Мой самый любимый Лось (fb2)


Настройки текста:



Мой самый любимый Лось Константин Фрес

Глава 1. Анька

— Пить…

Голос, которому полагалось звучать нежно, жалобно, и вызывать в сердцах услышавших сочувствие, понимание и прощение, на самом деле здорово походил на утренний циничный хрип злостного курильщика со стажем, и потому Анька, расслышав свои завывания, облизнула пересохшие губы и от мысли приманить потенциального водоноса отказалась.

В голове взрывались бомбы, в рот нагадили кошки, а в мозгу кто-то безжалостный лабал тяжелый рок. Особенно старался ударник; он так молотил в мозжечок, что при попытке подняться Анька почувствовала, как земля уходит из-под ее конечностей, и беспомощно завалилась на бок, как подстреленное животное.

«Лучше бы я умерла вчера», — проскулила Анька мысленно и снова нырнула под нагретое одеяло.

Совесть нещадно глодала мозг и гаденько усмехалась. Анька не помнила, есть ли ей в чем раскаиваться, но раскаивалась во всем — на всякий случай. И, самое обидное, она не помнила ничего. Ну, абсолютно ничего. То есть, конечно, кое-что она все же помнила. Питер, клуб, веселый тусняк, Новый год — о, они ж всей компашкой встречали Новый год! — шампанское, потом много шампанского, а потом…

Дальше Анька вспоминала с трудом.

Кажется, она дошла до кондиции, и даже порция освежений не помогла. Анька себя хорошо знала; стоило градусу стать критическим, как веселье тотчас сменялось вселенской болью, слезы катились градом, и она всем и каждому рассказывала, что «ан-на-а-а уеха-а-ала, ы-ы-ы-ы!» и порывалась припасть собеседнику на грудь и обслюнявить жилетку.

Анька тосковала по подружке, скоропалительно выскочившей замуж за испанца и укатившей в теплые края, поджаривать задницу под солнцем Андалусии до румяной корочки. Более близкой подругой Анька за всю свою короткую жизнь не обзавелась, и в минуты алкогольного дзена тоска наваливалась на нее вместо просветления.

В этот раз все произошло точно по тому же сценарию, привычному и накатанному. Анька налакалась, и уже совсем собиралась в номера, напоследок как следует, всласть, поплакав и высморкавшись в пару галстуков от Версаче, как какой-то провокатор и козел — не иначе как его галстук пострадал больше всех, — решил излечить раненную Анькину душу (или отомстить, что более вероятно) путем жесточашей дезинфекции спиртом. Анька точно не могла сама, добровольно, влить в себя «Бехеровку» после шампанского. Краешком ускользающей памяти она все же помнила, как отказывалась, как почти отбивалась от этого, в сопливом галстуке, строя из себя благородную институтку и заверяя, что вовсе не умеет пить. Но отец с воротилами — скучные кошельки с ушками! — растворился где-то на просторах заведения, и заступиться за Аньку было некому.

Анька пала.

И «бехеровка» полилась в ее глотку как расплавленный свинец — грешнику.

— Испанский стыд, — пропитым бомжацким голосом хрипела несчастная Анька из-под подушек, вспоминая свой жаркий танец на столе, разнузданное веселье и чьи-то невероятной красоты серые глаза напротив своих. Правда, тут память точно могла ее подвести, ибо «Бехеровка» дала нехилый крен и шторм как у Айвазовского на полотнах, а так же перекос в эстетическом восприятии. Глаза могли быть на самом деле средней паршивости, но на тот момент Аньке показалось, что ничего красивее она в жизни своей не видела.

Она свалилась на колени к обладателю этих серых глаз, лицом к лицу, и, кажется, он вынужден был придержать ее за талию, не то Анька пала бы к его ногам, и отнюдь не от разбушевавшегося в ее душе восхищения. Хотя и от восхищения тоже.

С изумлением глядя незнакомому мужчине в невозмутимое, поистине арийское лицо, Анька подумала — вот бывают же на свете такие, хоть бы одного вживую увидеть. То ли от одиночества, то ли от душевной широты, то ли благодаря винным парам, возносящим ее дух едва ли не на Парнас, Анька вдруг решила быть поэтичной и сделать комплимент мужчине, который, как ей почему-то показалось, заскучал.

— Милый, — прощебетала она своим нежным, чистым голоском, игриво проведя наманикюренным пальчиком по небритой арийской щеке, — господи, тебя что, выгнали с Олимпа? Не переживай, это они от зависти, милый!

Ни один мускул не дрогнул на лице арийца, и Анька тотчас в нем разочаровалась. «Бехеровка» зажигала в голове Аньки фестивальные огни и требовала всеобщей любви, а ариец был так неподвижен и холоден, что Анька почувствовала легкое протрезвение от его ледяного взгляда.

— Из Финляндии, — разомкнув свои каменно-твердые губы, произнес ариец. — Не с Олимпа — из Финляндии.

Финнов — даже красивых, — Анька за их неторопливость и общую моральную скучность не любила, и это сию минуту выписалось на ее лице. Улыбка сползла с него, сменившись гримасой откровенного ужаса, и Анька рванула с его колен с бесхитростным «ну нахер!» с такой скоростью, будто упомянутый финн пытался взять ее в плен и расстрелять по приказу Вермахта.

Но впереди ее ждал мерзавец с «Бехеровкой» наперевес, и выбор был невелик: либо красивый, но финн, либо веселый, но дьявол. И Анька, рассудив довольно трезво для мертвецки пьяной, выбрала финна.

— Изыди! — рявкнула она весельчаку с «Бехеровкой». Выпад в его сторону был такой яростный, что она не удержалась на ногах, упала обратно на колени к финну, и тот снова вынужден был ее крепко держать, чтобы Анька не скатилась на пол.

Томно обнимая его за шею, преданно глядя ему в глаза, Анька прощебетала жалобно и умоляюще:

— Спаси меня, северный олень, а? А я тебе б ребеночка родила… уно, уно, уно, ун моменто-о-о-о…

* * *

А дальше в памяти Аньки был огромный провал. Огромный-огромный и черный. Она абсолютно ничего не помнила ни о том, как покинула гостеприимное заведение, ни о том, с кем она его покинула. Ни куда она его покинула. Мыслей о том, где она находится, не было никаких абсолютно. Номер в гостинице? Городская хата знакомых?

— Где я, кто я, — стонала страдалица, насилу продрав глаза.

Под щекой Анька ощущала горячий мех, то ли длинношерстная овчина, то ли еще что-то.


«Я не скорняк, я в шкурах не разбираюсь!» — сварливо подумала Анька, оправдывая свою некомпетентность в этом вопросе неизвестно перед кем.

Вокруг нее лежали подушки — много подушек. И укрыта она была не одеялом, а шерстяным пледом, под которым было ужасно жарко. Пока Анька сопела в пушистый мех, подлая память издевательски подсунула еще кусок воспоминаний: вот она, Анька, стоит кверху задницей на коленях, а голова ее блаженно лежит на этом самом меху.

— Анья, пойдем, я уложу тебя в постель! — бубнит над головой чей-то нудный голос. Но Анька злобно мычит, вцепляется в мех зубами и руками, и, нетрезво покачивая задницей, пытается ногой лягнуть призывающего к порядку.

— Анья!

Кто-то пытается поднять ее, но Анька намертво приклеилась к чертовой шкуре, и в постель ее можно уложить только с этим половиком.

— Отстань от меня! — мычит Анька, когда неизвестный, устав сражаться с внезапно вспыхнувшей Анькиной любовью к половику, уложил ее на место. — Мишка хо-ороший, я мишку люблю… Иди отсюда, убийца мишек…

— Ой, стыдоба-а-а, — стонала Анька сейчас, вспоминая весь этот разврат, наворачивая на голову шерстяной плед и обещая высшим силам сшить себе из него паранджу. — Пьянка — зло… простите меня, люди добрые…

— Ты уже проснулась, Анья? Как ты себя чувствуешь?

Возящаяся, как крот в ведре с землей, Анька на миг затихла, переваривая услышанное.

Голос свыше — чересчур спокойный, безэмоциональный, — навеял ей какие-то неприятные ассоциации.

— Ты кто, — замогильным голосом произнесла Анька, и ее жопка сама собой поднялась, словно кобра на игру заклинателя змей, так же нетрезво покачиваясь, как вчера. — Я тебя не знаю.

— Я твой северный олень, — вымороженным до сухого остатка, будничным и мертвенно-спокойным голосом произнес неизвестный. — Я тебя спас. А ты обещала мне детей. Свои обязательства я выполнил.

Анька затихла, как крот под лопатой — а затем резко уселась торчком, потирая глаза.

Огромная роскошная комната, в которой себя обнаружила Анька, была залита ярким дневным светом. Во всю стену, наверное, во все шесть метров было панорамное окно, за которым был балкон, припорошенный снежком — и захватывающий дух вид, мороз и солнце, как говорится. Снег сверкал нетронутой белизной до самого горизонта, до ослепительно-синего неба, и ветви сосен, чуть покачивающиеся на ветру, выглядели на этом потрясающем фоне ярко и как-то празднично, что ли. Слева от Аньки, окопавшейся в подушках, была огромная, как теннисный корт, кровать — Анька пала всего в шаге от нее, не дотянула совсем чуток.

Над ней, закрывая свет, неподвижно, как статуя Ленина в парке, замер тот самый красивый финн, молча протягивающий ей стакан с прозрачной, вкуснейшей, чистейшей водой. На дне стакана, распадаясь на пузырьки, шипела таблетка аспирина.

Жажда была так сильна, что Анька сначала подскочила, требовательно протягивая руки к живительной влаге, а уж потом сообразила, что, во-первых, она голая, а во-вторых — красивый финн, обладатель серых гипнотических глаз, просто чудовищно огромен.

Жадно глотая воду, Анька приплясывала от стыда и тихого офигения.

Красивый финн был не просто высокий — он был мощный, огромный, как шкаф с антресолями. Большая светлая комната в его присутствии казалась маленькой и тесной. Голова финна почти упиралась в потолок. Какая-то домашняя белая толстовка, обтягивающая его мощную грудь, широкие плечи и огромные бицепсы, выглядела как распашонка на Терминаторе, и Анька невольно сравнила мужчину с аккуратно зачехленным танком.

И вместе с этим финн был очень красив. Невероятной, нездешней красоты серые глаза, тонкие правильные черты… красивые руки — с длинными ухоженными пальцами, с широкими ладонями. Красивые мужские руки Анька любила отдельно, а от одного взгляда на эти ладони ее в жар кинуло. Да он же ее талию легко обхватит своими лапищами! А как было бы хорошо, если б он просто нечаянно коснулся, погладил этой огромной широкой ручищей… Анька вспомнила свое вчерашнее почти детское восхищение, желание увидеть живьем, потрогать такого красавца — и вот ее бесхитростная новогодняя мечта сбылась.

«Вот это лось!.. Интересно, — размышляла потрясенная Анька, возвращаясь к жизни и нахально, не тушуясь, глядя в истинно арийское лицо красивого финна, — а у него все такое большое? Или открываешь створки шкафа, ожидая Нарнию, а тебе — бряк-с! — выпадает маленький ключик на веревочке… И вот еще вопрос: если я без трусов, но спала на полу, было у нас чего или нет?»

— У нас ничего не было, — предвосхищая ее вопрос, таким же отмороженным голосом произнес красивый финн, поблескивая своими ледяными серыми глазами. — Я не смог бы воспользоваться доверчивой приличной девушкой в беспомощном состоянии.

«Приличная девушка!… Странные у него представления о приличиях. Интересно, неприличные тогда какие?»

— А одежда?..

— Я раздел тебя, Анья, — спокойно подтвердил Лось, все так же угрожающе нависая над голой Анькой. Странно, но он разглядывал ее, и на лице его не выписывалось никаких эмоций вообще. Словно ее нагота его не волновала совсем. — В вечернем платье, в туфлях спать неудобно.

Анька насмешливо фыркнула, скрывая свое смущение.

— Трусы мог бы и оставить.

— Трусы ты сама сняла, — невозмутимо парировал финн. — Ты кинула их в меня, подзывая к себе, на пол.

«Японский городовой! — подумала она, подавляя острое желание ухватиться за голову. — Не смог воспользоваться… ну и олень ты, Лось! Второго шанса у тебя не будет. Похоже, ключик-то с веревочки сорвало. Или вообще… он по мальчикам. Тогда какого черта он меня к себе приволок? Не, ты глянь, ты глянь! Этот парнокопытный рыцарь щас еще и на колено передо мной бухнется. Будет землетрясение и цунами смоет японские острова… Доверчивая приличная девушка в зюзю…»

Но вместо этой язвительной тирады Анька внезапно севшим голосом пискнула:

— Мне бы в душ…

Глава 2. Анька и Лось

После душа обезвоженное туловище Аньки ожило как кактус после дождя.

Всякий раз после вечеринок, которые неизменно заканчивались похмельем, раскаянием и головной болью, Анька возвращалась к жизни старым проверенным средством. Она долго отмокала в ванной, стирая с тела и с души неприятные воспоминания, отмываясь от грязи — от алкогольных шуток, от бездумного хохота, от липких поцелуев случайных и ненужных знакомых.

В ванной Лося она смыла и нестойкие воспоминания о демоне с «Бехеровкой», свои пьяные слезы по подружке, и теперь казалась себе чистой-пречистой, как будто только что народилась, а неонатолог отсосал из ее носа все сопли, что она не успела намотать на чужие жилетки.

Теперь надо было что-то решить с Лосем.

Лось. Да, Лось.

Анька не понимала, чего ему нужно от слова вообще. Какого черта Лосю от нее надо!?

Совершенно незнакомую девчонку он отнял из лап спаивающего мстителя в сопливом галстуке, привез к себе, не тронул, словом, повел себя не так, как повел бы себя любой мало-мальски обычный нормальный мужик. Судя по интерьеру дома, Лось богат, чертовски богат. Натуральное благородное дерево, камень, дорогие шторы и вид за окнами на миллион. Зачем такому Лосю пьяная девчонка, которая на даму высшего света ну никак не смахивает?!

«Он, может, дурак? — размышляла Анька, закутываясь понадежнее в полотенце. — Ну, мало ли, рост большой, земное притяжение тоже не маленькое, крови в голове катастрофически не хватает… Кислородное голодание, массовая гибель клеток мозга, и вуаля! Поддатая в хлам девица для него — приличная девушка, — Анька зафыркала, не сдержала хохота, — и он правда… он правда решил меня спасти от того, с «бехеровкой»?! Да ну нафиг! Кто в наше время в такое верит?! Не-е, он, поди, маньяк! А не изнасиловал потому, что тело было в срань пьяно… Вот сейчас, когда я, чистенькая и розовенькая, выйду из ванной, он хищно накинется, и я геройски погибну под рухнувшей на меня мебелью…»

Анька боязливо выглянула из ванной комнаты, но коварный Лось нигде ее не подкарауливал. По крайней мере, в обозримом пространстве — точно. Ему просто негде было бы спрятаться. Прямо перед дверями стояла высокая узкая ваза с какой-то икебаной, далее, за площадкой — лестница, ведущая вниз, а спальня — это надо пройти влево.

«Да не, где ему допетрить, что надо спрятаться и напасть… — отмахнулась от этой мысли Анька, осторожно ступая по деревянным половицам. — Это ж Лось. Говорю, ж, крови в башке не хватает, все дела… Однако, зачем он меня к себе-то приволок? Вот нафига ему пьяная девка, если ее даже трахать невозможно? Я чо, напросилась к нему в гости? На шею повешалась? Ой, стыдоба-а-а…»

Анька приоткрыла дверь в спальню и боязливо заглянула внутрь. Не то, чтобы она ожидала, что красавец-финн и правда прячется за дверью с намерением на нее напасть, но мало ли…

Финн, одетый все в ту же беленькую распашонку и какие-то невнятного серого цвета шорты до колен, скрестив ноги, лежал на постели, аккуратно и педантично заправленной, поверх роскошного покрывала, и читал книгу.

«Под умного косит, — почему-то со злостью подумала Анька, рассматривая мужчину. Все ее нехорошие мысли о нем вдребезги разбивались о действительность. Его расслабленная поза, спокойное лицо, его руки… От взгляда на огромные ручищи финна Анька снова почувствовала неясное томление в животе. Вот если б он просто коснулся ее этой ладонью… — Делает вид, что читать умеет, сохатый…»

Она не понимала, почему ищет в симпатичном в общем-то человеке что-то неприятное и отталкивающее. Кроме того, что он очень сдержан и почти обжигающе холоден, у Аньки на финна ничего не было, ни малейшего компромата, а так хотелось найти…

«Да не верю я в добрых и хороших дяденек, которым ну ничего не надо от беззащитных голых девочек! — сурово подумала Анька. — Не верю!»

Финн поднял на нее свои спокойные серые глаза, и Анька почувствовала, что снова млеет от того, с какой силой ее манит заглянуть в них поглубже. С непонятно откуда взявшейся смелостью Анька широко распахнула дверь и прошествовала в спальню. Не долго думая, бухнулась на постель, рядом с финном, который теперь смотрел на нее с некоторым изумлением и интересом. Сердце ее дико колотилось, но не только от горячего душа.

— Давай, — скомандовала Анька, распуская на груди полотенце и тухнущим взором умирающего глядя в потолок. — Насилуй меня. Разочтемся за спасение и разбежимся, как в море корабли.

Теплая огромная ладонь финна накрыла ее руки, остановив и не позволив развязать полотенце, и Анька сама умилилась от того, как они выглядели в его руке — как крохотные ладошки лилипута, маленького человечка. Его огромная рука оказалась на удивление теплой и чуткой, и прикосновение сильных пальцев было осторожным, почти вкрадчивым, словно мужчина боялся ненароком причинить девушке боль.

— Это какая-то новая игра? — так же бесстрастно, не выдавая ни единой лишней эмоции, поинтересовался финн. — Почему «насилуй»? Вчера ты говорила, что предпочитаешь нежно.

— Испанский стыд, — выдохнула Анька, чувствуя, как щеки ее пылают. — Это когда я такое говорила?!

— Когда звала к себе, — ответил финн, внимательно глядя в Анькины страдающие глаза. — Ты просила сделать тебе хорошо и нежно.

— Я звала? И ты не воспользовался? — насмешливо уточнила Анька, впервые насмелившись глянуть в лицо мужчины.

— Я должен был быть уверен, что ты действительно хочешь этого, — ответил мужчина настойчиво. Он словно почувствовал, что язвительная Анька вынуждает его поступить плохо, дурно, пытается вытянуть из его души какую-нибудь гадость, но уступать ей в этом не спешил. — Пользоваться беззащитной девушкой нехорошо.

— Лось, ты всегда такой нудный?! — возмутилась Анька, поняв, что ее раскусили. Под его широкой ладонью было тепло и невероятно хорошо, и Анька очень захотела не думать ни о чем. — Если я с тобой поехала, это означает, что я поехала с определенной целью! И я вовсе тебе не «беспомощная приличная девушка», — внезапно Анька почему-то и от этого весьма лестного эпитета разозлилась. — Понял?


— Анри, — представился Лось, игнорировав обидное прозвище, данное ему Анькой. — Мне показалось, что вполне приличная, — еще более нудно и возразил финн, нарочно зля девушку сильнее. — Ты вчера отказывалась от выпивки вполне прилично. Если б он не подлил тебе в бокал…

— Вот хитрый, коварный Лось… — оторопело протянула Анька, понимая, что этот педант наверняка даже все капли «Бехеровки» посчитал, которые тайком от нее плеснулись в ее бокал с праздничным пузырящимся шампанским. — Подсматривал, кто чего мне подливает! Ты что, следил за мной?! — возмутилась Анька совершенно искренне.

— Присматривал, — поправил ее финн.

— То есть, наше столкновение не случайно, — зловеще клекотала Анька, нащупав, наконец, то недоброе, что так пристально пыталась разглядеть в мужчине. — Ты на меня глаз положил, и вовсе не спас, а шпионил и подкатил при первом же удобном моменте? Так?

— Не совсем так, — возразил финн. — Это ты ко мне подкатила. Я просто присматривал, чтобы тебе никто не причинил зла.

Внезапно Анька обнаружила, что финн находится от нее в опасной близости. Его гипнотизирующие серые глаза были снова прямо напротив ее глаз, его нос почти касался ее носа, а огромная лапища…

Коварные пальцы Лося сами распустили полотенце, развели его края в разные стороны, и теперь широченная ладонь мужчины поглаживала подрагивающее тело Аньки, ее округлую грудь, плоский девичий животик — осторожно, чуть касаясь, так нежно, что, наверное, его ладонь ощущала лишь нежную бархатистость ее кожи. Анька едва ли не в струнку вытягивалась, чувствуя пятна тепла, оставленные на ней его ладонью, и просто проваливалась в небытие, понимая, что еще миг — и все случится, и она не сможет оттолкнуть Лося, а напротив — вцепится в него всеми конечностями, и зубами в ухо для верности, лишь бы только эти невесомые прикосновения не прекращались, лишь бы он гладил и гладил ее — до полного растворения в ласке, до полной отключки всех чувств и мозга разом.

Секс для Аньки был чем-то… странным. Что-то вроде студенческого протеста с приковыванием себя наручниками к воротам посольства, вроде пьяного шумного праздника, легкой мишуры, которая сегодня красивая и сверкает, а завтра ее можно будет выбросить без сожаления в ведро. После него всегда наступало похмелье — сожаление, разочарование и смывающий воспоминания душ.

И только однажды Аньке было по-настоящему хорошо.

Тогда, в пору ее почти невинной юности, весь ее эпатаж и протест выражался в ярком макияже, взбитых на макушке волосах и кожанке в заклепках. Она была такая же, как все девчонки, и ни одна живая душа не подозревала даже, что папа Аньки — крупный воротила с приличными деньгами.

Тогда и его партнер — хищный, как акула, подтянутый, хитрый, обжигающе-опасный, — тоже не знал, кого подобрал у самого офиса фирмы. Аньке он не понравился, а вот она ему — да. И он принялся ухаживать, и очень скоро она, сама не понимая, как это произошло, оказалась у него в гостиничном номере.

А потом было это — внимательные, гипнотизирующие глаза напротив, немного шампанского и руки — горячие сильные ладони, которые касались и гладили невинное Анькино тело так, словно разворачивали шелк на мраморной драгоценной статуэтке. Бережно и нежно, так, как не касался никто и никогда.

От одних этих касаний Анька едва не кончила.

Что было потом, она помнила плохо; из глаз ее лились слезы, она в изумлении прижималась к мужчине, который целовал и целовал ее, и весь мир казался ей сплошным блаженством и болью одновременно.

Потом он уехал.

Анька, оглушенная первым чувством, сначала долго не понимала, что это такое произошло, потом ждала, что он даст о себе знать, а потом что-то в голове ее переключилось, и любовь стала похожа на праздник. Его долго ждешь и к нему готовишься, а потом он просто проходит и его выкидывают в мусорное ведро вместе с мишурой и блеском. Это не для каждого дня.

И вот теперь снова.

Касания рук Лося были такими, какими надо.

Анька уже толком не помнила лица своего первого любовника, но касания, теплую ласку, под которую хотелось подставить себя всю, она не спутала бы ни с какой другой. С всхлипываниями она извивалась, подставляя под его нежные пальцы белоснежный бархат свой кожи, и первый поцелуй от нее он получил как взятку. Жалкое касание ее дрожащих губ, выпрашивающих, чтобы его руки и дальше дарили ей тепло и веру в то, что любовь реальна.

— Пож… жалуйста, — выдавила из себя Анька, едва не теряя сознания от подкатывающего волнами наслаждения, когда его пальцы осторожно и чутко провели атласно заблестевшую полосу меж ее грудей. — Пожалуйста, возьми меня…

Лось прижался плотнее, навалился на нее, целуя уже сам, так, как Анька от него не ожидала — жадно, страстно, так, что у нее мгновенно вскипел котелок и крышечка зазвякала. Его ладонь меж своих ног она восприняла как должное, тем более, что у нее все уже горело от возбуждения, и влагу на его пальцах ну никак нельзя было выдать за воду, оставшуюся на ее теле после душа. Он гладил ее и там, меж ног, так же нежно и трепетно, и Анька едва не выла, едва не скулила, чуть не плакала от сбывшегося кайфа.

Нетерпеливо впиваясь ногтями в его мощную спину, Анька стащила, содрала с него нелепую белую рубашечку и едва не захлебнулась от восторга, ощутив его тело на себе, горячее, сильное.

«Это что ж такое творится, граждане, — в панике думала она, покорно обнимая мужчину ногами, запуская пальцы в его волосы, и целуя его так долго, как не целовала никого в своей жизни. — Хитрый Лось помчит меня сейчас в Нарнию? Только б ключик не подкачал… Боженька, если ты меня слышишь и любишь — жги, Господь! Сегодня гуляем на все!»

Никакими ключами к Нарнии Лось не пользовался.

Его Нарния запиралась на хороший, добротный, крепкий засов.


Анька, размякшая и зацелованная, расслабленная, заласканная, вдруг ощутила как нечто большое и упругое давит на ее слишком маленькую дырочку, и у нее от неожиданности распахнулись глаза. Ее словно аккуратно, осторожно, но натягивали, надевали на кол среднего размера. Анька снова ощутила себя девственницей, и даже напугалась и сжалась, зажмурившись.

«Господь, а ты ближе, чем могло показаться! — подумала Анька и оглушительно взвизгнула, когда член Лося проник в нее, растягивая тугое лоно. — Тут что, жертвоприношение меня в твою честь?»

От первого же толчка в ее тело — осторожного, глубокого, — у Аньки перехватило дыхание и она вцепилась в Лося всеми конечностями, цапая ногтями его напряженную спину. Пот тонкой испариной выступил на ее лбу, на висках, и Лось ласково пригладил ее влажные волосы, вытирая влагу, стирая скатившиеся по вискам слезы.

Слишком давно у нее не было этого — такого желанного и такого настоящего секса — который она восприняла бы отчетливо, а не как пьяное веселье. Слишком реальное, слишком пугающее, слишком прекрасное, чтобы быть правдой! Анька тихо рыдает потому, что воображаемый Боженька, кажется, решил подарить ей на Новый год все то, чего в ее жизни не было — настоящее, плотское, а не виртуальные придуманные игрушки, — и скулит, благодаря кого-то, и Лося тоже, потому что этот огромный мужчина словно сам Бог, и слышит ее мысли, даже самые сокровенные, которые она сама еще не успела понять.

«Ну, хоть почувствую, как меня трахают, а не этот спуск бобслеиста-чемпиона», — думала Анька, храбрясь. Однако, Лось помнил о том, что она «любит нежно». Его движения были осторожными, плавными. Следующий его толчок вышиб напрочь дыхание из Аньки, но зато подарил ей чувство абсолютной желанной наполненности, которое прокатывается волной по ее телу, подобно ударной волне от взрыва по полигону, стирая все запреты и страхи.

Ладонь Лося, такая теплая, такая успокаивающая, поглаживала дрожащее бедро Аньки, и девушка расслаблялась, пуская мужчину глубже, еще, до самого бархатного донышка, мягко, но так невероятно чувствительно. Анька не понимала, отчего слезы градом катятся по ее вискам, и не слышала своего горячего, задыхающегося голоса, который твердил «еще, еще, пожалуйста, еще!». Мужчина ласково стирал и то, и другое — ладонью отирая мокрые щеки, языком слизывая горячечные слова с ее губ.

Анька прикрыла глаза и блаженно откинулась назад, расслабив колени. Губы мужчины целовали ее разгоряченный ротик, раз за разом стирая ее жалкие стоны, и Анька была ему благодарна за это. Не будь этих жарких, по животному жадных поцелуев, она бы орала, скулила и выла, как дикая самка, огрызающаяся волчица. С каждым толчком в свое тело девушка отдавалась во власть мужчины все сильнее, изгибаясь, приникая к нему без страха, и уже абсолютно не слыша своего голоса, который распадался на жалкие рыдания, всхлипы, вскрики. Ее руки жадно тискали его бока, и казалось, что Анька сама направляет его толчки в свое тело. Его пальцы забираются в ее волосы, крепко прихватывают их и властно оттягивают назад ее голову, чтобы оставить красный след от поцелуя на ее дрожащем, задыхающемся горле, и Анька снова кричит, от переполняющих ее чувств, от того, как он говорит, заявляет всему миру — «моя», — не говоря при этом ни слова.

Терзая ее покорное тело, влажное, дрожащее и беспомощное, перемешивая в нем муку и сладость, невероятное наслаждение, не говоря ни слова, мужчина оглушительно заявил о своей страсти — пребольно куснув тонкую кожу, дрожащую всякий раз, когда голос Аньки рвался из ее груди.

— Я почти, я почти…

Еще один новогодний подарок от доброго Боженьки, в самой яркой глянцевой обертке. Оргазм.

Обычно какие-то смазанные, серые, как зарядка, как лишнее подтверждение, что тело ее здорово и функционирует так, как надо. Проверка. Техосмотр. Тест на пригодность.

Сейчас все было иначе.

Анька стонала и рычала, извиваясь на огромном члене мужчины, содрогаясь в сладких спазмах, выкручивающих все ее тело, и не сходя с ума только усилием воли. Огромный член все двигался в ней, продлевая самую сладкую в мире муку, и Анька, бьющаяся под Лосем, царапающаяся и кусающаяся, как дикий зверек, понимала, что это будет длиться столько, сколько он посчитает нужным, и ей не вырваться из его медвежьих объятий.

И это прекрасно.

Глава 3. Дерзкий побег

— Лось, ты лучший…

Анька глаз не может открыть; ее тело сейчас ленивое, двигаться не хочется от слова вообще. Она облизывает свои горячие губы и тотчас получает поцелуй — порцию необязательной, но такой сладкой ласки. Вот это странно вообще; случайные любовники не целуют так. Они вообще не целуют после того, как получили свое. После — это время для быстрых скользких фраз типа «а не пора ли тебе», «я вызову тебе такси», «увидимся еще». Но Лось молчал.

Он все приглаживал Анькины влажные волосы и целовал ее — словно и в самом деле был влюблен, словно любовался ее раскрасневшимся лицом, — и прихватывал ее губы своими, чтобы в Анькиной голове отпечаталось навсегда — это не игра и не притворство.

Он все еще был в ней. Его член все еще наполнял ее лоно, хотя Анька уже чувствовала, как крепкая плоть становится мягкой и не растягивает ее тело так волнующе, и это было, пожалуй, жаль. Анька была бы не прочь повторить все еще разок.

«Я как парк юрского периода, в пещере которого сдох последний динозавр», — попыталась по привычке поёрничать Анька, но шутка не нашла отклика в ее душе. Вот конкретно сейчас над (и под) Лосем смеяться было не охота. И влипать в эту невероятную, сладкую нежность не хотелось, потому что потом придется отдирать себя с мясом, с болью, когда не захочется покидать его уютные объятья, когда подлый мозг поверит, что его руки, так умело дарящие тепло — это навсегда или, по крайней мере, взаправду.

— Ну все, — тихо произнесла Анька, изо всех сил стараясь смягчить свой голос и не допустить ни одной издевательской ноты, чтобы ненароком не обидеть Лося — вот же странная штука! — или Господа Бога, преподнесшего ей этого мужчину в качестве новогоднего подарка. — Мне правда было хорошо. Очень. Но пора и честь знать. Я снова в душ, и домой. Надеюсь, ты мне за воду счет не выставишь?

«Боженька, это был отличный Лось, самый классный секс и самый лучший Новый год в моей жизни! — казалось, Анька даже думает шепотом, чтобы не вспугнуть хрупкое совершенство этого дня. — Все было просто… отпадно. Ты лучший, Боженька. Спасибо. Вот за это — реально спасибо!»

— Домой? — переспросил Лось невозмутимо, не прекращая своих поцелуев. Его язык осторожно скользнул по ее губам, и Анька ощутила очередной прилив возбуждения. Вот так запросто, с полоборота — она снова хотела этого практически незнакомого человека, этого Лося. — Зачем тебе домой?

И Лось тоже хотел ее.

«О-о, — промелькнуло в голове у Аньки, — динозавр, кажись, ожил…»

— Жить я там буду, — сварливо ответила Анька, забывая свое искреннее желание не обижать Лося и стараясь не думать о том, что продолжение было бы очень кстати, и у нее появилась бы вполне законная причина целовать Лося, отвечать ему на его странную, такую трогательную нежность. В конце концов, он сам виноват, чего задает идиотские вопросы, поэтому заслужил порцию хамства. — Не тупи.

— А как же дети? — напомнил коварный Лось. — Ты мне их обещала.

Анька, до того блаженно млеющая в его руках, в изумлении распахнула глаза.

— Лось, — потрясенная, произнесла она, делая уверенные попытки выползти из-под мужчины, — ты, что ли, больной?! Упал, ударился головой? Какие дети?!

— Какие получатся, — резонно заметил Лось, внимательно глядя Аньке в лицо и не пуская ее.

— Лось, признайся: ты маньяк? Ты меня похитил, запрешь на своем ранчо и сделаешь инкубатором для твоих лосят? Нет, правда? Только не говори, что ты поверил в эту фигню про ребеночка! Ну блин, есть такая штука — чувство юмора, понимаешь? Я, типа прикололась, и…

Лось, как показалось Аньке, с досадой пожал мощными плечами, и она резко смолкла, понимая, что несет полную чушь, объясняя Лосю, почему у них не будет детей. Бред какой-то…

— Я не запирал тебя, — ответил он и с неохотой отстранился от Аньки. — Двери открыты.

«Обиделся, что ли? Ну, надо же, какая тонкая душевная организация у лосей!» — сварливо подумала Анька, наблюдая, как Лось неспешно отыскивает свою распашонку.

Лось собрал свои вещи и неспешно вышел из комнаты, вероятно, направился в душ, и Анька осталась одна — в тишине, в своем колючем сопротивлении.

В «долго и счастливо» Анька не верила в принципе, а уж в любовь с первого взгляда и в желание Лося настрогать лосят с первой попавшейся смазливой девицей — тем более. Нет, ну серьезно? У Аньки даже не хватало слов, чтобы сформулировать всю глубину ее офигения и недоверия к создавшейся ситуации. Легче поверить в то, что Лось и правда маньяк, чем в то, что он поверил, что свалившаяся к нему на колени нетрезвая девица в порыве благодарности нарожает ему ребятишек.

«Бред какой-то!» — ругалась Анька, чувствуя, что у нее мозг закипает. Ей казалось, что она слышит гаденькое лосиное хихикание, но от одного воспоминания непроницаемого лица Лося у нее рвались все шаблоны. То есть, он ее троллит? Издевается над ней, шутит? А где тогда его смех, и вообще в каком месте смеяться?!

Завернувшись в свое полотенце, она тотчас же приступила к поискам на лосиной территории. Ну, мало ли… Вдруг за кровать завалились трусы его прошлых жертв, или на стене кровью написано «помогите»? Но ничего такого, разумеется, в комнате не было, и даже пол под кроватью блестел, как навощенный.

А вот безделушки на полочках — это было уже интересно. Анька не успела даже поёрничать на тему, зачем такому огромному Лосю такая хрупкая мебель, как у нее мозг воспламенился от ярости.

Среди каких-то охотничьих мелочей — клыка хищного зверюги, охотничьего ножа в потертых кожаных ножнах, — стояли фотографии в рамках. На одной из них Лось попирал ногами убитого сородича, к слову. А на другой…

— Ну, надо ж было догадаться! — страшным шепотом произнесла Анька, осторожно взяв в руки стеклянную рамочку и испепеляя взглядом Лося на фотке. — Ах ты ж, Ромео парнокопытный, Дон Кихот ты сохатый… Папа, папа!..


Рядом с Лосем, в панаме и увешанный кармашками, как Вассерман, был запечатлен ее отец. Напрягая память, Анька припомнила, что с этими трофеями отец фотографировался в позапрошлом году. Значит, и Лося он знает давно, с кем попало он не стал бы фотографироваться, да и на охоту б не поехал. Отец Аньки был заядлым охотником, Анька с младых ногтей видела чучела, перья, клыки и рога, и играла мелкими шариками картечи и тяжеленькими, хищными жаканами.

— Вот и нет никакой любви с первого взгляда, — с усмешкой произнесла Анька, возвращая фото на полочку. — А есть, скорее всего, папина безграничная опека. Поздравляю, папа. Этот Лось — самый шикарный твой трофей! Реально завалил матерого. Но твои бизнес-партнеры — у меня это прошедший этап.

Отец Аньку любил безгранично, и Анька отвечала ему тем же. В принципе, у них были идеальные отношения — полное взаимопонимание, уважение и доверие, за исключением одного щекотливого пунктика. Папа желал во что бы то ни стало пристроить дочку «за хорошего, достойного человека». В его любящей отцовской душе Лось, вероятно, рождал ассоциации, связанные с каменными стенами, ну, на худой конец — с тем же шкафом. А что, мебель в хозяйстве всегда пригодится.

Но Анька для себя давно решила: никаких больше бизнесменов. Не тех, с которыми работает отец. Нет. Ни в коем случае. Тогда, давно… ей пришлось признаться отцу, что она встречалась с этим… с акулой. Не то, чтобы Анька сильно страдала… хотя, конечно, страдала, но самой себе не признавалась в этом и упрятывала свои муки любви под хихиканье и беспечность. Ей было невыносимо стыдно потом, намаявшись в неведении, спрашивать у отца об этом человеке, еще более стыдно видеть в глазах отца понимание того, что произошло и почему Анька расспрашивает про акулу. Но на тот момент терпеть и ждать у нее сил больше не было.

Не было никаких сил.

Дальше — она это отчетливо понимала, как бы не веселилась и не дурачилась, — была бы только тоска и слезы в подушку. Глупая, сопливая, детская надежда и тягучие серые дни бесполезного ожидания. Такая перспектива Аньке совсем не нравилась, и она решительно поставила точку.

Да. Пришлось поставить точку.

Больше к вопросам об этом человеке она не возвращалась никогда, просто вычеркнув его из своей жизни, планов, надежд, памяти. Но тут отец почему-то вдруг почувствовал себя виноватым, и принялся подыскивать Аньке утешительный приз, трофей, как она называла всех женихов, подогнанных ей отцом.

Один был Кролик, всем хороший чувак, но уж с больно подвижной, уморительной зубастой физиономией. Анька правда не знала, чем руководствовался батя, знакомя ее с этим индивидуумом. Наверное думал, что если она и не выйдет за него замуж, так хоть поржет. Другой был Удав. Длинный, тощий, скучный. Но самодовольный и вальяжный, как Каа, обожравшийся мартышек. Говорят, богатый до умопомрачения. И с Анькой у него возникло абсолютно полное, глубокое и взаимное чувство — чувство омерзения. На том и расстались.

— Теперь, значит, Лось, — бормотала Анька, поспешно натягивая на себя платье. — Да я тебе что, смотритель зоопарка, что ли…

Лось из всего стада «женихов» очень выгодно выделялся, это Анька признавала. Во-первых, в его внешности не было ничего смехотворного, и даже ключ от Нарнии… гхм… впечатлил ее скважину, скажем так. Лось был красив — это факт. Во-вторых, он не смотрел на нее свысока, как Удав с пятнадцатиметровой высоты на кусок говна. В-третьих, он не стал хвалиться своими трофеями, кубками, наградами и баблом, коего зарабатывает явно немало — и это был очень жирный плюс к его карме. А уж решительность, с какой он завалил Аньку в койку, и его действия без лишних предисловий и томных объяснений — это вообще плюс сто очков Гриффиндору. Но…

— Папины партнеры — это только папины партнеры, сам пусть с ними трахается…

План побега созрел в голове Аньки тотчас же, как она поняла, откуда ветер дует, и под какими парусами к ней приплыл Лось. Ну его к четям собачьим! Просить у него вызвать такси, чтоб с комфортом добраться до дома, она не собиралась. Вообще ни о чем просить его не хотелось. Это все равно, что у Удава выклянчить мороженого. Он купил бы его, непременно купил, но вручил бы с такой физиономией, будто нагадил в этот вафельный стаканчик. Отвратительно. К тому же Анька не выносила собственной беспомощности, и ей легче было помереть, чем показать, ну хоть немного намекнуть Лосю, что она нуждается в его помощи.

— Благодетель, блин, — сурово пыхтела Анька, крадучись спускаясь по лестнице вниз и держа туфли как молотки, чтоб в случае нападения отбиться их острыми каблуками. — Спаситель, блин…

Шкаф с одеждой Анька нашла не сразу, путем тыка. Притом там она обнаружила не только остроносые щеголеватые ботинки сорок шестого размера, но и странные, уютные, мягкие, растоптанные до бесконечности угги. В каждый сапожок Анька могла запихать сразу две ноги, и совершенно не важно, как она надела бы эту обувь — правильно или задом наперед.

— Так, лыжи не трогаем, — решительно произнесла Анька, отодвигая в сторону надраенные до зеркального блеска ботинки Лося. — А то пришьет мне кражу, они ж поди дорогие, как крыло от самолета. А вот сапожки…

Помимо обуви Анька похитила у Лося совершенно необъятную куртку, которая висела на ней как простыня на пугале. Модная спортивная шапочка, сползающая на глаза, довершила образ.

— Доберусь до дома — верну, — грубо пообещала Анька, оглядывая тихий гостеприимный дом. — Адьёс, пупсик!

И она решительно вывалилась на мороз.

Глава 4. Вот это поворот…

На воле было одиноко, морозно и здорово.

Анька, шмыгая покрасневшим носом, уверенно топала по дороге в сторону каких-то непримечательных серых домиков, оставляя позади лосиный ширкарный особняк. Со стороны он казался каким-то футуристическим домом прямиком из космической фантастики. Летающая тарелка. Впрочем, почему тарелка? Летающий куб. Призма. Белый фасад практически весь застеклен, так что солнце заливает комнаты почти полностью. Анька несколько раз обернулась, даже не столько ради того, чтоб убедиться, что сохатый не копытит за ней, а чтобы полюбоваться его хатой. Круто живут некоторые…

И погода — ему что, по спецзаказу зиму подвезли? Выписал снега из Антарктиды? Это сияющее зимнее морозное утро никак не походило на вчерашнюю серую Питерскую слякоть и липкую сырость, пробирающие трясучей дрожью до костей.

«Далеко вывез, — соображала Анька, рассматривая сосновый бор, тянущийся вдоль дороги, мелодично и звонко поскрипывающий на чуть заметном ветру. — До самого лосиного заповедника тащил, аж до сердца своей веселой фермы! Наверное, рассчитывал, что меня испугает то, что я далеко за городом, и я, такая, скисну, заплакаю, запричитаю. А он будет меня утешать, утешать, пока я не привыкну и пока у меня тоже лосиные рога не отрастут. Ну что же ты, папа! — укоризненно подумала Анька, обращаясь к родителю. На Лося злиться было бесполезно, он человек посторонний, с Анькиным темпераментом не знакомый, всего лишь покорный инструмент в руках заботливого папаши. — Мог бы и предупредить будущего зятька, что меня и открытый космос не испугает. Все равно домой потопаю».

Анька еще раз хмыкнула и подумала о том, что еще пару раз утешиться с Лосем она была бы не прочь. Лось утешал, зараза, правильно. Качественно так, зараза, утешал, уговаривал, находя нужный… темп речи, так, что у Аньки трусы намокли от одного воспоминания о лосиных аргументах.

Она вынуждена была остановиться и переждать острый приступ желания, приплясывая на месте и стискивая онемевшие от мороза дрожащие коленки, обтянутые капроновыми чулками. Нет, на морозе мокрые трусы — это совсем не подходящие ощущения. Скорей в тепло!

В Анькином клатче, переливающемся на ярком зимнем солнце как серебряная чешуя волшебной говорящей щуки, обнаружились деньги, документы и чьи-то сигареты. Телефон, разряженный в ноль, отыскался в кармане ее собственной куртки, поверх которой Анька нацепила лосиную шкуру. Трясущимися руками она пересчитала купюры, витиевато выматерилась, глядя на весело блестящий пластик карт. Куда тут, в лесу, вставлять эти карты?! Лосю в рот, и тянуть за уши, до полной выдачи наличности? Денег было мало, но… Должно хватить, чтобы заплатить попутке. Пусть только вывезут ее из этой сказки «Морозко»…

Дома, до которых Аньке пришлось бежать, подвывая и приплясывая, при ближайшем рассмотрении оказались корпусами какой-то спортивной базы. Воображение Аньки тотчас нарисовало ей ряды разноцветных лыж, спортсменов в ярких дутых костюмах, шуршащих ляжками при каждом движении.

«Тут Лось себе ботинки покупает, ага», — не упуская случая обстебать огромные ноги Лося, подумала Анька, потянув на себя дверь. Внутрь она ввалилась в облаке белого пара и взвыла от счастья, потому что замерзла неимоверно, а сейчас ее обняло теплом, сглаживая острые уколы мороза с голых ног.

«Интересно, если лыжи попросить, я добегу до гостиницы, или по дороге оледенею? — шмыгая носом, тихо воя и растирая красные коленки озябшими ладонями, думала Анька. — Блин, это ж надо так напиться… Первое число, а я в чулках, в ворованной фуфайке на лыжах посреди леса… феерично!»

— Кофе, — скомандовала Анька, приземляя свою продрогшую пятую точку на высокий стул у барной стойки. Бармен, патлатый и небритый, в веселеньком вязанном свитере (наверное, любящая бабушка собрала остатки пряжи всех цветов, чтобы сотворить сей шедевр) как-то странно на нее посмотрел, но промолчал. Кто знает, что там его смутило — то ли Анькины голые ноги, то ли туфли, торчащие их карманов лосиной одежки, то ли спадающая на глаза шапка.

«На себя посмотри, кабанячья морда! — мысленно выругалась Анька, куриными замороженными лапками выцарапывая купюру из кошелька. — Харя заросшая, дремучая, словно еще вчера в подлеске хрюкал!»

Анька припала к горячему бумажному стаканчику с горячим пойлом, как к вечному источнику жизни, но тут Кабан почему-то взбунтовался и начал визжать что-то на непонятной тарабарщине, размахивая предложенной Анькой купюрой у девушки перед носом.

— Чо тебе надо, половозрелый Пятачок, — огрызнулась Анька, не желая выпускать из озябших ладоней спасительную горячую влагу. — Сдачи, что ли, нету? Понаберут гастарбайтеров из непонятных ебеней…

— Мы эттта нэээ принннимаааем! — нараспев, неуклюже произнес он с толикой раздражения. — До границццы даллекоо…

— Водяры вы с утра принннимаааете, — в тон ему ответила язвительная Анька, сгребая со стойки тысячную купюру. — Окабанел в корягу, что ли?! Я, по-твоему, из-за копеечного кофе рвану до канадской границы?

— Евро, евро! — рассмотрев в ее пальцах знакомые бумажки, и Анька присвистнула.

— Снобы бесстыжие, — совершенно искренне обижаясь за неуважение к отечественной валюте, произнесла Анька, как шестерку на погоны, выкладывая Пятачку пятерку. — Зажрались вы тут, в своем вип-зоопарке!

Пятачок не ответил, только недружелюбно засопел, буравя Аньку недобрым взглядом и натирая до блеска высокий тонкостенный бокал. Анька, глядя в его светлые, действительно какие-то поросячие круглые глаза, поняла, что слишком круто взяла с самого начала.

«Фух, нервы ни к черту! — подумала она, отогревая руки об бумажный стаканчик и чувствуя, как у нее зубы чакают друг о друга, то ли от холода, то ли от потрясения всем случившимся. — Надо бы прикусить язык, а то местные отметелят меня и прикопают в сугробе. Этого еще не хватало…»


— Мне бы до Питера добраться, — более дружелюбно обратилась она к Пятачку. — На попутке, или, не знаю, на автобусе. Ходит от вас автобус до Питера?

Пятачок неприязненно глянул на нее и совершенно отчетливо надул губу. Так, чтобы Анька как следует рассмотрела презрительную оттопыренность под его светлыми усами.

«Ёперный театр, — потрясенная, подумала Анька. — Обиделся! Ну давай, поломайся еще, как девочка!»

— Мне в Питер, говорю, надо, — крикнула Анька так, словно говорила с тугоухим. — Але! В Питер! Мне! Надо!

— Нееее знаааюю, — зловредно ответил Пятачок, посверкивая глазами из-под белесых ресниц. — Вилле! — заорал вдруг он, и снова залопотал что-то на непонятной тарабарщине.

Тут в душу Аньки закрались первые сомнения, но они были настолько фантастичны, что она тотчас отмела их, как невозможные, небывалые, невероятные!

«Да ну нафиг», — обалдело подумала Анька, оглядываясь по сторонам. Народу было немного, совсем немного, как и полагается первого числа нового года, но все они были какие-то… не такие.


И Вилле — господи, лишите родительски прав людей, которые такими именами называют детей! — вальяжно подваливший к барной стойке, был ну… вообще не такой. Это был аккуратный, чистый и яркий мужичок невысокого роста, такой плотный и мощный, как свая, которую уже до середины вбили в землю. Приземистый и крепкий такой мужичок, в серой, черт подери, рубашечке, похожей на пижаму одичалого дровосека. Знаете, такая, с пуговками на жопе, с отстегивающимся матерчатым окном…

Туловище этой ходячей сваи было квадратное, необъятное, а вот шеи не было предусмотрено совсем, отчего голова воспринималась не как отдельный думающий орган, а некоторый вырост на мощном тельце. Так, поросший пшеничного цвета шерстью бугорок.

Длинной шерстью, к слову.

У Вилле были длинные злотые локоны — о господи, как это мило! — рассыпавшиеся по плечам, и хорошая такая борода дровосека. Да и сам Вилле, с его косолапой вальяжной походочкой, в шуршащих ярких лыжных штанах на лямках, здорово походил на Винни-Пуха, решившего изобразить из себя брутального медведя.

— Что наддо? — почти не тормозя, произнес Вилле, оценивающе рассматривая Аньку с головы до ног. Девушка усмехнулась — надо же, какой шустрый, как соображает быстро, быстрее, чем Пятачок, молодец!

— В Питер мне наддо, — передразнила его Анька. — Деньги есть. Подбросите?

Винни-Пух тем временем пристально изучал ее ноги, торчащие из лосевых угг как пестики из колоколов. И чем ниже опускался его взгляд, тем сальнее становилась волосатая рожа плюшевого хищника. Видимо, изученные территории Анькиных ног ему понравились, и Винни-Пух решил вдруг изобразить из себя опасного и циничного самца.

— Как ты сюда попалла, — произнес он, оттягивая лямки своих лыжных штанов и громко шлепая ими. Жест вышел какой-то нехороший, недобрый. Анька, затравленно озираясь по сторонам, как улитка в домик, втянула ноги под лосевую фуфайку, но это помогло мало. Винни-Пух говорил медленно, но соображал быстро. По торчащим из карманов каблукам и чулкам этот похотливый медведь сообразил, что Анька беспомощнее и беззащитнее краба-отшельника, потерявшего свою раковину.

Привлеченные их диалогом, оборачивались и другие посетители бара, и Анька, замечая их вспыхивающие взгляды, поняла, как она выглядит.

Как сбежавшая от заказчика элитная проститутка. Вероятно, даже обворовавшая того, кто ее заказал.

Какая нормальная девушка будет бегать про престижному жилому комплексу по такому морозу полуголой? Да никакая. Только профессионалка, которая уже нюхнула жизни и морально готова ко всему, хоть в битву за Сталинград. Ну, или такая дура, как Анька.

— Вы не понимаете, — залепетала Анька, понимая, что чертовски испугалась, что просто обмирает от ужаса, потому что этот похотливый Винни-Пух все ближе и ближе, и его заросшая волосами физиономия все гаже и гаже, — мне домой надо, меня папа ждет… Он оплатит дорогу, правда оплатит…

— Конечно, — подтвердил Винни-Пух, опасно хватая Аньку за руку.

Анька заорала.

