КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Американский детектив. Книга 1 [Патрик Квентин] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Американский детектив — 1 (сборник)

Майкл Коллинз

МЕДНАЯ РАДУГА

Кену Миллеру с благодарностью посвящается.

1

Однажды, играя в кости, Сэмми Вайс, собрав все свои силы и нервы, целых пятнадцать кругов не снимал свою ставку. И это стало его звездным часом. Еще сегодня эта история ходит в городе и на нижнем Ист-Сайде. На меня она не произвела особого впечатления. Я был при этом.

Но Сэмми никогда не забывал, что он однажды, на короткое мгновение, побыл великим человеком. Теперь, в моей однокомнатной конторе, на единственном, кроме моего, стуле, он снова изображал великого.

— Ты клянешься, что я был у тебя с двенадцати до двух часов дня, и получаешь за это сотню, — сказал он.

Он не боялся расходов на услуги бедного частного детектива, но его восточные глаза, затененные длинными ресницами, на меня не смотрели. Вайс таков-приземистый, жирный и болтливый, и его глаза никогда ни на кого не смотрят. Он носит чистую рубашку, но его костюмы никогда не сидят на нем хорошо. Его цветастые галстуки украшены бриллиантовой заколкой, которая уже давно вышла из моды. У него длинное пальто с меховым воротником. Там, где мех трется о жирную шею Сэмми, он давно стерся догола. — Скажем, две сотни, — продолжал Вайс. — Я был у тебя, о'кей?

— Две сотни зараз ты уже сто лет не видел, — сказал я. — Кроме того, я в такой игре не участвую.

— Дэнни-пират, погоди. Это честно, по-твоему?

Кличка доказывала, как давно Вайс меня знает. Сохранилась она со времен юношеской тяги к уголовной романтике, которая стоила мне руки. Незапротоколированная, так сказать, история, судимости за мной нет. А все, что есть-это недостающая рука и старые друзья, вроде Сэмми Вайса.

— Я лишился руки, но не рассудка. Мать растила меня не для того, чтобы я за две сотни обеспечивал алиби ненормальному, и притом втемную.

— Твою мать я мог бы купить за доллар!

Я закрыл глаза. В единственное окно моей конторы потянуло ледяным сквозняком. Ледяным сибирским ветром, который облегчил мою боль. Я снова открыл глаза. Действительно, не почувствуешь же облегчения, если вздуешь человека, который слабее, чем ты сам. Во всяком случае, мне так кажется. Может быть, из-за этого я так ничего в жизни и не достиг.

— Черт возьми, Дэнни, я сожалею, — спохватился Вайс.

Он начал потеть. Снаружи стояла настоящая зима, внутри было ненамного теплее, но его лицо блестело от пота, как бледная влажная луна. Точно так же, как тогда, много лет назад, в его великий час.

Вайс начал с десяти долларов и удерживал ставку, пока после пятнадцати кругов не снял сто шестьдесят три тысячи восемьсот сорок долларов. Два следующих круга, может быть, только один, сорвали бы банк, что всегда было заветной мечтой любого игрока: стать последним из них и за длинным столом в пустой комнате сгрести все деньги.

Я ещё ощущал запах его пропотевшей одежды. Я ещё видел, как дрожали его руки, когда он после пятнадцати кругов сгреб со стола сто шестьдесят тысяч долларов, и ещё слышал его охрипший голос: «Сейчас будет неудачная игра, я чувствую это. На этот раз будет неудачный круг».

Неудачной игры не было. Сэмми сыграл ещё дважды, прежде чем выйти из игры. И потом ушел на негнущихся ногах. Он уходил, ступая тяжело, но не разорив поле битвы. Завсегдатаи вокруг него улыбались: они уже сориентировались. Вайс ушел как богатый человек, но не как победитель. Он выиграл битву, другие бы выиграли войну.

Привыкнув иметь дело с прирожденным неудачником, я осторожно спросил:

— Что, собственно, случилось, Сэмми?

— Я не знаю, Дэнни. — Он держал свою шляпу, как проситель, в обеих руках. — Мной интересуется Фридман.

Он содрогнулся, как от боли. Для Вайса участковый детектив Берт Фридман означал боль.

— Ты хорошо его знаешь, — помог я. — Ну, говори.

Он поднял глаза к потолку, как бы в поисках возможности ничего не говорить.

— Я пришел к этому старому холостяку-Джонатану Редфорду III. У него есть племянник: Уолтер Редфорд IV. Они нумеруются, как короли. — Он попытался ухмыльнуться. — Дело в том, что Уолтер задолжал мне двадцать пять тысяч долларов — проиграл в покер с высокими ставками. Я иду, чтобы получить их у дяди, понимаешь?

Девушка открывает дверь и провожает меня в кабинет. Этот Редфорд даже не повернулся ко мне. Он стоит у открытого окна и вдыхает свежий воздух! В шелковом халате. Большой человек, как же! Даже не предлагает мне сесть. Я и спрашиваю, где мои деньги? Он круто разворачивается. И говорит: никаких денег! Он говорит: заруби это себе на носу! И начинает меня костерить, понимаешь?. Я его, мол, обманываю. Я и говорю, смотрите, будут неприятности, могут пострадать кое-чьи головы!

Он бросается на меня как сумасшедший. Он хватает меня и трясет, как попало. Тут я и ответил разок-другой. Он кувырк — и остался лежать, я хочу сказать, он не встает. Ну вот, я выхожу, слышу, он начинает стонать. Я, естественно, пугаюсь и сматываюсь.

Он внезапно замолчал. Я ждал.

— Это все? — спросил я наконец.

— А что еще? Он упал, он стонал, я смотался. Слушай, Дэнни, швейцар на входе меня видел, но лишь мельком. Его не было, когда я уходил. Видела меня одна — единственная старуха. Да ещё девушка, когда я пришел. Она вряд ли меня запомнила. Что они смогут сказать? Ты говоришь Фридману, что я был у тебя, и тогда мы оба будем против Редфорда. На меня многие похожи. Он просто обознался.

Это было так глупо, так несостоятельно, что достойно сожаления. Он вел себя как шакал, ослепленный страхом и спасающийся бегством от горящего куста.

— Сэмми, — сказал я, — Редфорд знает твое имя.

— Он не знает! — торжествующе ответил Сэмми. — Я ему не говорил.

— Тогда откуда его должна знать полиция?

— Я полагаю, он меня описал. Фридман слышал это и бросился на меня.

— Откуда ты знаешь, что Фридман тебя ищет?

— У меня есть свои люди. Два часа назад я опередил этих духов на самую малость. Пока отделался.

— Может быть, дело в чем-то другом?

— Ничего другого за мной нет. Обеспечь мне алиби, Дэнни.

— Нет. Иди в полицию. Выясни, что известно Фридману. Выключи Редфорда из игры, не упоминая им о нем. Если дело действительно в Редфорде, скажи, что он начал ссору.

— Он из высшей касты, Дэнни. Большой Богатый Босс. Кто будет слушать Сэмми Вайса? Они дадут мне год, как минимум. Я погиб, Дэнни. Ты один можешь дать мне алиби. Я ведь знаю, как это делается. Наше слово против его. Только мы должны быть вдвоем.

— Нет, — решительно сказал я, — во-первых, это не поможет, а во-вторых, со мной было бы покончено.

Его лунообразное лицо смотрело на меня, как будто видя впервые.

— О'кей, Дэнни. Ты, конечно, прав. Только иди и говори с этим Редфордом ты. Убеди его согласиться, что начал он, понимаешь? И поговори с Фридманом. Объясни ему, что у меня есть друзья. Впрочем, у меня вовсе нет двух сотен, Дэнни. Все, что я смогу наскрести-это максимум пятнадцать долларов.

— Сэмми! Фридман надо мной только посмеется. И как же я должен доказывать, что Редфорд ударил первым? Что я могу сделать, Сэмми? Иди сразу к лейтенанту, минуя Фридмана. Расскажи честно, что произошло.

Он моргнул. Встал. Его нижняя губа дрожала. Он надел свою шляпу и вышел. Маленький толстый человек с потертым меховым воротником и заколкой для галстука. Жалкий тип, ведущий жалкую жизнь, который к тому же понимал, насколько она была жалкой.

Целый год после той знаменитой ночи, которая стала для него и триумфом, и поражением, он жил на широкую ногу. Он промотал и проиграл сто шестьдесят тысяч долларов, чтобы доказать, какой он большой человек. Но лишь доказал, что большим человеком не был. Пришел его звездный час и он упустил его. Большинство людей упускают свои звездные часы, но многие умеют избежать признания своей ошибки. Вайс не смог.

Он сорвал на пятнадцати конах все нервы и сорвал крупный куш. А потом не рискнул ещё на два броска, которые, тогда казались проигрышными, а теперь будут преследовать его до конца жизни: ведь они доказали, что он не способен на самый решающий шаг. Он был потрясен навсегда. Его коровьи глаза говорили миру, что в следующий раз он удержит ставку до конца. Но самого себя ему не обмануть. Он-то знает, что всегда сойдет на два круга раньше.

Нет, Фридман определенно искал именно его, так как явно Вайс где-то снова играл в кости.

Я оделся и вышел поесть.

На улице мне в лицо ударил ветер со снегом. Я поглубже спрятал нос в воротник и направился на Восьмую авеню. На углу я заметил Вайса, который разговаривал с довольно высокой рыжеволосой женщиной. Та была сильно накрашена, из-под шубы виднелись черные ажурные колготки. Ее волосы почти апельсинового цвета были высоко взбиты. Вайс сел вместе с ней в такси.

Я зашел в «Севилью» и заказал паэллу, думая о Марте, своей девушке. Но Марта была в Филадельфии с новым шоу, в результате вместо неё я стал думать о Сэмми Вайсе. Я прокрутил в памяти его историю и, после некоторого размышления, пришел к выводу, что одна небольшая деталь осталась неясна.

Если этот Редфорд или его племянник действительно должны Вайсу двадцать пять тысяч долларов, как мог тогда Сэмми утверждать, что в квартире Редфорда никто не знает его имени? Такого быть не могло.

Съев паэллу, я зашел в бар напротив, где работал Джо Харрис.

— Ты слышал, что Сэмми Вайс выиграл двадцать пять тысяч долларов?

— Я ни разу не слышал, чтобы он выиграл двадцать пять центов, — сказал Джо, наливая мне. Джо неизменно подносил мне первую порцию ирландского виски бесплатно. — Откуда мог Вайс раздобыть деньги на игру, чтобы столько выиграть, и такие нервы, чтобы столько играть?

— Гм, — сказал я.

Я спросил себя, что сделал Вайс, или что хотел сделать. Но вопрос этот задавал себе не слишком серьезно. Тогда ещё нет.

2

Я проснулся от стука в дверь моей квартиры. На часах была половина седьмого. Серый утренний свет сквозил в окно, температура в спальне была, как в арктической тундре.

Я скатился с постели и схватил халат. Торопливо включил духовку и две газовые горелки. Мой доход предоставлял мне выбор между одной теплой и пятью холодными комнатами. Я любою простор, но где же тогда выбор? Пока я зажигал газ и мечтал, что когда-нибудь смогу позволить себе пять теплых комнат, в дверь снова постучали.

Я открыл участковому детективу Берту Фридману. Тот был маленький и коренастый, плечи шириной со шкаф. Он вошел без всякого приглашения, без ордера на обыск, без того, чтобы сказать хотя бы «доброе утро». Эти мелочи я ему простил. Фридман начал с осмотра моей комнаты.

Я включил свою кофеварку. Люди, которые долго живут одни или часто переезжают, вместо счастья имеют привычки. Свежесваренный кофе был моим салютом новому дню. Кофе капал через фильтр, когда Фридман обратился ко мне.

— Вы можете мне сказать, где Вайс, или можете пройти со мной в полицейский участок.

— Вы можете закрыть дверь с той стороны или можете выпить со мной кофе.

— Только не надо дерзить! Фридман имел выдающиеся для такого коротышки кулаки. Драчливый тип, как и его коллега Джонни Бродерик. Но знаменитый Бродерик был хорошим копом, жестким и умным, в то время как Фридман плохой коп — мог быть жестким только там, где нужно быть умным. В полиции есть своя вполне нормальная и обязательная доля дураков, не больше и не меньше, чем в любом другом крупном ведомстве. Нет, телесно мне было не равняться с Фридманом. У меня в отличие от него не было двух рук, но зато в моей кухне всегда лежал наготове молоток. При моем ремесле мне нужна полиция, но только не Фридман. Я потрогал молоток. Так, на всякий случай.

— Я вас не приглашал, — заметил я. — У вас нет ордера на обыск, и за мной ничего не числится. Вам здесь совершенно нечего делать. Оставьте меня в покое, или я буду отбиваться, а потом извинюсь.

Чувства юмора у Фридмана не было. А у какого же злого человека оно есть? Он смотрел на меня, как бы соображая, ударю я или нет. Кулаки его угрожающе сжимались и разжимались.

— Вайс всем говорил, что хотел вас нанять.

— Но он этого не сделал. За что его разыскивают?

Фридман зло рассмеялся.

— Однажды этого еврея повесят, запомните.

Фридман с чего-то взял, что его миссия — уничтожить всех правонарушителей среди своих еврейских сограждан. Так сказать, самозванный родовой мститель.

— Почему? — ещё раз спросил я.

— Он последняя дрянь, вошь, кусок собачьего жира. Если вы увидите его или услышите, сразу сообщите мне об этом. И поскорее. И только мне. Никому другому.

— Даже если бы он лично убил Моисея, вам последнему сказал бы я об этом, — хладнокровно ответил я. — И притом мне было бы куда приятнее, если бы он добрался до городской тюрьмы на своих двоих и на собственной тяге.

Фридман на деле не мог мне ничем навредить, пока у меня нормальные отношения с управлением и моим собственным полицейским участком. Он ещё несколько раз разжал и сжал свои кулаки и исчез. Дверь он захлопнул.

В коридоре громко запротестовали. Я едва их слышал. Я думал о Сэмми Вайсе. Фридман не сказал, что ищет Вайса, потому что Вайс избил человека и притом богатого.

* * *
Институт судебной медицины Нью-Йорка находится на Ист-Сайде у реки, между больницей Бельвью и новым зданием медицинского факультета Нью-Йоркского университета. Снова пошел снег, он стоял над рекой, как клубящийся туман. Я спустился вниз в помещение для вскрытий.

Митч О'Двайер был на ночном дежурстве. На одном из восьми столов лежал прикрытый труп. Покойник на полу жилой комнаты не приводит меня в такой ужас, как труп на столе для вскрытия. По-видимому, в морге пугает безличность смерти.

Митч О'Двайер поднял на меня глаза.

— Ты кого-то ищешь, Дэн?

— Нет ли у тебя здесь некоего Джонатана Редфорда III, Митч? Как бы ни был богат человек, если он в Нью-Йорке умирает неестественной смертью, то обязательно попадает на стол для вскрытия. Городской центр в компетенции морга Института судебной медицины, и Митч О'Двайер прикреплял бирки к запястьям самых невероятных покойников.

— Есть, — ответил Митч. — Я помню именно Третьего.

Я действительно не удивился, иначе я вряд ли оказался бы здесь, в морге.

— Могу я его увидеть, Митч?

— Но только быстро, сейчас могут прийти врачи.

В морге сто двадцать восемь камер. Нью-Йорк — большой и жестокий город. В ящике, который открыл Митч, находился мускулистый мужчина среднего роста, примерно лет пятидесяти. Он должен был хорошо смотреться с пропорциональными чертами лица, густыми седыми волосами, внушительной бородой, маленькими глазами и узким жестким ртом. Вайс был прав. Редфорд выглядел богатым и непреклонным, как старый кайзер Вильгельм.

— Я могу увидеть протокол, Митч?

— Это необходимо?

— Полагаю, да.

— Хорошо. Я найду его для тебя. Подожди у Фила.

Над широкой улицей снег валил густыми хлопьями. Я зашел в закусочную Фила и заказал два яйца и кофе. Митч появился ещё до моей второй чашки. Он сел и прочитал по блокноту:

— Джонатан Эймс Редфорд III; 59 лет; Восточная 63-я улица, дом 146. Найден в своем доме мертвым нарядом 17-го полицейского участка, который был вызван Джорджем Фостером Эймсом, адрес тот же. Причина смерти: колотая рана в левом желудочке сердца, причиненная единственным ударом ножа.

Я вскочил.

— Нож, Митч?

— Да. И рана была очень странной, должно быть это особый нож с волнообразным лезвием. Его не нашли.

— А время?

— Копы появились в десять минут седьмого. Вчера вечером. Доктор считает, что смерть наступила между двенадцатью и половиной третьего дня.

— Другие раны или ушибы?

— Ничего. Тоже странно. Обычно при ударах ножом есть и ушибы.

Я выдал Митчу его гонорар в десять долларов и ушел. То, что сделал Митч, незаконно, но у него дома шесть девчонок, а налогоплательщик крайне неохотно платит людям, чья служба не способствует непосредственно его удобствам.

В сильной снежной круговерти я шел в направлении к центру города, к нижнему Ист-Сайду. Я хотел найти Сэмми Вайса. Может быть, полиция разыскивала Вайса только как свидетеля. Хотя Фридман и не говорил этого, но такие люди, как Фридман, никогда определенно не говорят. Фридман с удовольствием использовал бы любой шанс заставить Вайса испытывать смертельный страх.

Сэмми не был жестоким человеком. Если он вообще каким-то был, то мягким. С другой стороны, он целую вечность даже близко не видел двадцать пять тысяч долларов зараз, и если Редфорд пытался его обмануть.

Так или иначе, речь идет об убийстве, и как свидетель или подозреваемый, Вайс имел единственный выход — сдаться. При убийстве бесполезно убегать. Он приходил ко мне за помощью, и я хотел ему помочь. Каждому нужен кто-то, кто стоит на его стороне. Всегда есть белые пятна, при убийстве тоже. Вайс мог и не знать, что Редфорд умер. Ему нужно сказать об этом, и лучше это сделаю я, чем Фридман.

До полудня бродил я под снегом по Виллиджу и нижнему Ист-Сайду. Я заходил во все точки, которые приходили мне на ум: пивные, биллиардные, букмекерские конторы, турецкие бани и жалкие закусочные, в которых имеют обыкновение есть такие одинокие люди, как Сэмми. Чаще всего передо мной там уже побывал Фридман. И ни один человек не видел Вайса за последние три часа. Это заставляло меня задуматься.

Никто так не привязан к своему привычному окружению, как игрок, от которого отвернулась удача, исключая разве матросов. Для матросов корабль дом, мать и семья одновременно. Для такого плавающего тела, как Вайс, его убежище — его дом, его очаг.

Моей последней надеждой была его комната на площади Святого Марка. Но всерьез я не рассчитывал найти его там. Его там и не оказалось. Я позволил себе выпить пива.

Сэмми либо бежал, либо нашел укрытие.

Без денег он не мог далеко уйти, а денег достать не мог, так как полиция подстерегала его всюду, где он мог рассчитывать что-то раздобыть. Без денег он не мог долго скрываться. Следовательно, либо у него было больше денег, чем я полагал, либо кто-то его прятал. Моя помощь оказалась ненужной. Если он зарезал Редфорда, ему в самом деле мог помочь только адвокат. Если он никого не убивал, то также не нуждался в моей добровольной помощи.

Я отправился домой и подогрел суп, чтобы согреться. Я смотрел на снег за моим окном. Небоскребы вдали высились таинственными тенями за крутящимися хлопьями. Я подумал о Марте. Мне хотелось поехать к ней в Филадельфию. Но я стал бы для неё лишь помехой. Девушка, которая надеется добиться успеха в первом настоящем шоу, ничего не сможет сделать при навязчивом влюбленном, который слоняется вокруг и только отпугивает нужных людей.

Я схватил пальто. Не мог я весь день провести в раздумьях о Марте и о том, что она сейчас делает. В то же время я, по меньшей мере, догадываться, как плохи дела у Вайса. Не со стороны полиции. Те могли лишь предполагать, что я имел контакты с Вайсом, потому и взяли меня в клещи. Ладно, я все выясню на свой страх и риск. Или, по крайней мере, останусь при своих интересах.

Может быть, я просто любопытен. А если детектив с толком возьмется за дело, то даже убийство станет тогда простым, как яичница.

3

Дом на Восточной 63-ей улице, в котором жил Джонатан Редфорд, был высоким серым зданием в излишне вычурном стиле, выстроенным в двадцатые годы специально для истинных богачей. Его верхние этажи скрывались за сильным снегопадом.

— Апартаменты Редфорда, — сказал я швейцару.

Он, очевидно, получил указание помалкивать об убийстве. В вестибюле появились две парочки и потребовали такси. Швейцар даже не спросил, кто я такой.

— Квартира 17, левый лифт, сзади.

Небольшой лифт обслуживал лишь по две квартиры на каждом этаже. Он поднял меня в мини-прихожую, предварявшую квартиру номер 17. Я позвонил.

Мужчина, открывший мне, был высокого роста, седовласый и чем-то похожий на покойника из морга, только без бороды. У него был крупный нос, румяное лицо человека, который всегда бреется в парикмахерской, и морщинистая шея, что он пытался скрыть, высоко держа голову.

«— Этого мужчину я знаю, — промелькнуло у меня в голове. Но откуда?»

— Мистер Эймс? — спросил я.

— Да, я. Что вам угодно? Я очень занят.

Он провел рукой по лицу. Эймс казался нервным, явно выведенным из равновесия. Его костюм с широкими лацканами, старомодного покроя, явно был лишь недавно сшит на заказ. Манжеты рубашки на десять сантиметров выступали из рукавов пиджака и были скреплены рубиновыми запонками. Манжеты и высокий воротничок туго накрахмалены.

— Я детектив, мистер Эймс, — начал я. Но не сказал — «частный детектив», и не назвал своего имени. Зачем доставлять себе лишние неприятности с полицией? — Я хотел бы задать несколько вопросов в связи с убийством.

Он нерешительно кивнул.

— Убийство, да. Я, я даже не могу поверить, что его больше нет с нами. Джонатан мертв! Такая глупость!

— Могу я войти? — спросил я.

— Что вы сказали? Конечно, да. Но я не понимаю, что.

Фраза оборвалась. Я вошел в гостиную, равную по величине четырем моим комнатам — элегантный зал с высоким потолком, уже давно и уютно обжитый. Мебель сверкала. Большей частью подлинные старинные вещи из Франции, но наряду с ними и несколько выпадающие из этого стиля предметы, которые доказывали, что дизайнер здесь не поработал.

— Не могли бы вы теперь. — начал я, пытаясь взять официальный тон.

Эймс смотрел на меня во все глаза. Он рассматривал мой пустой рукав.

— У меня создалось впечатление, что убийцу моего двоюродного брата уже разыскивают. Это Вайс. Вопрос лишь во времени.

— Полиция утверждает, что его убил Вайс?

— Разумеется! Кто же еще. Вы говорили, что вы — детектив?

— Частный детектив, — добавил я. — Частный детектив? Вы хотите сказать, наемный? — Теперь он стал бдительным. — Разве есть какие-нибудь обстоятельства, которые мне до сих пор неизвестны?

— Я не имею права говорить о своих клиентах, мистер Эймс, — сказал я, что могло бы примерно соответствовать истине, имей я клиента. — Не могли бы вы рассказать мне о вчерашнем?

Удивительно, что богатые, обеспеченные люди так терпеливы и не задают лишних вопросов. Они не привыкли к обману, они многого не боятся. Да и что им может грозить? Эймс даже не спросил у меня документы. Он обращал внимание только на свои проблемы. Казалось, он был смущен всей этой историей, и воспринимал меня просто как назойливую муху.

— Как? Ах, да. Что вы хотели бы узнать?

— Ожидал ли ваш двоюродный брат, кроме Вайса, и других посетителей?

— Он вообще никого не ждал. Он немного простыл, иначе как обычно работал бы в своем офисе.

— Значит, он лишь вчера утром согласился принять Вайса?

— Этого я не знаю. После завтрака я его больше не видел. Когда мы с Уолтером пришли, Джонатана уже не было.

— Уолтер Редфорд живет здесь?

— Нет, нет, — раздраженно перебил Эймс. — У Уолтера собственная квартира. Я полагаю, он хотел поговорить с Джонатаном. Когда Джонатан ушел, Уолтер зашел ко мне и предложил вместе взять такси до Грейт Централ. Он знает мою привычку проводить ланч в своем клубе, если я в это время не занят в шоу.

Теперь я понял, где его уже видел. — Я вас знаю по театру, верно? На Бродвее. Видел вас однажды в роли губернатора британской колонии. Вы были великолепны.

— Верно. Большое спасибо. — Теперь он сиял. — Приятно, когда тебя узнают, хотя это больше говорит о ваших зорких глазах, чем о моей популярности. На меня не слишком большой спрос. Чаще небольшие роли на телевидении. Артист не должен простаивать.

— Богатые люди редко идут на сцену.

— Для меня это единственное, чем я действительно горжусь, мистер. Как, вы сказали, ваше имя?

Ловушка захлопнулась. Если хочешь остаться анонимом, никогда никого не хвали. Людям всегда хочется знать, кто им льстит.

— Форчун, — представился я. — Дэн Форчун.

— Я, мистер Форчун, горжусь тем, что попытался пробиться сам, без протекции. Большинство мужчин в нашей семье склонны к аристократической лени. Я же вовсе не богат. По генеалогии нашего рода наследниками являются Джонатан и его брат Уол — тер. Мы, остальные, конечно, не нищие, но и не так уж богаты. Я живу с Джонатаном в этой квартире двадцать пять лет, но она принадлежит ему.

Я воспользовался его поднявшимся настроением:

— Вы мне можете рассказать ещё что-нибудь, мистер Эймс? Например, что вывело полицию на след Вайса?

— Я обнаружил его имя в настольном календаре Джонатана.

— С его стороны легкомысленно было оставлять такую улику.

— Полагаю, он отнюдь не гигант мысли. Кроме того, мне кажется, он ударил ножом в припадке ярости. Знаете, поддался панике.

Это была довольно точная характеристика Вайса и единственная мыслимая ситуация, при которой он мог бы убить человека.

— После завтрака вы Джонатана больше не видели?

— Нет. В половине шестого я вернулся домой. Когда он не вышел к аперитиву, я отправился в его кабинет. И нашел его на полу в луже крови, которая уже подсохла. Должен признаться, мне стало плохо. Я налил себе выпить. Потом вызвал полицию.

— Куда он ходил утром? Когда вернулся?

— Позже мы узнали, что они с Дидрой отправились на ланч. Она утверждает, что вернулись они примерно через час.

— Кто такая Дидра?

— Дидра Фаллон, приятельница Уолтера — младшего. Впрочем, прежде чем уйти, она впустила Вайса в квартиру.

— Когда это было?

— Она сказала, примерно в час пятнадцать. Когда Гертруда, мать Уолтера, звонила около двух часов, никто не открыл.

Я представил в уме временной график. Редфорд в час пятнадцать ещё был жив, когда пришел Вайс. Отведем для Сэмми примерно четверть часа — будет половина второго. В два часа никто не открыл дверь. Я уже больше вовсе не был уверен, хочу ли я вообще найти Вайса. Во всяком случае, если все сказали правду-нет.

— У него были враги? Неприятности в бизнесе? Кто теперь становится наследником?

Нет, Эймс, по-моему, был непричастен. Он мог что-то скрывать — это я ещё мог допустить, но соучастником убийства он не был. Пока я размышлял о времени, его взгляд оставался твердым.

— Вы работает на этого Вайса, мистер Форчун?

— Некоторым образом, — признал я.

Теперь его голос был неумолим.

— Понимаю. Вы считаете его невиновным?

— Я хочу найти убедительный мотив.

— Разве двадцать пять тысяч долларов не достаточный мотив для человека такого сорта?

— Вы имеете в виду деньги, которые Уолтер ему задолжал? Почему он должен.

— Я имею в виду двадцать пять тысяч долларов, которые он украл, мистер Форчун.

Значит вот как это было. Будь я полицией, я бы тоже искал Вайса.

— Деньги были похищены из квартиры? — спросил я.

— Из ящика стола в кабинете, — кивнул Эймс. — Вайс был здесь, чтобы забрать деньги, мистер Форчун. И притом совершив преступление. Оружие осталось, деньги исчезли.

Я ничего не ответил. Что я мог ответить?

— А теперь вы приходите и задаете вопросы, в то время как Вайс еще, видимо, находится на свободе. — продолжал Эймс. — Когда убивают богатого человека, только законченный глупец упустит возможность заподозрить в качестве потенциального преступника того, кому выгодно это убийство. Я всю ночь думал об этом. Но такого человека нет. Можете мне поверить, если я скажу вам, что никто не имел достаточных причин убивать Джонатана. Только ваш Вайс. Я кивнул.

— Могу я осмотреть кабинет?

— Я полагаю. — начал он сердито и запнулся, явно колеблясь. Ладно, почему бы нет?

Кабинет находился в конце узкого коридора. Высокие книжные стеллажи, мягкая кожаная мебель. Большое пятно говорило о том, что труп лежал наполовину за письменным столом. Все четыре окна были закрыты, а снаружи доступны только птицам. Оставалась только дверь. Помещение, конечно, было тщательно обыскано.

Я снова вышел и остановился в коридоре. Направо тот вел в кухню с выходом на обычную черную лестницу, предназначенную для доставки продуктов, выноса мусора и на случай пожара. Изнутри дверь была заперта на замок, к которому, очевидно, никто не прикасался.

Вернувшись в гостиную, я поблагодарил Эймса. Он кивнул. Его холеное лицо оставалось ледяным. Я без спроса сунул нос в его дела. Ничто лучше, чем корыстолюбие, не поможет преодолеть удар и боль.

В вестибюле я принялся за швейцара.

— В какое время вчера днем Редфорд вернулся домой?

— Где-то около часа, вместе с мисс Фаллон. Но я уже рассказал об этом капитану. Маленький толстяк поднялся наверх примерно через четверть часа. Как я уже говорил, мисс Фаллон сразу после этого спустилась вниз.

Он изучал мою недостающую руку. Очевидно, он принял меня за копа, а из-за руки, вероятно, за крутого копа.

— Когда толстяк снова спустился вниз? — Я его не видел. Мне нужно было поднести сумку с покупками старой леди Гедсдэн. Два миллиона, а сама носит свои сумки!

— Куда выходит черная лестница?

— В переулок. Дверь заперта изнутри, но об этом вы знаете.

Я-то знал. Но в то время она могла быть и открыта. Я вышел на снег. Он ещё шел, но уже не так сильно. Я свернул за угол и задумался, что же в первую очередь можно сделать. Он мог быть прав — Джордж Эймс довольно убедительно утверждал, что никто другой не мог убить Редфорда. Он мог быть прав — в том, что его касалось. Но имелась другая сторона медали, сторона, о которой Эймс не знал.

Может быть, Сэмми Вайс и убил, и украл двадцать пять тысяч долларов, но вечером он вел себя не как человек с двадцатью пятью тысячами в кармане. Он был по-настоящему испуган, насколько я его знаю, и не в его характере не сунуть мне под нос деньги, если он хотел купить помощь. И вообще, каким образом кто-то задолжал Вайсу двадцать пять тысяч долларов?

На углу я решил, что стоит толком узнать, что же Сэмми недавно так подгоняло. Я направился к метро. Сделал два шага.

Передо мной затормозила машина, и из неё вышли двое — по одному с каждой стороны.

4

Я не пытался убежать. Это было бессмысленно. Верх был их, и я спокойно ждал на снегу. Они осторожно подошли с двух сторон.

Лишь теперь мне бросились в глаза антенна на автомобиле и их походка, говорившая о спокойной уверенности, которую могучая сила закона и права и полномочия власти придавали копам.

— Форчун? — спросил один, подойдя ко мне.

— Бесполезно отрицать.

— Вы Дэниэль Форчун? — без улыбки спросил другой.

— Я Дэниэль Форчун. Кто вы?

— Пойдемте с нами, — сказал первый.

Они повели меня к машине. Я не знал обоих, наверно, они были из здешнего полицейского участка. Вот мужчина на заднем сидении был не из местных, его я знал: капитан Гаццо из отдела по расследованию убийств Главного управления полиции.

— Хэлло, Дэн, — сказал Гаццо.

— Привет, капитан, — сказал я.

Я знал Гаццо целую вечность, с тех времен, когда он ещё был молодым полицейским и другом моей матери после того, как отец мой скрылся. Но в присутствии других копов он оставался «капитаном». Нью-Йорк — большой город, а Гаццо представлял закон. Так и сейчас. Он не предложил мне садиться. Я пригнулся к заднему окну, и снег таял у меня на шее. Казалось, именно этого он и хотел. Допрос — тоже искусство.

— Где Сэмми Вайс, Дэн?

— Не имею понятия. Я видел его вчера вечером-и все.

— Он нанял тебя поработать на него?

— Нет.

— Что он тебе рассказал вчера вечером?

— Что избил человека по имени Джонатан Редфорд. Что его преследует Фридман и что он до смерти боится Фридмана.

— Избил?

— Так он сказал.

Гаццо явно пытался составить представление о нынешней степени моей тупости. Пока я ожидал результата, мне вспомнился Джордж Эймс. Было совершенно ясно, что Эймс допустил меня в кабинет только для того, чтобы в это время вызвать полицию.

Гаццо решился.

— Джордж Эймс позвонил шефу, Макгвайру. Он не хотел больше тебя видеть. Макгвайр позвонил мне. Я как раз был в этом районе по делу об убийстве и решил сказать тебе это сам.

— Это дальше не пойдет, или как?

— Такие люди, как Джордж Эймс, говорят по телефону с шефом так же, как ты и я с курьером. И он может себе это позволить. Он знает Макгвайра лично, Дэн. Есть ли у тебя какие-то веские основания полагать, что Вайс невиновен? Хоть какие-то доказательства?

— Нет, — покачал я головой. Моя шея стала совсем мокрой. Но Гаццо моя шея не волновала.

— Редфорд был известным человеком. Наша репутация и без того подмочена — повсюду бродяги шляются, на улицах грабят и убивают, даже в собственном доме нельзя больше чувствовать себя в безопасности: это стало привычным. Мы хотим взять Вайса.

— Это было не случайное преступление, капитан. Вайс договаривался о встрече.

Гаццо пропустил это мимо ушей.

— Факты и наш опыт говорят о том, что Вайс совершил ошибку, которая ему на роду написана. Все говорит за это, и ничего — против. У тебя ничего нет на руках, Дэн. У тебя же фактически нет клиента. Наверху не хотят, чтобы ты совал сюда свой нос и пытался помогать Вайсу.

— Но, может быть, сунуть нос необходимо?

— Я должен передать это шефу?

Я перегнулся в окно.

— Послушайте, капитан. Я пока не мог достаточно долго заниматься тем, чтобы получить хотя бы часть доказательств. Вайс пришел ко мне, и я как-то автоматически оттолкнул его. Возможно, это рефлекс или подсознательное чувство, что Вайсу нужна чья-то помощь. Во всяком случае, я хочу кое-что разузнать.

— Другими словами, мы знаем не все, что должны знать?

Я глубоко вздохнул.

— Не уверен, что вы постараетесь это сделать. Если у вас есть главный подозреваемый, вряд ли вы займетесь поисками других. Ни один полицейский этого не сделает, Гаццо. Пока вы не снимите подозрения с Вайса, вы не будете искать никого другого.

— Другими словами, мы не замечаем, что он невиновен? — Я лишь говорю, что вы не думаете о других, пока у вас есть Вайс. У вас много преступлений и мало людей. Вам можно пренебречь определенными обстоятельствами. Однако помните о парне из Бруклина, который сидел десять месяцев и казался безусловно виновным, пока один из ваших людей по собственной инициативе и в свое свободное время не доказал, что парнишка был невиновен?

Возможно, никто ничего не найдет в пользу Вайса. Может быть, вам потребуется много времени, и доказательства исчезнут. Возможно, Вайс так напуган, что ударился в панику и уходя от преследования будет стрелять. Если даже он окажется виновным, капитан, вдруг я смог бы раскопать несколько смягчающих обстоятельств?

Гаццо даже не шевельнулся.

— Шеф не хочет, чтобы ты участвовал в деле, Дэн. От меня он знает, что у тебя приличная репутация, потому он делает это неофициально. Не приставай к нам. Ясно?

— Достаточно ясно.

Разговор был окончен. Он дал знак водителю и автомобиль тронулся. Я стоял один на снегу и чувствовал себя препаршиво. Как чаще всего случается в нашем обществе, влияние полиции на меня имело экономическую подоплеку. Но и у меня в кармане был один козырь. Я могу не быть детективом, я могу не работать в Нью-Йорке. Ничто и никто не зависят от моего результата. Я не получу состояние и не потеряю деньги. Я могу потерять массу удобств и удовольствий, чтобы использовать этот козырь, но в обществе, где правят деньги, можно быть независимым только с деньгами или от денег. Третьего не дано. Все это так, но обманывать себя я не собирался. У полиции есть и другие, не столь законные средства. Чтобы было ясно: частный детектив может гибко обращаться с массой законов, но шеф криминальной полиции вполне может сломить эту гибкость, что в таком городе, как Нью-Йорк, не просто, но возможно. Так что нужно действовать осмотрительно.

Я охотно бы спросил у Гаццо, почему полиция в этом деле так уверена насчет Сэмми Вайса, и как выглядят алиби остальных. Но об этом не спросишь, если сверху получено указание не вмешиваться. Мне придется все раскапывать самому, особенно насчет двадцати пяти тысяч долларов, которые Вайс будто бы выиграл у Уолтера Редфорда.

* * *
Селлерс Джонсон сидел один за зеленым столом в своем подвале на Хьюстон-стрит, где можно было играть днем и ночью. Он один играл сам с собой в покер.

— Сыграем? — спросил Селлерс и тут же раздал карты.

Селлерса нужно было видеть часа в четыре утра, когда шла игра серьезная и все ставки за ночь — в банке. Его черное лицо вспотело, но глаза смотрели безучастно. В настоящей игре он смог бы контролировать и свои потовые железы. В округе не было ничего, о чем бы не знал Селлерс.

— Ты видел Сэмми Вайса? — спросил я.

Селлерс изучал свои карты. У меня было два валета и две пятерки.

— Ставлю пятьдесят, — сказал Селлерс. — Он был здесь вчера ночью около двух.

— Добавляю пятьдесят, — сказал я. В шутку делать такие высокие ставки легко. — Он играл?

— Не было нужной мелочи.

— Сколько?

— Сотню для начала. Я беру две карты.

Сам я взял только одну. К двум валетам и двум пятеркам.

— Оставляю ставку, — сказал Селлерс.

— Удваиваю, — сказал я. Ну и авантюрист! — Говорят, Вайс выиграл двадцать пять тысяч долларов у одного парня по имени Уолтер Редфорд.

Селлерс, казалось, не слышал. Он бросил карты.

— Покажи, на что ты удваивал.

Я показал ему свои две пары. Это же было шуткой. Но Селлерс не находил ничего смешного.

— С этими двумя вшивыми парами ты должен был спасовать, когда я взял ещё две карты, — объяснил он мне. — Я сошел с тремя дамами.

Он давал мне понять, что в настоящем покере таким образом можно поступить однажды, может быть, дважды, но к концу игры придется просить деньги на дорогу. Селлерс не мог даже в шутку играть в покер плохо.

Я спросил:

— Что ты знаешь об Уолтере Редфорде?

Селлерс собрал карты.

— Ты за или против Вайса?

— За, — определил я.

Он начал тасовать. Ему нужны были карты в руках. — Один Редфорд десять месяцев назад велел закрыть игорный клуб Коста в Нортчестере.

— Кто такой Коста?

— Кармин Коста. Работает один, независимо. Никаких судимостей, никакого темного прошлого. Обычное казино с приватной игрой.

— Почему его заведение закрыли?

— Я почем знаю! Во всяком случае, Коста открыл новое заведение в соседнем городе, Вестчестере, Дэн. — Селлерс разложил карты для пасьянса. Вайс неплохой парень. Ему уже наступают на пятки. Фридман дважды побывал здесь. — Он посмотрел на меня. — Пол Барон тоже.

— Пол Барон? — Почему — то имя показалось мне знакомым, но я не мог припомнить, откуда.

— Кличка «Барон», Барон Пол Рагоцци и ещё несколько других имен, подсказал Селлерс. — Продувной аферист. Главное занятие — шантаж людей, которых он со своей куколкой ставит в компрометирующие ситуации и фотографирует. Но не брезгует и игрой в карты.

— Он искал Вайса?

— Первый раз вчера ночью, второй — сегодня.

— Чего он хотел?

— Только Вайса.

— Не была ли здесь и женщина? Рыжеволосая, длинноногая, возможно, девушка из шоу или стриптиза в каком-то клубе.

Селлерс покачал головой.

— Нет. Только Фридман и Барон. Правда, куколка Барона высокая и рыжая. Мисти Даун. Она работает в клубе на Пятой улице. Я встал.

— Большое спасибо, Селлерс.

Селлерс кивнул, но задумался. Я ждал. Казалось, он принял какое-то решение.

— Вайс неплохой парень, — сказал он ещё раз.

Я продолжал ждать. Я чувствовал, что Селлерс решается что-то мне доверить. Очевидно, решение давалось ему довольно трудно.

— Около двух месяцев назад здесь была игра, — наконец сказал Селлерс. — Я держал банк. Был здесь и Барон. Он привел с собой одного парня. Уолтера Редфорда IV. Мне запомнилось из-за нумерации, понимаешь?

— Еще раз большое спасибо, Селлерс.

— Ладно, — сказал Селлерс, — приходи на настоящий покер.

* * *
Снег прекратился, и клуб на Пятой авеню был открыт. Я спустился в скупо освещенный пустой бар и заказал порцию ирландского виски. Было слишком рано для коктейлей. В главном зале сидела подвыпившая компания и, очевидно, трудилась над сильно запоздавшим ланчем. У бармена были хитрые глаза и похотливый рот.

— Я бы хотел предложить выпить Мисти Даун, — начал я.

— Многие этого хотят.

Я положил пятидолларовую купюру рядом со своим виски. В клубах такого рода девушки обычно должны выпить с любым клиентом, но до вечера было ещё далеко. Пятерка пришпорила бармена. Он спрятал её и исчез за маленькой сценой. В главном зале официанты стояли, прислонившись к стенам и позевывая.

Бармен вернулся и кивнул. Примерно через минуту я заметил, что кто-то появился в проходе слева от сцены. Она отодвинула табурет рядом со мной, и, едва уселась, перед ней оказалась порция виски с лимоном.

— Хэлло, — сказала девица.

Ее голос звучал низко и хрипло. Очевидно потому, что ей приходилось перекрикивать шум в этих залах по вечерам. Ее сильно накрашенное лицо, казалось, уже было подготовлено для выступления. Копна рыжих волос возвышалась над головой. Тело облегало черное бархатное трико с ажурными колготками.

Она мне улыбнулась.

— Я Мисти Даун, мистер.

— Форчун, — дополнил я. — Я ищу Сэмми Вайса.

Она вскочила с табурета.

— Уходите.

— Я пытаюсь помочь Сэмми.

Ее глаза сверкали в тусклом свете сверкали черным блеском. На самом деле они могли быть карими, или зелеными или серыми.

— Я не знаю никакого Сэмми Вайса.

— И Редфорда тоже не знаете? Ни Джонатана, ни Уолтера?

— Ни самого мэра! — отрезала она. — Кто вы, мистер?

— Друг Сэмми Вайса.

Я продолжал настаивать.

— А как насчет Пола Барона? Он тоже ищет Вайса.

— Ладно. Пола Барона я знаю. Одного из всех четверых. — Вам известно, почему Барон ищет Вайса?

— Мне даже неизвестно, знает ли Пол этого парня.

— Зато вы его знаете! Я видел Вас вчера вечером с Вайсом на Восьмой авеню.

— Этого не было! — бросила она и ушла.

Я смотрел ей вслед. Она очень красиво двигалась в своем бархатном трико. Я смотрел ей вслед, пока она не исчезла за дверью позади сцены. Потом я расплатился и ушел.

5

В телефонной книге была целая колонка Редфордов и немало Уолтеров Редфордов, но только один Уолтер Редфорд IV. Эта нумерация, кажется, имела для Редфордов большое значение. Адрес — Кремерси-парк.

Я как раз находился в итальянском ресторанчике на 7-й улице, когда нашел адрес, и задержался там ещё на пару морских креветок. Когда я, наконец, вышел на улицу, чтобы найти такси, снаружи было темно и тихо, и на несколько градусов похолодало с тех пор, как перестал идти снег.

Из такси я вышел перед новым роскошным зданием из стекла и красного кирпича, которое, несмотря на адрес, стояло не в самом Кремерси-парке. Вестибюль был элегантным, но маленьким. Швейцара не было. Уолтер Редфорд IV жил в квартире номер 12. Лифт поднял меня на третий этаж.

На звонки никто не отзывался. Я оглядел пустой коридор. В двери была самая обычная защелка, и довольно большой зазор между дверью и коробкой. Я достал из кармана пластинку из прочного пластика, которую всегда имел при себе, вставил её между дверью и коробкой рядом с замком и прижал. Потом осторожно продвинул пластинку, и замок вдруг поддался и поцарапал мне запястье.

Внутри я включил свет. Я пошел на этот риск, чтобы меньше походить на вора-мало ли что. Обстановка была из хрома и пластика, на отвратительный современный манер — безвкусно спроектирована и безвкусно выбрана. В гостиной царил хаос, словно кто-то, вопреки старательно внушаемой маминой страсти к порядку, ещё маленьким мальчиком разбросал свои игрушки и грязное белье, да так и оставил. Стол для покера был завален картами, а на диване валялись разноцветные жетоны и фишки для рулетки.

Принявшись за работу, я обшарил комод, книжные полки, выдвижные ящики и единственный письменный стол. Для чего? Для того, чтобы выяснить, имел ли Уолтер Редфорд отношение к Полу Барону или кому-то еще, кроме Вайса. Я нашел немного: книги о приемах игры, колоды карт, счета за проигрыши, использованные бумажные салфетки, исписанные цифрами; письма, из которых можно было понять, что семья Редфордов-Эймсов была большой и Уолтер обзавелся массой друзей. Прочитав письма, можно было предположить, что это друзья ещё со времен учебы в школе и колледже, и с тех пор они почти не изменились.

В одном из выдвижных ящиков лежал маленький бельгийский 7-ми миллиметровый автоматический пистолет. Он был заряжен. Пухлая адресная книга заполнена почти исключительно именами мужчин и названиями первоклассных фирм. Имени Барона не было ни в адресной книге, ни в каком другом месте. Я устал от бесполезного чтения. И тут меня напугал шум лифта.

Я подскочил к выключателю. Может быть, кто-то направляется в другую квартиру.

Нет. Шаги смолкли перед дверью. Я бесшумно проскользнул в спальню.

Дверь квартиры открылась, зажегся свет. Затем в первый момент ничего не произошло.

— Уолтер, ты здесь? Уолтер?

Женский голос, тихий. Я ждал. Я слышал шаги и шум выдвинутого ящика. Я слышал, как подняли телефонную трубку. Я плотно прижался к двери и попытался подслушать. Но в этом было необходимости. Женщина говорила громко и отчетливо:

— У меня в руке пистолет. Я звоню в полицию. Вы оставили следы на ковре. Если вы находитесь здесь незаконно, выходите из своего укрытия с поднятыми руками. Если я не увижу ваших рук, буду стрелять.

Ее голос звучал спокойно, культурно и хладнокровно — совсем как в лучших пансионах для девушек. В противоположность мне, женщина не казалась испуганной. Однорукому грозят многие опасности. Эта была одной из них.

Я громко сказал:

— У меня только одна рука. Я выхожу из спальни с поднятой правой рукой и выдвинутым вперед левым плечом.

Что я и сделал — весьма нервно. Я продемонстрировал свою левую сторону.

— Сядьте, — сказала она и посмотрела на мой обрубок. — На диван.

Я сел.

— Кто вы? Кто вас здесь оставил? Уолтер?

Она держала бельгийский пистолет в правой, телефонную трубку-в левой руке. Молодая женщина с прекрасным классическим овалом лица без всякого макияжа. Каштановые волосы спадали ей на плечи. Она была среднего роста, с хорошими ногами. Вероятно, у неё были также хороши и бедра, и грудь, но строгий синий костюм не позволял видеть бедра и и скрывал то, что должно было быть грудью.

То, как она произнесла имя Уолтера Редфорда, тот факт, что у неё был ключ, вид, с которым она рассматривала мой пустой рукав, не оставляли никакого сомнения в том, кем она была. Джордж Эймс должен был рассказать о моей руке.

— Нет, мисс Фаллон, — сказал я. — Боюсь, я пришел, чтобы кое-что разузнать.

— Вы частный детектив, на которого жаловался дядя Джордж, не так ли?

— Дэн Форчун, — подтвердил я.

— Покажите свою лицензию и распахните пальто.

— У меня нет оружия, — сказал я, но предусмотрительно продемонстрировал с внутренней стороны обе полы своего пальто. Потом выудил бумажник и бросил ей свою лицензию.

Она подняла её и изучила. Она не отложила пистолет, но телефонную трубку опустила. Я почувствовал себя несколько лучше. У меня не было никакого желания снова встречаться с Гаццо.

— Дядя Джордж утверждал, что полиция позаботится, чтобы вы не вмешивались.

— Вероятно, я говорил убедительнее, чем Эймс, — сказал я. Полицейские не должны ошибаться, мисс Фаллон, им нужна истина, любой ценой.

— Значит, они не убеждены, что дядю Джонатана убил этот Вайс?

— Увы, это так. Но они позволили мне — неохотно — тратить мое время на это дело.

Она задумчиво кивнула, положила пистолет на телефонный столик, села и закурила.

— Итак, вы здесь, чтобы проверить Уолтера?

Подходящим эпитетом для Дидры Фаллон был «уравновешенная». И при этом самым поразительным было то, что она выглядела ни на день не старше двадцати. Вторым подходящим словом была «порода». Лучшая конюшня, высший класс породы. Третье слово, которое пришло мне на ум, было «девственная», но что-то в манере, с какой она владела своим телом, заставило меня в этом сомневаться.

— Я хотел поговорить с Уолтером, — сказал я. — Но его здесь не было. Я решил немного осмотреться. Несмотря на это, я все ещё хотел бы с ним говорить.

— Уолтер в Нортчестере у своей матери. По меньшей мере, я так полагала. Когда я увидела грязные следы на полу.

— Вы подумали, что это он, — продолжил я, — или он мог меня впустить сюда. Мое счастье. Но, может быть, я тогда поговорю с вами?

— Со мной?

— Вы обедали вместе с Джонатаном Редфордом. Где?

— В ресторане «Карл XII» на Лексингтон-авеню.

— Каким он был? Какое было у него настроение?

— Я бы сказала, как обычно. Возможно, немного возбужден.

— Как будто его что-то беспокоило?

— Да, может быть. Тогда мне это не пришло в голову. Мы говорили о Уолтере и обо мне.

— Что-нибудь произошло? Что-то необычное?

— Нет. Мы побеседовали, поели и отправились к нему домой. Уолтера в квартире Джонатана не было и я ушла. Как раз когда я уходила, пришел этот жирный еврей в ужасном старом пальто и спросил Джонатана. Я послала его в кабинет и ушла.

— Вы знали, что Уолтер должен ему двадцать пять тысяч долларов?

— Конечно. Уолтер играет и как правило проигрывает. Это случается все чаще. — Ее голос звучал как-то ужасно безнадежно.

— Вы не сопровождаете его, когда он играет?

— Почему вы так считаете?

— Потому что вы, очевидно, не знали Вайса. Или вы его знали?

— Нет, я его не знала. Не знаю.

— Значит, вас не было, когда Уолтер проиграл Вайсу двадцать пять тысяч долларов?

Она раздавила в пепельнице свою сигарету, встала и подошла к окну. Из окна открывалась огромная панорама скрытых тенью контуров других жилых зданий. На фоне ночного неба я смог лучше разглядеть её худощавую, но хорошо сложенную фигуру. Она остановилась, закурила новую сигарету, потом вернулась в свое кресло.

— Вайс — только посыльный. Он должен был попытаться получить деньги, наконец сказала она. — Уолтер задолжал одному человеку по имени Пол Барон. Это накопилось со временем.

— Вы знаете Пола Барона?

— Его я знаю. Парень скользкий, как угорь. Уолтер сказал ему, что Джонатан на этот раз не заплатит. Он уже предлагал выплачивать долг в рассрочку. Но, по-видимому, у Барона были свои соображения.

— Полиция знает, что он должен деньги Барону? — Нет. Уолтер боится Барона. Он не видит никаких оснований, чтобы притянуть Барона к ответу. В конце концов, к Джонатану приходил Вайс, а не Барон.

— Но это были двадцать пять тысяч долларов для Барона.

— Вы считаете, мы должны были сказать об этом полиции?

— Это должны сделать вы.

— Хорошо, если вы так считаете. Но мне кажется, будет лучше, если это сделает Уолтер.

— Главное, чтобы кто-то это сказал. Куда вы направились, оставив в квартире Джонатана с Вайсом?

— К парикмахеру. Я была записана на половину второго и в половине четвертого освободилась. Это вы хотели узнать?

— Да, — подтвердил я. — Где в это время был Уолтер? Они с Эймсом показали, что покинули квартиру около двенадцати, не так ли?

— Он поехал в Нортчестер двенадцатичасовым поездом с вокзала Грейт Централ. И провел там всю вторую половину дня. Он был там, пока не нашли Джонатана. — Ее голос поднялся, слова полились быстрее. — Дядя Джордж был в своем клубе. Миссис Редфорд приходила и не могла войти. Где были ещё сто тридцать родственников, я не знаю. Во всяком случае, дворецкий был в Нортчестере.

Тем временем её голос достиг самой высокой ноты, дыхание стало прерываться, грудь вздымалась. Она жадно затянулась своей сигаретой.

— Оставьте нас в покое, мистер Форчун. Для семьи это было ужасным потрясением. Такая бессмысленная смерть такого человека как Джонатан. Исчезните вместе с вашими отвратительными вопросами! Неужели вы не понимаете, как это ужасно для семьи?

— Это ещё более ужасно для Сэмми Вайса.

— Он убил человека. Из корысти.

— Возможно, — только и ответил я.

— Никого другого там не было! Вы думаете, полиция это не проверила?

— А как насчет Пола Барона?

— Лучше спросите его самого!

— Вы знаете, где мне его найти?

— Нет! То есть, я встречала его в разных местах. В это время. Она прикусила губу. — У него квартира на Университет-плаза. Я однажды встретила его там в это время.

Она дала мне точный адрес. Я поднялся.

— Все же я охотно поговорил бы с Уолтером.

— Я скажу ему об этом.

Она снова полностью взяла себя в руки и стала спокойной и холодной. По пути к выходу я поднял синий жакет, лежавший на полу у двери, и подал ей. Когда она брала его, наши руки соприкоснулись. И я сразу ощутил дрожь ниже пояса, безошибочный признак того, что некая женщина обладает способностью показаться вдруг нестерпимо желанной. Я заметил, что она ощутила то же самое. Она напряглась, ноздри её вздулись. Я улыбнулся. Она снова расслабилась, но теперь её глаза смотрели мрачно и неприязненно. Я ушел.

До Университет-плаза было недалеко, так что я пошел пешком. На улицах было холодно и тихо, и морозный снег хрустел под моими ногами. Я думал о Сэмми Вайсе, которому просто необходимо было представлять себя большим человеком, утверждавшим, что двадцать пять тысяч долларов, которые он забрал, принадлежали ему. У меня было подсознательное чувство, что Вайс удрал не только из-за обвинения в убийстве, но и ради двадцати пяти тысяч, которые, очевидно, принадлежали Полу Барону.

Жилой дом на Университет-плаза был высок и ярко освещен. Я нашел квартиру, которую указала мне Дидра Фаллон, но звонил тщетно. Дверной замок был шедевром технической мысли. Я не смог бы его открыть, даже если бы захотел. Я позвонил ещё несколько раз, но никто так и не открыл. Пришлось спуститься вниз и шагать через улицу к станции метро.

На платформе я стоял довольно далеко, чтобы избежать сутолоки. Я хотел ещё раз приняться за Джорджа Эймса. Слишком уж быстро он вызвал полицию, чтобы исключить меня из игры. Так как это не вышло, мне хотелось снова попытаться найти Вайса. У меня были основания думать, что по пятам за Вайсом гнались не только полиция, но и Барон. Барон мог быть для него опаснее.

И тут я повис в воздухе и рухнул.

Рухнул на рельсы метро, хватаясь за воздух. Перед падением на рельсы я напрягся и тут же услышал шум приближающегося поезда. Затем мне показалось, что время остановилось и повернуло вспять, прошлое, настоящее и будущее спрессовались в одно-единственное мгновение.

Я слышал поезд и одновременно все ещё чувствовал толчок.

На долю секунды увидел я стройного мужчину в светлосером, с красивым лицом, который торопливо отвернулся и ушел.

И я подумал: он меня убил.

Я падал, и видел человека в сером, и слышал поезд, и знал, что я умер, и видел поезд, мчавшийся на меня, — все в единое мгновение.

Я ударился о рельсы и обостренным сознанием постиг, что я не умер, потому что рядом находилась железнодорожная станция Астор-плейс, где часто проходят пассажирские и скорые поезда, и я был ошарашен шумом, а не болью: по другому пути прошел скорый поезд с шестью вагонами.

Мужчина допустил ошибку. Он рано меня толкнул.

Я лежал между рельсами, пришел поезд и теперь стоял надо мной. А я лежал в луже ледяной и грязной воды. И слышал голоса:

— Эй! Вы здесь? Вы ранены?

Нет, нет. Все о'кей. Мне ничего не надо. Когда-нибудь они отведут назад поезд, я встану, отряхнусь и пойду дальше.

Я перекатился вбок и выбрался через колею скорого поезда на другую платформу. Залез наверх, где на меня все уставились. Полицейские рычали от злости. Подошел поезд и я сел.

Я проехал четыре станции. И четыре станции я размышлял. Потом я вышел и пошел в ночь. Поймал такси. Поехал на вокзал Пенсильвания. Отсюда отправлялся поезд в Филадельфию.

Марта. Я хотел к Марте.

Я сел в купе и смотрел на пролетающие мимо дома, фабрики и города, и леса пиний вокруг Принстона. Меня трясло. Я видел лицо Марты в черном зеркале окна. Она очистит с меня грязь и поцелует.

Так я успел доехать до Трентона, пока не подумал о том, что у Марты хватает своих собственных забот. Тогда я вышел и два часа ждал обратного поезда.

Вернувшись домой, я запер дверь, сел к окну и выпил ирландского виски, разглядывая темное ночное небо. Когда я лег в постель, меня опять начало трясти. Я ничего не мог с собой поделать. И я дрожал, пока не заснул.

6

Жизнь начинается в темноте и кончается в темноте, все, что между этим — кошмарный сон.

Об этом поведал мне однажды какой-то человек в одном алжирском баре. Я должен думать о том, как просыпаться в сером холоде нового дня. Единственное, что можно сделать, — остаться снаружи, говорил этот человек. Возможно он был прав, но жизнь коротка. И тот, кто остается снаружи, никогда не узнает, смог бы он хоть что-то сделать, чтобы облегчить кошмарный сон.

Ну, например, предпринять что-то против людей, которые толкают других под поезд.

Я был недоволен и радовался, лежа в постели, своему недовольству, которое сменило ночную дрожь. Я удивлялся нашей способности все забыть, как только минует непосредственная угроза. В этом наша сила, но и наша слабость, решил я. При ярком свете дня я был почти уверен в том, что никто не сможет меня убить. Глупо, конечно, но кто бы смог не веря в это продолжать действовать — как детектив или кто-либо другой?

После обильного завтрака, которым я хотел доказать себе, какие у меня превосходные нервы, я провел остаток утра в новых поисках Вайса. Я ходил, все время оглядываясь. Я был смелым, но не сумасшедшим. Я не обнаружил ни малейшего следа Вайса, но узнал, что Пол Барон тоже старательно искал его.

После полудня я проверил сведения Дидры Фаллон. Она была постоянной посетительницей «Карла XII», её там прекрасно знали, и помнили что в тот день она была там с Редфордом. Ее парикмахер тоже подтвердил алиби. И показания Джорджа Эймса также оказались правдивыми, хотя и не совсем бесспорными. Действительно, он явился в клуб в двенадцать, а в пять ушел. Но клуб был зданием огромным, со множеством дверей, и Эймс все время оставался один.

Во второй половине дня я поездом отправился в Нортчестер. Холодный воздух там пах свежестью и чистотой, почти как в деревне. Маленький город с тихими зелеными улицами и единственным старым черным лимузином на стоянке такси и сам смахивал на большую деревню. Когда мы миновали городок и выехали на природу, я справился у водителя, не видел ли он в понедельник Уолтера Редфорда выходящим из поезда.

— Прибыл поездом в час четырнадцать. Тем, что отходит в двенадцать десять из Нью-Йорка. Он ехал со мной. Старая хозяйка, миссис Редфорд, приехала поездом в три ноль две. Он отходит в два часа. Копы обо всем этом уже спрашивали. Вы тоже из них?

— Частный детектив, — сказал я.

— Не может быть!

Водитель покосился на мой пустой рукав и, казалось, был не прочь поболтать еще, но у меня не было настроения рассказывать ему историю о потерянной руке. Неожиданно мы въехали в высокие железные ворота, проехали по неровной дороге через занесенный снегом парк и остановились перед домом, расположенным посреди заснеженной лужайки.

Он был большим, но скромным. Простому трехэтажному центральному зданию явно было больше ста пятидесяти лет. Два крыла были пристроены позже, но тоже году в 1850-м. Мой шофер ожидал пассажиров со следующего поезда, но обещал заехать за мной через час, если я, конечно, не уеду раньше. Воспользовавшись дверным молотком, я ждал на трескучем морозе в непостижимой тишине зимних загородных сумерек.

Коренастый мужчина в униформе дворецкого открыл дверь. Уолтера Редфорда дома не было. Я назвал свое имя и спросил, могу ли я поговорить с миссис Редфорд. Дворецкий провел меня в элегантный холл и исчез за дверью слева. Красивая лестница времен войны за независимость вела из дальнего конца холла наверх.

Худощавая женщина вышла ко мне из боковых дверей.

— Мистер Форчун? Я Гертруда Редфорд.

У неё были гладко причесанные седые волосы, руки со вздутыми венами и дряблая старческая кожа. Несмотря на это, в ней было что-то девичье. Это было в её глазах, в этих больших голубых, почти невинных глазах. Это были глаза человека, который перенес немало суровых ударов, но который никогда ничего не подвергал сомнению. На ней было длинное черное шелковое платье. Лишь её бледное лицо и беспокойные движения рук позволяли догадываться, что она несколько задета тем, что случилось.

— Я бы хотел поговорить с вами о понедельнике, миссис Редфорд. И о вашем зяте.

— Вы частный детектив, о котором упоминали Джордж и Дидра, — сказала она. — Не понимаю, что вам здесь нужно. Полиция нас заверила, что тот человек скоро будет задержан. Его ждет тюрьма.

— И останется выбросить от неё ключ?

— Попрошу без сарказма, мистер Форчун. — Она гневно сверкнула глазами и нахмурилась. — Сейчас мы как раз пьем кофе. Вы выпьете с нами чашечку.

Это был приказ. Я последовал за ней в столовую с красивыми буфетами и комодами, стульями с высокими спинками и столом размером в шесть биллиардных. На стенах висели портреты свирепого вида предков, которые все чем-то смахивали на Джонатана Редфорда и Джорджа Эймса. В комнате собралось человек пятнадцать, одним из которых был Джордж Эймс. Все пили кофе.

— Какой кофе вы пьете, мистер Форчун? — спросила Гертруда Редфорд.

Если бы я сейчас не посмотрел на стол, вопрос застал бы меня врасплох. Но я успел увидеть там невероятный комплект приборов для приготовления кофе: гейзерный кофейник, кофеварку с бумажным фильтром, из стекла, «эспрессо», особого рода самовар, турки и множество других, которых я не знал, которым я даже не смог бы дать название.

— Каждому здесь подают тот кофе, который он любит, — пояснила миссис Редфорд. — Семейная традиция, которой не меньше ста лет. Редфорды выросли на кофе. Я сама предпочитаю простой кофе из кофейника.

— Я тоже. — Такой выбор показался мне менее сложным.

Она отвела меня в угол. Некоторое время мы просто сидели и пили наш кофе. Священнодействие. Но кофе действительно был хорош. Я разглядывал странную компанию и вдруг внутренне содрогнулся. Это было что-то вроде ритуала, при котором жрецы на главном алтаре семейства пьют кровь предков. Родовой обряд, придуманный, как все родовые обряды, чтобы сплотить семью, а всех остальных держать вне её.

Миссис Редфорд возвратила меня к действительности.

— Вы считаете, то, что случилось, с Джонатаном, вызывает сомнения, мистер Форчун?

— Я не знаю, что случилось с Джонатаном.

— Полиция утверждает, что Вайс.

— Утверждать не то же самое, что знать, — бросил я.

Вмешался мужской голос:

— Это циничное замечание, мистер Форчун, и притом настойчивое. Вы, очевидно, способнее, чем выглядите.

Джордж Эймс стоял надо мной. Теперь он был в смокинге и выглядел великолепно.

— Полиция говорила со мной, — сказал я. — Они разрешили мне самому плести свою веревку. Может быть теперь мы сможем поговорить о Джонатане?

— Со связями у вас, очевидно, все в порядке, значит попытаемся ответить, — сказал Эймс. Он достал из внутреннего кармана черный портсигар и выбрал шикарную сигарету с золотым мундштуком. — Каждый человек за шестьдесят лет наживает себе врагов, но в этом случае не было никакого врага. Убийство необычное, Фортуна. Оно нуждается в веском основании, вам не кажется? Врага в обычном понимании там не было.

— А врага из делового мира?

Эймс курил и улыбался.

— Джонатан был президентом концерна Редфорда. В сущности концерн является холдинговой компанией, не привязанной к личности, коллективной, так сказать, почти анонимной. Смерть Джонатана ни для кого ничего не меняет.

— Кто наследует пост? Кто получает деньги?

Ответила миссис Редфорд.

— Личное состояние Джонатана распределяется в семье, он никогда не делал из этого секрета. Он был ещё относительно молод, и наследуют ему по меньшей мере человек пятьдесят.

— Его настоящее богатство состоит в акциях концерна, — продолжил Эймс. — Его акции в семье есть у каждого. У меня самого их несколько тысяч. Но Джонатан владел пятнадцатью процентами. Это контрольный пакет компании; он никогда бы не разделил его. Я считаю, что все целиком перейдет к Уолтеру, единственному молодому Редфорду.

— Правильно, — сказала миссис Редфорд. — Вместе с пятнадцатью процентами, которыми владел мой муж и которыми управлял Джонатан после того, как мой муж умер.

— Значит, предприятие наследует Уолтер? — спросил я.

Эймс рассмеялся. Громким смехом. Очень громким.

— Пакет акций ещё далеко не приносит таланта, если я правильно понимал Джонатана. Уолтера как бизнесмена он ни во что не ставил.

— Пожалуйста, оставь эти обвинения, — холодно сказала миссис Редфорд.

— Пойми, Гертруда, — возразил Эймс, — Уолтер сам не хотел управлять компанией, и ты это знаешь. Джонатан тоже знал об этом, и я убежден, он наверняка позаботился о том, чтобы компания управлялась нынешним руководством, по меньшей мере, первое время. Во всяком случае, я надеюсь на это. В конце концов, я причастен к этому.

— Уолтер докажет, что он сможет вести дело, — упрямо возразила миссис Редфорд. — Он возьмет на себя руководство. Дидра ему поможет, когда они наконец поженятся.

— Тогда это действительно возможно, — задумчиво протянул Эймс.

Тут подключился я:

— Мисс Фаллон и Уолтер скоро поженятся?

— О свадьбе будет объявлено сразу после похорон.

Когда я в первый раз беседовал с Джорджем Эймсом, он называл Дидру Фаллон «приятельницей». Эймс был, по моей оценке, очень алчным человеком, а невеста-это отнюдь не приятельница.

— Внезапное решение? — поинтересовался я.

— Нет, — сказала миссис Редфорд, — об этом, собственно, хотели объявить вчера. Об этом Дидра говорила с Джонатаном за ланчем. Уолтер с Дидрой полагают, что нужно подождать еще, но я не вижу для этого никакой убедительной причины. Мы должны примирить друг с другом смерть и жизнь.

Красивые слова, которые ничего не доказывают. Может быть, покойный Джонатан был против этой свадьбы. Об этом стоит подумать, но не здесь.

— Не было ли у Джонатана личных, частных проблем, — спросил я.

— Боже ты мой, нет, конечно, — ответила Гертруда Редфорд.

— Господи, Форчун, — вмешался Джордж Эймс, — этот Вайс пришел, чтобы завладеть деньгами, Джонатан возражал, и Вайс убил его. Тут вы ничего не измените.

— Почему он обратился к Джонатану, а не к Уолтеру? — поинтересовался я.

— Потому что Уолтер не мог заплатить, — раздраженно пояснил Эймс. Джонатан управлял состоянием своего брата, пока Уолтеру не исполнилось тридцать лет.

Миссис Редфорд добавила:

— Мой муж считал, что женщина не может или не должна заниматься деньгами. Кроме небольшого личного пособия для меня, всеми нашими деньгами управлял Джонатан.

— К чему вы, собственно, клоните, Форчун? — спросил Эймс. Никто из нашей семьи в то время не был даже близко от квартиры, кроме Гертруды. А она не смогла войти. У неё не было ключа. Кроме того, Джонатан к тому времени был уже мертв.

— Может быть, — ответил я. — Так же может быть, что кто-то был у него и не позволил ему открыть. И ещё могло быть, что в два часа он вообще ещё не был мертв.

Они не выглядели ни испуганными, ни виноватыми, они просто уставились на меня, не говоря ни слова.

Я попробовал прощупать почву:

— Знает ли кто-нибудь из вас некоего Пола Барона?

— Нет. Конечно, нет! — ответили они разом. Их незнание казалось подлинным. Я оставил эту тему.

— Где бы я мог поговорить с Уолтером? Сейчас.

— Он ушел С Дидрой. До свадьбы она живет в одном из наших бунгало, сказала миссис Редфорд. — Не думайте, что мы не хотели вам помочь, мистер Форчун, или что мы что-то скрываем. Нам просто нечем вам помочь. В настоящее время я занимаюсь исключительно тем, что залечиваю нанесенные раны. — Мы все с удовольствием лечим раны, — только и сказал я. — Благодарю за то, что вы меня приняли.

Никто из остальных, пивших свой ритуальный кофе, не бросил на меня ни единого взгляда, даже сейчас, когда я уходил. Я был чужим существом, каким-то другим видом. Они укрылись в своей крепости. Снаружи жили только странные экземпляры, которые не представляли для них никакого интереса.

Дворецкий проводил меня. Час почти прошел, я стоял на жгучем морозе в сумерках и ждал такси. Я думал о Поле Бароне и о мире, в котором живут Редфорды и который так отличен от нашего, когда услышал легкие шаги по снегу.

Я заметил узкую тень за деревьями у угла дома. Тень шепнула мне:

— Вы детектив?

— Да.

— Быстрее идите за мной, — сказала тень.

Девушка повернулась и побежала за дом. Я последовал за ней.

7

Тропа вела к двум маленьким бунгало за главным домом. Освещено было лишь одно. Высокая девушка вела меня именно туда.

На ней были сапоги, свободное вязанное платье и ничего больше от жгучего мороза, кроме большой красно-белой полосатой шали. Поэтому она шагала, как те одержимые, которые возглавляли когда-то крестовые походы.

Гостиная маленького бунгало была светлой и со вкусом обставленной. Она отвела меня в маленькую комнату, не дав даже бросить взгляд на дорогую мебель. В этой маленькой комнате стояла узкая кровать, стулья с твердыми спинками, два убогих комодика, такой же жалкий обеденный стол и старый письменный стол, заваленный бумагами и газетами. Монашеская келья.

— Садитесь, — сказала моя дама.

Я сел. Она заняла место за письменным столом. Теперь я смог её как следует разглядеть. Высокорослая, неуклюжая девушка лет двадцати пяти, с длинным серьезным лицом.

— Я Моргана. Вы интересуетесь смертью дяди Джонатана, не так ли?

— Полагаю, да.

— Вы действительно думаете, что его убил кто-нибудь из наших?

— В настоящий момент я ещё ничего не думаю. А вы?

— Я думаю, что на совсем чужого похоже мало. Мой дядя был сильным, опытным мужчиной. Меня удивило, что он так легко дал убить себя типу, который хотел выжать из него деньги. Наверняка он в такой ситуации был настороже.

Я тоже думал уже об этом.

— У вас есть подозрения?

Она положила ногу на ногу. Смелое, мужское движение. Она покачивала ногой в сапоге, словно давая при этом наставления своим солдатам.

— Нет, ничего определенного. Любой Редфорд или Эймс способен на убийство, только я не вижу мотивов. Логично было бы приписать все моему брату Уолтеру, но Уолтер не мог этого сделать.

— Почему нет? И почему логично?