Она вопила так громко, что в глазах потемнело, и тени сгустились в углах бара, а потом рука плюшевого насильника вдруг отдернулась, и до Аньки дошло, что это не глаза у нее от страха лопнули, а Лось своим присутствием погасил все краски в баре.

Его темная громадная фигура собой закрывала все окно, и Винни-Пух, ухваченный за шкирку, виновато висел, всем своим видом выражая глубочайшее раскаяние и отчаянно кося под унылого ослика Иа.

Пара мордоворотов габаритами чуть меньше Лося, с каменными мордами теснились у дверей. Они собой закрывали выход, как пробка в бутылке, и присутствующая в баре банда винни-пухов, только что жаждущих Анькиной крови и плоти, теперь делались маленькими и незаметными медвежатками, кукожась и втягивая головы в туловища и в высокие воротники своих нарядненьких свитерочков. Оттуда только глазки поблескивали, выглядывая на стебльках, как у крабиков.

— Лось, спаси меня, — побелевшими губами пролепетала Анька, опасливо высовывая ноги из своего кокона. — Детей не обещаю, но вечную благодарность…

Лось, встряхнув Винни-Пуха для полного просветления рассудка, аккуратно поставил его на пол, и тот начал пятиться, на глазах багровея, как помидор, часто кланяясь и бормоча что-то невнятное. Черт знает, что сказал ему Лось на той же самой тарабарщине, но Анька уже почти была уверена, где она, и что это за язык, на котором изъясняются местные… И от этого, от осознания собственной неосторожной глупости становилось еще страшнее.

— Зачем ты убежала? — произнес Лось, подступая к Аньке вплотную. В его серых глазах был упрек, а его волосы влажно блестели, даже толком не расчесанные после душа, и Анька, всхлипнув, одним прыжком повисла на его шее, болтая голыми ногами в уггах, торчащими из-под нелепой длинной куртки.

Наверное, Лось даже толком намыленную спину не ополоснул. Так и мчался с мокрой жопой по сугробам — ее спасать. Это было ужасно мило и ужасно смешно, но Анька почему-то разревелась. Лось обнял ее — осторожно, нежно, — и поцеловал куда-то в район макушки, в краденную шапку.

— Я домой, — бормотала Анька, заливаясь горючими слезами. — Кофе зашла попить. А этот у меня пятерку отжал…

Лось молча и зловеще глянул на бармена, и тот, волшебным образом обретя способность понимать русский язык, ловко бросил на стол замыленную сдачу. С висящей на его шее Анькой Лось шагнул к стойке, сгреб деньги и молча опустил их в карман пальто, надетого на него. Анька уже не ревела. Она висела молча, глядя вниз, на волочащиеся по полу не завязанные шнурки его щегольских ботинок. Запах, исходящий от его черного пальто, был Аньке почему-то знаком, и подспудно она знала почему.

— Лось, где я, — произнесла она.

— В Финляндии, конечно, — ответил он. — Я же тебе вчера говорил, где живу.

— Лось, — замогильным голосом продолжила Анька, чувствуя, как гадкая память начинает разворачивать перед ней все больше и больше воспоминаний, — как я сюда попала?! Кто меня пустил в Финляндию?!

— На самолете.

— Кто меня пустил в самолет?!

— А кто бы не пустил тебя в самолет? Это мой личный самолет. Правда, совсем небольшой.

Глава 5. Сделка века

— Лось, ты лучший… Круче тебя только папа и Боженька…

Анька не помнила, когда б еще она рассыпалась в комплиментах перед мужиком, а молчаливый Лось заработал уже два самых смачных комплимента по личной шкале Аньки. И ей было не жаль похвалить его и в третий раз.

Лось стащил с себя черное шикарное пальто на атласной подкладке и завернул в него Анькины голые ноги, как стебли цветов в красивую упаковку. Зачем-то взял ее на руки и снова чмокнул в макушку, и Анька поняла, что все еще испуганно хлюпает носом, отходя от испуга и стыда.

Дурой Анька не была; она прекрасно понимала, что вся ее бравада, все ее подколы не спасли бы ее от Винни-Пуха, если б тот действительно решил ее изнасиловать. Да что б он не задумал — никакая самоуверенная харизма не помогла бы. Он мог не насиловать, он мог уволочь ее в полицейский участок, и кто знает, как долго Анька просидела бы там до выяснения всех обстоятельств, сколько позора огребла бы за свою необдуманную выходку.

Лось же мало того, что повторно спас ее, так еще и проявил просто чудеса такта. Вместо нравоучений, криков и обвинений, которые Анька заслужила — по своему скромному мнению, — он окружил ее деликатным молчанием, уютным и спокойным.

— Лось, ты замерзнешь, простынешь и умрешь, — на улице от влажных волос Лося заметно поднимался пар, но тот лишь отрицательно мотнул головой. Черный огромный автомобиль зловеще сверкал на солнце, один из мордоворотов угодливо придержал дверь перед Лосем и стоял рядом, изображая собственную нужность, пока Лось устраивал сверток с Анькой на заднем сидении и устраивался сам.

В автомобиле Лось снова взял Аньку на руки, хотя она походила то ли на сверток из тряпок, то ли на бомжа, бережно прижал к себе и снова чмокнул в макушку, успокаивая, убаюкивая на руках. Слушая, как в его мощной груди бьется сердце и шмыгая носом, Анька колупала пуговку на его белой рубашечке-чехле от танка и думала.

Потрясение от приключения ее было так велико, что память, до этого строившая целку-недотрогу, отдалась вся и полностью, угодливо в самых мельчайших подробностях расписав вчерашний день и, собственно, знакомство с Лосем. И в свете этих воспоминаний Лось показался Аньке святым и в личной рейтинге обогнал папу, уверенно встав на вторе место после Боженьки.

Приставучего говнюка с «Бехеровкой» Лось устранил одним движением брови. Наверное, это лосевые двое из ларца, одинаковы с лица, на него напали, вонзили бутылку с алкоголем в то место, где наилучшее всасывание, и прикопали в скудном сером снежке Питера. Но, так или иначе, а Анька вдруг ощутила, что вокруг нее стало тихо и спокойно, и ото всей души поблагодарила нового знакомого, который, казалось, изучал Аньку словно под микроскопом, поблескивая серыми холодными глазами.

— Спасибо, — душевно произнесла она, несмотря на мертвецкое опьянение. — Меня от лимонада-то развозит, а тут водка… если я умру завтра, то знайте сейчас: большего блага для меня не делал никто.

— Может, подышим свежим воздухом? — внезапно предложил новый знакомец. — Вам станет легче.

— А что, — обрадовалась Анька, — давай!

Сигареты, что обнаружились в клатче Аньки, принадлежали какой-то неизвестной девице. Просто когда Лось встал и оправил на себе пиджак, этих девиц на него налетело как мух на известный продукт жизнедеятельности. Нетрезвая Анька даже заревновала и хотела отпихнуть его с криком «кобелина!». Но увидев хищно вспыхивающие глаза красавиц, поняла, что это всего лишь охотницы за богатым мужиком, каких даже на закрытые тусовки проникает просто миллион, так что ревновать было так же глупо, как к стулу, на котором сидела задница Лося.

Далее вся эта компания — Анька, старательно дышащая холодным сырым воздухом Питера, Лось и висящие на нем гирлянды нарядных девиц, — долгое время тусовалась на огромном балконе, опоясывающем здание. В Анькиной руке, откуда ни возьмись, появилась зажженная сигарета, хоть Анька и не курила, и дальше она весь разговор только и делала, что красиво водила ею в воздухе да стряхивала пепел.

Как девицы раскрутили Лося на откровенность, Анька не помнила, но зато отчетливо услышала, как он признался — нет, не женат, — и девицы радостно завизжали, как чертовки на Лысой горе. Далее произошел такой мощный прессинг Лося, что Анька с усмешкой подумала, что с этого балкона Лось если и выползет живым, то глубоко женатым человеком. Девицы очень умело преподносили ему свои таланты и добродетели и умело, практически профессионально вели разведку на предмет материальной обеспеченности своей жертвы. Глупенькими прелестными голосами они щебетали «а можешь ты дать…» и с каждым вопросом повышали ставки. И на каждый вопрос Лось давал утвердительный ответ — да, могу. Девицы визжали все восторженнее, и, кажется, уже начали посматривать друг на друга недобро, выбирая ту, которая первая отправится в полет вниз с балкона. Назревала битва за самца.

— Милый, ты король Скандинавии, что ли, — огрызнулась Анька, рассматривая гуляющий в честь Нового года Питер. На тот момент она еще помнила, что нового знакомца зовут Анри, что он финн и живет в Финляндии, а тут он по делам фирмы — и по приглашению партнеров. — Я знаю, чего ты не можешь дать.

— Интересно, — произнес Лось, буквально впиваясь в Аньку взглядом. — И что же это?

Профессионалки перебрали уже все варианты благ, которые можно стрясти с Лося, будучи его женой. Драгоценности — да, наряды — да, яхты и путешествия — да, лучшие курорты на самых теплых побережьях — все да. Анька, вслушиваясь в его ответы, молчала; то, о чем грезили эти хищные девочки, для нее не было недостижимым чудом, и ее этим не удивишь.

Теперь же Лось с интересом ожидал от нее запросов, вероятно решил, что она самая крутая и самая хищная из всех. И Анькино уверенное «не можешь дать» больно резануло его огромное лосиное самомнение. Ну, или он пожелал узнать глубину Анькиного падения по размеру ее алчности. Что за запросы у этой девицы, говорил его заинтересованный взгляд.


— Что же такого вам нужно, — произнес Лось, подходя вплотную к Аньке, сидящей на парапете. Их глаза оказались почти на одном уровне, И Анька в очередной раз стряхнула пепел с самостоятельно истлевающей сигареты.

Со стороны могло показаться, что Лось торгуется. Как всякий бизнесмен, он желает знать, какую цену он должен заплатить за предложенный продукт, коим являлась потенциальная невеста в лице Аньки, и Анька насмешливо фыркнула, уловив деловую нотку в разговоре о любви и браке.

— Честность, — ответила Анька дерзко. — Можешь ты быть честным, вот так, чтобы всю жизнь? Вот сказал — и сделал?

Финн от неожиданности смолк, наморщив лоб.

— Что это значит? — спросил он после некоторого замешательства. — Это как?

— Ну, — Анька сделала неопределенный жест. — Можешь ты сделать так, чтобы твои слова «я навсегда твой, это любовь, детка» не превратились поутру в «эй, я просто хотел переспать с тобой»? Ты красивый мужик, — щедро произнесла Анька, хотя обычно не в ее правилах было говорить мужчинам такое. — Правда. Очень. И я, наверное, даже пошла бы с тобой, если б ты подвалил и честно сказал — эй, крошка, ты мне приглянулась, пойдем проведем жаркую ночь! Но только чтобы честно. Без «я потом позвоню», без «как-нибудь встретимся». Просто честно обозначить свои намерения. Девчонки все дуры. Они ведь ведутся на волшебные три слова «я тебя люблю». А мужики их охотно говорят, потому что девчонки ведутся.

— А как надо? — поинтересовался Лось, сверкая серыми глазами.

— А надо, — назидательно ответила Анька. — Надо… Ну, можешь ты мне пообещать, что только меня любить будешь, и выполнить это? Можешь обещать, что никогда ни на кого не посмотришь, кроме меня, никого не захочешь, можешь сказать «я весь твой» — а потом выполнить это? Можешь?

— Да, — произнес Лось после некоторого раздумья, внимательно глядя Аньке в глаза, словно бросая вызов. — Могу. Годится!

Его слова здорово походили на согласие в сделке, и Анька снова зафыркала, подумав, что только что навязалась в жены совершенно незнакомому мужику за чисто символическую плату.

— Тогда я вся твоя! — Анька раскинула руки, приглашая Лося в свои объятья. — Хоть сейчас под венец!

— А как же любовь? — вкрадчиво поинтересовался Лось.

— Если ты будешь таким, каким наобещал быть, я влюблюсь в тебя если не с первого, то со второго взгляда, — беспечно отмахнулась Анька.

Ни слова больше не говоря, Лось подхватил Аньку на руки и понес ее в светлое будущее.

* * *

«А теперь, стало быть, он выполняет данное мне обещание», — подумала Анька, вспомнив все это.

— Лось, а правда, — шепнула Анька из своего кокона, шмыгнув в очередной раз носом, — ты зачем меня сюда приволок?

Лось глянул на нее, зачем-то поправил шапку и просто ответил:

— Ты мне понравилась. Ты не была похожа на охотницу за моими деньгами.

И это было самое невероятное.

Поверить в то, что вот этот мужик — красивый, богатый, серьезный, — с первого взгляда втрескался в нее по самые свои лосиные уши и начал плясать под ее дудку, было невозможно. Полюбил, тут же сделал предложение, тут же привез в свой дом, а теперь возится с ней, пожиная плоды ее дурости?! Терпеливо скачет по суробам, вытаскивая из неприятностей, только потому что "ты мне понравилась"?

— Тебя отец попросил меня развлечь? — спросила Анька. Лось снова внимательно глянул на нее.

— А кто твой отец?

Анька назвала имя. На непроницаемом лице Лося, как на испорченном табло, не высветилось ни единой эмоции, но Анька почувствовала его удивление.

— Еще скажи, ты не знал, — недоверчиво пробубнила она, и снова осеклась, встретив строгий лосиный взгляд.

— Я похож на человека, который будет врать? — спросил он, и Анька поверила ему тотчас же.

Да, с отцом она не сталкивалась, когда уходила с вечеринки с Лосем. С матерью — да. Мать Лося видела, и Лось мать видел. Но не факт, что он знаком с ней и знает, чья она жена. Мать на охоту с отцом не ездит… И та кудахтала, как наседка, пытаясь удержать, ухватить Аньку за руки, но на Аньку напала веселость.

— Мама, я замуж выхожу! — кричала она радостно. — Если сильно повезет! Боже, как мне будет завтра стыдно…

— Не будет, — пообещал Лось скорее матери, чем Аньке. И вот это обещание он выполнил железно — пьяную ее трахать не стал. Он реально вел себя так, будто воспринял ее пьяный треп про честность серьезно. Обалдеть…

— Лось, поцелуй меня, — пробубнила из своего теплого кокона Анька. — Сию минуту поцелуй.

Лось снова глянул на нее своими холодными глазами, и в них промелькнуло что-то, похожее на нежность.

— Я накажу тебя за твои выкрутасы, когда приедем, — пообещал он.

— О да, накажи, — оживилась Анька. — Только сейчас поцелуй…

Лось ткнул какую-то кнопку, и с легким жужжанием поднялось стекло, отделяющее шоферское место от пассажирского сидения. Анька даже засмеялась, увидев эти неспешные и основательные приготовления к поцелую. Лось был просто соткан из всего основательно, размеренного и качественного.

— Это значит да? — спросила Анька, хихикая.

— Это значит да, — подтвердил Лось.

Глава 6. Лосиный брачный танец

Когда Лось целовал Аньку, он даже был похож на человека. Очень похож.

Не на холодного разговаривающего Терминатора, а на живого, теплого человека, чьи губы ласкали Анькины так сладко, так мягко и страстно, что ей мгновенно стало жарко в коконе, в который Лось ее заботливо завернул.

Лось и сам теперь нетерпеливо пытается отыскать тепло ее тела среди одежек, в которые он укутал Аньку, но максимум, что ему удается — это погладить ее спинку. От кожи его отделяет алый атлас платья, и его пальцы нетерпеливо мнут, комкают ткань. Лось крепче прижимает Аньку к себе, целуя ее все нетерпеливее, все откровеннее и страстнее, так, что Анька начинает постанывать. Его ладонь, путаясь в одежке, спускается вниз, жадно прихватывает ягодицу Аньки и ныряет в ее трусики. Касание получается вкрадчивое, но такое бессовестное, откровенное, что Анька вскрикивает. Ее голенькая нагретая жопка помещается в его ладонь как большое яблоко, и его пальцы поглаживают ее упругую кожу, пока один — самый коварный, — протискивается меж Анькиных сжатых бедер и погружается в сливочную мягкость ее тела. Анька горячая и мокрая, и это Лосю нравится. Его жесткий палец погружается в ее жаркую дырочку, нарочно дразнит, поглаживая там, на чувствительном входе, растирая тягучую влагу, находит упругий клитор и начинает его катать неспешно, как крохотную горошинку, касаясь лишь подушечкой.

Анька пытается кричать, но поцелуи Лося ей мешают. Он зажимает ей рот своими губами, прихватывает ее язык, запускает свой язык в ее рот, и Анька понимает, что попалась. Сладко, невыносимо сладко попалась, и Лось с места не двинется, пока не наиграется, пока она не кончит ему в руку.

Это было так развратно, так дико и так живо, по-настоящему, что Анька послушно вскидывает трясущиеся колени, позволяя Лосю гладить ее там, в ее сокровенном местечке, и кончает почти мгновенно, чувствуя, как Лось пальцами считает мягкие спазмы ее горячего нутра. Он затирает ее жалкие стоны поцелуями, и не торопится убирать руку. Теперь движения его пальцев в ее теле хищные и жесткие, и Анька понимает, что снова попалась. Наказание от Лося будет серьезное, он готов растерзать ее тело.

Теперь Анька рада, что у Лося есть мордовороты, эти двое из ларца.

Потому что можно распахнуть дверцу машины и покинуть ее, не заботясь о том, что будет с ней дальше.

Можно раскидать в холле вещи, не прекращая целоваться, и не думать о том, кто уберет пальто и блестящие ботинки, чтоб они не попортились от воды. Анька обвивает плечи Лося руками, обхватывает его ногами, приникает к нему, ласкаясь почти одержимо, запускает в его волосы пальцы с яркими острыми ноготками. Она тоже хочет услышать подтверждение его страсти, хриплое частое дыхание. Лось поддерживает ее под бедра, но кажется, что он весь растворяется в поцелуях, ласки мягкого Анькиного языка стирают последние мысли в его голове, и Анька нетерпеливо ерзает в его руках, трется о его грудь своею, и шепчет жарко:

— Неси меня наверх, мой северный олень, будешь шлепать меня по жопке за непослушание.

Босые ступни Лося спешно пересчитывают ступени, и Анька уже видит краешком глаза знакомую дверь спальни. Ну, давай знакомиться заново, теперь все по-настоящему, по-взрослому, так, как должно было быть вчера!

В комнате пасмурный полумрак; Лось задвинул плотные шторы, и от них комната погружена в серые сумерки. Лось не спешит в постель: раздеть Аньку, распотрошить ее яркую обертку, кажется, для него такое же удовольствие, как и секс. Он с удовольствием распускает застежку на ее платье и толкает его вниз, позволяет скатиться с ее бедер к ногам. Его широкая ладонь накрывает Анькину поясницу, и девушка отчаянно стонет. Ей кажется, что жар его руки пронизывает ее насквозь, ласка опутывает невидимыми нитями, и Анька извивается, погибая от острого возбуждения, тая в его ладонях. Она уже готова на все, но коварный Лось не насытился ее откровенным желанием, ее изнеможением. Он прижимает ее к белоснежной стене — бархатно-нежно-серой в этих ненастоящих, волшебных сумерках, — поднимает ее руки над головой и гладит, гладит ее извивающееся тело до тех пор, пока Аньку не начинает трясти от нетерпения, пока меж ног ее не становится еще более мокро и жарко. Его ладонь цепляет ее острые соски, прикрытые только кружевами лифчика, и Анька вскрикивает — а потом извивается еще сильнее, стараясь сама задеть его руку часто вздымающейся грудью.

— Мучитель!

Она выворачивает свои тонкие запястья из его ручищи и толкает его в грудь. Ее цель — постель, и Лось позволяет себя усадить на неприбранные с прошлого их раза простыни. Анька сдирает нетерпеливо с него рубашку и горячими губами прижимается к его груди, жадными ладонями сжимает необъятные плечи мужчины.

— Какой ты красивый, — вырывается у нее, и Лось в темноте вздрагивает, когда ее губы касаются его живота.

Анька чуть слышно смеется, когда под своими руками ощущает дрожь. Рука Лося касается ее прохладного плеча самыми кончиками пальцев, и он чуть слышно, так трогательно и беспомощно стонет, когда Анька добирается до его члена. Когда ее губы накрывают горячую крепкую головку, Лось невольно подается вперед, и его пальцы делают чуть заметную попытку привлечь Аньку к себе плотнее. И Анька не против.

Она ласкает его языком в самых чувствительных местах, сжимает губами жесткую плоть, неспешно вылизывает горячую кожу, потешаясь над тем, какой Лось становится шелковый и беспомощный от ее ласк. Разомлевший, расслабленный, он приподнимается, чтобы посмотреть на коварную соблазнительницу, ощущая поцелуи на своем животе, и снова обессиленно откидывается назад, на спину, когда Анька накрывает ртом жесткую головку его члена.

Анька обычно была не в восторге от таких ласк, но заполучив в руки Лося, поняла весь смысл и кайф. Огромный и сильный мужчина был всецело в ее власти, подчинялся ее неспешным движениям, боясь лишний раз пошевелиться, а ее возбужденные от поцелуев губы терлись о его член, удовлетворяя потребность в ласке, в касаниях. Она нежно поглаживала ладонью мощный ствол, лаская языком головку, и чувствовала, как Лось дрожит под ее рукой напряженной мелкой дрожью, весь поглощенный наслаждением, которое она ему дарила.


Член у Лося реально был огромный. Если б Анька увидела его впервые, она б напугалась и не осмелилась бы иметь с Лосем дело, но она уже отведала его однажды, и знала, как это может быть непередаваемо хорошо. Чувствуя, как он твердеет в ее руках, ощущая каждую вену, Анька понимала, что бессовестно намокает, и Лось это тоже чувствует. Его ладонь дотянулась до ее тела и поглаживала неспешно ягодицы, обводя пальцами их округлости. А потом Лось мазнул между Анькиных бедер, помассировал истекающее соком лоно, и Аньке пришлось выпустить его из своих цепких лапок и изо рта, потому что ей срочно захотелось покричать.

Она уткнулась лицом в постель, стиснула зубами простыню, чувствуя, как коварный Лось гладит ее меж ног и понимая, что власть ее над ним кончилась. Анька была такая мокрая, что пальцы Лося легко скользили по ее телу, от одной дырочки до другой.

— Даже не думай, Лось, — только и успела пискнуть Анька, чувствуя, как пальцы Лося обследуют ее зад. Но тотчас получила легкий шлепок по ягодице.

— Ты наказана, — буднично напомнил Лось, и Анька почувствовала, что его бессовестные пальцы проникают в нее сзади. А потом она поняла, что сейчас ей будет туго во всех смыслах этого слова, потому что член Лося надавил на вход в ее лоно, и Анька заскулила, думая, что Лось ее сейчас просто порвет пополам.

Но этого не случилось.

Движения Лося были плавными, осторожными, глубокими. Он придерживал ее под живот и толкался в ее тугое, узкое тело, уже не сдерживая свих хриплых стонов, полных удовлетворения, и Анька вторила ему, то вскрикивая, то дыша часто-часто, сходя с ума от разврата, который творился здесь, сейчас, с ней. Руки Лося творили что-то невообразимо, и та, что ласкала ее сзади, и та, что поглаживала ее животик, так страстно и жадно, что у Аньки ноги тряслись от одного только этого касания. Чуть замедлившись, Лось склонился над девушкой и любовно куснул ее в спинку, прижал Аньку обеими руками сильнее к своему паху, и той ничего не оставалось сделать, только лишь покорно расставить дрожащие ноги шире.

— Сильнее, — выла Анька, нетерпеливо крутясь в его руках. — Ну же, сильнее! Еще, еще!

Лось услышал.

— Потом пощады не проси, — шепнул он ей на ухо и прихватил губами горячую мочку, сильно толкаясь в ее дрожащее тело.

Его движения стали резче, глубже, и Анька извивалась и вопила, елозя на его члене, яростно крутя задницей, оставляя уже безо всякого внимания тот факт, что в ее теле, сзади, поглаживаю пальцы Лося.

Она терзала постельное белье, извиваясь, и когда пришла разрядка, Аньке показалось, что спазмы охватили все ее тело и выжали даже воздух из ее груди. Она вздрагивала и корчилась, чувствуя дикую пульсацию меж ног, чувствуя, как ее тело сжимает плоть Лося, и чувствуя, как он замирает от того, что приходится протискиваться с трудом, и вздрагивает всем телом, кончая.

— Ты убийца, Лось, — шепчет Анька, чувствуя себя опустошенной. Лось вытрахал из не все силы, всю твердость из мышц, и Аньке хочется только одного — свалиться на бок, растечься лужицей и лежать, глотая прохладный воздух. И она заваливается, а Лось заваливается на нее, накрывая ее своим тяжелым телом. Его сердце часто бьется, он неспешно вжимается бедрами в Анькин зад, будто подтверждая свою власть над ней, двигаясь в ее лоне еще, но эти ласки уже ленивы и больше похожи на легкие касания.

— Лось, ты лучший, — шепчет Анька, млея, чувствуя мягкие проникновения его ослабевающей плоти, как подтверждения того что даже сейчас мужчина не насытился ею и жалеет о том, что все кончилось так быстро. — Я почти люблю тебя, Лось.

Глава 7. Акула

И это утро можно было б назвать самым лучшим утром за последние десять лет!

Анька никогда не спала раньше ни с кем в том самом смысле, который и называется — спать. Ей всегда казалось, что это ужасно неудобно, чужие руки и ноги будут ей мешать, торча в самых неподходящих местах, как выпирающие корни деревьев из земли. Но все оказалось не так. Она заснула на груди Лося как убитая, доверчиво сопя ему в плечо, и казалось, что уютнее и удобнее на свете нет.

Лось проснулся раньше нее, чуть свет — черт знает, что его разбудило. Вроде как завозился на тумбочке телефон, вибрируя и наигрывая какую-то полудетскую мелодию. То ли кто-то звонил, то ли сработал будильник. Анька недовольно засопела, натягивая на себя одеяло и с закрытыми глазами ловя Лося, поднимающегося с постели.

— Не уходи, — бормотала она, пытаясь нащупать его. — Я замерзну. Зима близко.

Лось, кажется, засмеялся — событие века, а она его проспала! — чмокнул ее в плечо и натянул на нее теплое одеяло, заботливо подоткнул его со всех сторон.

— Спи! — велел он строго.

А Анька уснула, заботливо закопанная Лосем в теплый кокон.

Когда она проснулась во второй раз, за окном было сияющее утро в разгаре. Потирая глаза, потягиваясь, Анька с трудом отыскала одежку, выданную ей вчера Лосем — его огромную футболку, которая ей была до колен, словно платье средней длины, и теплые тапки, сшитые из кусочков фланели, — и решила таки, что пора вставать.

Неспешно приводя себя в порядок, Анька слышала, как внизу неспешные финские голоса обсуждают что-то. У Лося были гости — и, судя по тому, как Лось наседал, бормоча что-то требовательно и особенно нудно, это были какие-то деловые партнеры.

«Наверное, денежки прохлопали, — злорадно подумала Анька, завязывая на макушке хвостик и спускаясь по ступеням, осторожно перебирая ногами, обутыми в огромные теплые тапки. — Щас Лось на рога поднимет этих лошар, ха-ха! Ишь, как злится…»

Лось выругался, крепко и грязно; Анька, не знающая финского языка, поняла это по слабой попытке собеседника Лося оправдаться. Но Лось не принимал оправданий. Ворча, как голодный финский волк-матерщинник, Лось метнулся куда-то под лестницу, и Анька, сверху с интересом наблюдающая эти нервные телодвижения, даже засомневалась, а стоит ли ей вообще показываться, дабы не попасть под горячую руку.

Но голод был сильнее здравого смысла, и Анька продолжила спуск. К тому же, внизу соблазнительно пахло кофе и свежей выпечкой, и Анька здраво рассудила, что она-то заслужила их больше, чем всякие косячники, фукающие денежки.

Все так же неслышно ступая мягкими фланелевыми лапками, она спустилась по лестнице. Внизу, сразу за холлом, в гостиной, кто-то был. Получив нагоняй, он бубнил под нос обиженным голосом, и Анька с любопытством подгребла ближе, стараясь рассмотреть на спине неизвестного проколы от лосиных рогов. А когда рассмотрела человека, с которым только что ссорился Лось, чуть не села на жопу прямо на пол, от неожиданности отпрянув и поскользнувшись.

У мини-бара, отряхиваясь, словно драный воробей, потрепанный кошкой и приглаживающий перышки, прикладываясь к виски, сидел… Акула.

Анька узнала его тотчас, с первого взгляда, словно и не было этих лет, разделяющих это прекрасное утро и тот серый московский день, когда Акула исчез из ее жизни, как она тогда подумала с тоской, навсегда. Тот же острый, резкий профиль, щеголеватый пиджачок, манера пить — сначала покрутить в длинных пальцах бокал, затем одним глотком хапнуть вискарь, как воду…

Мир вокруг Аньки погас и онемел, в ее ушах зазвучал высокий фоновый звук, как в телевизоре в час профилактики. Она бесшумно, как приведение, шла вперед, и ее прошлое было все ближе и ближе к ней. Сказать, что Анька была потрясена — значит, не сказать ничего. Она меньше удивилась бы, если б Лось позвал ее к столу, на котором в качестве парадного блюда лежал бы Акула с яблоком во рту и с бумажными цветами в заднице, запеченный в собственном соку. В своей галантности и желании угодить Аньке Лось мог бы запросто чиркнуть ножом об вилку и отвалить ей на тарелку кусок акульего филея.

Но Акула был жив и здоров, и на халяву жрал Лосиный элитный алкоголь, словно имел на это полное право. Его глаза поблескивали как стеклянные, так знакомо, Акула отрешенно смотрел в одну точку, будто весь его привычный мир рухнул, оставив после себя постакалиптические руины, и потрясенная Анька, всматриваясь в черты старого знакомого, мгновенно поняла, отчего Лось вообще вызвал у нее такой интерес.

Да они же похожи, мать их финскую русской рукой да за ногу и об пол!

Одинаковые глаза, одинаковые волосы, одинаковая манера складывать губы в улыбке! Акула был меньше ростом, чем Лось, и на его фоне казался тщедушным, но это, пожалуй, было единственное отличие. В остальном…

«Братья, — упавшим голосом — если это только возможно — подумала Анька, лупая глазами и глядя в лицо улыбающемуся Акуле так, словно вместо лица у него была обратная сторона луны, населенная коротышками. — Это же надо так вляпаться…»

— Здравствуй, говорю, русская красавица, — повторил Акула, дружелюбно рассматривая Анькино помертвевшее лицо. До Аньки дошло, что он уже не первый раз здоровается с ней, и она, усилием воли прогнав нехорошую дурноту и выйдя из ступора, лишь кивнула ему, усаживаясь рядом на высокий стул.

— Плесни и мне каплю, — выдохнула она мертвым голосом. — Надо выпить… за встречу.

Акула выполнил ее просьбу все с той же ясной, мягкой улыбкой, и Анька, одним глотком опрокинув в себя обжигающий горло виски, с ненавистью уставилась на него.

Улыбаться, обволакивать обаянием, нравиться женщинам — это Акула умел. Если бы Лось мог так располагающе и мягко, полупечально, полурадостно улыбаться, цены б ему не было. На него пачками кидались бы не только девицы, находящиеся в режиме «поиск», но и добропорядочные матроны, и ходил бы Лось, с трудом переставляя ноги с прицепившимися к ним мертвой хваткой бабами.


Но Лось был Лосем; молчаливым, хитрым и замкнутым. Он мог тихо сидеть в углу, стеклянно поблескивающими глазами рассматривая всех и все подмечая, выбирая жертву, а потом ап — и ухватить ее, поразив точно в сердце. Так, как это произошло с Анькой.

«И это отлично, что он такой!» — подумала Анька, мысленно салютую Лосю.

— Аня, Аня, Аня, — произнес Акула, подперев рукой голову и разглядывая девушку затуманенным взором. Если бы Анька не знала его, она могла бы подумать, глядя на этот умильный взгляд, что встреча с ней растрогала Акулу, и его память полна приятных воспоминаний. Да вот только Акулы не умеют умиляться. — Что ты тут делаешь?

Анька не нашла, что ответить.

Если бы все было иначе… если б Лось был иной, Анька могла бы смело накатить еще пятьдесят грамм, и цинично и прямо ответить «трахаюсь!», а потом посмотреть Акуле в глаза и задать все те вопросы, которые бы поставили его в неудобное положение, практически раком.

«Милый! Как давно я тебя не видела!»

«Милый, а куда ты тогда пропал?!»

«Милый, я тебя так ждала!»

«Милый, а когда наша свадьба? Я этого очень хочу!»

Она бы влезла Акуле на колени, уселась бы голой жопой на его брюки со стрелками, сжала бы его коленями и ухватилась бы за галстук, как за поводок, притягивая его бестолковую башку к себе поближе и изрыгая свои ласковые ядовитые слова прямо в его скукоживающиеся уши.

«Милый! ЛЮБИМЫЙ МОЙ!!!!!»

Она болтала бы и болтала б всю эту розовую сопливую чушь щебечущим голоском, глядя, как самодовольное акулье лицо делается все кислее и кислее, держала бы его за галстук, чтоб этот гад не мог сорваться и удрать, и наслаждалась бы его агонией, многократно повторяя слово «свадьба».

Свадьба, свадьба, свадьба. Ты обещал. Свадьба!

Акулу бы корчило и ломало, как грешника на раскаленной сковороде. Как черта от святой воды.

«И контрольный в голову — свадьба! Я была беременна и уже родила тройню. Дети, идите, обнимите папу. Папа — детям нужен отец и свежие памперсы!»

Но был Лось, с которым — Анька вдруг осознала это со всей ясностью, — она не просто трахалась. С Лосем все было серьезно с первого мига. С первого слова. С первого поцелуя. С первого прикосновения там, где касаться может далеко не всякий. И даже ради мести Акуле Анька не могла себе позволить произнести, выплюнуть хамовато это похабное слово — трахаюсь…

«Лось, какого черта?! Что у тебя за дурная наследственность?! А вдруг народятся лосята с акульими плавниками?! Да я ж их в колыбели передушу…»

— Я тут в гостях у братца твоего, — ответила Анька недружелюбно, все еще смакуя в воображении сцены, в которых с Акулы слезает шкура при соприкосновении со свадебным костюмом. — А ты что тут делаешь?

Акула рассеянно пожал плечами.

— Тоже к брату приехал, — ответил он туманно.

Анька промолчала, прекрасно зная, зачем щеголь-Акула явился к Лосю.

Если бы в свое время, краснея от стыда и заикаясь, признаваясь отцу в порочащей связи с его партером, она навела бы справки, то наверняка узнала бы, что Акула так себе бизнесмен. Херовый бизнесмен был Акула. Слишком самоуверенный, высокомерный — и слишком безответственный. В те давние времена он руководил семейным бизнесом, но за очень короткий срок сумел все пустить по ветру. Любовь доступных девок, внимание дорогих, элитных женщин интересовали его больше всей этой непонятной чепухи вроде активов, договоров, инвесторов… Словом, и из жизни Аньки он исчез потому, что ему спешно пришлось уехать домой, с абсолютно голой жопой.

Отец, узнав кто вскружил Аньке ее юную глупую голову, скрежетал от ярости зубами. Репутация у Акулы была хуже некуда, и отец разрывался между «обнять и плакать» и «максимально надрать задницу». Но зареванная Анька была такая жалкая и потерянная, что любящий отец выбрал первый вариант. Он пощадил нежные девичьи чувства; он не стал рассказывать Аньке обо всех непотребствах, что учинял ее возлюбленный. Он промолчал обо всем. И о том, где найти, как выйти на связь — тоже умолчал.

— Анечка, девочка моя, — ворковал он, приглаживая лохматую Анькину макушку. — Откуда ж мне знать… вроде, открывают филиал в Южной Америке… то ли в Мексике, то ли в Бразилии…

Хотя в своих мыслях отец посылал Акулу куда как дальше.

Анька потом сама, по своим каналам разузнала об исчезнувшем любовнике все. Там слово, тут байка… Вот и сложился в ее голове образ соблазнителя и разведенной на секс «чистенькой» лохушки. Жизнь сурова.

Впрочем, и Акулу она не пощадила. От управления фирмой его отстранили, и во главе встал Лось — надежный, основательный, крепкий. Младший, но умный. Он выровнял дела в максимально кроткий срок, впахивая так, что ни одному северному оленю и не снилось, а Акула, этот веселый прожигатель жизни, остался висеть у него на шее, исправно вытягивая деньги у успешного родственника на веселую жизнь, ибо зарабатывать сам он не умел. Как-то не получалось.

— Так ты, стало быть, теперь ловишь дичь покрупнее, — небрежно произнес Акула, намекая на то, что между ним и Анькой теперь создается некоторая конкуренция на получение лосевых денег. — Повзрослела, поумнела…

От этих подлых инсинуаций Анька аж захлебнулась и некоторое время не могла выдавить из себя ни слова. Что?! Деньги?!

«Милый, да мне папа дает больше, чем Лось тратит на корм для рыбок, включая тебя!» — подумала Анька, с насмешкой глянув на Акулу. Но тот воспринял ее взгляд как насмешку, как вызов, и откинулся назад, глядя на девушку с пренебрежением и превосходством.

«Ну, давай, нападай, — с насмешкой подумала Анька. — Победи девчонку! Смелей!»

— А Анри понравится, — вкрадчиво произнес Акула, гнусно усмехаясь, — что я трахал тебя? Ну, у братьев принято донашивать друг за другом свитера и коньки, но женщин?..

Глава 8. Лось и Акула

— Кем ты представилась? Журналисткой, моделью? Кем? Как смогла лечь под него? Анри ведь у нас умный, — в голосе Акулы послышалась издевка. — Разборчивый… Не то, что московская золотая молодежь, трахающая все, что шевелится. Как ты умудрилась его уломать? Сколько нудятины ты выслушала, прежде чем он решил раздвинуть твои ноги? Таких дешевых смазливых девочек пруд пруди, и ни одну он домой не тащил. А тут смотри-ка, сразу в дамки… Ты учти — я таких прожженных хищниц, как ты, за версту чую. И не позволю положить на денежки Анри твою хорошенькую когтистую лапку. Поняла? И даже по старой дружбе — нет.

Анька расхохоталась, глядя, как Акула аж трясется от жадности. Своим звериным чутьем он унюхал, что Анька для Лося значит очень много, а это могло означать если не полное отлучение Акулы от семейного кошелька, то частичные урезания его финансов точно. Вероятно, это урезание уже произошло. Скорее всего, утром Лось отказал Акуле в его очередной просьбе. И теперь Акула воочию видел причину этого отказа — Анька. У Лося появился кое-кто поинтереснее, на кого можно тратить. И Акулу это злило, очень злило и беспокоило.

— Лассе?!

Тяжелый Лосиный голос прервал липкое грязное бормотание Акулы, и Анька едва не расхохоталась Акуле в лицо. Лассе, забор покрасьте… Значит, Лассе, а никакой не Андрей, не Артур, не Бьерн и не Гарольд. Сколько он имен примерил на себя, каждой новой знакомой дарил нового себя и новую личность. Эксклюзив!

Анька в своих поисках зашла далеко. Даже создала Клуб Бывших, и они, девчонки разных возрастов, разных социальных статусов, с разными историями и разными жизнями — студентки, начинающие модели, официантки, — как-то собрались в баре, рассказать о своих глупых мечтах друг другу и обмыть свои разбитые коварным соблазнителем сердца.

Одной он представился как Иннокентий.

Анька помнила, как они с девчонками, уже порядком наклюкавшись, просто катались с смеху, повторяя это странное, длинное имя.

- Инно… кентий, — выла Анька, утирая слезы, катящиеся градом. — Такими именами тока члены интеллигентов называть…

Было смешно, да…

— Что ты несешь, — зло прорычал Лось, багровея от ярости. — Что это значит? Анья, что он говорит? Это правда?!

Акула не стушевался. Не потерялся, не смутился под лосиным тяжелым взглядом, хотя казалось — Лось сейчас подбежит, сдернет братца со стула и растопчет его насмерть.

Для Акулы Анька была всего лишь глупой московской девчонкой, которую он оприходовал, и совсем неважно, что досталась она ему девственницей. Сегодня девственница, завтра нет… Если она здесь, в доме Лося, значит, таскается по модным тусовкам, где Лось ее и подобрал. Ищет себе кошелек потолще. Сколько у нее было попыток ухватить добычу пожирнее? С той поры, когда она была всего лишь дерзкой наивной девчонкой, прошло много времени. Под сколькими толстосумами она успела побывать? Лассе брезгливо поморщил губы, чувствуя свое превосходство. Что бы там не связывало Лося и эту девку, он-то, Лассе, был первым. Собрал сливки. Над ним никогда не станут потешаться, никогда не сделают из него дурака эти бабы. А вот Лось, этот мнящий себя умником зануда, кажется, попался на дешевый развод дешевой девки. Об этом Акула подумал особенно зло, мстительно, испытывая гадкую радость.

— Ну а что такого, — откинувшись на барную стойку, продолжил Акула, никем не останавливаемый. — теряешь хватку, братец, э? Раньше за мной донашивал ботинки, теперь подбираешь девочек из-под меня? Впрочем, ты всегда был вторым, братец…

Голова у Акулы не отлетела только потому, что он успел уклониться.

Лось преодолел разделяющие их несколько метров буквально одним огромным прыжком и почти не замахиваясь, влепил сокрушительную плюху в наглое гладенькое лицо. Он метил в челюсть, в изрыгающий мерзкие слова рот, и Акула понял это. Перспектива провести остаток жизни без зубов его вовсе не радовала, и он, сорвавшись с места, поднырнул под руку Лося, желая удара избежать и сбить Лося с ног, обхватив его руками.

Но просчитался.

Вместо челюсти удар пришелся прямо в лоб, и Акула, закатив глаза и раскинув руки, готовый обнять весь мир, рухнул на спину. На лбу, стремительно наливаясь багровой темнотой, виднелся яркий отпечаток от перстня, который Лось носил — серебряная безделушка с буквой «а». Обведенная ободком, эта буква на лбу Акулы здорово смахивала на символ @ — собака.

«Собака и есть!» — ожесточенно подумала Анька, приканчивая виски одним глотком.

— Ладно, мальчики, — произнесла она, неспешно поднимаясь и чувствуя, как у нее ноги подгибаются — от злости, от отчаяния, — вы тут играйте со своими сломанными велосипедами, а я поехала домой. Спасибо за приют. Все было очень мило.

* * *

— Почему?!

Это единственный вопрос, который задал Лось, влетев в спальню вслед за Анькой.

В его серых глазах тлела кровавая ярость.

К тому сокровенному, что у Лося было, к настоящему, приложил свой грязный тухлый плавник Акула — Анька отчетливо это понимала, прочувствовала всей кожей горечь и унижение, которые пережил Лось. «Второй», — издевательское слово, когда дело касается женщин. Особенно любимых.

— Лось, не тупи, — рычала Анька, натягивая свое платье. — Ты же заметил, что я не девочка, милый? Я же у тебя не спрашиваю, сколько мисс Хельсинки у тебя отсосали?

Она привычно ерничала и шутила, хотя хотелось плакать. Лось зажмурился, сжал кулаки. Кажется, от удара он перстнем повредил руку, и Аньке очень хотелось подойти, взять его теплую лапищу и посмотреть, что с его пальцами, которые умеют так ласково касаться ее кожи, подуть на ссадину и затереть губами боль. Но она сдержалась.

«Лось, прости. Я не хотела, чтоб тебе было больно. Откуда я вообще могла знать, что…»

— Я тоже не спрашиваю, — тяжко произнес он, — ни кто, ни сколько… но почему с ним?! Он же…

Дальше Лось замолк, не находя подходящих слов, чтобы охарактеризовать своего братца, и затряс головой, словно хотел вытрясти из разума даже крохотные крупицы мыслей о том, что его Анька — его любимая женщина! — была когда-то с… Лассе.


«Да, Лось, да, милый, — горько думала Анька. — Ты прав. Лассе — это помойка. Это дно, Лось, и я его пробила. Но так вышло».

Однако, Лось заслуживал объяснений. Он должен был знать, что все грязь, которую вываливал Лассе — это все его, его гнилая душонка.

— Почему, Лось? — переспросила Анька, дрожащим от стыда и боли голосом. — Почему? Да потому что мне было семнадцать лет, Лось! И я была глупой дурой, еще глупее, че сейчас! Да, да, это возможно! И я влюбилась, Лось, впервые в жизни я полюбила не мальчика из соседнего двора, а мужчину. Первое взрослое чувство, Лось. Ты знаешь, как это бывает? Помнишь, как смотришь на того, кого любишь? Я просто верила всему, что он говорит, Лось. Я тогда еще не знала, что у некоторых их грязные мясорубки чавкают все подряд, я понятия не имела, что он каждой говорит «люблю, женюсь, заведем детей и собаку!». Я не знала. А он запросто лязгал своей грязной мясорубкой, он всем вываливал слово «люблю», как порцию тухлого фарша в железную миску! Вот поэтому.

Лось молчал. И Анька замолчала, решительно тряхнув головой, отвернулась и продолжила сборы.

Почему теперь она решила убежать?

Да потому что ей нестерпимо захотелось сначала дочиста отмыться от гнусных слов Акулы, содрать к черту всю кожу мочалкой, а потом начисто вымыть из головы все мысли и воспоминания о Лосе. Чтобы даже краешком сознания не видеть, не слушать и не помнить выражение его глаз, когда Акула произносил свою «изобличительную» речь.

Аньке было нестерпимо больно, что Лось хоть на секунду, но посмотрел на нее глазами этого лживого, скользкого мудака, хоть на миг — но поверил, допустил мысль о том, что она, Анька — просто потаскуха, которой вдруг повезло. И вот от этого хотелось бежать, спрятаться, зажать голову между собственных коленок и сидеть лягушечкой сто лет, пока на спине не вырастет мох и все знакомые не умрут! Вот после этого можно будет разогнуться и начать новую жизнь. С чистого листа.

Нет, потом-то Лось вспомнил, с кем имеет дело. Вспомнил, кто она — и кто его брат, у которого ядовитый язык без костей. Акула обо всех думает и говорит гадости только потому, что сам такой. Он на всех натягивает свою личину только потому, что не понимает, что может быть иначе.

Но от этого не становилось легче.

— Прости, — произнес Лось. — Анья, прости меня.

— Лось, — сухо и холодно оборвала она, упрямо мотнув головой. — Давай не будем. Так вышло, что у нас ничего не склеилось. Задолго до нашего знакомства. Ну, ничего. Бывает и хуже.

— Анья, нет! — Лось упрямо повысил голос. — Я не отпущу тебя. Прошу, — он выставил вперед огромные ладони, и Анька облизнула мокрые губы, поняв, что глотает соленые-пресоленые слезы. С козырей зашел, знает, что она тащится от его прикосновений… Но на этот раз твоя хитрость не проканает. — Давай ты возьмешь себя в руки, успокоишься, а потом мы поговорим. Я тебе обещаю — я никогда больше не послушаю Лассе. Я не пущу его на порог. Никогда. Только не уходи, Анья.

— Лось, вызови мне такси, — велела Анька, не слушая его абсолютно и стремительно направившись к выходу. — Я лечу домой.

— Анья! Пожалуйста, пожалуйста!..

Анька не вслушивалась в лосиное бормотание. Он что-то говорил еще, но она упрямо не хотела понимать ни единого его слова.

— Такси, — настаивала она. — До аэропорта.

Акула уже пришел в себя и как ни в чем не бывало продолжал бухать, прижимая к ушибленному лбу лед, завернутый в полотенце. Пока Анька металась, разыскивая свою куртку, он неспешно набрал номер и она услышала заветное слово — «такси». Лось налетел на Акулу, отнимая телефон, но было поздно.

— Зачем ты сделал это!?

Впервые Анька слышала, как Лось в ярости орет.

Даже стекла дрогнули.

Одному Акуле все нипочем. Кажется, Лось выбил ему все мозги, если этот скользкий хорек не боится — или же этих плюх было так много в жизни Акулы, что на сегодняшний день выбивать было просто нечего…

— Желание дамы — закон, — ответил он, разведя руками. — Она хочет уехать, значит, пусть едет. Ты что, хочешь, чтобы она привлекла тебя за то, что ты ее насильно удерживаешь? Этого ты хочешь? А потом хочешь платить ей за шантаж?

— Тебя никто не просил вмешиваться в мои дела! — прогрохотал Лось, долбанув кулаком по барной стойке да так, что подскочила бутылка с виски. — Какого черта ты вообще притащился?!

— И очень хорошо, что притащился, — ядовито ответил Акула. — Не то она бы окрутила тебя. Ты еще благодарить меня будешь!

Анька не стала слушать перепалку братьев. Подвывая, тыкая непослушными пальцами в дисплей, она набирала отцу. Господи, снова так вляпаться! Почему она такая дура, почему это все случается с ней?!

— Забери меня, папа…

Глава 9. Три хитреца

Когда Анька уселась в такси и уехала, Лось вернулся в дом и молча налил выпить и себе.

Акула, изящно отирающий разбитый лоб льдом, старательно делал вид, что ничего не произошло. На его холеном лице застыло выражение мрачного торжества и самодовольства. Да, он получил по морде, но выиграл намного больше — как ему казалось.

— Какого черта ты все портишь, — выдохнул Лось, глотнув виски и с силой сжимая бокал в ладони, словно желая раздавить его, выместить на стекле свою злобу. Пальцы его тряслись, и стекло угрожающе поблекивало, но Лось словно не замечал опасности — все вертел бокал и давил на его гладкие стенки…

Услышав вопрос, обращенный к нему, Акула оживился, презрительно зафыркал.

— Я порчу? — с деланным удивлением произнес он. — Я?! Ты совсем мозги растерял — тащить в дом тусовщицу?! Я же, кажется, доходчиво объяснил тебе, что это за девица. Я ее снял прямо на улице. И кочевряжилась она недолго, хоть и оказалась целкой. Думаю, после того, как я ее распечатал, с другими она кочевряжилась еще меньше. Красивую жизнь она любит; выглядит неплохо, ну-у-у-у, думаю, у нее много… источников доходов.

Лось зло скрипнул зубами, бокал в его ладони хрустнул, рассыпаясь, и кровь яркими пятнами закапала на стойку.

— Закрой свой рот, похотливая грязная скотина! — взревел Лось, размахиваясь и швыряя в Акулу массивным донышком от бокала — все, что осталось целого. Акула увернулся, дно бокала разлетелось вдребезги о стену за его спиной, но мелкие осколки и капли крови все же попали в него, и он, брезгливо отряхиваясь, подскочил с места.

— Совсем рехнулся?! — завопил Акула, тщетно отряхивая испачканную белую рубашку. — Из-за какой-то дешевой бляди?!

— Она не блядь, — зарычал Лось, стискивая окровавленной рукой салфетку. — И уж тем более не такая дешевая, как ты думаешь. Ей не нужно охотиться за моими деньгами, урод ты этакий! Она дочь Миши.

— Кого?! — осторожно переспросил Акула, прекратив свои попытки отчиститься.

Миша — это было самое волшебное, самое лакомое, самое прекрасное имя, которое Акула только слышал в своей жизни. Из уважения к всемогущему Мише Акула даже никогда не назывался этим именем, знакомясь с девицами. Наверное, берег его на случай, если придется кадрить королеву Великобритании.

Отец Аньки, еще будучи финансовым директором фирмы, казался всем окружающим просто всесильным богом. Встав во главе фирмы, он превратился в человека огромнейшего влияния в своей среде.

Уютный, мягкий, добродушный человек с алмазным по твердости характером. Казалось, его слова — негромкие, но такие точные, — распиливают любые аргументы против, и Миша, этот непостижимый волшебник, мог одним взмахом руки достать любую сумму. Вообще любую. Он мог тряхнуть как следует начальницу — Веронику, — и та подписала бы какую угодно бумагу. Миша мог запросто попросить у кого-нибудь взаймы, и ему не то, что дали — принесли бы на блюдце, в зубах бы приволокли, радостно подпрыгивая.

В свое время Акула, профукав все, на Мишу очень рассчитывал. Во-первых, они вели вместе дела, и Акула наивно полагал, что Мише выгодно процветание партнера. Во-вторых, они дружили семьями — как думал Акула. Подросший Лосенок проявил интерес к охоте и мог неделями шляться по лесу, дичая, зарастая щетиной и покрываясь лесной грязью как леший. Миша всегда был приветлив и добр, всегда справлялся о здоровье всех финских родственников, которых в глаза никогда не видел, и Акула думал… думал…

Впрочем, что он там думал своим древним нижнедевонским мозгом, лишенным извилин, было совсем не важно. В очередной раз сорвав сделку — валялся пьяным после очередного загула с девочками, — Акула был вынужден выплатить огромную неустойку и с позором вылетел из мира богатых и успешных. Думая, что Миша поможет ему выпутаться из создавшейся ситуации, Акула долго пытался попасть к нему на прием, но Миша встречаться с ним не стал.

В отличие от Акулы, у Миши мозг был самого новейшего образца, с количеством извилин больше, чем у дельфина. Миша не был бы собой, если б не знал досконально все о своих партнерах и если поручался бы за разгильдяев, а тем более — помогал бы материально идиотам, не умеющим вести дела.

А вот Лосю Миша помог. Лось это скрывал, щадя уязвленное самолюбие брата, но Акула не вчера на свет появился. Ему предложили красиво уйти, передав дела Лосю, тонко намекнув, что тогда фирма останется на плаву и целой, не растащенной по кускам за долги. Да, Лось много работал, да, поначалу денег было в обрез, но с Лосем на сделку шли солидные люди. Потому что Миша за него замолвил словечко. И Лось все восстановил в самые кратчайшие сроки. Восстановил, приумножил, и репутация Миши засверкала еще ярче, потому что именно Миша благодаря своему феноменальному чутью сделал ставку на Лося и не прогадал.

И это еще один смачный плевок в лицо Акулы. Да, Миша хотел и дальше иметь дело с этой фирмой, но не с Акулой.

Лосю, значит, поддержка, Лосю протекция и уважение… Вот теперь еще и девчонка, которую Акула попользовал когда-то, а Лось пригрел и притащил домой, оказалась Мишиной дочерью. Большей лажи в своей жизни, наверное, Акула не совершал. Если б в те давние времена он знал, чью дочку трахает, он, наверное, на ней бы и закончил свою холостую жизнь, заморочил бы девчонке голову, и алмазный Миша рассыпался бы на ограненные бриллианты, чтобы обеспечить любимому чаду достойное существование.

Но Акула вильнул хвостиком и уплыл дальше, охотиться на другую, свежую девчатину. Вероятно, это тоже стало одной из причин, отчего Миша не спешил протянуть ему руку помощи, и Акула испытал мучительный стыд, понимая, каким идиотом он выглядит в глазах Лося, каким дерьмом его считает Миша, и — что обиднее всего, — каким ничтожеством его считает Анька. Богатая Анька. Жалким крохобором; нахлебником; жадным нищим, который с криками отогнал ее от своей дырявой кружки с медяками.

— П-ф-ф-ф, — Акула почувствовал себя надувным шаром, который коварно ткнули иглой, и из него быстро утекает воздух, оставляя пустую бессильную оболочку. Где-то далеко над ним до икоты ржали черти, за ненадобностью выкидывая его персональный котел. — Почему ты сразу не сказал?!


— Я и сейчас не должен был этого говорить, — огрызнулся Лось. — Чтобы ты не создал ей еще больших проблем, чем уже успел. Впрочем, после твоего сольного выступления, — Лось с силой потер лоб, словно голова у него раскалывалась, — она и на пушечный выстрел тебя к себе не подпустит.

— Не подпустит!

Акула чуть язык себе не откусил от злости.

«Если ты не будешь путаться под ногами, то не только пустит, — зло размышлял он, — но и с рук у меня будет есть! Это же баба, а ни все дуры. Они одним местом думают, и если это место хорошо помассажировать, то и мыслительный процесс идет намного лучше! Нет уж, братец… спасибо, что сказал! Я теперь знаю, кто она, и знаю, где ее искать. Все у нас склеится!»

Акуле не нужна была Анька; видал он девок и покрасивее. Акуле плевать было на семейную жизнь. Но вот обойти Лося, почувствовать над ним превосходство, самоутвердиться — этого Акула хотел всегда. А сейчас особенно сильно!

«Я костьми лягу, но эта девчонка будет моей!» — подумал Акула упрямо.

* * *

Анька, прилетев домой, ничего не стала объяснять взволнованному отцу. Растерянная мать тоже лишь разводила руками, не зная, как объяснить внезапное бегство дочери с корпоратива и не менее стремительное ее возвращение. В автомобиле, молча привалившись щекой к плечу отца, Анька долго смотрела в одну точку, а потом тихо произнесла:

— Я Акулу видела.

И этого было достаточно, чтоб отец больше не спрашивал ни о чем.

Праздничные дни она отсыпалась, ссылаясь на то, что приболела. Простыла в солнечной Финляндии. Но на самом деле ее преследовали мучительные и прекрасные сны о сосновом боре за окном и о слепящем солнце, наполняющем спальню. Просыпаясь, она каждый раз почти чувствовала под ладонями тепло тела Лося, и его запах мерещился ей каждое утро.

«Опоил, приворожил, — думала Анька, в очередной раз всплакнув, понимая, что проснулась одна. — Накрошил в вискарь своих рогов и копыт…»

Но, в отличие от Лося, у нее была хорошая наследственность, ведь у нее был папа Миша, а не брат Акула. И потому, едва Новогодние праздники миновали, она дисциплинированно вышла на работу, в контору отца.

Анька была дизайнером интерьеров. Еще до Нового года ей подкинули проект магазина дамского белья. Новоприобретенная юная жена отцовского партнера, глупенькая и сладкая, как молодая болонка, вздумала открыть собственное дело. Ну, разумеется, чем еще может заняться приличная женщина, кроме как торговать трусами.

Болонка, сука, была креативной, и Анька, малюя черно-розовые интерьеры всех оттенков, искренне поражалась, как в ее крохотной лохматой головенке так причудливо сочетаются житейская цепкая хитрость и недалекая простоватая глупость.

Болонка решила выпустить свою линию одежды, но болоночного образования на это не хватало. Но Болонку папик возил выгуливать на туманный Альбион, и там она впервые в жизни увидела большую дорогую жизнь и трусы от Виктории Бекхем.

Упомянутые трусы так вскружили болоночье воображение, что она не погнушалась — коварно запиралась с ними в примерочной кабинке и тайком их фотала с тем, чтобы дома, из более доступных материалов, пошить нечто похожее, выдать это за плоды болоночьего ума и продать.

Дело оставалось за малым — оформить магазинчик, и Болонка, как истинная девочка «захотела розовый». И название — «чтоб сладенько-сладенько, и-и-и-и!». Поэтому черно-розовое, как гламурный гроб, заведение Болонки носило гордое название «Шугарель» от английского Sugar — сахар, и на витринах должны были красоваться краденые Болонкой трусы.

Над дизайном Шугареля Анька билась долго. То шелковые обойчики казались Болонке «слишком ну фу-у-у», то розового мало, то «цветочков бы побольше». Плюс слоган. Шагая к лифту с огромной папкой, в которой Шугарель лежал толстой пачкой во всех проекциях, Анька хмуро обстебывала приторное название, выбрав «В «Шугарель» за сладкой жизнью!», но не отказывая себе в удовольствии выдумать нечто типа «Шугарель»: для тех, у кого не слипается».

И вот сегодня Болонка радостно растявкалась, потому что Анька, наконец-то удовлетворила все ее нехитрые запросы, и приложила свою лапку, подписав «утверждаю» отобранные ею проекты. Анька, стряхнув пот ужаса со лба, махнула глотком чашку остывшего кофе и рванула со всех ног к лифтам — радовать папу очередной небольшой прибылью.

Кабинет Миши был на восьмом этаже, а Болонка предпочитала все дела решать не отходя далеко от миски, то есть в кафе на третьем, и Анька металась между этой столовкой и своим кабинетом, поливая Болонку кошачьим шипением. Но сегодня собачья сговорчивость даже отчасти обрадовала Аньку, и та, нажимая кнопку лифта, ни о чем таком плохом не думала.

И о Лосе не думала тоже.

Поэтому когда металлические створки лифта распахнулись и Анька сделала шаг вперед, она просто таки остолбенела, увидев Лося. На мгновение ей показалось, что лифт доставил его прямиком из ада, и его серые глаза, с вызовом глядящие на нее, отливают зловещим красным светом. От неожиданности у Аньки ноги подогнулись, во рту стало сухо-сухо и сердце заколотилось так сильно что она чуть не выронила папку с шугарельными трусами. Разум ее воспламенялся, разрываясь между совершенно щенячьей радостью и злостью голодного аллигатора. Анька была рада его видеть, действительно рада — но и надавать ему по безрогой башке тоже хотелось, жаль, ей не допрыгнуть.

Лось вздернул голову, на его красивом лице на мгновение отразилось упрямство, и Анька, нервно сглотнув и шагнув в лифт на негнущихся ногах, зашипела, как беззубая кобра:

— Ты какого черта тут делаешь?!

— Работаю, — с вызовом ответил он. — А ты?

Впервые в своей жизни Анька видела Лося, который так отчаянно храбро пер на человека с ружьем — то есть, в кабинет Анькиного отца.

Акула нет, Акула теперь не отважился бы подойти к нему даже если на столе у Миши лежал бы приз в миллион долларов. Лось — шел, с невозмутимым спокойствием на лице, хотя не мог не понимать, что Миша в курсе истории, произошедшей с Анькой, и она ему наверняка не нравится. И нафига он перся сам, если можно послать помощника? Позвонить?! Вообще переждать бурю?!


— Лось, ты что, бессмертный? — шипела Анька, опуская голову и стараясь не смотреть Лосю в его серые спокойные глаза. — Ты вообще страх потерял?! Ты…

— Это все эмоции, — перебил ее Лось. — А я приехал делать бизнес.

* * *

Хозяин тайги, Миша, тоже никогда не видел бессмертных лосей.

Никаких таких срочных дел, чтобы Лось явился на поклон к Мише лично, не было, и Миша не смог скрыть любопытства, разглядывая бесстрашного камикадзе. Он-то рассчитывал, что провинившийся парнокопытный затаится в чаще и отмолчится, пока не улягутся страсти, и гнев Миши не поостынет. Миша, признаться, и сам этого подспудно хотел; ссориться с отличным партнером ему вовсе не улыбалось, а он наверняка знал, что в ближайшее время не сможет сдержать гневных эпитетов и наорет на Лося. Так что лучше потом…

Но тот пер через бурелом напролом, и Миша с затаенным интересом наблюдал этот бесстрашный маневр. И даже придержал гневную речь, которую готовил, и которая буквально рвалась у него из груди при одном лишь воспоминании о вспухшем от рева Анькином носе, откинулся на спинку кресла, отчасти изумленно разглядывая делового и целеустремленного, как паровоз, Лося. Тот вошел в кабинет Миши решительно, спокойно положил на стол папку и присел в кресло напротив хозяина, удобно устроившись и переплетя длинные пальцы рук.

— Ну? — рыкнул Миша, недоброжелательно сверля Лося взглядом. У Миши были внимательные маленькие глазки, которые смотрели так остро, что у Лося должна была отлететь голова, отпиленная этим взглядом словно визжащей циркулярной пилой, но отчего-то ничего такого не произошло. Лось сидел, жив и здоров, и, кажется, выглядел еще самоуверенней и нахальнее, чем обычно. — Извиняться пришел? Что у вас с Анькой произошло? Обидел, оскорбил девчонку?!

— Я прошу руки вашей дочери, — не тушуясь, не мямля и не откладывая дел в долгий ящик, без обиняков, в лоб, заявил наглый Лось. От изумления у Миши глаза покарабкались на макушку, он откинулся в кресле и почесал взмокшую голову. — Я люблю ее и хочу взять ее замуж.

— О как, — только и смог произнести Миша.

Как и у любого человека с каменным характером, у Миши были свои слабости, и одной из них и являлся Лось. Умный, целеустремленный, уверенный, сильный, надежный, он всем своим существом являл собой то, что Миша хотел бы видеть в своем сыне. Но супруга Миши, мадам Медведица, была слаба здоровьем, и потому пришлось ограничиться одной дочкой — Анькой.

Анька была Мишиной Ягодкой. Солнышком, Лапочкой, Малышкой, но дочерью. А Миша хотел все то же самое, только еще и сына. Чтоб можно вырастить из него мужика со стальным характером, который сказал — сделал. Который не боится ничего и никого. У которого самцовость — это не наносной лако-красочный слой в виде подстриженной в модном барбершопе бороды и хриплого голоса, гнусаво произносящего «детка, малышка», а настоящая, хваткая. И с заявлением Лося он понял, что может выбить в этой жизни страйк. Шебутная, заводная, взрывная и сумасбродная Анька — и немногословный, надежный, как Ноев ковчег, Лось. Они были бы отличной парой; в таких руках Аньку не страшно было бы оставить, Лось позаботился бы о ней со всей той основательностью, на какую был способен. И это была бы для нее отличная партия! Но…

— Руки! — сварливо повторил Миша после почти минутного молчания. — А чего не ноги?!

— Полагаю, это идет в комплекте, — заявил Лось. Ни один мускул на его лице не дрогнул, даже тень улыбки не отразилась в его серых глазах.

— А сама… дочь-то как, согласная? — Миша беспокойно ослабил галстук, словно тот его душил. Лось чуть склонил голову.

— Если бы не досадное недоразумение, — уклончиво ответил он, — Анна Михайловна была бы согласна. К этому все шло.

— Недоразумение! — гневно проворчал Миша, чиркая золотым «Паркером» в блокноте и изображая целое кладбище уныло покосившихся крестов. — Лассе, что ли, влез, Аньку раздраконил? Отстрелить бы ему яйца…

— Это можно, — покладисто согласился Лось, озвучивая в точности то, что хотел бы услышать Миша, — но позже. Лассе готов принести свои извинения и взять все свои слова обратно.

— К чертям ваши извинения, — проворчал Миша, все еще злясь. — Анька приехала злая… нет, не злая! Она полумертвая вернулась! — гневный отец сжал кулаки и захрипел, словно злость крепко прихватила его за глотку. — Хлеще тебя ее даже твой братец не урабатывал! У меня дочь одна, слышишь ты!

Лось снова согласно склонил голову.

— Это потому, — ответил он, — что у нас все серьезно. Действительно серьезно. Поэтому… Анья так болезненно перенесла размолвку. Это все ее темперамент. Но я не отступлюсь от своих слов, одобрите вы или нет. Я просто хочу сделать все правильно, получить ваше согласие, как это принято в хороших семьях. Если вы не согласитесь — что же, я о своих намерениях предупредил. Я люблю Анью, — в глазах Лося промелькнуло вполне живое, человеческое выражение, — очень. Она нужна мне.

— Нужна! — передразнил Миша. — Ну, иди, сватайся! Чего ко мне-то пришел? Потом бы… предупредил о намерениях.

— Она меня не стала слушать, — резонно заметил Лось. — Она плеснула в меня кипятком, заперлась в своем кабинете и кричит оттуда оскорбления. Ломать дверь в вашем офисе я не представляю возможным.

— А ты на что рассчитывал? — сварливо поинтересовался Миша, оттаивая. — Кричит, говоришь? И будет кричать. А ты как хотел?! Ну, и чем я-то могу помочь?

— На это и рассчитывал, — парировал непрошибаемый Лось, — поэтому и обращаюсь за помощью к вам. Нам с Аньей нужно поговорить. Всего лишь поговорить в спокойной обстановке. Если бы ей некуда было от меня убегать, она бы выслушала меня, и, думаю, мне удалось бы ее убедить…

— Где я тебе возьму эту обстановку, — сварливо поинтересовался Миша. — Башню, что ли, построить, и Аньку там запереть?!

— Я все продумал, — ответил Лось. Голос его стал жестким и деловым. Он взял свою папку и подтолкнул ее к Мише.


— Что это такое?

— Это небольшой дом в Альпах, шале, — ответил деловой Лось.

— Небольшой, — хмыкнул одобрительно Миша, рассматривая крытые веранды, увешанные новогодними фонариками, расчищенные от снега дорожки и прочие альпийские красоты вокруг огромного домищи.


- Анья дизайнер, — демонстрируя отличную осведомленность и хорошую подготовку к задуманной операции, продолжил Лось. — Скажите ей, что этот дом нуждается в новом дизайне. Более модном, более современном. На ее вкус. Дом якобы для очень дорогого и близкого вам человека, поэтому все надо сделать тщательно и красиво. Она не сможет отказаться от предложенной вами работы. Ей придется выехать туда, чтобы на месте оценить масштаб переделок. Прекрасные виды, свежий воздух, тишина, покой, — ворковал коварный Лось. — Анья выслушает меня. Я сумею сделать так, чтобы она перестала плескаться кипятком.

— Для дорогого человека, — пробормотал Миша, рассматривая шале. — А на самом деле?..

— А на самом деле, — аккуратно произнес Лось, — это мой подарок Анье к свадьбе.

— Да, ты основательно подходишь к делу, — присвистнул Миша. — А понравится подарок-то?

— Мне показалось, Анье очень понравился вид из моего окна, — произнес довольный Лось. — А в Альпах вид еще лучше. Должен понравиться.

— Ну, смотри, — проворчал Миша. Подкат Лося, по его разумению, был правильный, щедрый и очень солидный. Этим подкатом Лось обозначал абсолютную серьезность своих намерений от и до, потому что — по разумению опять-таки Миши, — случайным девушкам не дарили подарков, цена которых стартовала от четырех миллионов евро. — Обидишь Аньку — я вам обоим с Лассе яйца отстрелю.

— Этого не будет, — твердо пообещал Лось.

* * *

Когда Лось скрылся за дверями отцовского кабинета, Анька осторожно щелкнула замочком и выглянула в коридор.

Странно.

Отец не разразился гневными криками, как она того ожидала, только гневно что-то бормотал, изредка прерываемый лосиным гудением. А должен был бы уже выплюнуть за дверь обглоданную голову.

— Ну и ладно, — рыкнула Анька, усаживаясь за стол и придвигая к себе черно-розовое великолепие Шугарели. — Бизнес у них…

Она честно хотела погрузиться в работу, хотя руки ее все еще тряслись от злости. Кипяток, который она выплеснула в Лося, поспешно стерла с пола уборщица, в коридоре снова стало тихо, и Анька поймала себя на мысли, что прислушивается — не идет ли по коридору Лось. Она яростно кусала губы, из последних сил давя в себе желание вскочить, выбежать в коридор, залететь к отцу в кабинет и выпалить что-то дикое, странное, непонятное, что-то вроде «он не виноват, пап!». Она очень хотела дать понять этому бестолковому Лосю, что ничего не кончено, просто ей нужно успокоиться. Не сказать, нет — только намекнуть. Лось бы понял и перестал мелькать у нее перед глазами и мучить ее. Потом… потом бы она нашла способ дать ему понять, что остыла, и что к ней можно приблизиться…

Но когда она уже решилась на свою дикую выходку, в ее дверь, словно ядовитая ртуть, просочился Акула. Анька даже отпрянула, оттолкнулась от стола, выматерившись от души, глядя на лицо мужчины, на котором красноречиво были выписаны фальшивое раскаяние и самые разнообразные оттенки чувств.

— Чо надо тебе, чо надо, — зашипела Анька, жалея, что не заперла дверь на замок повторно. — Пошел вон, Акула!

— Лассе, — поправил Акула, так же скользко, гибко, плавно скользнув в кресло посетителя. На лбу его красовалась нашлепка пластыря, из-под которой веселой весенней зеленью предательски выглядывал подживающий синяк.

— Забор покрасьте! — рявкнула Анька, свирепея. По коридору кто-то прошел, по матовому стеклу на дверях Анькиного кабинета проскользнула огромная тень, и она безошибочно поняла, что это Лось отчалил восвояси. И даже не попытался заглянуть к ней! Вот же дал Господь тугодума в ухажеры!.. От осознания того, что прохлопала свой шанс, Анька разъярилась еще больше, и, конечно, виновен в том был Акула, так не вовремя нарисовавшийся на горизонте. — Тебе чего надо, что ты приперся?! Кто тебя звал?! Да я сейчас отца позову, он с тобой поговорит…

Анька сорвалась с места, пылая от гнева, но Акула преградил ей путь, и она снова отпрянула его, содрогаясь от омерзения и опасаясь, что ее вырвет прямо на «Шугарель», если мужчина коснется ее хоть пальцем.

— Держи своего Иннокентия на привязи у себя в штанах, и подальше от меня! — взревела Анька, ловко уворачиваясь от его рук. — Ты… скотина! Наглости еще хватило, чтобы ко мне притащиться! После всего говна, которое ты на меня вывалил!

Анька была уверена, что Акулу пригнал Лось — извиниться. Она ждала каких-то неловких, стыдных фраз и отвратительного фальшивого блеяния, но Акула пошел дальше.

— А ты думала, — очень честно, очень натурально и очень зло произнес Акула, не оставляя своих попыток прикоснуться к девушке, — мне приятно было видеть тебя в доме моего брата и понимать, что вы с ним трахаетесь? В голову тебе не приходило, что я могу ревновать?!

— Что?! — выдохнула Анька и зашлась в таком хохоте, что еще немного — и рот бы треснул до ушей. — А ну, отошел от меня! Отошел, кому говорю! Сел туда! И не сметь тянуть ко мне свои руки!

Акула, довольный тем, что выиграл первый раунд, уверенно уселся на указанное место и уставился на Аньку честными глазами. Анька, зло пыхтя, шлепнулась в свое кресло и лютым зверем уставилась на Акулу.

Она точно знала, кем Акула мог бы работать и зарабатывать миллионы. Миллиарды! Актером; притом весь Голливуд рыдал бы от зависти и бился в истерике и восхищении. Акула умел качественно и абсолютно правдоподобно врать. Умел подбирать слова, пробирающие до печенок, выворачивающие наизнанку.

На встрече Клуба Бывших больше всего потрясла Аньку история Регины, девочки-студентки. Регина приехала из Хакассии; кое-как, с трудом, сама устроилась в Москве, сама поступилась, без протекции училась на медика; ей было двадцать шесть, у нее была маленькая дочка, и Регина болезненно пережила развод с первым мужем.


Икая от слез, Регина рассказывала, как Акула покорил ее тем, что охотно фотографировался с ее девочкой, изображая при этом такое счастье, что регинкино сердце просто таяло. А потом он подарил девочке плюшевого зайца, покорив мимоходом еще и ее маленькое сердечко.


— Папой его разрешал называть, — рыдала Регинка. — Говорил, что раз девочка есть, то надо и мальчика… Она теперь каждый день спрашивает: «Где папа? Когда придет?». Ждет его, гада…

От Регинки ему было нужно совсем мало: несколько свиданий и секса. И только. Но даже для достижения этих незамысловатых целей он шел на эту чудовищную, циничнейшую ложь, которая быстро вскрывалась и резала по живому. До самых трепещущих нервов.

Акуле нравилось чувствовать себя неотразимым; он упивался своей властью над женщинам. Он знал, что может покорить любую, и, добиваясь своего, чувствовал свое превосходство. Ему казалось, что он покоряет Москву вместе с этими доверчивыми девочками. И скоро, совсем скоро столица послушно ляжет у его ног, потому что он-то себя мнил высшим существом.

Анька крепко запомнила эту простую и циничную историю, и сейчас видела Акулу насквозь. В его злобном эгоистичном мозгу колупались весьма простые мысли: все бабы — дуры, им можно врать, не задумываясь о последствиях, и ими пользоваться.

«Какого черта теперь тебе от меня понадобилось? — неприязненно думала Анька. — Чего ты мне щас-то врешь?»

— Какая еще ревность, — рыкнула Анька, — что ты несешь?!

— Обычная ревность, — так же злобно, даже не пытаясь мести перед ней хвостом, огрызнулся Акула. Лучшая защита — это нападение. Оскара ему, блядь… — Я любил тебя. Да, я вынужден был уехать. Я разорился — а Анри просто ходячий денежный мешок. Как ты думаешь, что я почувствовал, увидев тебя с ним?

«Как твое очко сжалось, — люто подумала Анька, — от жадности и боязни потерять кормушку — вот что ты почувствовал!»

Внезапно Анька услыхала мерзейшие голоса чертей, которые совсем недавно смеялись над Акулой. Теперь эти же самые создания пели ей в уши планы страшной мести, и Анька, откинувшись на спинку кресла, почти не слушая вранье Акулы, вдруг представила, что неплохо было б заманить Акулу в номера, раздеть его там, привязать к кровати и позвать Клуб Бывших в полном составе.

«Можно было б неплохо развлечься, разукрашивая ему яйца зеленкой или эпиллируя их воском… — жестоко думала Анька, вертя в пальцах ручку и, прищурившись, глядя в акулье холеное лицо. — Черным маркером написать на лбу «лошара», сфотать его скукожившийся член… Это была бы славная охота, маленький брат!»

— Так ты дашь мне свой телефон? — нудный голос Акулы вывел ее из приятных грез, и она, решительно чиркнув несколько цифр на отрывной страничке блокнота, кинула его Акуле.

— Пшел вон, — грубо сказала Анька. — Не отсвечивай ближайшие пару недель, понял?

Глава 10. Лосиный подкат

Говоря о новом проекте, об Альпах и Швейцарии, Миша заметно волновался.

— Словом, — в который раз уже повторил он, хотя Анька отрапортовала ему, что Болонка проект магазина утвердила, — бросай свой собачий «Шугарель» и займись срочно Альпами. Да. Это для очень солидного человека. Да.

Голос Миши звучал торжественно и чуть дрожал, он словно не слышал, не понимал Анькиных слов про болоночью радость и торжество «Шугареля», и Анька удивилась — ну и ну! Для Путина, что ли, этот дом надо намарафетить?! Но Миша не говорил для кого.

— Не твое дело, — огрызнулся он, выкладывая перед ней снимки, от которых у Аньки глаза разбежались. — Вот этот… как там его… Виктор Юргенсон… он встретит тебя в аэропорту, отвезет в дом, поможет устроиться… Дом-то нравится?

Анька только кивнула, перебирая яркие, как рекламные буклеты, фотографии. Бахнутый в башку он, этот Юргенсон, что ли? Дом итак был оформлен так что Анька хотела присесть и пищать, рассматривая соблазнительные виды, играющий в камине огонь, классические цвета для альпийского шале. Дерево, дерево, много дерева! Беленое, цвета спелого меда, благородное коричневое… Изразцы цвета слоновой кости, оленьи рога на стенах, под потолком балки из мореного дуба…

— Офигенная хата, — выдохнула она. — Пап, с меня точно не сдерут плату за проживание? Это же нереальный героиновый сон, а не дом!

— Что за выражения для приличной девушки! — взорвался Миша, все еще заметно волнуясь. — Как ведешь себя?! Изволь бросить эти твои похабные словечки и перестань меня позорить!

— Па-ап, — протянула Анька, страдальчески закатывая глаза. — Ну, ты меня как замуж выдаешь! Еще, блин, в институт благородных девиц отправь, для повышения квалификации! Я же картинки буду этому Юргенсону рисовать, а не глазки строить! И по-русски он если и понимает, то далеко не все…

— Замуж, не замуж, — строго ответил Миша, мгновенно почему-то успокоившись, — а я хочу, чтоб о тебе — и обо мне тоже, кстати! — думали хорошо. Как о приличной, достойной семье, — слова Лося, кажется, глубоко запали в Мишину душу. — Изволь держать марку! Значит, все поняла? Юргенсона запомнила? Фото его возьми! На связи чтоб была двадцать четыре часа в сутки! Карты, деньги, документы, одежда по погоде…

Вслушиваясь в заботливую Мишину воркотню, Анька морщила мордочку, размышляя, как ей теперь быть. С одной стороны — Альпы, ожившая мечта детства, да еще и почти в Новый год! Появись сейчас перед ней в своем величии Дьявол и скажи — «Анька, отдай душу!» — и она отдала бы только за то, чтобы вот эти самые фонарики, что превращали этот домищу в сказочный пряничный домик, все еще болтались на перилах веранды и под крышей.

Тихие темные вечера, снег, потрескивание поленьев в камине… Анька уже чувствовала, как ей хорошо, от одних только представлений о синих сумерках за окном.

С другой стороны — бесчеловечную месть Акуле придется отложить.

Анька буквально таки загорелась этой идеей, и уже вечером, явившись домой, первым делом прошерстила старый ежедневник на предмет контактов Клуба Бывших. Из всех Акульих жертв она хотела выбрать пять самых безбашенных, сразу отринув таких, как та же Регинка. Во-первых, сильно уж ранимая девушка. Зачем такой, как она, бередить старые раны? Во-вторых, у нее, как будто бы, все наладилось, а тяжелому прошлому в новой, счастливой жизни места нет.

В-третьих — Анька, немного поостынув и получив несколько вялых «ха-ха» и пару «ох, попадись он мне!», смогла размышлять трезво. А не дай бог, потревожила б эту Регину? В голове Аньки тотчас зловеще запиликали скрипочки, как в добротном фильме ужасов, и воображение ярко нарисовало мстительницу в маске, с секатором и йодом. Какая-нибудь особо обиженная психическая девица вполне могла впасть в истерику и притащить с собой колюще-режущие предметы, и не только проэпиллировать волосатости акульих промежностей, но и устроить ему глубокое обрезание.

«Нет, этих истерик нам не надо, — подумала Анька. — Месть должна быть унизительной, стыдной и веселой. А не это вот все».

Скрипочки запиликали еще громче, Регина в воображении красноречиво щелкнула секатором, И Анька потрясла головой, прогоняя прочь это видение.

— Ладно, мстительниц потом наберу, — решила Анька. — Из самых веселых и беспечных. Ту, с Иннокентием, позову. Отпразднуем Пасху с крашеными яйцами попозже. Сразу после Альп!

* * *

Боженька опередил Дьявола.

Никто не восставал перед Анькой в свете огня, со сверкающими очами, никто не хохотал адским голосом и не требовал ее душу, но добравшись до дома глубоким синим вечером, Анька едва не заверещала от счастья, увидев, что фонарики приветливо горят, освещая мягким желтым светом перила, обводя контуры окон мигающими огоньками.

— Господи Боже-е! — провыла Анька, не чуя под собой ног, шагая по выскобленной до идеальной гладкости тропинке к дверям, которые тоже были увешаны фонариками.

Ей хотелось упасть на пузо, лицом в снег, и орать, дрыгая ногами и руками в восторге. Но унылый скучный Юргенсон, привезший ее в альпийскую сказку, прытко волок ее чемодан на колесиках вперед, шмыгая носом, и уже раскрывал перед ней двери. Так что рисование ангелов в снегу придется отложить до завтра. Но завтра — обязательно!

— Проходите, — Юргенсон, здорово смахивающий на Дуремара размахом ушей и обвислостью носа, очень хорошо говорил по-русски. — Я вам все сейчас покажу. Для вас на втором этаже приготовили одну их спален. Всего их четыре, каждая со своим санузлом и с гардеробной комнатой. На первом — кухня, гостиная… Прошу!

В гостиной, как по заказу, в камине горел огонь, отражаясь бликами на полу, и прямо перед ним лежала огромная белая лохматая шкура. Анька даже застонала, представляя, как было б круто, если б унылый Юргенсон, чье сердце не растопить даже великолепием Альп, вдруг провалился куда-нибудь хотя б на пару часов, а она, Анька, поимела б возможность поваляться у камина, отдохнуть от перелета, просто глядя на огонь и думая какие-нибудь неспешные, приятные мысли.


Но Юргенсон оказался хуже экскурсовода в Лувре. Он заволок чемодан Аньки в ее спальню, все так же простужено шмыгая носом, а потом потащил ее по дому, словно ему, черт подери, горело, будто перепланировку надо было делать прямо сейчас, и если он покажет дом Аньке завтра или даже минутой позже — все, на Землю упадет метеорит и все разрушит.

— Вот тут холодильник, — нудел Юргенсон, раскрывая перед уставшей Анькой необъятные недра, заставленные всякими вкусностями. Сковороды, натертые до блеска, висели в ряд над длинным столом, и Анька не понимала — или это элементы декора, или ими можно пользоваться?

«Да еб твою мать, — уже зло думала Анька, пластмассово ему улыбаясь, — он что, и дизайн полок хочет заказать? Открываешь, а там на оббитых пихтой стенах головы элитных мышей торчат?»

В холодильнике заманчиво алела крупная клубника, блестело фольгой шампанское, и Анька на автомате подумала — праздники у людей продолжаются, — пока до ее сознания не дошли слова нудного Юргенсона:

— Это все вам, чтобы вы расслабились и отдохнули после перелета. Завтра можете приступить.

Очнувшись от полудремы, Анька в удивлении вскинула на Юргенсона осоловевшие, уставшие глаза.

— Мне? Что?! — удивилась она.

— Да, вам. Хозяин хотел бы встретить вас как можно радушнее.

— Хозяин? — еще больше удивилась Анька. — Ну, то есть… Я думала… что хозяин — вы.

— Нет, что вы, — Юргенсон изобразил на своем носатом лице такую кислую улыбку, будто сам позарез хотел клубники со сливками, сыру и шампанского, но ему не давали. — Я управляющий. Живу в гостевом домике, это направо. Если что-то понадобится — вот внутренняя связь, — он указал на трубку компактного телефона, прикрепленную к стене у холодильника.

— А как же…

— Хозяин прибудет позже. Мне приказано предупредить вас перед этим. Не волнуйтесь.

И Юргенсон растворился в ночи, оставив Аньку одну в огромном роскошном доме, в похрустывающей ожиданием праздника тишине, наедине с целой горой вкусностей и с пылающим камином.

Анька отзвонилась Мише, устало бормоча и жуя ломтик сыра. На ту самую шкуру она перетащила гору подушек с дивана, и завалилась кверху задницей, понадежнее воткнув в белый ворс чашку с клубникой и высокий фужер на тонкой ножке.

— Ну, за Альпы! — тихо и торжественно произнесла она, салютуя бокалом окну, в стеках которого играли желтые блики огоньков. В бутылке оказался брют, обжигающе холодный и божественно вкусный, такой, какой она любила, и Анька, сделав всего один глоток, блаженно откинулась на белый мех. На потолке танцевали темные тени и яркие блики, и Анькины мысли текли медленно-медленно и счастливо. — И за тебя, Боженька. Ты в последнее время даришь мне все больше и больше подарков.

Внезапно ее мысли перескочили на личность Лося, и, кусая очередную ягоду, Анька вдруг подумала, что его тут очень не хватает. Вот здесь и сейчас он был бы кстати. Тут, в тишине и праздничной темноте, это было бы невероятно волшебно.

— Я знал, что найду тебя именно здесь. Ты говорила, что любишь мишек.

Аньке показалось, что она глядела на огонь и заснула, и теперь ей снится сон, такой, какой она хотела бы увидеть. Едва не расплескав свой недопитый брют, она подскочила, поперхнувшись ягодой, молниеносно обернулась, тараща глаза.

В дверном проеме, прислонившись к косяку, скрестив на груди руки, стоял Лось, и пламя камина отражалось в его серых глазах. Черт знает, как долго он там стоял, в тишине, наблюдая за кайфующей Анькой, лопающей ягоды и потягивающей холодный напиток из высокого бокала, но ей показалось, что давно. Его волосы влажно поблескивали — на улице пошел снег, а Лось, видимо, шел до дома без шапки. Тихо разделся, тихо прокрался именно сюда, к камину, где в качестве приманки бросил медвежью лохматую шкуру…

— Ах ты, коварный парнокопытный!.. — яростно выдохнула Анька, чувствуя, как сердце ее вот-вот выпрыгнет из груди. Сложить два и два было не сложно; сначала отец не обглодал Лося до костей, потом этот странный заказ, вкусности в холодильнике… — Сговорились!

Она не помнила, как подлетела к нему и вцепилась в его толстый свитер, не помнила, как заколотила кулачками по груди — с тем же успехом он могла дубасить стену из оцилиндрованного бревна, — и не помнила, как начался поцелуй, такой же головокружительный и обжигающий губы, как брют.

Анька терзала и рвала на Лосе его вязаный серый свитер, словно ее руки все еще ругали и отталкивали его, а сама целовала, целовала мужчину до головокружения, откидывая голову и позволяя его ручищам забраться в свои волосы, растрепать их, одним взмахом стащить с себя теплую зимнюю кофту и обнять мягкую округлость грудей.

— Лосик мой, — шептала Анька, ощутив под спиной мягкую медвежью шкуру, и проваливаясь в его ласку, в его запах, которым не могла надышаться, который пила вместе с поцелуями и не могла напиться, — дурак ты безрогий! Я же прибью тебя сейчас…

Лось не отвечал; его ладони бережно сжимали ее тонкое тело, он лицом то зарывается в ее растрепанные волосы, то прижимался к ее груди, так же упиваясь ее запахом, ловя губами чувствительные соски, прижимаясь к Аньке нетерпеливо, до дрожи, приникая к ней всем телом, словно боясь, что она сейчас исчезнет, убежит.

Анька снова обхватывает ладонями его лицо, приникает к его губам, и радость бьет в ее голову сильнее брюта, Анька готова кричать и смеяться, понимая, что Лосю было так же несладко, как и ей, и что ее поступок, ее бегство — это всего лишь ее страх и недоверие, которое коварный Лось утопил в сегодняшнем шампанском.

И этот нудный Лось готов шаркать копытцем, успокаивать ее, убеждать, приручать и терпеть ее колючее, обидное недоверие, хотя его уже колотит от желания и нетерпения. Но он будет молчать и приглаживать ее ощетинившуюся шкурку, чтобы не дай бог не вспугнуть ее…

— Лось, я хочу тебя! — шепчет Анька требовательно. — Я просто умру, если нет. Считай меня развратной лосихой, у которой дикий гон, но я хочу тебя.


Лось молчит; впрочем, Аньке нравится его молчание, которое имеет так много разных оттенков и полутонов. Он нехотя отрывается от нее, тяжело дыша, поднимается — пламя разукрашивает теплыми отблесками его могучую грудь, — и агрессивно, нетерпеливо сдергивает с Анькиних ног джинсы, сбрасывает свои, обнажаясь быстро, без капли стеснения и замешательства. Когда его ладони снова скользят по ее коже, и Лось склоняется над Анькой, она нетерпеливо стонет, растворяясь в его теплых прикосновениях. Он знает, что ей это нравится; он готов ее гладить всю ночь, хотя пальцы его дрожат, и Анька бессовестно этим пользуется, проваливаясь в сладкую негу.

Коварный Лось изглаживает ее всю: мягкую грудь с остренькими торчащими сосками, атласные бока, греет ладонью животик, обнимает стройные бедра, покрывая поцелуями всю Аньку, а затем вдруг резко, почти грубо разводит ее ноги, перехватывает их под колени, и Анька взвизгивает, обнаружив себя беспомощно развернутой перед ним, с открытым перед мужчиной самым чувствительным своим местечком, которое властный Лось целует тоже грубо, чувствительно прихватывая губами нежные губки.

— Ва-а-а, — взвывает Анька, вцепляясь пальцами в белый мех, потому что эти грубые, жадные поцелуи будят в ней восхитительный, острый, сладкий стыд. — Лось, ты животное!

Лось снова промолчал, мстительно дразня языком ее клитор и еще жестче удерживая ее разведенные ноги, удерживая Аньку в такой же беззащитной позе, яростно вылизывая ее и чуть накусывая припухшие ткани. И она понимает, что это Лосиная месть за ее недоверие.

— Помогите, — шепчет Анька, сходя с ума, в полузабытьи. Но Лось свирепствует все больше.

Он отпускает Аньку лишь на миг, но лишь затем, чтобы переместиться и закинуть ее ноги себе на плечи. Склонившись почти к самому ее лицу, он пристально всматривается в ее затуманенные глаза, поглаживая возбужденным членом ее мокрое-мокрое лоно, чуть надавливая и дразня, и Анька воет от нетерпения, не в силах вывернуться.

— Лось, пожалу…

Ее жалкие слова обрываются криком, когда он резко входит в ее раскрытое лоно, и Анька распахивает глаза, перед которыми, кажется, вспыхивают все звезды Северного полушария.

— Изверг, — выдыхает она из последних сил, вцепляясь в его напряженные плечи ногтями, и следует сильный резкий толчок, от которого она снова вскрикивает и зажмуривается, плавясь в крышесносящих ощущениях.

— Зверюга…

Еще толчок, сильный и глубокий. Кожу Аньки покрывает тонкий пот, она поджимает пальчики на ногах и закусывает губы, принимая член мужчины в себя снова и снова.

— Лось, люби меня всегда, — шепчет она, изнемогая. — Всегда! Ты обещал, Лось!

— Я люблю тебя, Анья. Я очень тебя люблю, — отвечает Лось, на мгновение остановившись и целуя ее подрагивающие губы. Анька смеется, хотя, конечно, момент не подходящий для смеха, и Лось снова толкается в ее тело, призывая к порядку и делая момент более торжественным и подходящим для признаний в любви.

— Лось, — шепчет Анька размякнув. — Я тоже люблю тебя… Очень. Если ты меня предашь, Лось, я просто умру.

Глава 11. Акулий маневр

— Лось, а это твой дом?

— Мой.

— И ты правда хочешь здесь все переделать?

— Если тебе этого захочется. Ты хочешь?

— Нет!

Анька смеется и целует Лося. От его губ пахнет клубникой. Анька пожертвовала ему несколько ягод, удерживая их за зеленый хвостик, кормя Лося с рук, и теперь сцеловывает этот чуть уловимый аромат, неспешно, нежно, сладко. Лось со вкусом клубники — это божественно! Неспешная нежная ласка нравится обоим; в ней нет страсти, но есть много-много обожания, негромкого, сокровенного, понятного обоим.

— Лось, разве так бывает? — шепчет Анька, отрываясь от его губ и всматриваясь в его глаза. — Вот так, с первого взгляда, с первых слов?

Лось задумчиво помолчит. Он припоминает какие-то свои ощущения, свои мысли того дня, внезапно вспыхнувший интерес к девушке, которая выше яхт и бриллиантов оценила честность и верность.

— Значит, бывает, — заключил он.

Анька лежит на его широкой груди, замирая от счастья, целует его клубничные губы, а он обнимает ее, прикрывает широкой ладонью ее поясницу. Его пальцы неспешно чертят какие-то загадочные символы на ее коже, медленно опускаются все ниже, чертят теплые полукружия уже на ягодице. Анька чувствует, как меж ног у нее стремительно намокает, потому что эти коварные пальцы сейчас скользнут меж теплых ягодиц и погладят Аньку так заманчиво, что она снова взвоет, и не сможет ни слова пискнуть, когда коварный Лось-соблазнитель овладеет ею и доведет до полной отключки сознания.

Да, так.

Когда Анька была с ним, она себе не принадлежала. Она принадлежала ему, была покорным воском в его руках, и проваливалась в прекрасное наслаждение без памяти от каждого его прикосновения.

Его руки могли делать с ней все, что угодно — тискать, мять ее тело, ласкать, гладить, жадно и бессовестно проникать, — его член вколачивался в ее тело, его язык слизывал стоны с ее губ, а она могла лишь дышать, чтобы не умереть в этой безумной жаркой возне, отдаваясь ему вся, без остатка.

— Лось, ты мой, — агрессивно говорит Анька и заглядывает ему в глаза. — Понял? Я тебя застолбила, понял?

Лось не отвечает, но его глаза смеются. Ему нравится, как Анька ершится, и вместо сладких слов говорит другие, не такие романтичные, но от души, вытягиваясь в струнку и словно пытаясь ревниво отгородить своим голеньким тельцем его, такого огромного, от всего мира.

Его чуткие пальцы уже нашла свою цель, и Анька, чувствуя, как он одной рукой раздвигает ее бедра, а другой осторожно, неторопливо, до искр из глаз, поглаживает чувствительную дырочку у Аньки сзади. Анька беспомощно стонет, чувствуя, как под его пальцами ее тело начинает от возбуждения пульсировать, выпрашивая еще и еще, а Лось удерживает ее ногу крепко, надавливает пальцами чуть сильнее, и продолжает долгую сладкую муку с удовольствием вслушиваясь в беспомощные Анькины стоны…

****

Ближе к полуночи, когда Лось был в душе, Анька все же решилась выйти на улицу, подышать альпийским воздухом и полюбоваться на сказочный снегопад. В лосиной куртке, с голыми коленками, она стояла в теплой тихой снежной ночи и возносила горячую молитву небесам, подвывая «спасибо, спасибо, спасибо!».

Новогодняя сказка продолжалась.

— Проветриться вышла?

Коварный голос Акулы вернул ее с вершин счастья на грешную землю так внезапно, что Анька вскрикнула, отшатнулась и едва не упала, поскользнувшись и продемонстрировав ему свои трусы. Прекрасная альпийская сказка разлетелась вдребезги, блаженный волшебный покой был нарушен грубым вторжением реальности, и Анька почувствовала, как на ее плечи снова опускается ставшее уже привычным напряжение.

На припорошенной свежим снегом дорожке стоял Акула, с усмешкой разглядывая оторопевшую от неожиданности Аньку. По всему было ясно, что он только что прилетел, не с Лосем — отдельно, вслед за ним, коварно, словно маньяк — преследователь. Свои немногочисленные пожитки он тащил сам, волоча чемодан на колесиках, на его обычно таком холеном, таком самоуверенном лице явно были видны признаки усталости.

— Что ты преследуешь Лося, как тень! — зашипела Анька зло, оправившись после первого шока. — Что ты таскаешься за ним всюду, что преследуешь? Какого черта ты сюда приперся?!

— Я не его преследую, — возразил Акула, по хрустящему снегу делая несколько шагов к Аньке и протягивая ей алую розу. — А тебя. Это тебе!

— В задницу себе запихай свою розу! — агрессивно рыкнула Анька, выхватывая у него из рук цветок и безжалостно изламывая его, терзая шелковые красные лепестки. — Кто тебя звал?! Ты вообще зачем?!..

— Я же сказал, — горько произнес Акула, — что мне больно видеть, как ты с Анри… Неужели ты не поняла? Да, я был не прав, я сам виноват, но сейчас… Я думал, ты даешь мне шанс. Ты мне его и дала, вот же твой номер телефона. Так зачем ты так жестоко поступаешь? Я подумал, я поверил, что у нас все сложится, все впереди, а ты снова с моим братом. Ты хотела надо мной посмеяться? Или хочешь крутить с обоими? Сердца у тебя нет?!

Акула выглядел неловким, потерянным и жалким, и Анька просто поразилась его таланту притворяться честным и несчастным влюбленным.

«Милый, если б ты был в Голливуде, то тебе сам насильник Вайнштейн отсосал бы, чтоб только ты взял в его фильме роль! «Титаник» бы всплыл, лишь бы ты спасся! На «Зеленой миле» электричество кончилось бы, лишь бы тебе зад не поджарило! Ты ж звезда, мать твою, — неприязненно подумала Анька. — Но только твои фокусы на меня не подействуют. Я тебе не верю, и не поверю никогда!»

— Я сказала — пару недель подожди, — рыкнула Анька. — Мне все надо обдумать!

— В постели с Анри? Там лучше всего думается?! — зло произнес Акула, щуря глаза. — Ты не находишь, что это цинично и грязно — обещать себя одному мужчине, а самой спать в это время с другим? Я что, — Акула усмехнулся жалко и вместе с тем угрожающе, — должен буду принять участие в ваших брачных играх? Тебе мало одного партнера, ты решила чередовать?


«Вот прямо здесь и сейчас, — яростно думала Анька, сжимая кулаки и глядя в ненавистное акулье лицо, — позвать Лося, сказать, чтобы выпер его к чертям… ну ее к лешему, эту месть, пусть катится, пока целый и невредимый! Зато вернется моя сказка, мой покой, мое блаженное ничегонеделание и заслуженный райский отдых!»

Но Анька смолчала, совершенно четко понимая, что здесь и сейчас впервые в жизни обманывает Лося, затевая двойную игру. Да, она затеяла месть, да, ни о какой измене и речи не будет идти, но она будет вынуждена изворачиваться, отмалчиваться и врать Лосю.

"А стит ли оно того?"

Перспектива сбрить Акуле брови и нарисовать их зеленкой была уж слишком заманчива, и девушка с трудом подавила первое, наверное, самое правильное желание — разрешить все свои дела здесь и сейчас, и навсегда.

— Если я такая грязная, — рыкнула Анька, — то чего клеишься?

— Потому что хочу, чтобы ты стала моей. Мне горько, но я готов… готов потерпеть и подождать.

«Вот почему Лось вечно молчит, как пленный партизан! Потому что Боженька всю способность красиво свистеть тебе при рождении подарил! — яростно думала Анька, слушая заливистые акульи трели. — Ему совесть и молчание, а тебе повышенную похотливость и язык до колен!»

— Уходи, — рыкнула она. — Не смей заходить в дом.

Акула горько поморщился.

— Ну, понятно, дом только для своих. Для обслуги гостевые домики.

— Я сказала, — грозно повысив голос, рыкнула Анька, — я не хочу тебя видеть! Как ты вообще узнал, что я здесь? — до Аньки вдруг дошло, что Акула не должен был знать, куда она отправилась. Как будто никому она особо не рассказывала, потому что сбиралась спешно, аврально, и времени похвастаться просто не было.

— Я найду тебя везде, — трогательно произнес Акула в лучших традициях Голливуда. Даже питая к Акуле искреннюю неприязнь, Анька не могла не восхититься трогательностью и романтичностью выбранного Акулой момента. Тихий снег падал ему на волосы, дыхание превращалось в легкий пар, и Анька снова усмехнулась. Будь ей восемнадцать, она бы уже висела на его шее, захлебываясь соплями.

«Переигрываете, маэстро, — злорадно подумала она. — Золотую малину тебе!»

— Иди, — сурово ответила она, поплотнее запахивая куртку Лося. — И не лезь к нам с Лосем. Если я решу, что хочу с тобой поговорить, я дам тебе знать. А пока я видеть тебя не хочу, ты мне все каникулы испортил.

* * *

В Клубе Бывших, среди прочих гламурных жертв Акулы, была такая девушка — Нина. Хохотушка и болтушка, в доску своя. Она вечно была в теме, в курсе и на проводе. Это, кстати, ей досталось редкое счастье — любить Иннокентия. Анька подозревала, что Акула стебанулся над своей одноразовой любовницей, назвавшись ей таким именем, подозревая ее в непроходимой тупости.

Но Нина тупой не была.

Черт знает, чего в ней такого отталкивающего было, но даже Анька давила в себе желание над ней подшутить, и довольно зло. С первого взгляда казалось — да, Нина недалекого ума, не образована и все ее интересы не простираются дальше дорогих тряпок и блестящих побрякушек. Но при ближайшем знакомстве это оказывалось не так; Нина была довольно остроумна и начитана, да только… Она была жалкой. Нина привыкла рассчитываться собой за любое благое дело, что люди делали для нее. Преданная и безмолвная, хоть ногами пинай.

Как собачка.

Она старалась угодить и вашим, и нашим, она травила пошлые шутки, выставляя себя дурой на всеобщее посмешище, лишь бы ее принимали в тусовках — хотя б на правах клоуна, — и на Акулу после его исчезновения она не сердилась, несмотря на то, что он ее обманул, как и прочих.