— Он по своей сути слишком мягок, чтобы кому-нибудь причинить зло, хотя и ненавидел Джонатана. Джонатан пытался сделать из него бизнесмена, мать, со своей стороны, пыталась сделать из него холодного аристократа. И так как оба не добились успеха, то решили, что он ни на что не способен. Но дело не в нем. По мере роста внутреннего напряжения нога её раскачивалась все быстрее.

— Когда мы оба ещё были маленькими, то поклялись исправить всю несправедливость нашей семьи. Делать только добро. Но мать и Джонатан разрушили в Уолтере это намерение. Хотя они и не смогли сделать из него то, что хотели, зато он стал таким, каков он есть сейчас.

— А каков он?

— Отравленный, испорченный и вызывающий жалость. Она покосилась на меня.

— Но он все ещё мягкий маленький мальчик, это я знаю точно. Он никогда не смог бы никого убить.

— Да у него же все равно алиби. Если, конечно, в понедельник он действительно был здесь.

— Он был здесь. Я с ним разговаривала. — Ее нога раскачивалась в прежнем темпе. — Но они нет.

— Кто они?

— Ледышка Дидра. Вы должны знать, что она теперь получает все.

— Что, Джонатан был против нее?

— Отнюдь нет. Напротив, Джонатан восхищался ею, также как и мать. Оба они восхищались её силой воли и находили, что это лучший выход для Уолтера.

— Но зачем же ей тогда убивать Джонатана?

— Возможно, есть причины, которых я не знаю. Мне многого не рассказывают.

— Бессмысленно убивать человека, который к тебе расположен.

— Это могло случиться, если бы только что-то изменилось, заметила Моргана Редфорд. Ее нога дергалась словно в конвульсии, а руки вздрагивали. — В ней есть что-то мрачное, животное. Она сторожит Уолтера, как паук.

— Но у неё есть алиби. У всех есть алиби.

Она вздохнула.

— Наверно. Наверно, это был все-таки ваш Вайс. Своего рода акт возмездия. Обычное немотивированное насилие.

Я наблюдал за ней. — Вы не любили своего дядю?

Внезапно она встала и заходила взад — вперед по спартански обставленной комнате.

— Мой дядя был злым. Одним из злых Редфордов. Вы знаете, как Редфорды достигли богатства и могущества? Кровью! Они называли это кофе, но это была кровь, которую они продавали. Кровь индейцев, крестьян и рабов. Они грабили, убивали и калечили чернокожих, чтобы обеспечить себе легкую жизнь. Так это продолжается и сегодня, изо дня в день. Власть, алчность, корысть. И Джонатан был тем, кто возглавлял их. Необычайно деловой, сильный человек. Я рада, что он умер, и я не допущу, чтобы Уолтера превратили в такое же чудовище.

В своем коричневом свободном платье она походила на проповедника-сектанта, заклинающего огонь и серу ада. Такой она и была. Фанатичка. Кем она была еще, я не мог сказать. Возможно, она стояла на пороге безумия, возможно, была просто чувствительной девушкой, выросшей в алчной семье. Фанатики доставляют массу несчастий, но иногда и немало хорошего. Может быть, больше всего хорошего на этом свете.

— Где вы были в понедельник, мисс Редфорд?

— В городе. Я работаю в миссионерском обществе экономической помощи. Своей работой мы хотим исправить несправедливость, причиненную эксплуатацией колониальных стран.

Она окинула меня оценивающим взглядом, явно зная, о чем я хотел спросить.

— Наше бюро находится на Пятой восточной. Я все утро была там и вернулась обратно поездом, позже, чем Уолтер.

— Вы не знаете, никаких проблем у вашего дяди последнее время не было?

Она покачала головой.

— Я слышала, как мать однажды сказала, что Джонатан с возрастом превратился в ночную сову, но я не знаю, что это должно означать. Правда, с некоторых пор он предпринимал длительные деловые поездки.

— Ночная работа и длительные деловые поездки. Но вы не знаете, был ли он озабочен чем-то для него необычным?

— Нет. Однако меня бы ничуть, я подчеркиваю, ничуть не удивило бы, окажись Джонатан в чем-то замешан, — с ожесточением заявила Моргана Редфорд. — В чем угодно.

— Вы не знаете, где я мог бы найти Уолтера?

— Вероятно, в игорном притоне у Коста. Джонатан закрыл его заведение, но оно тут же открылось снова в соседнем городе. Уолтеру просто не может не играть, понимаете? Ему нужно выбрасывать деньги на ветер.

Она больше уже не обращалась ко мне, а уставилась на стену, как будто созерцая невидимое изображение Уолтера. Я вышел и вернулся к дому, где меня ожидало такси. Миссис Редфорд стояла тут же.

— Вы разговаривали с Морганой?

— Да.

Она мгновение помолчала. В лесу какая-то большая ночная птица схватила маленького зверька. Миссис Редфорд сказала:

— Она странная девушка. Избегает нас. Ей недостает отца, в этом все дело. Она боготворит своего брата. До сих пор считает его маленьким. Его зрелость она воспринимает как несчастье. У всего на свете есть две стороны, иногда даже больше. И у каждой стороны — своя правда. Зрелость может быть силой, но не бедой.

— Уолтер должен принять на себя ответственность, — сказала миссис Редфорд.

— Вероятно, — не стал я спорить. Я сознавал, что семья Редфордов в бедственном положении. Была ли на то особая причина или только результат смерти Джонатана, я не мог сказать.

Я сел в такси. Миссис Редфорд стояла на снегу перед домом и следила, как я уезжал.

* * *
Казино Кармина Коста оказалось большим домом со множеством комнат, расположенным на какой-то отдаленной улице. В некоторых комнатах можно было отдохнуть или выпить, а в шести шла игра. Там были два зала для рулетки, комната для игры в кости, помещение для «семнадцати» и «четверки», комнаты для баккара и покера. Все были открыты и, по-видимому, никто не беспокоил людей, которые здесь собрались. Большинство начальников из полицейского управления не имело обыкновения задерживать игроков и девушек, на чью помощь они рассчитывали, когда речь шла о том, чтобы поймать более крупную рыбу.

Там было мало общего с лихорадочным сумасшествием, к примеру, Лас-Вегаса. Люди здесь много проигрывали только в том случае, если это помогало убить время. И все же встречались такие же напряженные лица и потные руки, теребящие лацканы смокингов. Ни один игрок не хочет проигрывать. Ни единого раза, никогда.

Дидра Фаллон стояла у игрового стола, как хрупкая стеклянная кукла. Белое вечернее платье, облегавшее её словно кожа от лодыжек до декольте, на этот раз не оставляло никаких сомнений в качестве её груди и бедер. Ее рука покоилась на плече стройного мужчины, стоявшего рядом.

Тот выглядел точно так же, как его дядя, только моложе и меньше ростом. Вид его был вызывающе надменным, но бледное лицо казалось почти бескровным. Его смокинг был так же безупречен, как и внушающий уважение выдающийся вперед подбородок, но глаза казались темными кругами с крошечными коричневыми пуговками в центре. Все его внимание было безотрывно сосредоточено на игре, капризный рот приоткрыт.

— Добрый вечер, мисс Фаллон, — сказал я.

Она обернулась.

— Вы меня преследуете, мистер Форчун?

— Нет. Но идея неплохая.

Она сморщила нос и улыбнулась. И я снова ощутил дрожь пониже поясницы. Она тронула плечо мужчины рядом с собой.

— Уолтер, я полагаю, мистер Форчун хотел бы с тобой поговорить.

Он отреагировал так быстро, как будто боялся показаться невнимательным и расстроить Дидру Фаллон. Его затененные глаза осмотрели меня. То, что он увидел, ему явно не понравилось, а он был плохим актером, чтобы скрыть неудовольствие. Впрочем, возможно, это ему было безразлично.

— Форчун? Вы работаете на убийцу, не так ли? Черт побери, ведь убил моего дядю из-за денег. — Я полагаю, это деньги Пола Барона?

— Конечно, деньги Барона. Но Вайс заявился, чтобы получить их для себя. Почему вы не ищете деньги? Где деньги, там и Вайс.

Его голос звучал громко, на нас уже обращали внимание. Дидра Фаллон положила ему руку на талию.

— Уолтер сердит, — пояснила она. — Он считает, что его дяде пришлось умереть из-за него и.

Он неловко коснулся её руки:

— Дидра, пожалуйста, не надо!

— Но ведь это действительно так, Уолтер, — резко возразила она.

— Знаю, но его это не касается!

Я был чужаком, человеком извне, перед которым ни один Редфорд не поднимет забрало. Дидра Фаллон казалась менее категоричной. Возможно, она ещё не стала настоящей миссис Редфорд, ещё не совсем освоилась в замке.

— Может быть, вы могли бы рассказать мне подробнее о деньгах, которые задолжали Полу Барону?

Он, казалось, уже собирался ответить, когда к нему обратился крупье. Подошла его очередь бросать кости, и он забыл обо мне, будто я превратился в дым. Кости замерли в его руке. Невыразительные глазки-пуговицы вдруг заблестели. Его рот сжался и стал твердым, почти жестоким. Он форменным образом вырос, и как будто напряг все мускулы.

— Ставлю сто, — объявил он ровным холодным голосом, в котором был слышен английский акцент. И выбросил четыре очка.

— Четыре, — монотонно подтвердил крупье. Для того игра была столь же безразлична, как и игроки, выигравшие и проигравшие; для него они все были дураками.

— Еще раз сто на четыре, — сказал Уолтер. Он скомандовал это, как офицер перед битвой.

Да, он был солдатом на этой странной войне. Он сражался во имя славы и победы. Воин, как и его предки, которые преодолевали волны морей и дремучие джунгли. Он увлекался борьбой, ценил только игру, а не её результат. Может быть, его могла бы освободить от этого Дидра Фаллон. Может быть, ему никто никогда не поможет найти то, за что стоит бороться.

Дидра Фаллон наблюдала за мной.

— Вы, кажется, этого не одобряете.

— Человеку так или иначе нужна радость победы, — ответил я. — Мне кажется, Уолтеры Первый, Второй и Третий тоже были игроками.

— Вам не нравятся эти аристократические штучки с нумерацией?

— Меня не интересует семья, в противоположность моему деду. Тот гордился тем, что некий Фортуновский был родом из Польши.

Она улыбнулась приятной открытой улыбкой.

— Ваш дедушка мне бы понравился. В беспорядочном мире семья-самое важное.

— Если эта семья имеет цель.

— Редфорды её имеют. Только Уолтер для себя самого её ещё не нашел.

— И вы намерены помочь ему в этом?

Она снова улыбнулась. — Вероятно, у женщин это болезнь — стремиться переделывать мужчин. Но Уолтер любит меня, а я хочу быть одной из Редфордов.

Но едва я ей хотел ответить, как для Уолтера игра окончилась. Я видел, как он сразу поник, когда ставку забрали и кости перешли к другому. Его глаза напоминали потухший кратер, но смотрел он не на проигранную ставку, он смотрел на кости в руках другого.

Дидра Фаллон взяла его под руку.

— Мы могли бы что-нибудь выпить и поговорить.

Его печальные глаза взглянули на нее. Еще никогда я не видел такого откровенного взгляда. По его лицу можно было ясно прочитать, что кости уже забыты, что во всей вселенной для него ничего не существует, кроме Дидры Фаллон. Чего ещё может желать женщина? Если только ещё богатства, положения, и, к тому же, может быть даже власти?

Я последовал за ними в буфет. Дидра Фаллон заказала:

— Два мартини им двоим и ирландский виски для меня.

— Вы хотели что-то узнать о Поле Бароне, мистер Форчун? — спросила она меня.

— Просто меня удивило, как Уолтер мог проиграть ему так много.

— В то время у меня больше месяца не шла игра в покер, — ответил Уолтер. Он опять преобразился и казался своего рода хамелеоном. — Пол всегда любезно соглашался принять от меня расписку.

— Как вы с ним познакомились?

— После того, как мой дядя закрыл заведение Коста, тот перебрался в Вестчестер. Я нигде не мог там показаться. Все боялись Джонатана. Тогда я поехал играть в Нью-Йорк и вот там встретил Пола, как-то за игрой, примерно месяцев семь назад.

— И Сэмми Вайса тоже?

— Вайса я встречал дважды. Вокруг нескольких игр по-крупному, на которые меня приглашал Пол. Но обычно я играл со средними ставками в квартире Пола на Шестнадцатой Восточной улице. Обещал ему выплатить двадцать пять тысяч долларов в рассрочку и думал, что он согласен.

Я хорошо понимал, что Джонатан платить не стал бы.

— Вы не знали, что он послал Вайса за деньгами?

— Нет. Этого я никогда бы не допустил.

— Ваш дядя знал, что Вайс был лишь посыльным?

— Не имею понятия. В этот раз я ничего не говорил Джонатану о своих долгах. Видимо, Пол сам связался с ним.

— Как вы полагали заплатить в рассрочку? Насколько мне известно, у вас нет в распоряжении суммы, даже близкой к двадцати пяти тысячам.

Подключилась Дидра Фаллон.

— Я не вижу, что здесь может быть важного для вас.

— Я ещё сам не знаю, что для меня может быть важным.

И действительно я не знал этого.

— Я надеялся раздобыть некоторую сумму, — продолжал Уолтер. — Мне двадцать девять. Меньше чем через год я все равно получу все наследство моего отца. И под это люди охотно ссужают деньги на покрытие моих долгов. Барон не хотел больше ждать. Он послал Вайса, а Вайс убил моего дядю.

Дидра Фаллон добавила: — Мне жаль вашего друга Вайса. Я убеждена, он не собирался убивать Джонатана, но затем почему-то сделал это.

— Он не мой друг, он дешевый мелкий мошенник, но не убийца. Может быть, Джонатан впутался в какое-нибудь сомнительное предприятие?

Уолтер рассмеялся.

— Только не Джонатан!

Дидра Фаллон вообще ничего не сказала. Она смотрела кудато мне за спину. Я обернулся. Позади нас стояли двое в смокингах. Тот, что повыше, смотрел на мисс Фаллон с легкой улыбкой.

— Мистер Коста! — представила она.

Он поклонился.

— Мисс Фаллон, мистер Редфорд, очень приятно снова видеть вас здесь. Наш престиж поднимается.

Коста был высок, смугл и выглядел великолепно. У него были широкие плечи и узкая талия, холеные руки, густые черные волосы и сверкающие черные глаза. Когда он рассматривал Дидру Фаллон, то казался мне бьющим копытом жеребцом.

— Ничто не может поднять ваш престиж, мистер Коста, — презрительно бросила она. — Ведь вы обманываете, разве не так?

— Ради вас я обманул бы сам себя.

— Вы свинья, мистер Коста, — невозмутимо сказала она.

Он положил руку на ей плечо и придвинул к её шее.

— Кабан, мисс Фаллон, дикий старый кабан.

Она взглянула вверх в его лицо и вдруг схватила обеими руками его запястье, как бы желая освободиться от его хватки. Но на секунды-другую запястье задержала. И только.

Вмешался Уолтер Редфорд. — Руки прочь от нее! — он поднес кулак к лицу Коста.

Мужчина рядом с Коста скользнул, как змея, и рука его перехватила кисть Уолтера, едва тот успел поднять кулак на десять сантиметров.

Коста рявкнул:

— Стрега!

Стрега отпустил запястье Уолтера и отступил на свое место, как будто никогда с него и не сходил. Я ещё никогда не видел никого, кто мог двигаться так стремительно и ловко. Стрега был не так высок, как Коста, не так широк в плечах и казался спокойнее, когда просто стоял в своем смокинге. Несмотря на это, не возникало вопроса, кто из них двоих был сильнее. Стрега был блондином с гладким северным лицом и эластичным телом. Но он буквально излучал силу. Человек-мускул, телохранитель от Бога.

Коста поклонился.

— Мои извинения. Я не хотел оскорбить даму. Стрега, извинись перед мистером Редфордом.

Стрега склонил голову.

— Мистер Редфорд.

— Разумеется, — буркнул Уолтер Редфорд. — Согласна, Дидра?

Она кивнула.

— Мистер Коста не виноват в своих дурных манерах. Он, наверно, считает это комплиментом. Но я нахожу, что нам пора уходить, Уолтер.

Я смотрел ей вслед, пока она уводила Уолтера. Коста тоже.

— Вот это женщина, — сказал Коста. — Верно, Стрега?

— Еще бы. Коста вспомнил обо мне.

— Что-нибудь угодно?

— Небольшую беседу, — ответил я. — О Джонатане Редфорде.

Коста оглядел меня с головы до ног.

— Конечно, почему бы нет? Заходите в мой кабинет.

Я последовал за ним к занавешенной двери.

Стрега следовал за мной.

8

Кабинет Коста был меблирован экономно и не имел окон. Жужжал кондиционер, стоял сейф, с которым могла бы справиться лишь целая армия, стулья были кожаные, письменный стол стальной и небольшой.

— Садитесь, — предложил Коста.

Я направился к стулу. Руки Стрега ощупали меня сзади, осторожными и почти незаметными прикосновениями. Коста сидел за своим письменным столом и ждал.

— О'кей, — кивнул Стрега.

Я сел. Телохранитель отошел в угол. Он двигался абсолютно бесшумно. Стрега относился к новому типу телохранителей, который вошел в моду. Он был столь универсален, что его можно было встретить везде — будь то политический ужин или дамский чай.

— Никакого оружия? — спросил Коста. — Умный парень. Пушки выигрывают битвы, головы выигрывают войны, верно?

— Адвокаты выигрывают войны, — поправил я его, — во всяком случае, наш вид войн.

— Один ноль в вашу пользу. Кто вы вообще?

— Дэн Форчун. Частный детектив.

Коста прикрыл глаза и откинулся назад.

— Форчун? Момент. Дайте подумать. Конечно, Дэнни-пират из Челси. Я с нью-йоркского востока. — Он открыл глаза. — Что, малыш, скудный хлеб?

— Очень скудный, — подтвердил я. — Вы из Ист-Сайда? Откуда именно? Клан Прэфети или ребята Галло?

— К чертям их всех. Я занимаюсь бизнесом, прекрасно, но это все.

Прэфети был прежним боссом мафии Бруклина. Очень хитрый сукин сын настолько хитрый, что сумел умереть естественной смертью. Галло были врагами Прэфети. Коста хотел сказать, что он одиночка, а не член мафии. Похоже, для него это имело значение. Его черные глаза остановились на моей отсутствующей руке.

— Война?

— Не довелось.

— Жаль. А я успел. Я служил сержантом, десантником, малыш. И мы гнали бошей вместе с их танками. Это была настоящая война с настоящими солдатами. Когда у тебя за спиной такое, в дела мафии не вмешиваются. Без пушек они не справились бы и со сборищем зевак, а из пушек они даже в «Куин Мери» промахнутся метров на двадцать. Все их дела-изрешетить пару автомобилей из пистолетов-пулеметов, да ещё стрелять людям в головы, подходя вплотную, чтобы попасть. Их боссы не могут даже в бар зайти без того, чтобы прежде шестеро «горилл» не проверили заведение.

— А у вас разве нет «гориллы»?

— Вы имеете в виду Стрега? Стрега мой друг, малыш. Тоже был в пехоте, в Корее. Мы в одной упряжке. Только я могу и сам себя защитить. Из автоматического пистолета я с расстояния в пятьдесят метров с семи выстрелов шесть раз попадаю в туза. Я одолею любого мужчину голыми руками, малыш, исключая больших профессионалов и Стрега. У нас со Стрега ничья. Верно, Стрега?

Стрега с безразличным лицом прислонился в углу.

— Скажем, шестьдесят к сорока, в мою пользу. Но с пистолетом ты управляешься лучше.

Коста смеялся. Стрега оставался серьезным. Основным мыслителем был, без сомнения, Коста, он был боссом, но я предпочел бы ночью встретить его, а не Стрега. Впрочем, они оба были одного склада: самостоятельные, независимые и гордые. Они ни перед кем не пресмыкались. В нашем насквозь заорганизованном мире они действовали на меня просто животворно.

Коста спросил:

— Что вы хотите знать о Редфорде?

— А что знаете вы?

— Вы хотите знать, не я ли убил его? За то, что он прикрыл мое заведение в Нортчестере?

— Это было бы основанием, — кивнул я.

— Это не могло быть основанием, малыш. Правила игры другие. Я просто открыл здесь новое и отказал племяннику от дома. Никаких неприятностей. Он откинулся назад, черные глаза смотрели прямо на меня. — Мы никого не убивали вне клуба. Наверняка ребята иногда дерутся внутри, но не снаружи. Слишком большое давление в последнее время. Прихлопнешь какого-нибудь обывателя-сразу имеешь неприятности. Если он к тому же крупный зверь, неприятностей будет столько, что даже взятки не помогут, а это плохо для бизнеса.

— А Редфорд был крупный зверь?

— Вы же сами знаете. Мафия ничто по сравнению с таким типом, как Джонатан Редфорд. Он был действительно силой. Связи, влияние, бесцеремонность. Стоило ему лишь издали взглянуть на копов, и тех уже не нужно было подмазывать. Он звонил губернатору и получал все, кроме, может быть, национальной гвардии. Сам президент говорил с ним. Он был крупной фигурой, малыш, с длинной рукой.

Ему не нравилось то, чем я занимался. Один телефонный звонок-и с моим заведением было покончено. Никаких угроз, никакой стрельбы, никаких мускулов. Это власть, малыш. Он прикрыл меня, чтобы показать, что не хочет видеть у меня своего племянника. Я сказал парнишке, чтобы не показывался в моем новом заведении.

— Иногда на людей оказывают такое давление, что им ничего не остается, как защищаться, хотя шансы очень малы, — возразил я.

Теперь Коста выругался.

— Послушай-ка меня, малыш. Он хотел выгнать меня из Нортчестера, и я убрался оттуда. Он ни разу со мной не говорил. Такие типы, как он, даже не считают за людей таких парней, как вы и я. Если мы им нужны, то как если бы они нуждались в собаке. Обычно они нас вообще не замечают, пока мы не путаемся под ногами. Я могу держать свое заведение открытым лишь потому, что типы вроде Редфорда слишком заняты, чтобы обо мне помнить, и что простым гражданам это безразлично.

— На слух это верно и логично, — согласился я, — но в моем представлении вы не тот человек, который всегда поступает логично.

Он ухмыльнулся. — Во всяком случае, я позаботился об алиби, малыш. Как только я услышал про убийство, сразу понял, что копы будут разнюхивать у меня. Они пришли. Я объяснил им то же, что теперь объясняю вам: мы со Стрега действительно в понедельник утром были в Нью-Йорке, но уже к часу пополудни вернулись сюда. Мы можем это доказать. О'Кей?

— О'кей, — кивнул я. — Вы не знаете, не был Джонатан замешан в каком-то сомнительном деле?

— Нет. Ну откуда мне знать про его дела?

— Вы знаете человека по имени Пол Барон?

— Слышал о нем, но никогда не встречал. Он совсем по другой части. Он обманщик, мошенник, шулер. Я бизнесмен. Он и его куколки живут шантажом. Женщины кого-нибудь компрометируют, он идет получать деньги. Пароходы и курорты — вот его излюбленные места действия. Такого сорта люди иногда пытаются и в казино мошенничать, как за своим столом. У меня его бы вышвырнули.

— Уолтер Редфорд проиграл Барону в покер двадцать пять тысяч долларов.

Коста присвистнул.

— Уолтер не умеет играть, но я полагаю, что и Барон играл нечисто. Только двадцать пять тысяч — чертовски крупная сумма для такого человека, как Барон. Меня удивляет, что он позволил так высоко поднять ставку.

— Меня это тоже удивило, — подтвердил я. — Возможно, Барон, как-то узнал, что Уолтер скоро станет богат. Впрочем, я заметил, что Уолтеру снова дозволено здесь бывать.

— Джонатан мертв. Больше никаких неприятностей, — кивнул Коста. Уолтера ждут большие деньги, если Дидра Фаллон не загубит дело, когда выйдет за него замуж. Только я даю самое большее пару лет до того, как она захочет уйти, или, может быть, не выдержит он. Она слишком породиста для него.

— Она вам нравится?

— Если разобраться, в ней кое-что есть. Только вы ведь заметили, что она со мной даже не поздоровалась. Пока ещё нет. Может быть, позже.

— Тогда надейтесь на лучшее, — сказал я и встал.

— Буду, малыш.

Мысли Коста были уже далеко, когда я направился к двери. Стрега ещё стоял в своем углу как статуя. Но лишь только я достиг двери, он устремил свои серые глаза на меня. Внимательные серые глаза, словно он хотел совершенно точно запечатлеть в памяти мое лицо.

Перед казино я закурил. Было холодно, звезды сверкали ясным ледяным светом в ночном небе, день принес, имея в виду Сэмми, одни неудачи. Я решил в очередной раз попытаться найти Вайса или Пола Барона. Копы к этому времени должны были уйти из квартиры Вайса. Может быть, там найдется какой-то след, который ими пропущен.

9

Площадь Святого Марка отражает лицо Нью-Йорка. Она расположена в бывшем гетто, где когда-то процветала колоритная еврейская община. Евреи все ещё жили в этом районе, но, кроме них здесь поселились теперь поляки, украинцы, итальянцы и ещё Бог весть сколько других народов. Пьяницы жили здесь потому, что поблизости было полно дешевых баров. Художники — потому, что площадь Святого Марка относится к Ист-Виллиджу, в самому дешевому району богемы. Здесь жили одиночки и сумасшедшие, старые и молодые, мелкие буржуа и индивидуалисты, бородатые хиппи и бородатые хасиды, черные, белые, желтые и коричневые. И все жили друг с другом относительно мирно.

В любом квартале между Третьей авеню и авеню «А» можно было найти мирно соседствующие друг с другом польский зал для собраний, православную церковь, итальянское кафе, португальский винный погребок и еврейскую закусочную. Были там убогие домишки обывателей, скверные гостиницы, дома с апартаментами и швейцарами и пришедшие в упадок большие многоквартирные коробки. Пивные для рабочих с плевательницами и опилками на полу, кофейни и три заведения, где из-под прилавка можно было купить марихуану.

В настоящее время площадь Святого Марка была раем для хиппи и торговцев наркотиками. Ведь на площади теперь каждый день происходил карнавал. Это не могло остаться без последствий. Площадь Святого Марка превратилась как бы в город, где жизнь пошла колесом, и никто не мог сказать, что с ним будет завтра.

Под сегодняшней безмятежной поверхностью упорно держались старые дома и бары гетто, предлагая пристанище людям вроде Сэмми Вайса, людям, которые никогда не знали чувства безопасности, которые признавали только доллар, за который не нужно мучиться.

Комната Вайса находилась на третьем этаже, в конце коридора, и была не заперта. Я осторожно вошел. Комната была пуста. С отвратительной мебелью, непременной печкой и продавленной кроватью она выглядела нежилой. В единственном шкафу висел костюм и пара брюк, внизу стояла пара поношенных ботинок. В комоде лежали нижнее белье, носки и странный предмет, который был, очевидно, старым мужским корсетом. И ещё две чистые рубашки с перелицованными воротничками.

Будни всех мужчин, будь то игрок или король, выглядят довольно схоже. Я, как наяву, видел перед собой Вайса, как он в своей комнате перелицовывает воротнички, как он надеется, что корсет превратит его в стройного молодого человека, прежде чем капитулировать и оставить брюхо висеть мешком. Моего Вайса, толстяка с засаленным меховым воротником, любителя широких жестов.

Не нашел я ничего, лишь следы жалкого, пустого существования. Между этой комнатой и Нортчестером лежало всего пятьдесят километров, но, несмотря на это, трудно было представить себе, что и здесь, и там, жили особи того же самого вида.

Я услышал, как открылась дверь. Я взглянул и увидел входящего мужчину. Мужчину в сером, рослого и стройного, который прислонился к косяку двери.

— Хэлло, Форчун!

На нем было серое кашемировое пальто и серебристо-серые перчатки, а серые брюки с отутюженными складками спускались на блестящие черные туфли. Его серая шляпа сидела немного набекрень, а на моложавом лице проступали черты недоверия, которое он никак не мог скрыть. Из этого оставалось сделать только один вывод — это был человек, который жил своим умом и своей хитростью, для которого одежда, удовольствия и лучшие рестораны были не придачей к жизни, а самой жизнью. Одним словом-мошенник.

— Отчего вы так зарываетесь, Форчун?

— Искать Вайса означает зарываться?

— Спешить, я бы сказал.

— Вы Пол Барон?

У него была странная привычка пристально смотреть в одну точку на дальней стене. Он посмотрел туда и кивнул.

— Я Пол Барон. А вы на моем пути, Форчун.

— Этого достаточно, чтобы толкнуть под поезд?

Взгляд Барона переместился к потолку.

— Это безумие, согласен. Внезапный порыв. Вы наверняка знаете, как это бывает. Мгновенное движение души.

— К чему этот вздор? — спросил я и сделал несколько шагов к нему. Хотите заткнуть рот Сэмми, пока он не повесил на вас убийство Редфорда?

Думаю, я пошел на него, чтобы показать, что не испытываю страха. Если это было причиной, то получилось отлично, только не с тем результатом, которого я ожидал.

Барон бросил:

— Лео!

И в дверном проеме появился Лео. Коренастый широкоплечий здоровяк с огромными свисающими руками и крестцом как у буйвола. Он ввалился в комнату на коротких, прямых ногах, которые, казалось, были без коленей, и уставился на меня сосредоточенно, без выражения. Барон между тем заинтересовался каким-то пятном на противоположной стене.

— Теперь слушайте меня внимательно, Дэнни-бой, и сразу же опять забудьте то, что услышали. Один человек был должен мне деньги. Я очень уживчивый человек, но люблю получать то, что принадлежит мне. Этот человек не мог уплатить, но у него был дядя, который уплатить мог. Я послал Сэмми Вайса получить деньги. Вайс мои деньги получил, но я — нет. Я все ещё их не получил. Но очень хочу получить.

Барон умолк, как бы давая время утвердиться его мысли в моем сознании. Я же слышал лишь шумное дыхание буйвола Лео.

Я сказал:

— Знаете, это смешно, но мне трудно поверить, что у Вайса хватило нервов пытаться вас обмануть.

Барон вздохнул.

— Попробуем ещё раз, о'кей? Я послал Вайса получить мои деньги. Полагаю, что-то вышло не так, Сэмми испугался и убил Редфорда. Что мне совершенно безразлично. Но, видимо, Сэмми посчитал, что ему лучше всего скрыться с двадцатью пятью тысячами долларов. Это мне не безразлично. Что касается меня, вы можете спокойно защищать Вайса от обвинения в убийстве, но только когда я получу свои деньги. А в данный момент мне необходимо его выследить. Ясно?

— Деньги эти служат частью доказательства в деле об убийстве, Барон.

— Верно. Потому я и хочу получить их прежде, чем кто-нибудь найдет Вайса. Я как раз делаю Сэмми одолжение-денег они при нем не найдут.

— Вы уверены, что деньги сейчас у него?

Он впервые посмотрел прямо на меня. Его глаза были такими же серыми, как и все остальное. Глаза варвара под внешним лоском.

— У вас слабая голова, Форчун. Упрямая слабая голова. Лео!

Прежде, чем я вообще мог о чем-то подумать, буйвол атаковал. Он оказался у меня за спиной, захватив одной рукой мою единственную руку, а другой зажав меня за шею. Шея у меня отнюдь не тонкая, но рука Лео держала её, как рукоятку трости.

Барон подошел поближе, доставая из кармана шприц для инъекций. Лео держал меня, как в смирительной рубашке. И брал Лео не только силой мускулов. Он держал меня так, что при малейшем движении моя рука, или даже шея, были бы сломаны.

Я смотрел на шприц и спрашивал себя, не пришел ли мой последний час. А последнего часа я не хотел. Ни теперь, ни когда нибудь. Но я ничего не мог поделать. У меня не было никаких шансов.

— Расслабься, Дэнни-бой, — сказал Барон.

Он закатал мой рукав и ввел иглу мне в вену. Ухмыльнулся в лицо и помассировал мою руку. Я ждал. Хватка Лео не ослабевала. Через некоторое время я почувствовал, как навалилась усталость. Я надеялся, что это была усталость.

Когда мои колени подогнулись, Лео поднял меня и положил на кровать. Я приподнялся и ударил по тени. Но ударил в воздух. Что-то швырнуло меня плашмя обратно на кровать. Лео стоял прямо надо мной. Потом отвесил мне оплеуху и ушел. Он не вымолвил ни слова. Возможно, не знал, как это делается.

Я надеялся, что это был сон.

Я лежал в тусклом свете на чем-то плоском. Высоко вверху, на серой стене я увидел окно. За окном было темно. За окном с решеткой. Я обнаружил умывальник и клозет. И только три стены. Четвертая состояла из вертикальных железных прутьев.

Я сел. Я встал. Мои ноги подкашивались. Мне очень хотелось знать, чем Барон меня накачал. Похоже, что это был морфий. Я не хотел думать о том, почему это должен быть морфий. Я снова сел, чтобы дать отдохнуть ногам и прояснить голову. Камера выглядела как в полицейском участке. Мне хотелось курить. У меня ничего не было. Люди в других камерах услышали, как я ворочаюсь.

— Эй, наркоман, мы тебя повесим.

За свою жизнь я привык расхаживать взад-вперед. Но пока я сопротивлялся. Ни при каких обстоятельствах не следует начинать метаться по камере. Каждая минута тогда покажется часом. Вместо этого нужно лечь и о чем-нибудь думать, думать со всеми мельчайшими подробностями, например, о пешей прогулке через город, шаг за шагом.

— Эй, дерьмо, наркоман, ты слышишь?

Каждый человек должен что-то или кого-то ненавидеть. Но обращение лишь доказывало, что меня нашли в постели Вайса со шприцем и всеми причиндалами. В одной из камер мужчина начал насвистывать, пронзительно и фальшиво.

— Заткни глотку!. Прекрати, черт побери!

Где-то кто-то начал плакать. Я задал себе вопрос, насколько глубоко подставил меня Барон. Не убил меня он только потому, что слишком велик был риск. Столкнуть под поезд — это одно дело, а убийство в доме, где Барона знали, — совсем другое.

Свистун не замолкал. Участковый детектив Фридман оказался у двери моей камеры прежде, чем я услышал его приближение.

— Теперь это всерьез, Форчун.

— Я не наркоман. И вы это знаете. Меня подставили.

— Мы нашли вас с комплектом принадлежностей, и накачанным морфием по уши. Этого нам достаточно. Где Сэмми Вайс?

— Я не знаю.

— Укрывательство беглеца — солидный пункт обвинения.

— Но не попытка его найти.

— Не изображайте из себя супермена. Говорите, где Вайс.

— С вечера понедельника я его больше не видел. Я тогда его выставил, сказав, что он должен явиться к вам. Только, полагаю, у него были свои соображения.

— Вы отказались от его денег?

— У него вовсе не был денег. Он был пуст.

— Он сказал вам об этом?

— Да. У Вайса всегда пусто в карманах.

— Вы считаете, и сейчас тоже?

Что я мог ответить? Я сам не знал, верю я, что Вайс был на мели, или нет. Складывалось впечатление, что ему было что скрывать. — Где он, Форчун?

— Я действительно не знаю. И, находясь здесь, вряд ли узнаю.

Фридман некоторое время молча изучал меня, прежде, чем повернуться и исчезнуть. Кулаки он вход не пустил. Или он был убежден, что обвинение в употреблении наркотиков невозможно опровергнуть, и я скоро сознаюсь, или имел сверху указание меня не трогать.

Долгое время я обдумывал обе возможности. Спал я немного. Ко мне никто даже не приближался. Фальшивый свист не прекращался. Вокруг кряхтели, кашляли и жаловались на судьбу. Ночь была долгой.

Разбудили нас рано. Мы смогли причесаться и умыться, кое-как поели и затем отправились в «черный ворон». Автомобиль повез нас в колючий мороз через серый утренний город. Мы прижались друг к другу и откашливались, харкали и плевали. Уже после первой ночи в заключении больше не думаешь о себе как «я», а только как «мы».

На Центр-стрит нас в спешке повели в управление, как будто опасаясь, что наша кучка пьяниц, городских нищих и мелких воришек отважится на отчаянный побег, для чего у каждой машины стояла охрана с автоматами. Потом мы ждали в загоне позади помоста, на котором должны были подвергнуться опознанию. Никто не разговаривал. Для участковых детективов, которым пришлось ехать с нами, эта процедура рано по утрам была пренеприятным занятием. Для нас, заключенных, это был последний момент надежды, последний шанс.

Девяносто процентов задержанных за день — мелкие рецидивисты. Они уже имели первые приводы и судимости, знали заранее, что их ожидает. Они могли предсказать решение, размер штрафа, точный момент, когда они предстанут перед судьей. Некоторая неопределенность оставалась только при проведении опознания. Здесь они ещё могли надеяться быть выпущенными на свободу, иметь возможность прожить, как свободные люди, ещё один день. И, когда их вызывали, они преодолевали четыре ступени к помосту, волнуясь, с глазами, полными надежды. Для девяноста девяти из ста надежда была слабой.

Когда подошла моя очередь, Фридман подтолкнул меня вверх через ступени. Я стоял под ярким светом лампы в свой полный рост метр семьдесят пять по измерителю. Отвратительная процедура. Никогда не знаешь, как действуешь на других людей, но на таком помосте убеждаешься, что тебя можно заподозрить в любом мыслимом преступлении.

— Этот человек — Дэниэль Форчун, — объявил кто-то.

Я узнал голос. Это был капитан Гаццо.

10

Гаццо сказал в публику:

— Форчун задержан на основании анонимного звонка. Он находился под действием морфия, найден шприц и принадлежности. Он.

Я вспомнил о телевизионной игре «Скажи правду». Свидетелями процедуры опознания в игре становятся миллионы зрителей. Что-то не сходится у людей, которые в этой игре подвергаются мукам допроса. Тот, кто находится на помосте, отчаянно пытается скрыть свою сущность. Он лжет, лжет лишь потому, что он в отчаянии, потому что его ожидает ужас камеры. В телевизионной игре человек лжет, чтобы добиться аплодисментов и приза. Он лжет хитро, он о себе высокого мнения.

— Расскажите об этом, Форчун, — сказал Гаццо.

Я описал нападение на меня и мои поиски Сэмми, опустив при этом рассказ Барона о Вайсе и двадцати пяти тысячах долларов. Я почти слышал, как они там внизу затаили дыхание. Большей частью это были полицейские, хладнокровные профессионалы, но остальные были нормальными гражданами.

Публика. Серое чудовище толпы. Они беспощадны, не потому, что они низкие или подлые, а потому, что не представляют, что значит стоять здесь, наверху. Они не могут себе представить мук одинокого неизвестного, стоящего на помосте. Это не обвинение, это факт. Мы все принадлежим к серому чудовищу толпы, пока по какой-то коварной случайности не окажемся там, наверху, в полном одиночестве.

— Форчун наркоманом у нас не числится, — пояснил Гаццо публике. — Он работает частным детективом, когда вообще работает. Он кроме того был матросом, барменом, гидом, поденщиком, чернорабочим, актером, студентом, когда-то репортером и Бог знает кем еще. Я бы сказал, работник по случаю среднего возраста. Я сомневаюсь, что он зарабатывает достаточно для того, чтобы позволить себе даже маленький порок. Как это, собственно, получается, что вы никогда по-настоящему не работаете, Форчун?

— Я никогда не мог найти настоящей работы, капитан.

Я действительно никогда не находил такой работы, чтобы она того стоила. Больше всего мне нравилось разрешать проблемы других людей. Я говорил об этом с людьми во всем мире, и не многие могли мне просто и убедительно объяснить, зачем они работают, что они делают, почему они выбрали свою работу и что она дает для их собственного удовлетворения. Многие потчевали меня трехчасовой солидной речью с большим воодушевлением и множеством слов. Иные просто изумленно смотрели на меня. Они выглядели озадаченными. Никто никогда их не спрашивал, почему они работают, что они делают, и, видимо, они сами себя тоже никогда не спрашивали. Возможно, они боялись спросить себя об этом.

— Все в порядке, Форчун, спускайтесь вниз.

Обычно арестованных представляют судье. Гаццо об этом ничего не сказал, и я понял, что у него в отношении меня другие намерения. Это было приятно. Это значило, что Гаццо и его ребята решили меня лишь слегка отшлепать.

В коридор меня вывел участковый детектив, который отказался исполнять роль охранника и передал меня в приемной Гаццо женщине-секретарю. Та была красива, но я никогда не знал её имени. Гаццо тоже не знал точно, как её зовут. Он никогда не был женат, женщины действовали ему на нервы. Я прождал час, погруженный в молчание и сигаретный дым.

— Входите, — велел Гаццо, когда наконец пришел.

Теперь я сидел в полумраке в кабинете Гаццо и едва мог поверить, что снаружи было раннее зимнее утро. Гаццо наблюдал за мной из-за своего письменного стола. Он был суров, но достаточно долго прожил в суровом мире, чтобы примитивно и жестоко отыгрываться на других. Суровый человек, который не решается сурово наказывать.

— Я имею достаточно оснований, чтобы помариновать тебя неделю, Дэн.

— Я знаю. Переходите к делу, капитан.

— Ты не поленился, Дэн, — продолжал Гаццо. — Верхний Ист-Сайд, нижний Виллидж, Вестчестер. Все ради Сэмми Вайса?

— А почему бы не ради Вайса?

— Ты не настолько близок с ним. Он хорошо заплатил?

— Вообще не платил.

— Ты уверен, Дэн?

Вопрос был серьезный. Гаццо настойчиво хотел узнать, платил ли мне Вайс. Но интересовало его не то, есть ли у Сэмми деньги, и не продажен ли я. Я прикинулся дурачком. Если он хочет дать мне понять, о чем идет речь, пусть скажет.

— Совершенно уверен, капитан. Я рассказал со всеми подробностями, что предпринял до сих пор. Правда, исключая морг и рассказ Барона. Я рассказал о Джордже Эймсе, о достопочтенной семье в Нортчестере, о Кармине Коста и все, что я знал об убийстве.

— Вайс утверждает, что он ударил Редфорда и ушел, когда тот ещё был жив? — спросил Гаццо.

— Так он мне сказал. Приблизительно в половину второго.

— Мы знаем, что Редфорд в час пятнадцать ещё был жив, когда Вайс пришел к нему. Я был не совсем уверен в этом. В конце концов, швейцар видел его в час. За час пятнадцать пока говорят только показания этой девушки, Фаллон. Значит, Вайс тоже утверждает это.

— Он был ещё жив и тогда, когда Сэмми покинул его около половины второго.

— По словам Вайса. Миссис Редфорд напрасно звонила в два часа. Мы знаем, что у неё не было ключа от квартиры. Впрочем, она не располагала временем, чтобы убить Редфорда и достаточно быстро опять уйти, чтобы показаться швейцару к указанному им времени.

Гаццо потер свою щетину.

— Вся семья без исключения отпадает по времени между двенадцатью и тремя часами. Мы не нашли ничего подозрительного в личной или деловой жизни Редфорда. Если Вайс его не убивал, то для кого-то другого остается тридцать минут, чтобы войти, убить его и незаметно исчезнуть. И никого, хоть в какой-то степени подозреваемого.

— Сестра Уолтера — Моргана — подозревает Дидру Фаллон.

— Чудесно. Только у нее, увы, алиби и нет подходящего мотива.

— Замужество возникло довольно неожиданно.

— Все в один голос говорят о том, что Джонатану девушка нравилась. Что она выигрывала?

— Для меня главный подозреваемый — Уолтер, — сказал я. Он нуждается в деньгах, его голова была в петле, которая медленно угрожающе затягивалась, он извлекает наибольшую пользу из смерти дяди, и притом он болезненно надменный человек, который, вероятно, никогда не знает, что сейчас совершит.

— Но он таков немало лет, — сказал Гаццо. — Почему же он убил дядю именно тогда, когда ему осталось ждать денег всего год?

— А если из-за Пола Барона?

— Уолтер и прежде оказывался под нажимом. И никогда не убивал.

— Но в этот раз дядя не захотел платить. Это могло его вынудить.

— Если ждать богатства осталось меньше года, этого недостаточно. Но все же попытайся доказать мне, как Уолтер мог из Нортчестера убить дядю, и я распоряжусь его задержать.

— Что с орудием преступления?

— Кажется, это был сувенир, кинжал — малайский крис, который всегда лежал на письменном столе Джонатана. Его нет.

Серые глаза Гаццо буквально сверлили меня насквозь.

— Ну ладно. Конечно со стороны преступника было сумасшествием забрать с собой кинжал, но ясно, что тот, кто это совершил, был в панике. Мы все знаем, что Вайс никогда не планировал убийства, но он именно тот тип человека, который со страха может схватить кинжал и убежать с ним. Слишком взвинченный, чтобы его протереть, но все же достаточно опытный, чтобы знать, что на нем остались его отпечатки пальцев. Обычная паническая реакция.

Я переменил тему.

— Что вы знаете о Поле Бароне?

— Все, включая тот факт, что мы ни в чем не можем его обвинить. Разве только ты выступишь как истец.

Гаццо ухмыльнулся. Он знал, что у меня на руках нет никаких доказательств для предъявления иска. Поскольку я ничего не ответил, он продолжил:

— После того, как Уолтер Редфорд сказал нам, что он действительно был должен деньги Барону, мы решили того отыскать. Он пришел добровольно вчера вечером. Я полагаю, после того, как разделался с тобой. Мы с ним поговорили. Он утверждает, что посылал Вайса получить деньги. Сказал, что сам ищет Вайса. На момент преступления он имел алиби.

— И как оно выглядит?

Гаццо с каменным лицом произнес:

— Некая Мисти Даун, которая танцует и поет в клубе на Пятой улице, находилась с ним до часа в его квартире. Девушка по имени Карла Девин проводила с ним время между половиной второго и шестью. Он сердцеед. Мы проверили это у обеих женщин. Они подтвердили его показания.

— Они сговорились, — сказал я. — Кто эта Девин?

— Их называют девушками по вызову, как тебе известно. Они делают счастливыми богатых мужчин, когда те приезжают в город. Она живет с четырьмя другими девушками в квартире на Университет-плаза. Барон тоже там часто бывает. Девушки работают на свой страх и риск, но Барон устраивает контракты.

— Черт возьми, но ведь они обе у него в кармане.

— Докажи мне, что они врут.

— Я совершенно уверен, что видел Мисти Даун вечером около восьми часов вместе с Вайсом. Они сели в такси. Другими словами, Барон, вероятно, врал, когда утверждал, что Вайс больше у него не был.

— Не обязательно. К тому времени Барон не знал, что Редфорд мертв. После того, как ты узнал обоих, Вайс, вероятно, убежал от этой Даун, потому Барон и начал его преследовать.

Я закурил сигарету.

— Вы же знаете не хуже меня, Гаццо, что Барон весьма проницательный сукин сын. Несмотря на это, он якобы ссудил Уолтеру двадцать пять тысяч долларов. Хотя знал, что заплатить тот не может.

— Ты полагаешь, что эти деньги вовсе не карточный долг?

— Барон прежде имел репутацию шантажиста. Он держал людей на крючке. Работал с женщинами, знаете — шантаж с компрометирующими фотографиями. Никакого насилия, лишь немного простого, вежливого шантажа. Вымогательство ему больше подходит.

— И что из этого следует, Дэн? Дядя не хотел платить, все равно за что. И за это он поплатился жизнью.

— Я полагаю, это важно. Нажим ведь только усиливается. Речь уже идет не только о двадцати пяти тысячах долларов. Мотивы меняются, — пояснил я. Когда Вайс пришел ко мне, он был расстроен, но в нем не было смертельного страха. Он пытался купить у меня алиби. Но он никогда не стал бы этого делать, если бы дело касалось убийства. Он бежал бы и мчался, не останавливаясь.

— Следовательно?

— Следовательно, я делаю вывод, что он ничего не знал о смерти Редфорда. Он бы в жизни не пытался купить алиби на убийство. Нет, я могу поклясться, что он совершенно не догадывался о смерти Редфорда.

— Ну хорошо, допустим, он ещё не знал, что человек уже умер. И что же?

— Он даже предполагать не мог, что Редфорд умрет, что его зарежут, он не мог и украсть двадцать пять тысяч долларов. Черт возьми, но ведь придя ко мне он признался, что был у Редфорда. Это было равносильно признанию. Нет, история, которую он мне поведал, была правдой. Иначе он бы сразу схватил деньги и удрал, также, как он делает это сейчас, когда испытал настоящий страх.

Гаццо кивнул.

— Свидетели его видели. Он не верил, что сможет тебя купить, он хотел лишь сообщить тебе свою версию, с тем, чтобы она распространилась дальше, чтобы ввести в заблуждение. Когда тебя убедить не удалось, он удрал, спасая свою жизнь.

Гаццо откинулся назад на стуле.

— Ты рассуждаешь логически, Дэн, что бы сделал или не сделал рационально мыслящий человек. Но перепуганный тип вроде Вайса способен на все. Я бы больше сомневался, что Вайс тот, кого мы ищем, окажись, что он ведет себя хитро и разумно.

Я встал.

— Я могу уйти? — В любое время.

Я посмотрел на него.

— Повторю ещё раз, капитан. Вы не ищете никого другого, пока у вас есть Вайс. Вы даже не пытались это делать. Сверху вам не позволяют этого. Но я искать могу.

— Не усложняй дело без надобности, Дэн.

Я ушел. Я чувствовал себя совсем не так хорошо, как должен был бы чувствовать после ночи, проведенной в тюрьме. Мне было трудно. Сэмми Вайс был никто, ничто. Он где-то скрывался. Какую роль сыграло это в том, что на этот раз, возможно появились некоторые сомнения?

11

Прежде чем смертельно усталым свалиться в постель, я позвонил в службу поручений. Вайс мог услышать, что я его ищу, и попытаться связаться со мной. Напрасная надежда. Вайс не звонил, но зато звонила некая дама; один раз; ни имени, ни номера.

Я поставил будильник на час и упал в постель. Я думал о безымянной даме, но недолго. Марта назвала бы себя. Потом я подумал о Вайсе. Где он скрывается? Как ему нравится чувствовать за своей спиной топот половины полиции Нью-Йорка? Кто-то где-то должен был ему помогать. Я уснул с мыслями о том, что за двадцать пять тысяч долларов можно купить любую помощь.

Меня разбудил телефон. Гудящая голова требовала, чтобы я поспал ещё часок, но часы показывали почти полдень. Кое-как нащупав трубку, я пробормотал что-то похожее на «- Алло?»

— Мистер Форчун? — спросил женский голос, низкий и гортанный.

— Полагаю, да, — ответил я, — дайте мне подумать.

— Вы занимаетесь убийством Джонатана Редфорда?

— Подождите у телефона, — крикнул я. — Я сейчас вернусь.

Я бросил трубку и помчался в ванную. Холодной водой кое-как прогнал из головы сон и остатки тумана от морфия. Потом вернулся в комнату, закурил и снова взял трубку.

— Кто у телефона? — Я — Агнес Мур, — голос был тих и спокоен. — Я хотела бы с вами поговорить. О гонораре договоримся.

— Так что же с Редфордом?

— Об этом мы поговорим. Приходите в дом номер 17 по Семьдесят шестой Западной улице. Последний этаж.

Она положила трубку. Я докурил до конца свою сигарету. Затем принял душ и задал себе вопрос, не нашел ли Вайс какой-то возможности связаться со мной. Кто-то где-то мог помочь ему спрятаться. Но я должен быть настороже и ни в коем случае не позволить себя заманить.

Одевшись, я вышел из квартиры и зашагал к метро. Над парком у Семьдесят второй улицы висело тонкое покрывало влажной дымки, и в окрестных высоких жилых домах, несмотря на дневное время, было включено освещение. В воздухе все ещё пахло снегом, но стало уже не так холодно. Дом номер 17 по Семьдесят шестой улице оказался строением из обычного бурого песчаника. Я позвонил, дверь заскрипела, чтобы впустить меня.

Лестница была покрыта чистым ковром, облицованные деревом стены сверкали. Я поднялся наверх. Дверь последней квартиры была выкрашена в черный цвет и снабжена медным дверным молотком. Я ударил один раз, она тотчас отворилась.

— Входите, мистер Форчун.

Она была выше среднего роста и одета в свободное кимоно, доходившее до пола. Темные волосы были короткими и кудрявыми, круглое лицо довольно мило. Ей было около тридцати, чуть больше или меньше, и она выглядела так, будто только что была под душем.

Я вошел осторожно, готовый ко всему. — Пожалуйста, садитесь, — сказала она.

Для Нью-Йоркского Вест-Сайда квартира была очень большой. Мебель, подобранная со вкусом — дорогая, но странно безликая. Казалось, будто она была куплена вся сразу по принципу: «Упакуйте комнату и пришлите ко мне домой». Образцовая комната от хорошей фирмы без всяких безделушек, которые имеют обыкновение накапливаться со временем.

Я сел.

— Откуда вы знаете обо мне, мисс Мур?

— Во-первых, у меня есть друзья, во-вторых, вас легко узнать. — Она кивнула на мой пустой рукав.

— Какие друзья? Может быть, Сэмми Вайс?

— Я не знаю Сэмми Вайса, а друзья не имеют значения. Я хочу говорить об убийстве, этого недостаточно?

Ее низкий голос был глубоким и сильным. Он напомнил мне о других голосах: Мисти Даун, Дидры Фаллон, Морганы Редфорд.

— Что вас связывает с Джонатаном Редфордом, мисс Мур?

— Многое, — ответила она и засмеялась. — Я была его приятельницей, или любовницей, называйте это, как хотите.

Ее речь была грамотной, несмотря на явно не слишком знатное происхождение. Она говорила свободно, и, несмотря на это, чувствовалась внутренняя жесткость человека, с которым судьба не всегда обходилась мягко. Теперь я понял, почему Джонатан Редфорд стал работать ночами, и куда приводили его длительные деловые поездки — в эту квартиру.

— Вы занимаетесь чем-нибудь еще?

— Я зарабатываю на жизнь как актриса. И сама содержу себя. Но Джонатан любил меня, а я любила его. Он обставил эту квартиру. Он сделал жизнь прекраснее для меня, а я для него. Удовлетворены?

— Удовлетворен. Но почему вы сделали из этого тайну? Ведь вы оба уже взрослые и свободные люди?

— Не было тут ничего таинственного. Он виделся со мной тайком только в тех случаях, когда его принуждали к этому деловые причины или семейные встречи здесь, в городе, или когда я здесь не жила. Мы встречались на несколько коротких счастливых часов. Когда он был свободен или официально его не было в городе, и у меня было время, мы оставались здесь на неделю или дольше.

— Почему вы не живете здесь постоянно? Муж?

Она извлекла сигарету из золотого ящичка. Закурила, встала и подошла к домашнему бару. Она двигалась, словно паря в своем красном кимоно. Себе она налила «Реми Мартин» в коньячную рюмку и вопросительно взглянула на меня. Я кивнул. Она налила и мне, протянула мне рюмку и снова села.

— Предпочитаю не говорить об этом. Я собираюсь вас нанять, чтобы найти убийцу Джонатана, а не для того, чтобы выслушивать историю моей жизни.

— Мужья могут имеют отношение к таким делам, если речь идет о ревнивых типах.

Она курила и пила.

— О'кей. Я вас избавлю от этой проблемы. У меня нет ни мужа, ни ревнивого друга. Я не живу здесь постоянно, так как у меня много знакомых мужчин, что необходимо для моей работы. Если бы они узнали о Джонатане, то не обращали бы на меня внимания. А в шоу-бизнесе у женщины дела идут лучше, если у неё есть уютный домашний очаг, где мужчины могут расслабиться.

— А по какой причине скрывал это Джонатан? Чтобы прикрыть вас?

— Ради Бога, конечно нет. Он это делал только из-за своей семьи и деловых партнеров. Мы великолепно понимали друг друга, но каждый из нас жил своей собственной жизнью. Мы договорились нашу связь не афишировать. Он никогда меня не спрашивал, что я делаю, когда его нет здесь, я, в свою очередь, считалась с его проблемами. Я совсем не вписывалась его светскую жизнь: я могла бы сказать какому-нибудь сенатору, что он жулик, или при случае спросить посла, в самом ли деле его жена так же фригидна, как с виду.

— Почему вы хотите меня нанять?

— Его семейство будет занято его завещанием, потом похоронит его и забудет. Им безразлично, кто его убил. Семья продолжает жить. Но меня интересует убийца. Он не должен остаться безнаказанным. Впрочем, обо мне в завещании нет ни слова. Он оставил мне немало, но наличными, у меня не было причины его убивать. Утро понедельника я провела в своей другой квартире, только не смогу этого доказать. Я была там одна.

— Ладно, — сказал я. — Копы, видимо, могут заподозрить вас в убийстве. Если вы хотите меня нанять, думаю, вам нужна будет другая версия.

— Тут другое. Некий Пол Барон пытался шантажировать Джонатана тем, что его племянник что-то натворил.

— Шантажировать? А не получить долг?

— Джонатан сказал «шантажировать». Она допила свой коньяк.

— Его племянник был замешан в каких-то махинациях с девушками. Он устраивал свидания с ними богатых парней-своих знакомых. И за это получал деньги. У Барона есть фотографии, расписки и показания свидетелей.

Если эти подозрения подтвердятся — прекрасно. Версия с карточным долгом мне не нравилась с самого начала. Карточный долг мог действительно когда-то существовать, но он был лишь прикрытием куда более грязных дел. Так что слушал я её так, будто речь шла о забавной разновидности тех методов шантажа, которыми пользовался Пол Барон.

— Джонатану предстояло платить, или Барон грозил заявить в полицию, продолжала она. — Джонатан вскипел. Он сказал, что не станет даже разговаривать с Бароном. Когда я видела его в последний раз, в субботу, он сказал только, что по его мнению, Уолтер низко пал.

— Он должен был сказать и о другом, по меньшей мере, о чем был разговор с Полом Бароном. Как Вы вообще с ним познакомились?

— Я участвовала в одном телевизионном шоу вместе с Джорджем Эймсом. Там встретила Джонатана, и это случилось.

— Не упоминал ли Джонатан в связи с шантажом кого-либо, кроме Барона?

— Нет, но ведь должны же существовать эти девушки, правда? И мне кажется, что племяннику и его подруге было что терять.

— Не упоминал ли Джонатан некоего Кармина Коста?

— Вы имеете в виду парня, чье заведение Джонатан закрыл в Нортчестере? Верно, Уолтер там тоже околачивался.

— Говорил он ещё что-нибудь о Коста? Был ли он на него зол?

— Нет, насколько мне известно.

— Прекрасно. Не могли бы вы теперь все-таки сказать, кто вас ко мне направил?

— Никто. Я немного понаблюдала за квартирой Джонатана. Увидела вас. Вас легко описать, и я выяснила, кто вы.

— Но я все ещё работаю на Сэмми Вайса.

— Найдите убийцу. Большего мне не нужно.

Она умолкла. Я заметил, как она из глубины большого кресла пристально уставилась на мою правую руку. «- Из его кресла», — подумал я. В первый раз она дала волю чувствам, но тут же снова взяла себя в руки.

— Каков размер вашего гонорара?

По её собственным словам, Джонатан оставил ей немало. Потому я сказал:

— Сотня в день, плюс расходы. Аванс за три дня.

Она посмотрела на меня испытующе. Я догадался, что она находит эту сумму слишком высокой для такой мелкой сошки, как я. Но потом отошла к письменному столу и вернулась с тремя стодолларовыми банкнотами. Она хотела заполучить убийцу за любую цену. И не только это.

— Сделайте так, чтобы я не фигурировала в деле, — сказала она.

— Если смогу, — покачал я головой. И оставил её одну с её коньяком и креслом.

В метро я почувствовал себя значительно лучше. Теперь у меня были триста долларов, клиентка и довольно основательный мотив для убийства. Деньги для родни Редфорда ничего не значили, но перспектива скандальной огласки, судебного процесса и заключения могли выглядеть довольно убедительно. Только у всех Редфордов все ещё было алиби.

Пол Барон был мне как-то больше по вкусу, теперь и у него был серьезный мотив. В конце концов, может быть, Джонатан хотел видеть Барона потому, что намеревался заставить его повиноваться. Коста был прав: Джонатан обладал большой властью. И рвался к ещё большей. Пол Барон мог понять, что ухватил кусок больше, чем мог проглотить, и подставил Вайса. Алиби Барона было шатким. Обе его свидетельницы, вероятно, замешаны в шантаже.

Всю дорогу до конторы я думал о том, что нужно позвонить Гаццо, чтобы поделиться новостями, но не был уверен, достаточно ли у меня на руках козырей. Потому, усевшись, наконец, за письменный стол, я прежде всего позвонил в справочную телефонной службы поручений.

Решительно, это был счастливый день. В деле впервые появился просвет, и оно вдруг лопнуло по всем швам. Службе поручений зафиксировала телефонный звонок. Сэмми Вайс, наконец, объявился. Он хотел меня немедленно видеть. И оставил адрес.

12

Этот дом был последним из десятка домов в коротком тупике в добрых полутора километрах от Белт-Парквей и вплотную к Ямайка-бей. Улицы по-соседству, тихие и заросшие, не сверкали огнями, дома, в основном старые, деревянные, походили на одинокие острова в заросшем камышом соленом болоте.

Пустынная Ямайка-бей одиноко замерзала в предвечерних сумерках, когда я остановил взятый напрокат автомобиль перед домом, стоявшим на отшибе. Дальше можно было разглядеть несколько разрушенных хибар на сваях — следы нашумевшей попытки сделать район доступным для жизни, выглядевшие теперь, как форпост в безотрадном лунном ландшафте. Я был рад, что согласно указанию, выбрался сюда один. Никто не мог бы приблизиться к дому незамеченным.

Теперь я шел к дому по расчищенной от снега тропинке и постучал. Немного погодя дверь открыл пожилой мужчина, куривший трубку.

— Чем могу быть полезен, молодой человек? — спросил он надтреснутым голосом.

— Я хотел бы видеть мистера Вайса.

— Вайса? — Старик сделал вид, что задумался. — Высокий и худой?

— Маленький, толстый, около сорока. Он меня вызвал. Я пришел один. Старик сдался.

— Все в порядке.

Я вошел в тускло освещенный коридор, и тут же появился молодой человек с пистолетом. Он ощупал меня, затем провел через дом в кухню. Там за кухонным столом сидела пожилая женщина. Мой провожатый кивком дал ей понять, что со мной все в порядке, и она сделала ему знак выйти. У неё был вид почтенной матери семейства, но подагрической рукой она крепко держала горлышко бутылки хлебной водки. У неё были холодные карие глаза.

— Посетители здесь нежелательны. Я не могу себе этого позволить. Я семнадцать лет на пенсии, и копы меня не знают.

— Бывает и так.

— Никаких пьяниц, никаких наркоманов, никаких женщин. В этом можете быть уверены. Но можно договориться и уладить. Если кто-то станет искать, не найдет и за год.

— А часто ваших гостей ищут?

— Ну, уж будьте уверены. Они платят, чтобы быть в безопасности. Вы здесь лишь потому, что Вайс хорошо заплатил. А когда уйдете, забудьте, где вы были. У меня есть связи.

— Где Сэмми Вайс?

— Второй коридор, в конце. Смотрите внимательнее.

Поднимаясь по лестнице, я думал о старухе. Она, вероятно, уже нажила состояние. Изо дня в день, из года в год сидела она здесь, получала деньги и ждала. Она не отваживалась оставить дом без присмотра. Она постоянно находилась в ожидании ареста и спала с открытыми глазами, чтобы делать деньги, которые никогда не сможет израсходовать, потому что они не дадут того, чего ей действительно хотелось. Кроме денег.

Вайс открыл на мой стук. На нем был все тот же галстук с той же самой булавкой. С понедельника он не раздевался. Он, «большой человек», обратился ко мне с язвительным смехом.

— Итак, теперь ты пришел. Ты, должно быть, услышал, что я купаюсь в деньгах.

— У меня есть клиент, который платит, — только и сказал я.

От него форменным образом пахло страхом. Судя по тому, как выглядела комната, он со времени своего прихода сюда только лежал на кровати и потел.

— Какой клиент? — хрипло выдавил он.

— Агнес Мур.

— Не знаю такой. Она имеет отношение к делу Редфорда?

— И она. И ты.

Он схватил меня за рукав.

— Я нет, Дэнни. Я его только ударил. Как я мог кого-нибудь убить ударом кулака?

— Его закололи, Сэмми. Кинжалом.

Теперь он ухватился за мой рукав обеими руками.

— Кинжал? Что за кинжал? Пол никогда ничего не говорил о кинжале.

Я наблюдал за ним.

— Он хорошо платит, не так ли?

Вайс сел на кровать.

— Пятьсот в день, но наверняка. Завтра я сматываюсь, слышишь? И ты мне поможешь, понял?

— Пол Барон дал тебе деньги, Сэмми? Он ухмыльнулся.

— Пол не давал мне денег, он за меня поставил.

— Поставил? Каким образом?

— У Касселя, — буркнул он.

Кассель был букмекером с большими оборотами.

— Барон поставил за меня тысячу, которую мне был должен за то, что я для него сходил к Редфорду. Двадцать пять к одному, и лошадь первой пришла к финишу.

Я пристально посмотрел на него в упор.

— Барон дал тебе двадцать пять тысяч долларов? Наличными?

Его темные глаза смотрели куда угодно, но только не на меня.

— Началась моя удачная полоса. Это хорошее предзнаменование. Теперь я в порядке.

Он знал, что все это далеко от действительности, но не хотел в этом признаться. Все мечтают о своей счастливой звезде. Только мелкие игроки и мошенники не могут ждать, пока их мечта осуществится. Они хотят этого немедленно, и не утруждаясь. Они всегда голодны и неразумны, и готовы верить, что даже невозможное чудесным образом совершится. Они убеждены, что даже глупейшая афера удастся и даже самая хромая лошадь выиграет, что фортуна просто подсунет им счастье из-под полы.

Вайс всю жизнь был неудачником, но продолжал верить, что аутсайдер ради него первым придет к финишу. Попытайся Барон всучить ему двадцать пять тысяч долларов, он счел бы это подозрительным. А вот ставка по подсказке с ипподрома оказалась для Барона безотказным способом подсунуть те же деньги. И почти безопасным способом.

— Расскажи мне всю историю, Сэмми, — сказал я. — С самого начала. Как он вообще додумался послать тебя за деньгами?

— Я знаю Барона давно. Бывал в его компании. А тут он звонит мне в понедельник в сауну. Часов в двенадцать. Я всегда хожу перед ланчем в сауну, это полезно для кровообращения. Он говорит, сходи мол после часа к Редфорду и получи деньги. Из них тысяча — для тебя. Представь себе, тысяча долларов! Ну вот, я поехал — и все расстроилось. Но об этом я уже рассказывал. Редфорд, должно быть, просто сошел с ума.

— Хорошо. А что случилось, когда ты ушел от меня?

— На углу я угодил в объятия Мисти. Та сказала, что Барон знает, в каком я в затруднительном положении, и обо всем позаботится. Сказала, что я не должен показываться на людях, но постоянно давать о себе знать, пока Барон не сможет где-нибудь меня спрятать.

— Барон в любое время мог связаться с тобой?

— Конечно. Я каждый час висел на телефоне. Где-то в три пятнадцать ночи пришел Лео Цар, чтобы меня забрать. Лео — телохранитель Барона.

— Тогда ты уже знал, что Редфорд умер?

— Нет, клянусь! У меня не было времени на разговоры, нужно было улизнуть от Фридмана.

— Хорошо. И что потом?

Сэмми вытер пот с лица.

— Лео притащил меня в какую-то лачугу на 115-й улице. Я торчал там весь вторник. Вечером пришел Лео с бутылкой виски и сказал мне, что Редфорд умер. Он сказал, что у Барона плохо с деньгами, но ему дали неплохую наводку, и он поставит за меня. В среду Лео перевез меня в Бруклин. Около часа ночи Лео пришел и сказал, что лошадь выиграла. Мы пробрались в квартиру Барона, Барон дал мне двадцать пять тысяч долларов и сказал, что меня поместят сюда, а завтра меня с деньгами переправят через границу в Мексику. Завтра мы поедем в Мексику, да, Дэнни?

— Мы?

— Ты же мне поможешь? Барон сказал, что я должен взять тебя с собой.

— Барон сказал, что ты должен связаться со мной? Когда? Как?

— Часа два назад. Он присылал кого-то.

Я только смотрел на него. Может быть, с минуту. Минута молчания может показаться вечностью. Вайс дрожал, трепетал и потел. Я заставил его потеть. И решил сказать ему правду в лицо.

— Ты думаешь, что о ставке на бегах был тайный договор. Но ты знаешь, что двадцать пять тысяч долларов — это именно та сумма, которую должен был приготовить Редфорд и которая исчезла. А Барон тебя подставил. Барон всем и каждому рассказал, что ты не отдаешь ему двадцать пять тысяч. Он сказал об этом полиции. Кинжал, которым был убит Редфорд, также исчез. Деньги у тебя, скоро у тебя будет и кинжал! Ты не попадешь в Мексику, тебя найдут и с деньгами, и с ножом. Вероятно, мертвым.

— Нет! — Его глаза с ужасом уставились на меня.

— Черт возьми, Сэмми, Редфорда убил Барон. Вот откуда у него двадцать пять тысяч долларов. Но козлом отпущения он сделает тебя. Твой единственный шанс — уйти со мной, найти Барона и тащить его в полицию. Не было никакого карточного долга, Сэмми. Был шантаж! Они тебя внимательно выслушают.

Его жир заколыхался.

— Уходи! Чтобы я тебя не видел!

Я не знаю, удалось бы мне уговорить его выбраться из этой дыры, разрушить привычную надежду всех слабаков на то, что все обойдется, если только сидеть на месте и ничего не делать. Но этого не потребовалось. В дверях появились старуха и парень с пистолетом.

— Прочь, — прошипела она.

Я, в сущности, мог бы сообразить, что наш разговор проходил при посторонних.

— Так и случаются неприятности, — буркнула старая ведьма. — Тем, кто считает себя невиновным, здесь места нет. Убирайтесь, да поживее!

На мгновение мне показалось, что Вайс упадет в обморок; но он не упал. Я думаю, он боялся больше не очнуться. Шатаясь, он направился к двери. Я шел следом.

Мы спустились по лестнице. Старик уже держал настежь входную дверь. Снаружи нас встретил ледяной порыв ветра. Старик на прощание проводил нас словами:

— Только пикните, и вы оба мертвы. Никогда не возвращайтесь сюда.

Дверь захлопнулась. Уже стало темнеть, ветер дул нам в лицо. Вайс шатался, как пьяный. Я усадил его в машину и вспомнил о деньгах.

— Где деньги, Сэмми? Он погладил свой пиджак. Деньги были в подкладке.

— О'кей, — кивнул я и постарался поувереннее произнести:

— Мы возьмем Барона.

13

Я остановился у своей конторы и доставил Вайса наверх. Потом позвонил Морту Феннеру, который работал в букмекерской конторе Касселя, и попросил проверить насчет Пола Барона, сделавшем в среду ставку 25: 1. Ему не понадобилось ничего проверять: ставок 25: 1 не было всю неделю.

— Тебе не остается ничего другого, как просмотреть результаты ставок, — сказал я Вайсу.

Вайс ничего не ответил, сделав вид, что ужасно занят. Он ведь мог бы узнать правду.

— Барон живет на Восточной 60-й улице? — спросил я Вайса.

— У него несколько пристанищ, — помедлив, ответил он. Мне он передавал деньги над клубом, на Пятой улице.

Я достал из сейфа свой старомодный револьвер 45-го калибра.

Не бывает правил без исключений. Я не люблю хвататься за оружие, я считаю это унизительным, но вполне может быть, что Лео Цар, телохранитель Пола Барона, перейдет мне дорогу, а такого буйвола, как он, можно остановить старой «пушкой», если я окажусь достаточно близко, чтобы достать для удара.

Когда мы прибыли на Пятую улицу, в клубе царило оживление. Вход в жилую часть, расположенный рядом, не был освещен. Вайс указал на звонок без таблички. Но я не хотел давать Полу Барону время для подготовки. У старой двери естественно была щель у косяка. Я приспособился к ней и резко нажал. Замок открылся. Вперед наверх я послал Вайса. Тот пробирался так тихо, словно шел по вате. Непосредственная, явная опасность явно взяла верх над общим неопределенным страхом.

На третьем этаже я прислушался у двери последней квартиры, но ничего не услышал. Замок был обычный, с защелкой, но, чтобы открыть его, пришлось бы долго возиться. Дверь и коробка были старые и покоробившиеся. Я приготовил свою «пушку», бесшумно отправил Вайса к стене и примерился левой ногой как раз под замок.

Дверь отлетела в сторону, я уже летел вперед с «пушкой» в руке — и просто физически ощутил пустоту. Там никого не было. Я включил верхний свет и позвал Вайса. Тот вошел, и его глаза забегали на потном лице. Стоя посреди комнаты, он явно опасался до чего-либо дотрагиваться.

— Ты уверен, что это та самая квартира? — поинтересовался я, так как вид помещения оказался для меня неожиданным. Оно было теплым и уютно обставленным. Мебель не новая, но так тщательно ухожена, как будто о ней заботилась женщина.

— Абсолютно уверен, Дэнни. Здесь, у этого стола мы накоротке выпили.

— Барон жил здесь с женщиной?

— Когда он мне давал деньги, здесь была одна девушка.

— Мисти Даун?

— Нет, одна совсем юная штучка. Он её называл Карла.