За его внимание, за ночь любви она была ему благодарна, и даже вполне по-настоящему влюблена в него, и все эти годы лелеяла мечту, что однажды снова его встретит и получит второй шанс. И уж тогда у нее все получится! Она готова была на все, лишь бы он обратил на нее внимание, выполнить его любую просьбу, любой каприз, любое желание в постели — даже если оно ей будет неприятно и противно, — лишь бы только удержать Акулу подольше. Хотя бы на пару раз. Хотя бы на неделю.

И шанс этот внезапно на нее свалился в виде звонка от Аньки.

— Акула в Москве, представляешь, — брякнула Анька.

— Во дает, — с готовностью подхватила Нина. — И не боится тут показываться.

— Да, — холодно подтвердила Анька. — Заселился даже там же…

Нина навострила ушки. Там же — это было магическое слово. Там же — оно обозначало совершенно конкретную гостиницу и практически конкретный номер. Да если даже номер не тот — всегда можно подкараулить у входа…

— Насчет него дело есть, — доверительно сказала Анька. — Ты со мной?

— Ну конечно! — радостно воскликнула Нина, прекрасно понимая, что уже впереди нее. Все, что касалось Акулы, для нее означала фальстарт.

— Короче, — по-деловому сказала Анька. — Я в Альпы улетаю нынче, дом один смотреть. Вернусь — созвонимся!

И дала отбой.

Только на тот момент умница Нина уже прекрасно знала, что ждать Анькино возвращения не станет.

Глава 12. Танго втроем. Анькина стратегия

Утро начинается не с кофе, нет.

Утро начинается со шмыгающего носа Лося, который холодными руками забирается под одеяло и хватает за нагретый Анькин бочок. Анька верещит, как резанная, и выгибается, как грешник на сковородке, потому что холодные руки крепко удерживают ее, а не менее холодные губы и нос утыкаются в ее беззащитный мягонький голенький животик, жесткая щетина, как терка, елозит по коже, и Лось, довольный своей дурацкой шуткой, сопит и чмокает ее холодными губами.

— Помогите, убивают! — орет Анька, брыкаясь и визжа, но Лось выпускает ее только отогрев свое лицо на ее теле, вдоволь поприжимавшись щеками к ее груди и животу. — Лось, ну это вообще!.. Как ума-то хватило?!

На самом деле под конец, когда губы Лося стали теплыми, поцелуи у него вышли более чем приятными и влекущими, Анька даже пожалела, что он не стал развивать свою мысль дальше и просто отпустил ее, хохочущую и брыкающуюся.

Она, переводя дух, натягивает до подбородка одеяло и пуляет в него подушкой, но промахивается. Лось, довольный, уворачивается, совершенно бессовестно стаскивает с себя одежду — мягкие тренировочные брюки, спортивную куртку, футболку, — и до еле проснувшейся Аньки доходит, что он только что с улицы.

— Ты где был? — мгновенно настораживается она, и Лось, перекидывая через плечо махровое полотенце, кратко отвечает:

— Бегал. Нужно поддерживать себя в форме.

Форма — это то, что Миша уважает в партнерах если не больше всего, то почти больше всего. Форма — это верный знак того, что человек дисциплинирован и целеустремлен. Он умеет планировать свой день и обладает достаточной твердостью духа, чтобы не отлынивать от тренировок.

Сам Миша по выходным плавал в бассейне в розовой трогательной шапочке, отдуваясь как морж и осторожно шевеля руками, как новорожденный лягушонок. Анька могла обогнать его пару раз, туда и обратно, пока он проплывал одну только дорожку. Помогало ли ему это держать себя в форме? Кто знает. Но для него это был своеобразный ритуал, провести который, наверное, помешал бы провести только острый приступ диареи.

А вот Лосю его тренировки явно помогали. Глядя на бугрящиеся под влажной от пота кожей мышцы, на мощные руки и грудь, Анька кивает, невольно облизнув губы и испытывая острый приступ желания вскарабкаться на Лося тотчас, как медведь карабкается на сосну, повиснуть на нем, пока он потный и горячий, куснуть его за плечо, чувствительно, до боли, чтоб он замер, и стойко терпел ее дикую выходку. Лишний раз удостовериться в его терпеливости и в желании ее переносить. Пусть еще раз продемонстрирует свою любовь!

«На руках, наверное, бегал. Молодец, спортивный Лось! — размышляла Анька, исподтишка любуясь Лосем. — Только вот мозг по дороге вытряс!»

Бесстыжий голожопый Лось, стащив меж тем с себя всю одежду, немного помолчал еще, словно размышляя, а стоит ли говорить, но все же сказал, как бы невзначай, не глядя на Аньку, почти уже войдя в ванную комнату:

— Лассе приехал.

— Я знаю! — агрессивно выкрикивает она — и тут же осекается. — Я… видела его вчера. Ночью.

Лось кивает; и Анька переводит дух, понимая, что сделала все верно, признавшись и не став скрывать свою ночную встречу с Акулой. Ведь прямо около дома она растерзала розу, подаренную ей Акулой. Красные лепестки хорошо видно на белом снегу, замерзший зеленый стебель — тоже. Лось наверняка увидел их, отправляясь с утра на пробежку. Лось наверняка уже говорил с ним. Врать было бы глупо.

«И совсем не надо бы, если б не эта месть! — с досадой думает Анька. — Может, ну ее нафиг?..»

Но под подушкой возится телефон, оповещая ее о новом сообщении, и Анька, только лишь глянув на экран, понимает, что мести быть.

«Да я ему такое устрою — ввек не ототрется!» — прочла она в загоревшемся окошечке. Значит, позору быть, Акула мести не избежит.

— Какого черта он приперся, — сдержанно рычит Анька, и это очень искренне. — Лось, ну что за нафиг! Умеешь же ты портить настроение с утра! Выгони его к чертовой бабушке!

— Куда?!

— На мороз! В поле! К волкам!

— Он же мой брат; и он приехал извиниться, — словно оправдываясь, заметил Лось, и Анька, яростно сопя, оглянулась в поисках предмета для метания потяжелее. — Ты же знаешь. Он сказал, что пригласит нас на обед в одно хорошее местечко в знак примирения.

— Я не хочу видеть его рожу здесь!

— Он будет жить в гостевом домике. Не здесь.

— Лось!!! Ты дурак, и уши у тебя холодные! Я вообще не хочу видеть его рожу!

Дверь в ванную за Лосем закрылась, и Анька, злая, как сексуальный маньяк-импотент, шлепнулась в постель, размышлять, как ей избавиться от Акулы. Здесь и сейчас она его видеть не хотела. Да она вообще не хотела его видеть, и он у нее был отложен в мозгу в отдельную папочку — «дела», — и папочка эта была отнюдь не на первом плане, а была задвинута далеко-далеко, так, что отсюда, из солнечных Альп, была видна только потрепанная обложка из серого дешевого картона.

Акула и счастье были разделены буквально-таки пропастью.

А на первом плане, в папке с пометкой «счастье» был Лось. Этот вспотевший от пробежки полубог. Классный Лось, с его молчаливой страстью, с его ненасытностью, с его жадной, невероятно сексуальной любовью. Он умел не только выразительно смотреть, но и очень сексуально молчать. А целовал он Аньку так, словно она была вкуснейшим в мире мороженым, и он сдерживается из последних сил, чтоб ее не сожрать. Вот это все стоило внимания. Вот это все было Анькино богатств, радость, счастье, золотко. И она справедливо полагала, что здесь, с Лосем в Альпах, в этом земном раю, подальше от дел, она находится на каникулах. В отпуске! И должна только спать, трахаться и развлекаться — и никаких неприятных впечатлений!

— Какого черта этот говнюк Акула собрался портить мне весь кайф! — рычала она в досаде, понимая, что отчасти виновата сама. — Меня папа сюда в медовый месяц, а не на рыбалку послал!


Если б не дала ему повод думать о себе как о доступной цели, он бы не притащился. Не посмел бы. А сейчас…

— Надо выкурить его отсюда! — решительно пробормотала Анька. — Сделать так, чтоб Лось сам ему указал на дверь. Пофиг, что брат! Мало ли, какие права он имеет — к родственникам он приехал… Соскучился, что ли?! Затосковал?! В депрессию впал, насилу из петли достали!? Лось только мой! Он меня должен развлекать, а не этого депрессивного хорька! В конце концов, — бушевала Анька, — это и мой дом… скоро будет. Лось обещал! А у себя дома я хочу чувствовать себя свободно! Хочу сидеть на столе, хочу валяться у камина… блин, с этим Акулой даже голышом теперь не походишь! Впрочем, почему нет…

В мгновение ока коварный план нарисовался в ее мозгу, и Анька одним прыжком, как десантник с парашютом — нутро самолета, покинула постель.

Конечно!

Все гениальное просто!

Ходить голышом!

Анька ведь тут у себя дома, не так ли?

Юргенсон тут появляется по зову. Надо только взять рог, надеть лыжи, выбежать из леса, трое суток карабкаться на гору и там, на вершине, протрубить — то есть, позвонить. Иначе его в дом не заманишь. Прислуга шмыгает тихими мышками и уже ушмыгала. Или не пришмыгала. Да это и не важно; мышей Анька не стеснялась.

А вот Акула…

О-о-о, у него хватит наглости ввалиться в дом без стука, протопать в самую спальню, чтоб всучить еще одну розу и расшаркаться перед добрым Лосем.

— Лось, чо ж ты такой мягкосердечный-то у меня, — стонала Анька, потроша свой чемодан и разыскивая безразмерную майку, которая, пожалуй, и Лосю была бы в плечах как раз, но коротка — до пупа. Анька хмыкнула, представляя Лося в своей розовой распашонке, натягивая вышеупомянутую вещь на голову и тут же едва не вываливаясь из нее.

Если сильно постараться, то горловину можно было натянуть на оба плеча. Майка была достаточно длинной, чтоб прикрыть задницу, но стоило Аньке чуть-чуть наклониться, как все ее прелести были как на ладони.

— Хе-хе! — сказала коварная Анька, критично оглядывая себя в зеркало.

Не то, чтобы ей сильно хотелось демонстрировать Акуле свою голую задницу — да-да, трусы были проигнорированы, — и даже напротив — Анька этого делать не собиралась. Но вот Лосю — да. Она собиралась намозолить ему глаза в таком виде, чтоб до его лосиного ума дошел масштаб панорамы, открывающийся восторженным зрителям. А вот когда зайдет Акула… Анька хотела просто громко разораться, стыдливо натягивая упомянутую майку на коленки, и закатить истерику. Лось был ревнивый. Это Анька просекла сразу. В первый же день знакомства, когда сбежала от него в туфлях по сугробам в аэропорт. За Анькину голую жопку он повелся бы точно. Выставил бы братца вон.

— Хе-хе-хе, — сказала коварная Анька и снова шлепнулась в постель, проверить все сообщения от Клуба Бывших и тут же забывая обо всех горестях, потому что в Клубе страсти кипели, и это было реально смешно.

Всего мстительниц набралось вместе с Анькой четверо. Нина, пятая неуловимая мстительница, жертва похотливого Иннокентия, оказалась в пролете. По причине моральной устарелости ее телефона она не смогла подключиться к чату, а бесконечно перекидывать ей смс было и дорого, и лень. К тому же, ее выкрики касательно Акулы здорово отдавали недетским таким восторгом. Открывая сотое ее сообщение с пожеланиями самых страшных кар Акуле, Анька морщилась, потому что первое, что ей бросалось в глаза, были бесконечные восклицательные знаки, которые тянулись через весь экран то ли унылым забором, то ли шпалами, и Аньке, как Карениной, здорово хотелось на них кинуться, только бы больше не читать воплей Нины.

Второе — это сердечки.

Сердечки, сердечки.

Они смотрелись странно в посланиях с призывами всех казней египетских, и Анька почуяла какую-то фальшь.

«Ну ее к чертям! — решила Анька, аккуратно помещая Нину в черный список. — Чот она, по ходу, тащится от Акулы…»

Зато остальные девочки были все как на подбор — креативные и веселые.

Машка, самая безбашенная и по-хорошему злая, без тормозов, предложение с зеленкой и сбритыми бровями восприняла со скептической ухмылкой.

— Да что вы знаете о позоре, девочки, — проворковала она низким грудным голосом. От одного этого голоса у мужиков трусы слетали сами. — Зеленка, брови… Нет, я не возражаю, брейте что хотите, места-то на нем много…

— А что предлагаешь ты? — набрала Анька.

— Я бы предложила следующее, — чарующе продолжила Машка. — Надеть на нашего красавца сетчатые колготочки, розовые, как у зайчика, стринги, и туфельки такие, со стразиками. Заказать в номер мальчиков и шампанское, положить этих мальчиков рядом с ним на постельку и пофотографировать. М-м-м, какая была бы экспрессия на снимках!

Анжелика танцевала стриптиз. Эту идею она восприняла воодушевленно и сказала что, возможно, смогла бы договориться с парой интересных парней — за соответствующую плату.

— Цена не имеет значения, — голосом абсолютного Зла из «Пятого элемента» произнесла Анька.

— А мне с бровями идея тоже нравится! — заметила меланхоличная Танька. — А что? Оно долго не отмоется. Да он неделю минимум будет ходить как Смурфик. «И его изумрудные брови колосятся под знаком Луны»… Прям про него песня. А на лбу написать маркером «лошара!»

— Ты ж мой художник-оформитель! — умилилась Анька. — Ладно, куплю тебе маркер. Еще какие предложения?

— Нафотографировать всласть, — голосом влюбленной богини проворковала Машка, — и сказать, что если хоть еще раз!.. и все эти веселые картинки с Буратино и Артемоном попадут в прессу. Или куда-нибудь попадут.

— Гениально! — восхитилась Анька.

Глава 13. Танго втроем. Побочный эффект

Четко помня о своем плане, Анька следовала за Лосем, как тень, демонстрируя ему свою соблазнительность. Начала она с томных объятий, стоило Лосю появиться из ванной.

— Мой Лось, — заявила она, обнимая разогретое горячей водой тело Лося, озадаченного ее внезапной сменой настроения, и целуя туда, докуда смогла дотянуться. Сердце в его груди колотится, и Анька касается горячей кожи губами почти с благоговением. Лось обхватывает Аньку за плечи своей горячей лапищей, склоняется и целует ее в макушку. Да, ему приходится заметно наклониться, и Анька попискивает от восторга. Ей нравится, что он такой громадный, сильный и добродушный.

Наверное, в любое другое время Лось был бы не прочь пообниматься, и даже что-нибудь поделать еще, более энергичное, но на прикроватной тумбочке возится, вибрируя, его телефон и наигрывает писклявую детскую мелодию. Лося призывал его бизнес, и он, еще раз чмокнув Аньку в макушку, осторожно высвободился из ее рук. Анька насмешливо фыркает и хохочет; этой мелодией наверняка и ее отец обозначен, и она просто заходится в истерике, пытаясь сопоставить в голове Мишу — и милое сюсюканье, доносящееся из динамика.

Однако, так было даже лучше.

И Анька, ухватив свой телефон, тотчас вскарабкалась на подоконник, удобно усевшись и подтянув колени к груди. Наградой ей был исступленный взгляд Лося, которым он внимательно и неспешно разглядывал ее ноги и нырял под коротенький подол ее майки, на волнующую мягкую розовую припухлость ее губок между соблазнительных гладких бедер, так хорошо видную. Лось не прекращал бубнить что-то по-английски, вероятно, вел какие-то деловые переговоры, нашаривая на тумбочке ноутбук, но взгляд его неотрывно следил за каждым движением Аньки, подмечал малейшее колыхание мягкого подкожного жирка, когда та энергично двигала ногами, пытаясь удобнее устроиться на жестком подоконнике.

Зрелище манило Лося, как зимняя кормушка с солью, но дела неумолимо увлекали в жестокий мир финансов, и он нехотя покинул спальню, все так же ровно, спокойно и размеренно бубня что-то по телефону.

Коварная Анька торжествовала. План приходил в исполнение.

Следующие пару часов она произвела несколько жесточайших атак, притворяясь заботливой подругой. Она даже собственноручно принесла Лосю в кабинет кофе и подобрала с пола — да-да, нагнувшись как можно ниже, выставив ему на обозрение аппетитную круглую попу, — какую-то невидимую соринку.

Лось со своим ноутбуком переместился в гостиную, и Анька притащилась с плиткой шоколада, чашкой чая и гаджетом к своему любимому мишке, к камину. Завалившись на живот, задом к Лосю, чуть разведя колени, она то скрещивала поднятые вверх ножки, то игриво их разводила, делая вид, что увлеченно колупается в телефоне и что-то читает.

Бубнение Лося то стихало, то возобновлялось, и Анька, лопающая шоколад, с интересом размышляла, а смотрит Лось в ее сторону или нет? И как это проверить?

Во время особенно интенсивного лосиного бубнежа Анька чуть развела ноги в стороны, и Лось поперхнулся и закашлялся. Ага, значит, смотрит. Вот, смотри и мотай на ус. Сейчас Акула припрется, и что же он увидит? Ай-ай… эта розовенькая круглая попка, которую только ты имеешь права цапать, будет ему видна как на ладони.

— Анья, — позвал внезапно Лось, и голос у него был такой, словно Лось умирал в смертельной тоске. — Ты не могла бы… одеться?

— Зачем?! — удивленно произнесла она, оглянувшись на мужчину поверх обнаженного плечика. — Дома тепло же. Красота!

Лось не ответил. Он сидел на диване, и вид у него был слегка потерянный. А вот мягкие домашние брюки типа тренировочных как-то странно топорщились в районе паха.

«О-о, — подумала Анька, — побочный эффект! Вот об этом-то я реально не подумала, а надо было б. Черт, неудобно как вышло!»

— Ну Лосик, — пропищала пристыженная Анька, поднимаясь и осторожно приближаясь к нему. — Ну, прости. Мешаю, да? Давай я в спальню уйду…

— Две ошибки, — замогильным голосом произносит Лось, глядя Аньке в ее бесстыжие глаза. — Я был невнимателен и допустил две ошибки. Это недопустимо. Хорошо, что я вовремя заметил.

— Я не подумала! — пропищала Анька, чувствуя, как пылают ее щеки. — Лось, ты святой. Папа меня убил бы и за одну ошибку, если б я ему мемшала. Прости! Я сейчас…

— К-куда пошла…


Аньке не удалось прошмыгнуть мимо. Лосиные лапы жадно сгребают ее, и Анька сидящей оказывается на его коленях, лицом к лицу. Его жадные руки впиваются в мягкую кожу на ее бедрах, на ягодицах, и Анька ахает, чуточку напуганная его жестокостью, с какой он ее тискает и как внимательно, не мигая, он смотрит в ее лицо.

«Довела мужика, дура!» — думает она, робко целуя жадного Лося сладкими шоколадными губами.

Но ему мало этого шоколадного невинного поцелуя. Он обхватывает Аньку, прижимает ее к себе так, что она и пошевелиться не может, и прихватывает губами ее шоколадный сладкий язык, посасывает и ласкает его своим так, что Анька повизгивает, пытаясь сжать ноги и привстать. Ей кажется, что от мгновенно вспыхнувшего возбуждения, которое Лось вдохнул в нее вместе с поцелуем, ее живот наполняется почти оргазменными спазмами, промежность воспламеняется и может прожечь дыру в лосиных штанах. Но Лось не позволяет ей отстраниться и прижимает крепче, практически усаживает горячим мокрым лоном на свой вставший член, оттягивающий одежду, прижимает к нему, заставляя прочувствовать весь масштаб его возбуждения.

«Вот что ты наделала! — словно говорил укоризненный Лось. — Как теперь это исправить, а?»

— Ло-осик, — напуганная его напором, пищит Анька, хватая воздух между исступленными поцелуями, но Лось неумолим. Он настроен более чем решительно. Перехватив Аньку, словно тряпичную куклу, за талию, он закидывает ее себе на плечо, и та взвизгивает, думая, что сейчас он врежет ей по голой заднице своей широченной ладонью. Но выходит все хуже — и вместе с тем намного, крышесносяще лучше. Пальцы Лося скользнули по ее мокрой промежности, чуть коснулись возбужденного клитора, растерли сок желания по влажным губкам, а затем безжалостно и резко вошли в анус, глубоко, чувствительно, так, что Анька заверещала и закрутила задницей.


— Я сейчас выдеру тебя, террористка, — на ухо оповестил ее Лось, безжалостно двигая пальцами в ее теле так, что Анька, закинутая на его плечо, могла только беззвучно хватать широко раскрытым ртом воздух. — Ты ведь нарочно это делала? Да? Нарочно?

Анька не отвечает; она не может ответить. Перед ее глазами вспыхивает столько звезд, что хватит на пару новых галактик, она может только горячо и шумно дышать, захлебываясь стонами, прямо на ухо Лосю, выдавать ему порцию жалких крикв, напрягая бедра и стыдливо возясь на его пальцах, терзающих ее тело сзади. А Лось, кажется, здорово разозлен. Его жесткие пальцы цепляют Анькину задницу, словно крючок, встряхивают бесцеремонно и грубо, и Анька воет, обхватив Лося за шею, жалко скулит. От этой жесткой чувствительной ласки пот тонкой струйкой течет меж ее лопаток, и Лось, цепко удерживающий Аньку, погружает пальцы в нее все дальше и дальше.

— Будешь еще так делать? Будешь?

— Бу… ду…

Он безжалостно и даже грубо тянет ее задницу вверх, заставляя приподняться, его рука скользит под Анькиным напряженным животом, и она знает, что сейчас будет. Он освобождает от одежды напрягшийся, набухший член и направляет его меж Анькиных дрожащих бедер. Снова обхватывает Аньку за талию и тянет ее вниз, принуждая усесться на его член, почти с болью, и Анька чувствует, что ей абсолютно нечем дышать, а живот наполнен — нет, переполнен возбуждением и приятной пульсирующей тяжестью. Лось нарочно безжалостен, он нарочно натягивает ее так — чтобы она прочувствовала каждый миллиметр его члена, — и Анька понимает, что от этого лосиного зверства у нее даже крыша едет, едва не до обморока. Впервые в жизни она чувствует мужчину так остро, и впервые понимает, что ее берут со звериным желанием, от которого одновременно становится страшно и что-то сладко спазмирует в животе.

Он смотрит в ее глаза, жестко и безжалостно заставляя принять его полностью, ловя умоляющее выражение и наблюдая, как веки ее дрожат и опускаются. Анька поплыла от глубокого, немилосердного проникновения, и Лось снова укладывает ее на свое плечо, чтобы слушать ее горячее, задыхающееся дыхание.

— Двигайся, — велит он и тянет ее задницу пальцами вверх.

— Не могу, — выдыхает Анька, чувствуя себя максимально растянутой, распятой, и Лось усмехается.

— Можешь, — шепчет он, немилосердно задирая ее задницу вверх и опуская ее вниз. — Можешь!

Анька кричит; обхватив его за шею, уткнувшись мокрым лбом в его плечо, она позволяет трахать себя — безжалостно и жестко, обмирая при каждом глубоком проникновении. Жесткие пальцы Лося поглаживают ее изнутри, находя какое-то местечко, от прикосновения к которому Аньку трясет, как в лихорадке, и она воет жалко, совершенно по-животному, извивается, не в силах контролировать себя, и вжимается в тело Лося, чувствуя, как его член, на который она теперь насаживается сама, терзает ее.

— Прошу, прошу, — стонет она, но беспощадный Лось усмехается.

— Я же предупреждал, — сладко говорит он, с удовольствием наблюдая Анькину агонию, — пощады потом не проси.

Он привлекает девушку к себе, целует ее, запуская язык в ее рот, лишая ее возможности кричать, и Анька стонет, сходя с ума, потому что ей кажется, что он берет ее в рот совершенно так же, как и снизу.

— Анри, Анри…

— Как заговорила! Уже не Лось?

Однако, он щадит ее, стаскивает с себя и бросает на диван, ставит на колени, растаскивает ноги пошире — и снова берет, сзади, нетерпеливо, жестко, обхватив за талию и натягивая Аньку снова беспощадно, так, что она ворчит, и стонет, когда Лось начинает двигаться — беспощадно, быстро, толкаясь глубоко и сильно.

Анька не может произнести и слова. Из ее горла рвется то ли вой, то ли стон, она извивается в крепко схвативших ее руках Лося, терзая побелевшими пальцами обивку дивана, и громко выкрикивает, когда коварные пальцы Лося снова безжалостно входят в нее сзади. Эти ощущения парализуют Аньку, она наваливается грудью на диван и может только скулить и дрожать, чувствуя, что подступает наслаждение, которого она желает и боится одновременно.

— Анри, — стонет она, — пожалуйста…

Она не знает сама, о чем просит. То ли о пощаде, то ли о поддержке, потому что боится оргазма в первый раз в жизни. Но Лось звонко шлепает ее по розовой заднице, отчего она вскрикивает и сжимается, и разрядка наступает тут же, такая же острая, как боль от шлепка. Анька кричит, не понимая, что бьется, насаживаясь на член Лося сама, не ощущая его ладони, поддерживающей ее под живот, кончает, вздрагивая всем телом.

— Ты усвоила урок?

Горячее дыхание Лося опаляет ее шею, его лоб такой же мокрый, как ее плечо, в которое н утыкается. Движения тел становятся медленные и плавные, гибкие, и Анька кайфует, наслаждаясь ими, их неторопливой ласковостью. Вот теперь нежно; вот теперь мягко и осторожно, после дикой скачки, глубоко и нежно.

— Анри, — шепчет она. Его имя успело полюбиться ей за эти несколько минут. — Не делай так больше, если я накосячу… а то я буду косячить всегда… Ты нереальный злодей…

Ей кажется, что внутри нее все горит, пульсирует удовольствием, и когда Лось кончает, до боли прижимая ее к себе, она тоже стонет от удовольствия, потому что ощущает его наслаждение — жаркое, желанное.

Когда Лось лежит на ее спине, целоваться неудобно. Приходится приподнимать голову, поворачиваясь направо, и все равно не всегда попадая в его губы, но Анька кайфует все равно.

— Анри, — повторяет она, как заклятье от злобного духа рассвирепевшего Лося, и он, довольный, улыбается.

— Хозяева! Эй! Есть кто дома?

Акулий гадкий голос вытряхивает Аньку из блаженной неги, Лось вздрагивает и напрягается, как чуткое животное, приподнимается над бессильным телом Аньки. И она тоже лежит молча, соображая, как давно Акула бродит по дому и что он слышал. А слышал он, наверняка, многое… И нет бы развернуться и уйти — стоял, ждал, когда они закончат! Назойливая бесстыжая свинья!..


— Теперь ты понимаешь, — замогильным голосом произносит Анька, чувствуя, как ее щеки багровеют и раскаляются от стыда, несмотря на достигнутую цель, — почему надо отправит его отсюда ко всем чертям?!

Ей отчего-то непереносимо стыдно, что Акула застал ее с Лосем, что он слышал ее голос в момент наивысшей откровенности и блаженства, наверняка усмехаясь, припоминая ночь, которую провел с нею, сравнивая… Это было так невыносимо гадка, что Анька едва не выматерилась, но удержалась, смолчала, чтобы не портить окончательно момент этой грязью хотя б Лосю.

— Да, — покладисто отвечает Лось, нехотя поднимаясь с Анькиного разгоряченного тела — и цапая ее напоследок за мягкую соблазнительную задницу.

Глава 14. Танго втроем. Выбор жертвы

Акула притащил их в странное заведение, шумное, многолюдное, пестрое, как базар.

— Лучшее место для туристов в округе! — объяснил он, отвечая на недоумевающий взгляд Аньки, ожидающей от него чего-то напыщенного, гламурного, а получившей самую говорливую, самую оживленную, самую разношерстную и самую теплую компашку за последние пять лет. — Тебе понравится, обещаю!

Пока они собирались, он небрежно заметил, что вечернее платье и туфли — не подходящий наряд для того места, куда он их поведет, и это уже показалось Аньке странным. Но лишь только попав сюда, она ни на миг не пожалела, что согласилась на этот «извинительный обед». Изначально в ее планы входило заказать всего и побольше, натрескаться до икоты и разорить Акулу счетами, но даже эти меркантильные и мстительные мысли улетучились из ее головы.

Атмосфера праздника, точно такая же, как в доме с фонариками, царила здесь. Негромко играла музыка, скрипка вживую, и туристы — кажется, ирландцы, — отбивали ногами ритм и гудели какую-то песню веселыми нетрезвыми голосами. Пахло горячим глинтвейном, Анька сама не заметила, как в ее руках оказалась кружка, парящая коричным и мандариновым ароматом, а где-то в глубине заведения раздавались сухие и сильные щелчки бильярдных шаров о лузы.

— Бильярд! — заверещала Анька, которая бильярд обожала до искр из глаз. Играла она хорошо, дерзко, и очень часто выигрывала, чем приводила в восторг Мишиных партнеров. От мысли, что сейчас, здесь, она может сыграть, Анька даже перестала сердиться на Акулу и сделала приличный глоток теплого сладкого питья.

— Анри, сыграем? — спрашивает Анька у Лося с замиранием сердца. Он улыбается и кивает. Ноги сами несут ее туда, ближе к царству зеленого сукна и слоновой кости, и Анька попискивает от восторга, ощущая знакомый запах рассыпавшегося тонкую муку мела. — Ты играешь?

— Да, — важно подтверждает Лось, которого Анька тянет туда, минуя столики с напитками и угощение, позабыв о своих меркантильных планах. Акула волочится за ними, недобро посмеиваясь, но Анька этой усмешки не видит.

Зато видит Лось, и смотрит на Акулу с неодобрением. Ему нравится, что Анька в восторге от сюрприза, но не нравится, что Акула, подобно ему самому, наводил справки об Аньке, о ее увлечениях.

— Это — моя женщина, — спокойно напоминает Лось, и Акула усмехается. Он знает, что под этим деланным ледяным спокойствием кипит раскаленная лава чувств. Лось не выставляет свои эмоции напоказ, но Акула, который знает Лося с детства, безошибочно определяет, что тот дико ревнует к тому, что какая-то сторона Анькиной жизни становится известна Акуле раньше. И Акула усмехается снова, наслаждаясь тем, что в очередной раз смог уязвить Лося.

— Расслабься, — небрежно бросает он. — Я всего лишь хотел загладить свою вину. Видишь — она довольна?

Игроков немного, они обращают внимание на Аньку, которая лезет к столам, смеются, и Анька слышит несколько слов, которыми ее характеризуют.

«Кнопка, малявка!»

Она — раскрасневшаяся, с блестящими от азарта глазами, — и в самом деле выглядит на фоне Лося крохотной, и кий в ее руке рисуется в воображении игроков чем-то неуместным.

— Они не верят в твои силы, — с улыбкой заметил Лось.

— Это потому, — чувствуя прилив знакомого возбуждения, задиристо ответила Анька, — что они не знают, с кем связались! Спорим, я закончу эту партию?

Лось перевел, указывая на стол, ситуация на котором была наиболее сложной и интересной.

— О-о-о! — многоголосо расхохотались игроки. Раздались одиночные хлопки в ладоши, кто-то одобрял Анькино бахвальство, кто-то с любопытством смотрел на нахальную девчонку.

— Если доиграю партию, — так же задиристо выкрикнула Анька, — то вы нам стол уступите!

— А-ха-ха-ха-ха!

Один из игроков галантно протянул ей кий, но Анька решительно отвела его руку.

— Сам им играй!

Она спешно закрутила на макушке фигу из волос и закрепила ее резинкой. Это была ее фишка, ее охранный амулет, приносящий ей удачу. Тряхнув головой, убедившись в надежности взведенной конструкции, она сунулась в угол, где стояли кии, чтоб выбрать себе по руке. Неспешно, со знанием дела, намелила пальцы, рассматривая расположение шаров на зеленом сукне. В какой-то из моментов ей показалось, что Акула с мутным скользким типом обмениваются какими-то бумажками, и Анька криво усмехнулась — ставки делают. Тотчас же делают ставки!

«Во-о-от куда пошли денежки фирмы, — недобро подумала маленькая Анька, практически вскарабкавшись на стол, касаясь пола лишь круглым тупым носком желтого ботинка на толстой подошве. — Девочки, выпивка, казино… Ты их все проигра-а-ал… Ты же мот; азартный игрок; прожигатель жизни; интересно, сейчас на что ставишь?»

Ее пальцы уперлись в сукно жестче и надежнее, чем пушечный лафет, кий удобно скользнул по выемке меж пальцами, Анька на миг замерла — и точным сильным ударом с оглушительным треском вогнала неудобный шар в лузу. Заинтересованные зрители зааплодировали, стали собираться вокруг стола все больше. Анька, дернув свою счастливую фигу на макушке, будто поправляя ее, отыскала глазами в толпе зрителей Лося и улыбнулась ему, лихо подмигнув.

«Сейчас столик нам отыгра-а-аю, — пристраиваясь для удара, Анька, казалось, даже думать стала плавно и неспешно. — А Акула-то, похоже, деньги продул. Против меня ставил. Ничего святого… Ну хер с ним, думает, что я дура и у меня руки из задницы растут. Все тупые, самодовольные самцы так думают. Но пробовать заработать на дуре денег?..»

И Анька с остервенением, лихо, вколотила в лузу еще один шар под одобрительные вопли зрителей.

Лось с интересом наблюдал за Анькой — раскрасневшейся, сосредоточенно-возбужденной, — и не заметил, как к нему подкрался, как хищник из глубин, Акула.

— Здорово я придумал, да? — проговорил он самодовольно, потягивая из своего бокала что-то покрепче сладкого компота, который пила Анька. — Смотри, сколько радости — и совсем бесплатно…


Лось уничтожающе глянул в смеющиеся глаза брата, его губы сжались в узкую полоску. Он прекрасно понял намек — веселая забегаловка с игрой Анькой была принята с не меньшей радостью, чем лосиный роскошный дом, и обошлась Акуле ровно в ничего, абсолютно бесплатно.

«Брат, этим клушам не нужны дорогие подарки! — словно говорил насмешливый акулий взгляд. — Главное же внимание! Можно в глазах любой их них быть абсолютным душкой совершенно даром!»

Впрочем, Лось давно перестал воспринимать циничные наставления брата всерьез. Он не понимал и не принимал дешевых отношений, копеечных жалких подарков, которые не стоили ему усилий — но и не разбрасывался вниманием и деньгами в отношении тех девушек, которые ничего для него не стоили. Будучи богатым, Акула, завоевывая всеобщую любовь, швырял деньги налево и направо; Лось, в отличие от него, к дешевой популярности не стремился.

— Нам нужно поговорить, — в лоб, без обиняков и предисловий, произнес Лось. — Тебе лучше уехать. Сегодня же. Или завтра.

Акула не ответил, только вежливо вскинул брови, снова пригубив свой бокал.

— Что так? — спросил он после большой паузы. — Я сделал что-то не так?

— Все так, — бесстрастно ответил Лось, глядя, как Анька под оглушительные вопли толпы вколачивает шар за шаром. — Ты хотел извиниться, сгладить неловкость, наладить отношения — тебе это удалось. Анья в полном восторге, и я действительно тебе за это благодарен. Спасибо. Но, кажется, на этом твоя миссия окончена? Все?

Лось снова внимательно посмотрел в глаза брату, и Акула засмеялся, тряхнул головой отчасти нетрезво, бесшабашно.

— Анри, Анри, — пробормотал он. — Ты так и остался ревнивцем… Боишься, что твоя юная Анья от тебя ко мне убежит? Думаешь, вспыхнут старые чувства, ведь первых, — это слово он подчеркнул особенно гадко, — не забывают? Да, я бы тоже этого опасался на твоем месте…

Он нарочно издевался; нарочно старался задеть, побольнее зацепить, отыскивая уязвимое место как оголодавший вампир — бьющуюся под кожей жилку. Каждый его успешный выпад, укол, доставивший Лосю пару неприятных минут, боль, стыд и сожаления, наполняли Акулу свежими силами. Он будто питался эмоциями брата, и ничто не делало его сильнее и веселее, чем отражение обиды и боли в серых глазах Анри.

И Лось это тоже знал.

— Нет, — уничтожающе сверля Акулу взглядом, ответил Лось. — Я этого не боюсь. Но ты мешаешься. Тебя слишком много в нашей жизни, в те минуты, когда мы хотели бы побыть вдвоем. Прости.

Акула хитро прищурился.

— Не очень вежливо, — произнес он скрипучим, неприятным голосом, — назначать мне встречу и трахаться в гостиной в назначенный час.

— Не очень вежливо, — парировал Лось, все так же свысока, спокойно, глядя на Акулу, — входить без стука и подслушивать. Мог бы вовсе развернуться и уйти. Ты же знал, что я не один, что я с женщиной — но все равно зашел. Вот поэтому тебе стоит уехать.

— Да брось, — попробовал отшутиться Акула, но взгляд Лося не оставил ему никаких иллюзий. — Вот так, запросто, выгонишь меня, брата, из дома?! Ради какой-то девицы? Да я только приехал!

— Заметь — без приглашения, — холодно ответил Лось. — В мой дом. Это тебе не курорт. Хочешь отдохнуть — перебирайся в пансионат. А то ты привык все мое считать своим, хотя не заработал и мизерной доли от того, чем пользуешься. Видимо, пришло время тебе об этом напомнить. Если я женюсь, — а это, скорее всего, так и будет, — у меня не будет возможности содержать тебя так, как я это сейчас делаю.

— Но я всегда приезжал когда хотел, — упирался Акула, понимая, что Лось технично его выжимает не только из дома, из Альп — но еще и из собственной жизни, отгоняет от сытной кормушки, руша все его планы! Акула рассчитывал, что еще немного потусуется рядом с Анькой и сможет зацепить ее. С заявлением Лося об отъезде это становилось невозможно. Шанс заморочить девчонке голову уплывал из рук Акулы, и он с досадой понимал, что чем дальше Лось будет с Анькой рядом, чем дольше он будет делать для нее широких жестов, тем больше будет стремиться к нулю возможность хоть чем-то удивить девушку да и просто привлечь ее внимание.

«Еще пара подарков, и эта малолетняя дурочка будет его с потрохами! — со злостью подумал Акула, одним махом проглатывая содержимое своего бокала. — Это же баба, а бабы падки на подарки и бабки. К тому же, она далеко не дура. Прекрасно понимает, что у меня денег нет, а значит, крутить со мной просто так не станет, а если б и стала, то это не в моих интересах. Мне ее любовь и секс с ней ни к чему, наставлять брату рога из спортивного интереса, может, и весело, но не так доходно, как быть зятем Миши. Мне нужно, чтоб она вышла за меня замуж — не больше и не меньше».

— А-а, братец, — зло зашипел он, прекратив притворяться добродушным, — боишься! Все ж боишься, что я у тебя девчонку уведу! Когда же ты вырастешь, когда уже будешь уверенным в себе?!

— Прекрати, — злым голосом произнес Лось.

— Боишься! — клекотал злобно Акула. — Не доверяешь ей, а? Ну а что, девчонка молодая, глупая… Взыграют старые чувства…

— Не взыграют.

— Ну, а хочешь, поспорим, а? — мерзко ухмыляясь, предложил Акула. — Заключим сделку. Сыграем на бильярде, ты против меня, а? Выиграешь ты — я тут же сваливаю. Выиграю я — задержусь еще на пару деньков.

Лось презрительно усмехнулся, разглядывая брата так, будто впервые ео видел, так, словно вместо человека перед ним было яблоко, разломив которое он обнаружил внутри него отвратительного белого червяка, колупающегося в мякоти и изгаживающего все своими коричневым ходами.

— Я, — отрывисто и презрительно произнес он, — не играю и не спорю на своих женщин. Ты уедешь просто так, без споров и игр. Поверь мне — я найду способ заставить тебя покинуть мой дом, если ты начнешь упираться. Понятно?

Глава 15. Танго втроем. Шар в лузу

Акула жалко поморщился от стыда.

Так прямо ему давно не указывали на то, что детство давно закончилось, и что доверчивого младшего брата не развести на слабо, чтобы отобрать новую игрушку. Лось давно уже вырос, и на дешевые разводки не покупался. А вот он, Акула, словно бы остался там, в поре наивности и простой хитрости, когда ободранные коленки — это самое страшное зло, а весь мир — это огороженная деревянным коробом куча песка, на которой пляшут пробивающиеся сквозь ветви деревьев солнечные пятна.

И Акула — маленький хитрец с лисьей мордочкой, — ничего не может противопоставить Лосю — взрослому дядьке, — который все его ухищрения видит насквозь, но не спешит расставаться со своими игрушками. И свою тетю не дает чмокнуть в щеку, потому что… не дает.

— Что же у тебя все так серьезно, — все еще стараясь перевести в шутку свои слова, говорит Акула, но Лось уже его не слушает и отворачивается.

А вот Анька — Анька смотрит на них, с любопытством и злорадством, как показалось Акуле. Анька другая; Анька сама вечный ребенок, и Акула интуитивно чувствует свой шанс, понимает, что другого способа хоть как-то вклиниться между ними — Лосем и Анькой, — не будет. И Акула идет ва-банк, понимая, что действует топорно и грубо, но это от отчаяния.

— Отлично играешь! — кричит он Аньке, и та насмешливо фыркает. — Почти как я!

— Лучше тебя! — Анька заводится с полоборота, и Акула идет к ней, стремится, оставляя позади себя Лося, орущую публику и здравый смысл.

— Давай поспорим, — азартно предлагает Акула, глядя в темные глаза девушки. — Если я тебя обыграю — ты со мной станцуешь. Если ты меня…

— Ты станцуешь с барменом! — тут же вворачивает сгоряча Анька. Бармен — неповоротливый толстяк с вислыми усами, его нереально обхватить, и танцует он наверняка не грациознее колоды. Но это все мелочи; его ж еще уговорить надо, и вряд ли он будет рад исполнить страстное танго в розой в зубах. Акула согласно кивает, подхватывая кий, и бросает торжествующий взгляд на Лося.

«И тут я тебя обошел! — говорят его наглые, злые глаза. — Потому что у тебя все как надо, все честно. А динозавры вымерли не потому, что появился кто-то сильнее их. Им, спящим, маленькие крысы просто выгрызали мозг. Нечестно, зато крысы победили!»

Лось молчит; он мог бы сказать Аньке — «не играй с ним!» — и Анька наверняка пришла бы в себя и послушалась бы его, но это действительно выглядело бы как пошлая, мелочная, банальная ревность. И Акула снова торжествует свою крохотную победу, вгрызаясь зубами в живое, с хрустом впиваясь в их жизнь и прогрызая себе в ней место. «Видишь, как трудно быть честным?» — говорят его наглые, смеющиеся глаза.

— Разбивай, — велит он Аньке, и та, поудобнее расставив ноги, умело и гибко склоняется над столом, целит кий и щелчком посылает биток в блестящую пирамиду шаров.

— Неудачно разбила, — едко замечает Акула. Он говорит это нарочно, хотя шары раскатываются хорошо, удобно для Аньки. — Так сильно хочешь со мной танцевать? Могла бы просто сказать, зачем поддаваться?

Анька вскидывает удивленные глаза на него — а потом на Лося, испуганно и умоляюще, понимая, что попала на такую простую удочку. «Лось, Богом клянусь — ничего такого и в мыслях не было!» — кричит ее напуганный взгляд. Лось чуть приподнимает брови, на лице его задумчивое выражение. «Это будет тебе уроком, — словно говорит он. — Прежде думай, чем соглашайся на спор».

— Вот черт, — рычит Анька, снова склоняясь над столом. Акула усмехается и мелит кий, рассматривая шары, и его усмешка, его уверенность выбивают у Аньки почву из-под ног. Она вдруг ощущает себя полной дурой, которая сама себя вставила на всеобщее посмешище. Кураж ушел, рассеялся, как дым, и даже волшебная фига из волос не помогает. Аньке кажется, что она сильно стянула волосы, и как бы она не поправляла резинку, все равно было больно и неудобно.

Анька закатывает шар, и еще, но самые простые. С третьим она долго настраивается, целится, но вместо лузы видит ухмыляющееся лицо Акулы. Анька упрямо сцепляет зубы, мечтая только об одном — зарядить шаром ему промеж глаз за подставу, которую он ей устроил.

«Не-ет, — рычит Анька про себя, взъерошившись, как мокрый еж, — врешь, не возьмешь! Я тебя все равно сделаю!»

Шар с острым громким щелчком летит в лузу, Аньку всю колотит от напряжения. Сейчас это не игра и не удовольствие — это битва. И Анька не хочет ее проиграть.

— Чуть не промазала, — издевательски бормочет Акула, так, чтобы слышала только она, и Анька испытывает непреодолимое желание перетянуть ему кием через плечо, так, чтоб гладкое дерево треснуло и ощетинилось белыми острыми щепками, а самого Акулу перекособочило, как кривоногого кавалериста, раненного в голову на германских полях.

— Не дождешься, — выдыхает Анька одними губами, снова склоняясь к столу. Она хочет вымерить каждый миллиметр, хочет найти точку, в которую ударить, чтоб все вышло идеально, чтобы не было причин для волнения. Но внезапно подводит то, от чего совсем не ожидаешь предательства: волшебная фига рассыпается, потому что тонкая резинка лопается, и волосы развязываются, конец разворачивающегося волосяного жгута лупит Аньку по носу, и удар ее кия приходится даже не по шару, а рядом с ним, едва не вспарывая сукно.

— Ой, — пищит Анька, убирая свои рассыпавшиеся волосы под громкий хохот зрителей.

— Ты специально поддаешься? — говорит Акула, мерзко ухмыляясь, теперь так громко, чтоб услышал и Лось. Особенно он. — Может, надо было спорить сразу на пару танцев?

— Ты еще не выиграл! — ершисто замечает Анька, стараясь собрать волосы и снова закрутить их на макушке, но резинка рвется под ее пальцами, и ничего не выходит. Акула победно усмехается, взвешивая кий в руке, и Анька отступает от стола, почему-то совершенно точно зная, что проиграла.

Лось молчит, сложив руки на груди, и Аньке сейчас страшно к нему подходить. Просто страшно. Она чувствует его напряжение, даже несмотря на его расслабленную позу. Особенно после того, как Акула — хищно и слишком умело, — стает к столу.


У него очень ладные, очень гладкие, словно выточенные из той же слоновой кости, ладони. Когда они ложатся на сукно, ими невозможно не залюбоваться, да и весь Акула преображается, становится внимательным, собранным, обычная его расхлябанность и расслабленность исчезают из его черт и движений. Пальцы у Акулы длинные, сильные, тонкие, и кий он держит точно не в первый раз. И даже не во второй.

«Ду-у-ура, — ноет про себя Анька, отступая чуть ближе к Лосю, пятясь подальше от этого коварного хищника, который точными ударами, — раз, два, три! — отсылает шары в лузы, каждое попадание отмечая хитрой улыбкой и взглядом в ее, Анькину, сторону. — Я же сама подумала, вот только что, что он игрок и мот, и согласилась с ним играть! Вот где мой мозг! Лось, поди, весь вытрахал…»

— Я не специально, — выдыхает она, оказываясь возле Лося. Его руки обнимают ее плечи, поглаживают, словно жалея, и Лось тихо говорит ей:

— Может, просто уйдем?..

Анька кивает; Анька счастлива, что Лось поддерживает ее в малодушном решении сбежать, но Акула вколачивает последний — восьмой, — шар в лузу под громкие крики и аплодисменты зрителей, и просто так уйти не получится. Они требуют расплаты, и Акула, положив кий на сукно, галантно протягивает Аньке руку.

— Потанцуем? Маэстро — музыку!

Как на грех, за их спором наблюдали, кажется, все, и на команду Акулы отозвались очень быстро и с большим желанием. Заиграло танго — старое, немного вычурное. Похоже, это бармен искренне радовался, что ему танцевать с Акулой не придется.

Анька не помнила, как оказалась в руках Акулы, но от того, как он медленно провел по ее спине своими лапищами, лишь немногим уступающими огромным рукам Лося, Анька вся сжалась и ахнула, даже дышать перестав, будто ее кинули в прорубь, где ледяной холод исколол ее тело тысячью игл.

— Ну что же ты так боишься, — ласково шептал Акула, разводя ее руки, которыми Анька прикрывала грудь, защищаясь и отгораживаясь от мужчины. — Раньше моих прикосновений ты не боялась… они тебе даже нравились.

Акула кладет одну ее кисть — словно неживую, напряженно стиснутую, — себе на плечо, вторую зажимает в своей руке, и его ладонь медленно, нехорошо, покровительственно, словно вспоминая изгибы Анькиного тела, скользит по ее спине, пояснице. Аньку обдает жаром, трясет, потому что еще немного — и он ухватит ее за задницу, прямо на глазах Лося, и тогда Анька просто провалится со стыда в преисподнюю и нырнет на дно самого глубокого котла, потому что жарче, чем сейчас — от стыда, — ей быть уже не может. Она с ненавистью смотрит в ухмыляющееся лицо Акулы, и видит, как в его глазах разливается злая радость.

— Ну же? — шепчет Акула одним губами, мерзко усмехаясь, и Анька соображает, что… стоит под музыку, как вкопанная. — Под музыку надо шевелиться, милая.

Еще один камень с огорода прошлого.

«Ты не надорвался, пока тащил его?» — неприязненно думала Анька.

Тогда, в их первый и последний раз, он включал музыку. Кто-то сказал бы, что это очень романтично, да Анька тогда и сама так думала. И тогда он тоже шептал, горячо и невнятно: «Слышишь музыку? Двигайся под нее. Вот так…»

И Анька двинулась.

Первым же решительным шагом она наступила Акуле на ногу, на его шикарный, начищенный до зеркального блеска ботинок, мстительно прижимая ему пальцы.

Однако, это Акулу не смутило.

— Раньше маленьких детей учили танцевать так, — произнес он. — Ставили их ногами на свои ноги, и танцевали вместе. Ты тоже еще совсем маленькая девочка, да?

Аньку затрясло от его слащавых, приторных подкатов, от его липких ухаживаний. Она впервые в жизни чувствовала себя так, словно попалась в паутину и не может выбраться, и Акула это знал, чувствовал, и продолжал ее мучить.

Чуть поморщившись — все же, ему стало больно, как с удовольствием отметила Анька, — он просто обхватил ее за талию, приподнял так, что ее ноги повисли в воздухе, не касаясь пола, и закружил по небольшому пространству, выделенному им зрителями.

— Аня, Аня, — пробормотал он. — Ты все еще помнишь меня? Мои руки? Ты такая напряженная, и вся дрожишь… словно тебе не все равно.

— Мне не все равно, — зло процедила Анька. — Если б тебя заставили обниматься с гориллой, ты бы тоже дрожал.

Несмотря на то, что играло томное танго, Акула покачивал Аньку неспешно, мягко, словно они были влюбленными, и танцевали самый романтичный танец, прижавшись друг к другу тесно-тесно, и Анька нет-нет, да ерзала нетерпеливо в его руках, стараясь высвободиться.

— Все так ужасно? — насмешливо произнес Акула. — А зачем же тогда ты дала мне свой номер?

В груди Аньки поднялась, закипела удушливая волна гнева вперемешку со страхом, она рванулась изо всех сил из рук Акулы, но тот лишь крепче прижал ее к себе, и, глядя в его наглые глаза, она поняла — здесь и сейчас он выдаст ее. Будет шантажировать при Лосе. Вывалит все.

— Неужто не затем, — ворковал он, поглаживая ее спину, — чтоб повторить? Позвать меня куда-нибудь… свить теплое гнездышко… ты теперь взрослая девочка. Теперь тебе понравилось бы намного больше.

Его рука таки сползла на задницу Аньке, и ей показалось, что ей раскаленный утюг приложили, который прожег джинсы и сейчас поджаривает со шкворчанием ее жирок.

— Не нравится разве? — пользуясь ее замешательством, горячо и липко шепчет он. — Я же помню, как тебе было хорошо… Я до сих пор голову теряю, когда вспоминаю, как ты… ну, тогда… от одних только рук… так волшебно…

Аньке вдруг очень захотелось царапаться. Как кошке, с визгом, пластая ногтями мерзкую акулью рожу, чтоб мясо летело пластами и мозги в фарш. Вцепиться ему зубами в нос и откусить его к чертям, выплюнув в беснующуюся публику. Головой пробить ему лоб со всего размаха и завалить его конвульсивно дрыгающуюся тушу на пол. Локтем с разворота своротить челюсть, покрошив зубы. Но она сдержалась.