Карла Девин, другая свидетельница алиби Пола Барона. Я почувствовал себя немного получше. Потом прошел в спальню, включил свет и почувствовал себя вовсе нехорошо.

Пол Барон лежал на полу навзничь. Кровь вокруг побурела и засохла. В его рубашке зияли две дыры. Лицо было перекошено злобной гримасой, а щетина отросла на полсантиметра. Левая рука вытянута, правая подвернута под спину.

Я собрался с силами и перекатил его на живот. Он был твердым, как доска и перевернулся весь сразу. Рука за спиной сжимала дьявольский нож с выкидным лезвием. Он уступил не без сопротивления, но уступил. Я вернул тело в прежнее положение и заглянул под кровать.

Из гостиной раздался приглушенный стон и торопливые нетвердые шаги.

Я выскочил и успел перехватить Вайса у разбитой двери. Тот вцепился в неё и пытался открыть. Я схватил его за шею и потащил назад. Мы упали на пол, и я потерял опору. Пока я проклинал свою недостающую руку, Сэмми поднялся на ноги. Я тоже вскочил и бросился к двери, чтобы преградить ему путь. Раньше я никогда не видел затравленного зверя, но теперь знал, как это выглядит. Он навалился на меня, словно успел превратиться в носорога. Я выхватил свой тяжелый револьвер.

— Остановись, Сэмми!

Вайс не мог или не хотел меня слушать, а глубоко в своем хитром маленьком мозгу он знал, что я не выстрелю. Он пошел на меня с кулаками. Я замахнулся своей «пушкой» и ударил его по плечу. Он застонал. Я ударил ещё раз и попал по его левой руке, по большому пальцу, так, что он взвыл, сел на пол и стал сосать его, как огромный ребенок. Темные глаза недоверчиво и печально смотрели на меня: я погубил его, я убил его. — Ты не проживешь и двух часов, Сэмми, — сказал я как можно мягче. — Я твой единственный друг.

— И что из того! Тоже друг, называется!

Он вызывал жалость, как больной ребенок. Я опустился на корточки и взглянул ему прямо в лицо.

— Послушай меня, Сэмми. Барон мертв. Он повесил на тебя убийство Редфорда, но теперь уже не сможет ничего к этому добавить. Я думаю, что он сам убил Редфорда, но сейчас ещё не смогу этого доказать.

Он слушал меня, но я не был уверен, понимает ли. Походил он на дикое животное, оказавшееся среди лесного пожара. Его мозг твердил только одно: бежать, бежать, бежать, бежать, хоть в реку, хоть в пропасть. Но мне нужно было достучаться до его рассудка.

— Расскажи мне со всеми подробностями, что происходило здесь вчера вечером, Сэмми, — сказал я как можно спокойнее.

Он моргнул, задумался, и это усилие, казалось, вывело его из состояния транса.

— Я же говорил тебе, Дэнни. Я поднялся, мы немного выпили, он дал мне деньги, и я скрылся у старухи.

— Кто тебя отвез туда? Лео Цар?

— Лео вообще здесь не было. Я поймал такси около дома. Стоянка такси как раз рядом с клубом.

— Ты ехал в такси всю дорогу до Ямайка-бей?

— Ну и что? У меня же были деньжата.

Я вздохнул.

— Кто-нибудь ещё видел тебя приходящим или уходящим?

— Когда я уходил, в коридоре какой-то пьяный скандалил с управляющим домом.

Я только посмотрел на него. Он опять попался, о чем я по-своему пожалел. Иначе это причинило бы меньшую боль.

— Барон, очевидно, мертв уже не меньше двадцати четырех часов, Сэмми. С того самого времени, когда ты вчера вечером был здесь. Не ты ли его убил, Сэмми? Ты припомнил ему, что он тебя хотел подставить? Он пытался удержать тебя здесь, чтобы выдать? Ты узнал, что он убил Редфорда? Он пытался тебя убить? Чтобы заткнуть тебе рот, чтобы можно было подсунуть полиции мертвого беглеца?

Он вскочил.

— Я никого не убивал! За всю свою жизнь я никогда не держал в руках оружия. Я даже не знаю, как с ним обращаться.

Невозможно было понять, лжет он или нет. Страх засел глубоко, но и хитрость тоже. Если бы он действительно убил обоих, Редфорда и Барона, говорил бы он точно так же, и точно так же вел бы себя.

— Ни один человек не поверит в ставку на бегах, Сэмми, — продолжал я. — Ни один разумный человек, Сэмми, да и не было никакой ставки. Они будут считать, что у тебя деньги либо Редфорда, либо Барона, и им будет безразлично, чьи именно. Ты убил Редфорда из-за денег, или Барон убил его из-за денег — никого не будет интересовать. Исходить будут из того, что Редфорда убил один из вас двоих, и дело сочтут законченным, так как Барон теперь тоже мертв, и его убийство можно свалить на тебя.

Он съежился.

— Нет, я клянусь!

— Тебя видели уходящим примерно в то время, когда Барон был убит. Шоферу такси доводится ездить в Ямайка-бей, может быть, раз в год, он сразу тебя вспомнит. Каждый знает, что Барон тебя разыскивал. Ты завладел деньгами. Держу пари, что никто не видел Барона живым после твоего визита, если он вообще ещё был жив.

Сэмми пристально смотрел на меня, и вдруг у него на глазах появились слезы. Крупные, безнадежные слезы, от которых он походил на плачущего бегемота, только это было не смешно. Я задумался, что можно сделать, чтобы помочь ему, когда широкая сияющая улыбка озарила его лицо, орошенное слезами, так же внезапно, как до этого хлынули слезы.

— Девушка, Дэнни, Карла! Она оставалась здесь, когда я ушел. Все о'кей, Дэнни. Ищи Карлу. Она все знает.

Я наблюдал за ним. Он уже упоминал о девушке, значит, то, что он сказал, могло соответствовать истине. Может быть, для Сэмми наконец засияло солнце.

— Ну, прекрасно. Мы ищем девушку. Полагаю, что знаю, где её найти. Ты сможешь описать её внешность Гаццо, чтобы доказать, что ты действительно её видел?

— Гаццо? — Его улыбка погасла. — Ты должен меня спрятать!

— Нет, Сэмми. — Я сунул ему под нос револьвер. — Не нужно больше убегать. Если ты не наврал с три короба, где-то есть убийца, который постарается избавиться от тебя навечно. Барон мог быть убийцей Редфорда, но кто-то прикончил и Барона. Если тебя найдут мертвым-скажем, как самоубийцу, — все нити прекрасно сойдутся вместе, и для копов дело будет закрыто. Или ты хочешь, чтобы тебя превратили в козла отпущения? — Мне безразлично! Я не буду.

— Нет, ты будешь! И не только ради себя. Уже хотя бы только потому, что я здесь, с тобой, я даю убежище беглецу, скрываю преступление и иду против закона. Если ты виновен, можешь пропадать без меня.

— Еще друг называется! Ты мне не веришь? Я ухожу!

Он шагнул. Я прицелился. Он остановился.

— Я буду стрелять, Сэмми. Ты в бегах, ты всю свою жизнь был в бегах. И я выстрелю без колебаний, если понадобится.

Он уставился на «пушку», и лицо его стало похожим на мягкий воск. Я положил револьвер так, чтобы был под рукой, и позвонил Гаццо.

Вайс одиноко дрожал посреди комнаты.

14

Шел уже четвертый час утра, когда я прошел следом за Гаццо в его кабинет. Говорил он со мной только по необходимости. Ему не понравилось, что я занялся поисками Барона, и уж совсем ему не понравилось, что я на свой страх и риск сначала отыскал Вайса.

— Вы накрыли малину? — спросил я.

— Боишься за свою шею?

— На что будем держать пари?

— Пока будем только держать их под наблюдением.

Он уселся за свой письменный стол и пристально уставился на меня. Вайс на первых двух допросах оставался верен своей версии событий. Я не знал, как долго он продержится, даже если не врет. Вайс настаивал, что он только подрался с Редфордом, даже после того, как ему показали снимок трупа. Он пытался отвернуться-смерть его ужасала. Но его заставили смотреть, и он посмотрел только раз и сразу сказал, что когда он убегал, человек был жив.

Я сказал Гаццо:

— Полагаю, после того, как Сэмми сбежал оттуда, Барон воспользовался черным ходом. Или он слишком напирал, или Редфорд, но как бы там ни было, Редфорд был убит. Барон забрал деньги, но потом испугался того, что сделал. Сэмми был прекрасной кандидатурой для подставки. Барон его и использовал, или, по меньшей мере, пытался это сделать. Так вполне логично можно объяснить его поведение.

— Возможно, — кивнул Гаццо, — если верить Вайсу. Если верить Барону, все выглядит иначе. Вайс убил Редфорда, взял деньги и улизнул. Барон его искал. И нашел. Но перегнул палку, слишком нажал, и Вайс его убил.

— Сэмми убил такого типа, как Барон? В присутствии Лео Цара?

— А почему нет? Загнанная в тупик крыса кусается, — бросил Гаццо. — Во всяком случае, деньги сейчас у Вайса. Не играет роли, были они с самого начала у него, или у Барона. Барон ни в коем случае не отдал бы их Вайсу. Только не Пол Барон. А история со ставкой-действительно, высший класс!

Так и только так. Вайс убил или обоих, или хотя бы Пола Барона. Ничего другого полиция знать не хотела. Они могли преспокойно ограничиться обвинением Вайса в убийстве Барона. И вполне могли быть правы. Вайс был прирожденным лгуном. Только вот история со ставкой была настолько нелепа, что я Вайсу поверил.

— Откуда вы знаете, что это были деньги Вайса?

— У него нашли бумажку с номерами банкнот.

— Значит вот почему вы хотите знать, платил ли мне Вайс?

— Точно. — Гаццо изучал потолок. — Барона застрелили в упор из автоматического пистолета 45-го калибра. Первый выстрел свалил его на пол, второй настиг, когда он уже упал. Одна пуля застряла в костях. Врач сумел установить время лишь приблизительно, между одиннадцатью вечера и пятью утра в ночь на четверг. Но до часа Барон находился здесь, значит, это должно было случиться позднее.

— Он поведал вам свою историю поисков Вайса?

— Насколько я знаю, он тоже его искал, — осторожно заметил Гаццо. Вайс утверждает, что прибыл к Барону около половины второго и уехал в половине третьего. Шофер такси помнит долгую поездку на Ямайка-бей, да и управляющий домом помнит Вайса, так как воевал с пьяным в коридоре, когда Вайс проходил мимо. Никто больше Барона живым не видел.

— Кроме, может быть, девушки — Карлы Девин.

— Она уже едет сюда. И, надеюсь, сможет снять вину с Вайса.

— Что с выстрелами? Их кто-нибудь слышал?

— Ты же знаешь Виллидж, Дэн. Десять человек слышали что-то, похожее на выстрелы, разброс времени — между девятью и четырьмя часами утра. Как можно верить таким показаниям?

— А что с ножом и пистолетом?

— Никаких следов, Дэн. Оружие или в реке, или в Ямайка-бей. Мы его никогда не найдем, если даже Вайс скажет, куда его выбросил.

— Что-то мне все это не нравится.

— Ладно, Дэн, — сказал Гаццо, — предположим, что с убийством Редфорда Вайса подставили. Все было проделано просто мастерски. И при этом у Вайса появляется двойной мотив для убийства Барона. — Он перегнулся через стол. Послушай, Дэн. Если Вайс Барона не убивал, объясни мне два других обстоятельства, на которые нельзя не обратить внимание. Одно — то, что два разных человека, независимо друг от друга, хотели подставить одного и того же Сэмми. Странное совпадение. И попробуй объяснить его прокурору! И второе: Барон дважды пытается пришить Вайсу убийства, даже ценой своей собственной смерти. Это что-то новенькое!

Я ничего не ответил. И что я мог сказать? Я был твердо убежден, что Барон пытался повесить на Вайса убийство Редфорда. Только Вайс теперь оказался в петле из-за убийства Барона, как бы ни казалось странным то, что человек хочет пришить кому-то убийство самого себя. Прокурор, взявшись за такое дело, имел бы шанс прославиться. При сложившихся обстоятельствах каждым новым доказательством вины Барона в смерти Редфорда я ухудшал положение Вайса как вероятного убийцы Барона.

Гаццо с удовольствием наблюдал за моим безмолвным смущением, когда вошла красавица дежурная, чтобы сообщить о прибытии Карлы Девин.

— Пригласите её сюда, — велел Гаццо.

Карла вошла медленно, на пороге едва не запнувшись. Она оказалась изящной миниатюрной особой: крошечного роста, темноволосой, с кожей цвета слоновой кости, лицом мадонны и глазами величиной с два грецких ореха. Глаза смотрели испуганно. Обеими руками она стискивала сумку, как маленькая девочка — школьный портфель.

— Садитесь, пожалуйста, мисс Девин, — пригласил её Гаццо.

Она присела на край стула, при этом миниюбка обнажила до весьма опасного уровня её крепкие молодые бедра. Я смотрел на них как зачарованный. Гаццо — нет. И последнее смутило юную красотку больше, так как обычно все мужчины реагировали по-моему.

— Будьте добры сказать, где вы были в среду вечером? — В среду вечером? — Она смотрела Гаццо в лицо. — Минутку. Помню, я была с Полом.

— Полом Бароном?

Под глазами Гаццо пролегли темные круги. Он был удивлен. Я тоже. Кроме того, я был полон надежды.

— Мы ходили поужинать. Конечно, это была среда.

— А потом? — спросил Гаццо.

— Он проводил меня домой. Ему нужно было ещё куда-то.

— Куда домой?

— Университет-плаза, 47, квартира 12-С.

— И когда это было?

— Ну, около половины одиннадцатого. В одиннадцать ему нужно было уйти.

— Ему нужно было ко мне, — пояснил Гаццо. — Отсюда он ушел около часа. Где вы встретились после этого?

Она захлопала ресницами.

— Вы имеете в виду — в среду? Вообще не встречались. Я его с тех пор совсем не видела. Но такой уж Пол, честно. Он приходит и уходит, когда хочет.

— Вы вообще не видели Барона после половины одиннадцатого вечером в среду? — спросил Гаццо. — Вы уверены? Мы проверим, мисс Девин.

— Нет, честно. У Пола. У него неприятности?

Я склонился к ней.

— В среду ночью, в половине второго, вы были в его квартире на Пятой улице. Вы присутствовали, когда Барон передавал мужчине по фамилии Вайс выигрыш на скачках.

Она одарила меня глубоким взглядом своих больших карих глаз.

— Вы имеете в виду Сэмми Вайса? Так это было не в среду. Может быть, неделю назад, честно. Я не часто бываю в квартире Пола. Там живет Мисти. Сэмми Вайса я там видела, но давно, с неделю назад. Только речи о скачках не было.

Трудно было заподозрить, что она лгала. Гаццо бы так не подумал. Он подумал бы, что лжет Вайс.

Карла Девин ещё раз спросила:

— У Пола неприятности?

Я не отставал:

— Барон говорил, что он в понедельник был с вами вместе. Это верно?

— Верно, он пришел.

— Барон мертв, — перебил я её, — алиби ему больше ни к чему.

— Мертв?

Гаццо прошипел:

— Он был с вами в понедельник?

Она кивнула.

— Да, только. Только в другое время. Он пришел ко мне в половине третьего, а не в половине второго. Но сказал, что я должна называть час тридцать. А он умер? Умер?

Суставы её пальцев, судорожно стиснувших сумочку, побелели, и она в картинном обмороке рухнула со стула. Гаццо вскочил, как ужаленный. Если она играла, то играла хорошо. Гаццо вызвал свою красавицу — сотрудницу.

— Позаботьтесь о ней! Когда придет в себя, получите письменные показания. Кто-то ещё пришел на помощь очаровательной дежурной, и они вынесли Карлу Девин из кабинета. Я наблюдал за этой возней, понимая, что они унесли с собой последний шанс Вайса.

— Он врет, Дэн. Он все время врал, — наконец сказал Гаццо.

— Девушка тоже уже раз соврала.

— Ради Барона. Может быть, Барон действительно убил Редфорда, но теперь он мертв. Зачем ей врать дальше?

Гаццо сказал это почти с горечью. Хороший детектив, такой, как Гаццо, всегда живет на краю опасности. Но ещё ближе он живет к краю безумия, словно пропасть угрожающего людям, которые должны решать, кому жить, а кому умирать. Гаццо не жестокий человек, и потому ему тяжело дается решение, взвалить на себя или нет судьбу жалкого ничтожества вроде Вайса. Это бередит такому человеку, как он, невидимые раны, это его огорчает.

Мы сидели некоторое время молча. Потом я спросил:

— Каким, собственно, образом у Редфорда оказались записаны номера банкнот?

— Откуда я знаю! Может, такова была его привычка, когда дома собиралось много наличных, может быть, он готовил ловушку Барону. Ты же говорил мне, что тот приходил с целью шантажа, а не за карточным долгом. Возможно, Редфорд просто был умудрен опытом?

Мы опять сидели молча. Мне больше ничего не приходило в голову, ни о чем бы спросить, ни о чем заговорить. Немного погодя я встал и натянул пальто. Гаццо провожал меня взглядом.

— Вайс виновен, Дэн. Не впутывайся в это дело.

— Возможно, — сказал я. — Знаешь, я бы хотел найти оружие. Покопаться в дерьме, так сказать. На это я как детектив ещё имею право, не так ли?

— Иди к черту.

Гаццо стал бы копать дальше, как и я, но, возможно, ему недоставало уверенности. Только прокурор всегда уверен в своем деле. Он должен уметь сделать выбор и внушить себе абсолютную уверенность.

Я вышел на улицу и сел в машину. Было ужасно холодно. Я сидел за рулем, следил за выходом из здания и курил сигарету за сигаретой.

Уже рассветало, когда вышла Карла Девин. Гаццо был добросовестным копом, он основательно зажал её в клещи. Но она осталась при своих показаниях, иначе бы сейчас не вышла.

Карла заспешила вниз по замерзшей улице в другую сторону. Я вышел из машины и последовал за ней. Она зябко куталась в меха до самых глаз. И тут перед ней распахнулась дверца обтекаемого спортивного автомобиля. Я побежал. Она увидела меня и бросилась в машину. Я успел схватился за ручку. Спортивный автомобиль взревел, рванулся с места и потащил меня за собой. Ее большие карие глаза смотрели изнутри мне в лицо. За рулем, скаля зубы, сидел хрупкий, бледный, кудрявый юноша.

Однорукому не открыть дверь автомобиля на ходу, и не провисеть на нем, если автомобиль с места разгоняется под сотню. Я между тем сполз спиной вниз и вынужден был отцепиться, изрядно приложившись о мостовую. Так изрядно, что даже не потрудился взглянуть, куда уехала машина. И не попытался рассмотреть в темноте номер.

Через некоторое время я поднялся, поехал домой и лег в постель. Что я вообще мог бы узнать от Карлы Девин?

15

Кто-то плакал. Я голый тащился по снегу и заметил, что это была моя рука, которая лежала за мусорным баком. Однако потом оказалось, что плакала не моя рука, а Сэмми Вайс. Трое громадных мужиков лупили Сэмми по лицу крышкой мусорного бака. Я застонал. Затем отец схватил меня за пустой рукав, и я зарычал на него, — он должен исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть.

Я проснулся от солнечного зайчика на лице и мгновенно сообразил, что именно Вайс должен исчезнуть, убраться, испариться.

Закурив, я остался лежать в постели и почувствовал себя внутренне опустошенным и перегоревшим. Я дошел до мертвой точки, в буквальном смысле слова. Я дошел до такого состояния из-за шаткого предположения, что Вайс не был убийцей Джонатана Редфорда. И как раз когда я почти уже был уверен в том, что его убил Пол Барон, убивают Барона, и Вайс оказывается в тисках улик плотнее, чем когда-либо.

Он лгал? Я этого не знал. Я знал только, что убив двух человек, сам стал бы лгать.

Я встал и включил кофеварку. Потом включил обогреватель и сел за кухонный стол. Ладно, пусть я в тупике, пусть слишком много неизвестных и много вероятностей. В науке есть свои методы решения задач со многими неизвестными и недостающими данными. Там неизвестным придают заданные значения и строят гипотезы, которыми объясняют известные факты. Исходные условия могут оказаться неверными, но они дают возможность начать.

Я подождал, пока закипит кофе, и налил себе чашку. Мое допущение, мой отправной пункт заключались в том, что Вайс сказал правду. Моя гипотеза состояла в том, что Джонатана Редфорда убил Пол Барон. Это могло быть неверным, но зато вполне вписывалось в обстоятельства дела, им можно было оперировать, и получить возможность выяснить, почему был убит Барон.

Редфорд мертв. Тогда что же? Жажда мести? Узнай семейство Редфордов, кто убийца, они прибегли бы к помощи закона. Моя клиентка Агнес Мур? У неё был мотив и, вероятно, хватило бы и ненависти, и мужества.

Ну что ж, вполне возможно. Этим стоило заняться.

Редфорд мертв. Барон принял меры, чтобы подставить Вайса. Казалось, все устроилось: копы пошли по следу Вайса, Барон все ещё владел материалами, которыми мог шантажировать Уолтера Редфорда. Решился бы он снова их использовать, попробовал бы снова прижать Уолтера, который стал богат? Или кто-то, предположив, что Барон не угомонится, решил его остановить? Убрать раз и навсегда с пути угрозу?

Или существовал какой-то партнер Барона, сообщник, напуганный убийством Редфорда и посчитавший, что живой Барон ему опасен? Кто-то, имевший общие дела с Бароном, и переставший доверять ему после убийства Редфорда?

Или, может быть, этот партнер Барона решил сам заняться шантажом Уолтера?

Партнер, оказавшийся слишком жадным.

Партнер? Другое научное правило рекомендует изучать факты, какими бы нелепыми они не казались. Ни один человек не додумался бы дать себя убить с целью кого-то подставить. Но именно так сделал Барон. Два факта, оба не могли иметь места и, однако, они были. Напрашивался ответ: Барон не предвидел последствий того, что совершил. Он стал жертвой крупной махинации.

Кто-то изменил план, позаботившись о том, чтобы Барон сам подготовил свое убийство, когда пытался подставить Вайса. Кто-то, кто был знаком с Бароном и со всем планом до такой степени, что был в курсе всех дел Барона, в том числе и прошлых, и контролировал его действия. Особа, которая все время работала вместе с Бароном. Неизвестный партнер.

Доказательство было буквально перед носом: приказ Барона Вайсу связаться со мной. У Вайса он не вызвал подозрений-Сэмми был уверен, что Барон знает, где он скрывается. Но ведь Барон уже был мертв, когда Вайс получил этот приказ.

Я начал одеваться. Приказ отдал человек, знавший, что Барон мертв. Чтобы выкурить Вайса из убежища, чтобы меня заманить к Вайсу и затем, по логике развития событий, к Барону. Ведь когда Вайс впервые изложил мне свою историю, я мог принять всего лишь два решения: или я отправляюсь на поиски Барона, — что я и сделал, или передаю Вайса полиции. Тогда уже полиция начала бы искать Барона. Зато когда Барон был найден, никто уже не верил рассказу Вайса-ведь все указывало на него как на убийцу. Цель была достигнута.

Я зашел в ближайшую закусочную, чтобы позавтракать. Гаццо сказал бы, что не было никакого приказа, что Вайс выдумал всю эту историю, чтобы убедить меня, что он ничего не знал о смерти Барона. Да, Гаццо мог быть прав, но я исходил из того, что Вайс не лгал. И, значит, партнер был. Лео Цар знал, где скрывается Вайс, но Лео не вписывался в общую картину. Понятно, он действовал бы иначе. Впрочем, на мой взгляд, он совсем не подходил на роль партнера Барона и интригана, ведущего двойную игру. Он был лишь подчиненным, верным спутником и ассистентом Барона. Конечно, я мог ошибаться.

В ожидании яиц я позвонил Редфордам в Нортчестер. Батлер сообщил мне, что Уолтера нет дома, но миссис Редфорд здесь. Я ждал и слушал шорох в трубке. Никто не подходил. Потом вдруг объявилась миссис Редфорд.

— Опять вы, мистер Форчун? — спросила она.

— К сожалению. Не могли бы вы мне сказать, все ли члены семьи были дома в среду ночью? Между полуночью и пятью часами утра? Начните с себя.

— Вы слишком прямолинейны, мистер Форчун. Полагаю, что я была в постели. Опять что-то случилось?

— Застрелили мужчину по фамилии Барон. Полиция ещё не появлялась?

— А почему она должна появиться? Я ведь уже вам говорила, что не знаю никакого Пола Барона.

— Зато Уолтер знает.

— Тогда, наверное, полиция звонила Уолтеру.

— Он был дома в среду ночью?

— Нет. Они с Дидрой ездили в Нью-Йорк. Я думаю, они ночевали у Джорджа.

— А ваша дочь?

— Моргана? Полагаю, она была здесь. Да, я знаю это точно. — Насколько точно?

— Но, помилуйте, мистер Форчун! Вы же сами недавно с ней разговаривали. Конечно, у неё собственный дом, и я её не контролирую. Но в четверг хоронили беднягу Джонатана. Я уверена, что она была здесь.

Я поблагодарил и ждал, что она положит трубку. Но в трубке шум затих не сразу. Лишь после небольшой паузы раздался щелчок.

И я вернулся к яйцам.

* * *
Уолтер Редфорд открыл мне дверь квартиры на Шестидесятой улице. Его лицо вытянулось, рот сжался, глаза-пуговицы стали ещё меньше, чем обычно, а манеры-еще хуже.

— Что вам нужно?

— Задать ещё несколько вопросов.

Улыбка, казалось, причиняла ему боль.

— Уходите.

Он попытался испепелить меня взглядом, но куда там! Вернув ему такой же взгляд, я протиснулся мимо него в квартиру. Сразу бросились в глаза изменения. В гостиной стояли две огромные медные лампы с безобразными абажурами, чудовищное кресло со скамеечкой для ног и резной курительный столик. Гармония была нарушена. Привлекательная викторианская деловитость исчезла. Все выглядело так, как будто холостяк Джордж Эймс сверг господство Джонатана.

Я повернулся к Уолтеру. — Я знаю, в чем на самом деле заключается история с двадцатью пятью тысячами долларов. Полиция тоже знает, хотя я сомневаюсь, что они станут опровергать вашу ложь. Они понимают, с кем имеют дело, и постараются обойтись без этого.

— Не понимаю, о чем вы.

— Что именно было у Барона на руках против вас?

— У Барон на меня вообще ничего не было. И вы ничего не сможете доказать.

— Вы хотите сказать, теперь, когда Барон мертв, уже невозможно ничего доказать? Какая удача!

Он сжал кулаки и шагнул ко мне. Я только ухмыльнулся.

У него были обе руки, но я помнил, как он замахнулся на Коста. Со мной не часто случалось, чтобы я физически чувствовал себя на высоте. И действительно, его руки бессильно упали.

— Уходите, Форчун. Пожалуйста.

Его голос звучал плаксиво, как у маленького мальчика, который просит отца оставить его в покое.

— Похоже, у вас был убедительнейший мотив для убийства Барона. Если он убил Джонатана, ему срочно нужны были деньги, чтобы скрыться. Он опять вас шантажировал? Он связался с вами?

— Конечно, нет. И я даже не знал, что он умер, пока сегодня утром не пришла полиция. Я сказал неправду об истории с шантажом. Прекрасно. Почему я должен был ещё добавить, что участвовал в нелегальном бизнесе? Я понятия не имел, что Пол мог убить моего дядю. Я даже не знаю, он ли вообще это сделал. Полиция склонна считать, что обоих убил ваш Вайс.

— И это вас вполне устраивает, не так ли? — Мне просто безразлично, и все.

— Теперь вы богаты, а Барон мертв. Дело сделано.

— Ну и что?

— Кто бы ни убил Барона, он завладел тем, что тот имел против вас.

Его рот снова сжался, но он промолчал.

— Карла Девин была соучастницей Барона?

— Да. Маленькая стерва была влюблена в Пола.

— Кто еще? Мисти Даун?

— Больше никто, Никто, если вы имеете в виду партнеров или соучастников. У него были имена, адреса, чеки, фотографии.

— Расскажите мне, как было дело.

— Мы играли в покер, и я проиграл. Не двадцать пять тысяч, а пять, но проиграл. Он остался очень мил, но сказал, что ему срочно нужны деньги. Я ответил, что от Джонатана больше ничего не смогу получить. Он сказал, что все понимает, но у него затруднения, и больше он ждать не может. И ещё он сказал, что у него есть идея, как мне быстро рассчитаться со своими долгами. У него есть несколько девушек, с которыми он работает, они заплатили бы мне за нужные контакты. У меня ведь масса богатых приятелей, и если я организую им встречи, девушки будут платить, и мужчины тоже, если я за это правильно возьмусь.

Мне предложение понравилось. Ведь я смог бы использовать свои священные семейные связи, чтобы делать деньги. Итак, я связался со всеми приятелями и знакомыми, предложив им приглашать и других клиентов. Все были довольны, мне тоже перепадало. Вот тогда Пол начал на меня давить. — Когда это произошло? По порядку, пожалуйста.

— Я познакомился с Полом, пожалуй, скоро будет с полгода. Месяца три назад начался бизнес с девушками. А в прошлое воскресенье Пол предъявил мне свой ультиматум.

— И в понедельник послал Вайса получить деньги. Но ведь он должен был до того позвонить Джонатану и выложить карты на стол, чтобы нажать на него. Вайсу же он, напротив, сказал, что речь идет о карточном долге.

— Я не знаю, что он сделал. Думаю, он просто не вытерпел.

— Тогда шантаж был направлен против Джонатана, или против всей семьи. Барон должен был действовать, пока его козыри оставались в силе.

— Я ему говорил, что Джонатан не станет платить.

— Ему следовало вас послушать, — сухо заметил я. — А теперь скажите мне, где вы были в среду ночью. Всю ночь.

Он сверкнул глазами, ощетинился, но все равно казался мне бьющейся в сетях рыбой. Не дрожащим от страха, но отчаявшимся и несчастным.

— Почему я должен это делать?

— Потому что я от вас не отстану, пока не узнаю.

— Ну ладно. У меня были билеты в театр, уже с неделю. Хотя я считал это неприличным в вечер накануне похорон, но мать сказала, — почему, собственно, нет? Дидра присоединилась к ней. Ну вот. У меня ещё сохранились билеты, и я могу рассказать о спектакле. Потом мы зашли выпить к Дауни. Помню официанта. Перекусив, поехали сюда. Джордж уже был дома. Мы вместе ездили на похороны в Нортчестер.

— Когда вы вернулись сюда? — Около двух.

Джордж Эймс выбрал для своего выхода именно этот момент. Он, должно быть, ожидал за кулисами. В гостиную он вошел в безупречном сером твидовом костюме с широкой черной повязкой на рукаве. Твидовое пальто небрежно накинуто на плечи, рукава свободно болтались.

— Вы все время на ногах, мистер Форчун? Мне однажды пришлось играть Шерлока Холмса, так мой герой практически не покидал кресла.

— Другие времена, другие методы, — буркнул я. — Когда вы пришли в среду вечером домой, мистер Эймс?

— В среду? Минутку, это вечер после нашего разговора в Нортчестере, не правда ли?

— Верно.

— Да, тогда я вернулся в Нью-Йорк поздно вечером. Дорога оказалась довольно утомительной. Я бы сказал, что домой добрался около полуночи. И нуждался в ночном отдыхе перед похоронами.

— Таким образом, к двум часам ночи здесь были только вы вдвоем и Дидра Фаллон, чтобы подтвердить ваше присутствие?

— Предполагаете семейный заговор? — фыркнул Эймс.

— Барон был мошенником, который шантажировал всю семью, — продолжал я невозмутимо. — Вы все должны были видеть в нем паразита, которого следовало уничтожить.

— Тогда я предлагаю вам доказать, что одного из нас здесь не было.

— Есть и другие члены семьи. К тому же вы могли нанять убийцу Барона. — Ваша фантазия кажется безграничной.

— Вы познакомили Джонатана с Агнес Мур?

— Черт возьми, примите мои комплименты. Видимо, ваша внешность заставляет вас недооценивать. Верно? — Эймс нахально осмотрел меня. — Да, я пользовался вниманием Агнес, но Джонатан ей понравился сразу. Она как раз готовила со мной телепрограмму о добром старом варьете. Это, в сущности, не мое амплуа, но меня это забавляло.

Я понял, что опять пошли воспоминания.

— Вы знали, что он с ней часто встречался?

— Да, я догадывался об этом.

— А кто ещё знал или догадывался?

— Полагаю, никто. Он предпочитал свои личные дела держать в тени, как и мы все.

Эймс поглаживал свои серые перчатки.

— Я с удовольствием побеседовал с вами, мистер Форчун, но мне нужно в клуб, и я уже опаздываю. Привычки — опиум для пожилых мужчин. Уолтер?

Уолтер стоял у окна и смотрел вдаль. Казалось, он рассматривал город, лежащий у его ног, но я считал, что он видел только ту картину, что развертывалась в его мозгу. Его руки были снова сжаты в кулаки.

— Уолтер! — повторил Эймс. — Я увижу тебя за ужином?

— Что, простите? — Уолтер обернулся. — Ах, да, я не знаю. Я. Все зависит от намерений Дидры.

— Ты мне сообщишь? — бросил Эймс, поклонился в мою сторону и вышел из комнаты.

Эффектный уход. Эймс всегда чувствовал себя на сцене. Я стал думать о нем. Возможно, он срочно нуждался в деньгах и знал о побочном занятии племянника?

Я спросил Уолтера:

— Могу я поговорить с мисс Фаллон?

— Ее здесь нет. — Он снова отвернулся к окну. — Уходите, Форчун.

— Сейчас. У меня как раз появилась интересная идея. А что, если шантаж был лишь маскировкой? Вы вместе с Бароном задумали убить вашего дядю. А затем избавились от Барона. Как, хитро? Я никак не могу отделаться от мысли, что вы больше всех выгадываете от обоих убийств.

Он обернулся.

— Но я и без того через год получу свои деньги!

— Это, в самом деле, весомый довод. К нему я ещё вернусь. Но, может быть, вы сделали это, чтобы унаследовать руководство концерном? Ведь нормальным образом вы бы его не добились до смерти Джонатана.

— Семейный концерн? Я никогда не хотел им руководить. Я и теперь этого не хочу.

— Кто-то мог захотеть за вас. И вас подтолкнули.

— Вы безумец! Сумасшедший!

Я продолжал:

— Или возможен вариант с шантажом. Как шутка. Вы подыграли Барону, чтобы привести дядюшку в ярость, вызвать взрыв и быстро добраться до денег. Ведь считали вы лишь милой шуткой аферу с девушками. Но затем дело выскользнуло из ваших рук, дядюшка был убит, и вы могли спастись, лишь убив Барона. Тоже неплохо, если разобраться. Мне это понравилось. Он уставился на меня, покусывая нижнюю губу. Я одарил его довольной ухмылкой и вышел. Все, что я наговорил, было чистой фантазией. Но подобное вполне можно было представить, и если тут были хоть какие-то проблески истины, я, пожалуй, мог толкнуть его на какой-нибудь необдуманный шаг.

Так, во всяком случае, хотелось думать.

Когда я уходил, он выглядел довольно озабоченным.

16

В доме номер 47 по Университет-плаза я уже был однажды, во вторник, когда искал Пола Барона, и Дидра Фаллон дала мне этот адрес. При дневном свете дом выглядел серым ящиком без всякого стиля, типичным нью-йоркским многоквартирным домом — без вкуса, но со множеством коридоров. Я позвонил в квартиру 12-с, и на этот раз успешно. Пожилая женщина, которая выглядела как уборщица и держала в руках метелку, чтобы в этом не возникло никакого сомнения, открыла дверь.

Я спросил Карлу Девин. Она попросила подождать. И я ждал.

Большая гостиная была обставлена дорого и уютно. Все, вплоть до толстого мохнатого желтого ковра, было дорогим, мягким и выдержанным в пастельных тонах. И нигде хотя бы следов пепла. Мебель была расставлена несколькими группами, словно выделяя ряд отдельных пространств. Даже журналы лежали на разных столиках.

Это действительно была квартира того сорта, которые снимают сообща несколько девушек, чтобы обеспечить себе комфорт, который потом едва ли сможет предложить им муж. Типичное явление для Нью-Йорка. Большей частью девушки приезжают в город Бог весть откуда, лелея далеко идущие планы. Они ищут себе работу, возможности повеселиться и — когда-нибудь потом — мужа, который зарабатывает больше денег, чем отец.

Некоторые девушки с течением времени меняют свои убеждения, чаще всего самые красивые. И для них работа становится лишь предлогом: мужчины, которых они встречают, имеют значительно больше денег, развлечения стоят дорого, и они начинают понемногу зарабатывать именно на своих развлечениях. Ужинать их надо выводить в «Колонн», а если они выходят, чтобы попудрить носик, то ожидают не меньше десятки и никаких распросов. За это они готовы вознаградить — и в конце концов опускаются до невидимой границы между любительницей и, по меньшей мере, полупрофессионалкой.

Я был убежден, что именно с этими девушками работал Уолтер Редфорд, и я думал как раз об Уолтере и его богатых приятелях, когда открылась дверь и вошла Дидра Фаллон.

— Опять вы, мистер Форчун! — протянула она.

На ней был черный костюм. Она улыбалась и шла ко мне. Черный костюм был ей ещё больше к лицу, чем белое вечернее платье. Еще на ней были черные сапоги до колен, вид которых пронзил мою поясницу ударом электротока. В глазах её прыгали чертики. Я подумал, что выгляжу, как человек, которого ударили по лицу мокрой тряпкой. Все мы, кажется, думаем стереотипами.

— Может быть, это вы меня преследуете? — спросил я.

— Едва ли. Совершенно случайно я здесь живу. Или, лучше сказать, жила, пока мать Уолтера не пригласила меня в Нортчестер. Раньше или позже, но при ваших странствиях по городу вы бы это все равно узнали.

— Вы живете здесь?

Вопрос содержал в себе больше, чем просто интерес к её адресу, и она поняла это. Улыбка стала шире.

— А как же, вы полагаете, я могла бы познакомиться с Уолтером? Мужчина с вашим опытом не должен из крошечного факта делать поспешных выводов. Мы живем не в 1900 году. Мир изменился.

— Вы, конечно, правы, — согласился я с ней. — Вы познакомились с Уолтером, когда он начинал здесь работать с девушками?

— Нет, раньше. Пол Барон привел его с собой на вечеринку вскоре после того, как они познакомились. Шесть месяцев назад. Мы полюбили друг друга.

Она замолчала и наморщила лоб. Потом села на розовую кушетку и протянула руку.

— У вас не найдется для меня сигареты?

Я подал ей пачку и поднес огонь. Она продолжала молча думать. Снаружи за высокими окнами тучи закрывали солнце, как тяжелый занавес. Она курила, как мужчина, медленно и глубоко затягиваясь.

— Я из хорошей семьи, только обедневшей, — начала она наконец. Истинные гордые ирландские пресвитерианцы. Кто хочет изучить фальшивую гордость ограниченности, должен точно различать меньшинство внутри меньшинства. Мой отец питал предубеждение против каждого, кто был не ирландского происхождения, против каждого, кто, хотя и был ирландцем, но католиком, и против каждого, кто его принимал за ирландского католика. Единственными, к кому он не испытывал предубеждения, были английские аристократы. И даже тут он не всегда был уверен. Ярко выраженное чувство собственного достоинства стало главным его достоянием. Моя мать была более высокого происхождения, и я получила достойную шлифовку с помощью её богатых друзей. Мы же в общем и целом были бедны, как церковные мыши.

— Эта проблема не так уж нова.

— Она стара, как мир. Отец умер. Мать приживалкой переехала в Балтимор, и я открыла для себя большой мир. У меня были манеры, стиль и культурная речь. Как в плохом романе. Маленькая леди без денег, без связей, без нужных навыков. Но я все-таки не героиня плохого романа. Мир не таков, и маленькая леди тоже. Я сразу нашла работу, благо очень хорошо смотрелась, а на это всегда есть спрос.

Она рассмеялась от души, но не совсем искренне.

— Мужчинам я нравилась. У меня холодный тип, вы не находите? Строгий и неприступный. Это привлекает мужчин, особенно пожилых, богатых. Я хотела иметь все, что хотела. И получала это так, как могла получить. Я жила полной жизнью. Жила так, как живут в наши дни многие девушки. Единственная разница в том, что я ограничивала свое общение богатыми мужчинами, которые вращались в соответствующих кругах, и в том, что я не разыгрывала любовь к ним и не требовала её от них. В некотором роде, тут мы честнее. Все девушки позволяют себе принимать ласки и подарки от мужчин, которые их на самом деле считают дрянью. И не говорят об этом лишь потому, что хотят соблюсти внешние приличия.

Часть того, что я получала от мужчин, я тратила на свой гардероб и, естественно, оплачивала квартиру. Но это тоже не так уж необычно в наше время. Может быть, я никого из этих мужчин не любила, но никогда не связывалась с человеком, который мне не нравился. Может быть, мне просто везло.

Она замолчала и, казалось, задумалась о своей судьбе, которая явно не приводила её в восторг.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросил я. — Я не исповедник.

— По этой части все мужчины исповедники. Но я не собираюсь каяться. Все прошло, но, несмотря ни на что, последние четыре года доставили мне удовольствие. Никаких сожалений. Вы, мистер Форчун, занимаетесь теорией, а я хочу вам помочь заняться практикой. Уолтер, кажется, меня любит. Я не люблю его в обычном смысле, но я никогда в любви и не нуждалась. Я помогала ему, и хотела стать любимой. Думаю, я смогу на него оказать положительное влияние. Во всяком случае, собираюсь попытаться.

— Особенно теперь, когда он по-настоящему богат.

— Несомненно. У меня будет все, что можно купить за деньги, а это в жизни самое главное. Может быть, именно этого я искала. Впрочем, он уже давно спрашивал, соглашусь ли я выйти за него замуж, да и Джонатану я нравилась.

— Может быть, — кивнул я. — Вы участвовали в шантаже?

— Не для Пола Барона.

— Значит для Уолтера. Возможно, вы бы не понравились Джонатану, узнай он о ваших занятиях в последние четыре года.

Она расправила юбку.

— Я должна была участвовать в части планов Барона. Но не всерьез. Уолтер все обо мне знает. Миссис Редфорд тоже, и Джонатан. Даже Джордж Эймс знает все. Я же говорила вам, что не совершила ничего, за что должна каяться. Просто поняла, что умнее будет не надевать маску. Почему, зачем? Я не настолько нуждаюсь в Уолтере, чтобы скрывать свои мысли. Но как бы там ни было, миссис Редфорд действительно была несколько шокирована моим прошлым, да и Джонатан тоже. Зато они поняли, что мне не занимать ни энергии, ни решимости.

После того, что я узнал о Редфордах, это было вполне правдоподобно. Ни сто лет назад, ни сегодня, никто в обществе, построенном на деньгах, не станет богатым благодаря тому, что ведет себя кротко и чтит мораль. Для старых промышленных пиратов мораль была относительным понятием. И сейчас это так.

— Вы знали Барона до того, как познакомились с Уолтером?

— Конечно. Нас всегда приглашали на его вечеринки, чтобы завязывать контакты. Он меня с Уолтером не знакомил, но мы встретились на одном из его вечеров. Вы считаете, что один из нас убил Барона?

— Что значит «из нас»? Здешние девушки или родня Редфордов?

— И те, и другие.

— Девушек я не знаю, но для Редфордов Барон явно представлял опасность. Я думаю, что он зарезал Джонатана, — вот вам два первоклассных мотива для семьи.

— Вы имеете ввиду месть? Едва ли, — покачала головой Дидра. — И если кто-то из них собирался убить Пола Барона, почему не раньше, чем тот пришел к Джонатану?

— Может быть, Джонатан сам пытался это сделать? А после того, как Джонатан погиб, Барон пытался продолжать шантажировать семью?

Она мрачно покосилась на меня, но ничего не сказала.

— Что вы знаете о Карле Девин? — спросил я.

— Немного. Она здесь сравнительно недавно — последнее его завоевание. Он испробовал всех нас. Карла была от него в восторге.

— И вас тоже?

— Конечно. Но я не была в восторге.

— Карла здесь?

— Девушки говорили, что она не пришла домой вчера ночью. Так случалось не раз, но тогда она обычно была вместе с Полом.

— Вы не знаете молодого человека со старым серым спортивным автомобилем? Одного из её приятелей? Тонкий, бледный, лохматые длинные волосы?

— К сожалению, нет. Такой сюда не приходил.

— Где она может быть?

Дидра, казалось, задумалась.

— Иногда она говорила о своих родителях. Они живут в местечке под названием Сити Айленд. Мистер Джеральд Девин, Трегг Лейн, 42.

— Большое спасибо, мисс Фаллон. — Я поднялся.

— Нам, кажется, самой судьбой предназначено часто встречаться друг с другом. — Она посмотрела на мой пустой рукав, и глаза её были как дымящиеся вулканы. — Однажды вы расскажете мне о своей руке.

— Этого я делать не стану.

— История не для разглашения?

— Да.

Она кивнула.

— Я вас провожу.

Она вышла в другую комнату и вернулась в лихо надвинутой на каштановые кудри меховой шапочке. Через руку была перекинута шикарная шуба, должно быть, соболь. Ее она протянула мне. Шуба стоила всех моих доходов за два года, за два удачных года. Она не коснулась меня, когда скользнула внутрь. Она в этом не нуждалась. Я уже ощущал её близость до самых ботинок.

Мы вышли из квартиры и в лифте спустились вниз. Она походила на русскую княжну — ту румяную княжну в мехах и сапогах, о которой грезит юноша, если ему пятнадцать лет и он читал Толстого. В моих грезах она представала обнаженной, что было плохо. Было бы ещё хуже, если бы именно я не расследовал дело об убийстве. Она вовсе не подходила к пяти комнатам без центрального отопления.

На улице она протянула мне руку.

— Мне кажется, вы настойчивый человек, мистер Форчун. Будьте осторожны. Я хотела бы попробовать как-нибудь пригласить вас, чтобы выслушать историю о потерянной руке.

Я улыбнулся. Что-нибудь получше мне просто не пришло в голову. Она зашагала к красному «фиату». Я смотрел, как он отъехал. Кажется, я помахал ей.

17

Сити Айленд расположен в Бронксе, поблизости от Очед-Бич — узкой полосы с коричневым песком и мелководьем, где в жаркие летние дни миллион людей совершает омовение, как индусы в Ганге, и при этом мнит себя привилегированным классом.

Сити Айленд едва ли можно ещё назвать островом, несмотря на то, что там держат яхты или они там причаливают. Не так давно это был рай по сравнению с грязью города. Сейчас это не более чем часть Бронкса: возможно, чуть менее перенаселенная и чуть более зеленая.

Дом Джеральда Девина, стесненный старыми строениями, стоял в унылом жилом квартале из красного кирпича. Он примыкал вплотную к лениво плещущей пенистой воде. Земля перед домом была голым камнем, и ничего примечательного из себя не представляла. Вялый прилив омывал, как масло, черную скалу. Голые серые деревья выглядели не более живыми, чем столбы для сушки белья.

На этом безотрадном ландшафте, где даже снег был серым, дом Девина выделялся, как маленькая драгоценность. Он стоял, ярко вычищенный и выкрашенный в белый цвет, в маленьком саду, который был аккуратно огорожен, и в котором летом росли, наверное, одни цветы. Я остановился на подъездной дорожке позади «паккарда клиппера» 1947 года выпуска, который выглядел почти как новый. Дверь дома открылась прежде, чем я подошел. Коренастый мужчина с сединой в волосах, но бодрый и румяный, следил, как я иду к дому. Кривая усмешка, которая когда-то в молодости могла сойти за лукавую, изогнула его тонкий рот, но не затронула глаза. Они были голубыми, узкими, ясными и вопрошающими.

— Мистер Джеральд Девин? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Вы хотели поговорить с Карлой?

Ирландский акцент почти не был слышен в его голосе.

— Я не первый, мистер Девин?

— Третий, — кивнул он. — Никогда никто не спрашивал Карлу. Мы и сами её редко видели. А теперь явились сразу трое, один за другим. Что-то случилось, верно?

— Кто были двое других? — спросил я.

Он потер пальцем верхнюю губу.

— Не имею понятия. Однако, входите.

Я последовал за ним в маленькую чистую комнату, заставленную мебелью, такой же старой, как «паккард» на улице, и такой же ухоженной. В кресле сидела женщина. У неё были темные грустные глаза, в черных волосах ни следа седины. Как и Карла, маленького роста и все ещё красива, моложе Девина, но не намного. Типичная ирландка, которая никогда не будет выглядеть пожилой, пока вдруг внезапно не станет сморщенной старухой. Не могло быть никаких сомнений в том, что она — мать Карлы.

— Садитесь, пожалуйста, мистер., — сказал Девин.

— Форчун, — ответил я. — Дэн Форчун.

Он просиял.

— Ирландец?

— Нет. Раньше это звучало как Фортуновский. Мой отец сократил фамилию в современном стиле.

Голос женщины прошелестел:

— С, с Карлой плохо? Она. Она что-то натворила?

— Нет, — сказал я. — Я лишь пытаюсь её найти, так как хочу задать несколько вопросов. Я работаю по одному делу.

— Делу? — перебил Девин. — Вы из полиции?

— Частный детектив. — Я показал им свою лицензию.

Женщина сказала:

— Она живет вместе с другими девушками. На Университет-плаза. Чудная квартира.

— Мистер Форчун знает это, сокровище мое, — сказал Девин с любовью. Он присел на диван напротив меня. — Другие нам не представлялись. Вы сказали, дело?

— Ваша дочь, возможно, понадобится как свидетельница, мистер Девин. Вы знаете человека по имени Пол Барон?

— Нет. Мы вообще ничего не знаем о том, чем Карла занимается в городе. Так о чем же идет речь в вашем деле?

— Об убийстве. Возможно, о двух убийствах. И ещё о шантаже.

Женщина издала тихий стон. Только один стон. Девин сложил руки между колен, искоса взглянул на меня, затем перевел взгляд за окно. Там он мог видеть маслянистую воду и, может быть, судно или илистую песчаную отмель.

— Вы знаете, когда-то дети должны стать взрослыми, — сказал Девин. Да, ребенок — это нечто чудесное. Маленькое существо, красивое, уязвимое и счастливое. И даже если они плачут и получают взбучку, они счастливы. Они буйствуют, и бегают, и прыгают, и бросаются в снег. Все для них удивительно. Я так часто наблюдал за ними и чуть не плакал при этом. Дети-они ещё ни о чем не знают. Ни о жизни, ни о смерти, ни о чем другом. Но они становятся взрослыми и замечают, как коротка жизнь, и хотят получить свою долю. Так и должно быть. Я всегда понимал это. Карла хотела шумной жизни, которой я не хотел, которой не хотела её мать, значит, ей нужно было уехать, чтобы получить свое. Дети не хотят того, что имеем мы, чего мы хотим. Это совершенно естественно. Я никогда не надеялся, что она останется с нами.

Я ничего не сказал. Он ещё не закончил. Женщина смотрела на него печальными темными глазами, когда он говорил о том, что они часто обсуждали между собой. Они поняли, они пришли к убеждению, что Карла была права, когда рискнула жить так, как ей хотелось. Может быть и так, конечно, но от этого не легче, был ты прав или неправ.

— Я не хотел, чтобы она оставалась при нас, — продолжал Девин. — Когда я в тридцать три года купил здесь землю, тут ещё была первозданная природа. Лодки, широкие поля, рыбная ловля. Я любил рыбачить. Очень увлекательное хобби, я считаю. Она была прекрасным ребенком. У неё было счастливое детство, и она любила наш дом. Как и мы все. За него я проработал тридцать лет, и я его получил. Два года назад выплатил последний взнос, он теперь принадлежит только нам. Это было моей мечтой: кусок земли, выплаченный дом, свой дом. Но сейчас мы стиснуты со всех сторон другими домами, вода отравлена, рыба ушла, так что, может быть, мне стоило сообразить заблаговременно, что собственный дом — вовсе не то, чего следует всю жизнь добиваться, но, когда молод, веришь тому, что говорят. Это была цель не хуже любой другой, я полагаю, и я её достиг. Он взглянул на меня.

— Несмотря на это, я не рассчитывал, что она останется с нами. У всех свои собственные представления о жизни, молодые считают, что должны уехать, чтобы получить возможность жить по-настоящему. И не поддерживать отношений. Я работал ради этого дома, ради этого клочка земли. Но не она. Она решила уехать и приобрести свой собственный опыт. Оставалось только надеяться, что ей повезет.

Я хотел, чтобы она уехала. Возможно, я сам тоже захотел бы чего-то другого, если бы ещё раз явился на свет. Такого, чтобы усилия были вознаграждены. Взойти на гору, или построить мост в джунглях. Может быть, больше рисковать. Я лишь надеюсь, что ей это удастся.

Женщина снова испустила стон. Потом закрыла темные глаза и стала походить на спящую. Девин глубоко вздохнул и стиснул пальцы. Он сжал их так сильно, что они побелели.

— Насколько я знаю, вам не следует особо беспокоиться, — сказал я. Она могла дать полиции ложные показания. Если это так, ей может грозить опасность. Но не со стороны полиции. Как выглядели эти двое мужчин?

— Один был маленький и худой. Волосы какого-то песочного цвета. Он приехал, когда мы ещё не встали. Мне он не понравился, потому что постоянно озирался. Я сказал ему, что Карлы здесь нет и не было. Он вел себя как-то надменно, но, в то же время, нервно. Очевидно, сам не знал, что делать. В конце концов он захотел знать, не могу ли я ему сказать, где она находится. Я сказал «нет» и закрыл дверь перед его носом.

— Он приехал на машине? — Да, в зеленом седане. Старом. Когда он уезжал, то казался изрядно обеспокоенным.

Я описал ему Уолтера Редфорда.

— Так он выглядел?

— М-да, я не уверен. Мне он показался старше, но я не уверен.

— А второй мужчина? — спросил я.

Девин медленно покачал головой.

— Совсем другой. Мы уже начали беспокоиться. Сразу двое, один за другим. И второй распрашивал о том же, что и первый. Он походил на какого-то зверя, на медведя, что ли. И почти не разговаривал. Назвал только её имя: Карла.

— Коренастый, широкоплечий, с огромными ручищами и загривком, как у быка?

— Точно. Я сказал ему, что Карлы здесь нет. Он оттолкнул меня в сторону, как перышко, и обыскал весь дом. Потом ушел. Я подумал о полиции, но как она отнеслась бы к этому?

— Вы никому из них не говорили, где она находится?

— Нет. Я же сам этого не знаю, разве только адрес той квартиры с девушками.

— А не знаете вы молодого человека с серым спортивным автомобилем? Худой, бледный, длинные волосы?

— Нет.

Миссис Девин открыла глаза.

— Как же, был такой. Он однажды приезжал сюда с ней. Потом не раз звонил.

Она встала и вышла. Девин и я остались сидеть. Снаружи донесся шум: очевидно, выдвигались и снова задвигались ящики стола. Затем женщина вернулась, держа в руке неровный листок бумаги.

— Это лежало в её вещах в ящике стола.

Она снова села в кресло и закрыла глаза. Девин наблюдал за ней. Я прочитал на клочке бумаги:

«Бен Марно, 2 Гроув Мьюс, 5-В.»

Я поднялся, Девин провожал меня взглядом.

— С ней наверняка ничего не случилось, — успокоил я. — Если она приедет домой или позвонит, пошлите её в полицию. Уговорите её.

— Да, если вы так считаете.

Я вышел к машине. Когда я отъезжал, дом стоял таким же опрятным и белым, как и прежде. Но теперь он показался мне ещё меньше.

18

Я мчался наперегонки с черными тучами в сторону города и проиграл. Когда я пересекал Трайборо Бридж, солнце уже снова заволокло, река подо мной стала свинцово-серой. Во всех небоскребах ниже по реке включили свет, поднялся ветер и снова пошел снег, когда я остановил машину у дома на Восточной шестидесятой улице.

Я как раз пересекал вестибюль, когда из лифта вышли Уолтер Редфорд и Дидра Фаллон. Теперь на ней было черное облегающее платье, но соболя те же самые. Я спросил себя, была ли соболья шуба у Карлы Девин, и что лучше, тихий белый домик или соболя. На Уолтере был смокинг и кашемировое пальто, и он в них выглядел юным аристократом, который идет на официальный прием.

— Не могли бы вы оставить нас в покое? — поинтересовался Уолтер.

— Нет.

Лицо Уолтера побагровело, и он опять сжал свои малокровные кулаки. Кажется, это был своего рода рефлекс на любое оскорбление. Однажды он дойдет и до ударов. Дидра Фаллон коснулась его руки. Он дернулся, как марионетка. А может быть, он и был марионеткой.

— Вы искали Карлу Девин? — спросил я.

— Убирайтесь к черту, — буркнул Уолтер. — Я не был первым посетителем в её родительском доме. И даже не вторым. Один из моих предшественников походил на вас.

— Но это был не я. Я весь день не выходил из дому.

Подключилась Дидра Фаллон.

— Вы сказали, ещё двое, мистер Форчун?

— И лишь один, которого я не знаю.

Этот загадочный неизвестный основательно нарушал мой план. Но так бывает. Можно шесть месяцев заниматься одним делом и решить его только благодаря тому, что какой-нибудь неизвестный тип придет в полицейский участок и все расскажет, чтобы облегчить свою совесть.

— Значит, одного вы знаете? — спросила Дидра Фаллон.

— Горилла по имени Лео Цар. Верный паладин Барона.

Она содрогнулась.

— Я его однажды встречала. Он внушает мне страх.

Мы вели разговор на ходу, и теперь оказались на улице. Порывистый ветер гнал снег поперек мостовой. Подъехал черный «ягуар». Шофер из гаража вышел из машины и отдал Уолтеру ключ. Пока Уолтер давал ему на чай, у края тротуара за «ягуаром» остановился серебристый «бентли». Из него вышел Кармин Коста. Он приблизился к нам так же по-кошачьи мягко, как и «бентли», на котором он подъехал.

— Мисс Фаллон, мистер Редфорд, — приветствовал он обоих, прикоснувшись к своей шляпе. Ко мне он обратился с ухмылкой. Привет, малыш. Уже есть успехи?

— Ничего. Дело дрянь, — признался я.

Коста был одет безупречно — ни роскошно, ни небрежно.

Он больше походил на аристократа, чем Уолтер Редфорд — для тех, кто не знал настоящих аристократов. Белокурый Стрега возник за спиной Коста, как джинн из бутылки. Я не видел этого странного друга-телохранителя ни выходящим из машины, ни откуда-то еще. Идеальная тень, замершая позади своего хозяина, как снежная статуя.

Коста вновь заговорил со мной.

— Я слышал насчет Барона. Похоже, что вас одурачили. Вайс, вероятно, исчезнет навечно.

Он вздрогнул, но не от холода. Он представил себе каторжную тюрьму. Я видел, как он заставил себя отбросить это видение, чтобы обратиться к Уолтеру.

— Могу я вас куда-нибудь подвезти? У меня к вам деловой разговор.

— У нас своя собственная машина, мистер Коста, — ответила Дидра Фаллон.

— О каком деле идет речь? — спросил я.

— Это к вам не имеет отношения, малыш.

— Ну как же, ведь речь-то о шантаже.

Обо мне говорят, что для хороших людей я готов и рискнуть. Может быть, может быть. Как все мужчины, не обладающие тугими мускулами, я рассчитываю на свой живой ум. В конце концов, можно почувствовать себя хоть в чем-то сильнее. Так что на словах я сравнительно храбрый, или, может быть, просто глупый.

Улыбка Коста исчезла быстрее, чем появилась. Она промелькнула, как молния, тая в себе скрытую угрозу. Не угрозу какого-нибудь мошенника, а угрозу бывшего армейского сержанта. Я почувствовал его дыхание на своем лице прежде, чем заметил движение. Наши носы почти соприкасались. Я приготовился защищаться. Но ещё быстрее, чем он, оказался Стрега. Я буквально ощущал позади себя белокурого телохранителя. Что-то ткнуло меня в плечо. Впечатление было такое, что его сжали тисками, но это были всего лишь пальцы Стрега. Они впились в мое плечо как челюсти льва.

— Стрега! — рявкнул Коста, и пальцы разжались. Только дыхание Стрега ещё чувствовалось на моем затылке. А Коста все ещё дышал мне в лицо. Он процедил сквозь зубы, которые от ярости почти скрежетали:

— Никогда! Вы слышите меня? Никогда не говорите этого, никогда! Ни вы, и никто другой! Я разорву на части любого, кто назовет меня шантажистом.

Я понял. У каждого человека есть свой кодекс чести. Шантаж для Коста был не шуткой. А мафия, о которой он говорил с безграничной ненавистью, жила шантажом. Мне вспомнилось, как однажды в одном баре в Италии некий пошлый мелкий мошенник часами пытался мне доказать, что Лаки Лючиано никогда не занимался торговлей девушками. Все остальное — наркотики, шантаж, убийства — да, но не торговля девушками.

— Понятно, — сказал я. Я тоже скрипел зубами, и не зря, потому что от Коста несло чесноком; Стрега убрал свои пальцы, но мое плечо онемело, по меньшей мере, на час.

— О'кей. — Коста перевел дух. — О'кей.

Я видел, что Дидра Фаллон наблюдала за Коста. На её лице ничто не отражалось, но ноздри её трепетали, она тоже задышала чаще, а её глаза снова стали теми дымящимися вулканами. Я не мог её ни в чем упрекнуть. Коста в ярости выглядел дьявольски здорово. Она отвела глаза, и я было подумал, что она смотрит на меня. Но она смотрела мимо. И я понял, что не выдержал сравнения с Коста. Да, не выдержал.

— О'кей, — сказал Коста ещё раз, задышал спокойнее и снова попробовал улыбнуться. Но в его мозгу ещё не все было пришло в норму. Он не знал наверняка, поверил ли я ему. Этим я, на свой лад, выиграл. Мозг выше кулака. И он решил, что должен объясниться.

— Если вам непременно хочется знать, малыш, речь идет о покупке участка земли. Если заведение закрыли один раз, значит, не повезло. Позволить прикрыть второй раз может только глупец. Порядочному гражданину заведение не прикроют.

Он сделал паузу. Метель между тем превратила всех нас в снеговиков. Я знал, почему я здесь стою, и почему здесь стоят Коста и Стрега, но я задал себе вопрос, почему здесь все ещё оставались Дидра Фаллон с Уолтером Редфордом. Может, им просто хотелось посмотреть, как работал Коста?

Я заметил, Коста спохватился, что меня его рассказ совсем не интересует. Он по-кошачьи мягко повернулся к Уолтеру.

— У вас теперь много земли в Нортчестере, мистер Редфорд. Я покупаю у вас участок, открываю клуб с безупречной репутацией. Вы называете цену. Или мы могли бы стать компаньонами. Кто посмеет прикрыть заведение Уолтера Редфорда?

Уолтер открыл рот и опять медленно закрыл его. Я заметил, как вздрогнула его рука. Я видел также, как Дидра Фаллон смотрела на Коста, и как её глаза вдруг лукаво сверкнули. Тут же начали сиять глаза Уолтера.

— Компаньоны? — переспросил он. — Все абсолютно легально, никакого риска. Я руковожу клубом. Вы вкладываете деньги. Никто ничего не знает. Только нужные люди.

Уолтер облизал губы.

— Н-да, я.

Дидра Фаллон перебила:

— Почему бы вам не прийти в контору Уолтера, мистер Коста? Он улаживает свои дела там, а не на улице.

Коста вновь коснулся своей шляпы.

— В понедельник?

— В понедельник, в моей конторе, — подтвердил Уолтер.

— О'кей. В половине третьего? — предложил Коста.

Дидра Фаллон покосилась на молчащего Стрега.

— В половине третьего. Вполне подходит, мистер Коста. Мы ждем вас обоих.

Она коснулась руки Уолтера Редфорда.

— Мы опаздываем, Уолтер.

Тот кивнул, и они повернулись к машине.

— Я надеюсь, что вы найдете Карлу Девин, мистер Форчун, и причем раньше, чем Лео Цар.

— Постараюсь.

Мы смотрели, как они садились в «ягуар». Мы, три замерзших снеговика. Никто ничего не говорил и никто не обращал внимания на Уолтера Редфорда. Коста прерывисто дышал.

— Вот это женщина, малыш.

— Вы же сами говорили, Коста, — заметил я, — для неё мы просто не существуем.

— Я знаю, малыш. Но в ней что-то есть. Я это форменным образом чувствую. Этот Редфорд вообще для неё не подходит. Верно, Стрега?

Белокурый атлет следил за удаляющимся «ягуаром».

— Не очень.

— Вообще нет, — настаивал Коста. — Могу я вас куда-нибудь подвезти, малыш?

— Вы едете в сторону центра?

— Почему бы нет?

Стрега заметил:

— Мы опаздываем.

— Успеем.

Мы пошли к «бентли». Серебристо-серый автомобиль многое говорил о Кармине Коста. Он был своего рода одиночкой — во-первых, бывший солдат, крепкий мужик, и лишь во-вторых — игрок и гангстер. Это делало его опасным, так как от него можно было ожидать чего угодно. Когда я забирался на заднее сидение машины, мой затылок все ещё зудел. Стрега тронулся. Шины прошуршали о край тротуара. Стрега ехал осмотрительно, почти осторожно. Телохранителю не нужно было подтверждать свою квалификацию.

Коста критически окинул меня взглядом.

— Что вас занимает, малыш?

— С чего вдруг вы именно сегодня вечером прибыли к Уолтеру Редфорду?

Коста улыбнулся.

— Если мне будет нужен шпион, я позвоню вам. О'кей, мы бываем в городе каждую пятницу. У меня здесь немало друзей, своего рода клуб. Движение из-за снегопада небольшое, и Стрега ехал быстро. Мы приехали рано, почему бы не заняться делами? Это пришло мне в голову, а если мне что-то приходит в голову, я действую. Время — единственное, что нужно ценить на этом свете.

Это могло соответствовать истине. Но могло быть и хитро придумано, чтобы скрыть, о чем предстоял разговор, не окажись я случайно при этом.

— Вы говорили, что не знали Пола Барона.

— Только имя и прозвище.

— У вас, конечно, есть алиби на ночь среды.

— До пяти утра-в нашем заведении. Меня видели все добропорядочные граждане.

— Это немногого стоит, весь есть черный ход.

— А мне нужно алиби, малыш?

— Все зависит от того, что ещё раскопали по убийству Барона.

Коста снова улыбнулся.

— Дайте мне знать, если я понадоблюсь по более важному делу.

— Сделаю. Вы хорошо знали Карлу Девин?

— Никогда о ней не слушал. Зато слышал о Лео Царе.

Стрега сказал с водительского места:

— Лео ненормальный, совершенно ненормальный.

Впервые я слышал, как блондин заговорил, не будучи спрошенным. Коста обратился ко мне.

— Если вы знаете что-то, что хотелось бы знать Лео, будьте очень осторожны. Я бы, например, никогда не стал с ним связываться. Я бы выстрелили ему в живот, прежде чем он подошел ко мне ближе, чем на метр.

— Я буду осторожен.

Мы как раз проезжали городскую библиотеку с её молчаливыми каменными львами. Даже они казались замерзшими в снежной метели.

— Я хотел бы здесь выйти.

— О'кей, малыш. Держите меня в курсе дела.

Я стоял в снегу и смотрел на отъезжающий «бентли». Вокруг толкались и куда-то спешили люди. Они ничего не знали о том мире, в котором жили Коста, Стрега, Редфорды и Лео Цар.

Я дошел до станции метро и поехал обратно, чтобы забрать свою машину.

19

Ветер стих, снег теперь падал густыми хлопьями почти вертикально. Клуб на Пятой улице как раз был открыт и пуст, как приморский курорт зимой. Тот же самый бармен полировал стаканы. Меня он не замечал.

— Могу я ещё раз увидеть Мисти? — спросил я.

Он не реагировал.

— Мистер, вы слишком надоедливы. Уходите.

— Она была недовольна?

— Вы должны были сразу сказать, что вы шпик.

— Мисти живет в квартире наверху?

Бармен полировал стаканы.

— Она не пропускала своих выходов в среду ночью?

Бармен вздохнул.

— Эти копы! Что они себе воображают! Они, наверно, думают, что бармену больше нечего делать, как только вынюхивать.

Тут он не ошибся.

— Полиция задавала те же самые вопросы?

— А то как же? Я сказал им то же самое, что говорю сейчас вам: я ничего не знаю о Мисти. Тем более, что её сейчас здесь нет.

— С кем из копов вы говорили?

Он расставлял стаканы.

— Вы не поверите, но бармена нанимают, чтобы обслуживать бар. Я живу в Бей Ридж. У меня жена и четверо детей. Я не знаю каждого копа в Нью-Йорке.

Я оставил его продолжать говорить с самим собой. Здесь, видимо, побывал Гаццо, который, несмотря ни на что, продолжал расследование. Капитан был хорошим полицейским.

Я ехал по извилистым улицам Ист-Виллиджа. Гроув-стрит была темной и тихой, заваленной снегом. Гроув Мьюс оказался маленьким переулком, поворотом под арку. На одной стороне она примыкала к стене шестиэтажного дома, на другой — к ряду домов со галереей. Номером 2 был помечен второй проход по галерее. В темном подъезде мне пришлось воспользоваться своей зажигалкой, чтобы разобрать на разбитом почтовом ящике квартиры 5-В имя Бена Марно.

Я поднялся по узкой лестнице наверх и нашел квартиру 5-В в самом конце грязного каменного коридора. За дверью ничего не было слышно. Я постучал, но никто не отозвался. Никто ниоткуда не пришел. В коридоре было так тихо, что я слышал, как бьется мое сердце. Я попробовал дверь. Она была заперта. Почти рядом со мной в коридоре было окно. Пришлось выглянуть в него.

Мимо окна квартиры 5-В проходила пожарная лестница. Я вылез наружу под снег, намочив штаны на коленях. Окно было закрыто, но не заперто, квартира погружена в темноту. Приподняв раму, я перевалился внутрь.

И оказался в комнате, где стояли четыре кушетки с пестрыми покрывалами, на которых громоздились подушки. Оранжевые ящики служили стульями и столом. Паучья сеть из толстых пеньковых канатов с гигантским желтым пауком посередине висела под потолком. Сладкий тяжелый запах марихуаны стоял в помещении — не свежий, а просто пропитавший здесь все.

Там были ещё две комнаты.

Одна оказалась гостиной с внушительной книжной полкой и дорогой стереоустановкой. Это было мне знакомо — жилище интеллигента, где позволяют себе потратить на всю мебель двадцать семь долларов пятьдесят центов — и полторы тысячи долларов на музыку, фотопринадлежности, книги, живопись.

Может быть, это и правильно?

В третьей комнате вплотную друг к другу от стены до стены лежали матрацы. Ночное пристанище для тех, у кого не было крыши над головой.

Никого здесь не было. Даже трупов.

Я ушел оттуда через дверь и спустился к своей машине. Было все ещё слишком рано для первого выхода Мисти Даун. Съел где-то две сосиски, я поехал в свою контору. Снегу, между тем, навалило уже по щиколотку. Если так будет продолжаться и дальше, город должен приготовиться к худшему.

У меня в конторе было теплее, чем обычно. Снег засыпал карниз окна и частично закрыл щели. Я сел и уставился на телефон. Мне хотелось позвонить Марте, но для нас двоих время ещё не пришло. Еще мне хотелось позвонить капитану Гаццо, но тот не мог знать ничего нового, иначе позвонил бы сам. И потому я позвонил Агнес Мур. В конце концов, она платила за мою работу. Но ответа я не дождался. День истекал, как песок в усталых песочных часах.

Я как раз курил третью сигарету, чтобы скоротать время до выступления Мисти Даун, когда послышались шаги в коридоре-торопливое постукивание высоких каблуков. Моими соседями по коридору были два пожилых господина, которые продавали специальную литературу, агентство по набору поваров и официантов и астролог. Дама могла направляться к одному из них, но в такой поздний час это было сомнительно. И я оказался прав.

Моргана Редфорд открыла мою дверь и остановилась, как вкопанная. Я думаю, дело было в том, что она ещё никогда не оказывалась в конторе без приемной. Это явно испугало её, и она не решалась сразу подойти ко мне. В тяжелой коричневой накидке она выглядела как Флоренс Найтингейл.

— Пожалуйста входите, мисс Редфорд, — вежливо пригласил я.

Она, видимо, оправилась от удивления. В конце концов, она все-таки привыкла к мужчинам с руками. Когда она уселась напротив, то смотрелась точно как в своей келье в Нортчестере, только глаза казались более живыми.

— Дидра Фаллон убила моего дядю, а мать и Уолтер знают об этом, объявила она. Объявила так категорично, словно всегда твердила это мне, а я был настолько глуп, что сомневался.

— Как вы узнали?

— После того, как вы у нас побывали, я постоянно подглядывала и подслушивала. Вела собственное расследование, можно сказать.

— Это вы подслушивали, когда я звонил?

— Да. Но послушайте! Я заметила, что они часто говорят между собой, мать и Уолтер. Всегда тайком, когда они думали, что меня нет поблизости. Вчера после обеда я увидела, как они что-то обсуждали в резких тонах, незадолго до того, как Дидра ушла из дома и поехала в Нью-Йорк. Уолтер ушел, сел в свой «ягуар» и последовал за ней. Он следил за ней!