— Слушай, ты, — зло зашипела Анька, глядя в акулье лицо так, что было странно, отчего у него глаза не выгорают от ее лазерного испепеляющего взгляда. — Слушай сейчас сюда, и не говори, что не понял своим микромозгом, креветка. Телефон я тебе дала, чтоб поговорить. Ты ж типа брат Анри. Мы ж теперь типа одна семья. И я просто хотела, чтобы не было вот всей этой мерзости, которую ты сейчас говоришь.


— Ты вре-ешь, — шепчет Акула страстно и жарко, и Анька в ужасе понимает, что он прижимается к ней уже весьма недвусмысленно, а его глаза горят мерзенько, масляно. — Когда ты мне его давала, вы с ним в ссоре были. Откуда тебе было знать, что у вас все наладится?

Его руки лапают ее задницу уже совершенно беззастенчиво, и Анька срывается, с остервенением хлещет его по лицу, так, что ладоням больно, разбивая его нос в кровь.

Нужно отдать Акуле должное — он не отпустил ее тотчас же. Несмотря на град ударов, несмотря на кровь, брызнувшую из носа, он крепко сжимал брыкающуюся Аньку, тиская ее так, словно она не колотила его, а страстно целовала. И только рука Лося прекратила это безобразие.

Аньке показалось, что ее от Акулы отбросило взрывом, а само Акулу расшвыряло осколками по небольшому пространству. Несколько человек висели на плечах Лося, но тот, нанеся один лишь удар, от которого у Акулы поехала крыша и глаза свободно загуляли в глазницах, никак не координируя свой взгляд, тут же остыл, и отступил, стряхнув с плеч удерживающих его людей.

— Вот зачем ты приехал, — с ненавистью выплюнул Лось в сторону еле ворочающегося брата, нервно отряхивая одежду, будто испачкался. — Все изгадить!

Акула, приподнявшись на локтях, охая, с разбитым в кровь лицом, ощупал языком зубы, проверяя все ли целы, и засмеялся, мотая головой.

— Какие сильные чувства, — проговорил он, еле ворочая языком. — А в ее чувствах ты уверен?

Но Лось больше не стал слушать его липких речей, которые опутывали, как паутина. Он обнял перепуганную Аньку за плечи и решительно повел ее к выходу.

Глава 16. Клубничное перемирие

— Я не специально.

Это были первые слова, произнесенные Анькой по возвращении из бара.

В доме темно и тихо, но тишина сейчас почему-то угнетает, вспыхивающие за окном фонарики раздражают, и Аньке хочется их погасить, потому что праздник, как ей кажется, кончился, и теперь их сияние выглядит фальшивым и совсем лишним.

Она сама была испуганной и растерянной, и Лось, мельком оглянувшись на нее, лишь кивнул головой, и снова отвернулся, стаскивая с плеч пиджак.

— Я знаю, — коротко бросил он. Вот и весь ответ.

Аньке очень хотелось подбежать, обнять его, повернуть к себе и говорить, говорить, говорить — много слов, оправдывающих ее бездумное поведение, объясняющих все и сразу, — но она боялась даже подойти к нему. Нет, Лось не ударил бы. Это она не только знала — она это чувствовала. И Анька боялась не грубости и не злости с его стороны. Она боялась, что он не позволит ей прикоснуться к себе. Боялась его холода, боялась, что он оттолкнет, станет чужим… Акула, этот пожиратель падали, на самом деле сделал больно, очень больно Лосю, Анька чувствовала, как тот буквально кипит, сдерживаясь из последних сил, чтобы не выплеснуть свое раздражение, свой гнев и не передать часть боли ей, Аньке.

«Все терпит сам, сохатый, — отчасти с раздражением подумала она, насмелившись-таки подойти к нему и осторожно положить ему руку на плечо. — Вот упрямец парнокопытный! Лучше б ругался, тряс, спрашивал, чем это упрямое молчание!»

Вот теперь ей до темноты в глазах хочется отомстить Акуле. Уже не за себя и не за обманутых девочек — за ту грязь, которой подлый хищник посмел кидать в Лося. Анька знает, что его не пронять никакими высокими чувствами, Акула не любит никого, кроме себя, и способен оценит только то, что случается с ним. И ему специально хочется сделать больнее, щипнуть в бочину чувствительно, чтоб скривился и долго помнил…

— Лось, — строго произнесла Анька, заставляя мужчину усесться на постель, чтобы глаза их были на одном уровне, — выслушай меня! Я правда не специально! Я вижу — ты мне не веришь! Но я и подумать не могла, что он решится на такое при тебе… и если б знать…

— Я мог подумать об этом, — невыразительным голосом произнес Лось, перебив ее. — Я мог подумать о том, что он так сделает. И не допустить этого. Но мне показалось…

Он внимательно глянул Аньке в лицо, и ей сделалось ужасно неуютно от его какого-то отчужденного взгляда.

— Анья, — очень мягко произнес он, но от этой мягкости у нее мороз по коже пробежал. — Ты… ты слишком остро на него реагируешь. Скажи… может, я действительно вам мешаю? Тебе мешаю, — так же мягко поправил он. — Может, действительно… ты увидела его, вспыхнули старые чувства… Я не хочу неправды. Помнишь, ты сама этого хотела — честности? Я тоже этого хочу. От тебя. И поэтому…

Анька не дала ему договорить. Изумленно, словно видела величайшее чудо в своей жизни, она взяла его лицо в свои ладони, заглянула в серые спокойные глаза, пытаясь рассмотреть в них то, что на самом деле хочет сказать Лось. Но тот слишком хорошо умел скрывать свои эмоции, слишком тщательно,

— Лось, — протянула она, — ты что, с ума сошел?! Да ты как мог подумать-то такое?! Как в голову-то тебе хоть на миг пришло, — Анька даже слов не могла подобрать некоторое время, она молча таращилась на Лося, — что он может быть лучше тебя?!! Что я могу променять тебя, — она едва не расхохоталась от этой нелепейшей мысли, — на этого скользкого хорька?! Да как его любить-то, он же…

Лось опустил глаза, упрямо качнул головой.

— Любят не за что-то, — веско заметил он, — а просто так.

— Нет! — изумленно воскликнула Анька, снова заставляя его посмотреть на себя, сжав его упрямую голову. — Нет! Кто сказал тебе эту глупость?! Ну, то есть, сначала да, когда влюбляешься и не знаешь человека, то да! В красоту, в обаяние. В слова, которые говорит этот человек. В его обещания. Но я же рассказывала тебе, как все оборачивается потом. А когда его узнаешь… да невозможно в здравом уме этого слизняка любить! Он же полон гадостей, как мусорное ведро! А ты… Знаешь, когда я полюбила тебя, знаешь?

Анька вспомнила краденую шапку, сползающую ей на глаза, теплый кокон там, в машине, в который упаковал ее Лось, и ей тотчас же захотелось вдохнуть еще того, уютного и спокойного тепла, прижаться к его груди, забраться на колени, как тогда.

— Когда? — таким же бесцветным голосом поинтересовался Лось. По всему было видно, что он настроен скептически, и Анька идет в наступление, разбивая его холодность, которой он тщательно отгораживается от нее. Она забирается к нему на колени, обвивает его шею руками, устраивается удобно и уютно, и ему ничего не остается делать, кроме как обнять ее тело, прильнувшее к нему.

— Когда ты защитил меня от банды Винни-Пухов, — ответила Анька, и голос ее дрогнул. Она мигнула, вспоминая свой ужас, — и громадное облегчение при одной только мысли о лосином спасении, о том, как он ринулся ее догонять. Она уткнулась в его шею лицом, чтобы спрятать от его взгляда свои эмоции, которыми не владела так, как он, и продолжила: — Когда ты меня укутывал. Когда прижимал к себе и успокаивал. Я почувствовала… что мне очень спокойно с тобой. Ты тот человек, который сможет меня спасти и защитить. А это важнее, чем сладенькая болтовня. Лось, верь мне. Я знаю, о чем говорю. Я правда тебя люблю. Правда. Неужели ты не чувствуешь этого?

Анька замирает, прижавшись к Лосю, блаженно закрывает глаза, чувствуя, как его напряженные плечи расслабляются, как подрагивают его ладони, которыми он гладит ее спину.

— Я чувствую, — ласково ответил он, приглаживая широкой ладонью ее волосы, которые сегодня подвели свою хозяйку. — Я вижу. Я понимаю, что ты увлечена, но…

— Никаких «но»! — возмутилась Анька. — Что значит — увлечена, Лось?! Эй, так не пойдет! Вот ты что обо мне думаешь, да? Думаешь, я глупая девчонка, у которой из серьезного — только страшный папа!? Ну, уж нет! Я докажу!


Аньку мгновенно охватывает азарт.

— До этого ты все делал для меня, — даже попискивая от распирающего ее восторга, — теперь я для тебя сделаю! Хочешь, я приготовлю тебе ужин?! По-настоящему?!

Лось чуть заметно улыбается, все еще пытаясь придать себе суровый вид, но у него уже не получается.

— Хочу, — неожиданно с вызовом отвечает он, и Анька с восторгом колотит в ладоши, повизгивая от восторга.

— Сейчас все будет!

Анька стащила джинсы и вязаный свитер, в котором было слишком жарко, под смеющимся взглядом Лося снова лихо закрутила на голове фигу из волос, вместо предавшей резинки закрепив ее стащенным у Лося карандашом.

— В первый раз готовить для своего мужчины, — важно пояснила она, — намного важнее, чем играть в бильярд. Тут тоже нужна удача! А то вдруг ты забракуешь меня как хозяйку и выгонишь.

Запахнувшись в алый шелковый халатик, на ходу завязывая поясок, она ринулась на кухню, обыскивать лосиные закрома. Что приготовить — это был тот еще вопрос. Перебирая лосиные припасы, Анька недовольно ворчала, потому что его холодильник, казалось, был нарочно набит какими-то несерьезными деликатесами, вроде ягоды не по сезону, сыра и перепелиных яиц, а не нормальной человеческой едой.

— Зажрались вы тут, в своих Альпах, — пыхтела Анька, — Лось, ты что, ничего, кроме клубники, не ешь? Икра?! Черт! Картоха, говорю, где?! Где кость на борщ и свекла?! Ты еще осиновой коры надери, в холодильник положи и потом заточи, под белое-то вино! Блин, и как откормился такой… огромный… на одной-то траве!

— Клубнику я заказал для тебя, — отозвался язвительный Лось, не желающий облегчать Аньке муки творчества. Он наблюдал за ее метаниями с живейшим любопытством, и у Аньки окончательно отлегло от сердца.

— Ладно, справлюсь, — ворчала Анька себе под нос.

Она раздобыла муку, чуть подогрела в блестящей кастрюльке молока. Лось, скептически принюхиваясь, сунул нос на кухню, натягивая шапку и застегивая куртку, но Аньку разобрал такой азарт, что она не обратила внимания на его сборы. У нее уже шкворчало масло на раскаленной сковороде, и первый блин переворачивался деревянной лопаточкой.

Когда он вернулся, чуть припорошенный снегом, с покрасневшими щеками, у Аньки на тарелке стопочкой лежало несколько блинчиков. Половину из них она украсила порезанной на пластики ягодой, половину — ложечкой красной икры. Она заметно волновалась, и сковородку, в которой пекла блины, отмыла и натерла так, что она блестела больше прежнего.

— Ну, — потирая руки, произнесла она, — попробуешь? Рискнешь?

Лось, склонившись над тарелкой, внимательно оглядел предложенное ему блюдо.

— Что это? — подозрительно поинтересовался он, словно Анька предлагала ему отведать жуткую свежевыловленную каракатицу, и та еще шевелила щупальцами.

— Блины, — ответила Анька гордо. — По семейному рецепту. Ты что, блинов никогда не пробовал?

— Пробовал, конечно, — ответил Лось, принюхиваясь. — Но в ресторане. Я не думал, что ты можешь это приготовить.

— П-ф-ф, — как можно небрежнее протянула Анька. — Да чего там мочь-то? Ну, ты будешь пробовать, или ограничишься просмотром?

— Попробую, — отважно ответил Лось.

Он выбрал тот, что с икрой, еще горячий, сочащийся маслом, свернул его в трубочку и осторожно куснул золотистое тесто. Анька, казалось, даже дышать перестала, пока он задумчиво пережевывал блин, ловил губами крупинки икры, рассыпающиеся из надкуса.

«Только бы это была соль, а не сода! — молилась Анька, сцепив руки на груди и с волнением наблюдая за выражением лица Лося. — И ведь молчит, как партизан!.. Ну, если это была сода, то у него сейчас пена изо рта полезет, и все сразу будет ясно…»

Однако, ничего такого с Лосем не происходило. Он преспокойно уплетал блины, но при этом помалкивал, как обычно, и Анька чувствовала себе хуже, чем приговоренный к казни. Время в ожидании его ответа тянулось мучительно медленно, и Анька со злости готова была уже треснуть Лося по голове надраенной сковородой, потому что в его неторопливой дегустации заподозрила очередное зловредное лосиное издевательство — в качестве наказания.

— Ну как, — не вынеся напряжения, охрипшим от волнения, совершенно преступным, исступленным голосом, каким доведенные до ручки Раскольниковы требуют выбрать кошелек или жизнь, спросила Анька. — Ну, чего ты молчишь?! Вкусно?!

Глаза Лося смеялись, он половчее ухватил блин и откусил еще.

— Очень, — пробубнил он, и Анька так откровенно и с таким облегчением выдохнула, что Лось рассмеялся, потешаясь над нею. — Ты правда готовишь вкусно. Даже лучше, чем в ресторане. Как ты это сделала?

— Говорю же, — мгновенно надуваясь от гордости, ответила Анька, — бабушкин рецепт!

— А сама почему не ешь? — вкрадчиво поинтересовался Лось, и у Аньки сердце замерло. Она уже успела выучить его повадки, и тотчас же поняла, уловив знакомую интонацию в голосе — он подманивает ее к себе поближе. — Ты же ничего не ела. Неужто не хочется?

Он взял блин, свернул его так же, как для себя, и поднес к ее губам. От него пахло маслом и ягодой — для Аньки он выбрал с клубникой, заставив ее невольно облизнуться от предвкушения.

— Лось, — подозрительно произнесла Анька, — клубника, шампанское, шоколад, кальмары… Мне кажется, или ты нарочно набрал всякой всячины, которая вроде как… афродизиаки?! Ты тут рассчитывал, что если сначала я буду против, то потом налопаюсь шоколада и на стену полезу, а ты меня, тепленькую, возьмешь, так? Кова-арный…

Лось не ответил; деловито отыскал баллончик со взбитыми сливками и украсил лакомство в своих руках белым сладким облачком.

— Попробуешь? — невинно поинтересовался он, протягивая Аньке.

— Ах ты, хитрый ты Лось, — протянула Анька, глядя в его смеющиеся глаза. Она прихватила губами блин со сливками, все так же глядя в лицо мужчине. — М-м, и правда вкусно!


Проглотив кусочек, Анька куснула еще — и нарочно прихватила губами пальцы Лося, пробуя взбитые сливки.

«О, а кто это у нас такой впечатлительный! — подумала Анька, нарочно проводя по его большому пальцу языком и все так же неотрывно глядя в его глаза. — Кто это у нас дрожит, как сердце у зайца? Кого это у нас ревность так заводит, а?»

— Сладкие, — произнесла она, нарочно медленно отирая губы от остатков сливок. — А можно… еще?

— Можно, — отвечает Лось сдержанно и спокойно, но глаза его поблескивают очень знакомо.

Он берет сливки, но поливает не блин, а оставшуюся после Анькиной готовки клубничку. Ягода очень крупная, Анька даже дыхание затаивает, глядя, как Лось аккуратно ее ухватывает за зеленый хвостик и подносит к ее, Анькиным, губам. Анька послушно раскрывает рот, берет на розовый мягкий язык ягоду, чуть прикусывает ее, словно дразнясь, и плотно сжимает губами; на языке ее сладко, с фруктовой кислинкой, и само действо больше похоже на страстный поцелуй. Анькины губы захватывают ягоду все дальше и дальше, и девушка ощущает, как подрагивает рука мужчины. Блаженно прикрыв глаза, Анька вкрадчиво кладет свои пальцы на его запястье; под ними часто-часто бьется пульс. Она ухватывает остаток ягоды губами полностью, неспешно и лениво, словно уже насытившись, снова касаясь мягким языком пальцев мужчины, и тот совершенно отчетливо вздрагивает от этого легкого прикосновения, как завороженный наблюдая за действиями девушки.

— Какая вкусная ягода, — шепчет она, проглатывая кисло-сладкий ягодный сок. — А можно… еще одну?

Вопрос невинный, но Лось реагирует мгновенно. Он ухватывает Аньку за бедра и в один взмах усаживает ее на стол, на натертую до блеска столешню.

— Еще? — хрипло повторяет он вслед за ней и берет еще одну ягоду. Он поднимает ее нарочно высоко, чтобы Аньке пришлось тянуться за ней губами, чуть откинув голову. Ягодные поцелуи, красные от сока губы Аньки будят его воображение еще больше. Капля срывается с ее губ и капает в вырез халатика, прямо в ложбинку между грудей, мужчина склоняется, осторожно, неспешно отодвигает тонкую ткань в сторону и его язык осторожно слизывает фруктовый вкус с Анькиной кожи. От его жадного, голодного поцелуя Анька вздрагивает и ахает, маска порочной соблазнительницы слетает с нее, и она ощущает себя конфеткой, которую разворачивают нетерпеливые руки. Лось стаскивает алый шелк с ее плеч, обнажает ее грудь и жадно хватает губами соски — точно так же, как она сейчас брала ягоды, — посасывая их и щекоча языком, чуть накусывая зубами, перемешивая возбуждение и боль.

Анька откидывается назад, подставляя свою грудь под ласки, хрипло дышит, нетерпеливо стискивая колени. Ладонь его скользнула по ее сжатым бедрам, но она ухватывает его руку, подбирающуюся к ее трусикам, и останавливает ее.

— Может, еще? — шепчет она соблазнительно, притягивая его к себе, зарываясь пальцами в его волосы и откидывая голову назад, подставляя шею и грудь под его жадные поцелуи. — Мне нравится есть… ягоды.

- Ягоды? — переспрашивает Лось хрипло. Отчего-то его трясет, и Анька угадывает, нет — кожей чувствует, — как бессовестная ревность до этого рисовала ему гадкие картины, от которых у него вскипал мозг, а вот теперь этих картин больше нет, а есть желание, которое распалено ревностью еще сильнее, чем прежде. — Ты дразнишь меня, — проговорил он, чувствительно прихватывая губами кожу на ее груди, и Анька тихо-тихо смеется и, склоняясь, шепчет, прикусывая его красное горячее ухо:

— Вовсе нет. Но я предпочитаю без сливок.

До спальни доносит ее он, а вот укладывает его в постель — она, утягивая за собой, обняв руками и ногами, зацеловывая до головокружения, нетерпеливо стаскивая с его плеч одежду, сталкивает с него брюки, бессовестно гладит его обнаженное тело, прижимающееся к ней. Уложив его на спину, страстно исцеловав напряженный, вздрагивающий под ее ладонями живот, Анька добирается до вставшего члена и целует горячую головку точно так же, как до этого прихватывала губами ягоду — нежно, но крепко сжимая на ней губы, с каждым движением вбирая все больше и больше.

Лось постанывает, подается бедрами вперед, и Анька посмеивается, поглаживая языком чувствительную уздечку, лаская рукой жесткую плоть. Его молчание на этот раз напряженное, но это напряжение — сладкое, как и предвкушение наслаждения, которое обещала ему Анька.

Девушка обнимает его напряженные бедра, устраиваясь удобнее, ее губы скользят все ниже и ниже, принимая член мужчины все полнее, до тех пор, пока он не ощутил мягкие сокращения ее горлышка на головке своего члена. Жадная, откровенная ласка, умелые движения ее языка заставили его хрипло стонать, а ноготки девушки, чертящие красные полосы на его теле — вздагивать. Он движется очень мягко, осторожно, проникая в рот девушки глубже, и замирает на миг после каждого толчка, наполняющего его тело острым удовольствием.

Покорность Лося, его нетерпеливая дрожь и сладостная беспомощность, его напряженная осторожность, с какой он ласкается и подчиняется ее движениям, возбуждают девушку. Вдыхая запах его желания, она чувствует, как течет сама, как между ног ее становится мокро и горячо, как возбуждение наливает ее лоно приятной теплой тяжестью. Чувствует это и мужчина; он осторожно касается плеча девушки, словно желая ее привлечь к себе и не решаясь прервать удовольствие, которое дарят ему ее губы. Девушка на миг выпускает его член изо рта, глотает воздух, и мужчина шепчет:

— Иди ко мне!

Она приближается, целует его в губы, но он не готов отказаться от ласки, которая пришлась ему очень по вкусу.

— Что ты хочешь, — шепчет Анька растерянно, но Лось по своему обыкновению молчит. Он запускает свою ладонь меж ее бедер, гладит, а затем требовательно тянет их к себе, и Анька багровеет от стыда, понимая, что он принуждает ее усесться ему на лицо, а затем — вытянуться на его теле, улечься, прижаться животом к животу. Его ладонь поглаживает ее между лопаток, вторая — оглаживает ее бедра и мягкие ягодицы, рот — нежно прихватывает возбужденные половые губы.

В этой позе есть что-то совсем бесстыдно, ненасытное, почти первобытное, девушка чувствует себя беспомощной — и одновременно почти всесильной. Ее телу, ее мельчайшим движениям покоряется большой и сильный мужчина, и ее раскрытое лоно он целует и лижет со страстью и жадностью, поглаживая сочащуюся влагой дырочку.

И Анька, чтобы скрыть свое смущение, снова склоняется над его членом, ловит губами упругую головку и слышит полный удовлетворения хриплый вздох мужчины. Он обнимает ее, шире разводит ее бедра, крепче прижимается ртом к ее мокрому возбужденному лону, гладит все ее тело, словно закутывая в кокон мягкого ласкового тепла, поощряя к дальнейшим действиям, и Анька отвечает ему такой же нежностью, снова целуя его член и принимая в рот подрагивающую от ударов пульса головку.

Мягкая нежная ласка кажется ей не опасной, но понимание того, что мужчина целует и вылизывает ее самое чувствительное и тайное местечко, заводит ее. Он наслаждается ее возбуждением и мягкостью ее сладковатого тела, ее чувствительностью — каждое его прикосновение находит отклик, он чувствует малейшую игру мышц под своими руками. Ее бедра начинают инстинктивно двигаться, девушка поглаживаться сама возбужденной точкой о ласкающий ее язык.

Она честно старается отплатить таким же удовольствием ласкающему ее мужчине, но возбуждение вкрадчиво прорастает в ее животе горячей частой пульсацией, и девушка вынуждена выпустить член из горячих губ, потому что вместе с дыханием их них уже рвутся стоны и крики.

А сильные ладони крепко удерживают ее бедра разведеными, жадно тискают, мнут мягкие ягодицы, и девушка понимает, что снова попалась и снова беспомощна, и горячий рот не перестанет целовать и ласкать ее там, снизу, где прикосновения почти невыносимы. Она заходится в жалобных стонах, закусывает губы; до дрожи, до каменной твердости напрягает бедра, чувствуя, как ее горящее огнем лоно дразнят, щекочут, поглаживая, пальцы, и почти задыхается, ощущая, как возбуждение откатывается, освобождая ее от навалившегося на плечи жара, и неудержимой волной накрывает ее вновь, так, что уже не выбраться. И она кончает, рыча, короткими рваными толчками выдыхая свое наслаждение, выгибаясь, стараясь высвободиться из удерживающих ее рук, отстраниться от ласкающих ее губ, которые безжалостно прижимались к ее горящему лону, сокращающемуся в мягких спазмах.

— Умница, девочка.

Анька лежит на животе, все еще вздрагивая, и чувствуя, как ее слабые бедра поглаживают горячие ладони. Она пытается протестующе стонать, но мужчина все равно разводит ее ноги, и жадно гладит ее там — мокрую, только что кончившую, раскрытую, — прихватывая грубовато и отчасти болезненно. Но в этом жесте много откровенного желания, и Анька млеет, позволяя овладевать собой, нетерпеливо и грубовато. Лось подается вперед, наваливаясь на нее всем телом, его напряженный жесткий член входит в нее туго, полно, жестко толкается, выбивая жалкий стон из ее губ, еще, еще и еще. Анька изнемогает; она уже не в силах шевелиться, она покорна, как жертва, но это только распаляет мужчину. Он принуждает ее подняться, встать на дрожащие колени, и продолжает толкаться в ее узкое тугое лоно, заставляя ее стонать совершенно обессиленно.

На этот раз ее возбуждение слишком быстрое и острое, настолько острое, что наполняет ее кровь огнем. Анька выгибает поясницу и вопит от жестких немилосердных толчков, крепко зажмуривается и сжимается, содрогаясь во втором оргазме, чувствуя, как жесткие пальцы до боли стискивают ее бедра, наставляют синяки на ее ягодицах, и Лось кончает, толкаясь в нее грубо, жестко, сильно, так, что у нее перехватывает дыхание и теряется голос.

— Поели блинов, — шепчет Анька, но сама себя не слышит.

Глава 17. Мадам Лосиха

Утром Анька проснулась от звонка телефона.

Вечерняя страстная возня не ограничилась одним заходом, плавно перешла в ночную оргию и выжала из нее все силы, а потому Анька, не разлепляя глаз, с трудом отыскала орущий назойливую мелодию аппарат.

Даже если бы это был ее отец, она готова была послать его ко всем чертям. Ну, должно же быть у него чувств такта?! Ранний час, Лось рядом сопит…

Впрочем, положив руку на место, где должен был лежать Лось, Анька с некоторым изумлением еще толком не проснувшегося человека поняла, что Лося-то рядом и нет, и место его, прикрытое одеялом, уже успело остыть.

— Какого черта надо, — ответила она абоненту весьма неласково, не прекращая своих попыток вслепую нашарить Лося рядом. Может, в уголок закатился, кто его знает.

— Спишь еще?

Гаденький голос Акулы бодрит с утра больше ведра ледяной воды на голову, и уж тем более — лучше чашки кофе. От незатейливых слов, сказанных этим подлым, скользким голосом, в котором причудливо переплетались хорошо завуалированная угроза и сладкая, как отравленная мышьяком патока, угодливая вкрадчивость, Анька подлетела, как ошпаренная.

— Краба тебе за воротник! — рявкнула она, мгновенно просыпаясь и вытаращивая заспанные глаза. — Какого черта ты лезешь снова! Ну тебе что, мало показалось?! Серьезно?! Ты дебил?!

— Мало, — хмыкнул Акула, прерывая поток ее брани. — Куда мне больше — родной брат выставил из дома, выгнал как собаку.

Анька запнулась на миг, перед глазами встал Лось, неспешно расстегивающий куртку, стаскивающий заснеженную шапку с головы. Он что, лично вечером выкидывал трусишки Акулы на мороз? А потом, как ни в чем не бывало, лопал ее, Анькины, блины?

— Ты сам виноват, огрызнулась Анька. — Кто тебя просил устраивать этот цирк? Могли бы нормально существовать рядом, если бы ты вел себя по-человечески!

— Э-э-э, нет! — тихо и гадко засмеялся Акула, и у Аньки мороз по коже пробежал. Так в третьесортных фильмах ужасов смеются маньяки, говоря гадости жертве по телефону и наслаждаясь ее мучениями. — Мирно существовать мы не можем. Думаешь, я могу просто так смотреть, как женщина, которую я хочу, развлекается с моим братом?.. Я привык добиваться и получать то, чего хочу. Это вообще свойственно людям — хотеть и стремиться к тому, чтобы обладать объектом желания… Иногда хочется так сильно, что никакой здравый смысл не поможет остановиться, отступиться, — Акула снова тихо, озорно рассмеялся, словно ему удалась какая-то неимоверно остроумная шутка, и Анька нутром почуяла неладное. Можно было б заорать в панике — «что ты натворил?», — но те же самые фильмы ужасов научили ее, что именно этого и поджидают маньяки, и потому она смолчала, сглотнув ком, вставший в горле.

— Ингрид уже приехала? — прекратив ненормально ржать, поинтересовался Акула, видимо, утомившись ждать, когда жертва начнет слезно ему умолять выдать свои планы. — Вот кого слова и здравый смысл не останавливают, уж воистину…

— Какая Ингрид? — подозрительно произнесла Анька, и Акула снова разразился зловещим клекотом, видимо, ловя чистый кайф от этого ее вопроса. Наверное, он долго его ждал; смаковал и то, как она спросит, и то, что он ответит.

— О-о, дорогая! — со смехом выдавил он. — Добро пожаловать в нашу большую семью, где отщепенцев и изгоев намного больше, чем добропорядочных и надежных — таких, как Анри!

— Кто такая Ингрид? — упрямо повторила Анька, игнорируя Акульи витиеватые издевательства.

— Супруга Анри, — сладко-сладко ответил Акула, и Анька почувствовала, как под ней расступается, исчезает кровать, и она валится, летит прямиком в Ад, в страшный грохот, жар и скотский, сатанинский хохот. — Ты же не думала, что он дожил до тридцати двух лет, и у него за плечами нет ничего? А прошлое — чистый, незапятнанный лист? Нет? Что?! Серьезно, ты так думала?!

И Акула так и покатился со смеху, наслаждаясь ее потрясенным молчанием.

Однако Анька быстро оправилась от шока, намного быстрее, чем Акула досыта упился ее ужасом, смятением и болью. Может, она уже выработала иммунитет к его гадостям и грязным словам, и всегда помнила, с кем имеет дело, а может, мелькнувший на периферии памяти образ отца подействовал на нее как отрезвляющая оплеуха, и Анька вышла из ступора одним рывком, из липкого ломающего кошмара вернувшись в реальность.

— Не свисти, ротожопый, — так же грязно и агрессивно рыкнула, она, — если б Анри был женат, папа его б ко мне на пушечный выстрел не подпустил. А он сам помог Лосю меня сюда затащить.

— Как-как? — развеселился Акула, игнорируя Анькин козырь. — Лось?! Ты Лосем его называешь!?

И он издевательски расхохотался, заставив Аньку прикусить язычок и смутиться.

— Ну, бывшая жена, бывшая, — покладисто признался Акула. — Великолепная Ингид!..Эх, я б не прочь с ней кувыркнуться пару раз, знаешь, всегда любил таких — красивых, стильных…

— Ну, мне-то что, — все так же неласково рыкнула Анька, — до того, на кого твой вялый член еще способен реагировать?

— Ничего, — согласился Акула. — Конечно, ничего. Только Ингрид до сих пор влюблена в него, как кошка. Анри не часто приезжает в этот дом, совсем не часто. Но стоит ей узнать, что он тут, и никакие силы ее не удержат, она не упустит случая прикоснуться к своему божеству. Вот я и спрашиваю — она уже там? Уже вешается ему на шею? От ее слез уже потонул первый этаж?

Анька почувствовала себя так, будто в ее груди вместо сердца и легких горит кусок магмы, и если она сейчас разожмет крепко сомкнутые губы — раскаленная лава плеснется и сожжет все кругом.

— Ах ты, скунс же ты вонючий, — прошептала Анька, слушая в трубке счастливое акулье хрюканье, — бородавка ты на пятке у хорька!.. Это ты ей сказал, так?! Ты?!

— А что мне оставалось делать, — издеваясь, ответил он. — Анри меня выгнал на ночь глядя. Куда было идти? Конечно, к любимой, дорогой сестренке! За одно слово о том, что он приехал, Ингрид меня пустила и приняла — как это говорится у вас, у русских? — с распростертыми объятьями. Ну так что, она уже притащилась?


— Козлина ты драный, яйца твои в репьях! — проорала Анька яростно, едва не раздавив телефон в ладони. — Ты что, и на нее вскарабкался, похотливый ты дятел?

— На кого!? — искренне изумился Акула. — На Ингрид?! Ты что, с ума сошла, что ли. Ингрид у нас девушка верная. Безупречна в этом отношении. Для нее никого не существует, кроме Анри. По-моему, и до сих пор бойфренда нет.

Слушая акульи излияния, Анька спешно натягивала на себя то, что первое попалось под руку, зло сопя в трубку.

— Одеваешься? — определил по ее возне Акула. — Да, сбегай, посмотри, посмотри… У Анри ведь сердце не каменное, а вдруг оттает?..

— Гадина, гадина! — выкрикнула Анька почти в истерике и запустила телефоном в постель.

Она боялась спускаться вниз до судорог. Боялась увидеть ту, о которой Акула сказал уважительно и с каплей пафоса — супруга. Из горла ее рвались рыдания, хотя глаза оставались сухи. Какая-то другая женщина, которую Лось любил, обнимал, гладил так же, как сейчас гладит, касается ее, Аньки? Любил так, что женился? И которая любит его до сих пор — Акула это старался подчеркнуть всеми доступными способами.

Какая-то другая, мать ее, красивая, интересная женщина, у которой с Лосем намного больше общего, чем у Аньки, больше совместно прожитых дней, больше привычек, больше воспоминаний, больше его любви и нежности! То, что это было в прошлом, ничего не значило; Анька вдруг поняла Лося, который ревнует ее к Акуле. Отношения всегда остаются с тобой, хоть и уже закончены. Они не стираются из памяти, и то хорошее, что действительно было хорошо — оно не становится с годами горьким. Оно остается по-прежнему восхитительным, и, вспоминая об этом, прошлое — воскрешаешь…

Анька тщательно причесала и прибрала волосы, чтобы придать себе вид приличный и гладкий, умылась, чтобы кожа выглядела свежей и отдохнувшей. Забавные теплые тапки, в которых ее ноги выглядели в два раза больше, она не надела, рассудив, что лучше выйти босиком, чем показаться нечаянной гостье неуклюжей и смешной.

Спускаясь по лестнице, она услышала первые отголоски грозы, и девушке стало еще страшнее, потому что Ингрид было не слышно, зато Лось свирепствовал и рычал не хуже заправского хищника. Голос его, изрыгающий ругательства на финском, грохотал так, что, пожалуй, при всем его хладнокровии и бесстрашии напугался бы и Миша, и Анька вцепилась изо всех сил в перила, чтобы с перепугу не поскользнуться и не шлепнуться на ступени.

Какая муха укусила Лося?!

Таким Анька его не то, что не видела — она даже не подозревала, что сдержанный, спокойный и добрый, мягкий Лось может так орать — кажется, еще и швыряя чем-то об пол. Девушка невольно зажмурилась от очередного грохота, обмирая и не решаясь продолжить путь дальше.

«Он там что, — с сильно колотящимся сердцем подумала Анька в панике, — лупит, что ли, эту Ингрид?!»

Словно подтверждая страшную догадку, внизу слабо вскрикнула женщина — и залилась слезами, жалобно всхлипывая. Анька, еле перебирая ставшими какими-то ватными ногами, чувствовала, как скучная, тяжелая, мучительная тошнота подкатывает к ее горлу, но все равно шла навстречу разбивающейся вдребезги сказке.

Лось лупит бывшую жену.

Вот это номер!

Надежный, как скала, добрый, щедрый, нежный, за закрытыми дверями, с другой женщиной он вел себя совсем иначе. Его голос звучал брезгливо, издевательски; Ингрид что-то всхлипывала, и каждая ее тихая, умоляющая просьба прерывалась целым потоком его презрительной брани.

«Хорошо, что сейчас об этом узнала, а не потом, — безотчетно думала Анька, раскрывая прикрытые двери в гостиную и на миг зажмурившись. — Может, он скрытый садист… господи, что я несу, это же Лось! Как я могу о нем такое думать!»

При ее появлении крики и вой стихли, и Анька, нервно сглотнув, застыла на пороге, рассматривая разворачивающуюся перед ней драму глазами пустыми, как оловянные плошки.

Ну, предположим, Лось жену не бил, даже наоборот — Анька застала тот неловкий и стыдный для любой женщины момент, когда Ингрид, заливаясь слезами, преследовала его, кружащегося вокруг стола, не позволяющего прикоснуться к себе даже пальцем, словно ее прикосновения несли чуму, отгораживающегося от женщины стульями, креслами, которые Лось хватал и толкал между собой и Ингрид. Вот откуда этот грохот. Ну, хоть не дерутся. Уже лучше.

Но его тон, с которым он обращался с женщиной, слова, которые он выплевывал в ее красивое лицо — это было ужасным, грязным, отвратительным и страшным настолько, что Анька вынуждена была уцепиться за ручку двери, чтоб не свалиться в обморок. Так на вокзале менты с попитыми бомжихами разговаривают — пиная их брезгливо в грязный бок, заставляя подняться с нагретого, провонявшего чем попало места.

— Что… — хрипнула она внезапно осипшим горлом, переводя испуганный взгляд с одного на другую. — Что тут происходит?..

Ингрид, наскоро утерев мокрое от слез лицо, попыталась улыбнуться и пошептала:

— Извините… Я потревожила вас… Я не хотела…

Анька не ответила, потрясенная, оглушенная и ослепленная.

Если Лося она обозвала Лосем, то Ингрид, наверное, была ланью, трогательным длинноногим грациозным олененком — это первое, что поняла Анька, рассматривая потенциальную соперницу.

«Они были красивой парой», — почему-то подумала она, понимая, как смешно, нелепо и даже в чем-то ущербно выглядит со своей фигой из волос на макушке, в тертых джинсах и тупоносых ботинках на фоне блистательной и утонченной Ингрид.

Ингрид была стройна и высока, у Аньки тоскливо заныло в животе, потому что ей припомнился ее собственный вопрос «сколько Мисс Хельсинки у тебя отсосали?» Ну, собственно, вот одна из них. В том, что эта женщина, красивая, свежая, светловолосая, высокая, с длинными ногами — километра два, не меньше! — была раньше моделью или королевой красоты, сомневаться не приходилось. На ее льняных волосах красиво смотрелась бы корона с кристаллами Сваровски. Этакая королева севера, типичная скандинавская красавица, бледная северная роза во льду… Одета она была, как и Анька — в джинсы и вязаный из тонкой шерсти свитер, — но и эта простая одежда сидела на ее ладном, стройном теле так, что хоть сейчас на подиум.


У Ингрид были невероятной красоты заплаканные голубые глаза — и она была старше Лося, намного старше. Этот факт тоже почему-то больно резанул Анькино сердечко, она не почувствовала облегчения и превосходства, рассматривая лицо женщины, которой, вероятно, скоро стукнет сорок. Ее тонкие изящные пальцы перебирали края рукавов, будто Ингрид была провинившейся юной девочкой, а не взрослой женщиной, и на безымянном пальце с идеальным маникюром поблескивало обручальное золотое кольцо.

Все еще.

Через много лет.

Красивая; эффектная; стильная; в молодости, наверное, кружила головы всем вообще — даже вещам, чьи названия были мужского рода. И Лось на ней женился, несмотря на то, что она была старше него лет на семь, восемь… Этот подуманный, хитрый Лось, который на несколько раз просчитывает все свои шаги. Женился на женщине, которая старше него. Мальчишка, юнец, пацан — сделал предложение женщине, старше него. Ухаживал, добивался, завоевывал. Смог доказать, что достоин. Женился.

Объяснить это можно было только сильной страстью, обоюдной любовью, которая сводит с ума, которая не слушает доводов разума, слов друзей, родни, никого. Потому что в целом мире существуют только двое влюбленных, и больше никого.

«Любил ее, сохатый, — с горечью подумала Анька, рассматривая тонкие черты женщины, ее точеный носик и невероятной красоты губы — кажется, настоящие, не дутые. — Голову вместе с рогами терял. Что ж разбежались? Постарела? Надоела? Или она сама от него ушла? Акула сказал — не изменяла… Да и какое изменяла, какое ушла, если она так на него смотрит…»

Ингрид и в самом деле смотрела на Лося особенно; Анька со стыдом поймала себя на мысли, что сама не сумеет выразить одним только взглядом столько нежности, любви и печали одним только взглядом.

«Ну, я же и не королева красоты, и не модель, которые умеют играть своими лицами!» — сердито подумала Анька.

Ингрид стискивала трогательно-худенькие ладони, крутила на пальце кольцо, словно хотела спрятать его от нее, от Аньки, тактично скрывая, кем приходится Лосю, а Лось молча и зло сопел, исподлобья буравя Аньку взглядом, в котором, казалось, кипел ад.

— Ингрид сейчас уходит! — рявкнул Лось, делая над собой усилие и выбираясь из-за своей баррикады из стульев. Нет, он точно ее не бил — потому что для того, чтобы ухватить ее за локоть и потащить к выходу, он сделал над собой усилие. Огромное усилие, которое выписало на его лице остервенелую ярость и брезгливость — до тошноты, до помутнения.

«Господи Боже всемогущий, — подумала Анька в ужасе, отскочив с пути этой странной парочки. — Да что такого она натворила, что он такой злой?! Он орет, будто это она стреляла в Кеннеди…»

Ингрид, несмотря на то, что была соперницей Аньке, не выглядела ужасной злодейкой, порочной и коварной женщиной. Напротив — ее было отчего-то щемяще жаль. Она была красивая, но ужасно потерянная и какая-то надломленная; ее длинные стройные ноги при ходьбе дожали и подгибались, словно у загнанного жеребенка, и ее тихие отчаянные мольбы выдавали полное отсутствие сил бороться, хотя она пришла сюда именно за этим.

Вымолить у Лося хоть одно доброе слово. Но Лось остался глух к ее мольбам.

И на фоне ее беззащитной бессильности его кипучая ярость казалось просто ужасным, бессердечным зверством. Аньке было очень страшно, когда Лось проволок бывшую жену к выходу и там буквально оттолкнул от себя, словно бросая куль с грязным вонючим тряпьем. Что ж надо сделать, чтоб довести его да такого исступления, почти до истерики? А вдруг и Анька что-нибудь подобное выкинет? И что тогда — получит от Лося вместо поцелуя такую же слепую ненависть!?

«Елкины, ну не трансвестит же она, в самом-то деле! — мелькнуло в голове Аньки. — За это фееричное на*балово можно злиться, конечно, но ведь это не так?!»

— Уходи, — рыкнул Лось, даже трясясь от исступления. Он понимал, что его видит Анька, понимал, что пугает ее, изо всех сил старался держать себя в руках — и не мог. Словно наяву, Анька услышала еще один гаденький смешок Акулы. Кажется, он знал, как Лось реагирует на Ингрид и нарочно ее сюда послал, чтобы Анька полюбовалась на этот спектакль.

* * *

— Что случилось? — спросила Анька, когда двери за Ингрид закрылись.

— Ничего, — сухо ответил Лось.

Но ничего — это была, конечно, ложь. Когда не случается ничего, так по дому не бегают — словно отыскивая убежище, словно спасаясь от щемящей боли, которую не унять ничем, ни успокоительными, ни алкоголем, ни поцелуями и объятьями.

Когда не случается ничего, так не маются — Анька с ужасом вжалась в стену, не узнавая спокойного и добродушного Лося, который теперь был словно одержим и места себе не находил.

— Что ты делаешь?!

Лось, словно что-то надумав, кинулся наверх, в спальню, и Анька в испуге последовала за ним. В ее голову отчего-то пришла странная, пугающая мысль — вот сейчас Лось где-нибудь в гардеробной отыщет пистолет, выскочит вслед за Ингрид и выстрелит в ее спину — настолько одержимым он выглядел.

Но, ворвавшись вслед за ним в ванную, Анька встала столбом, мало что понимая. Лось с остервенением… мыл руки. Намыливал и яростно тер ладони мочалкой, словно коснувшись Ингрид, он выпачкался в зловонных нечистотах.

— Что происходит?..

— Ничего, — так же мертво ответил Лось.

— Ты поранишься!

Анька решительно шагнула вперед, закрыла бьющую в красные, распаренные ладони воду — кажется, Лось даже не разбавил кипяток холодной водой, — и мужчина замер, сгорбившись, уткнувшись ладонями в раковину, опустив голову и переживая последние, самые мучительные отзвуки бессильной ярости.

— Что между вами произошло? — осторожно вытаскивая из-под его пальцев веселую розовую мочалку, произнесла Анька. Лось вздрогнул, приподнял руку, и девушка успела заметить, как он коснулся большим пальцем безымянного — так, словно поправлял треклятое обручальное кольцо.


«Фантомные боли, — с усмешкой подумала Анька, чувствуя, как ее собственное сердце просто разрывается от сумасшедшей ревности. — Болит, сохатый? Удалил давно, а ноет до сих пор? Наверное, сильно любил ее? Вырывать, резать пришлось по живому? Может, и до сих пор любишь, если так болит? А меня, сохатый? Так же будешь любить, или не сможешь? Места в сердце больше не найдется, и я так, бледная копия? Со мной так же будет, или все? Наигрались?»

— Мы разошлись, — тихо ответил Лось, с трудом взяв себя в руки, понимая, что своим бешенством не только пугает, но и отталкивает Аньку. А ему этого очень не хотелось бы; Анька видела, как он старается, состыковывает разорванное, словно бумажный лист — в клочья, — спокойствие, и это усилие говорило о его намерении все исправить намного громче слов. — Давно. Лет семь назад.

— Долго прожили вместе?

— Всего несколько месяцев, — ответил Лось привычным спокойным тоном. Глядя, как он неспешно отирает красные, распаренные руки полотенцем, расстегивает и закатывает мокрые рукава, Анька не могла отделаться от мысли, что Лось на ее глазах прячется в какую-то воображаемую защитную раковину, снова цепляя бесстрастную маску. Его лицо разглаживалось, исчезали резкие морщины на лбу, меж бровей, прежде цинично сжатые, его губы теперь невесело улыбались, и исступленная ярость в серых глазах сменялась на тоскливую, глухую задумчивость.

— Что она такого сделала? — Анька не могла не задать этого вопроса. — Нет, я понимаю…

— Не понимаешь, — резко прервал ее Лось, да так, что Анька вздрогнула и отшатнулась от него. Увидев, что напугал ее, он тотчас устыдился своей резкости, поднял на нее взгляд и, смягчив голос, повторил. — Не понимаешь. И я очень хочу, чтоб никогда не поняла. Не нужно спрашивать. Просто думай, что она… предала меня. А я не прощаю предательства. Не умею. Не хочу.

От того, как он это сказал, у Аньки по спине пробежали мурашки. Лось думал сейчас не о ней, не об Аньке — об Ингрид, о ее поступке, который та совершила, который отвратил его от нее. Все его мысли были заняты ею, и Анька снова испытала горький, невыносимо горький привкус отчаяния и ревности.

— Ладно, хорошо, — произнесла она, отгоняя прочь гложущие ее мысли. — Успокойся. Идем, позавтракаем…

— Нет! — снова резко выпалил Лось, мгновенно заводясь и раскаляясь до прежнего состояния, до исступления, которое пугало Аньку. — Мы уезжаем отсюда. Здесь надо все убрать…

Он беспомощно оглянулся, едва не плача, оттого что его уютный мир, в котором еще вчера он — они! — были безмятежно счастливы, был осквернен и испачкан появлением тут Ингрид, и Анька в отчаянии всплеснула руками:

— Да ты можешь сказать, что вообще происходит?! Не пугай меня! Ты ведешь себя как сумасшедший!

Лось тяжело, недобро глянул на Аньку, сжав губы в тонкую белую полоску. Наверное, он хотел кричать о том, что нормален, что его поведение ничего не имеет общего с сумасшествием, но понимал, как это будет выглядеть, и оттого молчал. Снова молчал, черт его раздери!

«Вот почему он молчит в большинстве случаев, — горько подумала Анька. — Боится, что его не поймут. Примут его горячность за что-то ненормальное… часто тебя не понимали, Лось? Но как же тебя понять, если ты ничего не объясняешь? Или это… что-то стыдное? Или очень больное, такое, что лучше остаться непонятым, чем ворошить заново?»

— Да, ты права, — сказал он после некоторого молчания, справляясь с собой, — извини. Я действительно тебя напугал. Прости. Просто не могу спокойно находиться в том месте, где было это… чудовище. Мне кажется, что все вокруг отравлено…

Пара слов — и он снова готов был взорваться, распсиховаться и начать крушить все кругом, лишь бы только завалить обломками саму память о том, что недавно тут была Ингрид. Это и не пахло никакой любовью; и если была одержимость — то мучающая, болезненная.

Поддавшись безотчетному порыву, Анька шагнула вперед, обхватила Лося обеими рукам, и он уткнулся лицом в ее волосы, наполняя их горячим дыханием, укачивая и баюкая девушку, но успокаивая этим нехитрым способом себя.

«Акула, килька поганая, — ругалась Анька. Переживания Лося передались и ей, теперь и она тоже испытывала отчаяние и беспомощность, понимая, что прекрасная зимняя сказка закончилась. И с этим ничего не поделаешь. Не соберешь, не склеишь. — Если его из дома выперли, то он и хозяина оттуда выкурить смог. Ну, ведь знал же, что Лось будет беситься! Знал, наверняка знал, как он болезненно переживает, и все равно пригнал сюда эту… Ингрид! Тупоголовый рыбец, решил меня этим вспугнуть, да?! Думал — я напугаюсь этого безумия, или заревную… Если честно, то да, тут есть отчего впадать в панику. Но я своего Лося просто так не отдам никому!»


— Собирайся, — тихо проговорил Лось. — Мы едем обратно, в Москву.

— Хорошо, — покладисто ответила Анька, не пытаясь больше расспрашивать его ни о чем.

* * *

Пока Лось метался по двору — отдавал распоряжения, — а Анька, наскоро запихав все свое немногочисленное шмотье в чемодан, набрала номер, с которого ей звонил Акула.

Осторожно из-за шторы наблюдая за Лосем, который перетоптал, наверное, весь снег в Альпах, Анька с остервенением кусала губы, слушая, как плывут долгие гудки. Акула наверняка знает и видит, кто звонит. Поди, сидит, жрет за счет этой подстеленной кобылы, Ингрид, жует и смеется, падла, глядя, как на экране телефона высвечивается имя Аньки. Наслаждается в очередной раз тем, что она мается, ожидая его ответа.

— Ну, давай! — Анька почти заорала в мерно гудящую трубку. — Кусок ты идиота, фиг ли ты там играешь, что ты там тянешь, сейчас Лось придет, и хер я тебе что-то смогу сказать! Хер!

Дрожащей рукой она провела по лбу, словно успокаивая бешено мечущиеся мысли, и Акула, наконец, отозвался.

— Понравился цирк? — похихикивая, спросил он цинично, настолько издевательски, что Анька от бессильной злобы заскрежетала зубами.


— Идиота кусок, — выругалась Анька. — Зачем ты это сделал?!

— Что сделал? — совершенно невинным голосом поинтересовался Акула. — Неужто Анри все еще не остыл? До сих пор злится? Ай-ай…

— Что между ними произошло? — меж тем спросила Анька, игнорируя его щебет. — Чего он так бесится?

— А тебе какая разница? — так же вкрадчиво и гадко спросил Акула. — Он же на ней отрывается… или тебе тоже досталось?

— Ничего мне не досталось! — зарычала Анька. — Говори… говори, что с ними?

— Страшно? — гадко хихикнул Акула, и Анька закрыла глаза и сжала зубы, пережидая приступ разрушительной ярости, от которого хотелось долбануть телефон об стену и в истерике разораться и расплакаться. — Видишь, какой он бывает. А ты думала — наш Анри вечно белый и пушистый? А теперь и шагу будешь бояться ступить, да?

«Вонючий же ты башмак, — в ярости подумала она. — Ну, какая же ты гнида!.. Извалять другого в грязи, чтоб самому выглядеть чистеньким и красивым!..»