— Вчера? В четверг?

— Да. Через несколько часов после похорон. Она уехала в своем красном «фиате», и Уолтер следовал за ней. Я думаю, что он потерял её, так как меньше чем через час вернулся.

Мне припомнилось сегодняшнее настроение Уолтера.

— Что дало вам повод заключить, что Дидра Фаллон убила вашего дядю? Почему вообще мать с сыном должны были о ней говорить?

— О чем же еще? И, похоже, мать ещё защищала Дидру! Знаете ли вы вообще, что она из себя представляет?

— Что значит «что она представляет»?

Она с досадой сверкнула глазами.

— Мать сегодня мне все о ней рассказала. Я полагаю, с тем, чтобы я не получила неверное представление, слушая других. Я уже догадывалась, что Дидра испорчена.

Она была девушка со странностями и, на мой взгляд, слишком часто использовала слова «испорченный» и «злой». Люди, которые любят такие слова, в чем-то больные. Где-то глубоко внутри они любят развращенность и зло, они размышляют над этим и даже любуются им.

— Если вы имеете в виду прошлое мисс Фаллон, я в курсе. Уолтер тоже. Она, похоже, этого не скрывает.

— Она хитрая. Своей мнимой откровенностью она скрывает все. Потому все считают её прямой и честной, но я вижу в ней темную сторону. Я замечаю, как она пытается сдерживаться. Но в ней есть что-то, что она не в состоянии контролировать, что-то животное. — И вы полагаете, что это — неизвестно, что именно — заставило её убить вашего дядю? Почему? Он любил её, вы сами говорили.

Она махнула рукой, словно вместе с воздухом отмела и логику, и рассудок.

— Я не представляю. Допустим, он мог что-нибудь о ней узнать. Вижу только, что мать и Уолтер озабочены и напряжены. Думаю, у Дидры что-то есть на руках против матери.

Она была само рвение. Она защищала своего Уолтера, и причем унаследовала от своих предков больше беспощадности, чем ей казалось. Только в отличие от них она обратилась от эксплуатации к спасению. Это было отнюдь не ново, фанатичный спаситель может быть столь же смертоносен, как и эксплуататор.

— Что, например, мисс Редфорд? — спросил я. — Если она убила Джонатана, то должно быть, в сущности, наоборот.

— Почему тогда мать озабочена? Почему она притворяется перед Дидрой?

Ее слова повисали в воздухе и обвиняли её саму. Она угодила в ловушку. Сначала из поведения Гертруды Редфорд заключила, что Дидра Фаллон убила Джонатана, а теперь говорила, что если Дидра убила Джонатана, то поведение миссис Редфорд остается непонятным. Сначала она обвиняла свою мать в том, что та защищает убийцу, а теперь задавала себе и мне вопрос, почему её мать должна защищать убийцу.

— Вот именно, — кивнул я, — почему же? Я не могу себе представить, чтобы она притворялась перед Дидрой Фаллон, если считает её убийцей.

Я ожидал, что она что-нибудь добавит, но ничего подобного. В ней действительно было много упрямства Редфордов. Она просто сидела и смотрела на меня.

— Ну, хорошо. Возможно, мать ничего не знает о Дидре, но что-то она знает, — сердито продолжала Моргана. — Мать ездила в понедельник ночью в Нью-Йорк. Очень поздно и одна. Мать никогда раньше не ездила вечером одна в город.

— В понедельник? После того, как обнаружено тело?

— Да. Именно в тот вечер, в другие дни она никогда не покидала дом без достаточных оснований. Она ждала дальнейших известий об Уолтере и Джордже, которые ещё давали показания в полиции.

— Откуда вы знаете? Раньше вы об этом не упоминали.

— Я узнала только сегодня. Говорю же, я следила за матерью. Я знала, что она в тот вечер уезжала, но считала, что к соседям. Она даже не переодевалась, только набросила шубу на домашнее платье. Но сегодня мне вспомнилось, что она, перед тем как выйти, с кем-то говорила по телефону. Я спросила Мак-Леода, нашего дворецкого. Он меня любит; у нас довольно близкие взгляды. Он сказал, что в понедельник вечером отвез мать к поезду, отходящему в восемь двадцать. А вернулась она поздно на такси.

— Вы спрашивали мать об этом?

— Нет. Она никогда не упоминала, что где-то была. Значит она только солгала бы мне.

— Какая на ней была шуба?

— Ее норка. И красное домашнее платье.

— Вы ещё что-нибудь раскопали?

Она покачала головой и встала. Но не собиралась уходить. — Они его уничтожат, мистер Форчун. Дидра уничтожит Уолтера, я это знаю. Я знаю, что она как-то погубила Джонатана, а теперь уничтожит Уолтера.

— Она не могла убить вашего дядю, — терпеливо сказал я. — У неё не было оснований, кроме того, у неё алиби. Это невозможно.

— Мне это безразлично. Как-то она это сделала. Как, я не знаю. Факты мне безразличны. Факты неверны.

— Не может быть. Вы знаете Кармина Коста? Некую Мисти Даун? А может быть, Пола Барона?

— Нет.

— Хорошо. Если что-то появится, дайте мне знать, о'кей?

Она кивнула.

— Да, да, конечно.

Я проводил её взглядом, и медленно выдохнул. Моргана Редфорд выглядела твердой и готовой на все. Возможно, это объяснялось лишь тем, что она видела, как исчезают её последние надежды сохранить для себя Уолтера, если тот женится на Дидре Фаллон. Тут она была права. Дидра Фаллон заставит Уолтера плясать под свою дудку, а Уолтер будет безмерно счастлив этим. Но я не считал, что Моргана права во всем остальном.

Нет, выводы, которые она сделала из своих наблюдений, не выдерживали никакой критики, что, безусловно, не означало, что сами наблюдения были неверны. Она видела то, что видела, и теперь я хотел знать, где была Гертруда Редфорд в понедельник вечером.

Тут я снова услышал шаги в коридоре. И они принадлежали не Моргане Редфорд. Нет, они принадлежали мужчине, который двигался по-кошачьи мягко. Я подкрался к двери, запер её и прислушался. Он был в этот момент ещё в другом конце коридора. (Вот преимущество таких старых зданий, как то, в котором я обосновался — они скрипят). Он мог направляться к кому-нибудь другому, в другую контору, но «мог» — недостаточно, чтобы рисковать своим здоровьем.

Я хотел достать из сейфа свою антикварную «пушку», но её там не было оставил дома. Тогда я проверил окно. Те, кто мог быть с ним в сговоре, не подкрадывались. Существует по меньшей мере одно правило, которого следует придерживаться. И я вылез из окна. Если я и ошибался, то ничего не терял, лишь имел шанс показаться не в своем уме. Но вот это ещё никогда не было смертельным.

С карниза окна, снаружи, я вниз не смотрел. Я и так знал, что было внизу — узкая черная шахта с невидимым сейчас бетонным дном. Я знал также, что было надо мной. Если выбираешь такую работу, при которой нужно совать нос в дела других людей, следует знать, как выходить из окна. И второе преимущество старых домов в том, что из наружной стены торчат всевозможные кронштейны, украшения и карнизы.

Уцепившись за железный кронштейн, я поднялся до средины рамы, нащупал ногой глубокую щель и дотянулся до бетонного карниза над моим окном. Там я положил подбородок на другой выступающий кронштейн и схватился за край крыши надо мной. Часть лепнины давала мне достаточную опору, и теперь я смог опереться на кронштейн коленями. Ухватившись изо всех сил за ограждение, подтянулся и перевалился через занесенный снегом парапет на крышу. Подо мной трещала дверь моей конторы. Он мог сразу заметить открытое окно. Я пустился к соседней крыше. Первые три спуска я пропустил, потому что эти выходы находились слишком близко от моего здания, а была возможность, что мой визитер пришел не один. Я как раз достиг четвертой крыши, когда услышал позади его топот. Изо всех сил я помчался по лестнице вниз и не слышал за собой погони, пока не добрался до первого этажа. Там прислушался. Он, кажется, был ещё наверху. Тогда я вышел на Восьмую авеню.

Я собирался затеряться в толпе. Но никакой толпы не было. Ветер усилился, снег шел уже не так густо, и ветер нес его по улице, которая была пустынна, как тундра. Я метнулся вправо, спустился на несколько ступеней вниз в узкий подвальный проход под домами и вбежал во двор позади здания, где размещалась моя контора. Огляделся в поисках оружия, но все, что нашел-это кучу кирпичей. Я подобрал один, прижался к темной стене справа от ступеней, ведущих в подземный проход, и стал ждать.

Прошла минута. Три минуты. Медленнее, чем самый медленный отсчет времени перед запуском ракеты. Пять минут. Все тихо. Он не пошел за мной. Десять минут. Я бросил кирпич, перелез через несколько заборов и выбежал через другой подвальный ход на Двадцать седьмую улицу. Там подозвал проезжавшее мимо такси.

20

Через некоторое время таксист обернулся ко мне.

— Куда, приятель? Или тебе только погреться?

Хороший вопрос-куда? К Мисти Даун? К Карле Девин? Уже стало известно, что я интересовался обеими дамами.

— На вокзал Грейт Централ, — сказал я.

Шофер круто развернулся, а я отодвинулся в угол, чтобы поразмыслить. Лео Цар? Версия номер один. Лео искал Карлу Девин, я тоже. Я знал, что он её ищет, и он знал, что я ищу, тоже. Неприятный вариант, но другие были ещё хуже. Если меня преследовал не Лео Цар, то я не представлял, кто бы это мог быть. А незнание — самая большая опасность. Это мог быть любой: Коста, один из Редфордов или наемный бандит, может быть, тот неизвестный третий, который тоже везде спрашивал о Карле Девин, или один из приятелей Карлы Девин, скажем, Бен Марно.

Во всяком случае, это было связано с делом Редфорда. Не было других причин убивать меня или калечить. Я не строил никаких иллюзий относительно намерений моего преследователя. Он вломился, выбил дверь и долго меня преследовал.

У вокзала я рассчитался с шофером и принялся за работу. У меня не было фото, но Гертруду Редфорд легко было описать; если она брала такси, её кто-нибудь вспомнит. Моей самой большой надеждой были таксисты, которые изо дня в день обслуживали Грейт Централ. Но понадобилось почти два часа, чтобы опросить массу водителей. И все время мне мерещился в каждом углу мой преследователь.

Работать со страхом невозможно. В моей работе нужно постоянно исходить из того, что ты хитрее противника, что ты всегда на два шага впереди, иначе нужно эту работу бросать.

Осторожно, но без нервотрепки. Да, это легко сказать.

К концу второго часа я более-менее справился с нервами и к тому же мне повезло. Молодой шофер, которого я распрашивал, откинулся на сиденье и кивнул:

— Припоминаю. Вы из полиции?

— Частный детектив. Вы действительно вспомнили?

— Раз я это говорю, мистер, то вспомнил! Покажите-ка вашу лицензию.

Я уже говорил — не следует пренебрегать удачей. Она есть случайность, благоприятный шанс, просто везение. Верно говорят, что каждый — кузнец своего счастья, если у него, к примеру, хватает нахальства распрашивать двадцатидвухлетнего таксиста о том, что произошло пять дней назад. Да, всегда и постоянно рядом с нами живет простая, чистая случайность. Иногда я думаю, что только она и есть в действительности.

Шофер вернул мне мою лицензию.

— Она была смешно одета. В чем-то длинном, красном, сверху норковое манто. У неё даже не было при себе сумочки. Платила, достав из кармана манто двадцатку. Грейт Централ — интересное место для таксистов. Я, знаете ли, всегда начеку. В понедельник ночью она была у меня единственным ненормальным пассажиром. Будь она поаппетитнее, я бы подумал, что она убегает от парня, или он её выгнал. Но такая старая карга. Волосы седые, и без шляпы. Тощая. Нервная. Я уже хотел позвать копов. Думал, что она могла улизнуть из сумасшедшего дома.

— Куда вы её отвезли?

— На Восточную Шестидесятую улицу. Поехали?

— Да, конечно.

Он тронул с места. Вероятно, в эту ночь я стал его ненормальным пассажиром. Он, наверное, немало веселился, представляя себе сумасшедшую жизнь своих пассажиров.

Насколько я мог заметить, за нами никто не следил. Через некоторое время мы оказались перед большим жилым домом вблизи Третьей авеню. Я дал шоферу пятерку за услуги. Он уехал, не оглядываясь. Позже он устроит из этого большое шоу для своих друзей.

На почтовом ящике в вестибюле я нашел фамилию, которой ожидал: Барон Пол Рагоцци. Она была напечатана по европейской моде на элегантной визитной карточке. Итак, здесь была штаб-квартира Пола Барона. Здесь, в пентхаузе. Это можно было счесть ещё большей удачей. Ведь прислуга да и весь персонал всегда живо интересуются тем, что происходит наверху, притом здание было довольно старым и лифт обслуживал лифтер. Лифты самообслуживания перекрыли сказочный источник информации!

Дежурным лифтером оказался молодой парень с ясными, живыми глазами и интеллигентным лицом. Он сразу же заметил, что я не собирался подняться наверх. Придержав изящными коричневыми пальцами дверь лифта, он улыбнулся:

— Чем могу служить, сэр?

— Не могли бы вы мне кое в чем помочь разобраться?

— Пожалуйста. Если я смогу. Он открыл дверь и присел на свой табурет. Я вошел. Он оставил дверь открытой — ему нечего было скрывать.

— Вы дежурили в понедельник вечером около половины десятого?

— Да. А в чем дело?

— В это время здесь была одна дама? Около шестидесяти, седая, в норковом манто и красном домашнем платье, без шляпы.

— Я её припоминаю, — кивнул он. — Настоящая леди. С безупречными манерами. Таких видишь здесь не часто. Вы хотите знать, к кому она приходила?

— Верно.

— Полиция?

Он покосился на мой пустой рукав. Я показал свою лицензию. Изучил он её тщательно и с интересом. Затем вернул мне.

— Полиция здесь уже была. Но они спрашивали не о понедельнике, а о вторнике и среде.

— О Поле Бароне? Я имею в виду Барона Пола Рагоцци.

— Да, верно.

— Значит, дама поднялась в пентхауз Барона?

— Да.

— Одна?

— Да.

— Она раньше здесь бывала?

— Никогда не видел.

— Долго она пробыла наверху?

— Около часа.

— Выходила тоже одна? — Да.

— Вы её видели вместе с Бароном?

— Нет.

Я задумался. Около восьми вечера Гертруда Редфорд кому-то звонила. После этого она навестила Пола Барона. Спустя несколько часов после того, как узнала об убийстве Джонатана, и в то время, когда, видимо, никто в семье Редфордов, кроме Уолтера и Дидры Фаллон, не знал, что Пол Барон замешан в убийстве.

— Как давно Барон здесь живет?

— Примерно год. Часто уезжает.

— Он живет один?

— Да. Но у него все время гости. Иногда и живут у него.

— Женщины?

— Оставались обычно женщины.

— Кто-нибудь особенно часто? Регулярно?

— Регулярно появлялись очень многие. Насколько они были особенными, не знаю.

Я описал ему каждую из женщин, которых связывал с делом Редфорда: Мисти Даун, Карлу Девин, Дидру Фаллон, Моргану Редфорд, и ещё Агнес Мур — я уже не раз бывал обманут клиентами.

— Вполне могут быть все, — сказал он. — Я припоминаю двух рыжеволосых красоток, которые приходили довольно регулярно, и маленькую брюнетку, вроде той, которую вы упоминали, тоже. Она была здесь совсем недавно. Большего сказать не могу — слишком много бывает людей.

— А мужчины? — не отставал я. Описал Коста и Стрега, он не вспомнил. Описал Уолтера Редфорда и Джорджа Эймса — тоже напрасно. И, наконец, попытался сделать это с неизвестным мужчиной с волосами песочного цвета, который тоже искал Карлу Девин, и ещё с худощавым бледным юношей в сером спортивном автомобиле. Для полноты коллекции я добавил приметы дворецкого Маклеода.

Он покачал головой.

— Мужчины его редко посещали поодиночке. Они приходили группками. Покер, я думаю. — Он улыбнулся. — Мне мужчины не запоминаются.

— Я понимаю. Когда в ту ночь Барон пришел домой? Я имею в виду понедельник.

— Я дежурю с девяти и не видел, как он приходил.

— Значит, тогда вы не знаете, был ли кто у него наверху?

— Я никого не видел.

— Кто дежурил перед вами?

— Сомневаюсь, что они могли запомнить. Оба пожилые и едва ли обращают внимание на пассажиров. С пяти до восьми и без того тут оживленно, работают оба лифта.

— Все равно я завтра с ними переговорю, — я полез в карман.

— Спасибо, но я получаю плату, — возразил он.

Я поблагодарил и вышел. Снег опять перестал, и сразу же похолодало. Я дошел до Стюйвезан-парка, сел на морозе на скамейку и закурил. В парке не было никого, кроме мужчины, который выгуливал собаку. Точнее, собака таскала его по парку. Мужчина выглядел закоченевшим, но собака прыгала бодро.

Итак, у меня в кармане была первая явная ложь. Гертруда Редфорд в понедельник вечером навестила Барона. Внезапно и спешно. Почему?

По моей теории Барон мог в тот вечер, сразу после убийства Джонатана, попытаться опять заняться шантажом. Но мне казалось, что в понедельник было ещё слишком рано. Ему предстояло укрываться по меньшей мере до тех пор, пока не Вайса не посадят за убийство. Значит, миссис Редфорд приходила к Барону по какой-то другой причине, или же Барон вовсе не убивал Редфорда. Телефонный звонок, за которым последовал визит, позволял предположить, что Барон отнюдь не опасался связываться с Гертрудой Редфорд.

Но почему тогда он потратил столько сил, чтобы обвинить в убийстве Вайса? Ради кого-то другого? Ради неизвестного партнера? Что, если Барон пытался прикрыть своего партнера, а тот его убил, потому что он слишком много знал, потому что слишком велик был риск?

Только я не понимал, как мужчина вроде Барона мог настолько доверять убийце, пусть даже партнеру, что в решающий момент отослал Лео Цара. Барон никогда бы не позволил так легко себя убить, и тем не менее он был мертв.

Если двоих недостаточно, берут третьего. Джонатана убил третий. Барон знал об этом. И гипотетический партнер убил Барона. Почему и, вообще-кто? У меня было ощущение, что «почему» и «кто» тесно связаны между собой. Если я узнаю, почему, то узнаю кто, а если выясню кто, буду знать почему.

В конце концов, если Барон не убивал Джонатана, это должно противоречить всем фактам и алиби кого-то другого. Это мне уже говорила Моргана Редфорд. Факты неверны, Барон хотел кого-то прикрыть. После этого его убили. В этом был ключ: убийство Барона.

Я раздавил сигарету и пошел к Третьей авеню, чтобы найти такси.

21

Из такси я вышел на Шеридан-сквер и влился в пятничную людскую сутолоку. В толпе люди казались плотно закутанными и нетерпеливыми. Девушки на морозе и в неоновом свете смахивали на очаровательных медвежат. То тут, то там смело вышагивали решительные одиночки в тонких куртках и без шарфов, демонстрируя свое презрение к стихии и ко всему миру.

Я шагал по темным боковым улицам. Окна домов были ярко освещены, для меня они принадлежали к другому миру. Гроув-стрит была пуста, а Гроув-Мьюс лежала за аркой, как покинутый средневековый двор.

Снег лежал на мостовой, белый, плотный и почти девственный. Я поднялся по лестнице до каменного коридора на пятом этаже. Меня встретил ледяной порыв ветра. При первом визите я оставил окно в коридоре открытым, и никто его с тех пор не закрыл.

Ветер донес глухой стук.

Легкие, однообразные удары в постоянном медленном ритме. Монотонные, но вибрирующие. Траурные удары далекого барабана. Мягкие, как приглушенные барабаны за лафетом мертвого героя. Только это был необычный барабан: тон был низким, удары легкими. Слабый, бесконечно одинокий звук на ветру.

Дверь квартиры 5В была полуоткрыта, медленные барабаны звучали оттуда. Я распахнул дверь полностью. Тонкий бледный юноша, которого я видел последний раз за рулем серого спортивного автомобиля рядом с Карлой Девин, сидел на кушетке. Меня он, казалось, не заметил. Кроме него в комнате никого не было. Я закрыл за собой дверь.

Бен Марно, если это был он, сидел, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги перед собой, зажав маленький барабан коленями. На нем были грязные китайские брюки, слишком тонкие для нью-йоркской зимы, и старый китель, такой же тонкий, как и брюки.

Плечи были так нахохлены, словно ему пришлось мерзнуть всю жизнь. Лохмы волос спадали на лицо, я мог видеть только его нос, его сжатый рот, его острый подбородок. Он отстукивал последний ритм настолько мягко, что едва ли замечал движения своих рук.

Я вдруг понял, почему барабан звучал так чуждо, легко и монотонно. Это был еврейский барабан, или, если хотите, арабский — они похожи друг на друга, эти еврейские и арабские барабаны, обычаи и культура подчиняются другим законам, нежели политика. Барабан был величиной с маленькое банджо, похож на глиняный кувшин, верхнее отверстие которого затянуто кожей с узким вырезом.

— Марно? — спросил я.

Парень вскинул на меня глаза без удивления или любопытства. Он смотрел на меня, но я не был уверен, видел ли он меня, хотел ли видеть вообще. Неосмысленный взгляд был не здесь, но руки не прекращали отбивать на барабане медленный ритм.

— Где Карла? — спросил я.

Его безжизненные глаза, маленькие темно-коричневые кружки, устремились в бесконечность в направлении причудливой паучьей сети под потолком. В бесконечность не только от меня-ото всех. Невыразительные, мертвые, безучастные. В самом деле? Его руки непрерывно выстукивали мягко звучащий ритм, а в мертвых глазах стояло что-то ещё — может быть, шок? Жили только руки, остальное ушло, затаилось глубоко внутри.

— Где она, Марно?

Глаза уставились на меня. Потом мигнули, совсем слабо, дернулись куда-то влево. Крохотное движение темных глаз. В сторону двери, ведущей в другую комнату. Непроизвольный рефлекс, который я в конце концов все-таки вызвал в его подсознании, что-то там затронув.

В соседней комнате лежала она.

Она совершенно неестественно повисла на кушетке, зацепившись одной рукой и коленом стройной ноги. На ней был только прозрачный голубой нейлоновый халат, под ним детское тело, упругое и совершенное, оставшееся красивым и в смерти. Широко раскрытые глаза без зрачков, тонкая струйка крови изо рта, засохшая на подбородке. Смерть пришла в виде колоссального шока, и она в этот момент прокусила себе язык. На её лице мадонны не было следов страданий, лишь черты искажены, как от сильного удара. Я узнал действие сверхдозы героина.

Я проверил её руки, но мне даже не потребовалось видеть крошечный вспухший след укола в вену, чтобы понять, что случилось. Я нашел ещё несколько следов уколов, не слишком много. Она, видимо, употребляла наркотики не так давно, или только время от времени. Но достаточно долго. Это мог быть несчастный случай. Наркоманы умирают из-за передозировки каждый день. Или это могло быть самоубийство. Но я знал, что это не было ни тем, ни другим: это было убийство. Только не было возможности когда-нибудь убийство доказать.

Я поднял её из этого неестественного положения, положил на кушетку и накрыл голубым халатом. Потом вернулся к Марно. Тот сидел все в той же позе, пялился в пустоту и отбивал свой реквием на барабане.

— Когда она умерла? — спросил я.

Его пальцы стучали. Он смотрел на меня. Он вернулся в настоящее время, в комнату с паучьей сетью. Возможно потому, что я теперь тоже знал то, что всего несколько минут назад знал только он.

— Кто знает? — прошептал он. Голос звучал хрипло и тонко. — Кого это беспокоит? Он спрашивает, когда. Навсегда, мистер.

— Я уже был здесь четыре часа назад.

— Меня не было. Я пришел, может быть, с час назад. Она была здесь. Такая, как сейчас.

— И вы оставили её лежать?

— Глупая. Глупая маленькая девочка.

— Вы оставили её лежать просто так?

Его пальцы не переставали отбивать свой реквием. Он склонил голову, прислушался к тихим ударам и сосредоточился.

— Я должен положить её на носилки, старик? Сложить ей руки и закрыть глаза, и надеть лучшее платье? Лживый вздор. Она мертва, старик. Эта лживая чушь её больше не трогает.

Пальцы барабанили тяжело и медленно. Он покачал головой.

— Кто знает, может быть, она сможет услышать это. В Валгалле. Вы верите, что есть Валгалла для девушек такого нрава? Она жила, как хотела а теперь?

— Ладно, — сказал я, — оплакивайте свою потерю, а я.

Он приглушил барабан ладонью.

— Сострадание, старик? Не тратьте его на меня. Для меня это просто неудача. Она была славной маленькой пчелкой. Теперь мне придется подыскать что-то новое. Разве это не мелочь для старого Бена Марно!

Он был потрясен глубже, чем это могло показаться. Он кровоточил всеми ранами и скрывал свои страдания. Он страдал. Не о себе, а о мертвом полуребенке рядом.

— Кто поддержит меня теперь? Пчелка сыграла со мной плохую шутку. Как вы находите? Кто купит теперь поесть Бену Марно?

Кровь лилась из него ручьем. Если он будет так продолжать, боль может пройти быстрее.

Я спросил:

— Кто её убил, Марно?

— Убил? Ошибка. Слишком много «снега» для такой маленькой пчелки.

— Убил! — повторил я. — Это не ошибка. Кто, Марно?

— Кто! Кто! Святой дух, вот! Мы все умираем, старик. Мы все будем убиты. Все — гигантская шутка, старик. Прихлопните мух!

— Это вы сказали. Вас прихлопнут, как муху?

— Мы все мухи, старик, раньше или позже нас всех прихлопнут. Но пока мы летаем, высоко, ох как высоко!

Его голос и звук барабана становились громче. Впервые я по-настоящему увидел его глаза. Зрачки были сужены. Его истерия была не только страданием. Он был под действием наркотика, и не только.

— Вы на игле, Марно. Хотите пропасть из-за этого?

Он отбил быстрый такт на барабане.

— Совсем немного, старик. Маловато для мухи. У меня не хватает. Бену Марно недостает «снежку». И сейчас ничего больше не осталось, даже маленькой пчелки, которая меня снабжала.

Он мне что-то хотел доверить. Я понял.

— Она рискнула? Она ушла, чтобы достать вам еще?

— Для меня, для Бена Марно, которому нужно ещё больше «снежку», приносящего счастье. Да, она ушла, чтобы найти продавца. И она нашла, старик, — он отбросил барабан, вонзив в меня свои суженные зрачки. — Кто, старик? Скажите мне! Вы детектив.

— Если вы это знаете, вы знаете больше меня.

— Я кое-что знаю, и не знаю ничего, понял, старик? Она кое-что знала, и не знала ничего. Но вполне достаточно, чтобы её убили. Они очень осторожны. Моя милая, маленькая, ласковая пчелка, приятельница Пола Барона, потому что у Барона было то, что ей нужно. Она была при нем, понимаете. Она ничего по-настоящему не знала, но она знала, что Барон был жив после того, как ваш Вайс ушел.

— Она говорила вам, что Пол Барон был жив, когда Вайс ушел в среду ночью?

Его глаза были мертвыми.

— Она боялась, старик. О Боже, она была пугливой робкой пчелкой. Но для меня она пошла, и я ей позволил. А её предупреждали: держать рот на замке и нигде не показываться. Но она предчувствовала, что этим все не обойдется. — Он смотрел на меня в упор. — Потому что она была замешана! Виноваты вы, старик. Она была убеждена, что полиция ей поверила, но когда вы стали её выслеживать, она испугалась, что ей не поверять. Вы и я виноваты, старик.

Что я мог бы сказать? Это было похоже на правду. Я лишь попросил:

— Расскажите мне, что вы знаете, Марно. Все!

Он вскинул на меня глаза, подтянул колени к подбородку и обхватил руками лодыжки.

— Что я могу рассказать? Она ничего толком не знала, несмотря на это её убили. Она знала только, что Барон наезжал на одного парня по имени Уолтер Редфорд. Она там участвовала как свидетельница. Барон начал топить парня в воскресенье. Но в понедельник все пошло кувырком. Барон был очень возбужден и просил у неё только алиби на время. Для того превосходно задуманного дела он в ней больше не нуждался.

В среду вечером мы вместе ужинали. Барон был счастлив, как мальчишка, все шло как по маслу. Позже они встретилась у него на Пятой улице. Пришел Вайс, получил деньги за скачки и ушел. Она мне рассказывала, что Барон смеялся, когда Вайс ушел. Ее он тоже сразу отослал домой. Она полагала, он кого-то ждал. Даже видела внизу какого-то парня, но ничего не заподозрила. На следующий день женщина сказала ей, что она должна держать рот на замке. Ни слова копам. Почему — она не знала. Не знала, пока до неё не добралась полиция, в четверг ночью, когда вы тоже были в управлении.

— Женщина? Что за женщина её предупредила?

— Она не сказала.

— Подумайте! Он покачал головой.

— Бесполезно, старик. Она не хотела, чтобы я это знал. Слишком опасно для малыша Бена. Полагаю, эта женщина должна быть хорошо знакома с Полом Бароном. Может быть, Мисти Даун-та была постоянной подругой Барона до Карлы. Карла говорила, что все дело затеяла именно Даун. Кажется, Мисти спала с одним парнем, который знал Уолтера Редфорда, и передала свои сведения Барону.

В комнате было так тихо, что я слышал вдалеке голоса на Седьмой авеню. Кто-то смеялся на заснеженной улице.

— Барон сделал свой первый ход в воскресенье?

— Карла так говорила.

Я направился к выходу.

— Когда вызовете полицию, не упоминайте обо мне.

— Полицию? Не смешите меня, старик. Я испаряюсь. Снимаю имя с почтового ящика и улетаю прочь. Мы все лишь острова. Острова в океане.

Пройдет много времени, пока заживут его раны. Может быть, ещё больше, чем для Джеральда Девина и его молчаливой жены в их маленьком собственном домике.

Я спустился вниз в занесенный снегом двор и через арку вышел на Гроув-стрит. Повернул налево, чтобы найти на Седьмой авеню телефонную будку. Обернувшись, увидел на другой стороне улицы машину.

Зеленый автомобиль, шум двигателя которого приглушал снег, отъехал от края тротуара и двинулся в мою сторону.

22

Я ускорил шаг.

Зеленый автомобиль прибавил скорость.

У большого жилого дома я свернул в темный переулок. Он был пуст. За большим домом я видел свет на углу Бедфорд-стрит, движение транспорта и людей на Седьмой авеню.

Колеса автомобиля, скрипя на снегу, катились за мной. Когда я собрался бежать, мне показалось, что кто-то стоит в дверях подъезда на другой стороне улицы. Но у меня не было времени удостовериться в этом. Зеленая машина почти настигла меня и выбирала момент, когда я окажусь в тени большого здания.

Я плашмя бросился на снег.

Что-то плюхнуло в тихом морозном воздухе. Резкий, короткий, чуть ли не презрительный плюющий звук. Из стены дома посыпалась кирпичная крошка. Эхо раскатилось по обеим сторонам улицы.

Машина промчалась мимо меня, тормозя и скользя по снегу, начала поворачивать.

Я уже был на ногах.

Для разворота улица была узка. Машине пришлось заехать на тротуар. Снова тот же плюющий звук. Где-то разбилось окно — звон осколков разнесся в морозном воздухе. Мотор взревел, колеса скрипели по снегу.

Я побежал.

На обратном пути тоже не было времени всматриваться, стоит ли кто-то в дверях подъезда на другой стороне улицы.

Я бежал дальше, и все происходящее казалось мне сном. Мои ноги беззвучно передвигались по снегу, как ноги призрака. Лишь тяжелое дыхание было реальностью — я задыхался, как загнанный кролик, по пятам за которым гонятся собаки.

Я проскочил под аркой на Мьюс и достиг следующего угла. Машина позади меня теперь ревела без всякой осторожности. Я свернул за угол, поскользнулся и шлепнулся навзничь, болтая ногами в поисках опоры, чтобы встать и бежать, бежать. Машина одолела поворот тоже не лучше, её занесло и бросило через тротуар на другой стороне улицы в железную решетку.

Я вскочил на ноги. Мотор автомобиля взвыл, но его бампер застрял в решетке. Шины визжали в ночи, зарываясь все глубже в снег, и вращались на месте.

Отскочив назад, я помчался дальше и увидел перед собой огни ресторана «Золотой осел». Это место я знал и стал ломиться в дверь. Из застрявшей машины выскочили двое мужчин. Один упал в снег, приподнялся и снова упал. Я успел протолкнуться внутрь.

Теперь я бежал через зал ресторана. Все оборачивались. Официант протянул было руку, но я увернулся. Позади меня на пол с грохотом падала посуда. Я промчался сквозь кухню и снова выскочил наружу, на темную соседнюю улицу. Я увидел двери, я дергал за ручки, бегая от одной к другой, но ни одна не поддалась. Пришлось снова свернуть в переулок. Передо мной была тихая и пустынная улица, параллельная Гроув-стрит.

Я высунулся из переулка — и увидел их.

Две черные фигуры на белом снегу. Они двигались к переулку. Очевидно, они тоже знали ресторан «Золотой осел». Двое мужчин приближались, держа что-то в правых руках. Тот, что повыше, бежал впереди. Лица я не видел. Только оскал, зубы, отражавшие свет уличных фонарей. Тяжелое темное пальто с развевающимися полами. Шляпа. «Пушка», направленная вперед.

Я повернулся, чтобы скрыться в переулке.

Тут в ночи прозвучали выстрелы. Прогремели внезапно и сильно, как удар по моим барабанным перепонкам, в разреженном морозном воздухе, на узкой улице. Два выстрела. Потом крик. Высокий и жуткий, как крик раненого хищника. Я упал в снег и перекатился дальше. Но кричал не я.

Целый и невредимый, я приподнялся и остался сидеть в снегу, пригнувшись, с оскаленными зубами, как шипящий зверь. И пока я так сидел, мне показалось, что раздался ещё один громкий выстрел и два коротких хлопка — той «пушки» с глушителем, которая целилась в меня.

Затем вдруг все кончилось.

Из ночной темноты появились люди. Где-то рядом заливались полицейские свистки. Мой преследователь, тот, что пониже, лежал на мостовой. Другой позади него мешком привалился к дому. Вдали кто-то спасался бегством. Когда я наконец поднялся на ноги, он уже исчез.

Я подошел к первому. Тот лежал на спине. В пальто спереди были две окровавленных пробоины, куда можно было бы засунуть оба моих кулака. Он был маленький и тощий. Его шляпа лежала на снегу. У него были песочного цвета волосы, и он был мертв.

Никогда раньше я не видел этого маленького тощего человека, но я знал, что он был тем мужчиной, который до меня в Сити Айленд искал Карлу Девин. Я плечом проложил себе путь сквозь толпу ко второму мужчине, который привалился к плохо освещенной стене. Его я уже видел: Лео Цар.

У Лео в груди были два расположенных рядом маленьких аккуратных отверстия, и пальто почти не пострадало. Он дышал медленно и тяжело, неравномерные громкие хрипы вырывались из простреленных легких. Я наклонился вплотную к его широкому грубому лицу.

— Цар! Кто это был? Цар!

Он захрипел. Маленькие глазки были закрыты. Из последних сил он цеплялся за жизнь. Кулаки были судорожно сжаты, огромные руки со всей силой, которая ещё была в нем, хватались за воздух. Рядом с ним в снегу лежал автоматический пистолет 45-го калибра.

— Лео, — повторил я. — Кто они были? Ты же пришел за ними!

Жилы напряглись на его бычьей шее, на запястьях. Веки дрогнули, но глаза не открылись.

— Пола. Жена. Она.

Его громадная грудная клетка поднялась, опустилась и вновь вздыбилась в глубоком долгом вдохе. Глаза открылись. Он смотрел мне в лицо. Его низкий голос гремел, как булыжник.

— Ищи проклятую падаль.

И дыхание остановилось. Застывшие глаза, казалось, удивленно рассматривали меня. Он сделал ещё один вдох. Взгляд его излучал неприкрытую ненависть. Ненависть, которая была направлена не против меня, а против жизни, которая была во мне. Я ещё был жив. А он умер, и ненависть в его ожесточенных глазах погасла.

Позади меня кто-то хихикнул. Кто-то ещё стонал от испуга. Я поднялся. Подбежал полицейский. Я отошел и скрылся в маленьком переулке позади «Золотого осла». Никто меня не задерживал. Найдя подъезд, который давал хоть какую-то защиту от холода, я сел и закурил. Больше я не дрожал; мне стало ясно, что я услышал, что сказал Лео Цар.

Жена Пола Барона. Лео сказал, что Барон был женат. Он сказал, что убила его жена Барона. С другой стороны, Лео преследовал двух мужчин. Умирающий человек говорит о самом важном. Или нет? Умирающий человек говорит то, чем занят его угасающий рассудок. Что важно и что истинно, когда человек умирает?

Докурив, я встал и вошел через черный ход в «Золотой осел». В ресторане все были страшно возбуждены и тут же уставились на меня. Я промок насквозь. Никто не заговорил со мной, и никто меня не задерживал.

Шоу в клубе на Пятой улице уже началось. Я взбодрился двумя наспех опрокинутыми порциями ирландского виски и огляделся. Нервы все ещё вздрагивали от звона посуды в баре. Кто-то, кому нечего было больше терять, хотел от меня отделаться. Навсегда. От очередного убийства это, скорее всего, не зависело. Я топил свои нервы в виски, полагая, что этот некто сам по меньшей мере напуган, и сосредоточился на шоу.

Маленькая труппа состояла из шести девушек, одетых, как на пляже. Но на полностью одетых людей, которые здесь ужинали, это действовало иначе. Они не обращали особого внимания на трясущих грудями и задами девушек, а возлагали надежды на звезду вечера: Мисти Даун.

Та вышла на середину сцены под туш. На неё стоило посмотреть. Хотя на ней было надето больше, чем на девушках, но при этом так, чтобы направить все внимание на нужные места. Прыгало там, где должно было прыгать, и железно стояло там, где должно стоять. Ее тренированный пресс ходил ходуном, как стальная пружина. Лицо скрылось за пудрой, румянами, тенями для век, накладными ресницами и губной помадой. Лицо стало маской. Ритуальной маской, которая будет передана поколениям шоу-девушек.

Танцевала она неплохо. Голос был глубоким и сильным, может быть, чуть хрипловатым, но таким же обольстительным, как она сама. При детальном рассмотрении мне все-таки пришло в голову ещё кое-что. Я уловил один нюанс. Она тонко пародировала свой собственный номер. Этим она хитро надувала требовательную публику. Вполне достаточно, чтобы развлекать себя и того, кто надоумил её на это, но не достаточно, чтобы задеть действительных ценителей. Она играла, она играла роль, причем лишь для собственного удовольствия.

А закончив, она позволила себе пародию на тот тип стриптизниц, которые приплясывают за кулисами, как кобылы в период течки. Освещение сцены уменьшилось, началась промежуточная программа. Юноша-переросток скверно сыграл на рояле и к тому же ещё спел пропитым баритоном. Я расплатился и прошел за кулисы. В конце длинного коридора пожилой мужчина дремал на стуле, охраняя выход со сцены. Я сказал ему, что хотел бы поговорить с Мисти, и он удалился, вздыхая. Назад он вернулся, вздыхая ещё тяжелее. Она уже ушла.

На этом дело для него было закончено. Он снова сел и уткнулся носом в последний номер «Плейбоя».

— Куда? — спросил я старика. — У неё ведь ещё два выхода.

— Следующий через полчаса, — ответил тот, не поднимая головы.

Я оставил его рассматривать снимки обнаженных девушек. Казалось, фотографии очаровывали его больше, чем живая плоть и кровь вокруг. Всегда легче мечтать на расстоянии; а бумажные девушки не будут смеяться над стариком.

Выходя из клуба в морозную ночь, я внимательно осматривал даже пожилых дам. Если у Мисти через полчаса следующий выход, она не могла уйти далеко. Для того, чтобы поесть или выпить, она могла бы остаться в клубе.

В вестибюле, который вел к квартире над клубом, испытанная комбинация нажима и толчка позволила мне открыть входную дверь. Тут же я нажал звонок квартиры, в которой был убит Барон, а сам быстренько помчался к двери подвала, вниз по лестнице и через подвал на задний двор.

Пожарная лестница старого дома оказалась прямо надо мной. Я поднялся на лестничную площадку перед окном квартиры. Она была там, сидела в кресле лицом к двери, спиной ко мне. Хотя комната была слабо освещена, я прекрасно видел её великолепные ноги в черных ажурных колготках. Видел я и «пушку» в её руке, наведенную на закрытую дверь. Крошечный хромированный автоматический пистолет.

Окно не было заперто, но я бы не успел открыть его, влезть и оказаться рядом с ней вовремя. Мои нервы были все ещё напряжены, и это мне было совсем ни к чему, но изредка приходится идти на некоторый риск. Я сунул палец под раму нижнего стекла и толкнул изо всех сил.

Стекло взлетело вверх, я заорал:

— Бросьте пистолет, Мисти! Стреляю, если вы обернетесь!

Самым опасным были рефлекторные движения. Но её плечи поникли.

— Бросайте! — скомандовал я.

Опасная точка была пройдена. Она бросила крошечный пистолет. Я влез через окно в комнату.

Мисти обернулась. Даже при слабом свете она видела мою единственную руку. И нагнулась к пистолету. Я прыгнул, отбил её руку в сторону и форменным образом упал на «пушку».

Дальше все пошло своим чередом. Я поднялся с пистолетом в руке. Мисти снова села в свое кресло. Да, она умела держать себя в руках. Я взмахнул пистолетом.

— Что вы хотели делать?

— Ждала, когда кто-нибудь войдет в дверь, чтобы сказать ему, чтобы проваливал. Если все-таки войдет, убить. Это мое жилище, у меня есть разрешение на оружие, и каждая женщина имеет право защищаться.

Я прислушался к её хриплому голосу. Он был приятен. Она и сама была очень приятна. Кроме того, она была права. Если бы она при таких обстоятельствах застрелила мужчину, то даже не предстала бы перед судом.

— Вы убили Барона, чтобы самой заняться шантажом, или была другая причина?

— А вы догадливы! — Первое, о чем я могу догадываться: причина, по которой вы меня наняли, Агнес. — Я помедлил мгновение. — Ведь это ваше настоящее имя, не так ли? Агнес Мур.

Смахивавшее на маску лицо оставалось неподвижным. Она взяла коробку с сигаретами со столика.

— Действительно, мое настоящее имя Агнес Мур.

23

Она курила, я сел.

— Не хотите начать рассказывать? — наконец спросил я.

Она подняла руку и стянула с головы рыжий парик. Даже с короткими темными волосами я бы не узнал под слоем краски Агнес Мур. У Агнес Мур, которую я знал, было круглое, почти мужское лицо с крупными чертами. Самая большая перемена произошла с её голосом. Он был все ещё низким и сильным, но хрипота исчезла.

— Вы хороший детектив, — признала она. — Я считала, что играю роль Мисти Даун блестяще. Никто, кроме Пола, не знал, что Мисти и Агнес — одно и то же лицо, а он наверняка не говорил вам об этом.

— И вы постоянно сохраняли эту раздвоенность?

Она пожала плечами.

— Я актриса, и даже неплохая, но мне нужен кусок хлеба. Мисти — это средство для пропитания. Я это не разглашаю.

— Вы утверждали, что Джонатан рассказывал вам о шантаже. Но Джонатан узнал о шантаже только в воскресенье. Вы же, напротив, видели его в последний раз до того. Только Барон или кто-то работавший вместе с ним мог рассказать вам об этом. Сегодня вечером я узнаю, что Мисти Даун была близка с одним мужчиной, который очень хорошо знал Уолтера Редфорда. Я сложил два и два.

Она кивнула. — Мне следовало предусмотреть, что вы свяжете друг с другом Пола и Джонатана. Мне нужен был убийца.

— В самом деле? — спросил я. Я незаметно поигрывал миниатюрным пистолетом, но так, чтобы она могла это видеть. — Сразу после того, как я побывал у вас, со мной связался Вайс. Кто-то посоветовал Вайсу мне позвонить. Вайс полагал, что это Барон, но Барон к тому времени уже был мертв. Тот, кто на самом деле послал ему это указание, знал, что Барон мертв. Я считаю, вы знали о смерти Барона, когда нанимали меня. Я считаю, что вы меня наняли, чтобы быть уверенной, что вся история повиснет на Вайсе.

— Зачем, черт возьми, мне это нужно?

— Где вы были в понедельник, Агнес? Между двенадцатью и тремя часами дня?

— Где я была? — Лицо под маской ничего не выдавало. Длинная нога лениво покачивалась. — Здесь, дружок, именно здесь.

— Одна?

— После того, как ушел Пол — да.

— Следовательно, у вас нет алиби. Вы все знали о шантаже. Вы были близки с Джонатаном. Возможно, вы почуяли легкую добычу. Когда Барон послал Вайса, чтобы получить деньги, вы последовали за Сэмми. Вы воспользовались черным ходом, впрочем, вас мог впустить сам Джонатан. Вы видели, как они схватились, когда пришел Вайс. Джонатан упал, Вайс бежал. Вы взяли деньги, но Джонатан вас видел, поэтому вы его закололи. Вы ушли незамеченной, но боялись, что полиция вас найдет, если не будет других версий по этому делу. Вайс подвернулся кстати. — Вы сумасшедший.

— В самом деле? Барон кого-то прикрывал, и на это должна была существовать серьезная причина. Вы могли убедить его помочь вам. Вы могли подойти к нему достаточно близко, чтобы без труда его убить. С вами он мог чувствовать себя достаточно безопасно, чтобы отослать Лео Цара. Я полагаю, вы не доверяли Лео.

— Ну, шикарно! — Она рассмеялась, все ещё покачивая ногой. — Я обманула Пола, убила Джонатана, взяла деньги и все повесила на Вайса. Разве вы не знали Пола? Я любила его, черт побери, но он не шевельнул бы пальцем, чтобы выручить меня или любого другого, кто его обманул. Кроме того, у него была эта чертова Карла. Он попытался бы получить деньги и за это выдать полиции меня вместо Вайса. Пол никогда никому не помог, если при этом не будет выгоды.

— Ну, хорошо. Я согласен. Не вы убили Джонатана, а Барон. Вы знали это. Он.

Она меня перебила:

— Пол его не убивал. Пол никого не убивал!

Я пропустил это мимо ушей.

— Он повесил убийство на Вайса, но, быть может, боялся и вас. Вы же сами только что согласились, что он был бессовестным, и я вам верю в этом. Когда вы узнали, что он убил Джонатана, то тоже стали его бояться. И вы убили его. Возможно, он угрожал вам ножом, чтобы заставить молчать, и вы убили его, защищаясь. Я хотел бы этому верить. После того, как вы его убили, вы увидели возможность повесить на Вайса и это убийство. Барон уже обещал ему двадцать пять тысяч долларов. Тогда вы обратились ко мне, рассказали о шантаже на случай, если я ещё ничего о нем не знал, и отослали меня. Вы совершенно точно знали, что я стал бы искать Барона. И единственный риск был в том, что Барона найдут слишком рано. Но все можно было рассчитать — ведь в конце концов эта квартира ваша.

— Это вам приснилось, или есть доказательства?

— Все шло гладко, — продолжал я. — За исключением Лео Цара. Его вы не могли провести, поэтому вы наняли двоих бандитов, которые о нем позаботились. Только они не очень хорошо сделали свое дело. Он ещё успел сказать, кто убил Барона. Он сказал мне, что Барона убила жена.

Я наблюдал за ней. Нога в черном чулке перестала раскачиваться.

— А женой Барона были вы, не так ли, Агнес?

— Нет! — она подалась вперед. — Черт возьми, нет! Пол не был женат. Я пыталась добиться этого поначалу, но он меня просто высмеял.

— Скажите правду, Агнес. Полиция все равно узнает.

— Пол не был женат. Я — то, во всяком случае, должна была это знать, вам не кажется?

Она была разумной, упорной и интеллигентной. Она должна была знать, что брак невозможно утаить от полиции, если только та знает, что ей искать. Это может занять много времени, но у полиции есть средства это выяснить. Я чувствовал, что она говорит правду.

— Как долго вы жили с Бароном? — спросил я.

— Почти два года. Иногда больше, иногда меньше. Пол не был однолюбом. Ему всегда было мало одной женщины. — И он никогда не говорил о жене?

— Нет. У него была одна партнерша до меня. Постоянная подруга, с которой он работал, но я с ней никогда не встречалась. — В её голосе звучала горечь. — Однако все возможно. У него было так много женщин.

— А какого мнения об этом был Лео Цар?

— Откуда мне знать? Спросите его самого.

— Он умер, — сказал я, — и Карла Девин тоже.

Она не заплакала и не вздрогнула. Она, казалось, просто стала меньше. Ее сильное крепкое тело словно свернулось внутрь.

— Что же это получается? — только и сказала она. — Паршивый мелкий шантаж того не стоит.

— Но может стоить ещё дороже. Может быть, теперь вы скажете мне, что вы знаете.

Ее сигарета ещё дымилась в пепельнице. Она закурила новую, не замечая этого. Холодный порыв ветра проник через окно, которое я не закрыл. Я поднялся и опустил его. Она не двигалась. Когда я снова сел, она начала говорить.

— Когда я познакомилась с Джонатаном, то сразу поняла, что могу его заполучить. Он желал меня, он был богат, ему было безразлично мое прошлое. Пол нашел идею замечательной. Пол был такой! Он испытывал удовольствие, когда другие мужчины платили за девушку, которую он получал только поманив пальцем. Итак, я вступила в связь со стариком. В сущности, он был довольно мил. Этого у него не отнять. Он хорошо со мной обходился. Не будь я под влиянием Пола, возможно, я лучше относилась бы к старику. Я желала, я бы сделала это. Если бы потом не начался этот кошмар, а Пол остался жив.

Она говорила и сама не замечала противоречий. Она желала стать Джонатану верной возлюбленной, но не ради Джонатана, а ради Барона! Она всегда думала о Бароне, даже сейчас.

— Что случилось потом?

— Джонатан рассказал мне о своем племяннике, который постоянно играл и проигрывал. Джонатан все время оплачивал его долги. Я предложила Полу использовать Уолтера как мишень для шантажа Джонатана. Пол нашел идею блестящей. Он поставил парня в такое затруднительное положение, только, что тому пришлось начать работать с девушками, ну, а остальное вы знаете.

— Этим делом он занимался один?

— Нет. Ему кто-то помогал, но я не знаю, кто. Он мне никогда не говорил, с кем работает.

— Продолжайте.

Она прикурила третью сигарету от второй.

— Первый ход Пол сделал в воскресенье. В понедельник он рассчитывал получить деньги. Он был со мной здесь и ждал телефонного звонка. Тот прозвучал примерно в половине двенадцатого, может быть, чуть позже. Я заметила, что ему не понравилось то, что он услышал. Пол сразу как-то побледнел и убежал.

— Разговор был в половине двенадцатого? Вы уверены? Не позднее, не в половине второго?

— Может быть, без четверти двенадцать, но ни в коем случае не позже. Я как раз что-то смотрела по телевизору.

— Ну ладно.

— Около часа он позвонил мне. Каждому, кто спросит, я должна была говорить, что он был вместе со мной, по меньшей мере, до часа. — Она выпустила тонкую струйку дыма. — Снова встретились мы уже в клубе. Он заглянул после шести. И отправил меня искать Сэмми Вайса. Я должна была передать, что Пол знает, как глубоко тот влип, и поможет. Вайсу нужно было где-то скрыться и каждый час сообщать по телефону ему или Лео, где он находится. Я нашла Вайса и передала. Это все.

— Все?

— Все, что я знаю. — Она раздавила едва начатую сигарету. После того, как он в понедельник ушел от меня, что-то произошло. Я не знаю, что, но все вдруг стало другим. Он стал другим. Я ещё никогда не видела Пола таким взволнованным, как в понедельник, когда в шесть часов он пришел в клуб.

— Дело оказалось крупнее? Прибыльнее?

— Он вел себя мальчишка после первого поцелуя. Дело его жизни-только он и сказал. Годовой доход, а не жалкие двадцать пять тысяч долларов. — Она посмотрела на меня. — И вообще, в нем не было ни страха, ни нервозности. Он никого не убивал, поверьте мне. Он был в приподнятом настроении.

— Через два дня он был мертв.

Она подалась вперед.

— Я его больше не видела, пока не пришла сюда в среду после ночного выступления. Он лежал на полу в спальне. На ковре была кровь. Я убежала. Я не знала, кто его убил и почему, и просто испугалась. Я вернулась в свою квартиру на Семьдесят шестой улице и спряталась там. Потом позвонила вам.

Она замолчала. Ветер бился в окно. Он задувал в комнату ледяной воздух через щели неплотно закрытых оконных рам старого дома. — Об этом вы могли бы сказать и раньше.

— Копы говорили, что я была замешана в шантаже? Они говорили, что я солгала, чтобы покрыть Пола? Вам сказали, что я нашла его мертвым и не известила полицию? Я не слишком хитрая, но и не сумасшедшая. И не стану впутываться в историю. Я буду отрицать все, что вам рассказала. Но я хочу найти убийцу Пола, потому я вас и наняла.

— Он не говорил вам, почему был так взволнован в понедельник вечером?

— Нет.

— Вы не видели где-нибудь нож с волнистым лезвием? Типа малайского криса?

— У Пола? Нет.

— Я должен все сообщить полиции.

— Вовсе вы ничего не должны. Я ничего не говорила.

Она потянулась за очередной сигаретой и взглянула на часы, висевшие на стене. Скоро у неё был очередной номер, а потом ещё немало номеров с завлекательными улыбками для похотливых глупцов.

Положив её пистолет на стол, я пошел к выходу.

— Форчун, — сказала она, — найдите убийцу Пола.

Я кивнул, не оборачиваясь, и вышел. Пол Барон был вором, мошенником, лжецом. Человеком, который никогда в своей жизни никого по-настоящему не любил. Но она любила его. Мир жесток и глуп. Мы заботимся не о тех, кто нас любит и страдает, мы заботимся о тех, кого любим мы и кто заставляет страдать нас.

На Пятой улице царило оживление, обычное для конца недели. В баре я отыскал телефонную кабину и позвонил капитану Гаццо. Тот совсем не рад был меня слышать. Я сказал ему, что хочу поговорить с Сэмми Вайсом. Это тоже его не обрадовало, но, после некоторого колебания, он дал мне зеленый свет. Он уезжал, но обещал оставить нужные указания.

24

Охранник привел меня к камере и встал поодаль. Он был недоволен. Мой визит противоречил правилам.

Я стоял перед железной решеткой. Вайс лежал на нижних нарах: маленькая бесформенная тень, почти незаметная. Слабая тень человека, который никогда по настоящему не жил, который не оставил после себя никакого следа. Заметив меня, он сел. Свет падал на его темные глаза с тяжелыми мешками.

— Как дела, Сэмми? — спросил я.

— Очень хорошо, Дэнни. Очень хорошо.

Я наблюдал за ним. Голос его был спокойным, и он не потел. Говорят, несчастье делает людей сильнее, но я знаю лишь немногих, с кем так случилось, большей частью оно просто уничтожает. Однако Вайс сидел в камере, которой всю свою жизнь боялся, и не дрожал и не трусил. Его темные глаза смотрели на меня открыто, а бледное луноподобное лицо было сухим.

— Ты должен крепко подумать, Сэмми, — начал я. — Ты говорил, что Пол Барон связался с тобой в понедельник, в двенадцать дня. Ты уверен, что это было в двенадцать? Не раньше?

— Скорее позже. Я же говорил, что как всегда был в бане. Мне пришлось идти к телефону, обернувшись полотенцем.

— Он знал, что ты каждый день в это время ходишь в турецкие бани?

— Все это знали. Сэмми Вайс каждый день выпаривает свой жир. Сэмми-толстяк. Одна жалкая комната, ни семьи, ни друзей, только бродяги, как и он сам. Каждый день я хожу туда, и все без толку.

— Что сказал Барон?

Он не слышал меня. Он уставился в темный угол камеры и заслушался своих мыслей.

— Я даже купил себе корсет. Мужской корсет. Я затягивался в своей жалкой конуре, чтобы стать стройнее. И ведь нужно, в сущности, быть немного внимательным к себе. Нужно только прекратить постоянно набивать брюхо. Но вот так получается: всю жизнь смотришься в зеркало, но этого не замечаешь.

Кто знает, что в действительности происходит в человеке? Как он может измениться? Каким образом за день Вайс перестал потеть от вечного страха?

— Я хочу точно знать, что сказал Барон, Сэмми.

— Он сказал, что я должен получить у Джонатана Редфорда двадцать пять тысяч. В четверть второго, не раньше. За это тысяча будет моя. Деньги нужно было принести ему на Седьмую улицу. Но потом мы с Редфордом сцепились, и я не получил денег. Это правда.

— Я тебе верю, Сэмми. Долго ты пробыл у Редфорда?

— Минут пять, или немного дольше.

Пять минут! Какие ошибки мы допускаем только потому, что не сомневаемся в очевидном, принимая его без доказательств.

— Как ты себя чувствовал, когда пришел к Джонатану, Сэмми?

— Я потел. Ты ведь меня знаешь. Я всю свою жизнь всегда потею.

— Редфорд стоял у окна?

— Да, крупный такой человек. В халате. Он повернулся ко мне спиной. В комнате было холодно. Но я потел, как всегда.

— Опиши подробно, что тогда случилось. Каждую мелочь.

Он качнул головой.

— Я даже не знаю, все произошло так быстро. Сначала он дал мне возможность заговорить. Я говорю, он не отвечает. Я рассердился и припугнул его. Тогда он вдруг повернулся и набросился на меня. Мы схватились, и он рухнул на пол. Я до него едва дотронулся, но он упал на пол, и я убежал.

— Хорошо, Сэмми. Лежал на полу коврик? Подумай!

— Я не знаю, Дэн. Может быть, да, может быть, нет.

— В тот день ты ещё раз виделся с Бароном?

— Я его в понедельник вообще не видел.

— Хорошо, Сэмми, — кивнул я. — Держись молодцом.

Он медленно кивнул.

— Знаешь, Дэн, с тех пор, как они меня посадили, я размышлял. Ведь я знаю, что никого не убивал. Может быть, мне не верят, может быть, они никогда не узнают правду. Может быть, мне придется поплатиться головой. Но я знаю, что я этого не делал. Я имею в виду, что не хочу исчезнуть навсегда, но смогу это выдержать, если придется. Я же знаю, что невиновен.

— Ты скоро выйдешь отсюда, Сэмми.

— Обязательно, Дэн, — кивнул он и ухмыльнулся. — Я жду здесь, пока ты меня вызволишь.

Охранник вышагивал позади меня, как бы опасаясь, что я в заключение могу ещё освободить архипреступника и выпустить его на свободу. Он тщательно запер за мной решетчатую дверь коридора. Металлический скрежет стали о сталь звучал так, будто призывал на страшный суд, и, казалось, доставлял ему удовольствие. Таковы охранники. Я никогда не смогу понять, становятся они охранниками, потому что таковы от природы, или же они становятся такими, только будучи охранниками.

На улице я поймал такси и поехал домой. Сунул свой старый пистолет в карман пальто, снова спустился вниз, сел в свою машину и поехал на Манхеттен.

Дверь квартиры на Шестнадцатой улице открыл мне Джордж Эймс. Он казался усталым.

— Опять вы? — буркнул он. — Я звонил в полицию. Прокурор абсолютно убежден в виновности Вайса.

— Ему за это платят.

— Вы решили разрушить нашу семью?

— Не всю семью, я надеюсь.

Я обнаружил нечто в его глазах. Они были знающими, если можно так выразиться. Эймс что-то знал, но я мог только догадываться, что это было.

— Тогда входите, если это необходимо.

Я вошел. Все ещё больше изменилось. Еще полгода, и следы Джонатана Редфорда исчезнут полностью.

— Вы один? — спросил я Эймса.

— Да.

— А где остальные?

— В Нортчестере. Они хотят в уикэнд объявить о предстоящей свадьбе. Я решил не ехать. Хотите что-нибудь выпить?

— Охотно. Ирландское виски, если есть.

— Боюсь, только шотландское. — Тоже пойдет.

Я сел и смотрел, как он готовит выпивку. Он подал мне стакан и сел напротив.

— Продолжайте, мой дорогой Шерлок Холмс, — Эймс улыбнулся. Мужественная попытка смягчить обстановку. Только она не удалась.

— Что вы знаете о Поле Бароне? — спросил я.

— Я знаю, что деньги не были карточным долгом, что Барон шантажировал Уолтера или, скорее, Джонатана.

— Вам никогда не приходила в голову мысль, что посылать сюда Вайса было безумием? Если бы речь шла о карточном долге, возможно нет. Но речь шла о шантаже. Зачем нужно было вмешивать постороннего?

— Не имею понятия. Из соображений безопасности, может быть?

— Нет. При шантаже безопасность и успех зависят от количества людей, посвященных в дело. Чем меньше, тем лучше. Было бы безумием посылать сюда Вайса только за деньгами.

Я отпил глоток.

— Почему Пол Барон послал Вайса? Вопрос настолько очевиден, что никто не потрудился вообще его поставить. Барон послал Вайса, потому что он его послал, точка. Очевидный факт. Однако он окажется вовсе не столь очевидным, если присмотреться к нему ближе. У Барона действительно не было никакой причины посылать кого-то за деньгами.

— Откуда вы можете знать? Как вы уже сказали, Барон это сделал.

— Барон ещё в воскресенье замахнулся для большого удара. В понедельник он ждал телефонного разговора. Телефонного разговора, но не курьера! Разговор состоялся около половины двенадцатого. Но ему не сообщили того, что он ожидал услышать. Он ушел в большой спешке. И только после этого связался с Вайсом.

Эймс изучал свой стакан.

— К чему вы клоните?

— Опишите мне ещё раз события понедельника. Утра понедельника.

Он поболтал лед в стакане.

— Я позавтракал вместе с Джонатаном. Потом ушел к себе. Приблизительно в половине двенадцатого, возможно чуть позже, ко мне пришел Уолтер. Он сказал, что Джонатан ушел с Дидрой, и предложил подвезти меня на такси. Он собирался ехать в Нортчестер с вокзала Грейт Централ. Я согласился.

— Где находится ваша комната?

— В задней части квартиры. Теперь я, естественно, занимаю её целиком.

— Ваша комната изолирована так, что вы ни Уолтера, ни мисс Фаллон не видели и не слышали? Не слышали, как уходил Джонатан?

— Дом построен на совесть.

— Значит, дело сводится к тому, что вы после завтрака ничего не видели и не слышали. Вы больше не видели Джонатана.

Он уставился на меня.

— Я рискну спросить: ну и что? Это вы уже знали. Почему вдруг вспомнили?

— Потому что никто из тех, кто хорошо знал Джонатана, ни разу не видел его после завтрака. Кроме Уолтера и Дидры Фаллон.

Если бы я рассчитывал на реакцию, то был бы разочарован. Его актерская физиономия оставалась неподвижной. Взгляд, казалось, ушел внутрь. Он принюхался и пригубил свой напиток.

Я тоже.

— Вайс не знал Джонатана. Он был взволнован, все произошло так внезапно!. Он видел мужчину высокого роста, в халате и с бородой. Позже ему показали фото трупа на полу и покойника на столе для вскрытия. Швейцар видел мужчину с бородой, в одежде Джонатана, вместе с мисс Фаллон. Было холодно. На Джонатане наверняка были пальто, шляпа, вероятно, шарф; то есть то, что надевают, когда холодно. Я держу пари, что Джонатан прошел мимо швейцара, не поздоровавшись; мисс Фаллон, напротив, по всей вероятности, приветствовала швейцара и, возможно, даже заговорила с Джонатаном, когда они мимо него проходили. Обманный маневр. В ресторане опять мисс Фаллон, которую там знают. Джонатана она, вероятно, привела туда впервые. Ставлю сто к одному, что Джонатана в «Карле ХII» никогда раньше не видели. Бывал он раньше в этом ресторане, Эймс?

— Не могу сказать наверняка. Пожалуй, нет.

Я ждал. Но он не сказал ничего больше. Только сидел и рассматривал свой пустой стакан, как бы спрашивая себя, куда подевалось виски, и как наполнить стакан, не вставая и не наливая вновь.

— Тогда, пожалуй, сказать придется мне, — заговорил я наконец. — Когда вы в понедельник утром уходили из дому, Джонатан был уже мертв. — А результаты вскрытия?

— Не исключена ошибка в определении времени смерти. Существует сотня причин, по меньшей мере затрудняющих установить его точно, тем более, что Джонатана нашли много позже. Холод, например. Вайс говорил, что в кабинете было холодно.

Эймс поднялся и зашагал к бутылке.

— Все окна были открыты. Я их закрывал.

— Не было никакой надобности оставлять их открытыми. Труп ведь нашли только в шесть часов вечера. Убийца мог рассчитывать, что его ни в коем случае не увидят раньше. Только вы с Джонатаном имели ключи от квартиры, а о вас каждый знает, что вы человек привычек.

— Здесь вы правы. Джонатана найти не могли, пока меня не было дома.

— Дополнительная предосторожность, — кивнул я. — Важно было, чтобы свидетели, включая Вайса, заявили, что видели Джонатана живым ещё в четверть второго, или даже в половине второго, если верить какому-то Вайсу.

Я опорожнил стакан и отодвинул его от себя.

— С Вайсом преследовали двоякую цель, и, возможно, в первую очередь думали даже не о том, чтобы повесить на него убийство. Скорее всего, Вайс должен был лишь свидетельствовать, что Джонатан был жив ещё в четверть второго. Тем самым все члены семьи оказывались вне подозрений. А другой блестящей идеей стало замешать его в убийство.

Эймс принес свою выпивку к креслу и закурил.

— Значит, вы утверждаете следующее: Джонатан был убит приблизительно в половине двенадцатого. Уолтер и я ушли. Пола Барона вызвали, он прошел незамеченным. Он связался с Вайсом и одновременно вызвал человека, который сыграл роль Джонатана. Этот мужчина отправился вместе с Дидрой на ленч, позаботившись, чтобы его заметил швейцар, и в тоже время был здесь, чтобы встретить Вайса?

— На мужчине был халат, потому что костюм Джонатана был забрызган кровью. По указанию Барона он затеял с Вайсом драку. Вайс убежал. Барон опять положил труп на место и вместе с мужчиной покинул квартиру черным ходом. Потом он от этого мужчины каким-то образом отделался.

— Каким-то образом? Ах, да. Я понимаю.

— Барон убрал окровавленный ковер и отчистил пол.

Эймс уставился на меня.

— Мне это представляется довольно сложным.

— Вовсе нет. При данных обстоятельствах это было в высшей степени просто, почти до идиотизма. Барон наверняка знал сотню бродяг, которые за тысячу долларов готовы почти на все. Он знал Джонатана, и требовалось только подобрать человека соответствующего возраста и роста. Бородой можно обзавестись в Манхеттене за десять минут. Как только вы ушли из дома, ему больше не нужно было опасаться тех, кто действительно знал Джонатана.

— Но это похоже на стихийный порыв вдохновения.

— Именно потому я так уверен в этом вопросе. Ни один человек не смог бы такого планировать заранее даже приблизительно. Пришлось бы, смотря по обстоятельствам, целыми годами ждать подходящего момента. Это должна была быть именно спонтанная мысль; озарение, вызванное критическими обстоятельствами. Ему нужно было как можно скорее замять убийство. У него был труп, пустая квартира и двадцать пять тысяч долларов. Наличными, на руках. Лучше он не смог бы организовать. Человека, который сыграл роль Джонатана, он нашел так же легко, как и Вайса на роль козла отпущения.

— Откуда же он знал, что сможет так ловко использовать Вайса?

— Он не знал. Ему подошел бы любой курьер. Это было чистой случайностью.

— А для чего было Полу Барону все это делать? Так рисковать?

— Деньги. Неповторимый шанс. До того времени он занимался мелким шантажом, но теперь у него был убийца, которого нужно было прикрыть, и тем самым он заполучил дело всей жизни. А в качестве залога у него был кинжал. Отсутствие кинжала сразу меня озадачило. Теперь я знаю, почему он исчез. На нем остались отпечатки пальцев убийцы, и Барон взял его себе.

— Вы упоминали о телефонном разговоре, которым Барона будто бы известили об убийстве. Насколько я могу судить, здесь был все-таки его враг, его жертва. Зачем же тот позвал его на помощь и потом ещё помогал ему?

— Кто-то делал здесь общее с ним дело. Был его компаньоном с самого начала.

— Компаньоном? При этом Уолтера вы исключаете?

— Ни в коем случае. Он мог так глубоко увязнуть, что пришлось заколоть Джонатана.

Эймс осторожно поставил свой стакан. Я наблюдал за ним. Он никак не выразил своего отношения к этой возможности. — Вы не раскрываете карты, Форчун. Вы обобщаете, вы не называете никаких имен. Вы упоминали Уолтера и Дидру. Да, мы знаем, они были здесь, и они не отрицают этого. Будь все так, как вы предполагаете, они могли стать соучастниками, но никак не убийцами, верно?

Он подождал, но я молчал. Внезапно он встал и подошел к бару. Налил полстакана чистого виски и проглотил залпом. Повернувшись ко мне спиной, он оперся руками о стойку.

— По-вашему, здесь с Уолтером и Дидрой мог быть ещё кто-то. Некто невидимый и неизвестный.

— Третье лицо должно было когда-то раньше пройти мимо швейцара. Но это, конечно, возможно.

Он смотрел на меня в упор.

— Но и я. Я тоже был здесь.

— Вы тоже.

Он продолжал пристально смотреть на меня. Затем повернулся, налил себе ещё виски и залпом выпил. Он теперь держался очень жестко.

— Чего вы хотите от меня, Форчун?

— Давайте поедем вместе. Сейчас речь идет не только о Джонатане. И не только о Джонатане и Бароне. Речь идет ещё о двух трупах. Один из них-труп робкой, глупой, маленькой девушки, которая даже ещё не начинала по-настоящему жить. Теперь она мертва, потому что казалась кому-то опасной, и убийца ещё на свободе.

Его спина стала прямой, как палка.

— В Нортчестер?

— Да. Моя машина внизу. Он опять повернулся ко мне.

— Хорошо. Едем.

Эймс взял пальто и шляпу, и мы спустились вниз. Я предложил ему сесть за руль. Даже человек с двумя руками во время управления автомобилем сравнительно беспомощен. Я не думал, что он кого-нибудь убивал, но это была теория. Я же тоже мог ошибаться.

25

Мы ехали по Вест-Сайдскому шоссе, через мост Джорджа Вашингтона, который казался бесконечной движущейся световой полосой, и через Ривердейл на север. За городом снег лежал толстым белым покрывалом, в котором отражались огни небольших домов и неоновые цветные лампы магазинов и баров.

Эймс вес машину быстро, умело и молча. Он держался все так же натянуто. Из изнеженного аристократа он стал сильным мужчиной, у которого голова занята тысячью дел. Больше он не был актером на сцене, он был самим собой. Я не имел понятия, о чем он думал, он не стал бы говорить мне об этом. Прежде, чем действовать, он, быть может, хотел сначала выяснить, что я на самом деле знал или подозревал. Я не знал, что он знал или предполагал, или что он об этом думал. Я не знал, как он поведет себя, если придет момент, бросится мне в объятия или не захочет помочь. Может быть, Эймс ещё сам не знал этого.

Хотя в Нортчестере было меньше домов, но такое же плотное движение. Фары слепили глаза. Мне казалось, будто я один-одинешенек пробираюсь через тоннель, окруженный врагами и миллионами глаз, смотрящих на меня.

Я был убежден, что теперь знаю, что произошло в понедельник утром, только никогда не смогу доказать этого, если не удастся заставить кого-то впасть в панику. Паника может быть опасной, обоюдоострой. Но у меня не было другого выхода.

А пока меня будет искать Гаццо. Свидетели опишут однорукого мужчину, который стоял на коленях над умирающим Лео Царом. Смерть Лео и Карлы Девин возбудит у Гаццо некоторые сомнения в виновности Вайса. Он захочет поговорить со мной. Но у меня оставалось слишком мало времени. У Вайса его было ещё меньше, если я вскоре не представлю убийцу со всеми доказательствами.

У прокурора сомнений не будет. Для прокурора, любого прокурора, Вайс останется виновным. Карла Девин совершила самоубийство в приступе депрессии, вызванном смертью Барона, или вовсе умерла случайно, а Лео Цар был убит при разборке между уголовниками. Несомненно, при этом будет установлена связь со смертью Барона, но это ничего не изменит в очевидной виновности Вайса. Совсем ничего. У прокурора бессонных ночей не будет.

Начальник криминальной полиции Макгвайр будет несколько дольше размышлять об этом случае, он даже даст указание своим людям быть начеку, но, в конце концов, он заботится об огромном городе. Участковые детективы Макгвайра не станут слишком утруждать себя. Вайс наверняка заслужил свое, а Гаццо перегружен работой.