— Страшно, — покладисто согласилась Анька. Сейчас она готова была назвать этого скунса даже по имени, лишь бы он раскололся, сказал, отчего Лось ведет себя как буйный психопат. Перед глазами Аньки встали его руки, распаренные, красные, которые он с остервенением отмывал. Вот от этого нехитрого действа реально мурашки бежали по коже. — Он вел себя как одержимый. Так ты скажешь или нет?..

— Пообедаешь со мной — скажу, — промурлыкал Акула, упиваясь собственным хитроумием. Анька до боли сжала кулак, и пару раз врезала в стену, чтобы не разразиться в его адрес отборнейшим матом.

— Милый, — еле переводя дыхание и суча ногами от боли в ушибленной руке, проговорила она дрожащим, срывающимся голоском, — вот тут ты в пролете. В огромном таком пролете, потому что из-за твоей подставы мы улетаем. Собираемся прямо сейчас. Я не смогу с тобой пообедать, а ты… ты оставляешь меня наедине с психопатом. С садистом, может быть. Ты хочешь, чтобы я боялась? Мучилась, ломая голову, что же может вот так его разъярить?!

— А ты сама виновата, — томно и вкрадчиво проворковал Акула. — Я, может, и не идеальный мальчик, как наш Анри, но зато без тараканов в голове. У меня мозги на месте. Ни одна бывшая девушка не может сказать, что я начинаю бегать по стенам от воспоминания о ней.

«Так это можно исправить, — зло усмехаясь, подумала Анька. — Ни одна, говоришь? Скоро их будет много, очень много…»

— Ну хорошо, — ответила Анька. — Извини, потревожила. Сазу не сообразила. Можно ж у папы спросить. Он же Лося давно знает, так?

Она мстительно прислушивалась, как Акула отчаянно шебуршился, как мышь в очень тесной норе, набитой рваной бумагой. Видимо, мыслительный процесс шел у него туго, Акула слишком поздно сообразил, что он неединственный источник информации.

— Эй, детка, — забормотал Акула после небольшого перерыва. — Ты точно готова у Миши спрашивать? А вдруг он будет против ваших с Анри отношений?.. Любовь тогда вдребезги.

— А ты не находишь, рыба моя, — ласково ответила Анька, — что в этом вопросе все решать мне? И мои отношения с Анри сохранятся в том случае, если я сочту, что мне ничего не угрожает. Так что папа тут решает мало что, скажем прямо.

— А ты умеешь быть убедительной, — льстиво вякнул Акула. — Тебе невозможно отказать!

— Еще бы, — холодно ответила Анька. — У меня папа Миша, наследственность хорошая. Ну так что?

— Давай поступим так, — сказал Акула. — Ради разговора с тобой я прилечу в Москву. Но это будет личная встреча. Обед. Идет? Все равно Миша не знает всех подробностей, это дело-то семейное…

— Договорились, пупсик, — сладко ответила Анька.

Глава 18. Страшная месть. Не Гоголь

Лось доставил Аньку непосредственно к дверям дома. Он успокоился, его уже не разрывало в клочья, и это был прежний Лось — немногословный, спокойный, уверенный в себе. Но в гости на чашку чая он зайти отказался, очень ловко и в то же время очень вежливо отказав Анькиной матушке, сославшись на неотложные дела с Мишей. А имя Миши в любом споре было решающим, и женщине пришлось уступить.

— Дела, дела, — тихонько вздохнув, проговорила она, помогая уставшей Аньке раздеться. — Все они деловые, все спешат, все они заняты, а нам остается лишь ждать, ждать, когда они смогут выкроить на нас время… Ну как он, ничего? Обижать-то не будет? Больно уж красив. Гулять, поди, станет…

— Не станет, мам, — отмахнулась Анька сердито. — Он очень хороший. Правда.

Мать снова тихонько вздохнула.

От Миши, который выбором дочери был очень доволен, мать узнала, что у Аньки «все серьезно», и раз и сама Анька была довольна, то вроде и совсем все хорошо. И матушка лишь тихонько вздыхала, боясь вспугнуть хрупкую идиллию.

Однако лосиное упрямое молчание и его ловкое уклонение от знакомства с потенциальной тещей говорило лишь о том, что он все еще не готов держать себя в руках, и попросту удрал, спрятался в свою берлогу — зализывать раны.

«Интересно, напьется или что? — размышляла Анька. — Как он снимает стресс? Вот этот вопрос тоже надо бы прояснить до… до…»

Но мозг Аньки отказывался произнести крамольное слово «свадьба», Аньку бросало в жар, и она обмирала, словно ее, обряженную в бело платье и фату, уже подтащили на аркане к регистраторше и спешно окольцовывают.

В том, что Лось имеет самые серьезные намерения относительно нее, и что он не отказался от своих планов, сомневаться не приходилось. В самолете, расслабившись, придя в себя после разрушительной ярости, он слегка ослабил узел галстука и глянул на Аньку. Впервые после устроенной им истерики прямо, не тушуясь.

— Прости за испорченный отдых, — произнес он очень искренне. — Мне действительно жаль, что так вышло. И, несмотря на все это… я хочу, чтобы между нами ничего не менялось. Я хочу быть с тобой. Надолго, не на пару дней. Всегда.

Ага, хочет!

Витиеватое лосиное «хочу» здорово смахивало на предложение, Анька не ответила ему, только уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как он поглаживает ее волосы, но черт подери — а как же доверие?! Лось ни словом не обмолвился о том, отчего его так расколбасило. Не попытался успокоить ее — «хей, детка, да все в порядке, просто однажды женушка подала мне суп, а там плавала человеческая голова, и с тех пор я не очень доверяю этой порочной красотке!». Не попытался сгладить неловкое молчание. Не доверился, не разделил с ней, с Анькой, свое переживание… Стыдится? Хочет сам все пережить, перетерпеть, не нагружая ее своими проблемами? Что, что, что с ним не так?

И еще Акула не шел у Аньки из головы.

Вот же сучоныш!

«Что б там у Лося с бывшей не произошло, — размышляла Анька, — а этот скользкий червяк знал наверняка, как Лось бесится. Видел, небось. И нарочно ему подсунул эту Ингрид. Сделать больно. Нет, Боженька, я все понимаю, но тут ты просто тычешь пальцем в этого слизня и криком кричишь: отмсти! Этот скот просто заслуживает розовых стрингов и объятий стриптизеров… Вот честно: колебалась. Сомневалась. Но теперь точно знаю, что это сделать просто необходимо. Чтоб было в его жизни такое же больное и невыносимое, как у Лося… и баба, от которой он по потолку бегать будет. Ты у меня пошлепаешь плавниками по люстре, красавчик…»

Вечером, для очистки совести Анька все же решила опробовать обойтись без консультации Акулы и после ужина, воспользовавшись отличным настроением отца — тот махнул за ужином рюмочку коньяка, — Анька проникла в его кабинет, как партизан приползает в разведку.


— Па-ап, — протянула Анька тоном, от которого у Миши тотчас настроение испортилось, и он поднял недобрый взгляд от бумаг. — А что там у Лося с его бывшей? Что-то он сильно реагирует на нее…

У Миши даже губы задергались, словно во рту его сидело какие-то маленькое, но очень агрессивное создание, и теперь оно рвалось наружу с недобрыми целями.

— Профурсетка! — выпалил Миша прежде, чем успел сообразить, что и о ком говорит. — А я думаю, чего это вы прикатились так рано…

Миша разволновался, откинулся на спинку кресла, оттолкнув от себя газету, которую до сих пор читал, и Анька, удовлетворенная, кивнула головой.

«Знает, — заключила она, разглядывая сердитого отца. — Отлично!»

— Явилась, не запылилась? — продолжил меж тем Миша, потирая губы с досадой оттого, что не смог скрыть раздражения. — Глаза мозолить… И чего он с ней, говорил? Мирно?

— Он орал, как бешеный, — внимательно наблюдая за реакцией отца, продолжила Анька. — Я вообще думала, что он ее бьет. С чего бы вдруг так беситься? Времени-то прошло…

— Какая разница, сколько прошло времени? — сварливо отозвался Миша, поблескивая сердитыми глазками. — Если она профурсетка? Орал? И правильно, что орал! Мало, что орал! Надо было взашей, взашей, проститутку!

— Да что она такого сделала…

— Вот! — Миша ткнул в оробевшую дочь пальцем. — Вот это очень правильный вопрос! Если не хочешь такого же отношения, надо вести себя соответственно! Хорошо, скромно надо себя вести, и не крутить задницей налево и направо! Ты с серьезным человеком пытаешься связать свою жизнь, и мне нравится его подход! Да! Вышла замуж — будь женой, а не балаганной куклой!

Нужно ли говорить, что Миша был консерватором и придерживался очень строгих взглядов на поведение женщин в браке?

— Что она сделала! — пароходным гудком проревела Анька, стараясь перекричать Мишино брюзжание.

— Задницей она крутила! — брезгливо ответил Миша, в знак презрения разрывая и комкая свою газету. — Он поехал поправлять дела фирмы, и только за дверь, как она нацепляет кружевные трусы и бежит скакать по подиуму, как будто нет ничего важнее! Солидного человека жена! Ну, вытащили тебя из грязи, вывели в люди — сиди и не дрыгайся! Так нет же…


Анька озадаченно примолкла.

— И все? — удивленно произнесла она. — Поэтому он так злится?! До сих пор?!

— А этого мало!? — разозлился теперь уже Миша. — Вот, вот у вас в головах что! Что можно выйти замуж и продолжать демонстрировать свою задницу кому попало! А жена — это тыл! Это опора, а не полуголая разукрашенная обезьяна! Ты мне смотри, Анька, — Миша яростно погрозил дочери пальцем, — будешь такой же, я ж не посмотрю на мужа — выдеру!

Отец все брюзжал, а Анька задумчиво почесывала макушку.

Нет, серьезно? Лось ревнив настолько, что возненавидел свою жену за то, что она… вернулась в профессию? Ведь это же очевидно, что Ингрид была моделью или королевой красоты, как там их называют, этих вечно нарядных конкурсных Барби. И если Лось ее полюбил такой, зная, что она ходит по подиуму в купальнике, в кружевных трусах, как выразился Миша, то это не должно было его смутить настолько, чтоб аж до исступленной истерики. Что-то не срасталось; вероятно, в этом была доля правды, и Лось выдал эту версию, чтобы прикрыть правду, но зачем?..

«Без кружевных трусов вообще бегала? — размышляла Анька. — И причем тут предательство? Он сказал — предала. Переспала с кем-то из жюри конкурса? Встретилась с бывшим любовником, с партнером по… гхм… профессии, и завертелось? Запрещал ей возвращаться на подиум, а она все равно пошла? Да бред. Лось не ханжа; он меня-то, пьяную вусмерть, назвал приличной девушкой. Он умный, он умеет отличать, когда нечаянно, а когда со злым умыслом. Не стал бы он так злиться из-за трусов… Значит, папа не знает всего. Или совсем ничего не знает. Только то, что хитрый Лось рассказал. А Лось наврал; так что же ты скрываешь, милый?»

Вечером Анька снова забралась в отцовский кабинет. Тайком, как в юности, отыскала в отцовском тайнике сигареты — мадам Медведица не одобряла вредных привычек мужа, — выцарапала одну и закурила, открыв окно. Долго молчала, медитируя на серый дым, выползающий в щель между рамой и створкой окна, вдыхала холодный воздух, льющийся ей на лицо.

Затем уверенно пошла к отцовскому рабочему столу, уселась в его кресло, включила компьютер. Отец давно знал Лося; с тех самых пор, как тот вместо Акулы встал во главе фирмы.

— Еще ж на охоту вместе катаются, — бормотала Анька, отыскивая в компьютере фотографии. — Должно же быть что-то…

Совместных фотографий отыскалось много — целых три папки. Бизнес, партнеры, отдых с охотой…

Лось на фотографиях был могуч, кровожаден и величественен. Анька не была поклонницей охоты, но тут даже залюбовалась — трофеи Лося не уступали ему в силе и мощи, и выглядел он так, словно голыми руками завалил, скажем, кабана, а не пристрелил его из охотничьего ружья.

— Варвар, — ругнулась Анька, невольно улыбаясь и гордясь Лосем.

Перебирая фотографии, рассматривая мелькание пестрых картинок, Анька узнавала о Лосе все больше и больше. Вглядываясь в его серые глаза, в его улыбку, девушка все сильнее влюблялась в него, и отчаянно жалела, что между ними есть недопонимание и недоверие, а Лось не смотрит на нее так, как смотрел раньше в объектив — мягко и доверчиво. Чистым-пречистым, как весеннее небо, взглядом.

«Лось, чо ж ты глупый-то такой, а, — с тоской думала она, — я ж для тебя в огонь и в воду…»

А вот и искомые фотографии. Анькины руки даже вздрогнули, когда она увидела всего три снимка — Миша не удалил их, вероятно, потому, что там он пожимал руку какому-то важному перцу.

Анька с замиранием сердца смотрела на счастливого, светящегося от любви Лося и белым облачком взлетающую рядом с ним белую фату над синими глазами Ингрид. Анька тихо заскулила, завозилась в кресле, подбирая под себя ноги, потому что смотреть на любовь в глазах Лося к ней, к другой женщине, было выше Анькиных сил — и не смотреть было невозможно.

— Какой же ты… — шептала Анька, попискивая от восхищения и вглядываясь в абсолютно счастливое лицо мужчины, обнимающего свою прекрасную жену. — Какой красивый, юный, хороший Лосик… Ты же мой, Лосик! Ну, мой! Ты же можешь быть рядом со мной таким же вот счастливым?! Ты же хочешь таким быть! Так скажи мне, чего надо, я же все отдам тебе, лишь бы ты снова вот такой был, — Анька почувствовала, что сейчас или расплачется, или треснет по лицу Ингрид на экране. Это белобрысая стерва Лося как сглазила. Это она превратила его, улыбающегося и дерзкого, в холодную каменную скалу с ледяными внимательными глазами. Это из-за нее Лось не верит никому, осторожничает — и с Анькой в том числе.

На Ингрид было очень короткое и очень простое платье, изысканный и элегантный минимализм. Фата в ее светлых волосах была скорее вуалью, спускающейся со шляпки, туфельки на высоких каблуках, но даже в них она была на фоне Лося миниатюрной. Видела Анька платья и красивее, и богаче, но глядя на эти несколько фотографий, она вдруг совершенно четко осознала, что Лось был бы так же счастлив и горд в день своей свадьбы, если б на Ингрид было надето черное платьице в горошек. Красота и любовь в глазах смотрящего…

— Я все узнаю и все исправлю, — бормотала Анька, отирая набежавшие слезы и прикуривая вторую сигарету, чего с ней никогда не было. — Я вам всем задам…

Пуская дым в потолок, Анька решительно набрала номер Акулы, и долго ждала ответа, щуря глаза и размышляя о чем-то.

— Ты с ума сошла? — голос отозвавшегося Акулы был заспанный, недовольный. — Ты видела, который час?

— Дело есть, — хладнокровно заявила она, делая очередную затяжку. — Ты готов встретиться?

Акула в панике завозился, и Анька с усмешкой подумала о том, что в постели он явно не один.

«Снова пудрит мозги доверчивым московским дурочкам, — подумала Анька. — Ну, я отучу тебя это делать…»

— Прямо сейчас, что ли? — спросил он тревожно, и Анька чуть качнула головой, словно собеседник мог ее видеть.

— Ты видел, который сейчас час? — издевательски повторила она его слова. — Нет, конечно, не сейчас. А ты что, уже в Москве?


— Вслед за вами прилетел, — в голосе Акулы послышался знакомый Аньке ядовитый мед. — Я же обещал.

— Вот и выполни до конца свое обещание, — в тон ему произнесла Анька. — Очень уж хотелось бы узнать перед свадьбой, — она чуть помолчала, напряженно вслушиваясь в дыхание Акулы в трубке, — что это Лосик такой нервный.

— Он сделал тебе предложение? — быстро спросил Акула, и Анька ощутила себя заправским рыбаком, который поймал и мастерски подсек огромную рыбу. Акула боялся потерять доступ к кормушке, ох как боялся! И такую вещь, как женитьба брата оставить без внимания явно не мог.

— Да, — небрежно ответила она. — Но согласия я пока не дала. Хотелось бы сначала разузнать причины такого… неадекватного поведения женишка. А то больно страшно. Вдруг он садист. Или психопат. В конце концов, он твой брат, а значит, порченые гены-то у вас одинаковые…

— Я расскажу, — торопливо забормотал Акула. — Я тебе все расскажу! Всю информацию… Не спеши давать ему ответ. Нам надо встретиться… и…

Акула поперхнулся, словно говорить ему было неудобно, и Анька усмехнулась, понимая, что тот пытается флиртовать с ней, но рядом девушка, и при ней заигрывать с другой женщиной Акуле совсем неудобно.

— И пообедать? — подсказала ему Анька.

— Да, да! — оживился Акула. — Как насчет завтра? У меня? Часиков в пять? А? Как?

— Не поздновато ли для обеда-то? — легко ответила Анька, прикидывая, а что же будет в пять часиков.

А что будет, что будет… конец рабочего дня будет. Лось свернет свои бумажки в трубочку, сядет в машинку и покатится в гостиницу.

«Ты ж хочешь меня перед Лосем подставить, гадкая ж ты сволочь, — промелькнуло в ее голове. — Ах ты ж, мудила ты этакий… ты думаешь, ты тут самый умный? Да вот шиш тебе. Ты у меня попрыгаешь…»

— Адресок-то напомни, — хладнокровно попросила Анька, спешно набирая послание Клубу Бывших.

* * *

Клуб Бывших выразил полнейшую боевую готовность, и Анжелика — та самая, что обещала стриптизеров, — верещала, как брачующаяся касатка в океане, потому что как раз накануне пара парней из ее клуба сетовали на то, что нет никакой подработки.

— Для горячих мальчиков все, что угодно, — кровожадно прорычала Анька. — Назовите вашу цену, господа блюстители порядка, и да наполнятся ваши карманы! Плачу налом и сразу.

— А во сколько начинаем? — поинтересовалась Анжелика.

— В четыре, — хищно ответила Анька, недобро усмехаясь.

Да, Акула назначил обед на пять, но Анька, пораскинув мозгами, решила, что в пять ее под Акульей дверью будет поджидать Лось. И тогда уже неважно будет, изменяла она, не изменяла; Акула наверняка преподнесет Лосю так, что тот будет на грани взрыва, а Анька, появившаяся в назначенное время, сработает как искра, которой недостает для того, чтобы все взлетело на воздух.

К тому же, Лось вдруг позвонил — почти с самого утра, — и замороженным голоском поинтересовался, во сколько она освободится.

— Может, проведем время вместе? — спросил он.

— Непременно, — ответила Анька елейным голоском. — В шесть в твоем офисе — устроит тебя это? Буду как штык.

— Может, в пять? — ворковал хитрый Лось. — Я освобожусь пораньше, заеду за тобой…

— Я сама доберусь, — ответила Анька, усмехаясь. — В пять буду немного занята.

— Ты уверена, — с сомнением спросил Лось, в голосе которого уже прорезалась холодная и острая, как отточенная сталь смертоносного клинка, ревность, — что тебе не нужна моя помощь? Мы виделись мало, ты разве не хочешь побыть вдвоем?

«Лось, — с раздражением думала Анька, слушая его бесхитростные уловки, — вот что в тебе хорошо — притворяться не умеешь. Я отсюда слышу, как пылает, потрескивая, твой стул. Да, да, ну сказал бы прямо — чтоб в половине пятого была у меня, и точка! — и смотрел бы, как я буду выкручиваться. Но ты же, мазохист парнокопытный, накрыть меня хочешь. С поличным взять. Тепленькую и голенькую, под бочком у Акулы. Что ж ты не веришь-то мне так, а? Или тебе проще так — не верить? Поверишь, расслабишься — тогда удар держать сложнее, в случае чего?»

— Я приеду сама, — настырно повторила Анька. — Вели только своим мордоворотам меня пустить, — и дала отбой.

Вот теперь отомстить Акуле было просто необходимо — и ему преподать урок, и Лосю, который упрямо ждет подвоха от нее, от Аньки. Которую любит, тискает до дрожи, трахает, как будто ему крышу сорвало — и ревнует, черт его дери, к Акуле!

«На Акульей эпиллированной воском грудке, как на развалинах Рейхстага, напишу маркером послание в назидание потомкам: «Так будет с каждым, кто осмелится трахать мне мозг!». Пусть Лось ходит, боится меня и оглядывается!» — с каким-то азартом, граничащим с хорошей спортивной злостью, подумала Анька.

Нужно было все рассчитать до минуты, и игра превращалась в очень опасное развлечение, ведь ставки были очень высоки. К четырем Клуб подтянулся в гостиницу, где окопался Акула, и Анька, погрозив промерзшим на январском морозце, повизгивающим от восторга девчонкам, набрала Лосю.

— Ты точно сегодня освободишься пораньше? — пропела невинным голоском она. Лось не выдал себя ни словом, ни звуком, ни интонацией, но Анька обострившимся чутьем уловила, поняла, что он уже в автомобиле — и едет сюда, к Акуле.

— Да, немного пораньше, — ответил Лось. — Так ты приедешь?

— Обещаю, — горячо ответила Анька, чувствуя, как ее сердце заходится в бешеном ритме и кровь наполняется кипящим адреналином.

— Значит, встретимся, — проговорил Лось, думая о чем-то своем, и Анька снова усмехнулась.

— Знаешь, — внезапно произнес Лось, — Лассе в Москве.

Вероятно, он давал Аньке последний шанс одуматься, покаяться и отступиться. Анька улыбнулась, горько и нежно. Ах, Лось, что ж ты дурак-то такой! Любит; ведь любит, до умопомрачения, до откровенной слабости любит. Вот сейчас, даже думая, что она путается с Акулой, пытается ее вернуть. Заставить отказаться от предполагаемого свидания, вспугнуть. Пытается заставить ее быть с ним, только с ним, с Лосем…


— В самом деле, — беспечно отозвалась Анька. — И чего дома не сидится, болтается туда-сюда…

Лось тихо вздохнул, дал отбой. И Анька услышала, как щелкают, утекая, драгоценные секунды, время, отведенное ей на воплощение в жизнь ее безжалостного плана.

— Живо! — командует она. — Мальчики — в туалет, переодеваться! Девочки — накатим для храбрости! Сегодня свершится справедливое правосудие над самым опасным мудаком северного полушария!

Пока стриптизеры облачаются в синий блестящий латекс, Анька потрошит праздничную упаковку с бутылкой коньяка. Рюмок нет — и они с девчонками пьют из мягких пластиковых стаканчиков, заедая лимоном обжигающую жидкость, восхитительно пахнущую лучшим французским шоколадом. Алкоголь пробегает по венам, тушит адреналиновый пожар, мягко стукает в затылок, и Анька смеется. Ей кажется, что время повернулось вспять, и ей снова семнадцать. И они, Клуб Бывших, собираются впервые, чтоб поплакаться друг у друга на плече. И отомстить.

— Ну, — Анька выдыхает, чувствуя сильное послевкусие, запах дубовой бочки, — с богом! Пожелайте мне удачи!

Она заедает алкогольную горечь мятной жвачкой, нащупывает в кармане короткой модной куртки нагревшиеся от тепла ее тела наручники, взбивает на макушке собранные в хвост волосы и идет к номеру, за дверями которого ее ждет прошлое, в котором надо поставит точку.

«Еще тогда надо было, — со злостью думает Анька, деликатно постукивая костяшками пальцев в дверь, — но глупая была… верила…»

Акула открыл почти сразу, словно кого-то ждал — и очень удивился, увидев ее. Он был почти не одет — под распахнувшимся халатом Анька заметила только веселенькие трусы в белый горошек, да почему-то еще носки, которые Акула поддерживал элегантными подтяжками для носков.

«Да гребаный ты граф Монте-Кристо инкогнито, — подумала изумленная Анька, рассматривая эти самые подтяжки на крепких икрах мужчины. — Теперь я видела все! Интересно, а корсет он носит? Ну, мало ли…»


— Аня? — осторожно произнес он, выглядывая за дверь. — А что так рано?

— Освободилась пораньше, — повторяя незамысловатое Лосиное вранье, ответила Анька, отодвигая Акулу плечом и проходя в его номер. — Ты не рад?

— Нет, я рад, — забормотал Акула, отыскивая взглядом телефон. Анька усмехается — что, серьезно?! Он другую девушку ждал и рассчитывал ее трахнуть перед Анькой? А потом, на сладкое, перед приходом Лося, и ее натянуть? И хватило бы здоровья?

«Какой-то адский конвейер просто, — передернув плечами, подумала Анька, милостиво позволяя акуле настрочить какую-то смс. — Жеребец неугомонный…»

Акула, кажется, благополучно отмазался от встречи, и теперь нервно потирал руки, соображая, как же ему потянуть время и не приступать к основному блюду вечера раньше времени. До приезда Лося ему предстояло удержать Аньку всеми возможными способами, и он, кажется, даже боялся, что она может вдруг, неожиданно, ему отдаться.

— Так ты обещал мне рассказать об Ингрид, — напомнила Анька, бесцеремонно заваливаясь в кресло и задирая ноги на его подлокотник, так, чтоб юбка задралась повыше, чуть больше приличного оголив бедро. Акула, запахнув бархатный темно-синий халат на груди, глянул на ее ноги и нервно сглотнул, словно сексуальный голод лишал его последних сил.

— А что ты хочешь знать? — через силу отводя голодный взгляд от ее бедер, спросил Акула, все так же зябко потирая ладони. — Шампанского?

— Пожалуй, — легко согласилась Анька, усмехаясь. Акула подготовился на славу! На столе, в серебряном ведерке со льдом, стояла бутылочка… интересно, для кого? Для нее, Аньки, или той, другой, которой акула дал от ворот поворот? — Ты обещал мне рассказать, чего Лось так бесится.

Акула, чуть усмехнувшись, неспешно откупорил бутылку, разлил шипучую жидкость по высоким фужерам.

— Прошу, — он поднес Аньке один бокал, и та пригубила шампанское, не чувствуя его вкуса. — А что тут рассказывать. Ты же уже поняла, какой у нас Анри?

— Какой? — переспросила Анька, недобро щурясь. Акула неспешно пошел к кушетке, грациозно опустился на нее, распахнув пошире халатик и закинув ногу на ногу. Отчего-то теперь смотреть на его подтяжки Аньке было совсем невыносимо, и она не сдержалась, фыркнула в свой бокал. Но Акула как будто принял это за смех над Лосем.


- Анри у нас правильный, — отвратительным, мерзким тоном ответил Акула, закидывая руки за голову. — Серьезный. Умный. Не то, что я, разгильдяй…

— И я, — тихо произнесла Анька. — И я…

— Да, — оживился Акула. — Я даже удивился, увидев вас вместе. Уж извини. Ты веселая девчонка, но ты тусовщица — а он… он из другого теста. Вы совсем не пара.

— Ингрид была пара? — холодно поинтересовалась Анька, снова пригубив шампанское и зло глядя на Акулу. То, что он даже теперь опускает ее ниже Лося — и уж тем более ниже себя, любимого, которого он ценил превыше всех на свете, — больно резануло ее самолюбие. Для Акулы Анька так и осталась тупой, обманутой девчонкой. Наверное, ему даже нравилось то, что он поимел дочь Миши; льстило его самолюбию. Но относился он к ней, несмотря на это родство, по-прежнему — с презрением.

— И она была не пара, хотя, конечно, — задумчиво протянул Акула. — Она все же была высший класс! Красивая женщина, статусная, дорогая, шикарная! С такой не стыдно показаться. Но мозгов как у курицы, — с презрением отметил Акула.

— Почему?

— Да потому, — передразнил он Анькин вопрос. — Он только въехал в дела фирмы, стал важным человеком, бизнесменом, — как под копирку повторяя слова Миши, ответил Акула, — а она нацепила купальник и помчалась крутить задницей перед другими мужиками…

Вслушиваясь в слова злорадствующего Акулы, Анька с изумлением поняла, что тот тоже не знает, что на самом деле произошло между Лосем и Ингрид, а просто повторяет то, что ему сказал Лось. Пересказывает его ложь, придуманную для чужих людей.


«Вот это братец, — с изумлением подумала Анька. — Ну и ну! Поверить в безыскусное лосиное вранье! Даже не заподозрить, что тут что-то не так! Лассе, милый, скажи честно: ты такой тупой или тебе чисто пофигу?»

— Дичь какая-то, — фыркнула Анька. — Она же… модель? Королева красоты? Это же ее профессия. Как к этому можно ревновать?

— Ну, вот так, — пожимая плечами, ответил Акула. — Анри очень ревнив. Смотри, — Акула неприятно рассмеялся, — приревнует тебя к клиенту…к подружкам… к веселой вечеринке…

Глаза у Акулы масляно поблескивают, и Анька узнает этот блеск. Она не забыла бы его, наверное, даже после лоботомии — призывный взгляд, полный похотливого бесхитростного желания.

— А кто тебе сказал, — медленно произнесла она, глядя прямо в лицо мужчины, — что я с ним… буду? Ты чего, реально не догоняешь, кто я и как ко мне надо относиться?

Анька оттолкнулась спиной от кресла и одним прыжком оказалась на коленях у Акулы. Тот даже охнул, когда ее острый ноготок уперся ему в живот, чуть выше пупка.

— Я не потерплю, — медленно ведя этим острым пальцем вниз, к резинке нарядных шелковых трусов Акулы, произнесла Анька, внимательно глядя в его похотливые глазки, — чтобы меня контролировали. И в чем мне ходить — в трусах или без них, — решать только мне. А Лось, кажется, очень увлечен мыслью о собственном превосходстве надо всеми. Думает, что может командовать.

— Ох ты, — палец Аньки подцепил резинку трусов, отпустил, и Акула получил легкий, но чувствительный щелчок по животу. Сидя верхом на мужчине, чувствуя, как его руки вкрадчиво обнимают ее бедра, а член в шелковых трусах, прямо под ней, быстро наливается кровью, Анька думала только об одном — как бы ее не вытошнило прямо на грудь Акуле. Его прикосновения, которые она так долго с трепетом вспоминала, теперь были ей омерзительны, ее колотило и подкидывало, словно ее кожи касались раскаленные повода, и она начинала понимать Лося, который с таким остервенением мыл руки после того, как дотронулся до Ингрид.


«Все кончится, и я ляжки вымою кипятком, с хозяйственным мылом!» — клялась себе Анька, еле сдерживаясь чтоб не плюнуть в лицо мужчины.

— Так может, нам снова, — вкрадчиво прошептал Акула тоном рокового соблазнителя.

— Снова? — холодно отозвалась Анька. — Но ты меня обидел. Очень сильно. Ты меня бросил; а потом еще и оскорблял… ты был о-о-очень, очень плохим мальчиком…

Она склонилась над Акулой, словно намереваясь его поцеловать; от его губ пахло табаком и шампанским, и Анька почувствовала, как ее мутит от отвращения — так ярко вспыхнули в ее мозгу воспоминания.

— Так накажи меня, плохая девчонка, — в тон ей ответил Акула.

Его руки противно, суетливо обшаривали ее бедра, трепали куртку, стягивая ее с Анькиных плеч, старались стащить колготки, и Анька едва не завывала, обмирая, когда ей казалось, что он уже запустил свои руки ей под одежду и касается голой кожи. Она с остервенением вцепилась в его запястья и с силой отняла его руки от своего тела, подняла их над головой, придавила к мягкой подушке.

«Только б принял за заигрывания, — молилась она, удерживая его руки одной своей и лихорадочно нащупывая в кармане наручники другой рукой. — Господи, только б не соскользнул…»

— Паршивый мальчишка, — сквозь сжатые зубы рыкнула Анька, — я отхлещу тебя плеткой! Где твой ремень? Повернись-ка ко мне задницей, и я тебе устрою…

— О, в какие интересные игры ты научилась играть! — жарко зашептал Акула, изо всех сил стараясь поцеловать Аньку. Его мокрые губы неловко ткнулись в ее, и Анька едва сдержалась, чтобы не вытереться с остервенением. Однако на поцелуй его ответила, старательно имитируя страсть и изо всех сил удерживая себя на месте. Акула должен поверить, что она воспылала к нему страстью. Он должен лежать смирно, чтобы ей удалось его зафиксировать…

А еще она вдруг услышала, как утекает ее время. Ей, возящейся с Акулой, казалось, что за дверью слышатся шаги Лося, и от страха, что он застанет ее в такой двусмысленной ситуации, чуть не напрудила на живот мужчине.

«Лосик, милый, не спеши! — молила она, представляя, как тот стоит в московской пробке, холодными глазами рассматривая поток машин, и лицо у него при этом мертвое и злое. — Всего пятнадцать минут! Мне больше не надо!»

— Негодяй, маленький паршивец! — шипела она, от нервного возбуждения почти не понимая, что несет, отчаянно запуская руку в карман и вытягивая розовые меховые наручники. Одно кольцо удобно защелкнулось на металлическом поручне над головой Акулы, второе мгновенно обняло его запястье.

— Эй, что за шутки?!

На губах его все еще блуждала улыбка, в глазах стояло ничего не понимающее выражение, когда Анька и вторую его руку ловко зафиксировала пушистым гламурненьким розовым наручником.

— Ты что, серьезно играешь в БДСМ? — дрогнувшим голосом спросил Акула, стыдливо стискивая колени, как девственница перед маньяком. Анька, тяжело отпыхиваясь, выпрямилась, свысока глядя на Акулу, убрала с лица волосы, откинулась назад, любуясь делом своих рук, и неспешно сползла с его распростертого тела.

— Я — нет, — холодно и резко ответила она. — А вот ты сейчас сыграешь.

Она неспешно выудила из кармана телефон, хотя руки ее и дрожали от пережитого волнения, набрала номер и негромко бросила: — Он готов, одноклубнички. Пора повеселиться!

— Эй, ты что, с ума сошла?! — взревел Акула, из всех сил дергая прикованными руками и стараясь ногой достать до Аньки. Но та легко отпрыгнула от него, хохоча во всю глотку. — Отпусти меня, сучка! Да я тебя…

— Это я тебя сейчас, — рыкнула Анька, ощущая хищную жажду крови. Акула все еще брыкался ногами, но девушке удалось его обойти, увернуться от его конечностей, и ее острые ноготки впились в его лицо, больно стиснули его щеки, сплющили губы. Ее глаза глянули в его, и Акула на миг затих, испуганный, потому что ему показалось — над ним склоняется разъяренный Миша. — Я сейчас так тебя отделаю, красавец, что ты неделю ровно сидеть не сможешь…


— За что?! — прохрипел он, и Анька брезгливо оттолкнула от себя его лицо, вытерла обслюнявленные пальцы об одежду.

— Зачитать тебе полный список твоих прегрешений? — небрежно ответила она. — Изволь. Регину помнишь? А-а-а, вижу, помнишь. Ее дочка тебя папой называла. Девочек соблазненных помнишь? Не всех, поди, но помнишь же? Я — одна из них. И Лося…

Анька нервно сглотнула, вспомнив Лося, с остервенением отмывающего в парящем кипятке руки.

— Ты, скотина, так больно делаешь, — с отвращением произнесла Анька. — Вот так запросто — так больно! Говоришь, нету у тебя бабы, от которой ты по стенам бегаешь? Сейчас будет! И не одна, а пятеро!

В двери постучали, и целая толпа ввалилась в номер к онемевшему от ужаса Акуле.

— Сладкий мой, ты неважно выглядишь, — пропела Машка обалдевшему Акуле своим божественным голосом, сбрасывая с плеч шубу прямо на пол. — Мальчики, дайте что-нибудь!

Что-нибудь оказалось кляпом в рот, веселеньким розовым шариком, замаскированным под соску младенца. Акула задрыгался, как эпилептик, но Машка, присев на краешек его ложа страдания, навалилась на него грудью, и заворковала, уговаривая:

— Ну, открой ротик, хороший мой, открой! А то я возьму твой телефончик, сниму с тебя трусики, сфотографирую и выложу в твой Инстаграмчик. Вот так, вот хороший мальчик!

Акула выл, яростно грызя розовый шарик, пока Машка деловито фотографировала его — беспомощного, с полными глазами слез, — на свой телефон.

— Маэстро, — скомандовала Анька, — музыку!

Девчонки с веселым визгом налетели на несчастного Акулу и в один миг стащили с него трусы. Вереща от восторга, они фотографировали его, голого, извивающегося, с заткнутым ртом, и хохотали, показывая пальцами на скукожившийся вялый член.

Зеленка появилась в руках мстительниц внезапно, и Акула взвыл, чувствуя, как холодная жидкость льется ему на живот и в пах.

— Феерично! — выдохнула Анька, отступая на шаг и фотографируя. — Акула трансформируется в крокодила. Впервые в истории.


Если б не кляп во рту, то рев Акулы разнесся бы по всем этажам, когда одна из мстительниц, долго и упорно приглаживающая на его лбу восковую полоску, одним рывком лишила несчастного бровей.

— Не плачь, сладкий, — сквозь зубы процедила Анька, — мы тебе новые нарисуем. Хочешь?

Акула не отвечал. Он бессильно рыдал, когда одна из девушек, от усердия высунув язык, маркером рисовала ему брови как у Брежнева.

— Дай-ка мне, — попросила Анька, протягивая руку за маркером.

На мгновение ее глаза встретились с глазами Акулы, красными от слез, стыда и злобы, и Анька поистине дьявольски усмехнулась.

— Что, — пошипела она злобно, аккуратно присаживаясь рядом с дрыгающимся Акулой, — позвал Лося-то, чтоб меня припозорить? Позва-ал; по глазам вижу. Сейчас он приедет, — Анька ободряюще подмигнула Акуле. — Может, даже тебя освободит.

Легко, самым легкомысленным почерком, она написала на голой груди Лассе «Аня была тут! Чмоки!». И нарисовала смайлик.

— А теперь, — произнесла она, поднимаясь, — гвоздь программы?

Веселой толпой, умирая со смеху и пачкаясь в непросохшей зеленке, коей вылито было много, девчонки натянули на Акулу веселенькие розовые кружевные стринги и сетчатые чулки, так популярные среди жриц древнейшей профессии. Отступив, каждая из них направила на Акулу камеру, и к нему на кушетку с обеих сторон прилегли стриптизеры в полицейской форме.

Покручивая дубинками, привычно улыбаясь на камеру, они прижимались обнаженными мускулистыми торсами к извивающемуся, очумевшему от ужаса Акуле, и девчонки визжали от восторга.

— Вы арестованы, — эротичными голосами, с томным придыханием, шептали стриптизеры ему сразу в оба уха, поглаживая обтянутые розовыми кружевами выпуклости своими резиновыми дубинками. — За вашу преступную, невозможную сексуальность…

Девчонки едва не катались по полу, визжа и хохоча, когда эротичные копы оттягивали резинку розовых стрингов и отпускали ее, звонко шлепая по упругому Акульему телу.

Пожалуй, никогда еще Акула не был так рад розовым трусам на своей заднице.

— Ладно, веселитесь, — мельком глянув на часы, произнесла Анька. — Сейчас Лось заявится… а я обещала быть у него в офисе.

Она снова запустила руку в карман, но на сей раз — во внутренний, ближе к сердцу, — вытащила пачку денег и помахала ею у Акулы перед носом.

— Рыпнешься, — грубо сказала Анька, — и все твои фотки попадут в прессу. Во все газеты. В почтовые ящики твоих знакомых. Всем. Я могу это устроить. Ты, лошара, просто не знал, с кем связался!

Она шагнула к столу, положила гонорар стриптизеров на белую скатерть.

Послание ревнивому Лосю было оставлено, и Анька чувствовала себя как Золушка, убегающая с бала. Она успела, убежала от принца, оставив его наедине с самой интересной интригой в его жизни. Чтобы не столкнуться с Лосем, она нарочно не стала пользоваться лифтом. Ее каблучки звонко пересчитывали ступеньки, и с каждым шагом ей становилось все легче и легче дышать. Она снова услышала шаги Лося, но теперь их звук ее не пугал. Похихикивая, она представляла, как Лось открывает дверь, рассчитывая увидеть ее в постели Лассе, и видит собственного блудливого брата в розовых трусах и прикованного, с ее автографом на груди.

— У меня своеобразное чувство юмора, — шепчет она, падая на заднее сидение в такси. — Привыкай или умри, сохатый! Плачу пятерку! Только быстро, быстро!

Глава 19. Правда

Когда Лось переступил порог своего офиса и закрыл за собой двери, перед его взглядом предстала Анька. Нахохлившись, словно замерзшая птичка на ветке, она сидела на его рабочем столе, закинув ногу на ногу, и курила, пуская дым в потолок. Как и обещала, она была в его офисе ровно в шесть.

Глаза ее были спокойны, сухи и сейчас, именно сейчас поражали своим сходством со взглядом Миши. Она внимательно и молча наблюдала, как Лось неспешно раздевается и вешает свое пальто в шкаф, как разматывает шарф и приглаживает и без того тщательно причесанные волосы.

— Ну, — агрессивно рыкнула Анька, небрежно туша сигаретку в хрустальной пепельнице, — поймал меня, да? Накрыл? Нужно больше доверять мне, милый. Я же тебе сказала — ничего у меня с твоим братцем быть не может. Я не дешевая профурсетка. У меня гордость есть; ум; чувства. И я тебе не из тех беззащитных девочек, которые задирают лапки и плачут, чуть что. Я и отомстить могу. Понял?

— Понял, — покладисто ответил Лось, приближаясь к Аньке. В его серых глазах танцевали смешинки, хотя губы его не улыбались, и Анька почувствовала, как с ее плеч сваливается огромная тяжесть, как ее мышцы, напряженные почти до каменной твердости, вдруг разом ослабевают, и приходит громадная усталость, от которой хочется свернуться клубком, свалиться на бочок и уснуть. Победа! Она обыграла обоих братьев, одному устроив ад, а второму доказав как нельзя более понятно, что не собиралась ему изменять. Но разговор еще не окончен, и она удерживает себя усилием воли, гордо задрав подбородок и вызывающе глядя в лицо Лосю.

— Лассе идет розовый цвет, — заметил Лось, чуть улыбаясь краешком губ. Но Анька не собирается сдаваться так просто.

— Сама выбирала, — огрызается она вызывающе.

— Ты давно это задумала? — скорее уточнил, чем спросил Лось, и Анька кивнула:

— Да. В тот день, когда ты сговорился с папой. Задумала и исполнила.

Лось задумался, чуть кивнул головой.

— Квиты, — признавая Анькину победу, произнес он. Но и этого ей было мало.

— С ним я разобралась, — все так же агрессивно продолжила она. — Теперь с тобой.

Лось удивленно приподнял брови.

— Милый, — зловеще проворковала Анька. — Если ты действительно хочешь чтобы мы были вместе, тебе придется доверять мне. Тебе придется говорить со мной, и да — тебе придется объясниться. Если, конечно, ты… хочешь, чтоб мы были вместе, — голос Аньки предательски дрогнул, но она тряхнула головой, прогоняя унылую тоску, и снова гордо выпрямила спину. — Я не Ингрид. Как бы я тебя не любила, я не тряпка. На шею вешаться не стану, ныть и валяться в ногах — тоже. Не нужна — переживу. Лассе дал мне отличный мастер-класс по выживанию. Так что давай решим прямо здесь и сейчас. Да — да, нет — нет, и разбежимся с миром…

Лось не дал ей договорить. Он подошел вплотную и, встав прямо напротив нее, заглядывая в ее сердитое лицо.

— Да, — с вызовом ответил он, сунув руки в карманы брюк.

— Что — да? — вкрадчиво произнесла Анька, устраиваясь поудобнее. — Я знаю, ты умеешь говорить. Милый, я хочу насладиться твоим голосом, так что прошу — давай развернутые ответы.

— Так и ты, — в тон ей ответил зловредный Лось, не собираясь уступать ей ни в чем, — задавай конкретные вопросы.

Анька с трудом проглотила стоящий в горле ком и чуть кивнула головой. У Лося было редкостное качество, которое Анька не встречала ни у кого — он умел вовремя и очень кстати не уступать, и эта неуступчивость ясно давала понять, что он относится к Аньке на равных. Не будет лживого сюсюканья, не будет щадящего вранья. Будет первая серьезная ссора, первый — и самый серьезный! — разговор. Что ж, отлично…

— Отлично, — хрипло проговорила она. — Тогда я скажу так: Анри, мне не понравилось то, что я видела. То, как ты гонял жену. Ты напугал меня, Анри. И объяснений твоей ярости нет. Я слышу в ответ на свои вопросы какие-то нелепые байки про кружевные трусы, но это же смешно! Я тебя знаю достаточно, чтобы понять — не можешь ты подряд несколько лет злиться на это! А ты говоришь, что у нас все серьезно. Ты говоришь, что собираешься прожить со мной жизнь. Но как я буду жить с тобой, Анри, зная, что ты в любой момент, за любую провинность можешь меня… так же?.. Как?!

Лось, поблескивая спокойными глазами, смотрел сверху вниз, в бледное лицо волнующейся, как девчонка, Аньки, и его губы чуть подрагивали.

— И это ты сейчас говорила о доверии? — язвительно заметил он. — То есть, просто поверить, что я адекватен и имею… причину так себя вести — этот вариант ты не рассматривала? Я просто не хотел, чтобы тебя это касалось. Эта грязь…

— Но если мы вместе, то меня касается все, что связано с тобой. Милый, — пропела Анька мелодичным голосом, чуть качнув головой, — объяснения!

— Хорошо, — непривычно оживленно ответил Лось и, как показалось Аньке, встряхнулся, словно сбросив с плеч тяжелый груз.

— С самого начала.

— Да, хорошо, — Лось, как показалось Аньке, стыдливо опустил лицо, чуть тронул нос, явно смущаясь оттого, что говорить придется долго и откровенно, но все же начал: — Я был женат на Ингрид. В тот самый год, когда Лассе облажался.

— О, какие слова мы знаем…

— Я знаю русский язык очень хорошо. Не перебивай. Ты сама хотела знать — так что слушай. Да, Ингрид намного старше меня. Да, она была успешной моделью. Очень красивой, очень востребованной. На подиуме это была не женщина — богиня. Фрейя. И она казалась мне не пустышкой, не просто красивой картинкой. Она была остроумной, интересной, очень тонкой женщиной. Не простой; завоевать ее было не просто, и то, что я смог, мне льстило… Я влюбился, как мальчишка. Как щенок.

— Как в меня? — съязвила Анька, у которой на душе от этих слов кошки скребли. Безжалостный Лось кивнул головой:

— Почти, — ответил он, все так же прямо глядя ей в глаза. — Ингрид тоже меня любила. Действительно любила; тогда с меня нечего было взять, всем заправлял Лассе, а он меня деньгами не баловал. Тогда я даже был горд, что между нами она выбрала именно меня. Да, думаю, все же своеобразно она меня любила…


Лось на миг замолк, задумался, а Анька, пользуясь этой передышкой, вынырнула из горького омута его слов и схватила глоток воздуха, потому что когда он говорил, дышать от ревности и горечи, разливающейся во рту, наполняющей легкие и разрывающей грудь, было невозможно.

— Дальше, — приказала она, хотя эта экзекуция казалась ей самой страшной пыткой в ее жизни.

А Лось с каждым словом будто оживал. Выговариваясь, он выплескивал то, что носил так долго в себе, и в его груди освобождалось место для свободного дыхания.

— Была сумасшедшая страсть, — продолжил Лось, снова глянув в страдающие Анькины глаза. — Просто… космос. Мы не помнили себя. Я не помнил, сколько ей лет, сколько мне лет. Никого не слушал и не слышал. И так вышло, что…

Лось замешкался, снова стыдливо спрятал глаза и почесал переносицу, скрывая свое смущение.

— Словом, она забеременела, — бухнул, наконец, он, все так же пряча глаза. Ага, а теперь и ему непросто все это говорить. Каждое слово будто обжигало ему язык, но Лось, помня об обещании быть честным, продолжал: — Нечаянно. Так вышло. Она не хотела, в общем-то, но раз так… мы спешно женились. Ребенок должен был родиться в браке, ну, ты понимаешь… А я так любил ее, что и ребенка… тоже. Очень хотел. И любил.

— Ах, вот оно что, — протянула Анька, мгновенно понимая, куда клонит Лось. У того, кажется, снова начался приступ его ярости, его привычное спокойствие улетучилось, и он то и дело потирал виски, тер нос и прятал глаза, стараясь справиться с нахлынувшими на него чувствами. — Ты так сильно его хотел?..

— Ну да, — ответил Лось, чуть пожимая плечами и нерешительно глянув в глаза Аньке. В его взгляде читался стыд, смущение, и Анька поняла, что одной из причин его молчания было то, что холодный, сдержанный и сильный Лось не готов был на весь мир заявить о своем чувствительном и сентиментальном сердце. — Разве это плохо — хотеть семью? Тех, кто тебя любит? Я ведь один, — внезапно очень откровенно произнес он, — совсем один. Лассе… он другой. Он, по-моему, не знает, что такое родственные чувства. Иногда мне кажется, что ему не нужен абсолютно никто. Ничего родного, ничего любимого. И если настанет апокалипсис, он продолжит пить виски и трахать девочек, потому что ему нечего будет терять. Ничего не жалко. Ничего, дорого сердцу.

— Ясно, — ответила Анька задумчиво, опуская лицо, но Лось снова качнул головой.

— Это еще не все, — мягко произнес Лось. — Не все…

Он кашлянул, прочищая горло, снова опустил голову, явно набираясь храбрости, чтобы выложить последнее, что жгло его душу.

— Про кружевные трусы, — чуть слышно сказал он. — Это же отчасти правда. В ту зиму Лассе все потерял; промотал, прогулял, и мне надо было лететь в Москву, все налаживать заново, все восстанавливать… Понимаешь, всего на месяц! И кроме меня было некому. Семейное дело, достаток, достойная жизнь — все было на кону. Месяц… Это долго, когда речь идет о любви, но иногда необходимо… дела… — Лось застонал, в досаде качая головой. — Ингрид хорошо ходила… с ребенком. Легко. Никаких отклонений, все шло очень хорошо. Да, я отчасти волновался, я боялся ее оставить одну так долго, но я спрашивал у врачей, и они говорили, что угроз нет. У меня полный стол был снимков с… ребенком. Я слышал, как билось его сердце; он начал шевелиться, иногда беспокойно возился, и затихал в тепле, если я накрывал живот ладонью…


— Что, — безотчетно спросила Анька помертвевшими губами. — Это…

— Двадцать две недели, — ответил Лось прямо. — Дочка.

Он снова опустил взгляд, и Анька в тот же момент пожалела, что затеяла этот разговор, потому что правда оказалась больнее и страшнее ее догадок, хотя бы тем, что Лось сейчас и здесь рассказывал ей, признавался в самой страшной муке в его жизни. В своем страдании; в своей слабости. Расписывался в собственной беспомощности и винил в случившемся себя.

— Это так странно, — хрипло произнес он, — в один день потерять, и никогда не увидеть… Я даже не знаю, какой она была. Не видел. И никогда не увижу. Я уже считал себя отцом. Уже думал, что нас трое. Я уже считал, что ребенок родился. Я свыкся с мыслью, что он есть, что ему можно петь песенки, что его можно любить — и что он любит в ответ и чувствует… чувствует меня. Понимаешь? Он уже был. Я придумывал, перебирал имена… А потом… Я уехал, понимаешь? Надолго уехал. И был этот звонок. Ингрид звонила мне оживленная, говорила, что ее ждут, что намечается конкурс, очень важный для ее карьеры. Я не понял ее. Я посмеялся, сказал, что она, кажется, забыла, что ей сложно будет участвовать… Когда вернулся, очень хотел обнять ее, погладить ее живот. Думал, он стал еще больше, и она — дочка, — толкнется и затихнет под моей рукой, почувствовав и узнав меня. Но там было пусто. Не было ничего. Мертво. Плоско. Да, я сохранил бизнес. Тогда мне казалось, что это важно. А теперь жалею, что нет возможности вернуться назад и все исправить. Сейчас уже не так тяжело. А тогда… Хотелось выть, грызть все, мозг горел от мысли, что меня отделяет от того страшного мига всего несколько дней. Так недавно, всего ничего! Воспоминания еще свежи, все еще живо в памяти!.. Так близко — и так недосягаемо. И ничего уже не исправить. Даже минуту назад не вернуть. И это тогда было самое страшное. Не исправить.

— Не-ет, — с расширенными от изумления глазами прошептала Анька, не веря своим ушам. Лось как-то незаметно подкрался совсем близко к ней, и теперь стоял, почти прижавшись, а она обнимала его разведенными коленями. Он перебирал ее волосы, поглаживал плечи и спину, ища в этих немудреных ласках спокойствие, а Анька жалела, что он такой огромный, что его невозможно сжать в ладонях и прижать к горячему сердцу, которое трепещет в груди от боли, невозможно пожалеть и хоть на миг защитить и закрыть от тягостных воспоминаний.


— Когда я вернулся, ребенка не было, — закончил Лось, судорожно вздохнув. — Понимаешь? Не было. Моего ребенка, части меня, плода любви с этой… женщиной. Все было хорошо, ребенок был абсолютно здоров, но она посчитала, что ее карьера важнее… нас с ним. Она что-то говорила мне о том, как этот конкурс важен для нее. О том, как эта операция была опасна — опять же, для нее. Говорила, что у нас все еще будет, и все впереди… И дети будут. А я никак не мог понять, что у нее в голове? Что за камень вместо сердца? Убить… она убила. За мои же деньги. Ей все сделали за деньги — и все для того, чтобы она могла покрасоваться с сияющей улыбкой на подиуме, в красивом белье…

— И ты не простил, — закончила Анька. Лось уткнулся лбом в ее лоб, и Анька почувствовала, какой он мокрый, словно остывая после болезненного жара.

— Я не хочу это прощать, — ответил он тихо. — Я не могу это простить.

Анька обхватила его за шею, с силой притянула к себе так близко, что их дыхание перемешивалось. Она плакала; слезы ручьями текли по ее щекам, хотя она самой себе не могла объяснить, отчего.

«Ну, хотела же делить с ним горе и радость, — захлебываясь беззвучными рыданиями, думала она. — Вот тебе первая плюшка».

— А ты, — пробормотал Лось, осторожно-осторожно ласкаясь к девушке, поглаживая ее склоненную голову, — тогда, на вечеринке… Так забавно и смело пообещала мне родить ребенка… А потом, в самолете, помнишь, что сказала?

— Нет, — хлюпнула носом Анька.

— Ты сказала: «Дети тебе не игрушка! Их надо заслужить, остолоп ты этакий! — подражая Анькиной манере говорить, передразнил Лось. — Если будешь моим детям плохим отцом, я тебе глаз выкушу!»

Анька рассмеялась сквозь слезы и уткнулась зареванным лицом Лосю в грудь.

— Ты правда… правда так сильно хотел ребенка? — пробубнила Анька, доверчиво прижимаясь к Лосю и прячась в его объятьях. Защитница, елки-палки… раскисла как малолетка на фильме про Хатико!

— Правда, — ответил Лось мягко. — Конечно, правда.

— Ну, так делай, — шепнула Анька, поднимая мокрое лицо, отыскивая горячими губами его губы.

— Что делать? — удивился Лось, так же осторожно, нежно касаясь ее губ своими, скорее утешая девушку, чем лаская ее.

— Не что, а кого, дурачок, — засмеялась Анька сквозь слезы. — Ма… маленького длинноногого лосенка. Такого же, как ты. Похожего на тебя. Сегодня такой день, что может… может получиться.

Лось не ответил; Анька поняла, что сейчас сделала ему больнее, чем Акула и Ингрид вместе взятые, вручив мечту, о которой он даже заикаться не осмеливался. Эта сладкая боль была в его поцелуе — исступленном, жарком, жадном, длящемся вечность. Он рассыпал ее волосы по плечам, зарылся в них руками, привлекая девушку к себе и целуя, целуя ее, будто боясь, что если отпустит ее губы хоть на миг, она передумает и скажет нет.

— Повтори, что ты сказала, — выдохнул он в ее горячие влажные губы. — Повтори.

— Ты будешь болтать, — шепнула Анька, запуская коготки ему под пиджак и нетерпеливо прихватывая его спину сквозь сорочку, — или делом займемся?..

— А если нет? А если не получится?

— Не последний день живем; еще раз попробуем…

Анька едва успела обнять его ногами, прижаться; Лось ухватил ее, стиснул, сдернул со стола, рассыпав какие-то документы по полу.

В его кабинете стоял маленький кожаный диванчик для посетителей, скорее большое кресло, и в следующую минуту Анька спиной ощутила его гладкую прохладу.

«Какой ужасно неудобный диван», — только и успела подумать она. Лось, сверкая исступленно глазами, поднялся, отстранился от нее, но лишь затем, чтобы стащить с нее обувь. Путаясь в ее одежде, запустил ладони под ее платье и нетерпеливо сдернул с нее белье вместе с колготками, которые в бою с Акулой были просто непобедимым бастионом, а ему вот покорились с первого раза. Анька, в свою очередь, дрожащими руками отыскала его ремень и стащила с мужчины брюки, запустила ладони под его одежду, нетерпеливо цапая голую горячую кожу.

«Безумие какое-то! — мелькнуло в ее голове, когда Лось нетерпеливо и грубо дернул ее вниз, как безвольную тряпичную куклу, укладывая под собой поудобнее. — Восхитительное безумие…»

Анька приникла, прижалась к целующему ее мужчине, обхватила его ногами и руками, упиваясь его яростной страстью. Казалось, эти два человека старались слиться воедино, прижаться друг к другу так тесно, как это только возможно, раствориться друг в друге. Дыша одним дыханием в поцелуе, они исступленно и жадно ласкали друг друга, словно изголодались по любви, и когда напряженный член мужчины вошел в лоно девушки, жестко, резко, одним толчком, Анька выкрикнула, на миг сжавшись, потерявшись от острого бессовестного ощущения, а Лось заглушил, загладил ее крик горячим языком.

«Боже, — проносилось в ее голове, — Боже… что происходит?! Что мы вытворяем!?»

Движения мужчины были резкими и сильными, Анька вскрикивала от каждого из них, извиваясь и тая под ним. Такого жадного, ненасытного напора она не испытывала никогда; ей казалось, что мужчина сейчас растерзает ее, убьет своей страстью, но от этого становилось только еще более восхитительно, прекрасно до головокружения. И Анька, дрожа, сжавшись в комок, подтянув повыше колени и раскрывшись перед любящим ее мужчиной, снова запускала пальцы в его волосы, приникала к его губам и целовала, упиваясь его диким желанием.

— Еще, Лосик, еще, — шептала она в любовном беспамятстве. — Боже, если я сейчас умру, то я умру счастливой…

— Не умрешь, — пообещал Лось, просовывая свою ладонь под ее горячую ягодицу и вжимаясь в ее тело еще сильнее, еще яростнее и глубже — до исступленных криков, до диких животных стонов, до слез, катящихся из-под зажмуренных век и до сумасшедшей вспышки наслаждения.

Она ослепила обоих, заставив их замереть на миг, а затем снова приникнуть дуг к другу в нежной, последней ласке.

— Как хорошо, — шептала Анька, поглаживая его влажную, подрагивающую поясницу. — Как хорошо, Лось… боже мой, как я, оказывается, тебя люблю…

— И я тебя люблю, моя Анья, — ответил Лось, утыкаясь лицом в ее волосы. — Ты необыкновенная.

Глава 20. Предложение

Лось явился делать предложение Аньке так же шумно и помпезно, как кругосветный круизный лайнер, входящий в порт, разве что без оркестра и музыки. Он заполнил собой всю прихожую, огромный, как Вавилонская башня, непривычно оживленный и шумный, в одежде, от которой веяло холодом. Но даже в своем черном пальто он был похож на деда Мороза, который принес самые желанные подарки.

Лось пришел в дом Миши с двумя букетами — один для матушки Аньки, из красных роз, и второй — для самой невесты, огромный, необъятный, из кипенно-белых роз. Его Лось держал на сгибе руки, осторожно, как сверток с ребенком, и Аньку отчего-то кинуло в жар, когда она увидела, как бережно его руки, затянутые в черные перчатки, удерживают свежие зеленые стебли. Анька с трудом обхватила подаренные цветы, почему-то обмирая и смущаясь, зардевшись, как будто то, что Лось делает ей предложение, было для нее какой-то неожиданностью.


Покуда Анька искала, куда пристроить букет, Лось, словно фокусник из рукава, выудил из внутреннего кармана коньяк — Миша даже сладко причмокнул, потирая ручки. Мадам Медведица строго следила за тем, чтобы он не злоупотреблял, а коварный Лось то ли знал, то ли почуял своим звериным чутьем, что именно этот подарок придется Мише по душе, и повод мадам Медведица оспорить не сможет. Не посмеет.

Миша, польщенный этой внушительной церемонией и почтительностью, которую выказывал коварный, продуманный Лось, сиял, как начищенный пятак, потому что Лось, приглашенный к столу, прежде всего объявил о своих намерениях ему, отцу, и сидел смирно, ожидая именно Мишиного разрешения. Он хотел сделать все правильно — и не отступал от этого своего решения ни на шаг.

— Ну что же, — протянул Миша, размякнув, поблескивая влажными глазами, — свадьба — дело хорошее… Забирай нашу Аньку! А ты, вертихвостка, — Миша внушительно погрозил Аньке пальцем, — обидишь хорошего парня — выдеру!

Матушка Аньки, мадам Медведица, услыхав это, взревела совершенно по-бабьи, уткнувшись в грудь Миши, и тот покровительственно похлопал ее по плечу.

— Ничего, ничего, — с грубоватой нежностью произнес он. — Хороший, надежный человек дочку сватает! Не пропадет она.

И только после Мишиного разрешения Лось обернулся к Аньке и вынул из кармана бархатную красную коробочку. Несмотря на все то, что они говорили с Анькой друг другу наедине, несмотря на все сказанные слова и полученное заранее согласие, несмотря на шикарное кольцо, играющее в ярком свете всеми цветами радуги, Лось заметно волновался.

— Ну, а ты что скажешь? — произнес он, заглядывая в Анькины очумевшие глаза. — Согласная пойти за меня замуж?

Кольцо поблескивало прозрачными камешками на белой атласной подушечке, и Анька смотрела на него отчасти с испугом. Обручальное кольцо! Так скоро! Месяц знакомства, даже чуть меньше — а Лось, неторопливый и основательный, уже готов посадить ее себе на спину и скакать в светлое будущее вдвоем?..

— Вот так сразу? — потрясенная, промямлила она, осторожно принимая коробочку из рук Лося.

— Вот так сразу, — важно подтвердил он, глядя на нее чистыми, как весеннее небо, глазами.

После его признания, после примирения Лось вдруг встряхнулся и оживился, будто разом перестал цепляться за прошлое, отпустил его, забыл, пережил и с надеждой посмотрел в будущее. Из глаз его исчезло холодное напряженное выражение, ожидание подвоха, и Анька, глядя в его лицо сейчас и здесь, увидела то, что хотела увидеть — прежнего Лося, такого, каким он был на тех далеких фотографиях. Доверчивого и открытого.

Он сам вынул колечко и надел на палец замершей от счастья Аньки, полюбовался на игру света в гранях камешков.

— Ох, Анри, — выдавила Анька через силу, стесняясь при родителях называть его Лосем, хотя, казалось, это прозвище накрепко к нему приклеилось, и стало едва ли не вторым именем. — Я согласна, конечно же, да!

И если обозвать Лосем она его стеснялась, то забраться к нему на колени, обвить горячими руками его шею и прижаться губами к его подрагивающим губам — нет.

— Лосик мой любимый, — шептала она ему на ухо, пряча смущенное, красное лицо от взглядов родителей, — скажи, почему именно мне такое счастье?!

— Потому что ты моя, Анья, — ответил он, глядя на нее влюбленными глазами. — Это я понял с первого взгляда на тебя. С первого твоего слова. Моя. Всегда была и всегда будешь моей.

Мадам Медведица снова зашмыгала носом, аккуратно промокая подкрашенные глаза, а Миша шумно потер ладони.

— Ну, — воодушевленно произнес он, — когда?..

— Завтра подадим заявление, — ответил Лось. — Расходы беру на себя. Жить тоже станем у меня. Сегодня же. Если никто не возражает, — Анька в восторге запищала, подпрыгивая на его коленях, обнимая и прижимаясь к Лосю крепче, а Миша засопел, соображая, в чем он может переплюнуть Лося.

— Ну, уж свою дочку собрать замуж я сам могу, — сварливо ответил он. — Платье, туфли…

— Да я в фуфайке пойду! — ответила Анька. — Отпустите только!

* * *

Семейная досвадебная — тренировочная, — жизнь на московской квартире Лося Аньке тоже понравилась.

Ей нравилось засыпать с ним в обнимку, тесно прижавшись, согреваясь теплом его огромного тела. Нравилось поутру просыпаться чуть раньше и тайком пробираться на кухню, чтобы сварить Лосю кофе перед работой. Это очень быстро превратилось в своеобразный ритуал; Анька, накрутив свою счастливую фигу на макушке, готовили Лосю нехитрый завтрак, а он появлялся на кухне точно тогда, когда она наливала готовый кофе из турки в крохотную беленькую чашечку.

Кофе Анька умела варить отменный; и если ее салатики и кашки — полезное питание, точно такое же, которым обычно по утрам пичкала папу Мишу мадам Медведица, — Лось лопал молча, то кофе он пил с явным выражением блаженства на лице. Анька залазила ему на колени, Лось обхватывал ее одной рукой и просматривал какие-то документы, попивая кофеек.


Днем за Анькой заезжала мадам Медведица, и они вдвоем кружили по городу, по свадебным салонам, выбирая и подгоняя платье, примеряли украшения, туфельки. Папа Миша наприглашал на свадьбу дочери своих друзей и деловых партнеров и не хотел, чтоб Анька ударила в грязь лицом. Поэтому мадам Медведице была выдана платиновая карта и самые четкие указания, как должна выглядеть единственная дочь солидного человека, выходя замуж.

- Анечка, — вспомнила мать, когда они с Анькой усаживались в автомобиль, кое-как разместив пакеты с покупками. — Да ведь тебе подружка твоя звонила!

Впереди, по пешеходному переходу, знакомо косолапила грузная женщина в темном пальто, в меховой шапке, с сердитым красным лицом. Если бы мадам Медведицу, которая была дамой воспитанной и во всех отношениях приличной, спросили бы, что она думает об этой даме — только честно! — то мадам Медведица бы с несвойственной приличным дамам пролетарской грубостью и простотой сказала бы только одно слово — «жирная барсучиха!». И Анька бы полностью с ней согласилась.

— Какая? — не поняла Анька. Она никак не могла налюбоваться купленными чулками и не высовывала носа из пакета, размышляя, не порадовать ли ими Лося сегодня, а на свадьбу не купить ли другие?

— Да Марина же твоя! — затараторила мадам Медведица, провожая взглядом старую знакомую. — Вон, глянь — не ее ли мать пошла? Ну, точно она. Я ее еще по родительским собраниям помню. Ой, стыдоба-то какая! Я совсем забыла про Маринины звонки… Она давно уж звонила тебе, поздравляла еще с Новым годом, потом с Рождеством!.. И позавчера тоже! Еле поняла, чего она там лопочет; совсем по-русски разучилась говорить…

— Мариша! — Анька так и подскочила. — А ты что?

— А что я, — сварливо ответила мать. — Я ответила, что ты тут погрязла в своей любви, дома тебя нет, то ты в Финляндии, то в Альпах, то вот совсем от нас съехала, притираешься ты с женихом…

— Мам! — пароходной сиреной провыла Анька. — Это был бы эпик фейл — Маринку на свадьбу не позвать! Она ж меня аж в Испанию затащила, помнишь? Сеньора де Авалос!

— Да помню, — сварливо ответила она. — Своих, что ли, вам не хватает?..

— Мам, ну лучших же выбрали! — обиделась Анька. — Надо перезвонить ей, позвать обязательно!

— Зови, — вздохнула мадам Медведица. — Конечно, зови.

* * *

Дома, спешно распихав покупки по ящикам комода — типа, спрятала от Лося, — Анька ринулась звонить Маринке по скайпу, сгорая от стыда. Глянув на часы, она сообразила, что скоро и Лось подтянется, а ему надо готовить ужин.

С ужином у Аньки все было строго и четко. Папа Миша, рыкая, аки голодный зверь, требовал после работы мяса. Он говорил, что ежедневно убивает мамонта и желает видеть плоды своих трудов на своем столе, в тарелке побольше. Трепещущая плоть убиенного животного должна была наполнить его силами и желанием убивать других мамонтов — так говорил Миша, когда в нем просыпался хищник. И Анька полагала, что Лось, такой огромный, сильный и кровожадный, тоже убивает мамонтов, а следовательно, в мясе нуждается не меньше, а то и больше Миши. Значит, отбивная на ужин должна быть ему обеспечена!

Поэтому Анька металась по кухне с специями и солью, дожидаясь Маринкиного ответа.

Маринка!

Лучшая подружка, по которой Анька убивалась всю Новогоднюю ночь и изгадила полдюжины галстуков соплями! Единственный человек в мире, с которым Анька делила все свои нехитрые секреты!

«Забыть ей — ей! — про Лося рассказать! — стыдила себя Анька, запихивая мясо в духовку. — Ну, это вообще! Да она первая должна была узнать!»

Маринка ответила быстро, и Анька рассмеялась, потому что первое, что ей было продемонстрировано — это мордашка маленькой Ньевес, мирно спящей на руках у матери.

— Мариша! — прокричала шепотом Анька, глядя на смеющуюся подругу. — Маришка, привет! Привет, маленькая лялечка!

— Привет, — ответила Марина. — Ты где пропала? Звоню, звоню..

— Маринка-а-а-а! — мечтательно закатив глаза, протянула Анька. — Я ж замуж выхожу. За Лося. Так что бери своего Эду подмышку, и двигай сюда. Хочу, чтоб на моей свадьбе пел живой испанец. Вот. Он мне должен! Пришло время долги возвращать.

— Почему лось? — наморщив лоб, спросила Маринка. — Что это — лось?

Анька оглушительно расхохоталась, так, что малышка на руках Марины вздрогнула, и та поспешила ее укачать и успокоить.

— Лось, — шепотом ответила Анька, давясь от смеха, — это как бык, только Лось. Здоровый он, ясно? Мой огромный, сильный, классный Лось!

— А-а-а! — понимая нехитрую Анькину логику, протянула Марина.

— Да-а-а! Твоих Эду надо две штуки слепить, чтоб одного моего Лося получить! Нет, три.

— А вообще, что за человек? — допытывалась Марина. — Где ты его нашла? Я же тебя знаю. Вот так сразу — и все серьезно? Не похоже на тебя…

— Ой, Мари-и-ин! — протянула Анька, усевшись перед ноутбуком и подперев раскрасневшиеся щеки кулаками. — Именно — все и сразу! Все получилось само собой. Спонтанно. Вот провалиться мне на этом месте — я не вру! Познакомились на Новый год, у папы на корпорате, и первого числа — представляешь себе?! — я просыпаюсь у него дома, в Финляндии! Ничего не помню, не соображаю вообще, кто он такой, как я сюда попала! Ты думаешь, сильно он меня спрашивал? Просто увидел, просто понравилась, просто решил все сам! Закинул на плечо и утащил в свою берлогу! Вот. Он такой!.. Он такой!..

— Да уж вижу, — хихикнула Маринка в кулачок, краснея.

— Да что ты там можешь видеть, в своей Андалусии! — возмутилась Анька. — На всю Испанию такого не найдешь! Нет, Маринка, он правда классный. Лучше всех. То, что мне всегда было надо. У меня просто не было шансов устоять. Надежный. Добрый. Красивы-ы-ый. Сильный. Такой нежный… А уж какой изобретательный!

— Ань, — хихикнула Марина, стыдливо отводя взгляд.

— Ты еще скажи, что я тебя шокирую! — темпераментно возмутилась Анька. — Ах, сеньора де Авалос, какая вы стали рафинированная интеллигентка! А вас не смутит ли тот факт, что мы прилагаем все усилия, чтоб побыстрее настрогать побольше лосят?! Да, да, целый табун маленьких финских лосят! Хочу табун!


— Табун — это сколько? — раздался спокойный голос Лося у Аньки за спиной. — У нас в семье принято иметь много детей. Трое — это уже табун?

— Лось! — взвизгнула Анька, молниеносно оборачиваясь, багровея до самых бровей. — Ты чего подкрадываешься и подслушиваешь?! Мог бы и посигналить, что ты уже тут!

Коварный Лось, не спеша снимая пиджак, лишь молча пожал плечами. На этот раз его молчание должно было означать, что она просто так увлеченно болтала, что не услышала, как он пришел домой.

— Зачем? — спросил он. — Я узнал много нового и интересного о себе, и о тебе тоже.

— Я хотела тебе сказать, что он стоит у тебя за спиной, — похихикивая, произнесла Маринка. — Но не успела.

— Добрый день, сеньора де Авалос, — поздоровался вежливый Лось, шаркнув ножкой. — Премного наслышан о вас.

— Добрый день, — с симпатией ответила Марина. — Примите мои поздравления! Очень рада за вас… и за Анечку!

— Спасибо, — ответил Лось. В глазах его мелькнуло теплое, мягкое чувство, и Анька даже заревновала, потому что Лось — опять же наверняка прочувствовав все своим звериным чутьем, — мгновенно понял, как себя следует вести с Маринкой, с этим нежным ангелом во плоти, и постарался изобразить на своем лице максимально человеческое выражение и симпатию.

А потом ей вдруг стало не до ревности, потому что показалось, что мясо в духовке запахло омерзительно, почти что горелым углем, смрадным дымом. Почувствовав головокружения, увидев, как мир перед глазами расплывается, Анька подскочила, бледнея, и, снося косяки, помчалась в туалет, зажимая рот руками, потому что тошнота разрывала ее изнутри на кусочки.

— Анья!? — тревожно кричал ей вслед Лось. — Что такое!?

Анька не отвечала, с грохотом заперев за собой дверь в туалете. Ей было очень плохо, ее просто выворачивало наизнанку, и она проклинала все кафе города, в которых сегодня побывала между делом.

Когда она, бледнее стены, выползла из туалета, Лось поджидал ее под дверями, заметно волнуясь.

— Анья, что случилось, что с тобой? — с тревогой произнес он, всматриваясь в мгновенно изменившееся Анькино личико.

— Ой, Лось, что-то плохо мне, — прохрипела Анька. — Душно, голова кружится…

— Идем-ка, — он обнял ее за плечи, решительно подтолкнул ее к ванной. Там он уселся на бортик, Аньку усадил к себе на колени и вымыл ее лицо холодной водой, как умывают детей, пригладил ее мокрые на висках волосы.

— Все? — спросил он, когда Анька слегка порозовела и без сил прижалась влажным лбом к его плечу. — Легче тебе? Прошло?

— Не знаю, — пробормотала Анька. — Кажется…

— Пойдем, я уложу тебя в постель, — волнуясь и пытаясь это скрыть, произнес Лось. Его огромная ладонь, обнимающая Аньку, заметно подрагивала, но он ни словом не обмолвился о своей догадке. Он словно боялся спросить, чтобы не вспугнуть чудо, о котором догадался. — Откроем окно, проветрим комнату. Подышешь своежим воздухом, тебе станет лучше. А потом я отвезу тебя к врачу.

— Ну, какой врач, Лось, — вяло отмахнулась Анька. Она подняла руку, сжатую в кулачок, разжала пальцы. На ее ладони лежала какая-то крохотная вещица, Лось даже толком рассмотреть не успел, но Анька почувствовала, как он дрогнул. — Я же не помираю, Лось. Я беременна.

— Да? — потрясенно прошептал он, осторожно прикасаясь к тесту, словно тот мог в любой момент взорваться. — Это точно?

— Точнее некуда, Лось, — ответила Анька, наблюдая, как подрагивающие пальцы мужчины осторожно сгребают крохотную вещицу с ее ладони. — Три недели. Я же тогда сказала, что получится… Ты что, не рад?

Лось не ответил, и Анька задрала голову, чтоб посмотреть на него.

Лось был рад.

Его светлые глаза не мигали и медленно-медленно наполнялись слезами. Величайшее изумление светилось в его взгляде, словно он до сих пор не мог поверить в то, что произошло, и Анька уткнулась ему в грудь и рассмеялась:

— Ло-ось, ну ты же взрослый мальчик, ты же знал, что от этого случаются дети?!

— Знал, — потрясенный, ответил Лось, и чмокнул Аньку в макушку, горячо прижался к девушке щекой. — Я знал! И я очень рад!

— Лось, тогда давай ускорим процесс, — капризно потребовала Анька. — Я не хочу на свадьбе с пузом быть.

Глава 21. Н+Л =?.

Лось поспел в номер Акулы в самый последний миг его унижения.

Сначала ему навстречу попалась стайка девушек, убегающих поспешно, как Золушки с бала, но с таким хохотом, будто на приеме у принца их угостили как минимум косяком с коноплей. На бегу натягивая сваливающиеся с плеч шубки, они закатывались от смеха так, что Лося чуть не растоптали, и ему пришлось отступить к стене, чтобы дать им дорогу.

Следом за ними, так же спешно надевая на голое тело куртки, неслась пара стриптизеров в фуражках полицейских. Парни фыркали, переглядывались и багровели от сдерживаемого смеха до самых ушей. Все это показалось Лосю странным.

И уже подойдя к дверям номера Акулы, Лось понял, откуда убегала веселящаяся компания.

Дверь была не заперта; у самого порога, порядком потоптанная, валялась одежда Лассе, залитая и испорченная зеленкой, скомканная, словно об нее вытирали руки.

Из комнаты неслись ругательства и злой вой; Лассе, даже если хотел бы молчать, просто не смог бы сдержать проклятья, рвущиеся из груди. Неслышно ступая, Лось прокрался к спальне, осторожно заглянул и увидел Лассе, в истерике колотящего ногами, обтянутыми рваными сетчатыми чулками. На нем были розовые кружевные трусы, промокшие бриллиантовой зеленью, а какая-то красотка, в шубе и сапогах, вскарабкавшись на кушетку, к которой был пристегнут Лассе, пыхтя и сопя от усердия, колупала в замке веселых розовых наручников.

Лось не подал знака, что он тут; с минуту он стоял, наблюдая освобождение брата и тихо покатываясь со смеху, наблюдая, как тот стыдливо прикрывается от освобождающей его девицей одной рукой. Издевательская надпись на груди четко указывала на того, кто это сделал — Анька, разумеется же. У кого еще достанет ума — и жестокости, — провернуть такую злую шутку…

Осторожно, бесшумно ступая, щадя самолюбие Лассе, Лось вышел из номера, аккуратно притворив за собой дверь, и только в лифте позволил себе расхохотаться, ткнувшись ладонями в стену лифта и едва не нажав на все разом кнопки. Содрав с руки перчатку, он отер катящиеся градом слезы, чувствуя, как вместе с ними утекает нечеловеческое напряжение и становится неимоверно легко…

Позвонив тогда, перед этой эпохальной Анькиной забавой, Лассе был самоуверен и просто лил яд ему в уши.

— Что бы она тебе не говорила, — шипел он гадиной, — а она моя! Моя! Телефон мне дала! И на встречу согласилась! Она же взрослая девочка. Она знает, кто я и чего мне нужно от женщин. И все равно придет. Хочешь убедиться? Приезжай в пять, нет, чуток попозже, когда мы закончим. Ты же понимаешь, одну женщину делить… Это не для меня. И я не хочу, чтоб ты питал какие-то надежды. Она моя, все равно моя!

Лассе был высокомерен, жесток и нахален, втаптывая Лося в грязь. Его голос звучал торжествующе, словно он уже выиграл этот бой, словно Анька уже билась под ним, изнемогая от удовольствия — и как же жалко он выглядел сейчас, оплеванный, практически изнасилованный. Лось чувствовал каждую вибрацию раненной души Лассе, каждую кровоточащую рану, выжженную беспощадным Анькиным маркером, оставившем автограф на голой груди брата; чувствовал, хохотал, давясь смехом и утирая катящиеся слезы, и понимал, что не мог показаться, не мог признаться, что видел брата такого, разрисованного и голого, чтобы не уничтожить его совсем.

«Ну, заслуженно, — отсмеявшись, подумал Лось. — Надеюсь, это отучит его хвастаться и желать чужое…»

Чужое!

Теперь Лось со всей отчетливостью понял, что Анька его; дерзкая, безбашенная, пакостная — он вдруг понял, что за его спиной она вела двойную игру, трясясь, боясь быть раскрытой, прижимая уши, как шкодливая кошка, крадущаяся к лакомому куску. Вспоминая ее острые, испытующие взгляды, понимал, что она боялась его потерять, но желание наказать паршивца Лассе, отомстить за себя, за свой позор — и за него, за Лося, тоже, — было так же сильно, как и ее любовь к нему, к Лосю.

«Гордая, — подумал Лось с усмешкой. — Упрямая. По щелчку пальцев не отступится; и на угрозы не поведется, сделает то, что хочет, что задумала. Ох и характер…»

Лось склоняет голову, усмехаясь, проводя пальцами по губам, вспоминая ее поцелуи и суровое «ты мой, Лось, я тебя застобила!».

«Главное, чтоб не пометила, как Лассе — зеленкой!»

* * *

А освободила Лассе Нинка, кто же еще. Только она, разумеется.

До нее доносились обрывочные сведения о том, что задумали девчонки сотворить с Лассе, но когда — она не знала. Анька, наверное, у Лося научилась чувствовать опасность и на все тревожные вопросы Нины — «когда?!» — отвечала что-то невнятное типа «я передумала» и «ну, может, позже». Но Нина от других девчонок слышала, что все в силе, и удивлялась, почему это Анька ее решила устранить от мести. Удивлялась — и изнывала, понимая, что не может спасти любовь всей своей жизни от надвигающейся беды.

Да, Нина любила Акулу — даже после того, как он ее бросил, даже после вскрывшихся после его отъезда фактов измен. Но в чувстве ее было не столько любви и преданности, сколько меркантилизма и голого, трезвого расчета.

На самом деле Нина была классической лимитчицей со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Как и многие до нее, и еще больше — после нее, она приехала покорять Москву из глубинки, из небольшого села с колоритным названием Локотки. Из богатств у девушки были лишь прекрасные внешние данные, природная цветущая красота, русая коса до пояса и желание устроиться в жизни.

Из минусов — Нина не хотела учиться и работать. Ну то есть, вообще. Она находилась в том дивном возрасте, когда еще веришь в сказку и чуди, и надеешься, что однажды тебе повезет, хотя ей не везло никогда и ни в чем. Но надежда погибает последней.

Из института, куда Нина все же поступила, ее отчислили сразу после первого курса, и это было для нее первым серьезным отрезвляющим ударом. Год прошел, а ни один москвич не посмотрел на красавицу Нину заинтересованно, не подал ей руки и не увел в прекрасное радужное будущее, разом решив все ее проблемы. Ее свежесть, ее юность и красота остались незамеченными, и вертясь вечерами перед обшарпанным, старым мутным зеркалом в общаге, Нина, критически разглядывая свое милое девичье личико, приходила к заключению, что она не так уж красива по меркам Москвы.


На самом деле, если б она спросила у всех кавалеров, которые сбегали от нее после пары дней знакомства, что с ней не так, ей бы указали, скорее всего, на ее крайнюю бесхитростность. Не то, чтобы Нина была глупа — нет, но… Актрисой она была отвратительной; и ее бесхитростное желание хорошо устроиться за чей-нибудь счет перло из нее, как опара из кастрюли на материной кухне в Локотках.

Хорошо устроиться; поиметь от этой жизни все — и совершенно не важно, за чей счет.

Особенно потенциальных женихов отталкивала именно эта неразборчивость. Нина вообще не заморачивалась, за кого идти замуж и с кем спать — лишь бы мужчина подхватил ее и одарил пощедрее. Она ластилась буквально ко всем, натужно заставляя себя, что «его надо полюбить, раз уж попался», и это было видно. Она сама себя не воспринимала, как человека, на что-то годного, способного добиться хорошего положения своим трудом, талантом и умениями. Она считала себя красивым телом, и пыталась обменять это — тело, — на выгоду. И люди это видели тоже; и воспринимали ее точно так же.

Получался какой-то замкнутый круг.

Знакомые помогли Нине устроиться в коммуналке после отчисления, с работой тоже — порекомендовали продавщицей в приличный магазинчик, с неплохой зарплатой. Да, не вышло из Нины ученого, можно было б смириться, отряхнуться, и начать жить заново — работать, о чем-то мечтать, и чего-то добиваться.

Но Нина упорно лезла на ту же самую вершину, что не покорилась ей с первого раза.


Нина хотела найти свое счастье в звездной, богатой тусовке, и все свои силы бросала не на то, чтобы накопить на приличное жилье, а на то, чтобы подцепить богатенького Буратину.

Отказывая себе в нормальном питании, Нина могла явиться в ночной клуб и швырнуть все за какой-нибудь коктейль. Тайком выносила из своего магазина вещи — чтобы дома надеть их, сделать селфи, создавая видимость богатой беспечной жизни, и выложить в Инстаграм.

Брала напрокат букеты цветов и опять фотографировалась, томно потупив очи. Якобы поклонник подарил. Да-да.

Перекусывая в обед лапшой быстрого приготовления, вечером томно извивалась перед камерой в красивом нижнем белье в разобранной постели.

И даже кредит взяла, чтобы слегка увеличить грудь по последней московской моде. Сумма на тюнинг понадобилась неприлично большая, и Нине пришлось потуже затянуть поясок на итак тонкой талии. Денег, потраченных ею на зубы, хватило бы, чтоб купить все село.

В блеске ярких огней ночных клубов ей казалось, что вот-вот, и ее счастье ее найдет. Она все так же с надеждой вглядывалась в лица, стараясь встретиться взглядом, зацепить, и понять — вот он, тот, кого она так ждала! Но шли серые дни и шумные ночи, похожие одна на другую, грохотала музыка, лился алкоголь, наполняя кровь счастьем и безграничной, как мир, любовью, а ничего не менялось. Наутро все было обычно и привычно: похмелье, раскаяние и серая тоска.

Ни-че-го.

Поэтому Акула, соблазнившийся на прелести Нины, был для нее единственной удачей, единственным мужчиной, который попытался изобразить ухаживания за ней — и единственным билетом в счастливую жизнь. Последним шансом — в изумлении Нина обнаружила, что ей уже двадцать восемь лет, семь лет прошло с момента ее знакомства с Акулой, и за все это время за ней никто не пытался приударить.

Нет, не так.

Приударить, конечно, пытались.

Дарить цветы, звать замуж пытались, но кто?!..

Работяги с завода?!

Лысенький плешивенький вдовец, живущий в соседнем дворе?

Студенты-малолетки, такие же приезжие, как она сама?!

А Акула — это было то, что надо.

Иностранец — это Нина поняла по едва уловимому акценту, придающему его речи особый шик. Богатый — даже пав низко, Акула за раз мог потратить денег больше, чем Нина за месяц. На фоне отлично одетого, приглаженного и ухоженного Акулы Нина остро ощущала свою ущербность и дешевость. Нищета выглядывала из ее кармана старым телефоном, нищета хлюпала отставшей подошвой сапога по серому месиву снега, нищета бурчала в животе, потому что вчера было блестящее ламинирование волос и ногтики со стразиками…

Нина хотела Акулу; но не как мужчину и не как мужа — она одержимо хотела его как вещь, как подарок на Новый год, как цель, к которой стремишься всю жизнь, как мечту! Он был тем праздничным чудом, которое у нее однажды сбылось, которое она могла осязать, трогать, обнимать, и ей хотелось всего-то повторить его. Потому что это чудо было единственным реальным из всех ее мечтаний.

И она начала действовать.

Во-первых, после того, как Анька поделилась с Ниной новостью о том, что видела Акулу в Москве, она словно нечаянно попалась ему на глаза в холле гостиницы и мило улыбнулась, всем своим видом показывая, что узнала, помнит, но не злится на него. Акуле это понравилось; как и ее восторженный щебет за чашкой кофе, посвященный ему. Так и быть, он допустил эту милую девушку до тела.

Второе свидание Нина выторговала у Акулы в обмен на информацию о том, что Анька улетает в Альпы — уж больно тот навязчиво интересовался ею.

И третье он предложил ей сам, войдя во вкус безотказного секса. Он действительно назначил ей свидание на час раньше, чем Аньке, полагая, что надо немного снять напряжение перед разговором с Лосем — ведь и Лося Акула тоже позвал, чтобы тот накрыл неверную невесту в его постели. Однако, все пошло не так; и когда Акула ни с того, ни с сего позвонил Нине и спешно отменил встречу, Нинка почуяла — вот оно!

— Лассе, но эта Анька, — только и успела выкрикнуть Нина, — она гадость…

— Все, мне некогда, — резко ответил он и дал отбой.

Нинка, разумеется, тотчас поспешила на помощь, прекрасно понимая, чем грозит Акуле встреча с Клубом Бывших. Но спешила Нина весьма расчетливо — так, чтобы прийти попозже.


Во-первых, она не так уж горела чувствами к Лассе, чтобы бездумно встать на дороге между ним и Клубом. Недобро усмехаясь, она думала о благотворности наказания. «Меньше будет шляться по бабам», — думала она.

Во-вторых, частично знакомая с планами Клуба, Нина очень хотела стать спасительницей, которой Акула был бы по гроб жизни благодарен. И поэтому она, пришедшая в самый разгар веселья, некоторое время тихонько стояла в коридоре, прислушиваясь к взрывам хохота, доносящимся из-за дверей.

И только когда из номера Лассе удрали стриптизеры, на ходу деля заработанные деньги, Нина ворвалась в номер, сделав вид, что разминулась с негодяями и даже выдавила из себя пару слезинок.

— Лассе! — трагично выкрикнула она, бросаясь к любимому. — Я же предупреждала!..

Акула не отвечал, яростно грызя кляп.

— Ну, ничего, ничего, — пыхтела Нина, заботливой тушей навалившись на бедного Акулу и царапая в замке маленьким ключиком — их Анька милостиво бросила на стол, полагая, что длительное заточение достаточное наказание для Акулы, и вызов МЧС — это уже чересчур. — Ничего… Мы запомним. Мы ей отомстим. Мы просто так не оставим этой пигалице! Мы…

Акула был морально сломлен и уничтожен, и Нина не без удовлетворения отмечала, что даже обретя способность говорить, он не спешит ее обругать и оттолкнуть, и ее навязчивым «мы» не возражает. Напротив — он жался к своей спасительнице, и Нина торжествовала победу, полагая, что с этой минуты они состоявшаяся пара.

«Ну и что, что в зеленке, — хладнокровно думала она. — Зато он на мне женится и увезет отсюда подальше. А вы, идиотки, и дальше прыгайте на шесте, топчите московскую грязь! Мстительницы тупые…».

Глава 22. Свадьба

Анька, затянутая в платье цвета слоновой кости, расшитое жемчугом, не показывала виду, что боится до трясучки, и ссылалась на то, что ей душно. Она тянула через трубочку фреш, почти безвкусный, чуть кисловатый, и томно обмахивалась каким-то журналом. Если бы не Марина рядом с невестой, Анька бы наверняка рыдала, припав Лосю на грудь и разукрашивая его белоснежную рубашку потеками туши и розовыми пятнами помады.

Но Марина была рядом; она отвлекала разговорами трясущуюся, как сердце загнанного зайца, невесту, поправляла ее прическу — блестящие гладкие пряди, — и Анька оставалась на месте, хотя ей хотелось выкинуться на балкон, на внезапно ударивший крепкий морозец, и кричать на всю февральскую Москву о том, что ее свадебный лимузин опаздывает, и что из-за дурацкой машины все сорвется, и Лось передумает и умчится, и…

Много еще чего.

— Не волнуйся, Эду его держит, — хихикая, сказала Марина, в сотый раз оглядывая перепуганную невесту с ног до головы. — Никуда он не денется. Да и нет у твоего Анри такого желания — сбежать. Может, позвать его? Ты ж сама его попросила выйти.

— Нет! Не надо! Маринка, я сейчас с ума сойду, — шептала Анька, оглаживая руками живот и вертясь перед зеркалом то так, то этак. — Только честно скажи: я ведь не сильно толстая?! Не сильно видно же?!

— Ничего не видно вообще, — безапелляционно отвечала Марина, наверное, в десятый раз. — Все хорошо. Успокойся, глубокий вдох…

Она смотрела темные Анькины глаза и покатывалась со смеху.

— А помнишь, — зловеще шептала она, — помнишь, как ты веселилась на моей свадьбе и все фотографировала, пока я помирала со страху? Помнишь? Час расплаты пробил! Теперь вот я тебя собираю под венец, да уж…

Марина вздохнула, вспоминая свою счастливую цветущую весну в Андалусии, свадьбу, которая была совсем недавно, и пожала трясущейся, как осиновый лист, Аньке тонкие ладони.

— Да все отлично будет, — ободряюще произнесла она. — Сегодня твой счастливый день. Счастливее только день рождения детей. Чего ж ты трясешься? Радуйся давай!

— Ага, — выдохнула невеста. — Сама тоже чот не сильно радовалась! Хотя тебе Эду песни распевал под окнами!

— И тебе споет, — утешила Марина подругу. — Обещал, что споет на свадьбе. Все будет отлично!

Анька судорожно кивнула, сжимая ладонями свою затянутую в корсет талию, которая казалась ей чересчур широкой; мадам Медведица, которая от счастья рыдала так, что у нее случилась икота, была удалена от невесты на безопасное расстояние, и ее залитое слезами лицо приводили в порядок стилисты в кабинете Лося, разложив свои баночки с кремами и пудрами на его рабочем столе.

— Давай, утешай меня. Теперь ты мне вместо мамки, — чакая зубами от волнения и страха, пропыхтела Анька. — Рассказывай, как хорош мне замужем будет. Ты-то как, со своей барсучихой помирилась? Ньевку хоть показала?

На нежном личике Марины мгновенно выписалось холодное, отчужденное выражение, она упрямо мотнула головой.

— Нет, — сухо и холодно ответила она. — То есть, я, конечно, показала Ньевес… я посылала фотографии, но тогда им что-то были не рады.

— Снова крики про альфонса?

— Да; и обиды, что на свадьбу не позвала. Я уже думаю, что тогда погорячилась, но как подумаю, что мне придется снова быть рядом с этими людьми, слушать их… нет. Я не готова. Это эгоистично, наверное, и, может быть, я плохой человек, если думаю только о собственном комфорте, но…

— Да правильно это, — грубо ответила Анька, переключаясь с собственных переживаний на святую войну против угнетателей. — Сейчас бы полезли во все щели в твоей новой жизни, рассказали бы Эду, как ты маленькая в колготки ссалась и какая у тебя была любовь в пятом классе, и выли б Авалосу-старшему в жилетку, что ты их покинула на старости лет. Когда они тебя выгоняли из дому, что-то не особо страдали!

— Да, я помню, — ответила Марина. — Поэтому и не хочу возобновлять отношений.

* * *

Лось, безжалостно изгнанный нервничающей Анькой из большой комнаты на кухню, сидел, удобно развалившись в кресле, терпеливо ждал, когда подадут машину, и между делом знакомился с Эду. Папа Миша, неуклюже и неудачно попытавшийся подбодрить дочку, тоже толокся здесь же, потирая ручки и нервничая не меньше гневающейся невесты. На Эду, яркого, гладкого, улыбчивого и чересчур вежливого, Миша смотрел с подозрением.

— Это кто таков? — поблескивая внимательными глазками, осведомился Миша у Лося, задумчиво потирающего губы. Лось меланхолично вскинул брови, блеснул спокойными серыми глазами.

— Если не ошибаюсь, сын нашего испанского партнера, Эдуардо Де Авалос. Настоящий испанский гранд, — ответил он многозначительно. — Говорят, состоит в дальнем родстве с королем Испании. Настоящий матадор.

Эта информация Мише очень понравилась; испанский гранд — это было солидно, престижно. Он в очередной раз хлопнул ладонями, с силой потирая их друг о друга.

— То, что гранд — хорошо, — веско заявил он, — а то, что быкам хвосты крутит, всем знать не обязательно!

Эду русского языка не знал; но несколько фраз Марина заставила его выучить — исключительно столько, чтобы хватило, выразить свои наилучшие пожелания молодой семье. Лось не знал испанского; но языковые барьеры не помешали коммуникации, ибо существовал английский и папа Миша, а Марина не учла глубины мужского коварства.

Лось тоже волновался, не так, как Анька, но все же; он мог сколько угодно не показывать виду, но его пальцы постукивали по столу монотонно и тревожно, и папа Миша, которого официоз здорово достал уже на этом этапе свадьбы, которая еще даже не началась, одетый в безупречный смокинг, поправив удушающий его галстук-бабочку, с ловкостью ярмарочного карманника выставил на стол три бокала для коньяка под внимательным взглядом Лося и вежливо-удивленным — Эду.

— Чтобы не волноваться, — солидно объяснил папа Миша, разливая коньяк по бокалам. — Это нам всем нужно. Компренде? Так своей сеньоре и скажешь. Ну, повтори?


— Штобы не волновасса, — послушно повторил Эду с самым серьезным видом, сильно коверкая слова, но его отлично поняли.

— Йес! — оживившись, отозвался Лось, многозначительно подняв указательный палец вверх.

Мужчины церемонно коснулись бокалами — не слишком сильно, чтобы предательский звук не навлек на их головы гнева супруг, — и с удовольствием пригубили ароматную жидкость.

К моменту, когда приехал лимузин, на кухне было шумно и весело.

Трое мужчин на дикой смеси русского, испанского, английского и финского что-то рассказывали друг другу, покатываясь со смеху и заедая коньяк раздобытым у мадам Медведицы лимоном.

— Что твои апельсины, что эта Испания твоя, — горячась, вещал раскрасневшийся Миша. — Ты к нам следующей зимой приезжай, я тебе тайгу покажу! Снег! Медведей!

Эду согласно кивал и наливал по новой.

— За молодую семью! — пояснил он с сильнейшим акцентом, повторяя фразу, которой научила его Марина.

— Йес! — проговорил Лось, торжествуя победу над языковым барьером, взяв предложенный ему бокал.

— А испанец-то сечет! — радовался Миша. — Ну, за Аньку мою!

В двери заглянула Марина. С минуту она наблюдала веселье, морща и кусая губы, чтобы не рассмеяться, разглядывая отмечающих великое событие мужчин.

— Нет, Ань, ты посмотри на них, — протянула она, заставив всех троих обернуться на ее нежный голос. — Посмотри на этих алкоголиков! Ну, все же одинаковые, что импортные, что свои…

Анька заглянула на кухню и погрозила не в меру развеселившемуся Лосю пальцем.

— Я тебе покажу, — грозно заявила она. — Если тебя развезет, я тебе рога-то поотшибаю…

Но Лось уже поднялся, оправляя пиджак, стирая с лица улыбку и стараясь выглядеть как нельзя более серьезно.

— Не развезет, — возразил он, подходя к своей невесте, в глазах которой читалась тревога. — Этого слишком мало, чтобы я опьянел.

— О-о-о, Лось, ты еще и бухаешь?! — изумилась Анька, но Лось, смеясь, чмокнул ее в намарафеченную макушку:

— Нет. Не переживай.

— Смотри мне!

* * *

Свадьба удалась солидной, и Миша, принимая поздравления от многочисленных партнеров и друзей, чувствовал себя крестным отцом.

Несмотря на выпитый коньяк, никого из веселящейся троицы не развезло; только у Миши лицо стало чуть краснее, у Лося — чуть веселее, а у Эду голос — чуть звонче. И к тому же, он смог произнести тост почти без акцента, чем несказанно порадовал папу Мишу.

— Вот за что люблю вас, испанцев, — доверительно втолковывал Миша Эду, — так за то, что умеете веселиться и пить!

— Si, — небрежно ответил Эду. — Повто-орим?

Вальс с невестой Лось перед гостями станцевал безупречно; Анька, сияя улыбкой, кружилась, удерживаемая его сильной рукой. Глядясь в его смеющиеся глаза, она ахала, поражаясь, что Лось умеет так красиво двигаться, и танец не смог испортить даже отчаянный рев мадам Медведицы, которая припадала на плечо Миши и сморкалась в его галстук так узнаваемо, что Лось, косясь на нее, не смог сдержаться — рассмеялся, обнимая свою смутившуюся невесту.

— У меня только папа кремень, — шипела пристыженная Анька. — Лось, прекрати ржать!

— А по имени меня сегодня назовешь? — спросил Лось, бережно обнимая невесту и чуть касаясь ее раскрасневшихся губ своими губами под громкие одобрительные крики гостей. — В качестве подарка? Анри — скажи это так, как ты только можешь. Назови!

Лось снова целует Аньку, сладко, нежно, страстно, с ноткой желания, уже не обращая внимания на собравшихся гостей, которые вопят и громко аплодируют этому поцелую.

— Анри, — ядовитенько произнесла Анька, отвечая, однако, на поцелуй, — а расскажи-ка мне, милый муж — о, точно, муж! — что это на моей свадьбе делает эта загарпуненная акула?!

— Загарпуненная акула, — в тон ей отвечает Лось, жадно обнимая ее тонкую талию, — приглашена на мою свадьбу. Все ж он мой брат.

— Черт, и хватило же совести притащиться, — ворчала Анька, рассматривая напряженное лицо Акулы, только-только обросшее новыми бровями. — Он что, совсем непробиваемый?

— Почему? — удивился Лось, покачивая Аньку в медленном танце. Пространство вокруг них медленно заполняли другие танцующие пары, заслоняя собой Акулу, и Анька перестала вертеться в руках Лося, стараясь разглядеть Лассе.

— Ты же видел его в розовых трусах, — сварливо напомнила она. — Я бы на его месте после этого позора легла на дно лет на сто.

— Я его видел, — подтвердил Лось, склоняясь к самому ушку своей маленькой невесты, — а он меня — нет. Он не знает… и я просил бы тебя… не говори ему никогда. Он действительно сильно унижен и раздавлен. С него достаточно. Ты наказала его очень сильно. Сильнее, чем он заслуживает.

Анька даже застонала, закусив губу и мотая головой.

— Лось, почему ты добрый такой?! — удивилась она, ухватив Лося за уши и вглядываясь изумленно в его светлые счастливые глаза. — Ты святой, что ли?! Он же тебя готов уничтожить, сожрать, а ты его жалеешь!

— Быть может оттого, — сказал Лось загадочно, — что я счастливее него? Посмотри — что у него есть? — Анька глянула на Акулу, обтянутого модным пиджачком. — Только то, что он носит. Только то, что с ним рядом, — Лось кивнул, указывая на Нину, которая очень удачно сунулась Акуле под руку. — И все. Завтра одежда обветшает — а он не способен заработать на новую, — девушка удерет, и что с ним останется? Ничего; а у меня есть ты. Ты, моя золотая. Ты, моя хорошая. Ты, моя любимая.

— Ох, Лось, — прошептала Анька. — Ты умеешь проехать по ушам и усыпить совесть. Мне даже жаль его стало.

— И это правильно! Жалей его; жалей, а не злись. Он не стоит твоей ярости.

— Анри, ты сейчас его защищаешь?

— Да, моя ненаглядная; да. Защищаю. Мне его жаль.

— Лось, какой ты сильный! Как будто у тебя не четыре, а восемь копыт!

Лось зарылся лицом в волосы Аньки, смеясь и поглаживая ее тонкую шейку.


— Пусть так, — ответил он просто.