Вскоре после полуночи мы миновали Нортчестер и минут через пять Эймс свернул к великолепному старому дому с двумя маленькими бунгало позади. Окна первого этажа ещё были освещены. Эймс остановился у подъезда.

Нам открыл дворецкий. Миссис Редфорд была в библиотеке. Эймс плелся позади меня, словно ноги его были налиты свинцом, а ступни увязли в грязи.

Гертруда Редфорд была одна. Она захлопнула книгу, аккуратно отложила её и поздоровалась с нами: — Ты здесь, Джордж? Я очень рада. Мистер Форчун, пожалуйста, садитесь.

Я сел. Эймс предпочел встать в углу рядом с баром. Миссис Редфорд следила за Эймсом пронзительным взглядом голубых глаз. На ней было серое домашнее платье, седые волосы тщательно причесаны, пальцы в кольцах. На столике на хрустальной подставке стояла обязательная чашка кофе. Библиотека производила впечатление солидности и аккуратности, все стояло там, где ему следовало стоять. Пепельницы выглядели так, словно их уже сто лет не передвигали и не использовали.

— Не могли бы Уолтер с мисс Фаллон прийти в библиотеку? — спросил я.

Хрупкие руки нервно дернулись, но моложавое лицо осталось мягким, хрупкое тело расслабленным. Словно я был двоюродным братом, который каждую неделю приходит с визитом. Только меж бровей появилась складка, которая могла означать беспокойство, но не обязательно.

— Извините, мистер Форчун, — улыбнулась она, — я знаю, вы пришли поговорить о вашем деле. Но в нашей семье всегда беседуют за чашкой кофе. Очень учтивый обычай, как я нахожу, без этого я чувствую себя буквально потерянной. Вы предпочитаете фильтрованный кофе, не так ли?

— Да, большое спасибо.

Она кивнула дворецкому.

— Три фильтрованных кофе, пожалуйста.

— Два, Гертруда, — возразил Эймс. Он уже открыл бар и достал бутылку виски.

— Я полагаю, кофе полезнее, Джордж, — заметила миссис Редфорд.

Эймс налил, не отвечая. Она вздохнула, как будто никогда не могла понять, что мужчинам алкоголь нужен как опора духу.

— Тогда две чашки, Маклеод.

Она сложила тонкие руки и любезно улыбнулась мне.

На Эймса она не обращала никакого внимания. Он стоял в углу и пил. Было совершенно ясно, что мы не сможем ни о чем поговорить, пока не выпьем кофе. Она придерживалась своих обычаев, держалась за внешние проявления своего бытия, что бы ни случилось. Нерушимая скала в бесконечных волнах прибоя.

Маклеод вернулся с кофе и подал мне чашку. Кофе вновь был великолепен. Она сделала два маленьких глотка и отставила чашку.

— Вы хотели поговорить с Уолтером и Дидрой? — спросила она.

— Со всеми вами, — поправил я.

В её голосе не было ни тепла, ни холода, он звучал совсем обычно.

— Дидры вообще здесь нет. Она уехала несколько часов назад. Уолтер должен быть дома. Маклеод, пожалуйста, посмотрите, где мистер Уолтер, и попросите его сюда.

Маклеод ушел. Миссис Редфорд опять пила кофе и рассматривала меня поверх чашки.

— Вы хотите снова говорить об убийстве Джонатана, — спросила она. Появились новые факты?

Ее голос звучал так невозмутимо, так искренне заинтересованно, что это становилось уже неестественным. Мы ведь собирались говорить не о благотворительном базаре. — Убиты ещё два человека, миссис Редфорд. Одна совсем юное существо, наполовину ребенок, который никому ничего не сделал.

— Как ужасно, мистер Форчун. Я знала ее?

— Она относилась к числу тех девушек, с которыми работал ваш сын.

— Мы живем в мире насилия, — протянула она. — Я искренне сожалею.

— Но Сэмми Вайс в тюрьме, миссис Редфорд.

— Где ему и следует быть.

— Вайс не мог убить ни эту девушку, ни другого человека.

— Конечно, нет, — сказала она и улыбнулась. Мягкой, приятной улыбкой. — Но при чем тут мы?

— Оба были убиты из-за Пола Барона. И Барон, между прочим, тоже убит, потому что знал настоящего убийцу Джонатана.

— Вы пришли сюда, чтобы обвинить кого-то?

Ее нежное лицо все ещё учтиво улыбалось, но голос звучал вполне по-деловому. Она действительно хотела знать, зачем я приехал.

— Мне кажется, вы прекрасно знаете, почему я здесь, — сказал я. Доказала это ваша поездка в Нью-Йорк в понедельник.

— Пожалуйста, переходите к делу, мистер Форчун. Вы хотите сказать, что считаете моего сына убийцей дяди? Вы здесь, чтобы обвинить Уолтера?

— Я думаю, вы это знали, — кивнул я. — Да, Уолтер убил Джонатана.

Эймс так стремительно поставил свой стакан, что в маленькой библиотеке раскатилось эхо от этого стука. — Черт побери, Форчун, как вы можете это утверждать? У Уолтера не было никакого мотива. Вы сами говорили, что там мог быть ещё кто-то.

— Что случилось после того понедельника, Эймс? Подумайте.

— После понедельника? — Эймс посмотрел на меня, затем на миссис Редфорд. Потом схватил свой стакан и выпил.

— Миссис Редфорд с кем-то имела дело, Эймс, — продолжал я. — Она платила деньги, чтобы защитить убийцу. Она не пошла бы на это ни для кого, кроме Уолтера. Уолтер — ключ ко всему.

Эймс стиснул стакан и только спросил:

— Гертруда?

— Подожди, Джордж, — отмахнулась миссис Редфорд и повернулась ко мне:

— Что вы собираетесь теперь делать, мистер Форчун?

— Боже мой, Гертруда! — Актерское лицо Эймса постарело на десять лет. — Ты действительно знала это, и. — Он выпил. Виски пролились на рубашку. — Знаешь ли ты вообще, чем они занимались? Уолтер с этим Бароном? Скажите ей, Форчун! Расскажите всю эту историю.

— Пожалуйста, Джордж. Мне это совсем неинтересно, — остановила она.

Я рассматривал гладкое моложавое лицо. Эта женщина никогда не задавала себе вопросов, на которые не могла бы ответить. Я верил тому, что она сказала. Она не знала, каким образом Вайс был замешан в убийстве, и это её не интересовало. Это её не касалось. Чем это могло грозить Вайсу, её не беспокоило. Вайс был ничем, нулем, удобным случаем на пользу Редфордам. Ее не интересовало как умер Джонатан, или когда. Мертвый Джонатан больше не принимался в расчет. Семья продолжала жить: единое целое, которое значило больше, чем любой отдельный её член.

Она сложила свои хрупкие руки.

— С Уолтером произошел трагический несчастный случай. Он действовал необдуманно, но он боялся, он знал, что власти не сочтут это глупой ошибкой, хоть, в конечном счете, все так и было. Его могли обвинить. Он пустился на глупые уловки, но мне удалось все исправить. Мистер Форчун, об этом вы хотели мне сообщить?

— В числе прочего, — кивнул я.

— Следовательно, нам нечего больше обсуждать. Я не вижу нужды обременять остальных. Уолтер достаточно натерпелся.

— Это все, что вы мне хотите сказать, миссис Редфорд?

— Разумеется. Мой покойный муж научил меня, как совершаются сделки. Если у вас есть улики против Уолтера, скажите об этом. Тогда мы сможем вести речь о деньгах и условиях. Если у вас нет доказательств, предлагаю уйти, пока я не позвонила начальнику нашей полиции и не попросила вас задержать. Вы не имеете законного права находиться здесь, я справлялась об этом. У вас есть доказательства?

— Смерть Джонатана могла быть несчастным случаем. Сам я твердо убежден в этом. Три других убийства — нет.

— У вас есть доказательства, мистер Форчун?

Ее бледноголубые глаза впились в меня. Что я мог бы ответить? Доказательств пока что не было. И тут меня выручил Эймс. Он поставил свой третий пустой стакан и потер гладковыбритое лицо. — Уолтер никак не мог убить Барона, Форчун. Это я знаю точно.

Подключилась миссис Редфорд.

— Пожалуйста, не говори ему ничего, Джордж.

Эймс пропустил её слова мимо ушей.

— На самом деле в среду вечером мы с Уолтером был вместе в моей квартире. Он не уходил.

— Он вел разговоры по телефону?

— Нет, никаких. Я помню очень хорошо, потому что Дидра говорила по телефону довольно часто, и Уолтера это раздражало.

— Джордж! — крикнула миссис Редфорд. — Какой ты глупец!

Я допил кофе и откинулся назад.

— Уолтер не убивал ни Барона, ни тех других, миссис Редфорд. Это были вы!

— Не превращайте себя в посмешище, мистер Форчун. Если вы хотите попытаться это доказать.

— Нет, конечно вы собственноручно этого не делали, вы только принимали участие в том деле, которое вам предложили в понедельник. И тем самым вы убили людей также верно, как если бы проделали это сами. Во всем виновата ваша сделка.

Я слышал, как Эймс наполнял свой стакан, но не смотрел на него. Я наблюдал за миссис Редфорд. Она не избегала моего взгляда.

— Если кто-то что-то покупает, не его дело беспокоиться о том, как другие сумеют это выполнить, — твердо сказал она. Мой покойный муж обучил меня и этому. Я заключила сделку и выполнила названные мне условия. Я никоим образом не несу ответственность за то, что совершила другая сторона. Это меня не касается.

Эймс хрипло спросил:

— Какие условия?

По его голосу я понял, что он начинал соображать. Прежде, чем я успел что-нибудь сказать, в дверях появился дворецкий Маклеод. Без Уолтера, но с Морганой Редфорд рядом. Та выглядела так, словно не переодевалась со времени нашей последней встречи, но её глаза блестели весьма странно.

— Где Уолтер? — спросил я Маклеода.

Миссис Редфорд движением руки отмела мой вопрос.

— Звоните в полицию, Маклеод. Я просила мистера Форчуна покинуть наш дом, он отказывается. Скажите начальнику, что мистер Форчун, по моему мнению, вооружен.

Маклеод покосился на меня и ушел. Миссис Редфорд точно знала, что я никогда не применю оружия. Моргана Редфорд посмотрела на мать, но обратилась ко мне:

— Уолтер уехал разыскивать Дидру. Я сказала ему.

— Что ты ему сказала, дорогая? — спросила миссис Редфорд.

— Куда он уехал? — спросил я.

Моргана, казалось, не слышала нас обоих. Она ответила нам на свой манер.

— Я знаю, что Уолтер следил за ней. Когда Дидра ушла сегодня вечером, Уолтера не было. Но я знала куда-в тот притон, куда она часто ездила одна. Я сказала Уолтеру. Час назад. Он умчался. Теперь наконец он увидит, какова она на самом деле.

Честная маленькая фанатичка осталась стоять, как вкопанная, дрожа с головы до ног, а мы смотрели на нее. Она показалась мне достойной сожаления. Ведь она хотела спасти свои золотые детские сны, уничтожить гадкую колдунью-разлучницу и открыть заколдованные глаза Уолтера.

— Не будь ребенком, Моргана, — бросила миссис Редфорд. — Я уверена, Дидра знает, что делает. А Уолтер опять ведет себя в высшей степени глупо.

В некотором роде миссис Редфорд была похожа на Сэмми Вайса. Вайс всегда думал, что все будет хорошо, пока он он ничего не делает, его полоса неудач кончится.

Гертруда Редфорд думала, что нужно только заплатить, купить кого следует, и все снова будет в порядке.

Я пошел к дверям.

— Мистер Форчун! — прошипела миссис Редфорд. — Вы не будете докучать ни Уолтеру, ни Дидре.

Пришлось обернуться.

— Сожалею, миссис Редфорд. Вы причинили достаточно несчастий. И от вас я не приму никаких приказов.

— Джордж! — крикнула она. — Моргана, позови Маклеода.

Эймс налил себе новую порцию виски и уставился в пол. Моргана пристально смотрела на свою мать. Ни один из них не пошевелился. Через некоторое время Эймс повернулся к старухе спиной, и ко мне тоже. На гладком лице миссис Редфорд не было гнева, только удивление.

— Не позволяй ему уйти, Джордж, — сказала она. — Что случилось? Чего тебе не хватает, Джордж?

Я ушел. И Маклеод не появился, чтобы задержать меня. Я пошел к машине. У меня не было никаких сомнений в том, какой притон имела в виду Моргана.

26

Стоянка перед большим шикарном зданием была полна машин, но безлюдна. Я обнаружил красный «фиат» Дидры Фаллон, но «ягуара» Уолтера не было. Резкий ветер продувал темную площадку. Сухой снег несся над ней, как пелена зыбучего песка.

Когда я вышел из машины, этот воющий ветер резанул мне по нервам. Многие мили отделяли меня от дома. Серебристо-серый «бентли» Коста стоял на отдельной частной площадке за углом. Я вошел внутрь.

Во всех залах царило оживление. Элегантные леди и джентльмены теряли здесь свои деньги так же быстро, как менее элегантные при игре в кости на полу какого-нибудь барака, хотя с большими удобствами и большим юмором. Я держался на заднем плане, перекинув пальто через руку.

Некоторое время я наблюдал, покусывая нижнюю губу, затем направился к телефонной кабине у входа, накинул пальто и протиснулся внутрь кабины.

У Коста, конечно, был секретный номер, но клуб в телефонной книге должен быть. Он там был. Я набрал номер и проследил через стекло, как служащий медленно брел к телефону, висящему на стене. Я спросил Коста и заметил, как служащий колебался. Пришлось назвать себя и добавить, что это срочно. Он попросил подождать. Я видел, как он нажал кнопку, которая мгновенно прервала связь. Потом нажал другую кнопку и заговорил бодрее. Вслушался, кивнул, и связь была восстановлена.

— Хелло, малыш! Что случилось? — небрежным тоном спросил Коста.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Но вы знаете, где я нахожусь.

— Я бы не хотел в такой обстановке. Я на вокзале. Поезжайте медленно, я вас увижу.

В трубке воцарилось молчание. Когда голос прозвучал снова, им можно было бы резать сталь.

— Вы хотите меня одурачить, Форчун?

— Советую вам приехать, — только и сказал я. — И притом немедленно и одному!

Я положил трубку, уселся в маленькой кабине, держа в поле зрения как вход, так и занавешенную дверь в кабинет Коста. Он должен был прийти, и если он придет, то только чтобы не прослыть трусом.

Он появился меньше, чем через две минуты в черном кашемировом пальто и с кислым лицом. Пальто раздувалось на ходу. Задержался, чтобы бросить указания сотрудникам, и вышел один. Я нигде не мог обнаружить Стрега. В конце концов, я же был всего лишь дешевым частным сыщиком, к тому же калекой, и я задел его гордость. Он поехал.

Я выскользнул из телефонной кабины и последовал за ним.

Я успел увидеть, как он сворачивает за угол к своему «бентли». Добежал до угла и выглянул. «Бентли» стоял всего в нескольких метрах от меня. Подождав, пока он открыл дверь и сел за руль, я пробежал эти несколько метров.

Он был так озабочен, что заметил меня, только когда я уже стоял у окна со своим старым пистолетом в руке. Коста вскинул на меня свои черные глаза, потом ухмыльнулся. На мою «пушку» он взглянул с некоторым состраданием.

— Где ты откопал этот мушкет, малыш?

— С ним я становлюсь храбрее, — ответил я. — Положите руки на руль и смотрите вперед, пока я не окажусь на заднем сиденьи.

Я сел позади. Роскошные волосы Коста блестели в слабом свете, отражаемом снегом. Он наблюдал за мной в зеркало заднего вида, его зубы сверкали в улыбке.

— Значит, ты нуждаешься в храбрость, малыш? — спросил он прежним небрежным тоном.

— Кое-кто ведет себя также, как я.

— Дело Редфорда?

— Точно. Где они оба, Коста? Уолтер Редфорд и мисс Фаллон?

— Почему я должен это знать, малыш?

— Я полагаю, что вы это знаете.

Коста шевельнулся. Я выдвинул пистолет вперед, но не вплотную к нему. Он положил обе руки на руль перед собой.

— Я люблю видеть, с кем говорю, Форчун, — сказал он. — Мои руки на руле, мое пальто застегнуто. Я один. Я поворачиваюсь.

Он повернулся настолько, что смог положить руки на спинку сидения водителя. Прислонился к дверце, устремив на меня черные глаза. Я тоже откинулся назад на расстояние, недосягаемое для удара. «Бентли» автомобиль просторный.

— Вы все таки полагаете, что я убил Джонатана? — спросил он.

— Нет. Это сделал Уолтер Редфорд. — Тогда в чем дело?

— Уолтер не убивал ни Пола Барона, ни ещё двоих.

— Каких ещё двоих?

— Лео Цара и девушку по имени Карла Девин.

Даже в отраженном слабом свете я увидел, как его черные глаза стали холодными и твердыми, как полированное черное дерево. Он присвистнул сквозь зубы. Я ждал. Снаружи, на продуваемой ветром стоянке не было никакого движения.

Наконец Коста сказал:

— Вы хотите сказать, что узнали что-то, малыш?

— Я знаю, что Пол Барон выручил Уолтера, убившего своего дядю, тем, что повесил убийство на Сэмми Вайса. Этим Барон крепко держал Уолтера в руках, сохраняя кинжал-орудие убийства — в качестве залога. Во всяком случае, так думал Барон. Миссис Редфорд перехитрила его. Она заключила с его компаньоном сделку. За счет Барона. И того убили. Двоих других, должно быть, по той же причине — они слишком много знали о том, что сделали с Вайсом.

— У Барона был компаньон? Вы это серьезно?

— Иначе не выходит. Только тот, кому Барон действительно доверял, мог его убить, да ещё и повесить это убийство на Вайса. Тот, кто знал о каждом шаге Барона.

— И кто же это, малыш?

— Дидра Фаллон. Получается, что только она. Она, вероятно, убедила Уолтера после убийства Джонатана обратиться к Барону за помощью. Она была там, ей это должно было прийти на ум.

— Я все время чувствовал, что с ней что-то неладно. Конечно, это возможно. Она хитрая, она вечно рядом. И она не подходила Уолтеру.

— Нет, она не подходила Уолтеру до тех пор, пока мелкий шантаж не превратился в крупное дело. Тогда его перекупила миссис Редфорд. Ценой был сам Уолтер. Он сразу стал богат, и он жаждал Дидру. Все, что нужно было сделать Дидре, это убрать с дороги Барона.

— Вы думаете, Уолтер это знал?

— Нет, но, может быть, теперь он о чем-то догадывается.

Коста потер подбородок.

— Но могла она действительно убить Барона? Ведь это было дьявольски рискованно, даже принимая во внимание, что она надеялась сорвать крупный куш.

— Она не могла поступить иначе, — сказал я. — Но она его не убивала. Она лишь создала возможность и нашла дурака, который сделал за неё грязную работу.

— Какого дурака? — Черные глаза стали крошечными точками.

— Того, кто хотел её, Коста. Может быть, в придачу часть добычи. Но я считаю, главным призом была она сама. — Моя рука с пистолетом вспотела.

— Вы действительно думаете, что я настолько глуп, чтобы ради женщины повесить себе на шею убийство, малыш?

— Я уже давно задавался этим вопросом, ломал голову над тем, на что способен мужчина ради женщины. Был ведь человек, на кого можно повесить и это убийство тоже — Сэмми Вайс. Дело казалось безопасным до идиотизма. Где она, Коста? Где Уолтер?

— Я не видел. Их здесь нет.

— Но её машина стоит здесь! — Здесь? — спросил он недоверчиво. Красный «фиат»?

— Здесь, на стоянке.

— Черт возьми, малыш. Вы знаете больше меня. Я её сегодня вечером ещё не видел.

— Она вас надула, Коста, — сказал я. — Вы приказали её убить, или сделали это сами. Она слишком глубоко увязла. Барон и Лео Цар — оба были вооружены. Убийство Карлы Девин никто не сможет доказать. Вы всегда имеете возможность сослаться на неумышленное убийство или самозащиту.

Его тон перестал быть небрежным, когда он сказал:

— У вас дьявольски много храбрости для инвалида, малыш.

Я наклонился вперед.

— Вы ведь говорили, что не знаете Карлу Девин. Но когда мы были на Шестьдесят третьей улице, Дидра недвусмысленно дала вам понять, что Лео Цар и я ищем Карлу. Я даже удивился, почему она так громко объявила об этом. Через несколько часов Карла была мертва. Тогда я понял. Дидра хотела дать вам знать, что Карлу нужно заставить молчать, прежде чем Лео или я найдем её.

— Если она действительно хотела дать кому-то знать, малыш, то не мне. — Он внезапно запнулся. Жесткий блеск в его глазах погас. Я увидел, как в них вспыхнуло что-то, похожее на страх. Он лишь произнес: — Господи Боже!

Я сразу понял:

— Стрега. Где он?

Коста покачал головой.

— Здесь. Он должен быть где-то здесь.

— Где он был в среду вечером? — У него выходной. Не имею понятия.

Коста говорил так, словно горло ему сдавила боль.

— Я его сегодня вечером ещё не видел. Послушайте, Форчун, вы на ложном пути. Стрега никогда бы.

— Где они могут быть, Коста?

Он ещё раз взглянул на меня. Затем сказал:

— Идемте со мной.

Он первым вышел из «бентли», я следом. Он пошел вокруг дома и не сделал никакой попытки достать свою «пушку», закричать или выкинуть ещё какой-нибудь трюк. На открытом месте позади дома он ускорил шаги. Я увидел в доброй сотне метров от нас другой дом, стоявший среди деревьев.

— Та мы живем, — пояснил Коста. — Оба. Я наверху.

Двухэтажный коттедж был невелик. Тропа, которая вела к нему через рощицу, почти нетоптана. Занесенная снегом дорога сворачивала от шоссе к дому. Когда мы подошли ближе, Коста перешел на бег. Теперь он достал пистолет.

— Что-то неладно! — крикнул он мне.

Дверь стояла настежь. Откуда-то из глубины сочился слабый свет. Коста вбежал в открытую дверь, я вслед за ним. Внутри из узкой прихожей лестница вела наверх. Коста пробежал мимо лестницы вглубь дома, где была открыта дверь в комнату. Свет горел там.

Это, очевидно, была спальня Стрега. На постели клубок из простыней и одеяла. Бутылка и два полупустых стакана стояли на комоде. Два стула опрокинуты. Окно рядом с кроватью разбито вдребезги, и осколки стекла разлетелись по полу. Черное платье висело на спинке стула. Пара черных дамских сапог лежала на полу. В воздухе висел запах пороха.

Стрега сидел на полу спиной к кровати. На нем было только черное шелковое японское кимоно, разорванное и залитое кровью. Кровь образовала лужу на полу. В правой руке Стрега сжимал пистолет. Глаза его были открыты, лицо бледно, как мел, белокурые волосы потемнели и слиплись от пота.

Коста рухнул на колени перед Стрега. Элегантный игрок замер в луже крови и не замечал этого.

— Стрега, мальчик мой!

— Он мертв, Коста!

Коста, казалось, меня не слышал. Он гладил застывшую руку Стрега. Я огляделся. О случившемся догадаться было нетрудно. Приглушенный свет, бутылка, стаканы, скомканная постель и кимоно Стрега говорили о многом. Окно рассказало историю выстрелов. Кто-то выстрелил через запертое окно. Оно находилось всего в трех метрах от того места, где замер Стрега. Одним выстрелом было разбито зеркало, три попали в него.

Коста встал и пошел к телефону, на его брюках багровели кровавые пятна. Он снял трубку и замер.

— Он мертв, Коста, — сказал я ещё раз.

Коста не ответил. Он просто стоял с трубкой в руках. Я подошел к окну. На снегу тоже была кровь, и оставшийся на снегу след вел к дороге.

Коста сказал:

— Он никогда не умел обращаться с женщинами. Смешно, такой парень, как Стрега. Женщины. Они его вечно разоряли.

Я вынул пистолет из мертвой руки Стрега. 38-го калибра, с длинным стволом. Стреляли именно из него. Можно было заметить место, где присоединялся глушитель.

— Раб женщин! — Коста начал плакать.

Я обыскал комнату. Завернул оружие в одну из сорочек Стрега и положил в карман своего пальто. Поискал ещё немного и нашел, наконец, тот кинжал, крис, спрятанный под стопкой белья. Он был тщательно завернут в папиросную бумагу. Здесь же лежал автоматический пистолет 45-го калибра. Из него тоже недавно стреляли. Его я также завернул в нижнюю сорочку и сунул в другой карман пальто. Крис я спрятал во внутренний карман своего пиджака.

Коста опять стоял на коленях перед телом друга. Крупные слезы текли по его красивому смуглому лицу. Я оставил его одного и пошел через рощу к своей машине. Красный «фиат» все ещё стоял на площадке.

По пути мне навстречу попался полицейский автомобиль, который направлялся к стоянке. По номерному знаку я понял, что он из Нортчестера. С такими мелочами, как границы города, очевидно, не посчитались, когда речь шла о том, чтобы услужить Редфордам. Они ехали за мной, но рано или поздно они найдут Стрега и Коста.

Я ехал так быстро, как может себе позволить однорукий шофер, не теряя контроля над машиной.

27

В доме Редфордов на первом этаже горел свет, «ягуар» стоял перед входом. С пистолетом в руке я поднялся по ступеням к входной двери. Та была открыта, Маклеода нигде не видно, гостиная пуста. Я направился дальше, к библиотеке.

Джордж Эймс сидел в кожаном кресле. В руке он держал стакан, на столике рядом — почти пустая бутылка. Его взгляд стал бессмысленным от виски или от чего-то другого. Пьян он не был.

— Выпейте чего-нибудь, — сказал он.

— Где все остальные?

Он выпил и облизал губы.

— Я думаю продать квартиру и переехать в клуб. Я никогда не годился для таких вещей. Вот сижу здесь и размышляю, что я мог бы сделать, но не могу ничего. Я даже не хочу ничего делать. — Он опять выпил. — Мы все виновны, я думаю. Главным образом, Джонатан и Гертруда, но и вся семья тоже. Виноват и Уолтер. Ни самоконтроля, ни рассудка, одни желания.

— Может быть, — кивнул я. — Что вы узнали?

— В сущности, ничего. Но я удивлен. Беспредельно. Что за разговоры о браке? Насколько я знал, об этом никогда речи не было. В моем присутствии о нем никогда не упоминалось. Уолтер жаждал Дидру-да, но я никогда не предполагал, что она его хочет. Она казалась такой равнодушной, она просто играла с ним. Я бы сказал, что она никогда не думала о свадьбе. Она казалась слишком, ну слишком зрелой для Уолтера. Слишком опытной.

— До понедельника.

— Да, до понедельника. Вы знаете, Джонатану она действительно нравилась, но брак — совсем другое дело. Дидра современна, свободна. Она никогда не скрывала своей, ну, скажем, независимости. Я не думаю, что Джонатана устроил бы этот брак. Я почти могу утверждать, что и Гертруду тоже, — пока это не случилось.

— Но тогда это оказалось единственно приемлемым выходом из всех затруднений. Может быть, Дидра стала бы Уолтеру хорошей женой. Где они, Эймс?

— В своем бунгало. Подождите, выпейте со мной глоток. Я жду такси. Здесь я уже не могу ничего сделать. Мне нужны мои собственные четыре стены.

— Сейчас я ничего не пью, спасибо.

Я оставил его и вышел из дома. На улице я заглянул в «ягуар». Сиденье рядом с водителем было пропитано кровью. Я обошел дом кругом. Бунгало Морганы лежало во тьме, домик Дидры был слабо освещен. Я брел по снегу. Ветер стих, мертвая тишина наполняла холодную пустоту ночи.

Навстречу мне из дома неслась музыка, тяжелые звуки симфонии. Я знал ее: Вторая симфония Сибелиуса, последняя часть.

Бунгало внутри было устроено точно также, как у Морганы. Музыка лилась из стереоустановки в противоположном углу. Единственный свет горел в элегантно обставленной гостиной. Дидра Фаллон лежала на диване, глаза закрыты, красивое лицо в экстазе от музыки. На ней было манто из соболя, но ни обуви, ни чулок. Она открыла глаза.

— Я чувствовала, что от вас будут неприятности. Полу нужно было вас застрелить.

— Я немногое смог.

— Вполне достаточно, чтобы все пошло кувырком. — Ее голос срывался. Странно. Несмотря ни на что, я бы охотно узнала, как вы потеряли руку. Себя не переделаешь, верно?

— Где Уолтер?

Она снова закрыла глаза и откинулась назад.

— В спальне.

Я вошел в роскошно обставленную спальню, несравнимую с монашеской кельей Морганы. Но Моргана была здесь, сидя на полу, головой на кровати. Она плакала. Миссис Редфорд не плакала. Она сидела, выпрямившись на стуле, гладкое лицо под превосходно причесанными седыми волосами было спокойно.

На кровати лежал Уолтер. Он был мертв. Он походил на мальчика, но не на милого мальчика. В его глазах застыли ужас и мука. Он получил пулю в живот и лежал, свернувшись калачиком, как побитый ребенок. Здесь он потерял ещё больше крови, хотя и без того много оставил её в «ягуаре».

— Вы довольны своей работой, мистер Форчун? — спросила Гертруда Редфорд.

— Нет. Он был мне нужен живым. Мертвый он мне не поможет.

Взгляд её голубых глаз обратился к Уолтеру.

— Я не могла уберечь его от его собственной глупости. Ни одна мать не может этого сделать.

— Ваша сделка стоила ему жизни, — сказал я.

Она покачала головой. — Я не могу отвечать за то, что мой сын из-за женщины стал глупцом. Я заключила разумное соглашение, а он его нарушил. Теперь я делаю предложение вам. Я плачу за ваше молчание и за любые улики, которые у вас есть. Я предпочитаю, насколько возможно, замять ошибку Уолтера.

— На тратьте на меня деньги, миссис Редфорд. Под небольшим нажимом полиция все сделает даром. Все причастные к делу мертвы.

Я увидел катившуюся по её лицу слезу, но, возможно, мне это только показалось.

В Моргане я не был так уверен. Девушка ни разу не шевельнулась. Она больше знала о подлинных муках, она потеряла больше. Ее маленький крестовый поход за спасение Уолтера оказался победоносным. Она открыла глаза своему милому мальчику, но тем самым послала его на смерть. Ей кофе не поможет.

Я вернулся обратно в гостиную. Дидра Фаллон не двигалась. Музыка подходила к концу.

— Ответите на несколько вопросов?

— Тсс, тихо, пожалуйста! — сказала она с закрытыми глазами.

Я ждал. Я любил Сибелиуса. Его музыка суровая, строгая, вопрошающая, как душа человека, который сидит один на гигантской каменной глыбе и задает вопросы небу. Ответов нет, но вопросы делают нас людьми.

Музыка кончилась долгим парящим звуком. Дидра открыла глаза.

— Что за вопросы?

— Вы с Бароном сначала планировали шантажировать Джонатана. Уолтер понятия не имел об этом. Он думал, что вы его девушка, а не партнер Барона. В воскресенье Барон нажал на Джонатана, а в понедельник вы с Уолтером пришли, чтобы получить деньги. Джонатан даже приготовил их. Что произошло? Он вдруг передумал? Отказался платить?

Мне было тяжело думать о шантаже и убийстве, слушая её мягкий голос и глядя в её прекрасное лицо.

— Он сказал, что Уолтер может сгнить в тюрьме. Он назвал Уолтера безответственным мальчишкой. Он тряс Уолтера, он ударил его. Уолтер схватил кинжал. В секунду все было кончено. Бедный Уолтер.

Я подождал, но она больше ничего не сказала. Она не была готова многое мне сказать. Почему она должна это делать?

Тогда заговорил я:

— Это было приблизительно в половине двенадцатого. Вы отослали Уолтера и Эймса. Сначала вы, вероятно, пытались лишь прикрыть Уолтера, создать ему алиби. Вы позвонили Барону. Он пришел через задний ход. Ему пришла идея с Вайсом и тем мужчиной, который должен был изображать Джонатана, когда Уолтер уже давно будет ехать поездом в Нортчестер. Потом один из вас почуял крупное дело. Вероятно, вы. Вы достаточно умны для этого.

Она ничего не сказала. Я не знал, слышит ли она меня.

— Вы вместе подготовили бумагу с номерами банкнот и вписали имя Вайса в настольный календарь. Именно вы забрали кинжал, и тем самым Уолтер оказался у вас в руках. В тот же вечер вы позвонили миссис Редфорд и рассказали, что произошло. Это вы вызвали миссис Редфорд на квартиру к Барону. Она сделала вам предложение: прекращение шантажа за брак с Уолтером. Глупый мальчик вас жаждал. И все в выигрыше, в случае, если вы справитесь с Бароном.

Дидра взяла сигарету.

— Обручальное кольцо, — сказал я. — Миссис Редфорд дала его вам. Вы никогда не надеялись на какой-либо шанс у Редфордов, и Уолтер вам надоел, но вот появилось оно, обручальное кольцо. Я считаю, что вы точно её оценили. Вероятно, за месяцы отношений с Уолтером вы смогли кое-что заметить: её жадность к всему, чем владеют Редфорды, да и что они из себя представляют. Вы могли стать одной из них. Уолтеру достались бы деньги, положение, даже власть. Миссис Редфорд не оставалось ничего другого, как предложить вам это. Ведь у вас был кинжал. И вас жаждал Уолтер.

Может быть, истории такого рода неизбежны в стране, которая соблазняет массы желать того, что может достаться лишь немногим. Для большинства грандиозные мечты о счастье никогда не становятся явью, но попытка добиться этого движет миром. Может быть, это верно, не знаю. Знай я это, написал бы толстые книги, каких люди ещё не читали. Я только знаю, что порою встречаются люди, которые, как дешевый игрок, хотят иметь все, и притом сейчас и немедленно, и не шевельнув пальцем, а это всегда приводит к плохому концу.

— Следовательно, Барона нужно было убрать, — продолжал я. — Он стоял у вас на пути, но он доверял вам. Он отослал Лео, потому что в тот вечер ждал только вас, своего компаньона. Но вместо этого вы подослали к нему Стрега с автоматическим пистолетом 45-го калибра. Карла Девин едва все не испортила, но Стрега добрался и до нее. Нужно было убить её сразу, не предупреждая. Но, может быть, она вам нравилась.

Она опять закрыла глаза. Я полагал, что был прав, Карла напоминала ей её саму, и потому она хотела забыть эту часть истории.

— Когда вы вышли замуж за Пола Барона?

Она открыла глаза, повернула голову, но ничего не сказала.

— Вы были замужем. Но вы не могли отделаться от вашего мужа ни деньгами, ни разводом. Да, вы даже не рискнули рассказать ему о крупном деле. Он бы вас всю жизнь держал в руках. Он бы мог в любое время сказать Уолтеру, что вы с ним были партнерами. Он знал, что Уолтер убил Джонатана. Кроме того, он держал бы вас в руках из-за двоебрачия. Он бы никогда не оставил вас в покое. Никто, кажется, не знал, что вы с ним состояли в браке, что он вообще был женат. Кто потом бы стал разыскивать свидетельство о браке? Его смерть решала все ваши проблемы. Стрега сделал это за вас, ну а Вайсу предстояло на этом сломать себе шею.

Она заговорила, глядя в потолок.

— Мне было пятнадцать, когда я встретила Пола. Все, что я вам недавно рассказывала, в основном правда. Хорошо воспитанная девочка без настоящего и без будущего. Пол показал мне, что значит жить прекрасно и легко. Мне понравилось. Мы были хорошей парой, меня никогда не задерживали. Потом я вышла за него замуж. Это было ошибкой, мы были слишком разными. Шли своими собственными дорогами, но время от времени работали вместе. Развод казался необязательным. До понедельника, а тогда для этого стало слишком поздно. Миссис Редфорд предложила мне шанс моей жизни. Я должна была им воспользоваться. Ведь никто не знал о нас с Полом.

— Оказалось, знал Лео Цар. Возможно, Пол проговорился, возможно, он сам догадался.

— Каждый совершает ошибки.

Она оперлась на локоть и устремила на меня свои голубые глаза.

— Я никого не убивала. Никогда не забывайте этого. Вы не можете меня ни в чем обвинить.

Она даже не моргнула, она даже не казалась жестокой, она просто роняла слова. Затем снова легла.

— Стрега меня любил. С тех пор, как Уолтер впервые привел меня в казино, он хотел меня заполучить. Я не думаю, что это бы долго продлилось. После свадьбы нетрудно было бы отделаться от него, кроме того, он убил Пола.

— Стрега был человеком беспощадным.

— С жестокостью можно справиться, — сказала она, — только.

— Только?

Дидра села, и на миг я увидел длинную ногу без чулка. Она глянула в сторону проигрывателя.

— Мы совершаем одну и ту же ошибку не только дважды, мы совершаем её сотни раз. Жесткие мужчины, сильные мужчины, это моя слабость. Я умею с ними обращаться, но я не могу не вмешиваться в их дела. Уолтер был мальчиком. Сегодня вечером я поехала к Стрега, чтоб сказать ему, что мы некоторое время не сможем видеться. Начало разрыва, так сказать. Но он хотел меня, и я уступила. Еще только раз, понимаете?

Она затянулась, но сигарета погасла. Она бросила её в пепельницу.

— Уолтер появился за окном. Он стрелял в Стрега. Потом он стоял в снегу и плакал. Стрега нашел силы ответить выстрелом. Я привезла Уолтера домой. Оно было уже у меня в руке, золотое кольцо, только вдруг превратилось в медяшку.

Она встала и поставила новую пластинку. Четвертую симфонию Брамса. Я мог слышать, как плачет в спальне Моргана Редфорд. Но от миссис Редфорд-ни звука. Вероятно, она планировала похороны.

— Что стало с мужчиной, который выдавал себя за Джонатана?

— Он получил деньги и ушел. Это важно?

— А кем был тот песочного цвета блондин, который искал Карлу?

— Никем. Нанятый Стрега убийца.

— Где оружие Уолтера?

— В «ягуаре». — Она начала покачивать головой в ритме мощной музыки. Вы ведь знаете, что не можете мне повредить. Даже самую малость!

Я вышел. Прошел по снегу к «ягуару» и нашел оружие Уолтера Редфорда. Это был простое охотничье ружье. Затем я сел в свою машину и отправился обратно в Нью-Йорк. Я должен был рассказать эту историю капитану Гаццо. С местной полицией он все уладит.

28

В Нью-Йорке было утро. Но в кабинете капитана Гаццо ещё застоялась ночь. Жалюзи были ещё опущены, тусклый свет, проникавший сквозь щели, ложился резкими полосами на седые волосы Гаццо и его усталые глаза. Свою историю я уже рассказал два часа назад, и после этого Гаццо запустил весь механизм своего ведомства. Теперь он сидел за своим старым письменным столом и размышлял про себя.

— Мы не смогли их взять, — наконец сказал Гаццо.

— Нет, я знаю. Все мертвы.

Дидру Фаллон даже не стали задерживать. Ей нечего было предъявить. Все, кто мог бы дать против неё показания, были мертвы. Миссис Редфорд не могла дать показания, не упоминая о том, что она замяла убийство, а этого она бы не сделала ни при каких обстоятельствах. Миссис Редфорд не стала бы помогать полиции. Кроме того, у неё не было прямых доказательств. Джордж Эймс вообще никаких доказательств не имел, а все улики, который скопились у меня, обвиняли только покойников.

Я передал Гаццо малайский крис, ещё сохранивший отпечатки пальцев Уолтера Редфорда, как вещественное доказательство по убийству Джонатана, и охотничье ружье, из которого был убит Стрега. Остальное было делом экспертов-баллистиков. У них был автоматический пистолет 45-го калибра, чтобы доказать, кто убил Пола Барона, и пистолет Стрега 38-го калибра для объяснения убийств Лео Цара и Уолтера Редфорда. Коста на допросе подтвердил, где я нашел оружие. Гаццо поверил мне на слово, что Карлу Девин убил Стрега или его наемный убийца. Мы никогда не узнаем, как на самом деле это было. Работа полиции редко бывает без пробелов.

— Я отправлю ружье Уолтера Редфорда и оружие Стрега в Нортчестер. Они возьмут на себя расследование этих убийств, сказал Гаццо. Капитан испустил долгий вздох, в котором слышались тридцать лет изматывающей полицейской работы. — Они весьма предупредительно побеседовали с мисс Фаллон и с миссис Редфорд, и обеим все сойдет с рук, с извинениями и демонстративным сочувствием. Трагический любовный треугольник. Ничего они не смогут доказать. Мы с вами можем представить всю историю до мельчайших деталей, но, несмотря на это, даже самый суровый судья с таким же прокурором и присяжными её не осудит. Она выйдет безнаказанно.

— Мать тоже, — кивнул я. — Женщины живут дольше.

Гаццо не засмеялся.

— Я замолвлю за тебя словечко полиции Нортчестера, Дэнни. Ведь может случиться, что тебе придется ещё раз работать наверху. Ты бы не остался бы у них без внимания только потому, что не захотел без необходимости поднимать шум по делу Редфорда. Они, пожалуй, ещё будут благодарить.

— А как насчет другой милости, Гаццо? С Фридманом?

Его глаза осмотрели меня недружелюбно, но без злости. Щетина на его лице стояла торчком. Он крутил волчком пистолет Стрега на своем письменном столе.

— Уже сделано. Поднимайся, идем вниз, к Вайсу.

Мы спустились вниз, в помещение, где содержались арестанты, подлежащие освобождению. Сэмми Вайс уже был там. Он собрал небольшую кучку вещей, которые изъяли из его карманов при аресте, и как раз пересчитывал свои жалкие несколько долларов. Двадцать пять тысяч были крадеными, так что о их Вайс даже не спрашивал.

— Хелло, Дэнни, — сказал он мне. И улыбнулся всем лунообразным лицом. Только его глаза не улыбались, пока нет. Пережитое ещё преследовало его.

— Полный успех, Сэмми, — сказал я.

— Пусть это послужит вам уроком, Вайс, — заметил Гаццо.

— Я все понял, капитан, точно.

Он рассовал свои пожитки и несколько долларов по карманам, и встал. Полицейские за ним наблюдали. Я улыбнулся ему. Полицейские не улыбались. Они слишком часто видели это, слишком много Вайсов, которые выходили, а потом возвращались снова.

— Ну, — сказал Вайс и огляделся. — Это все, капитан?

— Это все, — кивнул Гаццо. — Можете отправляться домой.

— Отправляться домой, но не возвращаться назад? — пошутил Вайс. Но даже не рассмеялся. — Все в порядке. Я могу идти?

Он все ещё не двигался. Казалось, он боялся сделать этот первый шаг к открытой двери, потому что могла захлопнуться перед самым его носом. Для таких Сэмми Вайсов все двери всегда только закрываются.

Мы смотрели на эту дверь, когда вошел участковый детектив Берт Фридман. Фридман даже не заметил Вайса. Он шел прямо к Гаццо.

— Вы хотели со мной говорить, капитан?

— Вайс освобожден, — только и сказал Гаццо. Фридман повел глазами, пока не обнаружил Вайса. Его массивное тело напряглось, сжались кулаки. Шея и застывшее лицо побагровели. Он стоял так с полминуты. Потом рассмеялся:

— Ладно, в другой раз, вошь ты этакая. В следующий раз я тебя поймаю.

Я едва не стал молиться про себя. Этот момент я предвидел. Я хотел видеть Вайса уверенным. Я так хотел, чтобы Вайс в этот момент превзошел Фридмана. Я так хотел, чтобы Фридман однажды был усмирен своей жертвой. Но я хотел слишком многого. Что мог Вайс открыть в себе, сидя в тюрьме, если он все ещё оставался Сэмми Вайсом. Он попытался выдержать взгляд Фридмана, но не смог. Жирное лицо начало потеть.

Я вмешался:

— Однажды, Фридман, вы сделаете ошибку и зайдете слишком далеко. Тогда это станет вашей последней ошибкой.

— Вы полагаете, Форчун? — спросил Фридман. — А я думаю, вам лучше больше не показываться на моем участке.

— Нет! — почти проревел Вайс.

Его голос был как карканье гигантской вороны.

— Нет! Я ничего не сделал, а вы меня преследуете. Я не безответный идиот! Я свои права знаю! В следующий раз позаботьтесь думать, что вы делаете, если решите меня посадить, ясно?

Это прозвучало вовсе не вызывающе, но для Вайса это было подвигом. Красное лицо Фридмана стало ярко-красным, а его кулаки сжались ещё крепче, но он ничего не сказал. Вайс держался смело и даже постарался выпятить свою грудную клетку. Это ему не совсем удалось, но все-таки он сделал самый первый большой шаг к открытой двери. Он прошел через неё с видом, почти внушающим уважение.

Я последовал за ним, но он не подождал меня. Когда я свернул за угол, он уже ушел далеко и бежал рысью. Я смотрел ему вслед, пока он не исчез в холодном утреннем тумане.

Состоялся его маленький звездный час. Я не обманывал себя тем, что так будет продолжаться. Скоро он опять станет прежним Сэмми Вайсом — Сэмми Вайсом, который гонялся за жалкими грошами, который боялся собственной тени и при этом всегда старался доказать, что в следующий раз будет держать ставку до конца. Он не сделал бы этого. Такие перемены в нашей жизни происходят очень редко.

Дидра Фаллон ничем не заплатила за то, что натворила, но повторять такое она уже не будет. В мир подлости и насилия её бросило случайного стечение обстоятельств, которые больше не повторятся. Она была умна, молода и красива. Мужчины все ещё будут расшибаться в лепешку, чтобы она позволила использовать их в своих интересах. У неё все будет прекрасно.

Миссис Редфорд продолжит жить без всяких перемен; возможно, несчастливо, но удобно.

Джордж Эймс обо всем забудет.

Окончание истории оказалось не слишком справедливым и ещё менее нравственным. Но когда я стоял на снегу под утренним солнцем, то почувствовал вдруг себя свободным и довольным. Невинный человек вышел на свободу. Вайс немногого стоил, но он был невиновен, а лучше позволить уйти тысяче виноватых, чем заставить страдать одного невинного. По меньшей мере, нужно в это верить.

Вайс был свободен, Агнес Мур должна была мне немного де нег, а моя девушка Марта скоро вернется из Филадельфии.

Чувствовал я себя великолепно.

Мы живем в мире процентов и отдельных побед. Но на этот раз, как мне кажется, правда пришла к финишу с преимуществом в целую голову.

Эдвин Коннел

Я ДОЛЖЕН БЫЛ ЕЕ УБИТЬ

(МЕСТЬ С ТОГО СВЕТА)

1

Я уже проснулся и ждал, когда в половине шестого зазвонил будильник в соседней комнате. Я посмотрел в окно.

Было туманное утро пятницы в конце октября. Всю ночь лил дождь как из ведра, и я опасался, что вылет рейса Эллен могут отложить и мои планы расстроятся. Но дождь перестал и небо, кажется, прояснилось. Я облегченно вздохнул. Фонарь над входом в дом освещал кусты перед окном, и капли воды сверкали как бриллианты. Бриллианты! Зловещее сравнение. Ведь именно бриллианты приковали меня к Эллен.

Я встал достаточно давно. Откровенно говоря, я уже оделся и бесшумно прокрался по застеленному толстым ковром полу в прихожую. Наша квартира находилась на первом этаже четырехэтажного дома, и дверь подземного гаража была рядом с дверью нашей квартиры. Я приоткрыл нашу дверь, затем осторожно открыл дверь в гараж и быстро спустился вниз по ступеням. Мои мягкие домашние туфли не производили никакого шума. В гараже я направился прямо к нашему «бьюику-комби», обошел его сзади и трижды постучал в окно, условный знак, о котором мы договорились с Джоан. Тотчас же в нижней части окна появилась голова Джоан. Она улыбалась. Я жестом попросил её наполовину опустить стекло.

— Все в порядке? — прошептал я.

— Теперь уже да, — кивнула она. — Я чуть не утонула под этим ливнем. Но здесь, внутри, немного согрелась.

— Я уже беспокоился из-за дождя, — сознался я. — Но, кажется, он перестал. Хорошо, оставайся на месте. Я только хотел убедиться, что ты здесь. Теперь уже ждать осталось недолго.

Вернувшись в квартиру, я прошел в свою спальню, снял плащ и рубашку, надел халат, растянулся на постели и стал ждать.

Вскоре после звонка будильника в соседней комнате раздались шаги. Дверь между нашими спальнями была заперта со стороны Эллен.

Я снова вышел в прихожую, остановился перед дверью в комнату Эллен и осторожно повернул ручку, чтобы узнать, закрыта ли и эта дверь тоже. Оказалось, она не заперта. Я коротко постучал и вошел.

Эллен стояла в неглиже, склонившись над кроватью, и укладывала вещи в чемодан. Другой большой чемодан, полностью упакованный, уже ждал у двери.

Эллен обернулась, когда я вошел, и посмотрела на меня со смесью удивления и ярости.

— В чем дело?

— Я хотел узнать, когда придет твое такси, — сказал я и спрятал свои нервно дрогнувшие руки в карманах халата.

— В половине седьмого, — буркнула она и раздраженно добавила: — К чему этот вопрос?

— Просто так. Я подумал, что мог бы поднести тебе тот тяжелый чемодан.

— Не трудись, — отрезала она. — Об этом позаботится шофер. Ты можешь сделать мне только одно одолжение: оставить меня в покое. Теперь она демонстративно отвернулась к чемодану, давая тем самым понять, что я должен исчезнуть.

— Очень жаль, — пробормотал я.

Я пошел к двери, делая вид, что хочу выйти из комнаты, и остановился. Эллен стояла ко мне спиной. Я быстро оглядел комнату. Шторы, как и следовало ожидать, были задвинуты и не шевелились. Значит, окна были закрыты.

Наступил тот самый момент. Это должно было произойти сейчас — или никогда.

Я быстро и бесшумно пересек комнату и остановился прямо позади нее. Она не оглянулась. Я размахнулся так широко, как только мог, и ребром ладони рубанул Эллен по затылку. В этот удар я вложил всю свою силу.

Эллен издала слабый стон и без сознания упала на кровать лицом вниз. Я схватил её за плечи и перевернул так, чтобы её лицо оказалось передо мной. Потом встал на колени над её безжизненным телом, обхватил обеими руками её шею и начал душить.

В комнате было тихо, если не считать негромких хрипов Эллен и моего собственного тяжелого дыхания. Я силен от природы, а нервное напряжение и ненависть придавали мне ещё больше сил.

Через несколько секунд все было кончено.

2

Как могло такое случиться? Как мог я, Джефф Моррисон, преуспевающий адвокат с изрядной долей интеллигентности и к тому же вполне нормальный, как любой другой — как мог я совершить такое со своей верной, преисполненной любви женой?

Каждый, кто знал Эллен — или думал, что знает — любил её. Все считали её любезной, предупредительной, деликатной, бескорыстной и широкой натурой.

Все, кроме меня. Я один знал настоящую Эллен, знал, каким зловредным существом она была.

Впервые я увидел Эллен на коктейль-парти в Нью-Йорке, куда сам попал незванным гостем. Шел 1952 год, и Джордж Миллз — тогда капитан Миллз, военно-воздушные силы США — просто притащил меня с собой.

Я тогда тоже был капитаном, и мы как раз вернулись из Кореи, где летали на бомбардировщиках. Джордж уверял меня, что на вечеринке я буду желанным гостем, и мы развлечемся в свое удовольствие.

Вечеринка проходила в двухэтажной квартире за 78-й улицей, прямо у Центрального парка. Кто был хозяином или хозяйкой дома, я при всем желании не могу вспомнить — если, конечно, я вообще это знал. Но одно вспоминается мне очень живо: окружение понравилось мне с первого мгновения. Я оказался среди сливок высшего общества.

Как только мы вышли из лифта и я ощутил под своими ногами толстый дорогой ковер, а затем сдержанное почтение дворецкого, который принял в прихожей наши шинели, мне стало ясно, что здесь я буду введен в тот круг, к которому мне хотелось быть причисленным как можно скорее.

Дворецкий провел нас в столовую, где размещались буфет и бар. Дорогие картины на стенах, неяркое освещение, в котором они лучше всего смотрелись, благоухание блюд и богатый выбор напитков, официантки, которые ходили вокруг с бокалами и бутербродами, два бармена, ловко и уверенно наполнявшие бокалы — все это произвело на меня колоссальное впечатление. Сегодня я счел бы такую вечеринку образцом дурного тона, потому что слишком многое теперь знаю. Но тогда это было для меня пределом всех мечтаний.

Вооруженные своими первыми бокалами, мы перешли в салон, где находилось большинство гостей, и Джордж называл всех присутствующих финансовых тузов, которых он случайно знал.

— Вон там Эллен Вильямс, — сказал он, указав на изящную темноволосую девушку, которая сидела в углу на пуфике и беседовала с пожилой парой. Она привлекала не красотой, но дивными черными глазами, которые сверкали не хуже её бриллиантового колье — единственного украшения на черном платье простого покроя. И вообще она производила очень приятное впечатление.

— Мы можем начать прямо с нее, — сказал Джордж.

— А кто она? — осведомился я.

— Мы старые друзья, — усмехнулся Джордж. — Вместе выросли. Наши отцы долгое время были партнерами по бизнесу. Мистер Вильямс теперь на покое, и, насколько я знаю, живет с женой в Ла-Джолле, в Калифорнии. Смотри, малышка тебе понравится.

Уже когда мы подходили к Эллен, я успел представить её деньги в своих руках. Я знал, что семья Джорджа была очень богата, а так как его отец и отец Эллен имели общие дела, следовало предполагать, что она тоже не бедствует. Как уже было сказано, она не привлекала красотой, но бриллианты на её шее казались достаточно соблазнительными.

Я ей, кажется, сразу понравился. После того, как Джордж нас познакомил, она повела себя так, будто я был там единственным мужчиной, так что практически это была любовь с первого взгляда. Она влюбилась в меня, а я влюбился в её деньги.

Для меня другие тоже больше не существовали. Я увел Эллен в библиотеку, где мы были одни и могли разговаривать без помех. Позже мы вместе поужинали в одном из тихих уголков. И так все началось.

За ужином Эллен мне рассказала, что она только что окончила школу в Вассаре, имеет собственную квартиру в Манхеттене, поддерживает благотворительные организации и ещё не была замужем. Это меня поразило, так как она была, как я уже сказал, довольно привлекательна и при своем богатстве могла стать блестящей партией. Хотя ей был лишь двадцать один год, я ожидал, что вокруг уже вьются несколько претендентов и даже спросил её об этом.

— Я ещё не нашла настоящего, — ответила она. И после короткой паузы повторила: — Еще нет.

Тон, которым она это сказала, позволил мне сделать вывод, что теперь она свои поиски считает законченными.

И я не стал её разубеждать. Вместо того я рассказал ей, что изучал право, после поездки к родителям в Теннеси намеревался вернуться в Нью-Йорк, повторить пройденное — мои сокурсники уже закончили учебу — и попытаться поступить в Академию права в Фордхэме.

Пока я не встретил Эллен на той вечеринке, я вовсе не рассчитывал когда-то в будущем вести такой образ жизни, как она. Она не принадлежала к новоявленным богачам. Она к деньгам привыкла с детства, жила в абсолютно надежной обстановке, и эта зажиточная среда оказала влияние на её воспитание: она всегда все делала как нужно, когда нужно, в нужном месте, с нужными людьми.

Я же выходец из среднего слоя. У моих предков когда-то было состояние, но все пропало во время гражданской войны. Я появился на свет в маленьком городке на западе Теннеси, недалеко от Мемфиса. Отец, Джефф Моррисон-старший, был секретарем окружного суда, и сам понимал, что это не лучший способ разбогатеть. Мать помогала увеличить наши скудные доходы, давая уроки музыки.

Я был единственным ребенком, и они делали все, чтобы дать мне образование. Меня послали в университет, я оправдал надежды, выдержал экзамены с отличием, завел нужные связи и тому подобное. Нет смысла особенно вдаваться в подробностиэто заурядная история юноши из среднего класса.

Мы обручились с Эллен буквально сломя голову. Я сразу уяснил, что я именно тот, кого она ждала, и все время давал понять, что испытываю по отношению к ней такие же чувства. Зачем же ждать?

Когда обо мне узнали её родители, они немедленно примчались в Нью-Йорк. Конечно, мне тут же дали понять, что я, по их мнению, вовсе не был «тем, кто надо», хотя об этом, естественно, не было сказано ни слова. У меня ведь не было профессии, и мистер Вильямс, несомненно, принял меня за ловкого авантюриста, который нашел удобный способ заполучить их деньги. Но семья Вильямсов оказалась бессильна. У Эллен был в руках козырь собственный капитал, унаследованный от деда.

— Они уже смирились, — сказала она однажды о своих родителях. — Они мне ещё никогда ни в чем не препятствовали. А когда они узнают тебя поближе, быстро изменят свое мнение. То же самое произойдет и с моими друзьями. Сначала они будут шокированы тем, как быстро все случилось, но постепенно это пройдет, и ты склонишь их на свою сторону. Вот увидишь.

Да, я увидел. О, я увидел многое!

Вот здесь была вся суть, здесь был ключ к характеру Эллен. Естественно, я познакомился с ним куда позднее, вместе с его убийственными последствиями для того, кому приходилось жить с Эллен. Эллен хотела любой ценой настоять на своем. Она излучала доброту, казалась широкой натурой, но на самом деле добивалась лишь того, чтобы настоять на своем, утвердить свою волю. За сахарно-сладким обличьем скрывалось стальное сердце.

Она никогда не требовала вознаграждения за услугу. Ей доставляло удовольствие помогать. Она даже настаивала на этом. А если что-либо происходило против её воли, она никогда не выражала своего неудовольствия и не попрекала ранее оказанными любезностями. Она просто исключала таких людей из своей жизни. Этих людей для неё больше не существовало. И лишь в редчайших случаях они догадывались, что она вызвала их падение.

Согласен, я увлекся Эллен не из-за сказочной любви. С самого начала меня привлекли её деньги. Я стремился наверх и думал, что смогу достигнуть этого таким способом. На самом деле я жестоко обманулся.

У Эллен тоже были свои соображения. За её сияющим взглядом скрывался холодный расчет. Выбирая себе супруга, она думала не о рыцаре в сверкающих латах, напротив, она искала в нем уязвимые места. Когда я появился на её горизонте, она была ещё свободна не из-за недостатка претендентов, а потому, что всех женихов делила на две группы: либо те сами обладали достаточным состоянием, чтобы быть независимыми, либо находились так безнадежно далеко от круга Эллен, что у неё не возникало даже мысли о прочных узах.

Я занимал промежуточное положение, и именно потому показался подходящим. Моя военная форма придавала определенное уважение в обществе. Моя будущая профессия адвоката была вполне светской: я смог занять место в кругу Эллен. Пока я готовился к своей карьере, она могла поддерживать меня в денежном отношении, не выставляя перед всем светом как нахлебника. И самое важное: она знала, что своими деньгами держит меня в руках. Я был послушен — это было моим самым большим достоинством.

Видите ли, Эллен хотела быть уверенной, что мужчина, за которого она вышла замуж, готов танцевать под её дудку. Она хотела быть главой семьи, но в то же время её брак должен был внешне выглядеть лучше некуда. Просто как рай на земле.

Удостоверившись в моей покорности, она согласилась на брак. С этого момента начала проявляться настоящая сущность Эллен, хотя я тогда, конечно, не сознавал этого. Свадьба, несмотря на поспешность, прошла роскошно. Эллен все взяла в свои руки и платила, разумеется, тоже сама. Она не только выбирала мой свадебный костюм, но даже определила моего свидетеля на бракосочетании — разумеется, Джорджа Миллза.

— Я считаю, что подходит именно Джордж. Во-первых, он нас познакомил, а во-вторых, он будет блестяще смотреться в этой роли.

Я ничего не имел против, но сегодня я знаю, что предложи я кого другого, она все равно бы настояла на Джордже. Она сама составила список гостей, половину из которых я вообще не знал. Она даже заставила Джорджа за день до свадьбы организовать для меня мальчишник. Исключая мое появление на генеральной репетиции и в финале у алтаря, все прошло без моего участия. С моей стороны в церемонии получили право принять участие только мои родители, которые, однако, были так подавлены, что оказались где-то на заднем плане и при первой возможности покинули поле битвы.

Все это мне нисколько не мешало. Я тоже был подавлен, но, в противоположность моим родителям, находил в этом удовольствие. Я знал, что не принадлежу к этому обществу, я просто любовник Эллен, который путем женитьбы приобретает легальное положение. Но в одном я хотел бы внести ясность. Я не имел ни желания, ни умысла постоянно быть на содержании Эллен. Когда, закончив учебу, я открою адвокатскую практикусогласен, с помощью связей Эллен, — я перестану быть зависимым от неё и займу свое настоящее место хозяина дома. Тут я был твердо убежден.

Место для нашего медового месяца тоже выбрала Эллен: летняя вилла семьи в Вермонте, которая уже несколько лет пустовала с тех пор, как её родители уехали в Калифорнию.

— Это мое любимое место, — сказала она, объявив мне о наших планах. Когда я умру, хочу, чтобы меня похоронили там. Ты будешь восхищен. Дом расположен высоко наверху, на плато, окруженном лесами и горами. Спереди открывается вид на прекрасную зеленую долину внизу, ели, сосны, березы и клены, а прямо перед крыльцом журчит горный ручей. Дальше виден Окс-Вью, высокий горный хребет, полностью отрезающий от остального мира и к тому же удивительно красивый. Мы будем одни на многие мили вокруг. Можно смотреть в любую сторону и не заметить ни единого дома. А июнь — один из лучших месяцев в году. Все распускается и цветет, все полно жизнью.

Хотя я не слишком чувствителен к природе, но нашел описание Эллен очень привлекательным. Кроме того, у меня и не было другого выбора. Я даже академию права не мог выбрать сам. Хотя меня приняли в Фордхэм и уже внесли в списки, это не соответствовало планам Эллен. Фордхэм показался ей недостаточно престижным. Один приятель её отца, Кеннет Спирс, был за Колумбийский университет, и потому меня отправили туда. Я предложил Гарвард, раз уж пошла речь об элите, но у Эллен нашлось очень простое объяснение, по которой это не годилось.

— Я терпеть не могу Бостон, дорогой.

На этом с Гарвардом было покончено.

Таким образом, была выбрана Колумбия. В годы моей учебы мы жили в квартире Эллен, и я плясал под её дудку. Нашими друзьями были её друзья. Я зависел от её настроения. Правда, она всегда обходилась со мной в бархатных перчатках, особенно в обществе. Она не уставала нахваливать меня и рассказывать о моих успехах и блестящих отзывах моих преподавателей.

Но несмотря на это, её властолюбие начало постепенно угнетать меня. Она была для меня настоящим тираном, и я все больше понимал, что дорого заплатил за свой путь наверх. Единственным местом, где я был до некоторой степени самостоятелен, оставался университет. Но я пообещал себе, что все должно перемениться, как только я стану преуспевающим адвокатом, и пытался в оставшееся до этого время ко всему относиться с юмором.

Тем временем я тесно сдружился с одним своим сокурсником, Гордоном Маккеем, по моему мнению, одним из самых одаренных студентов-юристов на всем факультете. Эта дружба стала поводом для нашего первого серьезного объяснения.

В последний год моей учебы Гордон предложил мне после защиты и выпускных экзаменов вместе с ним открыть практику — чрезвычайно лестный для меня вариант. Он решил отклонить завидные предложения нескольких первоклассных фирм и работать самостоятельно. Гордон нуждался в партнере и верил, что мы сможем составить хорошую пару. Хотя он не был лично знаком с Эллен, но знал, кем она была.

— Может быть, я в своем деле действительно неплох, как все утверждают, — сказал он, — но и ты не их последних.

Затем он откровенно добавил.

— Ты известен больше меня, и твои связи могут быть для нас полезны. Итак, что скажешь?

— Решено, — поспешно и воодушевленно ответил я.

Это был шанс моей жизни. Я даже не мог себе представить, что мы потерпим неудачу.

— Продолжим разговор завтра, — сказал я. — Сейчас я хочу поехать домой и рассказать Эллен.

3

Я и подумать не мог, что это вызовет у Эллен такую реакцию. Она взглянула на меня с холодом, прежде мне совершенно незнакомым. О бархатных перчатках больше не могло быть и речи.

— Ты с ума сошел? — закричала она срывающимся голосом. — Большая глупость тебе не могла прийти в голову?

— Подожди минутку, любовь моя. — Ее резкий тон и обидные слова заставили меня впервые за нашу совместную жизнь реагировать жестко. Я готов был бороться. — Что ты видишь тут глупого?

— Могу сказать! — Она пренебрежительно посмотрела на меня. — Кто такой Гордон Маккей? Ты упоминал о нем несколько раз и он, возможно, симпатичный парень, но кто он такой?

— Ну, он лучший на нашем курсе. Все адвокатские конторы Нью-Йорка стремятся заполучить его. Каждый, кто хотя бы однажды имел с ним дело, знает, что он обладает исключительными способностями в области юриспруденции. Все на нашем курсе были бы в восторге от возможности работать с ним или на него. Я чувствую себя польщенным и считаю, что он оказал мне честь, пригласив меня.

— Все это хорошо и прекрасно. Но кто он такой?

— Ты имеешь в виду его положение в обществе? Никто. Он почти из такой же среды, как и я. — Я подождал, что она на это скажет, но она молчала. Послушай, Эллен, — продолжал я, — я ведь всегда намеревался работать самостоятельно. Я хочу стоять на собственных ногах.

— И с моими деньгами, конечно. — Эллен взглянула на меня с гневом и презрением, как на прислугу, плохо выполнившую свою работу.

Итак, она, наконец, сказала это. Я ощутил свое второсортное происхождение, как петлю на шее. Тот факт, что Эллен в сущности была права, не смягчал удара. Я впервые ясно и отчетливо осознал, что она держит меня в руках.

Будь у меня хотя бы капля гордости и смелости, это могло стать самым подходящим моментом дать ей понять, что я буду поступать так, как считаю нужным, а если это её не устраивает, хлопнуть дверью.

Я почти сделал это, но затем остановился.

Я стоял и молча смотрел на нее. Я пытался собрать все свои силы, чтобы сделать то, что должен был сделать. Но я заколебался. Эллен смотрела на меня вызывающе, уверенная в своей победе. Она слишком хорошо знала, что я не отважусь на столь решающий шаг. Когда она убедилась, что я опять в её власти, то подошла ко мне и взяла за руки.

— Любимый, — сказала она нежно, — я не подумала, что говорю. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя и желаю тебе только хорошего. Все, что есть у меня, принадлежит тебе, ты же знаешь.

Она сжимала мою руку, и я не смог освободиться, хотя чуть не лопался от бешенства и стыда.

— Это был такой удар, любимый, — продолжала она. — Если бы ты знал, какие планы я строила для тебя — для нас — ты бы смог меня понять.

— Что это за планы?

— Собственно, я пока не хотела говорить тебе, — ответила она со своей улыбкой, которую все находили такой ласковой, такой любезной и обворожительной. — Это должно было стать своего рода подарком к окончанию университета. — Она крепче сжала мои руки, чтобы подготовить меня к сюрпризу.

Я почувствовал этот нажим не на руках, а на своем горле. Петля затягивалась.

— Недавно, — продолжала она, — я была у Горация Скотта по одному небольшому юридическому вопросу. Ты ведь знаешь, кто он такой — компания «Девью, Скотт, Бромли и Андреас». Гораций — настоящий клад. Сколько я себя помню, он всегда вел дела моего отца и мои. Во всяком случае, я тогда рассказала ему о тебе, как блестяще ты учишься в Академии права, и что скоро заканчиваешь курс. Короче говоря, он сказал, что хочет как можно скорее поговорить с тобой и предложить начать карьеру в его фирме. Разве это не фантастика? Теперь ты понимаешь, что эта смешная затея с Гордоном Маккеем явилась для меня ударом? После того, как я положила такое грандиозное начало твоей карьере?

Я встал и начал искать сигареты. Я был так взбешен, что понадобилось некоторое время, чтобы собраться и иметь возможность говорить связно.

— Ты считаешь возможным делать что угодно, вообще не спрашивая моего мнения, — крикнул я. — Великий Боже, кто я, в сущности? Инструмент, которым ты можешь вертеть, как захочешь? Я знаю, что ты меня содержала эти три года, и я тебе премного благодарен, но я был убежден, что однажды это кончится — как только я начну работать. И я не хочу, чтобы так продолжалось. Я верю, что из меня выйдет неплохой адвокат, и рано или поздно я смогу тебе все вернуть.

— Но, любимый, я ведь только хотела…

— Неужели тебе никогда не приходило в голову, — прервал я, — что у меня тоже могут быть собственные планы? Что мне вовсе неинтересно работать с Горацием Скоттом? Тебе не пришло в голову спросить меня, прежде чем разговаривать с ним? Ведь это моя жизнь, понимаешь? По крайней мере, до сегодняшнего дня я так думал.

Хотя я в самом был взволнован, но чувствовал, что мои слова звучали неубедительно. Это была фальшивая обида разоблаченного конформиста. И самое худшее: Эллен это знала. Она все ещё смотрела на меня, но в её взгляде теперь сквозило такое же презрение, как прежде.

— Ты ошибаешься, Джефф, — сказала она. — Я вовсе не пытаюсь управлять твоей жизнью. Я люблю тебя и хочу тебе помочь, насколько это в моих силах. Каждый пользуется связями, которые у него есть. Я подумала, что Гораций смог бы тебе помочь, и поэтому просила его. Держу пари, что твой высокоодаренный друг Маккей, делая тебе свое грандиозное предложение, тоже прежде всего рассчитывал на твои связи.

— А если и так? — резко ответил я. — Ведь каждый так делает, ты только что сама сказала.

Эллен встала, расставила ноги как боксер, который готовится к последнему удару.

— Значит ты твердо решил принять его предложение? — спокойно спросила она.

Я на миг заколебался.

И этого мига было достаточно. Эллен знала, что ей стоит лишь шевельнуть пальцем, чтобы сломить мое сопротивление. И она это сделала.

— Ну, прекрасно, — сказала она. — делай, что хочешь. Но я не буду принимать участия. Я не допущу, чтобы мои друзья были шокированы. Подумай хорошенько, Джефф, тебе придется пройти свой путь одному. — И после короткой паузы добавила: — Подумай также, что скажет твой добрый друг Маккей, когда заметит, что клиенты не стоят в очереди перед вашей конторой, и что ты такое же пустое место, как он!

Больше всего меня поразило не столько то, что она сказала, сколько то, как она это сказала. Она была намного хладнокровнее меня, и её удары попадали в цель, так как она наносила их с высокомерием. Не знаю, чувствовали ли вы себя когда-нибудь таким же идиотом. Во всяком случае, это потрясающий опыт. Я дважды за тот вечер потерпел поражение. Может быть, мне хватало храбрости на войне, когда я бесстрашно встречал все опасности, но по характеру я человек слабовольный. Мне просто нечего было возразить.

Эллен вторично сделала красивый жест: как победитель, разгромивший своего противника, подошла ко мне и обняла меня за шею.

— Не обижайся, любимый, — сказала она. — Ты ещё увидишь, что я права. Лучше всего держаться своих друзей. Своих добрых друзей.

Она имела в виду совсем другое, и я уже тогда знал это. Она не хотела, чтобы рядом был третий. Гордон был для неё соперником. Если мы достигнем успеха, она потеряет свою власть надо мной. Она хотела держать поводья в своих руках одна. Она хотела неограниченно распоряжаться мной и моей карьерой.

Ночью в постели Эллен была очень озабочена тем, чтобы я заснул удовлетворенным. Совсем как в наш медовый месяц. На следующий день я сказал Гордону:

— Очень мило с твоей стороны, но большое спасибо, — и после защиты и выпускных экзаменов поступил на работу к «Девью, Скотту, Бромли и Андреасу».

4

Контора фирмы «Девью, Скотт, Бромли и Андреас» располагалась на углу Брод — и Уолл — стрит, в центре квартала, в котором форменным образом пахло деньгами, и где гонорары адвокатов были фантастически велики. Практика строилась на делах крупных компаний и дела шли отлично. Фирма управляла немалым количеством недвижимости и вела текущие юридические дела значительного числа состоятельных людей.

Это было настолько солидное и уважаемое заведение, что меня взяли на работу не столько в интересах дела, сколько чтобы не рассердить или даже не потерять видную клиентку.

Впрочем, Эллен и в ещё большей степени её отец хотя и были крупными клиентами, но их потеря не привела бы к катастрофе. Это была скорее своего рода дружеская услуга со стороны Горация Скотта, который после смерти Тома Девью возглавлял фирму. С тех пор, как мистер Вильямс переехал в Ла-Джоллу, Гораций считал себя опекуном Эллен.

Несмотря на все это, он с самого начала ясно дал понять, что меня взяли на работу ещё и потому, что считают многообещающим молодым человеком, который обязательно должен оправдать его ожидания. Мне отвели отдельный кабинет и дали секретаршу, и я тотчас погрузился в изучение юридических проблем денежной элиты.

Мою секретаршу звали Френсис Харрис и она была ближайшей подругой Эллен.

Френсис и Эллен были ровесницами и выросли вместе. Они обе учились в Вассаре, и были очень близки. Незадолго до моего дебюта в качестве адвоката внезапно от инфаркта умер муж Френсис, Брюс Харрис, и этот удар довел её до отчаяния. Такая ситуация была как будто создана специально для Эллен. Та немедленно подключилась и все взяла на себя. Френсис даже несколько недель жила у нас.

В финансовом отношении Френсис была прекрасно обеспечена, но, несмотря на это, Эллен настояла, чтобы она пошла работать. Френсис окончила курсы секретарей, и, поскольку её выпуск совпал по времени с моим, Эллен ничего не стоило определить её на работу к Горацию в качестве моей секретарши.

К тому же Френсис дружила и со мной. Вокруг меня друзей было — пруд пруди.

Френсис была высока, стройна, рыжеволоса, по-настоящему красива и необычайно живая, на неё приятно было смотреть. Постепенно она оправилась после смерти мужа, добросовестно делала свое дело и стала первоклассной помощницей. Я никогда не пытался сблизиться с ней, хотя иногда такие мысли и возникали. Я не мог отважиться на это — Эллен была для Френсис кумиром.

Что касается моего старта на поприще адвокатуры, то я не разочаровал ни Эллен, ни Горация. Я быстро учился и был преисполнен ответственности и энергии. Моя деятельность доставляла мне удовольствие, и со временем я стал работать в постоянном тесном контакте с Горацием и другими двумя шефами. Дела становились все сложнее, и постепенно я вышел из категории «протеже Горация» или «муж Эллен» и на основании своих собственных заслуг стал считаться восходящим светилом.

Эллен была восхищена моими успехами не столько потому, что я подтвердил правильность её выбора, — даже её отцу постепенно пришлось изменить свое мнение, — сколько потому, что решающая роль в моей профессиональной карьере принадлежала ей.

Так как к этому были причастны многие друзья, не только в фирме, но и среди клиентов, появилось множество светских обязанностей.

Тут Эллен была в своей стихии. Она слыла прекрасной хозяйкой дома, а её обеды и вечера были популярны всегда. Она часто приглашала гостей на уикэнд в Вермонт. Мы купили себе просторный дом в Крествилле, прелестном предместье Уэстчестера, в двадцати милях к северу от Нью-Йорка, вступили в местный клуб, и я регулярно играл в небольшой компании, состоявшей из людей нашего круга.

На пятом году я стал младшим партнером и совладельцем фирмы, и дело шло к тому, что в отдаленном будущем после фамилии Андреас на вывеске появилась бы фамилия Моррисон.

Жизнь была приятна. Меня уважали в обществе и в профессиональных кругах. Вряд ли я мог бы достигнуть такого один. И конечно, мне не хотелось однажды все потерять.

Но чего-то не хватало. Если внешне все выглядело так, будто Эллен предо мной поклоняется, то в нашей семейной жизни она кичилась своим господствующим положением. Все, что мы делали, происходило по воле Эллен. Она постоянно давала мне понять — если не словами, то своим тоном или всем своим видом-, что я всем обязан ей и что она этому в любой миг может положить конец. И она действительно могла это сделать. Гораций Скотт уважал мои способности, но Эллен он любил, словно собственную дочь. Одно её слово, и со мной будет покончено.

Еще больше с Эллен мне недоставало нормального секса. Довольно скоро выяснилось, что она не сможет иметь детей, и с того времени она стала фригидна. Она больше не отвечала на мои ласки, а лишь терпела их, как неизбежное зло, которое несет с собой брак.

Для возможных интрижек на стороне мои руки были связаны. Во-первых, я постоянно вращался в узком кругу друзей. Практически не было никакой возможности даже для безобидного флирта. Во-вторых, Эллен, несмотря на свое сексуальное безразличие, была болезненно ревнива и не допускала ни малейшей попытки сближения между мной и другой женщиной. Как только существо женского пола на какой-нибудь вечеринке проявляло ко мне лишь малейший интерес, Эллен тут бросалась на меня, принималась обнимать и ласкать, демонстрируя права любящей, заботливой супруги, пока не убеждалась, что опасность устранена.

Итак, я покорился своей судьбе. Слишком многое мне нравилось в ней, чтобы иметь основание для отчаяния. Я принял жизнь такой, как она есть, и примирился с ней. Я жил, как многие, кто прыгнул в готовую постель и задним числом покорно констатировал, что в ней спится не как на седьмом небе.

А затем в мою жизнь вошла Джоан Холлоран.

5

Джоан появилась внезапно в то время и в том месте, где я никогда не мог бы предположить. Это было так же неожиданно, как гром среди ясного неба — а именно на встрече адвокатов в Билтморе, во время ленча.

Я обычно не присутствовал на таких собраниях. Но в тот день там был в качестве почетного гостя сенатор Брукс, председатель финансового комитета Сената, который собирался говорить о некоторых новых законах, касающихся также и наших клиентов.

Я немного опоздал, так как заходил в бар внизу, и устремился к первому свободному стулу, который смог отыскать.

Справа от него сидела девушка — брюнетка, прекрасная, как картинка.

— Этот стул занят?

Она подняла на меня глаза и улыбнулась.

— Он был занят. Но я думаю, что этот человек едва ли появится. Он меня подвел. Садитесь спокойно. Если он все-таки придет опять, ему придется сидеть на полу и есть по-собачьи.

Я сел, достал из кармана пиджака свои сигареты, убедился, что у меня нет спичек и оглядел стол. Она заметила это и протянула мне свою зажигалку. Та оказалась позолоченной и выглядела очень дорогой.

— Красивая вещь, — сказал я, чтобы завязать разговор. — Раньше я всегда носил при себе зажигалку, но постоянно забывал её где-нибудь.

Она кивнула.

— Это подарок. Друзья мне подарили, так как у меня вечно кончаются спички. — Она немного полюбовалась вещицей и заботливо убрала её в сумочку.

— Как зовут того негодяя, который Вас сегодня подвел? — спросил я.

— Декстер Реган. Вы его знаете?

— Мельком, — ответил я. — Должен сказать, что он выбирает странные места для рандеву.

Она засмеялась, и её большие голубые глаза заблестели.

— Это, собственно говоря, не рандеву. Откровенно говоря, я ещё никогда не видела этого человека, хотя я здесь ради него. А впрочем, раз вы его знаете, покажите его мне, если увидите. Парень у двери пообещал мне тотчас же прислать его ко мне, но, как я вижу, он уже исчез. Окажите мне такую любезность.

— С удовольствием, — ответил я. Чем больше я смотрел на неё и слушал, тем больше надеялся, что Реган уже не появится. Она была маленькая и изящная, почти как Эллен, но вела себя намного веселее и непринужденнее. Мой критический осмотр, казалось, доставлял ей удовольствие.

— Вероятно, вы сгораете от желания узнать, что я здесь, собственно, забыла, — хихикнула она. — Кстати, как вас зовут? По всей вероятности, вы адвокат, и, к тому же, выдающийся. Жирные гонорары по глазам видны.

— Джефф Моррисон, — сказал я. — Действительно, я задаю себе вопрос, что вы делаете на таком скучном мероприятии. И я в самом деле адвокат. А как зовут вас?

— Джоан Холлоран. Я с телевидения.

— Чрезвычайно рад с вами познакомиться, мисс Холлоран с телевидения.

— Зовите меня просто Джоан, мой милый. Надеюсь, вы не будете возражать, если я вас буду называть просто Джеффом. В моей среде обращение по фамилии просто вызывает смех, это уместно только если речь идет о важных персонах.

— Согласен, Джоан. Теперь я хотел бы узнать, что привело вас сегодня сюда.

— Я собираю материал для передачи «Убийца среди нас». Вы её уже видели когда-нибудь?

— Один-единственный раз, — ответил я, — когда у нас гостил мой тесть. Он смотрит её регулярно и оправдывает свой интерес тем, что состоит в комиссии союза производителей продуктов питания, который финансирует вашу передачу, но на самом деле, я думаю, ему просто нравится ваше шоу.

— Это говорит в его пользу.

— Я обещаю вам теперь внимательно следить за вашей передачей, если вы расскажете о ней несколько подробнее. Прежде всего, какое отношение имеет к ней Декстер Реган.

— Мы выбираем каждую неделю наиболее известный случай нераскрытого убийства и делаем о нем передачу. Мне поручено по газетным и журнальным сообщениям изучать подробные обстоятельства дела и брать интервью у каждого, кто имеет к нему какое-либо отношение.

— Но ведь Реган не занимается уголовными делами, — возразил я ей.

— Теперь уже нет, но раньше он был помощником прокурора и интенсивно занимался делом, которое нас сейчас интересует. Кто-то утверждал, будто у него есть интересная версия по этому делу. И теперь уже несколько дней я пытаюсь поймать его, но он вечно занят, а меня поджимают сроки. Редактор уже торопит. Потому я немного заинтриговала Регана, и он готов был встретиться со мной здесь сегодня. У него свободны всего несколько минут, сказал он. Прекрасно, я здесь, а где, черт возьми, он? Я должна к завтрашнему утру сдать материал редактору.

— Он определенно ещё придет, — утешил я её.

Он не пришел, но прислал записку. Приносил извинения, что задержался в Верховном суде и не смог освободиться. Но обещал быть в шесть вечера в своей конторе и там дать ей все необходимые сведения.

— Трогательная забота, не правда ли? — сказала она и подвинула мне записку. — Это означает, что я несколько часов проторчу у него, а затем всю ночь должна буду работать, чтобы записать весь этот вздор. Просто свинство. К тому же я ещё приглашена на ужин.

За время обеда я был так очарован этой девушкой, что мне больше всего хотелось благодарить Регана. Она отличалась от Эллен, как шампанское от пива. Она была полна жизни. У неё был юмор и она называла вещи своими именами, без всякого стеснения и чопорности. Мы разговаривали так непринужденно, как будто были знакомы всю жизнь. Она много рассказывала о своей профессии, и было очевидно, что та в её жизни занимает главное место. Джоан была чрезвычайно честолюбива.

Она рассказала и о себе. Выросла Джоан в Бостоне и пришла на телевидение с должности секретарши. Пройдя несколько ступеней, «пробилась в Нью-Йорк», как она выразилась.

Джоан постоянно использовала в своей речи словечки, ходившие в кино и телемире. Каждый был у неё «дорогой» или «сокровище», «ангел» или «идиот». Она была не просто другой, чем все остальные женщины, которых я знал. Она была восхитительной. Она была удивительной.

У меня вдруг появилось желание не ограничиться этим обедом. Я пока не встретил никого из узкого круга моих знакомых. Если мы смешаемся с толпой и выйдем вместе, это никому не бросится в глаза.

Я воспринял эту встречу как свою судьбу. Я встретил девушку, очаровательную, волнующую девушку из другого мира. Она не имела никакого отношения ко всему тому, что составляло мою жизнь.

— А что, если мы вместе прогуляемся после обеда? — предложил я. — До шести вам все равно делать нечего.

— Звучит заманчиво и соблазнительно, — сказала она. — Впрочем, это самое лучшее предложение, которое мне сегодня было сделано. Договорились. У тебя или у меня?

Ее откровенность вновь и вновь поражала меня. Я удивленно раскрыл рот, и она засмеялась.

— Пардон, я забыла, что ты женат.

Я кивнул, ухмыляясь, и, вероятно, с довольно виноватым видом. У меня в таких делах совсем не было практики.

— Прекрасно, тогда, значит, у меня. Это лачуга, но все-же приют, как кто-то когда-то сказал. Мы могли бы, конечно, пойти и в бар, но с меня достаточно сегодняшнего обеда. Я хочу туда, где я могу сбросить туфли, и где мне будет уютно.

Ее квартира оказалась старой меблированной холостяцкой дырой на 54-й улице, недалеко от 9-й авеню, с маленькой квадратной гостиной, спальней и ванной. Стиль мебели был неопределенным.

— Я совсем не пыталась изменить здесь что-нибудь, — объяснила она. Как была несчастная лачуга, так и останется, сколько не старайся. Свои запросы по части интерьера я оставляю на потом, когда смогу себе позволить жить в пентхаузе.

После нескольких стаканчиков она подробнее рассказала о себе. Ее заветным желанием было стать продюсером.

— Крепкий орешек для женщины, — заметил я. — Ты знаешь, телевидение это мужское дело. Женщин, которые там что-то значат, можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Но я твердо решила пробиться. Я думаю как мужчина. Я могу работать как мужчина. И я буду использовать все, что есть в моем распоряжении, в том числе и свои женские чары.

— Тогда ты этого наверняка добьешся, — сказал я.

— Благодарю, дорогой. Ты просто сокровище. Что, если ты подсядешь с этими стаканами поближе, чтобы мне не приходилось кричать во все горло?

Я поднес стаканы к дивану, на котором она удобно расположилась, и присел рядом с ней. Она тотчас же пришла в мои объятия.

— Рядом нас ждет большая пустая постель, — шепнула Джоан.

Это было незабываемо. Уже много лет я не испытывал ничего подобного. Джоан умела думать, как мужчина, но в постели она была настоящей женщиной. И какой женщиной!

Я сказал ей об этом, когда мы окончательно исчерпали себя и, счастливые, лежали бок о бок.

— И ты тоже! — ответила она. — Намного лучше, чем я думала. Внешне ты выглядишь немного неуклюжим, но таким, вероятно, тебя делает твое окружение. Довольно гадкое общество, не правда ли? Держу пари, ты уже давно понял, что твои надежды не оправдались?

— Ты абсолютно права, — признал я. — И только благодаря тебе я понял, чего мне недоставало. Не хочешь ли ты в будущем немного позаботиться обо мне?

— Непременно, — заверила она и добавила:

— К твоему сведению: я не шлюха. Но я хотела тебя с самого начала, так нужно ли ходить вокруг да около? Мой принцип таков: если ты хочешь лечь с мужчиной в постель — ложись.

— Похвальная точка зрения, — сказал я.

Она встала с постели.

— Так, теперь мы пропустим ещё по одной на дорожку, а потом мне нужно одеваться и нанести визит этой собаке Регану.

— Думаю, я буду ему вечно благодарен, — сказал я. — Когда мы вновь увидимся?

— Ну, поскольку по вечерам мы все равно не сможем встречаться, — днем я свободна по средам и четвергам. Выбирай.

— Хорошо, тогда в ближайшую среду.

Ушел я около пяти. Позвонил из телефонной будки Френсис, чтобы удостовериться, что за время моего отсутствия ничего не случилось. Потом автобусом отправился в Крествилл, своим обычным рейсом в 5. 45. Давно уже я не чувствовал себя таким свободным. Я снова, наконец, был самим собой. Эта сьеста подействовала на меня, как лекарство от постоянного давления, которое оказывала на меня Эллен, к тому же добавлялась ещё и сладость запретного плода.

Если я и испытывал угрызения совести, то настолько слабые, что их не слушал.

6

Вскоре мы стали встречаться каждую среду после обеда. Квартал, в котором она жила, был прямо-таки идеальным. Это была старая часть Нью-Йорка — район с доходными домами, сомнительными отелями, мрачными ресторанами и затхлыми магазинами.

Большинство жильцов дома, люди театра и несколько типов с Бродвея, приходили и уходили незаметно. Соседи заботились только о собственных делах и не беспокоили других. Никто из друзей Эллен не бывал западнее 5-й авеню, за исключением выходов в театр. Я мог передвигаться совершенно свободно и был таким же безымянным, как провинциал, впервые попавший в Нью-Йорк.

Мы с Джоан часто обсуждали те убийства, с которыми она имела дело, и которые интересовали меня, в первую очередь, как адвоката. Мы строили самые рискованные предположения о том, что произошло на самом деле и где оказались бессильными закон и полиция.

Некоторые дела пролежали уже по многу лет, и я констатировал, что немало убийц избежали наказания.

Я организовал себе прекрасное алиби, чтобы оправдать отсутствие на работе по средам после обеда.

Одним из членов клуба в Крествилле был Клинт Тернер; правда, он не принадлежал к числу друзей Эллен.

Клинт тоже был адвокатом и партнером в одной уважаемой фирме. Так как в своем постоянном кругу мы играли не очень часто, обычно мы встречались с ним во время уикэнда за выпивкой.

Он мне нравился. К людям такого типа я расположен. Умная голова. Он работал жестко и играл жестко. Несколько раз, когда Эллен бывала в клубе, я сводил их вместе, в надежде, что он понравится Эллен и будет принят в наш круг. Но ничего подобного не произошло: он не пришелся по вкусу Эллен. Тернер был слишком независим, слишком мужественен.

Он любил крепкие напитки и женщин, жил в разводе с женой в двухэтажной квартире на Грейс-сквер и наслаждался преимуществами холостяцкой жизни.

Как-то он рассказал мне об одном спортклубе в Манхэттене, членом которого состоял. Он играл там раз в неделю, обычно по средам, в гандбол и в теннис, а после этого ходил на массаж. Когда я искал правдоподобные объяснения своему отсутствию в конторе, мне показалось это очень подходящим. Клинт с удовольствием организовал мне карточку члена клуба, и мы регулярно играли вместе.

Я позаботился, чтобы об этом узнали на работе. Все поддерживали мои спортивные амбиции. Из квартиры Джоан я всегда звонил в клуб на случай, если кто-нибудь оставит для меня сообщение, а перед отъездом домой ещё говорил по телефону с Френсис.

Клинт и я встречались незадолго до полудня, шли на игру и массаж, вместе обедали и около двух часов расставались. На такси до квартиры Джоан было рукой подать. Эллен знала, что я вступил в клуб. Она восприняла это без энтузиазма, но и без серьезных возражений, так как это выглядело совершенно безобидно.

Итак, я все устроил. Это было самое счастливое время в моей жизни. Так продолжалось больше года. С Джоан было чудесно.

Я мог говорить с ней обо всем. Я выложил ей всю историю с Эллен — как я попался и чего я при этом достиг. Я постарался ничего не приукрашивать, говорил как есть.

— Я знаю этот тип женщин, — сказала Джоан об Эллен. — Я работала вместе с такими. Чаще всего это дети богачей или других больших шишек. Как ты вообще живешь с ней?

— Ко многому привыкаешь, — вздохнул я.

Однажды, когда Джоан и я заговорили об Эллен, она сказала:

— Джефф, почему ты просто все не бросишь? Почему бы тебе не освободиться из этой мышеловки?

— Слишком поздно, — возразил я. — Эллен добилась того, чего хотела. Я таков, каким она хотела меня видеть. Она никогда не даст мне уйти без последствий. Невозможно даже представить, насколько она злопамятна. Я ведь рассказывал тебе, сколькими влиятельными людьми она окружена, и все до одного считают её десятым чудом света. Если я когда-нибудь с ней порву, она тут же использует все свои связи и прикончит меня.

— Я всегда думала, что я стерва, — сказала Джоан, — но она намного меня перещеголяла. Такая женщина не имеет права жить.

— Полностью с тобой согласен, — сказал я, — но пока у нее, увы, прекрасное здоровье.

Джоан не ревновала меня к Эллен и не хотела разрушать наш брак ради того, чтобы выйти за меня замуж. Она уже однажды попытала счастья в браке, но муж требовал от неё отказаться от карьеры и посвятить себя уютной семейной жизни.

— Я не смогу успокоиться, — сказала она мне, — прежде чем не добьюсь заметного успеха на телевидении. Потом, пожалуй, можно подумать и о домашнем хозяйстве.

Я спросил её однажды, что она думает о наших еженедельных свиданиях.

— Ты для меня как глоток свежего воздуха, — сказал она. — Ты не претендуешь на меня, ты не обременяешь меня, ты не ставишь мне никаких условий. У тебя своя жизнь, а у меня своя. Каждый из нас уважает жизнь другого. Ты не такой, как прочие мои друзья. Я многому учусь у тебя, ты простой, и я получаю с тобой удовольствие. Но прежде всего моя работа.

Меня такой ответ вполне удовлетворял. Мне было хорошо с Джоан. Хотя мои отношения с Эллен не улучшились, но стало легче их переносить.

А затем произошла катастрофа.

7

Это началось в среду в конце октября, на неделе, которая, собственно говоря, обещала много хорошего.

Во-первых, Эллен собиралась в пятницу утром улететь на десять дней на побережье. У её отца поднялось давление и к тому он периодически впадал в депрессию. Приезд Эллен мог улучшить его состояние. Она очень за него беспокоилась.

Во-вторых, она, благодаря своим собственным заботам, не возражала против того, что я проведу уикэнд с Клинтом в Вермонте, на охоте на дичь, чтобы не оказаться приглашенным нашими друзьями в качестве одинокого соломенного вдовца на тягостный обед и вечеринку с коктейлями.

— Не знаю, что ты в нем нашел, но это твое дело, — сказала она. — Ты, очевидно, возьмешь «комби»? Чтобы поездка не была совершенно бесполезной, мог бы отвезти в Вермонт старинный немецкий сундук, который я недавно купила на аукционе. Клинт тебе поможет. Сундук стоит в кладовой, внизу в подвале.

— Разумеется. — Я тут же погрузил его с помощью прислуги в машину.

Клинт был вне себя от радости, получив приглашение в Вермонт. Он был страстным охотником, а я рассказывал ему о богатейшей охоте в тех местах. Он знал, что я не много понимаю в охоте, но я обещал пригласить ещё и Уолтера Тейлора, нашего соседа, с которым уже договорился по телефону.

Третьей радостной вестью на этой неделе было то, что Джоан назначили заместителем продюсера. Чтобы отпраздновать это, я пригласил её в среду на обед, отказавшись от своей обычной встречи с Клинтом в спортклубе.

Мы обедали у «Тито», в её любимом ресторане, потому что тот был маленький, уютный и славился отличной кухней. Я ещё никогда не видел Джоан такой радостной. При всей её трезвости и деловитости, она могла быть так же счастлива, как школьница на первом свидании, если речь шла о важном деле. А это было для неё важным. Ее работу признали. Она больше не была одним из многочисленных людей за кадром. Ее имя отныне будут указывать в конце каждой программы: «Второй продюссер — Джоан Холлоран». Она прокладывала себе путь наверх.

После обеда мы отправились к ней домой и оставшееся время прошло, как всегда, прекрасно.

Первая грозовая туча появилась, когда я, перед тем, как уйти от нее, позвонил Френсис.

— Звонила Эллен, — начала она. — Она хотела знать, где ты скрываешься. Я сказала ей, что ты должен быть на своей обычной встрече с мистером Тернером, и спросила, должен ли ты ей позвонить, но она ответила, что до вечера ещё есть время.

— Что-нибудь еще? — осведомился я.

— Да, вскоре после Эллен позвонил мистер Тернер. Он хочет срочно поговорить с тобой, и просил тебя позвонить ему. Это все.

Я немедленно позвонил Клинту.

— Куда же ты подевался старик? — начал он. — Надеюсь, я ничего не напортил, но все произошло так неожиданно, что я, возможно, допустил ошибку.

— Что случилось, Клинт?

— Некоторое время назад мне позвонила Эллен и спросила, знаю ли я, где ты находишься, а я, конечно, не знал. Она спросила, был ли ты со мной на ленче, а так как я вообще не имел понятия, что случилось, то ответил отрицательно. Я знал, что у тебя другая встреча, но ты же не сказал, с кем, и я не смог ничего придумать. Это все. Может быть за этим ничего и не кроется, но она показалась мне довольно раздраженной, и я хотел, чтобы ты узнал об этом прежде, чем вернешься домой.

— Спасибо, Клинт, — сказал я.

— Не стоит благодарности. Послушай, старик, если ты захочешь иногда поразвлечься и тебе потребуется алиби, я в любое время в твоем распоряжении. Только говори, парень, чтобы я был в курсе.

— Учту, — ответил я. — Еще раз большое спасибо.

Я положил трубку и посмотрел на Джоан.

— Дело дрянь. Не знаю, что именно произошло, но мне кажется, она что-то пронюхала.

Пришлось поспешить домой.

8

Когда я открыл входную дверь, Эллен разговаривала по телефону в своей спальне. В тот вечер мы должны были заехать за Джорджем и Дженис Миллз, а затем вместе с ними отправиться в клуб ужинать. Снимая в прихожей шляпу и пальто, я слышал голос Эллен.

— Сегодня вечером я лучше полечусь, — сказала она. — Это наверняка всего лишь небольшая простуда, но поскольку я лечу в Ла-Джолу, то хочу быть здоровой. Жаль, что я так поздно говорю вам об этом, но ты, Дженис, конечно, меня поймешь. Привет от меня Джорджу. Увидимся, когда я вернусь… Нет, не завтра вечером. Я должна собраться и вылететь послезавтра. Рейс в восемь… Нет, я, вероятно, возьму такси.

По последней фразе я понял — что-то не так. Я говорил Эллен, что отвезу её в аэропорт Кеннеди, прежде чем заехать за Клинтом.

Я подошел к бару и начал смешивать наше обычное мартини.

Вошла Эллен.

— Привет, дорогая, — сказал я.

— Хорошо поиграл в гандбол со своим другом Клинтом? — спросила она. В вопросе звучал не интерес, а упрек.

Благодаря Клинту я был готов к этому.

— Откровенно говоря, не играл совсем, — сказал я. — По пути в город я встретил своего старого боевого товарища, Гленна Петерсона. Он уговорил меня пообедать вместе. Я просил сообщить об этом Клинту, тот должен был прийти позднее, но, видимо, ему не передали, так как он не показывался.

— Ты лжешь, — сказала она.

— Что ты говоришь, Эллен? Каким образом?

— Я тебя видела!

— Видела?

— Да, с этой девицей! Мой муж средь бела дня шатается по 54-й улице со всякой швалью! Ну, Джефф Моррисон, что ты на это скажешь?

О, мой Бог! Это был конец. Она видела нас вместе!

Джоан и я шли пешком от ресторана «Тито» до её квартиры. Она была так возбуждена, что всю дорогу, как ребенок, висела на моей руке. Снова и снова она выкрикивала, чтобы и все остальные могли услышать:

— Я продюссер, да, я продюссер! Это прекрасно, быть продюссером, это чудесно, чудесно, чудесно!

Перед своим домом она обвила руками мою шею.

— Я люблю тебя, Джефф Моррисон! — ликовала она. — Я люблю тебя! Я люблю весь мир!

Она поцеловала меня и склонила голову мне на плечо. Автоматически я её обнял. Это не был долгий, страстный поцелуй, скорее невинное выражение радости. В следующий момент мы вошли в дом.

Значит, Эллен видела это, и я мог себе представить, что это для неё значило. Но откуда она за нами наблюдала? Что, черт возьми, она забыла в том районе?

Она в ярости уставилась на меня. Ее взгляд требовал объяснения.

— Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, Эллен, — сказал я. — Ты, должно быть, видела кого-то другого. Я…

— Ты лжешь! — перебила она меня. — Я видела именно тебя! Чтобы ты прекратил свои жалкие увертки, я скажу тебе точно, что я видела и где я это видела. Я провожала в порт Луизу Генри, которая уезжала в Европу и направлялась в Бергдорф, на другой конец города. По какой-то неизвестной причине шофер такси поехал по 54-й улице. Мы попали в затор, прямо перед домом, где, видимо, живет эта шлюха. Там, в каких-то пяти ярдах от меня, на тротуаре стоял мой муж страстно сжимая в объятиях эту — эту проститутку! И я видела, как вы оба вошли в этот мерзкий дом. Итак, ты теперь узнал, что я видела, что ты на это скажешь?

— Эллен… я… я… — начал я.

— Еще кое-что, — перебила она меня. — После этого безрадостного открытия у меня уже, конечно, не было никакой охоты отправляться за покупками. Я зашла в телефонную будку и позвонила Френсис. Меня интересовало, какую отговорку ты придумал для нее. Она сказала, что ты должен быть на своем еженедельном гандболе с Клинтом Тернером. Гандбол! Теперь это так называется! Тогда я решила позвонить этому пройдохе мистеру Тернеру, но он, очевидно, не был посвящен, так как начал заикаться и не мог сказать ничего путного. Точно как ты сейчас.

Я подошел к бару и налил себе вторую порцию, на этот раз покрепче, спиною чувствуя холодный, вызывающий взгляд Эллен. Я сел в лужу, и она этим наслаждалась.

Что я мог сказать? Во всем сознаться и просить прощения? Она бы рассмеялась мне в лицо. Достучаться до её сознания? Исключено. Она никогда не смогла бы понять и простить. Мысль о том, как много для меня поставлено на карту, как легко она может разрушить мою карьеру, почти ошеломила меня. Но что-то я ведь должен был сказать!

Я сделал большой глоток из своего стакана.

— Эллен, дело… обстоит не совсем так, как ты думаешь, — сказал я, запинаясь. — Но, боюсь, в твоем теперешнем состоянии ты не сможешь меня понять.

— Ни теперь, — ответила она, — ни когда-нибудь.

— Ну и прекрасно! — Я энергично поставил свой стакан, повернулся и посмотрел ей в лицо. Мне следовало выглядеть уверенно. — Что ты собираешься делать?

— Для меня все ясно, — ответила она. — Я звонила Миллзам. Мы никуда не идем сегодня вечером. Я не смогла бы целый вечер терпеть твое присутствие. Если бы речь шла не о здоровье моего отца, я отложила бы свою поездку и сразу привела дела в порядок. Но это не уладить немедленно. Мне все равно, что ты пока будешь делать, полагаю, ты уберешься с моего пути и с моих глаз. О своем решении я дам тебе знать, когда вернусь. Но не питай никаких надежд. Как бы я ни решила, между нами все кончено!

Она повернулась и направилась в спальню. На полпути ещё раз обернулась.

— Я также не потерплю ни тебя, ни твоего Клинта Тернера в моем доме в Вермонте, — заявила она. — Оправдывайся перед ним как хочешь, но ни в коем случае не смейте туда ехать. Ясно? Кроме того, в пятницу я не поеду с тобой в аэропорт. Я возьму такси.

Она вошла в свою спальню и захлопнула дверь. Я взял шляпу и пальто и покинул квартиру.

9

Я спустился в гараж, сел в «комби» и поехал на север.

Больше всего мне хотелось немедленно поговорить с Джоан, но я знал, что её не было дома. Она упоминала, что друзья пригласили её на ужин, а потом они хотели пройтись по разным ночным заведениям, чтобы как следует отпраздновать её назначение. На следующий день ей не нужно было идти на работу, и потому она наверняка вернется домой поздно. Ну, что же, чем позже, тем лучше. Мне пришлось бы её разбудить.

Мой взгляд упал на неоновую вывеску ресторана. Перед ним стояла только одна машина. Именно это мне и требовалось — тихое место для размышлений.

Я вошел, сел за стол и заказал выпивку. Всего одна парочка сидела в углу за ужином. Я намеренно не занял место у стойки, чтобы исключить опасность в лице болтливого бармена.

Что же мне делать? Я мысленно повторил все, о чем уже думал во время разговора с Эллен, но, как и прежде, в голову ничего не приходило. Потом я попытался представить, что может предпринять Эллен.

Без сомнения, она расскажет все своим родителям. Я знал, что ни Эллен, ни её семья не были сторонниками развода. Но в данном случае они явно либо сочтут неизбежным развод, либо просто жизнь порознь. И в том, и в другом случае мне будет дана отставка.

Но ещё важнее, что станет с моей карьерой? Здесь перспективы были ещё более мрачными. Учитывая, что я всем обязан Эллен, она наверняка не позволила бы мне занимать то же положение после того, как я оказался вероломным изменником. Она или её отец попросят Горация выставить меня вон. Я буду изгнан не только от «Девью, Скотта, Бромли и Андреаса». Разумеется, это будет обставлено так, что я повсюду приобрету дурную репутацию. Любая уважаемая фирма остережется нанимать меня, тем более, что мой взлет был стремительным, а такие люди, как известно, сразу кажутся подозрительными.

После столь неутешительных размышлений о своем будущем я, в конце концов, как и вначале, оказался перед прямо-таки неразрешимой проблемой: как мне избежать такой участи.

Дойдя до этой точки, я постепенно начал серьезно проникаться мыслями об убийстве, которые вновь и вновь в течение всего вечера посещали меня, но я вновь и вновь их отгонял. Сначала они казались мне смешными и глупыми, однако, чем больше все другие пути выхода из положения казались бессмысленными, тем чаще они заполняли мои размышления.

В тот момент я настолько ненавидел её, что мог бы убить. Все те раны, которые она причинила мне за эти годы, вновь открылись и мучили меня. Все её высокомерие, её безмерная жестокость, её надменность — все вспомнилось мне. Я думал не о той боли, которую я причинил Эллен, а о той, что она постоянно причиняла мне все эти годы. Она с лихвой компенсировала свои деньги, безжалостно держа меня на коротком поводке. Она заслужила смерть.

Еще сильнее, чем моя ненависть, был мой страх. Если я её не убью, с моей карьерой будет покончено. Мне слишком дорого пришлось заплатить за свое положение, чтобы позволить себе все потерять.

После того, как я всерьез решился на убийство, я начал обдумывать ситуацию с логикой квалифицированного юриста.

Прежде всего я взвесил свои преимущества. Эллен и я были единственными, кто знал, что между нами произошло. Она была слишком горда, чтобы говорить об этом с другими прежде, чем разработает свои планы. Я был уверен, что она ничего никому не скажет, пока не вернется из Ла-Джоллы, где будет решена моя судьба.

Мы всегда считались идеальной парой. Внешне никогда не было заметно признаков каких-то трений между нами. Меня уважали в обществе и как мужа, и как адвоката.

С другой стороны, если с Эллен что-то случится, это должно произойти таким образом, чтобы полностью исключить мою причастность. У неё не было врагов. Не было никого, кроме меня, кто получал бы финансовую выгоду от её смерти. Мое алиби должно быть стопроцентно обоснованным.

Сама собой напрашивалась возможность нанять киллера, который представит это как несчастный случай или убийство с целью грабежа. Но я не имел понятия, как выйти на таких людей. Не говоря уже о том, что я не мог довериться чужому. Если он плохо сработает и попадется, то, без сомнения, все выложит.

Со планами убийства я ни к чему не пришел, пока мне не вспомнились нераскрытые случаи убийств, слышанные от Джоан, которые мы с ней долго обсуждали. Меня особенно заинтересовал один из них. Он остался загадкой, так как труп женщины не нашли, а обстоятельства не позволяли сделать однозначное заключение, что она мертва. Нет трупа — нет доказательств.

Все, что мне нужно совершить, — сделать так, чтобы Эллен исчезла. Тут были некоторые проблемы, но постепенно идея выкристаллизуется. Рискованно и сложно, но надежно. В моем распоряжении было не слишком много времени, но в данном случае это даже на пользу. Мой план был основан на точном распределении времени. Понадобится немного удачи и, прежде всего, — Джоан. Уговорить Джоан на участие в этом будет нелегко, но я верил, что смогу это сделать.

План был продуман лишь частично, когда я решил прервать свои размышления и отправиться спать. Я вышел на улицу и подошел к «комби». Когда я открыл дверцу, мой взгляд упал на сундук Эллен, стоявший прямо за передним сидением. И внезапно план целиком возник перед глазами. Последняя деталь головоломки встала на место.

10

На следующее утро я покинул дом рано, до прихода нашей кухарки, которая появлялась к семи часам и обычно готовила нам завтрак. Я оставил ей записку, в которой просил для меня ничего не готовить, и прошел пешком пять кварталов до станции, чтобы первым поездом добраться до вокзала Грейт Централь. Там наскоро позавтракал в баре, затем вошел в телефонную будку и позвонил Джоан.

Ее сонный голос мигом подобрел, когда я сказал, что мне крайне важно поговорить с ней после обеда.

— Что случилось? — спросила она.

— Много всякого, — ответил я и вкратце сообщил ей о событиях прошедшего вечера, особенно подчеркнув решимость Эллен и убедительно описав последствия для моей судьбы.

— Боже мой, это же ужасно, Джефф, — воскликнула она. — Я даже не могу тебе сказать, как сожалею о том, что натворила.

— Н-да, — ответил я с изрядной долей досады в голосе, — что сделано, то сделано.

— Что ты собираешься предпринять?

— Не знаю, — солгал я. Затем с отчаянием повторил: — Мне нужно тобой поговорить.

— Почему бы тебе не прийти сейчас?

— У меня сегодня утром назначена встреча с клиентом и внутреннее совещание, в котором я должен участвовать. Приеду, как только смогу. Будь, пожалуйста, дома.

— Обязательно, — пообещала она. — Поспеши.

Я умышленно не намекнул Джоан на то, что задумал. Я хотел дать ей время полностью осознать, что поставлено на карту. Я хотел, чтобы разгорелся её ирландский темперамент, чтобы она была готова мне помочь, когда я раскрою ей свой план.

Джоан была нужна для осуществления моего замысла, но я знал, что склонить её к этому будет нелегко. Она совсем не знала Эллен. Она вращалась в том кругу, где считалась совершенно нормальным связь с женатым мужчиной. Она могла сочувствовать мне и потому в душе ненавидеть Эллен, но сочувствия и ненависти недостаточно для того, чтобы пойти на соучастие в убийстве. Я полагал, что у меня в руках есть решающий козырь.

Взяв такси, я поехал на работу. Я не соврал в отношении моих встреч и собирался провести время до обеда в конторе по двум причинам. Во-первых, для моего плана было чрезвычайно важно, чтобы в моем поведении не бросалось в глаза ничего необычного, а во-вторых, я хотел иметь возможность понаблюдать за Френсис и Горацием. Я не думал, что Эллен так быстро откроет кому-нибудь свое сердце, но если она это сделает, то одному из них двоих. Я хотел действовать наверняка.

Френсис все утро была весела и, как всегда, в хорошем настроении, а когда я сказал ей, что поеду обедать в город и вернусь не раньше трех часов, не выказала ни малейшего удивления или озабоченности. Гораций председательствовал на совете директоров, а когда я нашел повод с ним поговорить, вел себя вполне нормально.

Я покинул контору примерно в 11. 30, снял в банке пятьсот долларов и вскоре после полудня был у Джоан.

По пути я напряженно думал, как ей это лучше преподнести. Многое зависело от того, в каком она будет расположении духа.

И тогда это пришло ко мне, как часто бывает, когда решаешь трудную проблему и внезапно, как будто из ничего, появляется рука, готовая помочь. Правда, на этот раз мне на помощь пришла особа, от которой я меньше всего этого ожидал — Эллен собственной персоной.

Когда я пришел, Джоан была в таком бешенстве, что чуть не лезла на стену.

— Эта баба! — встретила она меня, едва я перешагнул порог. — Эта отвратительная, чванливая баба!

Она в неистовстве кружилась по комнате, ударяя кулаками по мебели и ругаясь последними словами. Я рассчитывал, что Джоан будет в ярости, но это превосходило все мои ожидания. Вдруг она закричала:

— Как она вообще смеет так со мной разговаривать! Кто она такая, собственно говоря!

Это сдвинуло меня с места.

— Кто? — быстро спросил я.

— Как кто? Та проклятая баба, на которой ты женат!

Как же это? Я шагнул вперед и не слишком ласково схватил её за руку.

— Перестань, наконец, беситься, — сказал я. — Ты разговаривала с Эллен? Когда? Каким образом?

Она высвободилась, подошла к дивану и села. Задыхаясь от ярости, она рассказала мне, что после моего звонка, обдумав все ещё раз, пришла к заключению, что погубила всю мою жизнь, и стала искать пути, как мне помочь.

— Я решила позвонить ей, — продолжала она. — Конечно, я не хотела называть свое имя, а представившись просто той самой девушкой, объяснить ей, что она все представляет в неправильном свете, и попросить её дать тебе ещё один шанс. Я знаю, это было очень смелое намерение после всего, что ты о ней рассказывал, но я просто обязана была что-то предпринять.

«— Что ещё могло случиться? — подумала я про себя. — Ну, всякое бывает».

Но она мне не дала даже слова сказать. Как только она узнала, кто я, сразу начала орать:

— Как ты смеешь мне звонить, ты, проститутка! — Джоан передразнила голос Эллен, и я едва смог сдержать улыбку. — Тебе мало того, что ты наделала?

Когда я попыталась что-то сказать, она меня оборвала.

— Меня не интересует твоя болтовня. Убирайся к черту и не смей мне больше звонить. Ты просто уличная девка. Ты ещё услышишь обо мне!

— И она бросила трубку!

Джоан встала.

— Я — уличная девка! Я о ней ещё услышу! О, если бы она оказалась здесь, она бы кое-что от меня услышала! Я бы её просто убила!

«— Продолжай в том же духе, — подумал я. — Продолжай в том же духе, Джоан». Все шло как по маслу.

— Ты действительно услышишь о ней, Джоан, — сказал я спокойно.

— Как это? Она же не знает, кто я, если ты ей не говорил.

— Нет, но она тебя рассмотрела, и знает, или, по меньшей мере, предполагает, что ты живешь здесь. С помощью частного детектива выяснить все остальное — детская игра. А она решила что-то предпринять насчет тебя. И сказала это мне вчера вечером.

Это, конечно, не соответствовало истине, но я должен был постепенно готовить её к своей идее.

Джоан недоверчиво посмотрела на меня.

— Что она может? — выдавила она. — Что же она может предпринять? Использовать меня при разводе как разрушительницу брака? Ну и что? У неё почти нет доказательств, но если бы они и были! Я не кинозвезда, я не стою перед публикой в свете рампы. Она забыла, в какое время мы живем? В средневековье? Никого из моих знакомых не беспокоит, что я делаю и позволяю себе, пока я добросовестно исполняю свою работу.

Соберись, Джоан, сейчас последует тяжелый удар.

— Может быть, это обеспокоит того, кто тебе платит? — медленно произнес я.

— Того, кто мне платит? Какое, черт возьми, он имеет к этому отношение? — Теперь в её голосе был слышен страх.

— Джоан, ты забыла, что я тебе говорил в первый день нашего знакомства? Что отец Эллен имеет отношение к компании, которая финансирует твою программу? Если…

— Она не отважится на это!

— Еще как отважится, — возразил я. — Мне очень жаль, Джоан, но боюсь, ты увязла в этом деле глубже, чем думаешь. Также, как и я.

Джоан была теперь не просто в ярости, она кричала, бушевала и била кулаками по голове. По её щекам текли слезы, она истерически всхлипывала.

— Этого не может быть, — убивалась она. — Нет! Черт возьми, нет, нет и ещё раз нет! О, Боже мой! Только не теперь, когда у меня впервые началась самостоятельная работа!

Я молча ждал, пока иссякнет её ярость, её ненависть, её страх и её отчаяние, пока, наконец, она не бросилась в изнеможении на диван и не перестала рыдать.

Это было самое больное место у Джоан. Ее работа значила для неё все. Она понимала, что с её карьерой будет покончено, если выяснится, кто она и где работает, и скандал дойдет до высших инстанций общества производителей пищевых продуктов. Менеджер программы получит указание уволить Джоан. Никто не узнает о причине, да и не станет этим интересоваться. Спонсор скажет свое слово, и этого достаточно. Джоан не только лишилась бы своей работы, но и всяких шансов во всем телевидении, если работодатели поставят на ней клеймо непригодности. Ей пришлось бы вернуться в Бостон, а может быть, уехать и ещё дальше. Этот поцелуй посреди улицы был смертельным ударом для её карьеры, которая только началась.

Наконец она перестала плакать и повернула ко мне мокрое от слез лицо.

— Этого нельзя допустить, Джефф. Я должна с ней поговорить. Нет, ты должен с ней поговорить!

Именно этого я и ожидал, и тот факт, что она уже пыталась это сделать и получила надлежащий отпор, значительно облегчал мою задачу. Теперь она намного внимательнее отнесется к моим планам убийства.

— Разговор с ней нам ничего не даст, — сказал я. — Ты сама убедилась в этом сегодня утром.

— Но ведь мы должны что-то предпринять, — в отчаянии крикнула Джоан.

— Правильно, я и собираюсь это сделать.

— Но что, Джефф?

— Я хочу убить её, — просто ответил я, и после короткой паузы добавил: — С твоей помощью.

Я дал ей время переварить мои слова. Она должна понять, что я сказал это серьезно, убийственно серьезно. Я постепенно, шаг за шагом раскрывал перед её глазами наше положение. Мы были в одинаковой ситуации, мы оба боролись за свою жизнь. По выражению её лица я заметил, что она начала соображать. Идея убийства пустила корни; она поняла, что это был единственный выход. Когда я наконец сказал, что знаю пути и средства, она была готова меня выслушать. А когда я закончил, она, кажется, была полностью согласна с моим планом и рвалась стать моей сообщницей.

— Это безумие, — сказала она. — Просто безумие! Но твой план настолько хитер, что все должно получиться!

— Есть какие-нибудь вопросы? — спросил я.

— Нет. Это сложно и должно быть рассчитано буквально по минутам. Правда, одно меня беспокоит: у нас остается мало времени. К завтрашнему утру все должно быть готово.

— Не беспокойся, — ответил я. — Если будем четко исполнять свои роли, ничего не случится.

Джоан кивнула.

— Значит, ты согласна? — спросил я.

Она несколько мгновений колебалась, потом кивнула:

— Согласна.

— Прекрасно. Тогда за работу. Каждый из нас должен точно знать, что ему делать.

Когда около трех я вернулся в контору, мы уже не видели никаких трудностей. Ближе к вечеру на меня изрядно нагнала страху Френсис, вошедшая в мой кабинет, осторожно закрыв за собой дверь.

— Джефф, — сказала она. — Могу я минутку с тобой поговорить?

— Конечно, Френсис. Садись.

— Это по поводу Эллен, — начала она. — Джефф, что-нибудь не в порядке?

Я попытался скрыть свое смятение.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я, собственно, не поняла, в чем дело. Я только что позвонила Эллен, чтобы пригласить вас обоих выпить перед её отъездом, а она мне отказала. Она сказала, что хочет пораньше лечь спать, так как у неё болит голова.

— Она дала тебе понять, что что-то не в порядке?

— Открыто не сказала, нет. Но я знаю Эллен уже так давно… и у меня сложилось впечатление, что это нечто большее, чем обычная головная боль. Я хотела тебя спросить, не могу ли я чем-нибудь помочь…

Мое облегчение было так велико, что с большим трудом удалось его скрыть.

— Мне кажется, я знаю, в чем дело, хотя она со мной об этом тоже не говорила. Она беспокоится о своем отце. Ты ведь знаешь, как она его боготворит. Пока она не окажется рядом с ним и не убедится, что нет ничего серьезного, просто не сможет больше ни о чем думать. Я бы на твоем месте не стал беспокоиться.

Даже когда Френсис уже ушла, я чувствовал, как кровь стучит у меня в висках. Я взглянул на свои руки. Они дрожали. Мне оставалось только надеяться, что Френсис ничего не заметила. Напряжение нарастало. Каждый пустяк выводил меня из терпения. Так много зависело от того, что я говорил и как вел себя. Я должен был быть готовым ко всевозможным неожиданностям. Испытание для нервов становилось невыносимым. Нужно было что-нибудь выпить.

Я подписал почту и покинул контору. На Бродвее выбрал бар, где наверняка не мог бы встретить знакомых.

Заказал себе двойное мартини и выпив, до известной степени успокоился. Я ещё раз обдумал свой разговор с Френсис и пришел к выводу, что он может быть для меня полезен.

После второй порции я взял такси до вокзала Грейт централь. В небольшом ресторане поблизости заказал себе ещё выпить и кое-что поесть. Затем я поехал в нашу квартиру в Крествилле, чтобы подготовить убийство.

А потом случилось то, с чего я начал эти записки.

11

…Эллен лежала передо мной бездыханная. Вид её искаженного лица, которое ещё несколько секунд назад было так красиво, был бы непереносим, не чувствуй я к ней такую ненависть.

Теперь пути назад уже не было. Это внезапно осознается после убийства. Поскольку оно произошло, была только одна возможность: закончить дело. В комнате стояла гнетущая тишина. На миг мне показалось, что весь мир остановился. Я сидел оглушенный, уставившись на Эллен. И не мог постичь, что натворил.

Взгляд на часы Эллен, лежавшие на ночном столике, вывел меня из оцепенения. Нужно действовать дальше. Было уже 6. 14, а ещё оставалось так много сделать. Я ещё раз взглянул на труп Эллен. Чтобы убедиться, что она мертва, наклонился и пощупал пульс. Бесполезно.

Покинув её спальню, я вернулся в свою. Снял халат, бросил его на кровать и надел рубашку и пиджак. Затем перебросил через руку свое пальто и вернулся в комнату Эллен.

Там достал из шкафа костюм, который она купила несколько недель назад, подходящую к нему шляпу и норковую накидку. Потом взял с кровати чемодан, который она упаковала, а с ночного столика её сумочку с авиабилетом и документами. Теперь в комнате остались только тело Эллен и её большой дорожный чемодан. Я удостоверился, что горизонт чист — едва ли кто-нибудь мог встретиться в такую рань, но лучше было не рисковать, — и поспешно спустился в гараж к «комби».

Условный сигнал Джоан — и задняя дверца машины открылась.

— Все кончено, — сказал я, протягивая ей одежду Эллен. Джоан вышла и начала снимать свое платье. Я поставил чемодан в машину рядом с сундуком. Пока Джоан переодевалась, я открыл крышку сундука.

— Если услышишь какой-нибудь шум, прячься в машину, — сказал я, уходя.

Джоан кивнула. Со старой льняной скатертью, найденной в шкафу Эллен, я вернулся в квартиру. В спальне Эллен завернул её труп в эту скатерть, взвалил на плечо и вынес.

На этот раз я был ещё более осторожен. Прежде чем открыть дверь, я основательно осмотрелся, чтобы иметь возможность вернуться обратно, если кто-нибудь появится. Для меня время вылета Эллен имело одно преимущество: можно было быть достаточно уверенным, что так рано никто не встает.

Путь был свободен. Не теряя времени, я отнес Эллен в «комби». Джоан уже все приготовила. Задняя дверца была широко раскрыта. Я положил труп Эллен на пол вдоль сундука. Джоан перегнулась через переднее сидение и придерживала открытую крышку. Теперь я сам забрался в машину, с некоторым усилием втиснул Эллен в сундук и закрыл крышку. Затем с помощью Джоан приподнял сундук, набросил сверху брезент и обвязал его веревкой. Миссия была выполнена.

Я выбрался из машины и прислонился к задней дверце, чтобы передохнуть. Джоан подошла ко мне сзади, обняла за шею и поцеловала. Я страстно ответил на её поцелуй, но затем отстранился.

— Возьми себя в руки, — сказал я. — На это сейчас нет времени.

— Ты был великолепен, любимый. Я действительно горжусь тобой.

— Мы ещё не выбрались из неприятностей, — сухо заметил я. — И даже из гаража.

Я взглянул на свои часы. Половина седьмого. Перед нами стояла ещё одна задача — избежать хлопот с такси. Но то не пришло — для этого мы также приняли меры. Накануне я слышал, как Эллен звонила на стоянку такси в Крествилле и заказала машину на 6. 30. Позже, когда она уже легла спать, я вышел из дома и отправился к телефонной будке у ближайшей бензоколонки, которая ночью не работала. Я позвонил Джоан, которая уже была в курсе дела, сообщил ей, что Эллен заказала такси, и теперь ей предстояло действовать. У нас была договоренность, что она подождет по полуночи, а затем позвонит на стоянку, представится как Эллен и отменит заказ на следующее утро, мотивируя это тем, что в аэропорт её отвезет муж.

Звонить после полуночи следовало по той причине, что тогда происходит смена, и на ночное дежурство заступает новый человек, именно тот, который потом должен приехать за Эллен. И во всяком случае не тот, с которым она разговаривала; таким образом исключалась возможность, что он позже вспомнит о двух разных голосах, — это только на худой конец. О смене в полночь я узнал ещё несколько месяцев назад от одних наших знакомых, которым потребовалось отменить телефонный заказ.

— Все ясно? — спросил я Джоан.

Она кивнула.

— Абсолютно.

Я тоже на это надеялся. На очереди была деликатнейшая, опаснейшая и в то же время важнейшая часть нашего плана.

Я поднял стекло, закрыл заднюю дверцу и запер её.

— Пошли, — сказал я.

Джоан протянула мне одежду, которую сняла с себя.

Я быстро зашагал к двери, ведущей наверх. Джоан последовала за мной. Осторожно приоткрыв дверь, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, я подал Джоан знак, что она должна подождать, пока я поднимусь наверх и проверю коридор. По второму знаку она взбежала наверх. Пока я открывал дверь нашей квартиры, она ждала рядом.

— Все в порядке, — кивнул я, и Джоан мгновенно прошмыгнула в квартиру. Я поспешил к мусоропроводу в коридоре и спустил в трубу одежду Джоан — та упала в мусоросжигательную камеру. По громкому гулу я понял, что она сгорела.

Вернувшись в квартиру, я поспешно втолкнул Джоан в спальню Эллен, а сам снял трубку телефона.

— Ванная там, — бросил я через плечо. — Оставь дверь открытой и пусти воду.

Сам я набрал номер Френсис. Ее квартира находилась по ту сторону въезда, отделенная от него пятью ярдами газона, а спальня располагалась напротив нашей кухни и нашего черного хода, которым мы часто пользовались из-за его близости к въезду.

Френсис отозвалась сонным голосом.

— Ты ещё не встала, — начал я наигранно бодро. — Мы уже почти час на ногах.

— Кто это? — сонно спросила она. — Это ты, Джефф?

— Угадала, — ответил я.

— Ради бога, — воскликнула она, окончательно проснувшись. — Что-нибудь случилось?

— Нет, нет, — успокоил я её. — Мне действительно жаль, что приходится звонить в такое неподходящее время, но я коечто вспомнил, и не хочу откладывать, чтобы потом не забыть.

— Ах так, — вздохнула Френсис. — Ну, хорошо. О чем речь?

— Я только хотел тебе сказать, если сегодня в конторе будет что-нибудь важное — совещание или срочные дела — и тебе по какой-либо причине потребуется со мной связаться, не пытайся звонить мне в Вермонт. После нашей последней поездки туда мы отключили на зиму телефон. Ты можешь найти меня через нашего друга Уолтера Тейлора, который живет поблизости. Его номер ты найдешь в справочнике на моем письменном столе. Хорошо? Одну минутку, Френсис… Что ты сказала, дорогая?

Я протянул телефонную трубку в сторону ванной комнаты, и дал Джоан знак, чтобы она говорила. Затем я снова поднес трубку к уху.

— Ты слышала, что она сказала? — спросил я со смехом.

— Я слышала её голос, но не разобрала ни слова. Кажется, где-то льется вода.

— Да, она как раз принимает душ. Она сказала, чтобы ты обязательно позвонила мне, чтобы убедиться, что я действительно в Вермонте, а не провожу вместо этого время с какой-нибудь прекрасной блондинкой. Ну, как тебе это нравится? Вы, женщины, всегда такие праведницы!

Френсис рассмеялась.

— Скажи ей, что уж я найду предлог, чтобы звонить тебе каждый день. Можно мне минутку поговорить с Эллен?

К этому я тоже был готов.

— Конечно, — ответил я. — Не вешай трубку… — Я снова отвел трубку в сторону и громко крикнул: — Дорогая, Френсис хочет с тобой поговорить.

Я снова сделал знак Джоан. Она пробормотала одну-две фразы, остановилась, затем снова продолжала говорить.

— Хорошо, — сказал я, обращаясь к мнимой Эллен, — я передам ей это. Затем в трубку: — Френсис, мы уже опаздываем. Эллен ещё нужно накраситься, а мне пора вниз к машине.

— А, ты отвезешь её в аэропорт? — спросила Френсис. — Я думала, она возьмет такси.

— Она так и хотела, но поскольку я все равно еду к Грейс-скверу, чтобы захватить Клинта, мы вчера вечером решили, что я выеду пораньше и завезу ее… Что ты говоришь, Эллен? Еще минутку, Френсис.

Снова бормотание из ванной комнаты.

— Френсис, Эллен говорит, если ты хочешь, подойди к окну. Она хочет помахать тебе, когда будет выходить.

— Скажи ей, я буду ждать у окна.

— Хорошо. А теперь мне нужно идти. До понедельника.

Я положил трубку. Джоан закрыла воду и выключила свет в ванной. Теперь она сняла перчатки и вышла в прихожую. Внимательно оглядев напоследок комнату, я взял большой дорожный чемодан Эллен и последовал за Джоан.

У себя в комнате я захватил цепи против скольжения, выключил свет и указал Джоан дорогу в кухню, шепнув, что она должна ждать там, пока я не окажусь перед черным ходом и не включу фары автомобиля.

В последний раз я поспешил в гараж. Завел «комби», выехал из гаража и остановился перед задним входом. Потом взглянул на часы. Было 6. 46, в это время года ещё почти темно.

Джоан, как мы условились, вышла из дома и быстро пересекла вымощенный камнем проезд. Дойдя до машины, она помахала рукой в сторону окна Френсис. Прежде, чем открыть дверцу с её стороны, обращенной к Френсис, я подождал, пока она окажется достаточно близко к машине.

Когда включилось внутреннее освещение, Джоан помахала в последний раз и приглушенно крикнула Френсис:

— До свидания!.

Опустив голову, она быстро скользнула в машину. Затем закрыла дверцу, и снова стало темно.

— До свидания, дорогая, — услышали мы возглас Френсис. — Счастливого пути!

Я нажал на газ, и мы выехали на улицу.

Чисто сработано. Не было ни малейшего сомнения в том, что Френсис приняла Джоан за Эллен, а ничего другого мы своим маневром и не добивались.

12

Мы ехали по тихим, все ещё темным улицам Крествилла. Только когда постепенно начало светать, я велел Джоан повернуться спиной к дверце, лицом ко мне, так, чтобы случайная ранняя пташка из круга знакомых Эллен и моих не смогла увидеть спереди, идя навстречу по той стороне улицы.

Движение было небольшое, и мы затемно достигли Кросс-Каунти-парквей, где я свернул на дорогу к Хатчинсон-Ривер-парквей. При въезде в Нью-Йорк-сити нам пришлось миновать пункт оплаты. Я протянул служащему пятидолларовую купюру, чтобы обратить на нас его внимание, и извинился за отсутствие мелочи.

— Все в порядке, — сказал он. — В это время все равно движение небольшое.

За нами остановились две другие машины. Я умышленно уронил деньги.

— Надо же, — сказал я. — Я сегодня с утра никак не соберусь. Все из-за того, что торопимся. Везу жену в аэропорт Кеннеди, и мы уже немного опаздываем.

Он вышел из своей кабины, поднял деньги и заглянул в машину. Джоан дружелюбно улыбнулась ему.

— Простите, что мы причинили вам столько хлопот, — сказала она.

Служащий понимающе улыбнулся.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Вы ещё успеете.

Я поблагодарил, а Джоан улыбнулась ему ещё раз.

— До свидания! — крикнула она.

Мы поехали дальше. Я считал, что будет полезно, чтобы этот служащий запомнил нас на случай, если позднее возникнут какие-либо сомнения в том, что я проезжал здесь с женщиной, имевшей облик Эллен.

Остаток пути до аэропорта мы преодолели без происшествий. Я не стал повторять трюк с деньгами у Уайтстоун-бридж — одного раза было вполне достаточно, да и движение к тому времени уже возросло.

Казалось, все шло превосходно. Только Джоан и я знали о трупе Эллен в сундуке позади нас. Для всех остальных — включая Френсис — я был добропорядочным супругом, который провожал свою жену к самолету.

У окна Уллдуайд Эйрлайнз я стоял рядом с Джоан, как заботливый супруг, пока она предъявляла билет Эллен, выбрала место у окна, а её багаж был принят на беспосадочный рейс 803 до Лос-Анжелеса, отправляющийся в 8 часов со стоянки номер 3.

Когда это было позади, Джоан на минутку отлучилась, чтобы немного привести себя в порядок. Я нетерпеливо ходил взадв — перед. Мои нервы были так напряжены, что показалось, будто я жду уже целую вечность. Мне хотелось усадить наконец Джоан в этот чертов самолет, быстро пропустить в баре несколько рюмок, а затем сообщить по телефону Клинту, в какое время ему ждать меня перед своим домом на Грейс-сквер.

Раз уж я принял решение убить Эллен, я не выполнил её требования отказаться от нашей с Клинтом договоренности насчет уикэнда. Я знал, что она была слишком горда, чтобы звонить ему. Кроме того, она никогда не могла себе представить, что я не выполню её распоряжений. А мне крайне необходимо было присутствие Клинта. Он играл важную роль в моем плане, хотя и понятия об этом не имел. Без сомнения, впервые Клинт оказался безвинно втянутым в обман, да к тому же ещё в смертельный.

Но куда, черт возьми, пропала Джоан? Я направился в сторону дамского туалета, куда она ушла, когда случилась та самая накладка, которой я больше всего опасался. Ее невозможно было предусмотреть заранее, и теперь я боялся, что весь мой изощренный план полетит к черту.

— Джефф! — окликнули меня сзади. — Джефф Моррисон!

Я сразу узнал этот голос. Пришлось остановиться, сжав зубы, и обернуться. Ко мне с распростертыми объятиями шел Гарольд Михельсон, с которым я несколько раз играл в клубе в гольф, и жена которого входила в число лучших подруг Эллен.

— Хелло, старина, — приветствовал он меня и энергично пожал мне руку. Это было весьма характерно для Гарольдакогда бы он мне случайно не встретился, то всегда выглядел воодушевленным. Я собрал свои последние силы и попытался изобразить такое же воодушевление.

— Куда летишь? — спросил он.

— Никуда, — ответил я. — Эллен собралась навестить своих родителей.

Мой мозг лихорадочно работал. Что же мне делать, когда вернется Джоан? Именно в этот момент я краем глаза увидел, что она направляется к нам. Господи Боже, лишь бы она вовремя сориентировалась и не натворила ещё большей беды! Я схватил Гарольда за руку.

— Отойдем в сторону, чтобы не стоять прямо на проходе, — сказал я. Я даже не дождался ответа, а потащил его прочь, пытаясь насколько возможно дать понять Джоан, что я встретил знакомого.

— Хорошо, хорошо, — сказал, смеясь, Гарольд. — Я пойду с тобой добровольно — не нужно отрывать мне руку.

— Извини, — пробормотал я, все ещё не теряя из виду Джоан. Она, не моргнув глазом, прошла мимо нас и направилась прямо к выходу на свой рейс. Нет, она была великолепна! Перед тем, как выйти, она ещё раз обернулась, послала мне — так как Гарольд стоял к ней спиной — ободряющую улыбку, помахала рукой и исчезла. Итак, с этой ситуацией мы тоже справились.

Только теперь я снова смог вздохнуть свободнее. Я испытал такое облегчение и благодарность к своей сообразительной партнерше, что едва не забылся и не помахал ей в ответ. Но в последний момент сдержался.

— А где Эллен? — осведомился Гарольд. — Я с удовольствием пожелал бы ей счастливого полета.

— Она уже на борту, — ответил я. — Мы оба терпеть не можем долгих прощаний. Но ей действительно будет жаль, что она тебя не видела. Внезапно ужасная мысль пронзила меня. Если… Нет, такого нарочно не придумаешь! — А что тебя привело сюда в такую рань? — поспешно спросил я.

— То же, что и тебя. Я провожал Грейс.

— А куда она летит? — Я отчаянно пытался вести разговор в безразличном тоне. Если у неё тот же самолет, в котором должна лететь Эллен, их встреча, конечно, неминуема, и если позже все всплывет, Грейс вспомнит, что Эллен там не было… Великий Боже!

Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем Гарольд ответил: — В Рейнок. У нашей дочери в Хакнессе кое-какие трудности. Это её первый год в университете. Ректор нам написал, что не помешал бы приезд её матери. Очевидно, девочка просто тоскует по дому.

— Определенно, — сказал я так горячо, что Гарольд, несомненно, принял это за сочувствие. Бог знает, какие мысли лезут мне в голову! У меня сейчас не было более заветного желания, чем послать его к черту и добраться, наконец, до выпивки.

— Грейс, наверняка, её поддержит, — сказал я и протянул ему руку. Гарольд, было очень приятно тебя встретить. Надо надеяться, скоро мы снова сыграем вместе.

— В любое время, — ответил он. — Ты на машине?

— Да, на «комби». — Я не мог позволить себе соврать, зная, каким будет следующий вопрос. Черт возьми, отделаюсь я когда-нибудь от этого парня?

— Возвращаешься в город? — спросил он.

— Ну, не совсем. Я должен подобрать Клинта Тернера на Грейс-сквер. Мы едем на уикэнд в Вермонт. — Так как теперь это было уже неизбежно, я решил хотя бы из вежливости предложить: — А что? Могу тебя подвезти.

— Да, это будет очень мило с твоей стороны. Я не захотел сегодня связываться с машиной и потому привез Грейс на такси. Если ты будешь так добр и подвезешь меня до Грейс-сквер, я оттуда возьму такси. За компанию ехать приятнее.

— Ну конечно, — сердечно сказал я, хотя это меня совсем не устраивало. Проклятье, мне непременно нужно выпить! Любому другому я предложил бы зайти ненадолго в бар, но я помнил, что Гарольд не пьет, и ему показалось бы странным, что я в такое время испытываю потребность в этом. Из всех наших знакомых мне должен был попасться именно этот проклятый трезвенник!

Когда мы подошли к машине, Гарольд утратил остатки моих симпатий. Увидев сундук, он жизнерадостно заметил:

— Ну, чей же труп ты возишь в этом сундуке? Кто-нибудь, кого я знаю?

Больше всего мне хотелось дать ему по морде. Вместо этого я объяснил ему историю появления сундука.

Обычно поездка от аэропорта Кеннеди до Грейс-сквер занимает тридцать минут. При сильном движении в это время дня, особенно вблизи Тайбор-бридж, нам потребовался час. Гарольд утомил меня пустой болтовней о своей дочери и деловых проблемах. Я должен был все время сдерживаться, чтобы не нажать до отказа педаль газа. Но в такой ситуации я ни в коем случае не хотел попадаться полиции.

На углу 86-й улицы и Второй авеню, где Гарольд без труда мог поймать городское такси, я высадил его и поехал дальше к дому Клинта. Перед домом был знак, запрещающий стоянку, но я сунул привратнику несколько долларов и сказал, что через пару минут уеду.

Я не позвонил Клинту из аэропорта, как первоначально планировал. Из-за возни с Гарольдом я решил отказаться от звонка, а подняться к нему в квартиру и влить в себя порцию чего-нибудь — если даже придется специально просить об этом. Просить мне не пришлось.

— Как насчет глоточка на дорогу? — спросил он, едва я вошел.

— Охотно, — ответил я. — Собирайся. А я тем временем нам налью.

Когда он вышел, я налил себе двойную порцию виски и залпом выпил. Затем я приготовил нам по хайболлу. Счастье, что есть такие люди, как Клинт.

А когда он сказал:

— Дорога предстоит долгая, — и налил нам по второй, я вторично возблагодарил судьбу.

Когда мы выходили, я чувствовал себя гораздо лучше.

13

— Что у нас сегодня в программе, старик? — спросил Клинт, когда мы уже были в пути.

Я сказал, что мы могли бы заехать по дороге в бар, чтобы закусить. Я только что сообразил, что сегодня ещё не завтракал, и хотя совершенно не был голоден, понимал, что поесть мне необходимо. Потом мы могли бы остановиться в Манчестере, купить там продукты и спиртное, а затем отправляться прямо на ферму Уолтера Тейлора. Уолтер взял бы его с собой на несколько часов на охоту в горы. За это время я успею доехать до нашего дома, привести там все в порядок и ждать их обоих к ужину.

Так как я знал Клинта как страстного спортивного болельщика, то добавил:

— Вероятно, ты знаешь, что сегодня вечером по телевидению будут передавать борьбу. Если хочешь, можем посмотреть.

— Великолепно, — загорелся Клинт. — Ты отличный парень, Моррисон. Этот уикэнд с каждой минутой нравится мне все больше.

— Вот увидишь, Уолтер тоже тебе понравится, — сказал я.

— В этом я уже твердо убежден.

Я также объявил Клинту, что в субботу мы вместе пойдем на охоту, причем он сможет испытать свое счастье с луком и стрелами.

Когда мы подъехали к ресторану, действие выпитого ослабло. Я постоянно помнил, что везу в сундуке за спиной, и что мне ещё предстоит. Мои нервы опять разыгрались. Еда помогла мало, и я начал сомневаться, смогу ли вести машину. Несчастный случай или досмотр машины по любой причине были мне совершенно ни к чему. Когда мы двинулись дальше, я попросил Клинта сесть за руль. Тот сделал это охотно. Он был не только отличным водителем, но и любил это дело. После покупок в Манчестере остаток пути до фермы Уолтера я взял на себя.

Уолтер уже ждал. Я представил их друг другу и, быстро покончив с обычными любезностями, оставил одних, отправившись к дому Эллен, расположенному в пяти милях.

Когда я подъехал туда, было пять минут четвертого. Мне оставалось около двух часов, чтобы выполнить свой замысел, до того, как подъедут Клинт с Уолтером. Времени более чем достаточно.

Съехав с шоссе, я свернул к участку Эллен, пересек небольшой мост, перекинутый через речку с кристально чистой водой, а затем поехал по гравийной дороге, которая протянулась больше чем на милю по участку Эллен площадью в тысячу акров. Удивительно красиво было кругом, несмотря на холодный день и ледяной ветер; заходящее солнце посылало последние слабые лучи, прежде чем скрыться за горами. По обеим сторонам дороги стояли клены, ясени и березы. Почти вся листва с деревьев уже опала, и дорога была покрыта подвижным волнистым ковром. Куда ни глянешь, ничего, кроме деревьев и лугов. Единственный признак жизни — дичь в лесах. Ближайший сосед жил на расстоянии не меньше мили.

В конце дорога разделялась на два проезда. Правый был асфальтирован и вел к летнему дому, стоявшему на мощной скале, возвышающейся над рекой. В северном направлении находился кристальный источник, от которого получила свое название и речка. Он считался чудом природы, так как извергал неудержимый поток чистой прозрачной воды из-под земли, а со дна речки били ключи.

Другой проезд шел на подъем к старинному господскому дому, который был так густо окружен кленами, елями и соснами, что почти незаметен.

В то время, как летний дом был современным, просторным строением с далеко выступающим над рекой солярием — типичным продуктом школы Френка Ллойда, и в самом деле спроектированным одним из его учеников, — старый относился к эпохе ранней Новой Англии. Его построил более двухсот лет назад первый владелец этих земель. Тот был преуспевающим фермером, и этот дом в округе считался одним их самых знаменитых. Но уже много лет он пустовал и избежал сноса лишь потому, что был скрыт зелеными деревьями и с дороги не выглядел позорным пятном. Он имел и некоторую историческую ценность, которая, хотя и едва ли была документально доказана, придавала ему определенную привлекательность и, во всяком случае, служила предметом разговоров.

В середине девятнадцатого столетия, когда была организована знаменитая тайная транспортировка рабов с юга в Канаду, и Вермонт являлся одной из точек их маршрута, старый господский дом должен был частенько служить убежищем и укрытием для рабов на их пути к границе. Точнее говоря, таким убежищем был подвал этого дома.

Эллен с детства была увлечена тем романтическим образом, который создавал своей исторической ролью дом её родителей. Она убедила отца сохранить его и хотела серьезно заняться изучением его истории, до чего она, правда, так никогда и не нашла времени.

Но вместо этого она занялась кое-каким ремонтом — были заменены разбитые оконные стекла и заделаны дыры. Каждый раз, когда приезжали гости, в программу входила экскурсия по старому дому, причем Эллен с удовольствием давала исторические пояснения и водила гостей по всем помещениям. В наше время подвал использовался ещё и в практических целях — как свалка старой мебели и прочего хлама.

Так называемая историческая роль старого дома в последнее время все больше увлекала меня. Но сейчас меня интересовало само здание, и особенно подвал.

Я остановился в конце дороги перед развилкой, вышел из машины и тщательно изучил обстановку. По всему участку стояли таблички «частное владение», и было совершенно невероятно, чтобы в его пределы забрел какой-нибудь охотник. Но мы время от времени встречали работника с соседней фермы, который пользовался нашей дорогой или сокращал свой путь прямиком через луга. Да и мимо проезжали машины, а действовать нужно было наверняка. Я никого не обнаружил.

Ключ я изготовил ещё несколько лет назад, когда часто ездил сюда из-за Эллен. Я быстро подошел к господскому дому, отпер дверь и подложил под неё камень. Потом поспешил обратно к машине, открыл заднюю дверцу, забрался внутрь, развязал сундук, перевернул его, поднял крышку, подпер её куском дерева и начал самую жестокую и отвратительную часть всего этого дела устранение тела моей бывшей жены.

Одна лишь мысль о том, что мне предстояло, вызывала отвращение. Но мною двигало сознание того, что другого выхода нет. Я не мог дать волю своим чувствам. Она была застывшей, неудобной и тяжелой. Под скатертью почти голое тело оказалось холодным, как лед. И она была мертва, абсолютно мертва. Я вытаскивал труп из сундука с таким трудом, что все остальное представлялось простым делом. Она казалась отлитой из металла, и ни она, ни сундук моим усилиям не поддавались.

Наконец, я все-таки с этим справился, подтащил её к краю кузова, взвалил на плечо и быстро понес в дом, а льняная скатерть развевалась и хлопала на холодном ветру.

Перед дверью подвала тело снова пришлось положить.

Я опять вышел наружу, закрыл входную дверь, сел в «комби», спустился с холма и на развилке въехал на другой проезд. Через несколько секунд я остановил машину у летнего дома.

Я снова извлек сундук, но оставил крышку открытой, чтобы он проветрился и улетучился трупный запах. Потом достал свою и Клинта дорожные сумки, внес их в дом и поставил в наших спальнях. Ввернул пробки, которые мы в последний раз вывернули уезжая, распаковал наши припасы и разжег в гостиной огонь.

Наконец я бросил взгляд на часы. Оставалось достаточно времени, но в старом доме нужно было успеть очень многое. На тот случай, если Клинт с Уолтером вернутся раньше, или кто-нибудь другой станет меня искать, я хотел создать видимость, что все в летнем доме мною подготовлено и я просто отправился прогуляться. Я взял из кухни мощный карманный фонарь, а из кладовки лопату. Затем снял со стены ключ от подвала старого дома.

В заключение я налил полстакана виски, проглотил его залпом, взял лопату и фонарь, подбросил ещё полено в огонь и вышел. Дверь я закрыл, но не запер. Подойдя к машине, я захлопнул крышку сундука, так как он за это время наверняка достаточно проветрился, и придвинул его к дверце машины, откуда мы с Клинтом легко смогли бы отнести его в дом — я же просил его вечером мне помочь.

Когда все выглядело совершенно нормально, я пустился бегом, чтобы вернуться к старому дому. На дороге я на миг остановился, всмотрелся сквозь туман, который постепенно сгущался, и прислушался. Ничего не видно и не слышно. Тогда я, не теряя времени, быстро проделал остаток пути до старого дома, открыл дверь и заставил себя завершить свое ужасное дело.

Боже, как это было ужасно! Мне стоило крайнего напряжения воли все не бросить. Я уже опять чувствовал потребность выпить, и пожалел, что не взял с собой бутылку.

Открыв дверь подвала, я отпрянул назад, когда в нос ударил тяжелый, сырой и холодный воздух, напомнивший морг или мавзолей. Я включил фонарь и медленно спустился вниз по ступеням. Во всем доме не было электрического освещения, так как в нем не жили, а лишь показывали случайным гостям, что обычно происходило только днем. Если мы вели их в подвал, то пользовались фонарем, чтобы придать всему этому оттенок таинственности. Для меня в тот день он был более чем таинственным. Я испытывал страх и отвращение.

Когда я спускался, ступени скрипели под ногами. Едкий запах этой мрачной дыры вызывал тошноту. Подвал был небольшим прямоугольным помещением площадью около двенадцати квадратных ярдов, с каменными стенами, которые служили частью фундамента, и без всякого освещения. Грязный пол был застелен шаткими досками. Я осветил подземелье фонарем, чтобы разогнать крыс, и поставил его на старый кухонный стол, направив свет на ступени, чтобы не оступиться, когда буду спускаться вниз с телом Эллен.

Я опять поднялся наверх, поднял труп, закрыл за собой дверь и начал спуск. Ступени были узкими и крутыми. Из-за перил с одной стороны и каменной стены с другой мне приходилось все время поворачивать и наклонять негнущееся тело, так что свет фонаря внизу мелькал как неоновая реклама туда, сюда, туда, сюда. На каждой ступени приходилось останавливаться, чтобы нащупать следующую. Казалось, им не будет конца.

Наконец я ступил на пол и опустил Эллен. Холодный пот выступил у меня на лбу. Дышал я с трудом, облачка пара вырывались изо рта. Я бы все отдал за то, чтобы повернуться и убежать отсюда. Но не мог себе этого позволить.

Собрав всю силу воли, я вышел на середину подвала и поднял несколько досок пола. Под ними была темная, сырая земля. Пришлось брать лопату и копать. Страх придавал мне силы. Я копал, как одержимый, будто сам дьявол стоял за моей спиной. Вероятно, так оно и было.

Мне казалось, что это продолжалось очень долго; на самом деле могила была выкопана всего за несколько минут. Я протащил труп Эллен по полу и столкнул его в яму, вновь засыпал землей, разровнял её лопатой и положил доски на место.

Несколько мгновений я смотрел вниз, на могилу, в изнеможении и ужасе.

Я сделал это!

Я заставил бесследно исчезнуть с лица земли Эллен, которая, как все считали, должна была находиться у своих родителей, за 5000 миль отсюда. И вдруг мне вспомнилось, что Эллен сказала несколько лет назад, незадолго до нашей свадьбы, когда впервые рассказывала о своем доме в Вермонте.

— Когда я умру, — сказала она, — хочу, чтобы меня похоронили там.

Теперь я выполнил её желание. Я не забыл о нем!

14

Я не замедлил покинуть эту могилу. Схватив лопату и фонарь, торопливо поднялся наверх, открыл обе двери и вырвался на простор. Я тяжело дышал, как человек, слишком долго пробывший под водой.

О Боже, как благотворно подействовал на меня свежий воздух! Как только он наполнил мои легкие, меня одолело отвращение перед чудовищным поступком, который я совершил, и меня вырвало. Через несколько минут я уже чувствовал себя несравненно лучше.

Часы показывали 4. 40, начинало быстро темнеть. Кое-что ещё оставалось сделать. Приблизившись к летнему дому, я поискал глазами машину Уолтера. На самом деле, я пока не ожидал её увидеть, но мне хотелось в этом удостовериться. Ничего не изменилось. В доме я немедленно взял тряпку, стер с лопаты свежую землю и поставил её на место. Фонарь я вернул на прежнее место; то же самое сделал с ключами от подвала и от входной двери старого дома.

Со стаканом в руке я вошел в гостиную и подложил в огонь новое полено. Затем поспешно принял душ и переоделся. Грязную, пропотевшую одежду, которая была на мне, я убрал в свою дорожную сумку.

Теперь мне некуда было спешить. Клинт и Уолтер могли приехать в любое время. Я вышел в кухню и приготовил мартини для гостей. Себе я налил ещё один бурбон, надел пальто и сел ждать у входной двери. Судя по количеству выпитого, я уже должен был опьянеть, но происходило обратное. В действительности алкоголь оказывал на меня такое же действие, как бензин на автомобиль; он просто поддерживал мои обороты.

Я начал обдумывать события дня, шаг за шагом — что осуществил я, и что должно было произойти на побережье. Я в своей части не сделал ни единой ошибки и был уверен, что Джоан исполнит свою так же хорошо.

На моих часах было уже начало шестого. Значит, в Калифорнии сейчас начало третьего пополудни. В это время Джоан уже должна лететь обратно в Нью-Йорк. Ей предстояло прилететь в Лос-Анжелес под видом Эллен, получить там багаж Эллен, забронировать в кассе аэропорта место на ближайший обратный рейс в Нью-Йорк, купить билет на деньги, которые я снял в банке вчера после обеда, и сесть в самолет! Из аэропорта Кеннеди она должна на такси приехать домой с багажом, от которого мы позднее как-нибудь избавимся. На следующий день она как обычно появится на своем рабочем месте, и тем самым дело будет закрыто. Джоан в четверг после обеда позвонила на работу и отпросилась на пятницу по неопределенным «личным обстоятельствам».

Если Джоан по какой-либо случайности не обратит на себя внимание, никто не заподозрит, что она имеет отношение к Эллен, когда она покинет самолет. Она была одной из более чем сотни пассажиров, которые после приземления получают свой багаж. В Лос-Анжелесе Эллен никто не должен был встречать, так как ей предстояло другим самолетом лететь в Сан-Диего, близ которого находится Ла-Джола и куда собирались приехать за ней родители.

Джоан нужно было беспрепятственно пройти контроль в Лос-Анжелесе и затеряться в толпе. И опять она стала бы одной из сотни в самолете на восток. Я посоветовал ей, в качестве дополнительной предосторожности, назваться Эвелин Мартин или Эдит Мур, на тот случай, если сверхбдительный служащий будет сравнивать её инициалы с инициалами на багаже Эллен. Мы не хотели рисковать. В то время, когда Джоан будет находиться в Калифорнии, ещё не будет никакой причины объявлять Эллен пропавшей без вести, и хотя к тому времени, когда Джоан прибудет в Нью-Йорк, на побережье уже наверняка начнут розыски, самолеты в аэропорту Кеннеди вряд ли будут проверять. А если даже это сделают, в списке пассажиров не окажется имени Эллен Моррисон. Она растворится в воздухе Лос-Анжелеса.

Затем я начал строить догадки о том, что должно было произойти в Сан-Диего, и что, предположительно, предпримут родители Эллен. Самолет Эллен должен был приземлиться в Лос-Анжелесе в 10. 15 по местному времени. Я достаточно хорошо знал расписание рейсов, так как несколько месяцев назад проделал это путешествие вместе с Эллен. Движение самолетов между Лос-Анжелесом и Сан-Диего было довольно регулярным, почти как автобусное сообщение, и даже с учетом задержек при выдаче багажа и при пересадке, её следовало ожидать около полуночи, в то самое время, когда я подъехал к летнему дому.

Я предполагал, что мистер Вильямс, если не встретит Эллен с ожидаемого рейса, либо станет ждать следующего, либо решит, что рейс на Лос-Анжелес опоздал. И из Сан-Диего запросит Лос-Анжелес, прибыл ли рейс Эллен.

После этого должно было произойти многое. Кое-что, вероятно, именно в то время, когда я сидел перед входной дверью летнего дома в Вермонте и поджидал Клинта и Уолтера.

Мистер Вильямс или его жена позвонили бы домой, чтобы узнать у прислуги, не прислала ли Эллен в последнюю минуту телеграмму или не звонила ли о том, что по каким-либо непредвиденным обстоятельствам её вылет задерживается. Так как ни телеграммы, ни звонка не было, они, по всей вероятности, дождались бы прибытия ещё одного или двух самолетов из Лос-Анжелеса. Потом попытались бы дозвониться ко мне в кабинет в Нью-Йорке. Я был уверен, что Эллен не упомянула о моей поездке в Вермонт на уикэнд, когда сообщала о своем приезде. Застанут ли они Френсис, Горация, или вообще кого-нибудь в конторе, будет зависеть от того, как быстро отреагируют Вильямсы на отсутствие Эллен. Если они дотянули до настоящего времени, то застанут лишь телефонистку, от которой ничего не узнают. А прежде чем смогут застать кого-нибудь дома, пройдет, по меньшей мере, час.

Даже если они застанут в конторе Френсис, то не узнают ничего, кроме того, что Эллен вместе со мной вовремя вышла из дома, чтобы успеть на свой рейс, и что я отправился в Вермонт, чтобы провести там с Клинтом уикэнд. Потом Френсис, вероятно, позвонит в авиакомпанию, чтобы узнать, успела ли Эллен на свой рейс, и получит утвердительный ответ.

Раньше или позже, в зависимости от того, как скоро Вильямсы начнут паниковать или как быстро они свяжутся с Френсис, Френсис попытается найти меня в доме Уолтера. Если Уолтер в это время уже будет у меня, она попросит его жену связаться со мной. Но, с другой стороны, это произойдет лишь в том случае, если она застанет жену Уолтера дома, — та часто заезжала мимоходом, чтобы завезти для Уолтера покупки.

Теперь, когда бомба все-таки взорвалась, я как бы оказался в другом времени, бесконечно далеко от того, чтобы выпить и поужинать со своими друзьями или смотреть борьбу по телевизору.

Я мысленно представил свою реакцию на роковое известие — сначала парализованный этим ударом, затем сломя голову к ближайшему телефону, в данном случае к телефону Тейлора. Прежде всего я бы позвонил Френсис, чтобы выяснить, что вообще произошло, затем старому Вильямсу в Ла-Джолу. Потом я бы сыграл экспромтом, смотря по обстоятельствам: позвонить в авиакомпанию, попросить проверить список пассажиров, распорядиться о проверке самолетов, особенно из Розленда, Гленн Фоллс или Олбени на Нью-Йорк или к побережью. Я буду делать все, что в моих силах, изображая преисполненного любви супруга, который как помешанный ищет свою таинственным образом исчезнувшую жену.

Мне придется выдержать многое. Я знал это и был к этому подготовлен. Богатство Эллен и её социальное положение должны были привести к тому, что её исчезновение станет сенсацией в прессе и катастрофой для её семьи и круга друзей. Интерес прессы ослабеет через несколько дней, когда появится более актуальная тема, но все, кто близко знали Эллен, не прекратят свои поиски. Я буду встречаться с разными людьми — полицией, ФБР, частными детективами, сотрудниками страховых компаний, авиакомпании, адвокатами, друзьями, соседями, людьми чужими и тщеславными, которые станут утверждать, что Эллен видели то тут, то там, только чтобы таким способом достойно выглядеть в глазах общественности.

Но что, черт побери, все они могут найти? Ничего.

Очевидными фактами было то, что Эллен села в Нью-Йорке в самолет, вышла из него в Лос-Анжелесе и после этого исчезла. Почему? Никто не узнает. Она умерла или жива? Никто не знает. И если даже все соображения в конце концов сведутся к тому, что она была убита или вынуждена пойти на самоубийство, то это не давало абсолютно никакого повода подозревать меня.

Какой мотив мог быть у меня для убийства? Наш брак считался образцовым. Но, даже не говоря об этом, у меня не могло быть никаких мыслимых причин для того, чтобы таким образом убрать её с дороги. Так как она как будто исчезла с лица земли, и её смерть ничем не доказана, её деньги не могли перейти ко мне. Я был лишен возможности получить наследство, по меньшей мере, в течение семи с половиной лет, — срока, установленного законом для таких случаев. Также исключалась вероятность того, что я намеревался жениться на другой женщине. Это было мне также запрещено на ближайшие семь с половиной лет, не говоря о том, что никто ничего не знал о какой-либо другой женщине.

Джоан была единственным человеком, кто знал правду, а я был уверен, что могу на неё положиться. У неё не было намерения выходить за меня замуж. Она никогда в жизни не видела Эллен и не интересовалась ни ею самой, ни её семьей. Она пошла на соучастие, потому что под угрозой оказалось самое важное в её жизни — её карьера. Теперь, когда на пути не осталось никаких препятствий, она должна быть довольна, что со всем этим покончено. Я сказал ей, что мы не должны встречаться до тех пор, пока не уляжется суматоха вокруг исчезновения Эллен, и она отнеслась к этому с полным пониманием. Даже если мы не возобновим нашу связь, она будет молчать. Убийство было совершено не из-за любви, а ради того, чтобы выжить.

Самым изощренным в нашем плане было то, что между его отдельными участниками — вольными и невольными — не существовало никакой связи.

Джоан знал только я. Для всех остальных она не существовала, особенно теперь, когда Эллен была мертва. Хотя Френсис была дружна с Эллен и мной и мимолетно знакома с Клинтом, но она не имела ни малейшего понятия о нашей уловке, когда стала свидетельницей сцены, изображавшей совсем не то, что она думала. Она была твердо убеждена, что в это утро слышала и видела Эллен, и не было никаких оснований, чтобы это её убеждение изменилось. Хотя она в последние дни и беспокоилась об Эллен, но не в связи со мной, и это могло бы даже пойти на пользу впоследствии, когда будут искать причины таинственного исчезновения Эллен.

Клинт вообще ни о чем не знал. Он считал это безобидным приглашением на уикэнд, что являлось для меня надежным алиби. Он не знал Джоан, и у него не было оснований подозревать о серьезных разногласиях между Эллен и мной. По пути из Нью-Йорка в Вермонт он к слову вспомнил о звонке Эллен два дня назад. Я объяснил, что она хотела только сообщить мне о том, что неважно себя чувствует и отменила нашу встречу с Миллзами, чтобы пораньше лечь в постель. Если у меня есть ещё какие-то планы, я не должен на неё рассчитывать. Он был удовлетворен объяснением, а так как Эллен на самом деле отказалась от той встречи с Миллзами, я впоследствии не попаду в затруднительное положение. Тот факт, что Эллен была нездорова, объясняет и её раздражительность при разговоре с ним по телефону.

Но это совершенно оттесняло на задний план наши охотничьи планы. То обстоятельство, что я в них ничего не изменил, должно было ещё более убедить Клинта, что все в порядке.

Весь наш превосходный план убийства основывался на том, что внешне все выглядело нормально, и в нашем поведении не бросалось в глаза ничего необычного.

Когда я занимался какой-либо юридической проблемой, то всегда считал лучшим методом использовать существующие обстоятельства, причем так, чтобы это как можно лучше соответствовало интересам клиентов, вместо того, чтобы представлять совершенно новые факты. Я использовал все, что имелось, и тем самым достиг нужного результата.

Мой план в своей основе был прост, хотя его исполнение требовало от Джоан и меня непременной собранности и благоразумия. Это не была хитроумно сплетенная сеть, в которой можно запутаться самому. Не было оружия. Ни яда, ни бомбы, ни огнестрельного оружия, ничего, что могло бы каким-то образом выдать меня. Не было даже трупа!

Впервые за почти сорок восемь часов, с тех пор, как у меня возник этот дьявольский план, я начал расслабляться. Мне вдруг показалось немыслимым, что все могло произойти за такое короткое время.

Теперь на улице почти стемнело, и на небе появились первые звезды. Я услышал равномерный шум мотора и ждал, когда появятся фары приближающегося автомобиля. Когда он замедлил ход и свернул в наш проезд, я пошел в кухню, чтобы бросить кубики льда в мартини для Клинта и Уолтера. Услышав хлопанье дверец машины и приближающиеся шаги, я встал у двери, держа в каждой руке по стакану, чтобы встретить охотников, как положено радушному хозяину.

В дверь вошли двое мужчин, но это были не Клинт и Уолтер. Двое незнакомцев, оба в форме. На рукаве одного из них я разглядел нашивку «Полиция Вермонта».

— Что, черт возьми… — пробормотал я про себя. Моя первая мысль была о том, что они хотят справиться о наших соседях или что-то случилось с Клинтом и Уолтером.

— Простите, — сказал вежливо один из полицейских. — Вы мистер Джеффри Моррисон?

Я кивнул. Мое сердце внезапно сжалось, а руки, державшие коктейли, задрожали. Сразу полиция? Этого я не мог себе объяснить. Я поставил стаканы на стол и шагнул навстречу.

— Чем могу быть полезен? Я принял вас за друзей, которых поджидаю.

— Ваша жена была на борту рейса 803, который сегодня утром вылетел из аэропорта Кеннеди в Лос-Анжелес?

— Да, верно, — кивнул я. О Боже, что же случилось? Я отчаянно пытался скрыть свой растущий страх. — Что случилось?

— Мистер Моррисон, я должен сообщить вам ужасное известие. — Он остановился и глубоко вдохнул, что прозвучало почти как стон. — Самолет взорвался над Скалистыми горами. Фермер и лесник видели падающие вниз отдельные части, и я полагаю, мало надежды на то, что кто-нибудь остался в живых. Сообщения по радио ещё очень неполны. Ваша секретарша, миссис Харрис, настойчиво пыталась вас разыскать. Она звонила мистеру Тейлору. Но ни его, ни миссис Тейлор дома не оказалось. Тогда она известила нас в Розленде, и мы тут же отправились сюда. Мы очень сожалеем, сэр.

Когда его слова дошли до моего сознания, я схватился за стул, на котором сидел перед этим, и медленно опустился на него. Какое-то время я не мог вымолвить ни слова — лишь сидел и тупо смотрел перед собой.

Несомненно, они решили, что я думал об Эллен и пытался справиться с ужасной вестью.

Но моя первая мысль была о Джоан. Бедная Джоан! Погибнуть в самолете, о чем не знает ни один человек кроме меня!

Затем мою голову пронзила другая мысль, ошеломившая меня больше, чем все остальное. Я вдруг осознал, что вся эта грязная, жестокая, дьявольская игра была напрасной… Ни за что, ни про что планировать, потеть, копать, умирать от страха! Я мог бы отделаться от Эллен, не пошевелив пальцем, предоставив это судьбе.

Это было единственным, чего я не учел.

Какая ирония судьбы! Проклятая, дерьмовая ирония!

15

Не знаю, как долго перед моими глазами все плыло. Я чувствовал себя, как боксер, которого перед самой победой ударом отправляет на пол практически уже разбитый противник. Он в оцепенении слушает отсчет, хочет встать, но вдруг теряет мужество бороться дальше, и падает обратно на ринг.

Я, как в тумане, слышал приближение второго автомобиля и голоса, когда один из полицейских вышел, чтобы известить Клинта и Уолтера.

Впервые со времен детства мне хотелось зареветь. Не столько от горя или ужаса, сколько от отчаяния. Другой полицейский стоял передо мной в почтительном молчании, с хладнокровием профессионала, который не впервые приносит дурные вести и знает, что не остается ничего другого, как ждать, пока пораженный этим известием вновь не придет в себя.

Клинт вывел меня из оцепенения. Я слышал, как он вошел, обращаясь через плечо к первому полицейскому:

— Мы должны доставить его к телефону. Где ближайший?

Уолтер, составлявший арьергард, ответил:

— Я думаю, лучше всего поехать ко мне.

— У вас обычная связь, мистер Тейлор, не так ли? — осведомился полицейский.

Уолтер кивнул.

— Тогда могут быть сложности, — продолжал полицейский.

— Мистер Моррисон наверняка захочет не раз поговорить по телефону, и наверняка эти разговоры не будут короткими. Может случиться, что связь будет нарушена. Я предлагаю доставить мистера Моррисона в наш участок в Розленде. Расстояние почти такое же, а там в нашем распоряжении радио и телефон.

— Хорошая идея, — согласился Клинт. Затем он подошел ко мне и ободряюще похлопал по плечу. — Выше голову, малыш. Может быть, все не так плохо, как ты думаешь. В действительности мы ещё совсем ничего не знаем, а иногда при этом остаются в живых. Не теряй надежды.

Его слова тотчас же подняли меня на ноги, правда, совсем по иной причине, чем он полагал. А что, если Джоан действительно осталась жива! Не то, чтобы я желал её смерти, но предположим, что она жива и в состоянии умственного расстройства все выболтала? Такой же убийственной была и моя следующая мысль. Допустим, она мертва, но её труп мало поврежден, и его можно опознать? Рано или поздно выяснится, что она не должна была лететь на этом самолете. Что тогда? Предположим, все остальные трупы опознаны, а от Эллен не осталось и следа. Только загадочная незнакомка в её одежде. Что тогда?

Если только это предположение окажется верным, то я не только совершил абсолютно бессмысленное убийство, но и поставил себя в ещё худшее положение. Все знали, что я сегодня утром посадил Эллен в самолет. Дать обратный ход было слишком поздно. Мой собственный «надежнейший» план оказался для меня роковым. Нужно как можно скорее позвонить. Необходимо узнать все подробности. И я должен подумать.

— Ты совершенно прав, Клинт, — сказал я, делая вид, что преисполнен надежды на счастливый исход, который в действительности привел бы меня в величайшую панику. Я говорил торопливо и решительно. — Мне как можно скорее нужен телефон. Я поеду в машине полиции. Вы с Уолтером приведете здесь все в порядок? Вот ключ от моей машины.

— Ясное дело, — кивнул Клинт. — Мы здесь закончим, и Уолтер поедет к полицейскому участку. Я на «комби» за ним. Не беспокойся, мы будем через несколько минут. Выше голову!

В машине один из полицейских сообщил по радио в участок, что меня нашли и мы едем.

— Есть какие-нибудь новости о катастрофе? — спросил он.

— Очень мало, — последовал ответ. — По последним радиосообщениям, до места падения самолета ещё не добрались. Это случилось в горах… Могут пройти ещё часы, пока их разыщут. Подняты самолеты и вертолеты… Правда, одно кажется несомненным. Для тех, кто был на борту, надежды на спасение нет. Фермер и лесник, которые видели падающий самолет, утверждают, что он загорелся и взорвался, ещё не достигнув земли, и обломки разлетелись во все стороны… Скажите мистеру Моррисону, что миссис Харрис снова звонила несколько минут назад. Спросите его, должен ли я заказать разговор, пока вы с ним приедете.

Полицейский вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул.

— Попробуйте пригласить миссис Харрис к аппарату, — сказал он. — Мы будем через пять минут.

Они услышали мой вздох и расценили его как отчаяние, в то время как на самом деле мне стало легче, по меньшей мере, отчасти. Если, как сообщалось, окажется, что трупы совершенно изувечены или вообще не будут найдены, я в безопасности. Весь остаток пути я готовил себя к роли отчаявшегося супруга.

Как только мы прибыли в участок, меня сразу же связали с Френсис. Та была почти в невменяемом состоянии. Время от времени я переставал понимать её и несколько раз просил повторить.

— О, Джефф, — выдавила она, захлебываясь от рыданий. — Джефф, я едва не сошла с ума, пока ждала разговора с тобой, а сейчас даже не знаю, что сказать… О, Джефф, как это должно быть ужасно для тебя! А Эллен!.. Я все ещё не могу поверить… Еще сегодня утром она со мной прощалась, а теперь… О, Джефф, я… я…

Я дал ей выплакаться. Я знал Френсис, и понимал, что это для неё значило и как близко ей было. Меня же лично занимало нечто совсем иное. Меня мало заботило то, что случилось с Эллен или той, которую принимают за Эллен.

Я чувствовал себя обманутым судьбой. Как безошибочен был мой план, и как дорого я теперь за это плачу!

Тем не менее, я сочувствовал Френсис. Эллен была для неё почти как сестра. Френсис безоговорочно подчинялась ей во всем. Я вспомнил, как она была сломлена смертью Брюса, и теперь вот — новый удар. И какое сострадание она испытывала ко мне, как обо мне заботилась!

Я сидел в отдельной комнате, которую предоставили в мое распоряжение, крепко сжимал трубку, ждал и старался выглядеть под бдительным взором полицейских подобающе напряженным и озабоченным. По радио повторяли то, что я уже знал.

Когда рыдания стихли и она громко высморкалась, я сказал:

— Френсис, я…

— Мне очень жаль, Джефф, — перебила она. — Я не должна была позволять себе такое. Но просто не могла сдержаться.

— Конечно, девочка, — успокоил я. — Все понимаю. Но мы не должны терять надежду. Ведь ничего ещё не известно окончательно.

— Как, Джефф, разве ты не слышал радио? — выкрикнула она и снова начала всхлипывать. — Они сказали, самолет разлетелся на куски!

И снова слезы.

— Френсис, — резко бросил я, — возьми себя в руки… Лучше расскажи мне, что в Калифорнии. Ты говорила с родителями Эллен?

Она сдержала слезы.

— Только с мистером Вильямсом. Он позвонил мне, пока я пыталась тебя разыскать. Они с миссис Вильямс ездили в аэропорт, чтобы встретить Эллен… — Новые рыдания. — Прости меня, Джефф, я ничего не могу с собой поделать… Он позвонил после того, как узнал о несчастье, чтобы удостовериться, действительно ли Эллен вылетела этим рейсом. К тому времени сюда уже звонили из авиакомпании и спрашивали тебя… Я все ещё была в конторе — и мне пришлось сказать ему об этом. Это так ужасно…

— Где он сейчас? Дома?

— Нет. Он сказал, что хочет выяснить, какой аэродром ближайший к месту катастрофы, и вылететь туда рейсовым самолетом, если такой будет, или нанять частный. Миссис Вильямс перенесла нервное потрясение и останется дома.

Я лихорадочно раздумывал, чего следует при таких обстоятельствах ожидать от меня, как от убитого горем супруга.

— Послушай, Френсис, — сказал я. — Я поступлю также, как мистер Вильямс. Нет никакого смысла возвращаться в Нью-Йорк. Там я ничего не смогу сделать. Может быть, я и там тоже немного смогу сделать, но, по меньшей мере, я там буду, и мне не придется где-то отсиживаться и ждать, сходя с ума от неизвестности. Я ещё не знаю, как это устроить, но что-нибудь придумаю. А сейчас позвоню миссис Вильямс. Если ещё раз объявится мистер Вильямс, скажи ему, что я уже в пути и прибуду как можно скорее… Кажется, это все. Советую тебе сейчас отправиться домой и немного поспать.

Френсис стала спокойнее.

— Вот ещё что, Джефф. Звонили из газеты и просили фотографию Эллен.

— Из какой?

— «Таймс».

— Дай. На моем письменном столе стоит относительно недавняя. Ты можешь позвонить — пусть пришлют посыльного. Скажи им, что оставишь её у ночного сторожа в вестибюле.

— А если и другие газеты обратятся с подобной просьбой?

— Я ничего не имею против, но у меня ещё только одна фотография Эллен, и та стоит дома в моей спальне. Не знаю, как ты сможешь до неё добраться.

— У меня есть ключ. Эллен дала мне несколько лет назад, когда вы оба уезжали, и попросила поливать ваши цветы. Я заберу фото и буду держать его наготове у себя. Джефф, если я могу ещё что-нибудь для тебя сделать…

— Дорогая, мы все можем только молиться. — Даже у меня при этой фразе перехватило дыхание. — Я в хороших руках, — добавил я.

Когда я вешал трубку, Френсис опять расплакалась.

Полицейский, которого я до сих пор не знал, подошел к столу, за которым я сидел, и представился.

— Я лейтенант Эккерман, начальник этого участка. Я хочу выразить вам наше глубочайшее соболезнование, мистер Моррисон. Если мы можем что-нибудь сделать для вас, мы к вашим услугам.

Я благодарно кивнул.

— Каковы самые последние сообщения? — спросил я.

— Вертолет обнаружил район, в котором упали обломки самолета. Он находится высоко в горах в северной Юте. Они сумели приземлиться и нашли часть крыла и фюзеляжа, и то, и другое в огне. Никаких трупов. Они хотели прежде всего определить точное местоположение. Поиски продолжаются, а другой вертолет и несколько джипов уже в пути.

— Где находится этот район?

Лейтенант Эккерман указал на карту, которую держал в руке.

— В последних известиях сообщили, что ближайший город — Биг Холлоу, примерно в тридцати милях от этого места. Мы нашли его на карте, когда вы разговаривали по телефону. — Он расстелил передо мной карту. Город и предполагаемое место, где нашли обломки, были отмечены красным карандашом.

Я поискал ближайший город, где есть аэропорт.

— Полагаю, ближе всего Солт-Лейк — сити, — сказал лейтенант, который подумал о том же.

Я изучил карту и согласился с ним.

— А как же мне теперь отсюда добраться туда? — спросил я.

— Мы так и знали, что вы об этом спросите, — ответил он, — и уже подумали. Это довольно нелегко, во сяком случае, воздушным путем. Один из моих людей связался с нашим аэродромом. Сегодня вечером вылетает ещё один самолет, правда, в северном направлении, на Бэрлингтон и Монреаль. Макайвер с аэродрома говорит, что вы могли бы от Монреаля добраться до Чикаго, оттуда до побережья и назад в Солт-Лейк-сити, но это будет приличный крюк. Еще сегодня вечером в одиннадцать часов есть беспосадочный рейс из аэропорта Логан в Бостоне на Лос-Анжелес, и, кроме того, вы можете, конечно, добраться из Нью-Йорка, но вопрос в том, как попасть туда.

Пока лейтенант Эккерман рассказывал мне о воздушных маршрутах, вошли Клинт с Уолтером. Они услышали достаточно, чтобы понять, о чем речь.

— Я думаю, что нашел выход, — вмешался Уолтер. — Один мой друг, Дейв Томпсон, держит свой самолет в аэропорту Розленда. Во время войны он был морским летчиком, и с тех пор полеты — его хобби. Он работает в сельскохозяйственном ведомстве и часто совершает перелеты по стране. Скажи только слово, Джефф, и я позвоню ему. Если он на месте — а вчера он был здесь, — он полетит с тобой, куда захочешь, и сделает это с удовольствием. Не только из любви ко мне, а потому, что он из тех людей, которые всегда помогут выйти из затруднительного положения. И, кроме того, он первоклассный пилот.

— Ты должен непременно позвонить ему, — сказал я.

Уолтер схватил трубку телефона. Я на минуту остановил его.

— Если ты его застанешь и он согласится, спроси, что предпочтительнее: Бостон или Нью-Йорк. Мне нужно забронировать место.

— Хорошо, — кивнул Уолтер.

Он застал своего приятеля дома. Из разговора можно было понять, что тот готов выполнить нашу просьбу и встретит на аэродроме.

Положив трубку, Уолтер сказал:

— Дейв считает, что лучше лететь в Бостон. Он уверен, что сможет вовремя доставить тебя к одиннадцатичасовому рейсу. И в аэропорту Логан его лучше знают. Еще он говорит, что на этом маршруте меньше вероятность задержки, чем на нью-йоркской трассе, где иногда бывает очень плотное воздушное движение.

Здесь к разговору подключился Клинт.

— Я сейчас закажу разговор с Бостоном и зарезервирую тебе место в самолете. А ты тем временем можешь подкрепиться вот этим, если лейтенант не возражает. Я захватил из твоих запасов — подумал, что тебе понадобится.

Он достал из кармана пальто бутылку и поставил её на письменный стол. Добрейший старина Клинт…

Лейтенант Эккерман не возражал. Пить в участке было против правил, но, несмотря на это, он достал для нас стаканы и даже распорядился принести сандвичи и кофе из закусочной напротив, через улицу.

Клинт забронировал мне место и сказал, что переночует у Уолтера, а на следующий день перегонит мой «комби» обратно в Нью-Йорк. Прежде, чем покинуть участок, я позвонил Вильямсам в Ла-Джоллу, узнал, что миссис Вильямс приняла успокоительное, и оставил сообщение о том, что нахожусь в пути к месту, где произошло несчастье.

В аэропорту нас встретил приятель Уолтера, Дейв Томпсон, и в начале девятого мы с ним вылетели в Бостон.

16

Позади осталось больше половины пути, когда я вдруг осознал, что с тех пор, как началась эта ужасная история, я оказался в самом затруднительном положении в жизни. И не имел понятия, что делать.

Вначале, когда мы покинули узкую взлетную полосу Розленда и взяли курс на восток, а я, удобно расположившись позади Томпсона, слушал ровное гудение мотора, казалось, что напряжение последних часов ослабело. Выпивка, еда и поступающие сообщения о полном разрушении самолета способствовали тому, что мои страхи утихли.

Второй раз за вечер я начал обдумывать положение, которое менялось быстрее, чем женский каприз.

Вместо того, чтобы играть обдуманную и отрепетированную мною роль расстроенного супруга, чья жена необъяснимым образом исчезла, мне пришлось теперь взять на себя роль беспомощного одинокого мужа, истинно скорбящего об ужасной, но логически вполне объяснимой катастрофе.

Моей единственной заботой в этот момент было узнать, оказалась ли катастрофа достаточно полной и все ли трупы — или, по меньшей мере, труп Джоан — навсегда затеряны в горах, полностью изувечены или обезображены до неузнаваемости. Тут оставалось только ждать и не терять надежды. По всем признакам шансы были благоприятны для меня. Если действительно все уничтожено, я, во-первых, отделывался от Эллен. И, во-вторых, получал на свою шею значительно меньше хлопот, подозрительности и расспросов, чем если бы она бесследно исчезла по моему первоначальному плану.

Зато теперь я обратил внимание к Джоан, о которой почти не вспоминал в последние часы в связи с новой ситуацией и той ролью, которую исполнял как муж Эллен.

Теперь Джоан оказалась той пропавшей без вести, которой должна была стать Эллен. Но если все считали, что в самолете находилась Эллен, то никто, кроме меня, не знал, что на самом деле на борту была Джоан. Она лишь, следуя моим указаниям, договорилась у себя на работе, что по личным обстоятельствам не сможет выйти в пятницу, но в субботу утром будет на своем рабочем месте.

Если она теперь не появится на следующий день, это вызовет досаду, смущение, любопытство, предположения и опасения, именно в такой последовательности. Я знал, что многие из коллег Джоан на телевидении были заняты с ней общим делом. Близких родственников у неё не было. Ее бывший муж исчез со сцены, и она мне рассказывала, что уже целую вечность ничего о нем не слышала. Со своими соседями она не поддерживала никаких отношений.

Я был её единственным знакомым за пределами профессионального круга. И я был твердо убежден, что ни один из её друзей не знал обо мне. Она постоянно меня уверяла, что никогда никому не рассказывала обо мне или о наших отношениях.

— Ты мой особый секрет, — говорила она.

Рано или поздно друзья, несомненно, начнут беспокоиться и попытаются через полицию выяснить, как могла бесследно исчезнуть девушка, на долю которой только что выпало повышение в должности, которая больше всего любила свою профессию, которая добросовестно исполняла свою работу и которая, насколько можно судить со стороны, не испытывала никаких затруднений.

«— Ну и что? — спросил я себя. — Чем это мне грозит?»

Полиция, конечно, начнет с её друзей, с которыми она кутила в среду вечером. Это все люди с телевидения, как она мне говорила. Не было совершенно никаких опасений, что кто-нибудь из них упомянет меня в связи с Джоан. И не было причин предполагать, что у Джоан были на душе какие-то проблемы, в тот вечер она ещё ничего не знала об открытии Эллен.

Полиция опросит и соседей. Здесь они скорее наткнутся на сообщение об неком регулярном посетителе, чье описание не подходит ни к одному из её друзей, а будет описанием моей персоны. Но ещё раз: ну и что? Речь может идти лишь об очень общем описании, под которое подходят сотни мужчин на улицах Нью-Йорка. Они не знают ни имени, ни адреса, ничего, чтобы связать эту личность со мной. Мы были предусмотрительны. Мы всегда старались не привлекать к себе внимания, а речь шла, как я уже сказал, о соседях, никто из которых другими не интересовался.

Без сомнения, в квартире Джоан произведут обыск, чтобы найти что-либо, объясняющее её исчезновение. Я пытался вспомнить, не оставлял ли там каких-нибудь своих личных вещей, которые могли бы меня выдать. Так как наши свидания всегда происходили в послеобеденное время, я приходил и уходил в той одежде, которая на мне была. Стоп! Там действительно кое-что мое было. Старый непромокаемый плащ. Я вспомнил, что недавно видел его висящим в её шкафу. Обычно я держал его на крайний случай в конторе. Однажды, несколько месяцев назад, когда шел дождь, я пришел в нем к Джоан, а потом, когда дождь перестал, оставил там и с тех пор совершенно о нем забыл. Когда он недавно попался мне на глаза, я хотел его забрать, но затем решил дождаться дождливого дня, в который смог бы не бросаясь в глаза прийти в нем в контору или домой.

Конечно, в тот момент я ещё не мог предполагать, что однажды кто-нибудь сможет им заинтересоваться, тем более полиция. Его конечно обнаружат и с удивлением констатируют, что плащ мужской. Они будут задавать вопросы и не получат ответа. Тот факт, что в квартире Джоан находилось что-то из моих вещей, беспокоил меня лишь до того момента, пока мне не стало ясно, что никому не придет в голову связывать этот плащ с моей персоной. Это был дешевый дождевик, купленный в магазине мужской одежды поблизости от нашей конторы, существовали тысячи таких же. На нем не было ни моих инициалов, ни моей фамилии, и я был уверен, что не оставлял в его карманах никаких документов. Итак, что же могло произойти? Полиция просто придет к заключению, что он принадлежал некоему таинственному незнакомцу или одному из гостей, забывшему его после вечеринки. И на этом дело кончится.

Я снова вспоминал наши свидания с Джоан и мысленно обходил всю её квартиру, но плащ казался единственной вещью, принадлежащей мне.

И я уже почувствовал было себя в полной безопасности, как вдруг будто из ничего возникла мысль, едва не подбросившая меня с места.

— О, Боже! — вырвалось у меня.

Я произнес это так громко, что Дейв Томпсон расслышал мой голос даже сквозь шум мотора, и обернулся ко мне.

— Что вы сказали? — крикнул он.

Я наклонился вперед.

— Как мы продвигаемся? — спросил я, чтобы что-нибудь сказать.

— Лучше не бывает. Все в порядке. Можете быть совершенно спокойны.

Быть спокойным! Какое, к чертям, спокойствие, когда внезапно до моего сознания дошло, что теперь, в это мгновение, в квартире Джоан практически находилась моя собственная подпись, которая могла выдать так же легко, как если бы я оставил адрес и номер телефона. Точнее говоря, это было нечто ещё худшее, чем моя подпись, так как её ещё можно было представить как поддельную. Но мои отпечатки пальцев принадлежали мне одному! И они были рассыпаны по всей квартире. Вот что было решающей ошибкой Джоан и моей, мы же не рассчитывали, что это когда-нибудь будет иметь значение. Пройди все по плану, ни один человек не заинтересовался бы моими или прочими отпечатками пальцев в её квартире. А я ещё был настолько осторожен, что велел ей быть в перчатках в нашей квартире в Крествилле и в «комби», просто на всякий случай. Это не помогло. Теперь она пропала без вести, и отпечатки моих пальцев в её квартире означали мою погибель.

При таком положении вещей полиция при обыске снимет отпечатки пальцев в её квартире, обнаружив при этом и мои, оставленные при последних визитах в среду и четверг, а, может быть, даже и более ранние. Я понятия не имел, сколько вообще времени они могут оставаться четкими, но мои были, без сомнения, достаточно свежими, чтобы их удовлетворить. Учитывая возбуждение, охватившее Джоан, и тысячу других вещей, которые она держала в голове, у неё наверняка не нашлось времени прибрать квартиру, а уж тем более удалить отпечатки пальцев. Ни один из нас не считал это нужным.

Так как мои отпечатки были зарегистрированы ещё со времен службы в армии, с момента обыска квартиры до моего ареста пройдет лишь несколько часов. И что, черт возьми, мне тогда говорить?

Меня снова охватил страх. Господи Боже, неужели это никогда не кончится? Едва я убрал с пути одно препятствие, как тут же появилось новое. Что-то нужно предпринять, и притом как можно скорее. Я знал, что мне делать — уничтожить эти проклятые отпечатки пальцев. Но как? Они находились в Нью-Йорке, больше чем в двухстах милях от меня, а я был на пути к самолету, которому по меньшей мере на несколько дней предстояло унести меня ещё на две тысячи миль.

— Спокойнее, — сказал я сам себе. Я не мог позволить себе впасть в панику. Мне нужно подумать. Должен быть какой-то другой выход. Я уже не раз находил его. В конце концов, я сам придумал этот безупречный план. Он действовал безукоризненно до тех пор, пока в него не решила вмешаться судьба. Ну что же, придется победить злой рок. Мне нужно только спокойно все обдумать, как я не раз уже это делал. Я должен рассмотреть проблему со всех сторон, а затем выработать новый план.

На работе Джоан рассчитывают на её отсутствие до следующего утра, до утра субботы. Если в течение дня о ней ничего не будет слышно, постепенно начнут беспокоиться. В конце концов, в субботу вечером могут позвонить ей по телефону или постучаться в дверь квартиры. Безуспешно. Друзья опросят её соседей, также безуспешно. Я не мог знать, когда именно кому-нибудь придет в голову идея обратиться в полицию, но, возможно, это произойдет уже в субботу вечером, и уж наверняка не позднее, чем в воскресенье. Джоан была не из тех, кто мог исчезнуть без всякого шума. И как только полиция приступит к своей обычной работе, будет, как уже сказано, лишь вопросом времени, пока они доберутся до Джеффа Моррисона.

Значит, мне нужно в Нью-Йорк, уничтожить эти отпечатки пальцев и заодно, на всякий случай, забрать свой плащ, прежде чем кто-нибудь известит полицию.

Но как? Как, черт побери?

Я должен через час с небольшим, в 11 часов вечера, быть в самолете, вылетающим на побережье. Затем мне придется не меньше нескольких часов провести со стариком Вильямсом поблизости от места катастрофы. Я должен буду самолетом вернуться с ним в Ла-Джоллу, чтобы сказать миссис Вильямс несколько слов утешения. И смогу покинуть Калифорнию не раньше воскресенья. Это означало, что попаду в Нью-Йорк я не раньше воскресного вечера.

К тому времени квартира Джоан уже будет кишеть полицейскими, друзьями или соседями, и меня наверняка разоблачат.

Я должен попасть туда прежде, чем это произойдет.

Но как?

Дейв знаками показал мне, что мы приближаемся к аэродрому Логана, и я услышал, как он запрашивает инструкции от наземной службы. Когда он начал заходить на посадку, у меня появилась одна мысль. Это было не самым удачным решением, но все же кое-что. Мне нужно снять свой предварительный заказ на этот рейс, ближайшим самолетом добраться до Нью-Йорка, на такси приехать к Джоан, уничтожить там все следы моего пребывания и ближайшим самым скорым рейсом вылететь на побережье.

Попасть в квартиру Джоан проблем не составляло. Ключ она мне дала вскоре после нашего знакомства, и он болтался в связке вместе со всеми другими моими ключами.

Нет, в этом варианте что-то не сходилось. Я заказал себе место в самолете, который вскоре должен вылететь из Бостона и кратчайшим путем доставить меня на запад. Несколько человек знали, что я должен быть на его борту — Дейв Томпсон, миссис Вильямс, Клинт, Уолтер и полиция Вермонта. Томпсон мог подтвердить, что своевременно доставил меня в аэропорт Логана.

Если моя поездка в Нью-Йорк когда-то обнаружится — что было вполне возможно — какое объяснение смогу я дать? И тем не менее это единственный выход. Если уж до того дойдет, какое-нибудь объяснение я придумаю. Самое главное — уничтожить отпечатки пальцев.

Мы приземлились без осложнений. Я поблагодарил Томпсона, пообещал ему полностью возместить расходы и пожелал удачного обратного полета в Вермонт. Потом взглянул на часы. До вылета моего рейса оставалось около часа.

В зале ожидания аэропорта, прежде чем что-либо предпринять со своим предварительным заказом, я решил посмотреть расписание рейсов на Нью-Йорк.

По пути мне на глаза попалось нечто, вернувшее веру в самого себя. Моя проблема решилась вмиг. Теперь я мог не только принять меры насчет Нью-Йорка, но и спокойно лететь на побережье.

Все было так просто, что стало стыдно, как же я не подумал об этом раньше! Фортуна мне опять улыбнулась.

17

То, что я увидел, было указателем с двумя общеизвестными в Америке словами — «Вестерн Юнион». Я остановился и уставился на него. Вот решение. Мне не нужно сломя голову лететь в Нью-Йорк. Не нужно откладывать полет в Солт-Лейк. Нужно только отправить телеграмму!

За окошком сидели две женщины. Я взял с края стойки несколько бланков, стараясь остаться незамеченным. Никто не обратил на меня внимания. Дойдя до бара, вошел туда, сел за стол и заказал себе выпить.

Помещение было освещено слабо, а немногочисленные посетители казались поглощенными своими собственными делами, главным образом временем отлета и прибытия. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания.

За выпивкой я составил в уме текст телеграммы, которая, могла бы предотвратить самое худшее, пока я не вернусь в Нью-Йорк.

Джоан так часто рассказывала мне о своем боссе, то с воодушевлением, то с ненавистью, что мне не составило никакого труда вспомнить его имя Майк Норман. Я знал также, что студия Джоан называлась «Норман продакшн» и располагалась на Рокфеллер-плейс.

В конце концов, после нескольких неудачных попыток, я написал на бланке следующее:


«Майку Норману, Норман Продакшн, Рокфеллер-плейс, Нью-Йорк.

Застряла до понедельника. Объясню позже. Не злись, сокровище, привет.

Джоан».

В левом нижнем углу я, как положено, указал полное имя и адрес Джоан. Потом ещё раз внимательно перечитал текст и решил, что он звучит достаточно похоже на Джоан, чтобы достичь своей цели.

И тут я даже ухмыльнулся, сообразив, как удачно получилось, что телеграмма пойдет именно из Бостона. Бостон был родным городом Джоан! Получив завтра утром телеграмму, Норман предположит, что она приехала сюда по личным делам и задержалась. Возможно, он будет раздосадован, может быть, даже разъярен, но, во всяком случае, не станет беспокоиться о ней по меньшей мере до понедельника. Это давало мне достаточный выигрыш по времени, чтобы выполнить свой замысел.

Я заказал себе вторую порцию, заплатил и попросил официантку оставить столик за мной — вернусь, мол, через несколько минут.

Выйдя, подозвал проходившего мимо носильщика.

— Мне нужно послать телеграмму в Нью-Йорк, — сказал я, — но никак не успеваю. Она будет стоить не больше доллара. Здесь пять, и сдачу оставьте себе. Согласны?

— Да, сэр, — кивнул он.

— Не могли бы вы сделать это сейчас же?

— Да, сэр.

Я отдал ему бланк телеграммы и деньги и проследил, как он тут же направился к окошку «Вестерн Юнион». Из-за за колонны я мог наблюдать за ним, оставаясь незамеченным. За несколько минут он покончил с делом и довольный удалился с чаевыми.

В кассе аэропорта, где был записан мой предварительный заказ, я выкупил по кредитной карточке билет и вернулся в бар. Я был очень доволен собой.

Конечно, полиция легко определит аэропорт Логана — место отправки телеграммы, как только полным ходом начнется розыск Джоан. Они займутся здесь расспросами. Но что из этого получится? Если служащая у окошечка вообще о чем-нибудь вспомнит, то только об одном из работников аэропорта, который отправлял телеграмму, как тысяча других. Это было для неё обычной работой.

Я потому и не послал телеграмму сам, что телеграфистка могла оказаться особенно внимательной или иметь хорошую память и впоследствии дать полиции описание моей внешности. Следствием этого стали бы дальнейшие расспросы, откуда мог появиться в это время мужчина, соответствующий данному описанию и прилетевший на частном самолете. Будут рассмотрены все варианты и выйдут на Дейва Томпсона, который, конечно, сразу расскажет, зачем он летал в Бостон. Я понимал, что вероятность такой цепи совпадений была очень мала, но, учитывая все те удары, которые уже нанесла мне судьба, счел целесообразным принять все возможные меры предосторожности. Если даже служащая телеграфа и Томпсон в своих показаниях укажут на меня, я мог бы все отрицать, и на этом дело, вероятно, закончится. Но я не хотел ни при каких обстоятельствах и ни в какой форме быть уличенным в связи с Джоан.

Использовав носильщика, я почувствовал себя значительно увереннее. Он, как зачарованный, уставился на пятидолларовую купюру в моей руке и едва ли разглядел меня самого. Служащая у окошка взглянула на бланк, взяла деньги, отдала сдачу, не сказав ни единого слова и даже не улыбнувшись носильщику. Он был для неё просто человеком в форме, выполнявшим обычное поручение, и я мог спорить, что она не смогла бы описать его внешность даже сейчас, не говоря уже о том, чтобы сделать это через несколько дней.

Короче, я пришел к заключению, что очень удачно выиграл время.

Я просидел в баре, пока не объявили посадку на мой рейс. Незадолго до того, как уйти, я услышал по телевизору, стоявшему в баре, выпуск новостей с официальным сообщением о том, что никто из находившихся в самолете не мог выжить при катастрофе, и пройдут дни, а возможно и недели, прежде чем будут установлены причины катастрофы, а также найдены и идентифицированы трупы или части трупов.

Я испустил вздох облегчения, поднялся на борт самолета и тут же провалился в глубокий сон.

18

В воскресенье, ровно в 4. 45, я приземлился в Нью-Йоркском аэропорту Кеннеди, сошел с самолета и взял первое попавшееся такси до Манхеттена, до квартиры Джоан.

Когда мы перед посадкой делали круг над аэродромом, у меня вдруг закружилась голова. Не от полета, а от всего, что случилось за последние шестьдесят часов, с тех пор, как я проводил здесь Джоан в тот роковой полет. Я устал, смертельно устал. Но времени для отдыха не было. Я должен был выдержать.

То, что происходило за время моего пребывания на Западе, не имеет большого значения для этой истории. Поэтому я буду краток.

В Солт-Лейк-сити я нашел отца Эллен, совершенно убитого горем. Он считал себя виноватым в том, что Эллен летела именно этим рейсом. Полученные сообщения не содержали ничего нового, разве что теперь мы слышали их ближе к месту катастрофы. В тот же день мы со стариком Вильямсом поехали домой; при промежуточной посадке в Лос-Анжелесе я купил пижаму и остался ночевать у Вильямсов. Пришлось играть роль почтительного и безутешного зятя и пытаться утешать их обоих. Единственным болезненным для них решением, которое мы приняли, было то, что панихида должна состояться в Крествилле. Мистер Вильямс должен был сообщить мне, когда они смогут вылететь, а я обещал все подготовить.

Поскольку больше мне делать было совершенно нечего, рано утром в воскресенье я улетел, чтобы, как я выразился, «привести в порядок дела на Востоке». Они это понимали, или думали, что понимали. О, если бы они знали, какие дела мне нужно было привести в порядок!

Часам к шести такси через Куинсборо-бридж доставило меня в Манхеттен. Я вышел на углу 57-й улицы и 9-й авеню. Оставшиеся до дома Джоан на 54-й улице три с половиной квартала я решил пройти пешком. Такая предосторожность не была безусловно необходимой. Но я не хотел давать шоферу такси точного адреса, что позднее могло быть использовано против меня. Я довольно часто читал в газетах, как при сообщении о пропавшем человеке какой-нибудь шофер такси вдруг вспоминал, что доставлял некоего пассажира по адресу пропавшей, и при этом был в состоянии дать описание его внешности и сообщить, где и когда тот сел к нему в машину.

Дойдя до 54-й улицы, я торопливо зашагал на запад по её южной стороне, хотя дом Джоан находился на противоположной.

Темнело, слабый свет шел лишь от редких магазинов, ресторанов, от уличных фонарей, проезжающих автомобилей и сверкающей неоновой рекламы. Я опустил голову и постарался идти медленнее, чтобы не привлекать к себе внимания. Приблизившись к дому Джоан на другой стороне улицы, я осторожно осмотрелся, не видно ли знакомых лиц. Нельзя позволить быть кем-либо узнанным именно сейчас. К счастью, на улице народу было мало, вероятно из-за сырой, холодной погоды и ледяного восточного ветра, продувавшего насквозь. Во всяком случае, я не заметил никого знакомого.

В окнах квартиры Джоан на четвертом этаже было темно. Я быстро оглядел улицу в обе стороны. Ни полицейской машины, ни подозрительных фигур перед подъездом.

Тогда я поднял воротник пальто, надвинул на лоб шляпу, пересек улицу и вошел в дом.

Тесный, мрачный вестибюль был пуст. Я подошел к старому, затхлому лифту. Светящаяся кнопка говорила о том, что он движется вниз. Чтобы никого не встретить, пришлось подняться пешком. Дойдя до третьего этажа, я услышал шаги сверху, спрятался за дверью коридора и подождал, пока человек пройдет мимо.

Поднявшись на этаж Джоан, я осторожно заглянул в коридор и с ключом в руке поспешил к её двери. С минуту я прислушивался, нет ли в квартире подозрительных звуков, потом отпер замок, вошел в маленькую, совершенно темную прихожую и тихо закрыл за собой дверь.

Здесь я остановился и опять прислушался. Ничего. Только сердце мое стучало, как барабан.

Я открыл дверь гостиной. В свете уличных фонарей мебель отбрасывала на пол огромные тени. Я пересек комнату, опустил жалюзи, ощупью вернулся в прихожую и включил свет. Перчаток я не снимал.

Не теряя времени, я достал из шкафа свой плащ и положил его на маленький столик в прихожей, чтобы, уходя, не забыть. Затем осмотрел гостиную, спальню, ванную и кухню в поисках каких-то своих вещей, которые мог когда-нибудь оставить. Но кроме плаща ничего не обнаружил.

Затем я, начиная с ванной комнаты, с носовым платком обошел все помещения и протер всю мебель и каждый предмет, на которых мог остаться хоть один отпечаток моих пальцев. Передвигаясь по строгой системе, я постепенно приближался к прихожей.

Так как Джоан в то последнее утро торопилась, и поскольку она не относилась к числу аккуратных хозяек, её вещи были разбросаны повсюду. Платье на стуле в спальне, пижама на неубранной постели, просыпанная пудра на туалетном столике, грязная чашка с блюдцем в раковине, полупустой кофейник на плите и окурки сигарет в каждой пепельнице. В квартире стоял затхлый запах. Я все оставил по-старому — это соответствовало моим целям. Беспорядок мог говорить о поспешном отъезде с какой-то таинственной целью, откуда она не вернулась.

Половина работы была сделана, когда тишину в первый раз разорвал телефонный звонок. Он звонил и звонил, доводя меня до безумия. Каждый следующий звонок казался более пронзительным и угрожающим, чем предыдущий, почти оглушая в маленьком помещении. Неужели эта проклятая штуковина никогда не умолкнет? И тут звонок стих. Снова наступила тишина, только с улицы доносился приглушенный шум, да где-то вдали слышалось бормотание радио или телевизора.

Я вновь принялся за дело и, волнуясь, старался закончить побыстрее. Почти добрался до прихожей, когда меня до полусмерти напугал новый звонок. Звонок в дверь. Я перестал тереть, застыл, как вкопанный и затаил дыхание. Этот звонок тоже дребезжал не переставая.

Раздраженный мужской голос сказал:

— Салли, перестань звонить. Ты же видишь, что она ещё не вернулась.

Женский голос:

— Я определенно что-то слышала там, внутри.

— Послушай, милая, в этом клоповнике ты можешь услышать кого-нибудь даже двумя этажами выше. Идем же, наконец. Я голоден.

— Но, Джордж, она вернулась! Я вижу свет под дверью.

— Ради Бога, прекрати это, наконец. Горит свет, ну и что? Она только что вернулась и, возможно, вышла поесть. Почему бы нам не сделать то же самое? При всех «но» и «если», я умираю с голоду. Для чего, черт возьми, ты звонишь в пустую квартиру? Она ведь телеграфировала Майку, что вернется в понедельник.

— Да, Джордж, но я волнуюсь. Вся эта история выглядит так необычно для Джоан. Просто взять и испариться, без единого слова, куда и зачем. И потом эта сумасшедшая телеграмма Майку. Тут что-то не так.

— Да, да, у Джоан есть тайна, и ты сгораешь от любопытства. Послушай, милая, я ухожу есть и смотреть тот фильм с Питером Селлерсом. Идем же, наконец. Ты ведь можешь позвонить ей ещё раз после кино. К тому времени она наверняка вернется.

Девушка позвонила ещё раз. Пауза.

— Довольна? — спросил мужчина. — Или ты хочешь, чтобы я принялся ломать дверь?

— Нет, я недовольна, но думаю, что тут ничего не поделаешь. Позвоню ещё раз из ресторана.

Их шаги удалились, и я смог перевести дух. Рухнув в кресло, я не решался пошевелиться, не убедившись, что они ушли. Через несколько секунд со скрипом открылась и вновь закрылась дверь лифта.

— Уфф, — простонал я.

Счастье, что Джордж, очевидно, был голоден, как волк, и не относился к числу любопытных. Будь эта Салли одна, она наверняка стала бы выспрашивать соседей и, возможно, уговорила швейцара открыть дверь. Нет, очень удачно, что я послал телеграмму. Иначе они к этому времени давно бы вызвали в квартиру полицию.

Хотя очень хотелось удрать оттуда, я заставил себя закончить работу и удостовериться в том, что я ничего не пропустил. Потому, уже закончив, я сделал ещё один, последний обход квартиры. Затем взял свой плащ и протянул руку к выключателю, но в последнюю минуту решил свет оставить.

Это было сделано для тех назойливых гостей, которые могли, уходя, бросить последний взгляд с улицы на окна. Если свет пробивался сквозь жалюзи, и они, выходя, заметят, что он погас, она тут же потащит своего Джорджа обратно и застигнет меня прямо у двери квартиры. Может быть, мои опасения были преувеличены, но к тому времени я уже дошел до такого состояния, что боялся даже мухи на потолке.

Я вышел в прихожую и прислушался у двери, нет ли какого шума в коридоре. Затем я осторожно открыл дверь, посмотрел в обе стороны и поспешил на лестницу, чтобы уйти так же, как и пришел.

Прежде чем мне удалось покинуть дом, случилось ещё одно неожиданное происшествие. На втором этаже я увидел внизу поднимавшуюся мне навстречу по лестнице женщину. Я её уже несколько раз встречал в этом доме раньше. Наверняка и она меня не раз видела вместе с Джоан.

Если я продолжу спуск, то придется пройти мимо неё недалеко от входной двери, где светлее, чем на лестнице, и она почти наверняка меня узнает. Я спустился на две ступеньки, повернулся к стене и поднял руку с плащом, таким образом прикрыв свое лицо. Женщине это должно было представляться так, что я, как джентльмен, уступаю ей дорогу на узкой лестнице. Так и произошло.

— Благодарю, — сказала она, проходя мимо. Это прозвучало безлично, и я был уверен, что она меня не узнала.

Я пробормотал «пожалуйста» и быстро сбежал вниз по оставшимся ступеням. Судя по тому, как шли дела до сих пор, я ожидал встретить в вестибюле целую толпу, кричащую «- Где Джоан?» и загораживающую мне выход. К счастью, этого не случилось.

Беспрепятственно покинув дом, я торопливо зашагал в восточном направлении. Недалеко от Бродвея пришлось зайти в один из отелей для коммивояжеров. Хотя мне хотелось как можно скорее исчезнуть из этого района, но ещё больше мне хотелось чего-нибудь выпить. Я полагал, что в воскресный вечер бар в таком отеле будет относительно пуст, и оказался прав. Кроме бармена там никого не было.

Я заказал себе двойную порцию чистого виски и отдельно воду. Потом взглянул на часы. Принимая во внимание, что мне довелось пережить, я был почти уверен, что дело идет к полуночи. Но часы показывали всего лишь без пяти семь. Я не мог в это поверить, и сверил свои часы с часами в баре. На тех было 19. 10.

Бармен, наливавший мне виски, заметил, что я сверяю время.

— Они всегда идут на пятнадцать минут вперед, — ответил он на мой взгляд на настенные часы. — Если мы закроем заведение раньше, пьяницы будут стоять под дверью.

Я двумя глотками опустошил свою рюмку и запил водой.

— Трудный выдался денек? — спросил бармен.

Я кивнул.

— Еще раз то же самое.

— У меня есть для вас верное средство. Мой личный рецепт. Один глоток, и вы полетите, как на крыльях.

Ему нужно было употребить именно слово «летать»!

— Еще раз то же самое, — резко повторил я. — Просто двойной виски. Понятно?

— Да, сэр. — Он поспешно налил и поставил передо мной рюмку, глядя, как я пью, на этот раз в чуть более умеренном темпе. — Разве здесь так холодно?

— Что вы хотите этим сказать? — раздраженно спросил я.

— Вы все ещё не сняли перчатки. Меня это удивляет.

Моей первой реакцией было высказать ему все, что я о нем думаю. Но затем благоразумие взяло верх. Я находился ещё не так далеко от дома Джоан, и неизвестно, какой полицейский участок займется расследованием по поводу её исчезновения. Мне ни в коем случае не хотелось, чтобы потом этот бармен вспоминал об ужасно рассеянном незнакомце, поглощавшем один двойной бурбон за другим. Спокойнее, парень. Не было никакого смысла все портить теперь, когда я был в безопасности.

Я с наигранным удивлением посмотрел на свои руки и стыдливо ухмыльнулся.

— Совершенно забыл, — сказал я и снял перчатки. — Промерз просто до костей. Потому мне и понадобились эти двойные порции.

Он понимающе кивнул.

— Сегодня вечером жуткий ветер. Пейте, следующая бесплатно.

— Спасибо, — сказал я, — но на этот раз одинарную. Я не хочу быть одним из тех пьяниц, что стоят под вашей дверью.

Он рассмеялся. Все опять было в порядке. Бармен занялся обслуживанием другого посетителя, который только что вошел, а я стал обдумывать свои ближайшие шаги. Я решил позвонить домой Френсис, сообщить, что вернулся и спросить, нет ли каких новостей. Бармен снабдил меня мелочью и показал телефонную будку в вестибюле.

— Джефф! — воскликнула Френсис. — Как приятно слышать твой голос! Я только что сидела и вспоминала о тебе. Ты где?

— В аэропорту, — соврал я. — Только что прилетел. Хочу здесь немного перекусить. Есть какие-нибудь новости?

— Почти ничего. Звонили несколько друзей, спрашивали о тебе и о родителях Эллен, но это все. А у тебя есть что-то новое?

— Нет, — сказал я. — Ничего.

— Ты сейчас поедешь домой?

— Да, — сказал я. — Мне очень туда не хочется, но нужно взять кое-что из одежды.

— Конечно, — согласилась она, и судя по голосу, была готова заплакать. — Джефф, когда ты будешь здесь, зайдешь на несколько минут ко мне? Я так убита, и ты, должно быть, тоже. Нам нужно поговорить друг с другом, это должно помочь.

— Ну конечно, — сказал я. — Но сначала я зайду домой и переоденусь. До скорого.

Я вернулся в бар, допил оставшуюся порцию и заказал ещё одну. Потом спросил бармена о его лучшем рецепте от похмелья, позволил рассказать одну из его любимых историй, сказал, что я из Чикаго и живу в отеле «Плаза», и расстались мы в прекрасных отношениях, особенно когда он увидел мои щедрые чаевые.

В соседней закусочной я взял несколько сандвичей и черный кофе.

Выйдя снова на улицу, я остановил проезжавшее мимо такси и дал водителю наш адрес в Крествилле, убедившись в том, что он прибудет на место приблизительно в то же время, за которое я мог бы добраться из аэропорта.

Оказавшись один на заднем сиденье такси, я впервые с пятницы снова вздохнул свободно. Боже мой, неужели все действительно началось только в пятницу? Мне казалось, что прошел год с тех пор, как я сидел перед летним домом в Вермонте. Впервые с тех пор, как я закопал Эллен, у меня вновь появилась уверенность в себе.

Я очистился от всяких подозрений в связи с Джоан. Теперь пусть полиция заявляется туда. Смерть Джоан тоже была оправданна.

Я спасся во второй раз за два дня.

19

От выпивки и радости, что успешно завершена изматывающая нервы работа в квартире Джоан, я чувствовал себя значительно лучше, торопливо выходя из такси перед нашим домом. Я был рад тому, что мне не нужно постоянно быть настороже и шарахаться от каждой тени. Теперь мне было безразлично, кто меня увидит. Я был дома и имел на это право.

Но открыв дверь квартиры, я опять был ужасно напуган. Я как будто оказался на сцене, залитой светом. В прихожей, в гостиной, в холле, везде горел свет.

На миг я остановился в дверях и прислушался: ничего не слышно. Тогда я закрыл дверь и вошел в гостиную. На углу сервировочного столика посреди комнаты лежала маленькая записка. Когда я её читал, мои пальцы дрожали, но затем меня охватило облегчение, как нежный бриз в душный день. Записка была от Френсис.


«Думаю, тебе будет приятнее войти в освещенную квартиру. Мартини для тебя смешан. Все приготовлено, кроме льда. Об остальном — когда ты зайдешь.

Френсис».

Ну, конечно! У Френсис был ключ. Она же мне сама говорила. Я бросил лед в шейкер и сильно взболтал, чтобы преодолеть собственную дрожь.

«— О, Френсис! — подумал я. — Ее добросердечность когда-нибудь меня убьет!»

Не помню, чьи это слова: «С врагами можно бороться, но упаси тебя Бог от друзей», но полностью с ними согласен. Я в самом деле не хотел таких сюрпризов, даже если она это сделала из лучших побуждений. Моя дорога в ад уже была вымощена достаточно хорошими намерениями.

Со стаканом в руке я пересек прихожую и вошел в свою спальню, принял душ, побрился и переоделся. Горячая вода взбодрила меня и сняла напряжение. В будущем мне следовало лучше владеть собой. Дело не только в том, что я нервничал при виде любого света или тени, которые не мог сразу объяснить себе. Плохо то, что я и дома не могу освободиться от таких стрессов. Но я должен научиться жить с этим — по меньшей мере, какое-то время.

Для меня было необъяснимо, как кто-нибудь вообще может стать профессиональным убийцей. С меня было достаточно и одного раза. Не говоря уже о том, что поначалу у меня и в мыслях такого не было, не вынуди меня Эллен. Но если у меня хватит самообладания, я тоже смогу выйду сухим из воды.

Позже, завязывая перед зеркалом галстук, я рассмотрел свое лицо. За исключением глубоких теней под слегка припухшими глазами, что для других должно быть вполне объяснимо, волнения этих трех последних ужасных дней не оставили на нем никаких следов. Я совершенно определенно не походил на убийцу, и не чувствовал себя таковым. Совесть меня не мучила. Возможно потому, что я вообще не считал себя убийцей. Я действовал исключительно в целях самообороны. Джоан мне было искренне жаль, но в ужасном несчастном случае с ней я совершенно невиновен. Джоан точно так же, как и я, боролась за свою жизнь и при этом, к несчастью, её потеряла. Тот факт, что я все несколько преувеличивал и представлял в более мрачном свете, чем это выглядело фактически, я, вследствие своего собственного бедственного положения, рассматривал как законную привилегию.

— Порядок, Моррисон, — одобрил я свое отражение в зеркале. — Ты сделал это. Ты сделал то, на что имел полное право.

Я выключил свет и вышел в прихожую, когда мне бросилось в глаза, что дверь в комнату Эллен приоткрыта, и там тоже горит свет.

Что, черт побери, побудило к этому Френсис? Как только она могла подумать, что у меня появится хотя бы малейшее желание войти в комнату Эллен?

Я открыл дверь пошире, наклонился вперед и хотел выключить свет, когда мне бросилось в глаза нечто блестящее на туалетном столике Эллен, и кровь ударила в голову. Там, среди её многочисленных флакончиков с духами и баночек с косметикой, лежало решающая улика. Ее бриллиантовая брошь!

— О, Боже! — простонал я. — Талисман Эллен!

Она получила эту брошь в подарок от своей бабушки, чьей любимицей была. Украшение было семейной реликвией, передававшейся из поколения в поколение. Подарок бабушки Эллен был связан с просьбой, чтобы Эллен всегда носила её, особенно по торжественным случаям — «Тогда с тобой всегда будет происходить только хорошее».

Эллен называла эту брошь своим «бриллиантовым талисманом». Без неё она никуда не выходила. Если та не подходила к ситуации, или к её платью, она прикалывала её в незаметном месте или брала с собой в сумочке. Несомненно, она взяла бы брошь и в эту поездку.

Я ударил кулаком в дверь, и она с треском захлопнулась. Закрыв лицо руками, я зарыдал.

— Нет! Нет! И ещё раз нет!

Сколько же, в сущности, может выдержать человек? Неужели этому никогда не будет конца? Неужели я был обречен сносить один за другим удары ниже пояса до тех пор, пока не буду сломлен окончательно?

Когда я задушил Эллен, эта брошь лежала прямо передо мной. Она была в поле моего зрения, когда я в то утро разговаривал по телефону с Френсис. Я не видел ее; ни разу не подумал о ней. Я был настоящим идиотом. Как я мог о ней забыть!

И что теперь? Когда я несколько успокоился, моей первой реакцией было где-нибудь спрятать брошь, пока не представится возможность отделаться от нее.

Я схватил её, но в последний момент удержался. Возможно, кто-нибудь видел её лежащей здесь. Например, Френсис, когда в роли заботливой соседки устроила по всей квартире иллюминацию? Она могла её заметить и удивиться, почему Эллен оставила её дома.

А прислуга, которая в пятницу утром убирала комнату Эллен? Несомненно, она тоже была поражена тем, что Эллен оставила свой талисман. Она работала у нас достаточно долго, чтобы знать о значении этой броши. Если они обе как-нибудь вспомнят о броши, а затем окажется, что та внезапно исчезла, это, мягко выражаясь, покажется странным. А у меня слишком много на совести, чтобы ещё позволять какие-то странности.

Нет, дать ей исчезнуть было бы неверным решением. Мне нужно было подумать, и требовалось подходящее средство, чтобы успокоить нервы. Я вернулся в гостиную, налил себе выпить — на этот раз чистый двойной бурбон. Если этот проклятый кризис кончится не скоро, то я на верном пути к тому, чтобы стать алкоголиком.

Потом я набросал план действий. Вернулся в комнату Эллен, положил брошь в карман пиджака, выключил свет и, воспользовавшись черным ходом, так как тот был ближе, отправился к дому Френсис, расположенному всего в нескольких шагах.

20

По дороге я подумал о том, что, в сущности, должен быть благодарен Френсис за ту иллюминацию. Иначе я никогда не обнаружил бы брошь, и тот факт, что Эллен оставила её здесь, просто захватил бы меня врасплох. В смятении я либо не смог бы ничего сказать, либо сказал что-нибудь не то. Теперь у меня, по крайней мере, появилась возможность придумать правдоподобную версию, и я надеялся, что мне удастся это сделать, но всерьез задавал себе вопрос, сколько ещё препятствий мне предстоит преодолеть.

Когда Френсис открыла мне дверь, я изобразил на лице самое скорбное выражение.

— О, Джефф! — воскликнула она. — Джефф! — Она обняла меня и уткнулась головой в плечо, судорожно вздрагивая и сдерживая рыдания. Потом подняла мокрое от слез лицо. — Джефф, что я должна тебе сказать?

— Ничего, — ответил я и нежно пригладил её волосы. — Это лучше всего. Постарайся ничего не говорить.

Она повела меня в квартиру, где, не проходя прихожую, попадаешь прямо в гостиную. Квартира была куда меньше нашей, но обставлена уютно и со вкусом и дышала теплом и спокойствием. Френсис указала на кресло и исчезла в кухне, чтобы принести выпить. Нельзя сказать, что сейчас мне это было необходимо, но я далек был от мысли отказаться.

Я сел на диван перед круглым кофейным столиком и, когда она вернулась, демонстративно выложил брошь на его стеклянную поверхность.

Френсис заметила её сразу же, как только поставила поднос.

— О, — вздохнула она, и глаза её снова наполнились слезами. — Значит, тебя это тоже поразило.

«— Попал в самую точку, Моррисон, — поздравил я себя. Отлично сработано». Я взял брошь и держал её перед собой между большим и указательным пальцами. — Да, Френсис, хотя должен признаться, что меня это не так уж поразило, как тебя. Я уже знал, что она там осталась.

Я задумчиво и печально рассматривал брошь со всех сторон и добавил с точно рассчитанной долей пафоса:

— В конце концов, возможно, в этом талисмане действительно что-то есть.

— И я подумала точно так же, — голос у Френсис дрогнул. — Я была там, приготовила тебе выпить и написала записку. Уже собралась уходить, когда мне пришло в голову, что ты, может быть, захочешь зайти в комнату Эллен, и тебе будет немного легче, если там тоже будет гореть свет. Я чуть было не умерла, увидев брошь.

Она остановилась, чтобы вытереть слезы, а когда заговорила вновь, в глазах её появился странный блеск.

— Когда я её увидела, меня вдруг охватило странное чувство… что Эллен вовсе не садилась в самолет и в любой момент может войти и взять свою брошь… или ей что-то помешало… Знаю, это безумие, но я просто не находила никакого объяснения, как она могла её оставить.

Я счел за лучшее положить конец опасным разговорам. Мурашки бегали по коже при мысли о том, какой опасности я избежал, обнаружив брошь и сумев приготовить этому объяснение.

— Она не забыла её, Френсис, — сказал я. — Во всяком случае, не совсем забыла. Она хватилась её на Уайтстоун-бридж, по дороге в аэропорт Кеннеди. Я предложил вернуться, но она боялась опоздать на самолет. Пришлось пообещать отправить брошь на следующий день авиапочтой. Я ещё предложил вернуться прямо после её отлета и сразу же выслать её, но Эллен сказала, что будет не поздно, если она получит её до своего обратного вылета. Ты же знаешь, как она деликатна по отношению к другим…

Я сделал паузу, чтобы подчеркнуть эту последнюю фразу, прежде чем пустить в ход свой козырь. В моем голосе теперь прямо-таки звучало раскаяние.

— Эллен, должно быть, гораздо больше беспокоилась за отца, чем мы думали, Френсис. Помнишь, тебя это поразило накануне её отъезда?

Френсис печально кивнула.

— В пятницу утром она была в таком состоянии, в каком я её ещё никогда не видел, — продолжал я. — Рассказывала, что вечером никак не могла заснуть. Она пыталась это сделать с помощью аспирина и горячего молока, в конце концов вспомнила о снотворном, которое ей месяц назад прописал доктор Геллер, и приняла две таблетки, вдвое больше назначенной дозы. После этого она заснула так крепко, что даже не услышала будильника у своей кровати. Через некоторое время я зашел к ней в комнату. Она лежала как мертвая.

Я сделал ударение на слове «мертвая», и Френсис вновь расплакалась.

— Когда я её растормошил, она никак не могла прийти в себя. Я дал ей время одеться, но когда через некоторое время вернулся, она опять спала. Да, она была в то утро, как в дурмане. Постоянно искала то одно, то другое, и не могла найти. Пришлось уложить чемодан за нее. Когда она, наконец, немного пришла в себя, то стала возбужденно метаться по квартире, чтобы наверстать потерянное время — очень боялась опоздать на самолет. У неё даже не было времени поговорить с тобой по телефону, помнишь?

Френсис кивнула и утерла платком глаза.

— Я совершенно не думал о броши, — добавил я. — Когда я разговаривал с тобой, то видел её лежащей на туалетном столике. Но потом пошел вниз, чтобы приготовить машину, пока Эллен занималась макияжем. Вспомни я о ней, конечно, позаботился бы, чтобы Эллен её в конце концов приколола… Но бедняжка была так несобранна и рассеянна, что совершенно о ней забыла.

Я закрыл глаза рукой и опустил голову, изображая убитого горем мужа, лишившегося сил. На самом деле я с нетерпением ждал реакции Френсис. Окажет ли мой вымысел нужное действие?

Мне не понадобилось долго ждать. Френсис подошла к дивану и села рядом, с состраданием положив руку мне на плечо.

— Джефф, бедняжка, каким мучением это должно быть для тебя. Я помню, как было непереносимо, когда умер Брюс…

Я кивнул, не поднимая головы, и теснее придвигаясь к ней. Она источала такой чудесный аромат и была такой мягкой и теплой… Приглушенным, сдавленным голосом я произнес:

— Отец Эллен чувствует себя виноватым, ведь он эгоистично настаивал на том, что она должна его навестить. Я сам упрекаю себя, что не уговорил её вернуться, чтобы взять брошь. Потом она бы улетела следующим рейсом и сидела сейчас живойздоровой у родителей, вместо того, чтобы…

— Джефф! — воскликнула она, — ты не должен так думать. Тут нет твоей вины. — Она успокаивающе прижала меня к себе.

Конечно, я был подлецом, и знал это. Но должен же я, в конце концов, спасать свою проклятую Богом шею!

Хочу сказать ещё кое-что. Больше всего в тот момент мне хотелось обнять её, разложить на диване и переспать с ней. Женщина была мне нужнее, чем все остальное, а я уже говорил, что Френсис была очень привлекательной женщиной. Я не знал, какова она в постели, но имел большое желание это выяснить.

Усилием воли пришлось укротить свое страстное желание. Я знал, что симпатия Френсис проистекала совсем из других побуждений, чем нужно было для осуществления моих намерений. Ласки её не были чувственными. Она утешала, как полагала, убитого горем друга и мужа своей лучшей подруги, и не могла догадываться, что у меня, в моем положении, могут быть какие-то задние мысли.

В следующий миг все эти мысли как ветром сдуло. Раздался звонок в дверь, и я вздрогнул, как от удара по голове. Френсис понимающе улыбнулась и успокоила.

— Это всего лишь Миллзы, — сказала она. — Я пригласила их, так как подумала, что тебе нужно немного отвлечься…

— Ты очень предупредительна, Френсис. Я так тебе благодарен…

Следующий час мы провели вчетвером за разговорами о том и сем. Миллзы и Френсис были так любезны, внимательны и тактичны, и так чертовски порядочны, что меня постепенно даже стала мучить совесть. Я сам был озадачен, как легко мне давалась роль убитого горем супруга.

Пока Эллен не вынудила меня принять крайние меры, я считал себя средним человеком, не лучше и не хуже других. Я был слаб, но разве многие другие не такие же? Я стремился добиться успеха, пойдя самым простым путем, но разве многие не поступают так же? Я никогда не думал, что ненависть и страх за одну ночь могут превратить меня в хладнокровного, расчетливого убийцу. И тем не менее, это произошло.

Мы говорили, среди прочего, о панихиде по Эллен, которую я обещал, будучи у Вильямсов. Я предложил некоторое время не беспокоить родителей Эллен, чтобы прошло первое потрясение, и отложить дней на десять богослужение в епископальной церкви Крествилла, прихожанами которой мы считались. Френсис вызвалась от моего имени поговорить со священником и составить список тех, кто должен присутствовать на траурной церемонии.

Я ещё дополнил образ безутешного вдовца тем, что позволил уговорить себя поехать домой к Миллзам и переночевать у них, чтобы не возвращаться в опустевшую таким трагическим образом квартиру и не оставаться один на один со своими воспоминаниями о счастливых годах, которые мы там провели. О, Боже!

21

На следующее утро я появился в конторе, хотя на это никто не рассчитывал, тем более не ожидалось никаких совещаний или переговоров с моими клиентами. Я пришел сюда из тех соображений, что это может произвести хорошее впечатление на коллег. Всегда при них сохранять самообладание и, несмотря ни на что, высоко держать голову. Я пришел ещё и потому, что мне не оставалось ничего другого, как выжидать — ждать окончательных результатов с места гибели самолета и событий, связанных с исчезновением Джоан.

Я знал, что должен терпеливо переносить личные или телефонные выражения соболезнования от всех коллег и друзей, но решил как можно скорее покончить с этим, особенно потому, что со своей стороны не испытывал ни горя, ни скорби. Только беспокойство, связанное с чувством страха и вины, которые могли легко меня выдать.

Должен сказать, что каждый стремился покончить с этим как можно скорее и остерегался сентиментальностей. Не знаю, говорила ли с ними Френсис, или это происходило само собой. Во всяком случае, я перенес все гораздо легче, чем ожидал.

Днем я попросил Френсис связать меня по телефону с начальником службы гражданских полетов в Солт-Лейк-сити. Тот сообщил, что лишь нескольких из ста восьми пассажиров сумели опознать, и Эллен в их число не входит. Он сомневался, что будут найдены ещё трупы. «Остальные превратились в прах и пепел».

Я бормотал в трубку какие-то слова, выражавшие покорность судьбе, но внутренне чертовски радовался. Мне также доставило удовлетворение узнать, что теперь будут заниматься преимущественно поисками обломков самолета, в надежде определить причину катастрофы. Так как это меня ни в малейшей степени не касалось, мне было безразлично, что там обнаружится.

Все же, положив трубку, я почувствовал, как вспотели мои руки. Я поспешно вытер их и промокнул лоб носовым платком. Неужели это нервное напряжение никогда не кончится?

А когда через несколько минут вошла Френсис и осторожно сообщила, что звонит мистер Вильямс и хочет со мной поговорить, у меня снова выступил пот. Я вскочил со стула, как ужаленный.

— Какого черта ему нужно? — едва не проревел я. Виной тому было участливое выражение лица Френсис. Обычно она сообщала мне о телефонных звонках через переговорное устройство, не вставая из-за своего письменного стола. Я ринулся к телефону, но сдержался, заметив её испуг.

— Извини, Френсис, — печально сказал я. — Нервы.

— Ничего, — ответила она. — Я и так ограничила звонки до минимума, но была уверена, что с ним ты захочешь поговорить.

Как это часто бывает, когда ожидаешь самого худшего, ничего не случилось. Он лишь хотел сообщить мне, что они с миссис Вильямс смогут выехать в конце недели, и мы устроим панихиду в следующую субботу, в четыре часа дня. Хотя обычно, приезжая на Восток, они останавливались у нас, на этот раз он решил снять номер в отеле «Плаза» в Нью-Йорке и приехать в Крествилл только к панихиде. Я очень хорошо их понимал. У нас дома слишком многое напоминало об Эллен, но и там они тоже собирались пробыть очень недолго. По разным причинам они не могли больше выносить эти места.

Я тоже решил, как только все останется позади, продать квартиру, а до того времени пожить в другом месте, возможно, в нашем клубе, где всегда были свободны несколько комнат.

Правда, на тот вечер о моем пристанище позаботился Гораций. Они с женой пригласили меня на ужин и предложили остаться на ночь. У меня, в сущности, не было никакого желания идти к ним, но я не нашел правдоподобного повода для отказа. Кроме того, мне следовало быть очень осторожен в отношениях с Горацием, ведь он был не только моим шефом, но и очень близким другом семьи. Для него и для миссис Скотт смерть Эллен стала почти таким же потрясением, как и для её родителей. Я утешал себя мыслями, что пока буду у них, могу по крайней мере, не опасаться нервных потрясений.

Ну, тут я оказался слишком оптимистичным.

Выяснилось, что приглашая меня, Гораций имел в виду нечто большее, чем обычное гостеприимство.

Ужин закончился, и мы сидели одни за ликером в его кабинете, когда он задал мне откровенный и совершенно неожиданный вопрос.

— Джефф, не намекала ли Эллен тебе в последнее время, что хочет изменить свое завещание?

Я сидел в низком клубном кресле, и когда этот вопрос как бы из пустоты дошел до меня, чуть было не выронил рюмку. Я попытался скрыть свою реакцию, отставив рюмку, но тем самым только ухудшил положение, так как наполовину расплескал её содержимое.

— Проклятие, — буркнул я чуть слышно.

— Сожалею, Джефф, — сказал Гораций. — Пожалуй, для тебя это несколько неожиданно. Я в самом деле не хотел этого. — В его голосе звучало извинение, но я чувствовал, что он с интересом наблюдает за мной.

Я быстро достал носовой платок и вытер стол.

«— Возьми себя в руки, парень, — призывал я себя. — Теперь только не нервничать». И громко заявил:

— Прошу меня извинить, Гораций, я весь день такой рассеянный. Боюсь, что ужасы прошедших дней и постоянная бессоница берут свое. Но так не может продолжаться. Мне нужно взять себя в руки. Я должен делать свое дело.

— Конечно, — понимающе кивнул он. — А мне следует быть более внимательным, учту на будущее. Просто это с пятницы не выходит у меня из головы, и потому я так поторопился. На самом деле это не к спеху.

— Бессмысленно, — отмахнулся я, поспешно приходя в себя. Теперь мне хотелось узнать то, что знал он. — Боюсь, что не многим смогу вам помочь. Я слышу об этом впервые.

— Странно, — пробормотал он таинственно — и умолк.

Проклятье, почему он, наконец, не выложит все новости? Я должен знать.

— Почему вы считаете, что она хотела изменить свое завещание? — осведомился я как можно невиннее.

— Она позвонила мне сюда в прошлый четверг вечером и попросила о встрече, как только вернется из Калифорнии. Когда она сказала, что возвратится к концу будущей недели, мы договорились тогда и встретиться. Я спросил её, о чем пойдет речь, с тем, чтобы, если будет нужно, смог до её приезда подготовиться… Джефф, ты уверен, что она тебе ничего не говорила? Что-то, о чем ты забыл за всеми этими переживаниями?

— Уверен на сто процентов, — ответил я, пытаясь выдерживать деловую интонацию.

Он сведет меня с ума! О чем же она собиралась с ним говорить?

Он молчал. Я не знал, то ли он колебался, говорить ли мне об этом, то ли вся эта история сделала его неразговорчивым. Знал я только одно: если этот ублюдок сейчас же не откроет рот, все будет кончено, так как я упаду в обморок прямо в кресле. Он откашлялся.

— Она только сказала, что речь пойдет об изменении её последней воли.

— Полагаю, она не говорила, в чем заключается изменение? — бросил я как можно безразличнее.

— Нет, — ответил он.

Я перевел дух.

— Ну, возможно, речь шла о какой-нибудь мелкой детали. Может быть, она хотела включить туда ещё кого-то?

— Не думаю, — уверенно возразил Гораций. — Во-первых, она бы тогда не стала мне звонить вечером накануне своего отъезда. Во-вторых, по её голосу чувствовалось, что она чем-то расстроена и обеспокоена. Я даже спросил её, все ли в порядке, и не могу ли я ей чем-либо помочь.

Он опять замолчал. Экая свинья. Он собирался меня мучить всю ночь?

— И что она на это ответила?

Он сделал глоток из своей рюмки и испытующе взглянул на меня.

— Она сказала: «Нет, Гораций, пока нет».

Я хотел что-то ответить, но он на этот раз отказался от своей замедленной тактики и продолжал: — Я бы поговорил с тобой об этом ещё в пятницу, но ты ведь был в Вермонте, а потом… Ну, а сегодня в конторе я не хотел это затрагивать… Может быть, мне и сегодня вечером не следовало этого делать, но слова её не выходят у меня из головы… Тебя не было дома, когда она мне звонила? Я полагал, что вы обсуждаете друг с другом свои дела.

Спокойно! Только не нервничать!

— В какое время она звонила? — спросил я.

— Примерно в половине восьмого. Мы как раз ужинали. Я даже не хотел подходить к телефону, но прислуга сказала, что это срочно.

— Это проясняет, по крайней мере, одну деталь. — сказал я. — Я пришел домой только около девяти.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Джефф! В её последний вечер!

Я быстро отреагировал.

— Гораций! Прошу вас! — Мои губы дрожали, и, поверьте мне, это было не только притворство. Я почувствовал, как мои глаза наполнились слезами, потерял самообладание и не стал их сдерживать.

— Господи Боже! — простонал Гораций, когда до него дошел смысл его слов. — Я совсем не то имел в виду… Ты же не мог знать, что это был её последний… Я имел в виду последний вечер перед её отъездом… Я, пожалуй, не слишком-то ловок, не так ли?

Теперь я мог заставить его немного побарахтаться, и я сделал это. Я прикрыл глаза и изобразил глубочайшее душевное потрясение. Скорее, это было проявлением страха. Во всяком случае, я сделал так не только для того, чтобы он почувствовал себя бестактным и виноватым. Я воспользовался поводом подумать.

— Гораций, — наконец сказал я. — Не знаю, почему Эллен вам звонила и что она намеревалась делать со своим завещанием. Но могу сказать одно: она была совершенно не в себе перед отъездом. Она уже звонила в среду вечером Миллзам и отказалась от нашей ранее условленной встречи с ними. Френсис пригласила нас в четверг выпить на прощание, но Эллен отклонила и это приглашение. Френсис была так озадачена этим, что доверилась мне. То, что я в тот вечер так поздно пришел домой, произошло также по идее Эллен. После того, как Френсис рассказала, что она отказалась от прощального коктейля, я позвонил Эллен. Она мне объяснила, что разнервничалась, у неё сильная головная боль, и она хочет пораньше лечь в постель. Я не должен беспокоиться и идти ужинать без нее, у неё все равно нет аппетита и она не составит мне компании. Я так и сделал, потому что чувствовал, что ей хочется побыть одной, и очень хорошо знал, что она постарается быть доброй и внимательной, когда я все же приду домой. Ты же знаешь, какой предупредительной она всегда была. — Пауза для трогательного вздоха. — Я поужинал в городе, пришел около девяти часов домой, увидел, что в её комнате темно и лег, чтобы не мешать ей.

Затем я изложил Горацию во всех деталях историю со снотворным и брошью. Сказал, что убежден был — её беспокойство вызвано заботой о здоровье отца, что особенно доказывает тот факт, что она ни при каких обстоятельствах не хотела опоздать на свой самолет. В заключение я ещё предположил, что изменение завещания, о котором она говорила, тоже могло быть связано с её отцом.

Гораций внимательно меня слушал, а вид, с которым он согласно кивал, пока я излагал пункт за пунктом, снова вернул мне уверенность в себе. Только при моем последнем намеке на отца Эллен он покачал головой.

— Я думаю, едва ли, — сказал он. И после паузы добавил:

— Тебе я могу это сказать, Джефф. Отец в её завещании вообще не упоминается. Они так договорились. Во-первых, он действительно не нуждается в её деньгах, а во-вторых, Эллен, естественно, полагала, что переживет его. — Он опять остановился, но я на этот раз не пытался его прерывать. Завещание все равно через несколько дней будет оглашено, — продолжал он, а я пока могу тебе сказать, что ты скоро станешь очень богатым молодым человеком. За исключением нескольких небольших сумм все её состояние переходит к тебе.

Я старался выглядеть невинным и незаинтересованным.

— Я никогда не хотел от неё ни цента.

— Я знаю, знаю, — успокоил он. Затем добавил, больше для самого себя: — Все-таки это очень, очень странно. Что Эллен совсем ничего тебе не сказала…

К нам присоединилась миссис Скотт, и разговор перешел на общие темы. Вскоре я извинился и поднялся, чтобы отправиться в постель. Но не мог заснуть. Может быть, я на мгновение и рассеял сомнения Горация, но прекрасно сознавал, что они снова оживут, как только он обратит внимание на другие необычные факты.

Я все отчетливее понимал, что однажды взятый на себя грех потребует от меня ловкости канатного плясуна. Один неверный шаг, и мне конец. Со всех сторон ловушки. Я должен постоянно считаться с возможным результатом опознания трупов, найденных среди обломков самолета. Еще я знал, что если поднимется шум насчет исчезновения Джоан, кто-нибудь может разоблачить меня как её таинственного гостя. Не слишком вероятно, но возможно.

Уже одни эти опасности были достаточно тревожащими и требовали крепких нервов, но непредвиденные сюрпризы, вроде моей беседы с Горацием или истории с брошью почти лишали меня рассудка. Где бы я ни был, с кем бы ни встречался, приходилось постоянно быть начеку.

Это зашло так далеко, что я боялся своей собственной тени, причем тогда, когда даже не было солнца, при котором она могла появиться.

22

После беседы с Горацием по части стрессов на несколько дней воцарился покой. Случались другие неожиданности, но к ним я был более или менее подготовлен. Некоторый сюрприз приготовил мне Клинт Тернер, и он, в виде исключения, оказался приятным.

Клинт во вторник позвонил мне в контору. Я разговаривал с ним впервые после того вечера пятницы в Вермонте. Конечно, я забыл о нем за всеми этими волнениями и спешными перелетами через всю страну. Только теперь по телефону я узнал, что он доставил «комби» не в Крествилл, а в город и поместил в свой гараж. Он предложил мне встретиться и поужинать вместе, причем я я заберу свою машину и смогу на ней поехать домой. Я согласился.

За ужином в тихом ресторане в центре города он рассказал мне, как они с Уолтером внесли сундук в летний дом, поставили его в гостиной и потом все тщательно заперли. Он переночевал у Тейлора и, так как знал, что машина мне понадобится нескоро, пригнал её к себе домой.

Клинт спросил меня о моих ближайших планах. Я сказал, что не хочу больше оставаться в этой квартире и собираюсь временно снять комнату в клубе.

— Именно об этом я хотел с тобой поговорить, — сказал он. — Почему бы тебе не переехать на время ко мне? Комната для гостей у меня все равно постоянно пустует. Квартира в центре города, что для тебя наверняка удобно, и я буду рад видеть тебя у себя, пока не найдешь лучшее решение. К твоим услугам будет отдельная ванная, а квартира достаточно большая, так что мы сможем жить, не стесняя друг друга. Ну, что скажешь на это?

Это звучало как приглашение, и я согласился. Я переехал уже в тот же вечер. После ужина он отвез меня в «комби» в Крествилл, где я собрал все необходимое, а затем обратно. Он уладил также все формальности, которые давали мне возможность в течение неограниченного времени пользоваться его гаражом.

В среду исчезновение Джоан стало главной темой утренних выпусков всех бульварных газет. Об этом происшествии, как и следовало ожидать, писали очень много.

Таинственным образом исчезла красивая девушка, да ещё к тому же сотрудница телевизионной программы о нераскрытых убийствах. Это стало любимой темой для охочих до слухов журналистов. Ее фотография многократно повторялась на первых страницах, а пространные сообщения с другими снимками заполняли развороты газет.

Первые сообщения были довольно подробными. Майк Норман, после того как Джоан в течение всего дня не появилась в студии, а последнее известие от неё поступило в виде телеграммы, отправленной в пятницу, известил в понедельник вечером полицию. Ожидалось, что в течение двадцати четырех часов с момента публикации могут проясниться некоторые сомнительные аспекты этого дела.

Во всех статьях, в виду отсутствия каких-либо мотивов её исчезновения, говорилось о её недавнем повышении в должности и чрезвычайной увлеченности своей работой. Ссылались также на некие причины, объяснявшие её отсутствие на студии и на такую же неопределенную телеграмму из Бостона. Особый смысл приписывался отсутствию в её квартире каких бы то ни было отпечатков пальцев, что смахивало на преступление и позволяло предположить, что кто-то хотел скрыть свою связь с девушкой. Странным также казался тот факт, что она ничего не взяла с собой в поездку. Чемодан, одежда и прочие вещи остались в квартире.

Приводились показания Нормана, других коллег с телевидения и друзей, с которыми Джоан встречалась на прошлой неделе. Все они выражали недоумение. По их рассказам, она была радостной, беззаботной и довольной своим новым назначением. И не делала абсолютно никаких намеков на то, что собирается уезжать.

Единственное в высшей степени интересное соображение об исчезновении Джоан высказали её соседи, и это стало главной темой вечерних выпусков газет, — таинственный незнакомец. Они сообщили о неизвестном, который посещал её раз в неделю, почти всегда в послеобеденное время. Дали также его общее описание, которое подходило ко мне, как к любому из многих других мужчин. Соседи говорили, что не задумывались над этим, пока полиция не начала их опрашивать. Особенно значительным представлялся тот факт, что никто из друзей Джоан не знал о существовании этого незнакомца, в то время, как некоторые соседи видели его довольно регулярно.

На другой день последовали новые сообщения. Никто не видел Джоан в Бостоне. В окошке «Вестерн Юнион» никто не мог вспомнить её по фотографии. Служащая, передававшая телеграмму, хорошо запомнила её текст и полагала, что её отправлял кто-то из сотрудников аэропорта, но не могла вспомнить, кто именно. Полиция продолжала поиски.

И так далее. Со дня на день сообщения становились все скуднее, так как ничего нового не обнаруживалось, пока, наконец, не свелись к паре строк о том, что полиция продолжает расследование, однако на результат надежды не питает.

Мои ожидания и надежды полностью сбылись. Джоан исчезла навсегда, и постепенно все примирились с этим. Сообщения об авиакатастрофе также становились все реже.

К концу недели я полностью пришел в себя и утро пятницы уже провел с одним из наших самых значительных клиентов и обеспечил фирме выгодную сделку.

В конце дня приехали из Калифорнии родители Эллен, и в кабинете Горация было оглашено завещание. Я был практически единственным наследником. Оставалось лишь разобраться с личными вещами Эллен, но на это оставалось время, пока не будет продан дом. Вероятно, я отправлю их её родителям на побережье. Себе я не хотел оставлять абсолютно ничего.

Процесс против авиакомпании, которая несла ответственность за катастрофу самолета, Гораций поручил другой адвокатской конторе. В субботу состоялась панихида по Эллен в Крествилле.

Когда в следующий понедельник я снова появился в конторе, то был твердо убежден, что с прошлым, касающимся Эллен и Джоан, покончено, и я могу начать новую жизнь.

23

Но я сильно заблуждался. Виновному нет покоя. Он должен постоянно быть настороже, и я понимал, что происшедшее ещё какое-то время будет держать меня в напряжении. Бдительность оставалась высшей заповедью. Я никогда не мог знать, с какой стороны последует очередной удар ниже пояса.

Как я уже сказал, на несколько дней воцарился покой. Но затем события начали развиваться очень быстро, и я переживал одно потрясение за другим.

Все началось в то утро понедельника, вскоре после того, как я пришел в контору. Френсис сообщила мне, что в приемной сидит мужчина по имени Харви Вудруф из службы гражданских воздушных сообщений Нью-Йорка и хочет говорить со мной.

— Он сказал, что у него что-то есть для тебя, — добавила она.

— Так… Он сказал, что именно?

— Нет. Только то, что речь идет об обычном деле, которое может быть улажено за несколько минут.

— Пригласи его, — сказал я как можно спокойнее, хотя у меня, как и неделю назад, побежали по спине мурашки. Что ему нужно от меня? Все формальности уже давно улажены!

Френсис ввела бойкого молодого человека приятной наружности, лет тридцати, с зажатым подмышкой портфелем. На его симпатичном лице играла дружелюбная улыбка. Френсис представила нас друг другу и оставила одних.

— Прежде всего, мистер Моррисон, я хочу извиниться за то, что не сообщил заранее о своем приходе. Большое спасибо, что несмотря на это вы меня приняли. Я случайно оказался поблизости по другому делу и хотел по телефону просить вас назначить время, но моя первая встреча перенесена на час, и я наудачу решил зайти без звонка.

Я указал на стул напротив моего письменного стола.

— Пожалуйста, садитесь. Чем я могу служить?

Он сел, поставил портфель на колени и раскрыл его.

— У меня здесь для вас одна вещь, мистер Моррисон, которая, вероятно, подействует на вас болезненно, но вы определенно захотите её иметь. — Он остановился, добавив: — Это вашей жены.

— Эллен? — вскричал я, едва не вскочив с места.

Он достал дамскую сумочку и поставил её на письменный стол. Я тотчас же узнал её. Да, сумочка принадлежала Эллен. Инициалы «ЭBM» на замке рассеяли мои последние сомнения. Я схватил сумку и рассмотрел её поближе. Не оставалось никаких сомнений. Та самая сумка, которую я в то утро взял с ночного столика Эллен и сунул в руки Джоан. Больше всего меня ошеломило, что она оказалась совершенно неповрежденной — никаких царапин, ожогов, вмятин или других следов.

— Вы узнаете ее? — спросил Вудруф.

— Да, конечно. Она принадлежит Элл… моей жене. Но каким образом… откуда… Насколько я знаю, там ничего не уцелело… А сумка совершенно не повреждена… Это… это просто невероятно! Где же её нашли?

— Все объясняется очень просто. Такие вещи случаются часто. Самолет разрывает на тысячу кусков, пассажиры погибают в огне, тела их, изуродованные до неузнаваемости, разлетаются во всех направлениях, а какая-нибудь маленькая вещица, отброшенная взрывом, приземляется невредимой. Мы уже находили в снегу часы с целыми стеклами и в рабочем состоянии. И детскую игрушку из пластика, застрявшую в ветвях дерева. Здесь произошло то же самое. Сумочка вашей жены упала на серебристую ель. Один из наших людей увидел её, висящую на ветке, словно рождественскую игрушку.

— Гм, я… — Я с искренним удивлением покачал головой, потом прикрыл рукой глаза, чтобы изобразить страдание, которое должен был испытывать при виде сумочки. На самом деле я при этом лихорадочно раздумывал, может ли содержимое этой сумочки каким-либо образом повредить моей безопасности. И не пришел ни к какому результату.

— Как вы знаете, — продолжал Вудруф, — мы разыскиваем в окрестностях трупы и обломки самолета, надеясь таким образом найти причину катастрофы. Наши люди собирают отдельные предметы багажа, одежду и прочие личные вещи и составляют опись найденного. Когда, по нашему мнению, выяснено все, что можно было выяснить, и оказывается, что эти вещи не могут больше быть полезными для нас, мы отдаем их родственникам. Сумочка миссис Моррисон была доставлена самолетом в Нью-Йорк, и я взял на себя неблагодарную миссию передать её вам. Искренне сожалею, что пришлось разбудить неприятные воспоминания, но когда-то это нужно было сделать.

— Понимаю, — кивнул я. — И благодарю вас, что пришли. Наверное, мне нужно расписаться в получении.

Он кивнул.

— Да. И ещё одно, к сожалению, неизбежное… Мы должны вместе проверить содержимое сумки. Я сделаю это как можно быстрее. — Он вынул из портфеля лист бумаги. — У меня здесь список всех предметов. Откройте, пожалуйста, сумку, и вынимайте те вещи, которые я вам буду называть.

Я неловко стал открывать замок. Он увидел, что мои пальцы дрожат, и дружелюбно сказал:

— Знаю, для вас это лишняя нервотрепка, но через несколько минут все будет кончено.

— Все в порядке, — сказал я. — Можно начинать.

Он начал: — Черный бумажник с документами миссис Моррисон; сто шесть долларов купюрами; семьдесят четыре цента монетами.

— Верно.

Я положил бумажник на свой письменный стол и бегло просмотрел его, не пересчитывая деньги. Мои мысли были заняты другим, тем, что я обнаружил в сумочке, когда искал бумажник: две пачки сигарет. Эллен не курила! Конечно, они принадлежали Джоан — «Лаки Страйк», её марка. Что мне на это говорить?

Еще до того, как мне пришло в голову объяснение, я понял, что оно вообще не требуется. Откуда Вудруфу знать, что Эллен не курила? Я перевел дух.

— Кроме того, пять стодолларовых банкнот, — сказал он.

Деньги, которые я дал Джоан на непредвиденные расходы. Я вынул их, пересчитал и положил рядом с бумажником.

— Правильно, — сказал я.

— Авиабилет из Лос-Анжелеса в Нью-Йорк.

Обратный билет Эллен.

— Верно.

— Чековая книжка.

— Есть.

— Футляр с ключами.

— Правильно.

Чем больше вещей я вынимал, тем больше нервничал. В любой момент могло появиться что-то такое, что поставит меня в тупик. Нет, прежде всего сохранять спокойствие.

— Две пачки «Лаки Страйк», одна нераспечатанная, другая полупустая, продолжал он.

— Правильно.

— Золотая зажигалка.

Я поспешно её выловил. Она также принадлежала Джоан. Более того, на ней стояло её имя и надпись: «Джоан с любовью от коллег по ТВ». Ее подарили друзья в Бостоне. Обратил ли Вудруф внимание на эту надпись? Я вскинул на него глаза. Он смотрел на меня в упор, с высоко поднятыми бровями. Он заподозрил? Или это было лишь любопытство? Или он просто ждал, когда я отвечу «верно»? Тишина в комнате казалась мне бесконечно долгой, хотя длилась всего несколько секунд. Мне нужно было что-то сказать, чтобы предупредить всякие подозрения.

Я положил зажигалку рядом с остальными предметами и печально вздохнул:

— Это подарила Эллен одна подруга, когда бросила курить.

Вудруф равнодушно пожал плечами и кивнул.

— Я подумал нечто подобное… или что она могла где-нибудь её найти. Люди вечно их забывают.

С той же интонацией он продолжил:

— Два носовых платка с инициалами «ЭBM».

— Правильно.

— Расческа.

— Правильно.

— Пудреница.

— Правильно.

Затем Вудруф перевел взгляд со своего списка на меня.

— Теперь идет то, что меня несколько озадачило… Две губных помады, одна темно-красная, другая оранжевая.

Великий Боже! Капли пота выступили у меня на лбу, и я не решался их стереть из опасения, что это меня выдаст. Я отыскал обе помады. Я знал, что темнокрасная принадлежала Эллен. Другой должна была пользоваться Джоан. Что, черт возьми, я мог сказать на это? Мысли стремительно сменяли одна другую, но не давали никакого ответа. Я лишь держал перед собой оба футляра с помадой и смотрел на них.

Вудруф коротко хохотнул.

— Значит, вы точно так же озадачены, как и я. Я думал, что это только для меня так удивительно, потому что я холостяк, но, очевидно все мы, мужчины, плохо разбираемся в таких делах. Пришлось сестре вчера вечером вразумить меня, что в наши дни женщины очень часто носят при себе разную губную помаду, особенно, если они также часто меняют цвет волос. Непостижимые существа, не правда ли?

Я про себя возблагодарил Бога и прикрыл рукой лицо, чтобы скрыть облегчение. Вудруф неправильно истолковал мой жест и подумал, что оскорбил меня своим дерзким намеком.

— Простите, мистер Моррисон, — стушевался он. — Это было весьма бестактно с моей стороны.

Я успокаивающе покачал головой и снова взялся за сумку. Она была пуста.

— Это все, — сказал я.

— Да. — Он подвинул мне свой список и показал, где расписаться.

Когда он снова убрал бумаги в портфель я, как бы между прочим, спросил:

— Как вы полагаете, могут ещё найтись вещи миссис Моррисон?

Он покачал головой.

— Очень сомневаюсь. Полагаю, мы собрали все, что только можно было найти. — Он закрыл портфель и встал. — Я знаю, что у вас много дел, и не хочу больше задерживать. Приятно было с вами познакомиться. Жаль, что повод для этого такой печальный.

Я проводил его до двери. Френсис смотрела из-за своего письменного стола, не скрывая любопытства. Она знала, что человек из службы гражданских воздушных сообщений мог прийти только в связи с Эллен, и, как только Вудруф уйдет, взволнованно вбежит ко мне в кабинет, чтобы узнать подробности. Я же хотел, насколько возможно, оттянуть этот момент.

Еще пожимая Вудруфу руку, я обратился к ней.

— Пожалуйста, срочно свяжи меня с Джорджем Миллсом.

Собственно говоря, я вовсе не собирался разговаривать с Джорджем, но мне необходимо было, чтобы Френсис хоть несколько минут не входила в мой кабинет. Я закрыл дверь, бросился к своему письменному столу, взял зажигалку, сигареты и губную помаду Джоан и рассовал все это по карманам пиджака. Френсис знала, что Эллен никогда не носила при себе никаких курительных принадлежностей. Она ненавидела курение как заразу, считала, что сигареты причиняют здоровью величайший вред, и постоянно выговаривала по этому поводу Френсис, которая была заядлой курильщицей. Френсис знала и то, что Эллен всегда покупала одну и ту же губную помаду дорогого сорта и никогда не меняла её цвета.

Она бы наверняка заметила эти вещи на моем столе, удивилась и стала задавать вопросы, чего мне хотелось избежать.

Поэтому мне требовалось время, чтобы их спрятать. Можно было бы просто убрать сумку вместе с её содержимым в ящик письменного стола, но я считал, что будет лучше, если она увидит, что я ничего не утаил, и для визита Вудруфа действительно была причина. Теперь опустился на свой стул и облегченно вздохнул.

Через некоторое время прозвучал гудок, и Френсис сообщила мне, что Джордж Миллз у телефона. Я спросил его, не занят ли он после полудня, и условился о встрече в ресторане Мартина, нашем излюбленном заведении. Едва я положил трубку, в дверь влетела, как я и ожидал, Френсис.

— Ну, что ты задумал с Джорджем, или мне не положено это знать? — спросила она без особого интереса.

— Мы вместе идем обедать, только и всего, — сказал я и указал на вещи Эллен, разложенные на столе. — Это принес сюда человек из службы гражданских воздушных сообщений.

Я со всеми подробностями рассказал о его визите, после чего её глаза, естественно, тут же опять наполнились слезами, а губы начали дрожать. Но, по крайней мере, на этот раз обошлось без истерического припадка, за что я был ей благодарен.

— Вероятно, нам придется ещё не раз столкнуться с такими сюрпризами, сказал я, пока она вытирала слезы.

— Я тоже этого боюсь. — Она убрала все вещи в сумочку и положила ту в самый нижний ящик моего письменного стола. Я ободряюще улыбнулся, она тоже ответила мне улыбкой.

Не в первой половине дня, а лишь позже, после того, как я вернулся с обеда с Джорджем, мне бросились в глаза изменения, происшедшие с Френсис. Во-первых, она была одета элегантнее, чем обычно. Облегающее вязаное платье подчеркивало красоту её фигуры. Низкие лодочки, которые она всегда носила, сменили остроносые туфли на высоких каблуках, выставлявшие в выгодном свете её стройные ноги, когда она входила, выходила, или волнующей походкой семенила по коридору.

Наши отношения с давних пор были дружескими в результате многолетней совместной работы и её тесной дружбы с Эллен. Сейчас я вдруг обнаружил с её стороны некоторое кокетство. Она дразняще улыбалась при разговоре, шутила со мной, когда позволяли обстоятельства, и вообще вела себя вызывающе, как только могла. Время траура по Эллен, очевидно, прошло. На её пути больше ничего не стояло, даже лояльность по отношению к подруге.

Я находил все это очень забавным. Я читал мысли Френсис, как будто те были написаны у неё на лбу. Мы оба были одинокими людьми, оба перенесли страшные удары судьбы и сведены вместе нашими похожими судьбами. Почему бы нет?

Я точно знал, почему нет. Френсис была соблазнительной и привлекательной женщиной, но этого явно недостаточно. После смерти Брюса она не жила монахиней и имела многочисленных поклонников, которые, однако, не много для неё значили, и я опасался, что именно в отношении меня она имела серьезные намерения. Она хотела бы услышать свадебные колокола, а с меня этого звона пока было достаточно. Образ жизни Клинта Тернера был для меня самым приемлемым. Мне нужно было только выждать достаточное время, чтобы это не показалось слишком неприличным и неблагочестивым. Я чувствовал, что Клинт будет мне идеальным другом, как только я окажусь в состоянии сбросить с себя оковы скорбящего вдовца.

24

К концу рабочего дня меня ожидал второй за этот день сюрприз, на этот раз совсем не со стороны службы гражданских воздушных сообщений. Снова это было то, к чему я должен был быть готов, что должен был предусмотреть в своей зловещей игре, но тем не менее это оказалось для меня совершенно неожиданным ударом.

Френсис вошла расстроенная и сердитая.

— Джефф, — сказала она, — звонит мужчина, который настоятельно требует разговора с тобой. Он не хочет ни назвать себя, ни сообщить, по какому делу звонит — только настаивать, чтобы я его с тобой соединила.

У нас так не было принято. Наша практика была неподходящим местом для анонимных телефонных звонков.

— Значит так, — сказал я. — Либо он представится и скажет, по какому делу хочет говорить со мной, либо ты просто положишь трубку.

— Я уже ясно дала ему понять, что ты очень занят и не можешь отвлекаться, и что он должен, по меньшей мере, назвать свое имя. Он невероятно упрям и, кроме того, довольно груб. Он сказал, чтобы я убиралась к чертям и соединила его, или тебе ещё придется пожалеть об этом.

Это прозвучало как первый укол. Меня медленно начал охватывать страх.

— Хорошо, я поговорю с ним. — Сняв трубку, я заметил, что руки от волнения дрожат. — Моррисон у телефона. Кто вы, и что вам надо?

Сначала послышалось глухое ворчание, презрительное и вульгарное.

— Я хочу сказать тебе только одно, Моррисон… Я знаю все! — Его голос звучал грубо и резко. Последние три слова он произнес медленно и угрожающе.

Черт, я чуть не выронил трубку.

— О чем? — промычал я.

— Ты прекрасно понял меня, дружок. Я все знаю.

— О чем вы говорите?

— Ты кое-что знаешь, Моррисон, и я кое-что знаю.

Я чувствовал растерянный взгляд Френсис. Мне нужно было сказать что-то разумное. Я решил играть роль крутого парня.

— Послушайте, кто бы вы ни были, либо выражайтесь яснее, либо немедленно положите трубку. Я не желаю больше выслушивать эту бессмыслицу.

— О, тебе все же придется это делать. Это только начало, дружок. Ты ещё очень полюбишь меня, когда я тебе выложу все начистоту… Сейчас, к сожалению, меня ждут другие дела, но не отходи слишком далеко от телефона, приятель. Я ещё позвоню тебе, и притом скоро!

Он громко расхохотался и повесил трубку. Я с треском бросил трубку на рычаги, рассчитывая, что Френсис расценит это как выражение моей ярости. Она уставилась на меня с разинутым ртом.

— Джефф, ради Бога, что это значит?

Я крутил в руках телефонный шнур, пытаясь успокоиться. Да что, Бога ради, это должно означать? Я рассеянно посмотрел на Френсис — было ясно, что я должен что-то сказать.

— Не знаю, Френсис, — выдавил я в конце концов. Должно быть, я выглядел совершенно обалдевшим. Это как гром среди ясного неба. А я был почти уверен, что могу, наконец, успокоиться. Господи Боже!

— Что же он сказал, Господи? — спросила Френсис. — Конечно, может быть, это не мое дело… но я вижу, как ты побледнел… Он сказал, кто он такой или чего хотел?

Больше всего мне хотелось послать Френсис к чертям, но я не мог позволить себе эту роскошь. Я был убежден, что этот звонок связан с Эллен или Джоан. Может быть, с обеими. Мне нужно время, чтобы подумать.

Как мне только разыскать этого подлеца? Что он знает? И что мне делать? Меньше всего я сейчас нуждался в Френсис.

— Нет, этого он не сказал, — ответил на её вопрос. — Черт возьми, я вообще его не понял. Он нес какую-то ерунду. Я думаю, он или пьян, или сумасшедший. Он беспрерывно повторял, что снова позвонит мне, что ему нужно мне что-то сказать. Что именно, я не знаю. Это действительно жутко, Френсис.

— Могу себе представить, — согласилась она. — Мне так жаль тебя. По моему, этот парень просто не в своем уме… Я на твоем месте не волновалась бы. Весьма вероятно, что он тебя спутал с кем-то, на кого был зол. Наверняка он уже понял, что попал не туда, и мы больше никогда его не услышим.

Ах, милая добрая Френсис! Она все-таки ангел.

— Да, ты, вероятно, права, — кивнул я. — Я тоже не нахожу этому никакого другого объяснения.

Постепенно я снова приходил в себя.

— Если он объявится ещё раз, сразу соедини меня. На этот раз я ему выскажу раз и навсегда все, что о нем думаю.

— Слушаюсь, шеф, — отчеканила Френсис, улыбаясь. Она хотела уйти, но я остановил.

— Мне будет приятно, — сказал я, — если ты не станешь рассказывать об этом в конторе, тем более, что речь идет о глупой шутке. Это только вызовет насмешки, к которым я, видит бог, не расположен.

— Понятно, — согласилась она. — Можешь на меня положиться.

Некоторое время я сидел один и пытался думать, но никак не мог собраться с мыслями. Потом понял, чего мне недоставало. Двойной порции виски. Я взял шляпу и пальто и вышел в приемную.

— Я исчезаю сегодня немного раньше, — сказал я Френсис. — Ты ведь закроешь кабинет, да?

Она кивнула и лукаво спросила:

— А ты не пригласишь меня выпить?

Это было вполне естественное предложение. Она знала, что я перенес нервное потрясение, и полагала, что мне нужна компания. В тот момент я не нуждался ни в ней, ни в ком-нибудь еще, но не хотел её обижать, и прежде всего, не хотел дать ей заметить, в каком состоянии я находился.

— Хорошая идея, — кивнул я. — Когда закончишь здесь, приходи в «Мартин».

— Я буду там вскоре после пяти, — согласилась она.

На часах было 16. 25. По крайней мере, у меня ещё оставалось немного времени, чтобы побыть одному. Ресторан в это время, незадолго до окончания рабочего дня, был почти пуст. Я сел в уединенной нише и заказал двойной бурбон.

Что же он знал? Что, черт возьми? Могло это быть связано с Эллен? Я напряженно размышлял, но, при всем желании, не мог найти никаких объяснений.

Оставалась Джоан. Здесь дела обстояли иначе.

Ажиотаж, вызванный её исчезновением, утих, и газеты за недостатком доказательств перестали писать об этом происшествии. Таинственный незнакомец все ещё оставался загадкой. Но стоп, здесь было уязвимое место. Предположим, кто-то из соседей Джоан, который часто видел меня вместе с ней, встретил меня на улице. С того дня он мог незаметно следить за мной. Узнать, кто я, нетрудно. Имя мог бы назвать швейцар в конторе или любой из лифтеров. Он мог последовать за мной и в ресторан, возможно, даже в «Мартин», и как бы между прочим навести справки. В конце концов, он мог следить за мной даже сейчас! Я окинул взглядом зал. Все посетители, казалось, были заняты своими делами, выпивали и беседовали, и вели себя вполне нормально. Кроме того, после меня в ресторан больше никто не заходил. Я подошел к входной двери и выглянул на улицу. Никаких подозрительных прохожих или без дела шатающихся у ресторана людей. Я вернулся к своему столу.

Это могло случиться, если он жил в том же квартале, что и Джоан. И внезапно мне все стало ясно. Конечно, так оно и было! Я оказался в затруднительном положении, а он почуял деньги и увидел шанс их заполучить. Возможно, он один из тех, кто давал газетам описание моей внешности. Когда он потом вновь меня увидел, то решил на своих знаниях заработать капитал. Зачем идти в полицию, если можно разбогатеть другим путем?

Пришлось заказать вторую порцию выпивки. Постепенно я почувствовал себя лучше. Хотя я все ещё не представлял себе, как от него избавиться, но, во всяком случае, знал, в чем дело. За второй рюмкой я обдумал свои ближайшие действия. Без сомнения, он позвонит опять, вероятно, завтра. Я должен к этому времени подготовить подходящий ответ. Но какой? Как лучше всего обходиться с шантажистом, особенно, если ты виноват, а на карту поставлено так много?

Я все ещё бился с этой проблемой, когда появилась Френсис.

— Еще один сумасшедший звонок? — осведомился я.

Она покачала головой.

— Ты определенно больше о нем не услышишь, — успокоила она меня. — Как я уже говорила, он, очевидно, понял свою ошибку. Он просто спутал тебя с кем-то другим. Лучше всего, если ты вообще перестанешь думать об этом.

Я согласно кивнул и заказал ей мартини, а для себя ещё один бурбон, на этот раз простой. Зал постепенно заполнялся, в помещении стоял оживленный гул голосов. Официант принес наши напитки. Только мы собрались чокнуться, как Френсис воскликнула:

— Смотри-ка! Это же Джоан!

— Где? — вырвалось у меня. Хуже того, рюмка, находившаяся на полпути ко рту, выскользнула из моей руки и со звоном разбилась, а все содержимое разлилось по столу.

Френсис растерянно уставилась на меня.

— Джефф, ради бога, что с тобой случилось? Я совсем не хотела пугать тебя, но там у бара сидит Джоан Догерти, одноклассница из Вассара… я её много лет не видела.

Джефф, у тебя такой вид, будто ты увидел привидение… Я пойду и приглашу её к нашему столу… Она очень любит шутить, и я даже не ожидала, что смогу поговорить с ней… Я тут же вернусь, Джефф… и прошу тебя, возьми себя в руки.

Она направилась к бару, и я услышал писк и визг, которыми они приветствовали друг друга.

— Френсис, Френсис, ты меня погубишь, — пробормотал я.

Наш официант заметил мою неловкость и подошел вытереть стол. Я попросил его поторопиться и принести мне новую, на этот раз опять двойную порцию.

Через несколько минут я увидел Френсис с несколько пышной, но хорошо сложенной блондинкой, в сопровождении молодого человека направлявшихся к нашей нише. Я тем временем собрал нервы в кулак и встал им навстречу. Френсис нас познакомила. Мужчина, Макс Костер, был женихом Джоан и работал в рекламе. Он выглядел довольно невзрачно — один из тех заурядных типов, которых можно встретить повсюду. Мы пожали друг другу руки и произнесли принятые в таких случаях слова.

В следующие полчаса мы с Костером сидели молча и, как зрители на теннисном матче, поворачивали головы то к одной, то к другой даме, поскольку их все новым «- А что стало с…?» и «- Ты уже слышала?..» не было конца. Я заметил, что имя Эллен не упоминалось, и предположил, что Френсис коротко проинформировала обоих о моей персоне ещё у бара. Если Джоан была одноклассницей Френсис, то и Эллен тоже.

Мне хотелось как можно скорее от них отделаться, и наконец я нашел для этого повод, когда эта пара пригласила нас поужинать. Френсис согласилась, но я извинился и обнадежил их на другой раз.

После церемонных рукопожатий и прощания я, в конце концов, оказался на улице, остановил первое попавшееся такси и велел ехать в центр. Мне хотелось вернуться в квартиру лишь тогда, когда Клинт уже будет дома. Ибо, хотя я и отделался от общества Френсис как можно скорее, мне все же не хотелось оставаться в одиночестве.

Начинался дождь. Густой туман окутал улицу, скрывая фонари на Ист-Ривер. Я чувствовал себя изолированным от остального мира, что было весьма желательно в моем теперешнем положении.

Я попросил шофера свернуть на 42-ю улицу и ехать в северном направлении к Четвертой авеню. На 54-й улице я заметил неоновую вывеску бара и велел остановиться. Сейчас, незадолго до ужина, когда настало время аперитива, и у стойки бара, и за столами было полно народу, и помещение гудело от громких голосов и хохота. Я заказал себе бурбон и направился к телефону, чтобы позвонить Клинту. Того дома не оказалось. Мои нервы были так напряжены, что я боялся сорваться в любой момент. И решил напиться.

Довольно удобно устроившись на табурете у стойки бара, я попытался, пока ещё трезв, привести в порядок свои мысли. Обдумав положение, пришел к заключению, что самым большой проблемой для меня был страх. Не только этот грязный мерзавец сегодня по телефону напугал меня до смерти. Я выхожу из себя и по самому незначительному поводу. Как это было вечером, когда Френсис случайно произнесла имя Джоан. Если я буду продолжать в том же духе, на меня ещё наденут смирительную рубашку. Мне нужно взять себя в руки и прежде всего отвлечься от самого себя и от своих забот.

Я огляделся в поисках хостессы или просто шлюшки, с которой мог бы поговорить. Когда не нужно, вечно сразу же появлялся какой-нибудь болтливый собутыльник, надоедавший своими глупыми разговорами прежде, чем я успевал сделать первый глоток. Но не сегодня вечером. Посетители были парами или группами и прекрасно развлекались без меня. У самого же бармена было слишком много работы, и он уделял мне внимание только выполняя мои заказы.

Если бы я, по крайней мере, мог кому-то позвонить!

Кому-нибудь, кто мог бы мне составить компанию. Но я не знал ни единой души, которая не была бы тем или иным образом связана с Эллен или конторой. Я внезапно осознал, как тесен мир, в котором я жил. Подумал о Джоан. Боже мой, как нехватало мне её сегодня вечером! Если бы все прошло по плану, я бы сейчас сидел с ней в этом или каком-нибудь другом баре и провел бы несколько восхитительных часов, вместо того, чтобы вести разговоры с самим собой. Теперь, когда она мертва, не было больше никого, при ком я мог бы расслабиться и высказать все, что на душе… Кроме, может быть, Клинта.

Я был уже довольно пьян, но решил, если не застану его сейчас дома, попытать счастья в другом баре или попросить шофера такси рекомендовать мне заведение, в которое стоило завернуть. Я знал, что их в округе немало, но не имел понятия, где именно. Когда ещё была жива Эллен, я, по понятным причинам, избегал таких заведений и понимал, что мне, в сущности это не к лицу. Но теперь мне это было совершенно безразлично.

Я чуть было не закричал от радости, услышав бодрый голос Клинта, спросил его, не собирается ли он провести остаток вечера дома, и он ответил утвердительно.

— Я что-то сегодня расклеился, — сказал я. — Решил вернуться домой, только если ты там. Я не хочу быть один. Если это тебе не подходит, скажи прямо, тогда я пойду в другое место, чтобы облегчить душу.

— Конечно, приходи, мы поднимем тебе настроение, — сказал он. — Мое плечо в твоем распоряжении.

Мне стало легче от одного звука его голоса.

— Я буду через несколько минут, — пообещал я, и тут сказалось выпитое на пустой желудок. Я еле добрел до выхода, но все же выбрался на улицу и подозвал такси.

25

— Боже праведный, Джефф, — воскликнул Клинт, когда я вошел. — Что с тобой случилось? Ты ужасно выглядишь. Пожалуй, ты здорово перебрал, верно?

Его голос звучал не укоризненно, а озабоченно, но, тем не менее, это меня разозлило. Я знал, что, вероятно, выглядел как воплощенная смерть, но не желал, чтобы мне этим тыкали в нос. Да, я напрасно искал его общества, и теперь был готов затеять с ним ссору.

— Ну, немного выпил, — раздраженно бросил я. — Ты что-то имеешь против?

Он игнорировал мой выпад.

— Ты что-нибудь ел?

— Нет, папочка, — ответил я насмешливо. — Ты разве ещё не знаешь? Я сел на диету. Разрешены только жидкости. Строгое предписание врача: каждые пятнадцать минут по рюмке, и… — я внимательно посмотрел на свои ручные часы — … и я уже опаздываю с приемом. У тебя не найдется?

Он молча подошел к бару и налил мне.

— Вот, — сказал он, подавая бокал. — Хотя тебе уже вполне достаточно, но это позволит скоротать время, пока я приготовлю что-нибудь поесть.

Я опустился в кресло, не сняв ни шляпу, ни пальто, одним глотком опустошил бокал и, видимо, на какое-то время отключился, так как, когда открыл глаза, Клинт опять стоял передо мной с чашкой дымящегося кофе, яичницей и тостами. Он слегка подтолкнул меня.

— Давай, дружище, — сказал он. — После этого ты сразу почувствуешь себя лучше.

Я начал есть. Клинт молчал. Он подошел к проигрывателю и поставил тихую, легкую музыку. Крепкий кофе и еда просветлили мои мозги. Я мог представить, как выглядел в его глазах.

Он должен был считать, что я не выдержал тяжести недавнего происшествия. Вполне понятно, я стал жертвой ужасной трагедии. Я напился, чтобы легче перенести это. Он был моим другом и пытался помочь мне пережить тяжелое время. Только он, к сожалению, не знал истинной причины, по которой я напился. Он не знал, что в действительности меня гложет. Что бы он сказал, расскажи я ему правду?

Я снова подумал о шантажисте и о том, как мне справиться с ним. Невозможно было планировать что-то заранее, поскольку я не знал, что ему на самом деле было известно. Приходилось дожидаться, пока он позвонит снова, выжать из него все, а затем положиться на свое искусство импровизации.

— Тебе лучше? — спросил Клинт.

— Значительно лучше, спасибо. Ты отличный врач.

— В любое время, старик. В любое время. Дверь в кабинет доктора Тернера для друга всегда открыта. — Он помолчал и затем чуть серьезнее добавил: — Ты хочешь о чем-то поговорить?

Я улыбнулся.

— Ничего особенного. Просто я чувствую себя одиноко, вот и все. Полагаю, это запоздалая реакция на то, что случилось.

Он с минуту рассматривал меня.

— Знаешь, чего тебе не хватает?

— Чего, доктор?

— Темпераментной девчонки, больше ничего.

— Но, доктор! — воскликнул я с наигранным возмущением. А сам надеялся, что у него был на руках хороший рецепт, прежде всего, нужный телефонный номер.

— Можешь ничего не отвечать. Я…

Зазвонил телефон. Клинт встал.

— Вероятно, одна из моих куколок, которая почувствовала себя одинокой. Сказать ей, чтобы привела с собой подругу?

— Ты врач, — сказал я, чувствуя себя уже гораздо лучше. Клинт был великолепным парнем.

Телефон находился в небольшой комнате, расположенной рядом с гостиной и служившей Клинту кабинетом. Он мигом вернулся.

— Это тебя, — сказал он.

Я вскочил. Мое сердце готово выскочить из груди. Клинт заметил взволнованное выражение моего лица и неправильно истолковал его.

— Подожди штаны снимать, — сказал он. — Это мужчина.

«— Да-да, и я могу предположить, кто именно», — проворчал я про себя. Откуда эта свинья узнала, где я нахожусь? Я медленно подошел к телефону, стараясь сохранять самообладание.

— Алло, — сказал я.

— Ну, как дела сегодня вечером? — Это был тот же самый отвратительный, каркающий голос. — Очень мило, что мы ещё можем говорить. Меня бы не удивило, если бы ты был уже готов… после сегодняшнего запоя…

Негодяй! Он весь вечер следил за мной. Ну прекрасно! На этот раз я кое-что из него вытрясу. Я должен выяснить, что он знает.

— А теперь, кто бы вы ни были, слушайте меня внимательно, — сказал я как можно энергичнее.

— Слушаю, — последовал ответ.

— Я по горло сыт вашей таинственностью. Говорите, что хотите сказать, и покончим с этим. Вы, очевидно, считаете, что знаете нечто, что может меня испугать или обеспокоить. Хорошо. Говорите же. Что вы знаете или полагаете, что знаете?

— Я знаю многое, дружок, — ответил он. — Очень многое. Но сначала я хотел бы тебя кое о чем спросить.

— О чем?

— Где Джоан?

Так вот оно что!

— Какая Джоан? — спросил я.

— Не смеши меня, Моррисон. Ты прекрасно знаешь, какая Джоан. Конечно, Джоан Холлоран. Теперь ты понимаешь?

Мне было ясно, что Клинту слышна моя часть разговора, из которой он может заключить, что речь идет о чем-то неприятном. Одновременно я молниеносно изменил тактику. Она основывалась на моем старом принципе: если ты попал в неприятную ситуацию, не трать нервы, а попытайся использовать её с выгодой для себя.

Я громко сказал:

— Я не знаю, о чем вы говорите, и не стану больше слушать вашу болтовню. Вы, должно быть, меня с кем-то перепутали. Я не знаю никакой Джоан. А если бы даже и знал, то не понял бы, какое вы имеете к этому отношение. Но я хочу дать вам один добрый совет. Оставьте меня в покое, иначе вас ожидают серьезные неприятности.

— Какие же, дружок? Может быть, ты хочешь обратиться в полицию?

— Вот именно.

— Давай, братишка, я только и жду этого. Но не забывай, что я видел тебя с ней, понимаешь? Я много раз видел тебя с ней. Тогда это меня не касалось. Но теперь её все ищут. И тебя все ищут тоже, ты понял? Почему ты прячешься? Пожалуй, у тебя совесть нечиста. Где она, Моррисон? Твоя старуха что-то пронюхала? Решил от неё отделаться? Ну давай, Моррисон, иди в полицию. Но не забудь, я могу рассказать больше, чем ты.

Теперь, когда мне было ясно, чего он хотел, его слова не застали меня врасплох. Меня озадачило только одно. Если он говорил об Эллен как о «моей старухе», значит он либо ничего не читал об этой авиакатастрофе, либо не сумел связать меня с той миссис Моррисон, которая числилась среди пассажиров. И тогда речь шла о дешевом блефе, за которым стояло немногое.

— Можете вы, наконец, понять, что я не тот, за кого вы меня принимаете? — сказал я, когда он закончил. — Я не знаю никакой Джоан, и никогда не знал раньше, как вы, по-видимому, думаете. — Это было предназначено для Клинта и должно было облегчить мне последующие действия. — Кроме того, — добавил я, — если вы так уверены, что что-то знаете, почему бы вам не сообщить полиции?

— Потому что ты мне симпатичен. А полиция мне не симпатична, когда в этом нет необходимости. Когда я недавно увидел тебя на улице, я тут же сказал себе: «Это же тот парень, которого они ищут… тот самый, которого я видел вместе с Джоан… симпатичный парень… спрашивается только, кто он такой». Я пошел за тобой. Поспрашивал кое-кого. И узнал твое имя.

И ещё одно, ты просто не поверишь. Я следил за тобой сегодня вечером. Был прямо за тобой. Даже вошел вместе с тобой в дом, а этот идиот у двери подумал, что мы с тобой знакомы. Мы вместе ехали в лифте. Я нажал на кнопку этажом выше, чем ты. Ты ни разу не взглянул на меня. Даже не заметил, что я придержал за тобой дверь, чтобы проследить, в какую квартиру ты идешь. При этом я увидел, что у тебя есть ключ. Я доехал до следующего этажа, пешком спустился и списал то, что было указано на дверной табличке. Твое имя стояло под именем этого Тернера. Очевидно, ты живешь там недавно. Думаю, что у вас с ним какое-то соглашение. Не здесь ли, случайно, ты держишь Джоан? Если бы там жила женщина, я бы спросил её, не она ли та самая пропавшая без вести Джоан… — Он разразился громким смехом.

Я вспомнил, что кто-то действительно поднимался вместе со мной в лифте, но я, конечно, не обратил на него никакого внимания. Я был слишком пьян.

— Послушайте, вы, трус, почему бы вам не подняться сюда и не сказать мне в лицо все, что хотите?

— Нет, дружок, так между друзьями не водится. А я твой друг. Ты ведь, наверное, слышал о дружбе по переписке? Ну вот, а мы с тобой друзья по телефону. Не говоря о том, что полиция мне несимпатична, мне нужны от тебя деньжата. Все-таки расходы на такси, выпивку и все такое… о потраченном времени я уж не говорю… Время — это деньги, дружок, ты же знаешь.

— С вашими идиотскими анонимными звонками вы далеко не уйдете, сказал я. — Я разговариваю с вами в последний раз. Если у вас есть хотя бы какие-то проблески разума, вы это прекратите. Иначе…

Он тут же оборвал меня, и тон его стал ледяным.

— Слушай меня внимательно, Моррисон. Я сказал тебе все это, чтобы ты был в курсе. Ты имеешь дело не с любителем. Я позвоню тебе завтра опять в это же время, и тогда ты дашь мне ответ получше. В следующий раз я расскажу тебе ещё кое-что, понимаешь?

— Черт побери, почему вы не можете все сказать сейчас?

Он рассмеялся.

— Я хочу дать тебе время. Время на раздумье. Я хочу, чтобы ты ещё раз заснул с этим, дружок… если сможешь.

Он повесил трубку. Я с удовольствием швырнул бы свою в стену, но в гостиной сидел Клинт и смотрел в мою сторону.

26

— Я вовсе не собираюсь делать вид, что ничего не слышал, — сказал Клинт. — Господи Боже, что все это значит? — Глубокая озабоченность отражалась на его лице.

Я вернулся к нему и бросился в кресло, в котором сидел прежде.

— Не знаю, Клинт. — Я в самом деле не знаю. Он сумасшедший. И вообще полная бессмыслица.

— Хочешь рассказать, в чем дело? — спросил он.

Я прошел рукой по влажному от пота лбу и испустил долгий стон.

— Сейчас, Клинт, — сказал я. — Но ты дашь мне вначале выпить, да?

Я пытался выиграть время, чтобы обдумать, как это лучше всего преподнести Клинту. Еще во время телефонного разговора я решил частично посвятить его. Мне нужна была помощь. Я не мог следить за этим мерзким типом, не зная, как он, собственно, выглядит. Я не мог постоянно оглядываться, со страхом и подозрением рассматривать каждое незнакомое лицо, вздрагивать при каждом телефонном звонке, опасаясь, что это снова может быть он. Я бы сошел с ума. А если он примется за меня всерьез? У меня не было никакого опыта с шантажистами. Возможно, Клинт мог бы дать совет. Его фирма представляла интересы богатейших людей из высшего общества. Такие случаи должны были им встречаться. Всегда кто-нибудь пытается скомпрометировать видных людей в глазах общественности.

Клинт вернулся, подал мне стакан и сел напротив.

— Итак, — сказал он, — в чем дело?

— Это просто странно, — начал я. — Тип, который мне звонил… это второй раз. Он уже звонил мне в контору сегодня во второй половине дня. Не представился, сказал только, что кое-что узнал, и повесил трубку. А сейчас сказал, что видел меня с женщиной по имени Джоан, о которой я никогда не слышал, и хочет знать, где она. Он…

— А он назвал тебе фамилию этой женщины? — осведомился Клинт.

— Да, она мне ни о чем не говорит… Постой-ка… Вроде Харриган… Халлман… Нет… Холлоран. Да, именно так. Джоан Холлоран.

— Понятно, — сказал Клинт. — Та девушка, которая исчезла.

— Откуда ты знаешь? — спросил я с наигранным удивлением.

— Неделю назад газеты были полны этим. Ты не читал?

— Откровенно говоря, я не слишком внимательно читал газеты. Тем более, о таких вещах.

— Естественно. Извини, я должен был сообразить. У тебя совсем другое было на уме. Ну, это действительно очень странная история.

Я слушал, как он в общих чертах рассказывал мне об исчезновении Джоан, историю, которую я знал лучше него. Затем он спросил:

— Но какое, черт побери, отношение это имеет к тебе?

— Почем я знаю? Этот парень настойчиво утверждает, что видел меня вместе с ней. Он вообразил себе, будто я знаю, что с ней случилось или где она находится. Это притом, что я даже не знаю, кто она.

— Боже праведный, но это действительно странно, — сказал Клинт. Теперь я понимаю, о чем он говорил. Таинственный незнакомец! Будто бы эту девушку довольно регулярно посещал один парень, о котором никто из остальных друзей ничего не знал. Ее соседи по довольно мрачному кварталу в Вест-Сайде видели её вместе с этим малым, но ничего при этом не подозревали, пока она не исчезла. Теперь все его разыскивают. Газеты опубликовали описание его внешности, даже поместили рисунок. — Лицо Клинта расплылось в широкой ухмылке. — Теперь, когда я тебя внимательно рассмотрел, ты действительно похож на него. У вас обоих взгляд развратника.

— Может быть, это я и есть, — сказал я с самой шутливой интонацией.

— Как раз тут я бы тебе поверил, плутишка, — смеясь ответил он. — Ты обладаешь худшими чертами характера, какие только можно представить. Но довольно об этой глупости. Все это просто смешно. Под то описание мог подойти каждый.

— Этот так называемый таинственный незнакомец настолько важен? Его всерьез разыскивает полиция?

— Несомненно. Газеты, конечно, это раздули, потому что у них нет ничего нового. Но я случайно узнал, что полиция убеждена: тот мужчина является ключом ко всему делу. Босс девушки, Майк Норман — один из моих друзей. Наш клиент однажды принимал участие в его программе и в результате попал в затруднительное положение, а Майк нам очень помог. Я недавно случайно встретил его, и мы вспомнили про это происшествие. Он твердо убежден, впрочем, и полиция тоже, что с девушкой произошло нечто ужасное, более того, весьма вероятно, что это дело рук того «мистера Икс». Другого приемлемого объяснения нет. У неё не было никаких причин для добровольного исчезновения. Все шло, как по маслу. После того, как со всех остальных её друзей подозрения сняты, остается только тот парень.

— Ну, хорошо, — сказал я, чтобы вновь вернуться к исходной точке, — а что же теперь делать мне? Я действительно не хочу иметь никаких дел с полицией, даже по причине недоразумения. Ты же знаешь, газеты сразу поднимут шум и ославят мое имя. Даже если это продлится только день, беду уже не поправишь. Можешь себе представить, как на такое будут реагировать в нашей конторе. При всем желании, Клинт, я не могу себе этого позволить.

Я не скрывал своего страха. Я был затравлен, на исходе сил. Клинт сказал именно то, что я хотел услышать.

— Так он собирается обратиться в полицию? Это было бы в высшей степени возмутительно. Ты думаешь, что мошенник всерьез намеревается это сделать? Несомненно, он живет в том же районе, что и Джоан, раз видел её с этим парнем. Потом он увидел тебя и нашел, что ты на него похож. В таком городе, как наш, наверняка найдутся дюжины таких людей. Он следит за тобой и чует деньги. Он прекрасно понимает, что ты не можешь позволить себе быть втянутым в скандал. Ему наплевать, тот ты парень или нет. Он рассчитывает, что ты согласишься лишиться нескольких долларов, чтобы вновь обрести покой.

— Это для меня очевидно, — признал я. — Но что мы должны сделать?

— Предоставь все мне. Я знаю, как управляться с таким жульем. Моим клиентам постоянно угрожают какие-нибудь шантажисты. Если они действительно в чем-то замешаны, все не так просто, но в твоем случае это детская игра. Только не впадай в панику и ни при каких обстоятельствах не плати ни цента. Если ты один раз уступишь, он будет сосать из тебя кровь до конца твоей жизни.

— Ладно. А как мне себя вести?

— Когда он опять позвонит, веди себя как и прежде. Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чем он говорит, но готов встретиться с ним и раз и навсегда прояснить дело. Вероятно, он попытается и дальше тебя запугивать. Не допускай этого.

Тебе вообще нечего опасаться. Рано или поздно ему придется согласиться с твоим предложением. Откажись, если он захочет встретиться с тобой в каком-нибудь темном углу. Настаивай на том, чтобы встреча происходила в людном месте, например, в баре или на улице. После этого он, вероятно, уже пойдет на уступки. Когда он увидит, что не в состоянии причинить тебе вред, то или осознает свою ошибку, или сам испугается. Несомненно, все это не что иное, как дешевый блеф.

— А если мы условимся с ним о встрече?

— Тогда прерви её под любым предлогом. Я тоже буду там, но не с тобой, а прихвачу нескольких приятелей. Крепкие ребята, они уже помогали мне в похожих ситуациях. Симпатичные парни, которым доставляет удовольствие хороший мордобой. Как только мы представим им нашего друга, они возьмут на себя все остальное. Тогда вы поменяетесь ролями. Если одного раза ему будет недостаточно, это будет продолжаться до тех пор, пока он станет не в состоянии тебе докучать. Уверяю, ему отобьют всякое желание. Настоящий профессионал применил бы совсем другую тактику. По моему мнению, мы имеем дело со дешевым жуликом, который вообразил себя гением только потому, что смог узнать твое имя и адрес, и тем самым якобы поставил тебя на колени и может сосать твою кровь до конца жизни. Можешь не беспокоиться, с этим мерзавцем мы справимся.

Я встал и протянул Клинту руку.

— Ты замечательный человек, — сказал я. — Ты верно говорил, я в хороших руках.

Клинт весело ухмыльнулся.

— Это для меня удовольствие, старина. Настоящее удовольствие. Пожалуй, на сегодня нам лучше закончить, согласен?

— Согласен, — кивнул я. — Мне гораздо лучше. Думаю, что даже смогу заснуть. Еще раз большое спасибо.

Когда я уже направлялся в свою спальню, Клинт сказал:

— Может быть, завтра вечером, когда мы отделаемся от твоего приятеля, я смогу тебе доставить лекарство.

— Какое? — недоуменно спросил я.

Он засмеялся.

— Темпераментную девчонку, как я тебе рекомендовал.

Я низко поклонился.

— Целиком и полностью я в ваших руках, доктор.

27

Оставшись один, я ещё раз обдумал события этого вечера и пришел прежде к одному очень благоприятному выводу. Клинт с готовностью принял версию, которую я ему предоставил. Этому явно способствовала моя готовность рассказать всю историю, или то, что он принял за нее. В конце концов, должен же я был ему что-то сказать, раз он слышал наш разговор. А не расскажи я ему так много и ограничься пустыми отговорками, звонки продолжались бы, либо сюда, либо в контору, и долго я бы не выдержал. Нет, нужно отделаться от этого ублюдка.

Я ещё раз взвесил предложение Клинта. С его точки зрения, речь шла просто о недоразумении, и тогда его предложение становилось вполне логичным. Клинт не думал, что мой вымогатель обратится в полицию, и был просто уверен, что такой вариант мне ничем не грозит. Сотрудники полиции после короткой проверки придут к заключению, что речь идет об ошибке, и на этом все кончится.

Если бы я в самом деле был так чист, как утверждал, лучшего нечего и желать. Но я не мог допустить, чтобы меня проверяла полиция. Я попытался поставить себя на место шантажиста после того, как его проучат. Весьма возможно, что он будет по-прежнему убежден, что я и есть тот самый тип, кого ищут. Конечно, он мог, как предполагал Клинт, испугаться и отступиться.

С другой стороны, он со злости и из-за того, что лишится шансов получить деньги, может решится отомстить. Что ему помешает анонимно позвонить в полицию и выдать Джеффа Моррисона за таинственного н