Меж тем неугомонный папа Миша затеивал какой-то перформанс; его лицо сияло так, словно он готов был подложить самую огромную свинью конкурентам, и, судя по тому, как поспешно отирал салфеткой губы Эду, папа Миша принуждал испанца сию минуту отдать долг его дочери.

— А тепер-р-рь, — раскатисто крича он, привстав, — Эдуар-р-рдо…


Анька знает, о чем будет просить ее отец. Она видит взгляд Марины и смеется, машет ей рукой.

— Анри, — шепчет она Лосю на ухо, обхватив его за шею рукой и целуя в ухо, в шею — сладко-сладко, — иди к папе. Я сейчас принесу Эду гитару. Он споет нам… Ты же не умеешь петь серенады? А он умеет; он мне должен!

Эду разговорчив; прижимая руки к груди, он говорит длинную речь на ломаном русском.

— Если бы не было бы Ани, — говорит он, переводя взгляд на невесту, — то не было бы нас.

Он понимает, о чем он говорит. Маринка, обучая его русским словам, объяснила смысл этой фразы, и Эду тронут до глубины души сказанными им словами. Голос его дрожит, он прижимает к себе свою Марину и целует ее, и радостные гости ревут на все лады.

— Сейчас! — кричит Анька, маша Эду рукой и утопая во всеобщем гвалте. Она бежит в подсобку, туда, где лежит его гитара, но не только для того, чтобы ее принести, а чтобы перевести дух и отереть вновь набежавшие слезы. То, что Лось сегодня на ней женится — это невероятно. Она чувствует абсолютное счастье оттого, что теперь они вместе, оттого, что теперь Лось принадлежит ей, и ей хочется кричать о своем счастье — как и крушить. Ломать и убивать тех, кто мешает ее безоблачному счастью.

Когда крики гостей смолкают, она осторожно возвращается назад. Миша о чем-то расспрашивает Эду, тот темпераментно рассказывает, Марина, краснея, переводит, и Лось с интересом слушает — как и все гости. Этого достаточно, чтобы прокрасться к Акуле. Он тоже смотрит на Эду, Марину и Лося, и на его тонком лице играет недобрая ухмылка.

— Ты, глист в обмотках, — говорит Анька очень вежливо и приветливо, сжимая гитару так сильно, как сжимала б его шею. — Ты чего приперся?

Акула отвлекается от темпераментного рассказа Эду. Нинка рядом с ним тоже отвлекается, Анька сморит ей в глаза — и видит ненависть, соперничество и зависть. «Вы самое слабое звено!» — кричит в Анькиной голове писклявый голос, и Анька усмехается, отвечая на откровенно дерзкий взгляд Нины.

— Я приперся, — злобно отвечает Акула, сжимая бокал с выпивкой, — на свадьбу брата. Можно?

Анька мерит его взглядом и едва не плюется. Если б не обещание Лосю, она бы тотчас вывалила Акуле всю правду, рассказала, что Лось видел его унижение, его зеленые яйца и розовые труселя. Но она молчит.

— Не желательно, — цедит она.

— Смотри-ка, — усмехается Акула, меряя Аньку взглядом, — а ты молодец. Ты знаешь, что Ингрид сегодня звонила Анри, чтоб поздравить его?..

Анька и сейчас молчит, захлебываясь яростью. Лось ничего не сказал об этом звонке. С утра их было много. Лежа в свете зимнего неяркого солнышка, пробивающегося длинными тонкими лучами сквозь шторы, с Анькой в постели, абсолютно голышом, прижимаясь к ней вставшим членом и обнимая одной рукой свою невесту, которая через несколько часов станет его женой, он лениво бормотал благодарности всем поздравляющим, а затем и вовсе отключил телефон, зарылся лицом меж Анькиных грудей, раздвинул ее ноги и как следует отлюбил ее — с толком, с расстановкой, до криков. Прижимая ее руки к постели, наслаждаясь ее слабостью, беспомощностью, каждым мигом ее оргазма.

Дозвонилась ли Ингрид? Может, и нет. А если дозвонилась, то Лось отмахнулся от нее и ее жалких слов, утопил их в Анькиных стонах, в горячих поцелуях, в жадных движениях напряженных бедер… Пережил; перегорело. Прошло. И это было так ценно, что Анька едва не теряет сознание от счастья. Акула, сам не понимая, подарил ей на свадьбу самый прекрасный подарок. Ингрид для Лося больше ничего не стоила. Ничего. Она стала мертвым призраком из прошлого, не более.

— Какая ж ты гадина, — шепчет Анька, мгновенно заводясь от ухмылки Акулы и трясясь, как в пляске святого Витта. — Какой же ты козел!..

Акула смотрит на нее с интересом, словно ее ярость позабавила его.

— Да что такого? — невинно интересуется он. — Подумаешь, бывшая звонит… Они часто встречаются.

Анька задумчиво смотрит на него.

— Ты вообще человек? — задумчиво спрашивает она. — Сердце есть у тебя? Ты вообще способен чувствовать что-нибудь? Боль? Ты любил хоть кого-нибудь в своей жизни?

— Бабушку, — беспечно отвечает Акула, глотком осушая свой бокал. — Но она умерла. Давно.

— Умерла, — эхом повторяет Анька, разглядывая лицо Акулы. Ей кажется, что зеленка все еще не смыта с его лба. — Больно было, да? Когда она умерла?

Акула неприязненно смотрит на нее.

— Причем тут это? — холодно спрашивает он, и Анька понимает, что он не соврал.

— Ну, а как бы тебе понравилось, если б я обрядилась в твою бабку и прыгала у тебя под окнами, — цинично говорит она, и Акула вспыхивает. Нинка срывается с места, но он обхватывает ее свободной рукой и удерживает, не дает ей вцепиться Аньке в волосы. — Орала бы от ее имени всякую дрянь, тревожила б твои воспоминания, глумилась бы — например, ночнуху задрала, и сверкала панталонами перед всеми?

— Ты переходишь все границы, — рычит он злобно, — есть же вещи…

— Да!? — выкрикивает Анька радостно. — Есть?! Правда!? Ты, придурок, ответь мне — почему Ингрид и Лось разошлись?

Вопрос был внезапный; Акула озадаченно замолкает, подбирая слова, и Анька не дожидается его ответа.

— Потому что, мудак ты эдакий, — говорит она быстро и безжалостно, — Ингрид убила ребенка Лося. Дочку, которую Лось хотел и уже любил. Вырвала из животика и выкинула на помойку. Вот почему. И он не простил. Он тоже страдал — как ты по бабке. Ведь есть же вещи…


Акула раскрывает рот, словно его вытащили из океана и бросили на горячий песок, на котором рыбы, немного поизвивавшись, очень быстро умирают.

— Я не знал… — шепчет он. В его глаза смотреть жалко и страшно. — Не знал!

— И теперь каждый раз, видя Ингрид, — безжалостно и быстро продолжала Анька, сжимая гитару изо всех сил, — Лось видит и свою ма-аленькую, нерожденную, убитую доченьку. Сколько раз ты ее звал помучить Лося?

— Я…

— Ты, поганая скотина, каждый раз, призывая эту тупую суку помучить Лося, — злорадно продолжала Анька, наблюдая, как лицо Акулы бледнеет и мертвеет, — вытаскиваешь из могилки детский трупик и тыкаешь, тыкаешь Лося в него носом! В его кровь и плоть! В его нереализованную любовь! В его дитя… Ты же лучше всех знаешь, какой Лось мягкий; как он умеет любить. Как он плакать умеет. Знаешь? Плакал Лось когда-нибудь? Теперь не плачет. Теперь он вырос, теперь он сильный мужчина. Все в себе. Мучается, корчится от боли — но держит в себе.

— Это не правда…

— Конечно, не правда! Если ты это не знаешь, не видел — значит, это не правда! — Анька зло и отчаянно хохочет. — Я не знаю, почему Лось до сих пор не убил тебя. Я не понимаю, почему он такой добрый и мягкий — после всего, что ты ему сделал. Почему он тебе еблет-то не раскроил. Не понимаю. Любит тебя, суку. Брат, говорит.

— Я не знал, — шепчет Акула, потрясенный до глубины души. У него тоже светлые глаза, но сейчас они черны от расширившихся зрачков. Анька беспечно пожимает плечами, отступая подальше от Нины, которая, казалось, готова кинуться на нее, как бойцовый пес.

— Конечно, ты не знал, — легко соглашается Анька. — Где ж тебе знать! Двадцать с лишним недель — где же знать!? Что ж ты за брат-то такой, Акула? Расскажи мне — где ты все это время шарился, чем ты был занят, что не заметил кошмара, что происходит с твоим братом? А-а-а, девочек трахал! Конечно; это так важно — потрахать девочек! Это больше всего нужно!

— Ты все придумала! — визгливо верещит Нинка, срываясь, и на нее оглядываются удивленные гости. — Врешь! Не смей!..

Нинку трясет от ярости и зависти; ее колотит оттого, что Анькина свадьба такая дорогая и богатая, что сам губернатор не постеснялся присутствовать на ней. Ее трясет оттого, что бутылка элитного пойла стоит дороже, чем аренда ее коммуналки. Ее ломает от зависти и ненависти, и оттого, что Анька посмела унизить Акулу, ее, Нинки, билет в сытую и счастливую жизнь. Она защищает Акулу, она выслуживается перед ним, но тот молчит, и Нинка тоже смолкает, растерянная.

Акула молчит, потрясенный, а Анька, смеясь, уворачивается, уходит от гневных выкриков Нинки, прижимая к своему свадебному платью гитару. Эду уже в нетерпении тянет руки к инструменту, его голос — сильный, звучный, — разносится над головами гостей, и Анька, отдав ему гитару, прижимается к Лосю, утопая в его объятьях.

Тот целует ее в макушку, приглаживает ее волосы, гладит обнаженные плечи и вскидывает взгляд на брата. Лось молчит, но взгляд его говорит о многом. Это взгляд победителя, и Акула готов сквозь землю провалиться, потому что ему стыдно так, что легче выпить яду. Он смотрит в бокал, но теперь пить из него стыдно. Акула отшатывается от стола, и Нинка его не может удержать.

— Ну, куда ты, — шипит она, потно, тихо и стыдно, пытаясь ухватить его за руку, но тот ускользает, уходит от нее, от стола, от праздника.

Эду начинает петь; он действительно хорошо поет и играет, и Лось опускает ресницы, обнимает Аньку крепче, прижимает ее к себе и целует — теперь Акула знает цену этим поцелуям, он понимает, что для Лося Анька — это шанс вернуть все то, что он потерял. И Акула все это отпихивает от себя все, уходит дальше, в темноту коридора, прочь, вон, лишь бы только не видеть, не понимать, и не чувствовать горький ядовитый вкус слов, произнесенных Анькой.

«Почему Лось не убил тебя?.. Я не понимаю…»

Глава 23. Первая брачная ночь

Празднование подходило к концу.

Миша, выпивший неприлично много по мнению мадам Медведицы, однако ж был очень оживлен, деятелен и трезв. Под радостные крики гостей он протянул дочери руку, церемонно приглашая ее на танец, и Анька всплакнула от радости, повторяя нехитрый восторг своей матери.

— Ну, доченька, — дрожащим голосом произнес Миша, за руку ведя красивую и счастливую Аньку на середину зала, — в добрый путь!.. Ах, хорошего парня отхватила! А говорила — мои партнеры не для тебя! А?!

— Так это ты его на меня натравил, да? — всхлипнула Анька, обнимая отца за плечи и прижимаясь к нему, чуть покачиваясь в танце. — Ну, давай, признавайся! Обещаю: не буду злиться… не сегодня. Не за Лося. За Лося спасибо. Он классный, правда.

Миша тихонько зафыркал, поглаживая Анькину вздрагивающую спинку.

— Лось? — повторил он, посмеиваясь и укачивая, убаюкивая Аньку, тихонько ревущую на его плече. — Согласись, удачнее, чем Удав?

Вышеупомянутый пресмыкающийся на свадьбе тоже присутствовал, в качестве почетного гостя; с кислой миной он хлопал в ладоши, подчинялся всем издевательствам тамады и конверт положил самый солидный. От праздничного настроения у него даже его змеиная морда стала не такая гадкая, он улыбался, но понять, чего в нем больше — искренней радости за новобрачных или зависти Лосю, — было невозможно.

Анька тайком косится на несостоявшегося жениха, который так навсегда и остался в разряде «мимолетный знакомый». Удав не такой уж гадкий — просто некрасивый, и не умеет смеяться. Когда Анька его отвергла, Миша долго убеждал ее, что он всем хорош, надо только присмотреться. И строгий — Мише нравилось это качество в потенциальных женихах. Он очень хотел, чтобы будущий муж был примером для его дочери, вертихвостки и бесстыдницы. Анька же не верила, что человек с таким желчным лицом может испытывать вообще какие-либо чувства, и тем более — симпатию, как клятвенно заверял Миша. Анька нарочно злила Удава, проверяя на прочность, тыкала его палочкой до тех пор, пока он не выдержал и не уполз, извиваясь, подальше от нее. Не перенес ее выкрутасов — тех самых, которые терпеливо сносит Лось, отмахиваясь от них, как настоящий лось ушами от пищащих комаров.

А теперь Удав завидует Лосю — и не только потому, что у того все с Анькой склеилось. Внезапно до Аньки доходит, что она-то на самом деле завидная невеста! Была…

И Удав смотрит на ее красоту, на ее озорную молодость, на смешливое счастье, на ее улыбку, с какой Анька прижимается к своему мужу, и завидует. А еще он завидует оттого, что Лось — молчаливый, спокойный, — покоряет Анькино озорство одним только взглядом. Анька жмется к нему и затихает, готовая слушаться, и Удав завидует Лосиной силе. Уважению, которое Лось вызывает. Лосю не надо топать ногами и орать, чтобы к нему прислушивались, Анька яркое тому доказательство, и Удав ревнует к этой силе, которой в нем самом нет.

«А ведь могла же присмотреться, — думает Анька, покачиваясь в медленном танце с отцом, — притереться, привыкнуть… и не видать мне тогда Лося! Прошло бы мое счастье мимо…»

Она снова посмотрела на своего мужа — и рассмеялась: на его плече висела мадам Медведица, завывая, как пароходная сирена, а Лось ласково утешал ее, отирая ее зареванное лицо платочком, воркуя что-то. Наверное, обещает быть хорошим мальчиком. И раз обещает — значит, сделает.

— Ну, признавайся! — требует у отца Анька, и Миша тайком вздыхает с досадой.

— Нет, — нехотя признается он. — Не я. Анри серьезный уж больно; я и не думал, что ты ему понравишься, трещотка ты этакая! Пригласили его… ну, чтоб был. Из вежливости. Даже не рассчитывали, что согласится. Так что это твоя добыча, маленький брат. Чистый выстрел. Матерого завалила!

Анька рассмеялась, уткнувшись лбом в плечо отца, услышав от него те самые слова, те самые мысли, что в свое время думала сама — но о нем.

— Пап, — шепчет она. — Спасибо!

— За что? — так же заговорщически отвечает он.

— Просто, — отвечает Анька.

Лось, отерев все слезы мадам Медведице, идет к Мише, укачивающем Аньку в танце, и у Аньки просто сумасшедше начинает колотиться сердце, когда Миша передает ее из рук в руки Лосю, так символично, почти нехотя, будто не желая расставаться со своей маленькой доченькой.

— Смотри, — говорит Миша напутственно строгие слова, но голос его срывается.

И Лось отвечает молчанием — таким надежным и спокойным, что сомневаться не приходится: все будет просто отлично.

****

Анька здорово устала, от новых туфель у нее отваливались сразу обе ноги по колено, но она стойко дотерпела до гостиницы — первую брачную ночь решили провести именно там, в роскошном люксовом номере, — и еще не спала, когда Лось торжественно внес ее на руках в спальню.

— Лось, я вся твоя, — пробормотала Анька, доверчиво прижимаясь к его плечу, — только дух переведу…

— Переводи, — усмехнулся Лось, укладывая ее на брачное ложе и ласково целуя ее прохладную щеку.

Дальше, уложенная на постель, Анька просто напрочь отрубилась. Как Лось стащил с нее туфли — не слышала, не чувствовала, как распустил платье, чтоб облегчит ей дыхание. Когда она проснулась и уселась на постели, горел ночник, мурлыкала негромкая романтичная музыка. Лед еще на растаял в ведерке с шампанским, на столике красовались нарядные, яркие, как новогодние игрушки, фрукты и торт, а Лося нигде не было, только в ванной комнате слышался приглушенный плеск воды. По всему выходило, что он отправился в ванную совсем недавно — подле себя на подушке Анька заметила вмятину, вероятно, Лось отдыхал рядом с ней, не смея тревожить ее сон.

«Ноги бреет, сохатый, — подумала Анька, освобождаясь от платья, стаскивая с себя кучу юбок и нетерпеливо распуская оставленные Лосем застегнутыми застежки. — Марафет наводит… поразить меня красотой хочет…»

Внезапно ей захотелось в очередной раз подразнить Лося; сорвать ему торжественный романтик, превратить все в спонтанную и веселую страсть, и она, попискивая от предвкушения и озорства, распирающего ее, двинула в ванную.


Анька, раздевшись, осталась в красивом белье, кружевном поясочке и в чулках, так как ей очень хотелось порадовать Лося. Скоро после начала совместного проживания выяснилось, что Лось очень — до трясучки и поскуливания, — падок на красивое белье намного больше, чем на откровенно обнаженное тело. Ему нравилось разглядывать Аньку, поглаживать ее бока, обтянутые кружевными эротичными вещичками, стаскивать зубами тоненькие полупрозрачные трусики, прихватывая ее розовенький гладенький лобок губами, — и нарочно не снимать чулки, нарочно оставлять Аньку в них, сжимать в момент наивысшего наслаждения ее бедра, обтянутые кружевными резинками.

Неслышно ступая мягкими лапками, на цыпочках, повизгивая от восторга, Анька пробралась в ванную комнату — подглядывать. Лось, мурлыкая под нос песенку, запершись в душевой кабине, наполненной паром и брызгами, ополаскивал волосы, фыркая как морж, стряхивая с плеч воду. Некоторое время Анька, прижавшись щекой к стене, наблюдала за ним, вслушиваясь в песенку, которую Лось пытался изобразить своим неподдающимся голосом, и с превеликим трудом узнала в лосином мычании серенаду, которую пел Эду.

У Лося был приятный, глубокий баритон, но при этом абсолютное отсутствие слуха, и в ноты он попадал очень редко. Зато присутствовало желание петь, его было хоть отбавляй, и Лось повторял немудреные слова песенки с большим энтузиазмом. Наверное, позже хотел спеть ей, Аньке.

— Mi dulce belleza, — ворчал Лось, изображая пение, и Анька со смеху покатывалась, глядя, как Лось при этом энергично трет пеной свои уши.

Само по себе действие это было абсолютно рядовым и ничем не примечательным, но Анька отчего-то умилилась, наблюдая за Лосем. Именно сейчас, когда вместо продолжения официоза и обязательного романтичного ужина она получила вот эти неуклюжие песнопения, ей стало абсолютно ясно, что Лось теперь ее — от макушки и до пяток, — и эта уютная домашняя сцена всего лишь одна из многих, которые ей еще предстоит увидеть.

— Ло-осик, — голосом русалки-соблазнительницы позвала она, вдоволь наслушавшись его грубых арий, налюбовавшись игрой мышц на его спине и царапаясь в запотевшие прозрачные стенки душа, — хочешь, я потру тебе спинку?!

Лось, энергично отряхнувшись, приоткрыл душевую, взглянул на Аньку, весьма игриво демонстрирующую ему кружевное белоснежное великолепие.

— Отдохнула? — спросил он, сияя улыбкой. — Я уже думал, что ты уснула до утра.

— Не-е-ет, не до утра! У нас же первая брачная ночь сегодня! И как же без нее? Все эти недели тренировок насмарку? Как тебе твой бонус на сегодняшнюю ночь? — повернувшись к Лосю задом и заводя руки за спину, чтоб расстегнуть беленький лифчик, поинтересовалась Анька. — Смотри, как красиво!

Она нарочито медленно расстегнула застежку, разъединив пару блестящих крючочков, притворно стыдливо и неторопливо столкнула с плеч тоненькие белые бретельки, и кружевной лифчик упал к ее ногам под вздох Лося, следящего за каждым ее движением.

— Я думал, ты подождешь меня в постели, — заметил Лось, внимательно и жадно наблюдая за тем, как Анька призывно вертит жопкой — нарочно вне зоны его досягаемости, поддразнивая. — И я с тебя все сниму…

— Или не станешь снимать? — невинно поинтересовалась Анька, оборачиваясь к Лосю и прикрывая грудь руками, не позволяя ему увидеть вожделенные остренькие сосочки. Лось прищурился, оценивая увиденное:

— Или не стану, — согласился он. — Подай мне полотенце, пожалуйста.

Его голос был таким будничным, ровным и спокойным, что Анька позабыла, с кем разговаривает и, не ожидая подвоха, послушно шагнула к нему, протягивая белое махровое полотенце.

Вмиг горячие руки обхватили ее, и визжащая Анька была втянута в душевую кабину, под горячий душ, который мгновенно превратил ее свадебную прическу в насквозь мокрые пряди, уныло повисшие вдоль лица, и сделал ее невесомое белое белье тяжелым и неприятным.

— Лось! — верещала Анька, трепыхаясь в его руках и визжа. — Нельзя! Перегреваться! Мне!

Возбужденно сопя, Лось послушно повернул переключатель, и на его раскрасневшуюся кожу хлынули прохладные звенящие струи. Прижав горячим телом Аньку к прозрачной пластиковой стенке, Лось сжимал девушку, целуя ее протестующие губы, забираясь коварными жадными руками в ее трусики.

— Лось, ты все испортил, — между парой поцелуев возмутилась Анька, совсем позабыв, что сама хотела пошалить.

— Не-а, — просопел Лось, склоняясь и чувствительно прихватывая губами ставшие таким чувствительными соски девушки. — Моя. Моя. Хочу тебя.

До этого Лось не выражал свое желание словами, но сегодня, видимо, был особый случай, если он произнес это вслух, а затем, не церемонясь, просто варварски, стащил с мокрой Аньки мокрые красивые трусики и, даже не удосужившись насладиться их красотой, опустившись перед ней на колени, так же варварски грубо и нетерпеливо заставил ее развести ноги в разные стороны.

— А-а-а-у-у! — завопила Анька, когда он обхватил ее влажные бедра горячими ладонями и прижался жадным ртом к ее животу, а затем ниже, к розовому треугольнику между ее расставленных дрожащих ног. — Лось… А-а-а!

Он не слушал ее; прижав, распластав изнемогающую девушку на прозрачной стенке душа, он целовал и целовал ее мокрое лоно, ласкал его языком, и Аньке казалось, что даже прохладные струи не смывают жара желания с ее кожи. Она запустила ноготки в мокрые волосы мужчины, не отдавая себе отчета в том, что прижимает его к себе все сильнее, поощряя его жестокие ласки, и блаженно откинулась на стенку, поскуливая от удовольствия.

Поддерживая ее под бедра, мужчина заставил Аньку закинуть ноги ему на плечи — сначала одну, потом другую, — и продолжил свою беспощадную, страстную ласку, свои жадные поцелуи, по очереди введя в узкое лоно девушки большие пальцы и осторожно массируя ее изнутри, до хриплых криков, до тонкой дрожи бедер, которую Анька была бы рада скрыть, но у нее не получалось.


Анька металась, упираясь спиной и цепляясь ладонями за скользкие стенки, прохладные струи змеились по ее коже, по лицу, по раскрытым жадным губам, хватающим воздух вперемежку с водой. Все ее существо пульсировало в такт неспешным ласкам, девушка то беспомощно вскрикивала, балансируя на грани ослепительного удовольствия, то жадно двигала бедрами, совершенно откровенно требуя своей порции наслаждения, плавясь от страсти под прохладным душем.

— Пожа-а-алуйста! — провыла она, чуть не плача, когда в очередной раз Лось просто отстранился, ощущая пальцами мягкое сокращение ее тела, предвещающее развязку. — Возьми меня! Пожалуйста! Пожалуйста!

— Хочешь меня? — жарко произнес он, больно куснув ее за мягкую внутреннюю строну бедра, помечая красным пятном свою женщину, свою самку, и Анька затрепетала, схваченная его сильными руками. — Хочешь?

— Да-а-а, — провыла Анька, чувствуя, как в ней снова разгорается всепожирающее желание под его вкрадчивыми пальцами, поглаживающими ее изнутри. — Го-о-осподи… Пожалуйста!

Она твердила это как заклятье, пока он не сжалился над нею и не прекратил мучить. Девушка лишь на миг ощутила подошвами прохладный влажный пол в душевой, а затем Лось снова подхватил ее под бедра, нетерпеливо и грубо, жадно насаживая на свой напрягшийся член, и Анька вскрикнула от его неистового нетерпения.

Вцепившись в его горячую кожу ногтями, она повисла на его плечах, чувствуя, как его нетерпеливые толчки подкидывают ее бессильное тело, и как блаженное, такое желанное наслаждение накатывает на нее снова, поглощая все ее существо.

— Моя, — шептал Лось, поддерживая девушку под бедра, двигаясь мягко, гибко, лаская Аньку сладко и нежно, ловя ее горячие губы своими губами. — Моя любимая… Аня, Аня… Анечка…

— Лосик мой, — бормотала Анька, изнемогая от его страсти и любви, исцеловывая его плечо, на котором удобно устроилась, покусывая в шею, — Анри… Анри… Мой самый невероятный, самый любимый Лось…

Глава 24. Семья

Анька каталась колобком по дому Лося, насквозь пронизанному весенними теплыми лучами. За окном было еще прохладно, но Анька, щурясь и разглядывая пейзаж за стеклом, разгуливала по ковру с длинным ворсом и воображала, что ходит по траве. Май был в разгаре.

— Мишка, — строго говорила она, поглаживая округлившийся животик, — ананас хочешь?

Мишка сохранял спартанское спокойствие и молчание — совсем как Лось, — и Анька сурово кивала головой своим собственным мыслям.

— А надо, Мишка! Надо! — строго говорила она и заглатывала желтый сочный кусочек. — Это, Мишка, витамины!

Поедание витаминов оказалось делом нелегким, и Анька, жмурясь от тепла и солнца, уселась прямо на пол, в теплый ворс ковра, растопырив ноги в белых носочках.

Жизнь с Лосем, такая же неторопливая и спокойная, как сам Лось, оказалась просто сказкой. Анька в свое удовольствие рисовала футуристические, почти космические интерьеры, и Лось, вечером просматривая ее работы, одобрительно хмыкал, замечая, что для современного торгового центра это самое то. Выбираясь в люди, Анька или вела сама машину — яркую, красную, похожую на божью коровку, так не вовремя выбравшуюся на снег, — или принуждала Лосиных мордоворотов отвезти ее в нужное место, по делам или развлечься, словом, ощущала себя хозяйкой все больше. Иногда ей казалось, что на дороге она встречает знакомые лица, то похотливого Винни-Пуха, то Пятачка-бармена. Глядя на их красные носы, шмыгающие от холодного ветра, Анька кровожадно размышляла, а не велеть ли мордоворотам принести ей ружье, и не открыть ли сафари на плюшевых негодников, мстя им за неуважение, оказанное ей, ныне Анне Виртанен, но вовремя унимала в себе эти хищные порывы. Лось мог не одобрить ее гонок за визжащим Винни-Пухом по пересеченной местности. И дробь в его заднице — тоже. Принципиально.

А вечером, когда Лось возвращался домой, Анька важно несла ему свое пузо, требуя поклонения, и Лось послушно поклонялся. Обнимал ее округлившийся животик обеими ладонями и прислушивался к жизни, растущей внутри ее тела.

— Лосенок, — важно говорила Анька, и Лось целовал ее, долго-долго, обмирая от сбывшегося счастья.

«Это рай!» — думала довольная Анька, загорая под майским солнышком на своем пушистом ковре. И потому появление Акулы на своей личной территории восприняла как вторжение злобных инопланетян — как минимум.

— Какого блядского черта тебе снова надо?! — проорала Анька, пыхтя и поднимаясь на ноги, не сводя тревожного взгляда с паркующейся у дома знакомой машины.

Акула нечасто бывал теперь у Лося. Совсем нечасто. За три месяца, что Анька тут провела, он был всего пару раз и не более пяти минут. Анька даже не успевала спуститься сверху, чтобы поприветствовать его своим злорадным клекотом; а потом и клекотать желание отпало. После ее эпохальной речи Акула вдруг как-то побледнел, притих, даже порядком похудел. В нем осталась острота и хищность, но ушла ленивая беспечность и вальяжная неторопливость, в светлых глазах появилось какое-то новое — неутолимое и голодное, — выражение, словно Акула о чем-то мучительно долго размышлял, и никак не мог найти ответа на мучающий его вопрос.

«Давно тебя выпороть было надо, — всякий раз недобро думала Анька, провожая его взглядом, тайком наблюдая из-за занавесок, как Акула спешно садится за руль и уезжает — так быстро, словно за ним кто гонится. — Акула, Акула… вроде, ведь взрослый мужик, а на деле-то мальчишка балованный! И раза хорошей порки хватило на то, чтобы мозг на место встал. Лось, интересно, почему тебя не драл, как собаку? А, Лось же младший. Типа, уважение!»

Нину Акула теперь тоже всегда таскал с собой, она стала его неизменной спутницей, и казалось, что Акула твердо решил исправить даже эту сторону своей жизни — личную, — остепениться, и то ли жениться, то ли просто обзавестись постоянной подругой. Может, таким образом он отдавал Нине долг — все-таки, она его освободила и не отреклась от него в тот нелегкий для него час, когда над ним потешалась вся Москва. Может, просто не мог избавиться, подсознательно ища у нее поддержки, или же она прилипла, как банный лист, а ему уже не доставало сил, чтобы взбрыкнуть и оттолкнуть ее, как прежде цинично бросить в лицо «прощай!». Но, так или иначе, а Нина теперь была с ним. Она похорошела, стала вальяжной и не такой дешевой.

Всякий раз, когда Акула приезжал к Лосю, он оставлял Нину в машине, не позволял ей сопровождать его. И всякий раз она ослушивалась — из машины выходила и долго рассматривала Лосиный дом, вызывающе нажевывая жвачку и выдувая из нее пузыри. Нина то ли знала, то ли просто надеялась, что Анька ее видит. Делала небрежный вид, рассматривала сверкающие на солнце окна в их с Лосем спальне и нахально улыбалась, откидывая с чистого красивого, по-кукольному гладкого лица темные пряди. Ее взгляд был взглядом победительницы; в нахальных темных глазах светилась решимость идти дальше, и у Аньки мороз пробегал по коже всякий раз, когда она думала, что эта красотка захочет оседлать ее, Анькиного, северного оленя, и завладеть домом, где Анька была так счастлива.

— Да вот шиш тебе, — зло пыхтела она. — Шиш! Лось на тебя даже не посмотрит! Он мне любовь до гроба обещал!

На этот раз Акула тоже оставил Нину в машине и спешно пошел к дому, оправляя на себе одежду так, будто шел на собеседование. Анька, рассматривая его поджарую фигуру, поймала себя на мысли, что Акула заметно волнуется.

— Чего это он, — пробормотала Анька озадаченно, поспешив к лестнице.

И уже самым краешком глаза она заметила, что Нинка, эта пластмассовая дешевая стерва, вылезла из машины и решительно направилась вслед за Акулой.

Когда Анька спустилась, Акула был в холле, непривычно молчаливый и напряженный.

— Анри дома нет, — сухо и неприветливо произнесла Анька, беспокойно поглаживая круглое пузо. — Зачем ты пришел?

Со времени ее свадьбы с Лосем они с Акулой не разговаривали вообще. Тот или боялся ее, как огня, или стыдился; в любом случае, ее злые слова, ее страшная правда и злое, издевательское наказание отбили у него всякое желание общаться.


Но сегодня Акула, видимо, все же насмелился вылезти из своего безопасного уголка. Старательно пряча от Аньки свои глаза, скрывая волнение, которое так и норовило выписаться огромными буквами на его холеной физиономии, Акула выдохнул с шумом воздух и выпалил:

— Это хорошо. К нему самому я побоялся обращаться, поэтому хочу попросить тебя…

Он поднял на Аньку полный стыда, умоляющий взгляд и продолжил:

— Мне нужна работа.

— Во как, — удивилась Анька, сползая с лестницы. — Неожиданно. Чего так? Живешь же на дивиденды, чем плохо? Или стало мало? — она с насмешкой кивнула на прозрачные стеклянные двери, за которыми маячила фигура Нины.

Акула отчаянно тряхнул головой — нет, нет! — и Анька смягчилась.

— Да ладно, — великодушно произнесла она, — чего на пороге говорить. Пошли в дом, что ли…

Она провела его к тому самому бару, где они давно — уже почти пять месяцев как! — повстречались снова, жестом указала на высокий стул, предложила виски, но Акула снова отрицательно кивнул головой, всем своим видом показывая, что настроен на серьезный разговор.

— Так чего вдруг работать потянуло? — поинтересовалась Анька, устраиваясь рядом. — Чего, не хватает? Или влез в долги, или что-то купить вздумал? Ну да, теперь у тебя тоже почти что семья…

— Не в этом дело, — глухо ответил Акула. — На все хватает. Но я… пойми правильно, — он мучительно потер лоб, — я просто хочу… чтоб все было по-настоящему. Чем-то заниматься хочу. Не прожигать жизнь, а участвовать в ней. Что-то делать. Созидать. Я ведь много умею, многое могу…

— Ага, — сказала язвительная Анька, — девчонок соблазнять!

Акула внезапно покраснел, и Анька с удивлением поняла, что он серьезен с ней, и честен в своих желаниях.

— Вот видишь, — горько сказал он, — ты знаешь обо мне только это. А ведь я учился!.. Я много знаю, я был лучшим!

— Феерично просрал карьеру, — подытожила Анька, тяжко вздохнув. — Ну да ладно, кто старое помянет, тому глаз вон. От меня-то чего надо?

— Поговори с Анри, — оживился Акула. — Попроси за меня. Тебе он не откажет! Скажи, я готов и согласен на любую должность!

— Ты просишь меня поручиться, — тоном заправского крестного отца проговорила Анька, — но знаешь, чему меня папа учил? Не поручаться за раздолбаев. Никогда. Потому что в этом случае пострадает моя репутация.

— Не поручайся, — глухо ответил Акула. — Просто… скажи ему о моей просьбе.

— А сам чего? — уже с жалостью произнесла Анька.

— Боюсь, — откровенно сознался Акула. — Боюсь, что он не воспримет меня серьезно, боюсь, что не поверит, боюсь… что откупится, кинув мне пачку денег. Как обычно. Как подачку. А я подачек не хочу! — в голосе Акулы послышалась страсть, какой раньше не было, и Анька уважительно кивнула. — Я хочу сам зарабатывать, своим умом, своими руками!

— А, это да, — протянула она. — Ну, хорошо. Я ему намекну. Но и только; никаких поручительств, никаких просьб. Я не знаю, что ты там придумал, я не знаю, на сколько хватит твоих благих намерений, так что…

— Надолго, — горячо заверил ее Акула. — Я много думал… теперь работать вместе с братом, помогать ему и приносить ему пользу — это меньшее, что я могу дать.

— Искупаешь? — понимающе произнесла Анька.

Акула кивнул.

— Да, — просто ответил он. — Ты… ты тогда была права. Я ведь ничего не знал, ничем не интересовался. Я просто брал то, что мне хотелось, используя все подручные средства. Ингрид? И Ингрид тоже. Я не думал о том, что там… такая трагедия.

— Махом научился думать, — оценила Анька. — Ладно, проехали. Спрошу я у Лося, чего он думает по этому поводу. Лось добрый; может, тоже оценит твое перевоспитание.

Глава 25. Семья. Вместе

Акула отошел позвонить.

Анька, сидя у барной стойки, крутя в руках не понадобившийся бокал с почти растаявшими в нем кубиками льда, вслушивалась в его бормотание, улавливая какие-то обрывки слов, что-то про старые связи. Он говорил о каких-то активах, и Анька дотяпала, что свои денежки он не прогуливал, а то ли складывал в кубышку, то ли накупил ценных бумаг — и с толком. Готов вложиться в общее дело. Готов принести пользу.

Похоже, Акула действительно не врет — исправился. Поумнел. В его голосе появилась уверенность, напор, словно он долго плыл, и вдруг нащупал ногами спасительное дно. И теперь можно идти к берегу; спасение близко. И он выплыл, хоть и помотало его знатно.

«Хорошо, — умиротворенно подумала Анька. — Правда, было бы очень хорошо, если б они помирились, а Акула уже перебесился бы и стал человеком. Лось был бы рад. Любит же эту шершавую шкуру, этого проходимца… брат, все-таки».

— Чувствуешь себя победительницей? — раздался за ее спиной насмешливый голос Нины, и Анька, все еще пребывая в радужных мечтах, обернулась, не совсем понимая, о чем идет речь.

— Что?.. — переспросила она, и смолкла, наткнувшись на холодный взгляд бывшей подруги.

Нина улыбалась; прикусывала идеальными белоснежными зубками пухлую губку, недобро глядя на Аньку исподлобья, и та почувствовала себя неуютно — домашняя, мягкая, — под этим колючим взглядом намарафеченной красивицы.

— Ты вообще о чем сейчас?

Анька тряхнула головой, чуть прикрыла глаза, словно соображая или вспоминая забытом разговоре, оставленным незаконченным, а теперь возобновленном. От немигающего, колючего, злого взгляда Нины ей становится страшно, но она усилием воли сбрасывает оцепенение, прогоняет свой страх, тугим комом подкативший к горлу. Гос-споди, да это всего лишь Нина, эта дурочка, охотница за мужиками!

— Раньше Лассе не приходилось экономить, — ядовито ответила Нина, щуря глаза, и Анька усмехнулась. На девушке был светлый брючный костюм, добротный, отлично сидящий, подчеркивающий все прелести ее фигуры. Не крикливое платье в блестках и разрезах на всех возможных местах, и не прозрачная кружевная блузочка, каким красная цена сотка за пучок. Приличное, респектабельное. Но Нинке, которая привыкла к нищете и для которой шуба из норок была пределом мечтаний, видимо, этой изысканной строгости было мало. Воображение рисовало ей роскошную горжетку на плечах и бриллиантовый браслет на запястье, атрибуты роскошной жизни по ее скромному разумению.

— А теперь приходится, значит?

Как бы Нина не скрывала, все отлично знали, в каком гадюшнике она живет, и как истово оттуда карабкается, всеми конечностями вцепляясь в любую возможность, в любую модную тряпку, словно та — спасительная соломинка… Ну, наконец-то, выкарабкалась, слава тебе, Господи… И гонор сразу полез. Не сильно разбираясь в происхождении финансового благополучия семьи Лося и Акулы, она наивно полагала, что они живут на какое-то богатое наследство, и была неприятно поражена, когда узнала, что это не так, и что Акула вынужден был уступить Лосю бизнес, а сам теперь живет на дивиденды, которые, разумеется, во много раз меньше, чем доходы Лося. Недвижимость в Европе, личный самолет — от одной мысли о такой невероятной роскоши у Нины темнело в глазах, и она едва не до крови прокусывала губу, а тот факт, что Акула вынужден иногда — когда ему не хватает, — просить денег у Лося, Нину просто убивал на повал.

Не хватало часто; не хватало ей, Нине, на машину, не хватало на ежедневный кутеж, не хватало на дорогое шампанское… ну, может, и хватало, да только Акула вдруг охладел к этим развлечениям, и все чаще говорил, что на это деньги спускать не стоит.

А на что стоит?!

Он что, думал — Нина с ним ради его красивых глаз?! И что такого произошло, ведь раньше Акула только ради этого и жил — чтоб сорить деньгами и оттягиваться. А теперь вдруг резко расхотел?!

Поразмыслив над такой странной переменой, Нина, конечно, нашла виновного — это Анька. Это она прижала Лосю карман. Это она запрещает ему давать денег Акуле! Жадная гадина… Нина скрежетала бы зубами, если б они стоили ей меньше усилий и средств. Богатая балованная жадная стерва! Она ни в чем себе не отказывала, никогда, так чего ей, жалко для других?! Та мысль, что зарабатывает Анькин муж, и что он не обязан содержать еще и ее, Нину, девушке в голову почему-то не приходил. Лось ею воспринимался как банкомат, выдающий кэш; и Акула знал код, да вот только Анька стояла теперь на пути…

«Недаром я тебе не доверяла, — недобро подумала Анька, разглядывая девушку, которая, казалось, подкралась к ней на цыпочках, старательно не наступая на высокие каблучки, которые непременно высекали бы звонкую дробь по полу. — Тебе ж за счастье было, что Акула вообще на тебя посмотрел. Это как встреча девочки-подростка с кумиром — даже если он потный, старый и жирный, счастья на всю жизнь. А теперь он ее и вовсе с собой позвал, приодел, сопли подтер. Штаны вон новые купил. Теперь она за него биться будет, как за номер счета».

— Приходится, — с вызовом ответила Нина, вздернув голову. — Он говорит — ему ничего не принадлежит. Говорит, все у Анри. Но мы-то обе знаем, что это не так? Если б не ты… Но я еще поспорю за свое!

«Фееричная дура! — изумилась Анька. От Нинкиной наглости у нее даже глаза на лоб полезли. — Какое свое?! Она реально не понимает положение вещей? Да она даже не знает, зачем Акула сюда приехал… или знает? — Анька приподнялась, кинула тревожный взгляд на бормочущего Акулу. Какие-то неясные тревожные мысли роем промелькнули в ее голове. — Да ладно, не может быть это очередным разводиловом…»

— Алё, детка, — насмешливо продолжила Анька, принимая небрежно-расслабленный вид, хотя на самом деле ей здорово хотелось чем-нибудь треснуть Нину, отогнать ее от себя. Казалось, что в ее присутствии становилось темно, н хватало воздуха, но Анька подавила и эту панику. — Какая победа?.. Ты что, соревноваться со мной вздумала, Эллочка-Людоедка? Ситечко под чай уже купила?


Нина, побагровев от злости, не ответила сразу; на ее красивом, искусственном личике промелькнула гримаса досады, она звонко топнула ножкой, обутой в туфельку на невероятно высоком каблуке.

— Думаешь, если выскочила замуж за Анри, — вкрадчивым змеиным голоском прошелестела Нина, — так и все, Лассе не у дел оставила? Думаешь, наложила свою лапку на денежки? Нет уж; они братья, а семья значит намного больше, чем баба!

— Да что ты говоришь, — хохотнула Анька, складывая ручки на пузе. — На минуточку — мы с Анри семья. Анри с Лассе — да, паршивая, но семья. А ты, куколка, тут вообще никто. Ты вот как раз та самая ничего не значащая баба. Очнись, подруга. Ты, конечно, хотела больше, поживиться хотела, да? Но уж как вышло, — Анька развела руками. — Акула так-то богат… по твоим меркам. Чем ты недовольна?

Нина не ответила; яростно сопя, она бессильно сжимала кулаки, испепеляя Аньку яростным взглядом.

— Ты думаешь, — прорычала она сквозь зубы, — тебе удастся у нас все оттяпать? А вот нет!

— У тебя, — четко произнесла Анька, поднимаясь, — нет ничего. Здесь, — она обвела рукой обозримое пространство, — тебе не принадлежит ничего, и никогда не будет принадлежать. А будешь выступать — поедешь обратно, полетишь туда, в свой клоповник, где тебя взяли. Понятно?

— Сучка! — истерично взвизгнула Нина, накидываясь на Аньку. От ярости она не соображала, что творит, и первый удар — скользящий, сумочкой, — пришелся Аньке по голове, и та присела, закрывая руками живот. — Стерва проклятая, ненавижу тебя!

— Ты что творишь?! Тебе кто разрешил сюда заходить?!

Долгий крик Акулы не привел Нину в чувства, она продолжала наносить пятящейся Аньке хаотичные удары ладонями, сумкой — по лицу, по плечам. Мельком глянув на Акулу, Анька успела заметить его перекошенное от страха лицо и почерневшие от расширившихся зрачков глаза, а затем Нина что есть сил толкнула ее, и Анька упала, задев виском о каменную полку камина.

Лишь когда она затихла, неестественно свернувшись клубком на белой медвежьей шкуре, а белоснежная шерсть окрасилась красным, Нина отступила, торжествующе и тяжело отпыхиваясь, а Акулу отпустил ступор, который до того сковал его руки.

— Не-ет, — протянул он в ужасе, чувствуя, как валится в пропасть все, вся его жизнь, разваливаясь на кусочки, которые он так тщательно собирал и склеивал. — Нет, нет, нет! Что ты натворила?!

Он, рыдая, кинулся к Аньке, упал подле нее на колени и, замирая от страха, приподнял ее голову.

— Что же ты сделала! — взревел он, чувствуя на своих пальцах липкую теплую кровь.

— То, что должен был сделать ты! — выкрикнула Нина, все еще находясь в аффекте. — Я ради тебя стараюсь, дурак! Если ее не будет, то все станет как прежде! Анри будет тебе отстегивать по первому зову! Скажем, что ей плохо стало, она же беременная. Упала, ударилась…

— Идиотка! — взревел Акула, подскакивая. — Сука! Шкура поганая!

Развернувшись, он со всей силы врезал пощечину по этому красивому и гадкому лицу, так, что из носа девушки брызнула кровь.

— Я раз в жизни, — проревел он, наступая на Нину, у которой от удара, вероятно, свет погас в глазах, и она потерялась, едва не брякнувшись в обморок рядом со своей жертвой. — Раз в жизни! Хотел! Поступить! Правильно! Не унижаться и не клянчить! А сам! А ты… Дешевка!

Он врезал ей еще одну пощечину, оставив багровое пятно на второй щеке. От страха и боли его трясло; снова! Снова у Лося горе, и снова он, его брат, приложил к этому руку. Снова виноват. Снова все испортил, изгадил, переломал. Что же за проклятье такое?!

— Что ж за проклятье! — закричал он, запуская руки в волосы и терзая темные пряди, словно вместе с ними желая вырвать все страшные мысли из головы.

— Но я для тебя… — шептала Нина разбитыми губами, пятясь. — Я же…

— Пошла вон! — взревел Акула. — Убирайся, пока я не свернул тебе шею!

— Да она же тебя!.. — заверещала Нина в ответ, пятясь. — Ты уже забыл, кто тебя освободил! Короткая же у тебя память! И благодарность твоя очень короткая!

— Во-он! — проревел Акула.

Он снова вернулся к Аньке; ты дышала часто, со всхлипываниями, но ведь дышала!

— Ай-ай, — шептал Акула, бережно поднимая ее на руки, прижимая к себе и пачкая ее кровью свою куртку. — Ай-ай. Потерпи. Ничего. Ну, ударилась — это ничего! Все будет хорошо…

Мельком он глянул на Анькины руки, обнимающие живот, и стиснул зубы, чтоб не завыть в голос. Если Лось лишится и этого ребенка… если и Анька от него уйдет…

— Ай-ай!

— Аку… ла… — пробормотала Анька. — Го… ло… ва…

— Аня, сейчас, — Акула обрадовался этому почти бессвязному шепоту. — Сейчас отвезу тебя в больницу! Сейчас!

Он аккуратно устроил ее на заднем сидении, сам уселся за руль, перевел дух.

«Ну, хоть что-то я могу сделать правильно? — подумал он. — Хоть что-то? Анри наверняка мне морду разобьет. Просто убьет. Растопчет в пыль. Но я должен сделать правильно хотя бы это! Довезти ее до больницы — и желательно не вмазаться в столб, с моим-то умением помогать!»

Он аккуратно повернул ключ в замке зажигания, услышал оживший мотор.

— Едем, Аня, — произнес он спокойно. — Скоро все хорошо будет. Не бойся.

* * *

Из больницы Акула позвонил Лосю. Было страшно, и еще страшнее — услышать в трубке Лосиное молчание, тяжелое, как камень, и при этом продолжать говорить.

— Врач говорит, — бормотал Акула, без сил сползая по стене и чуть не плача, — что все хорошо будет… Он не говорит, что это опасно… Я привез ее сразу же…

Он ждал гнева Лося, злобного рычания, криков, вопросов — а какого хрена ты вообще у нас делал?! Акула боялся теперь, здесь, даже заикнуться о том, о чем говорил с Анькой. Его попытка влиться в семью, в нормальную жизнь теперь казалась ему самому ничтожной и глупой, и он утирал катящиеся градом слезы и сопли, с отчаянием понимая, что этот шанс — все исправить, — он потерял.

Возможно, если бы он поступил, как говорила Нина… если б Аньку оставил, если б убежал, не сознался, то потом, переболев и перетерпев горе, Лось потянулся бы к нему — к брату, — как к единственной родной душе, но…

«Но снова ему вот это сделать? Нет, не могу! Сколько ж уже можно… что ж от меня вред один!» — думал в отчаянии Акула. Он закурил прямо тут, сидя на полу, привалившись к стене, и плача, оплакивая свою никчемную жизнь.

Лось явился быстро; его привезли. Сам он машину вести наверняка не мог — дрожали руки, — и во избежание плачевных последствий взял шофера. Глядя на его высокую черную фигуру в длинном пальто, спешно промелькнувшую мимо и почти бегом удаляющуюся по коридору, Акула горько усмехнулся. Лось надежен даже в этом; даже когда ему хреново, он думает о том, как бы не сделать хреново другим. Другой; об Аньке подумал. Как она будет, если он поедет и вмажется в аварию? Нельзя этого делать; ни в коем случае нельзя! Ей теперь поддержка нужна. Забота всегда, забота во всем. Таков уж Лось.

Самого Акулу Лось если и заметил, то оставил на потом. Бить морду, убивать — потом. Сначала Анька. Сначала увидеть, услышать, убедиться, что все хорошо. Более-менее хорошо. Не так опасно, как могло бы быть. Он побудет с нею и вернется сюда, в коридор, длинный, белый и холодный. Ну, значит, тут и подождем его… тут…

Акула сделал еще одну затяжку, дрожащими пальцами смял окурок. В голове мелькнула шальная мысль сбежать, прямо сейчас, но у него так тряслись ноги от пережитого страха, что он вряд ли мог бы сделать и пару шагов. Нет; бежать — нет.

…Можно же хоть что-то сделать в этой жизни правильно?

* * *

— Анья?!

Лось осторожно, чтобы не напугать Аньку, присел на краешек постели, дрогнувшей рукой отвел с ее бледного лица прядку. Голова у Аньки была перебинтована, и в общем она напоминала раненного Чапаева — тот же трагизм в позе и упрямое выражение на лице, словно говорящее «врешь, не возьмешь!».

— Аня, — еще тише позвал дрожащим голосом Лось, гладя ее плечо и боясь посмотреть вниз, туда, где под одеялом чуть заметно двигались Анькины руки, — как ты… себя чувствуешь? Маленькая моя… Аня… Анечка…

— Ло-осик, — сонно пробормотала Анька, и ее рука, самые кончики пальчиков, как разведчики, показались из-под одеяла. — Голова трещит… докторишка сказал — сотрясение…

Она откинула одеяло, и у Лося вырвался слишком шумный вздох, когда он увидел на месте животик, который Анька любовно обнимала.

— Я так испугался! — выдохнул он, взяв Анькину бледную руку и целуя тонкие пальцы. — Я так…Аня!

Он замолк, прижавшись подрагивающими губами к ее теплой ладони.

— Не боись, — покровительственно пробормотала Анька, расплываясь в улыбке, — у меня папка медведь, меня голыми руками не возьмешь, только рогатиной, хе-хе… и лосенок цел. Палкой не выколотишь. Я ж сказала — сберегу! — она замолкла, прислушиваясь к чему-то, потом ухватила Лося за руку и приложила его ладонь к своему животу. — Толкается же! Да?! Ведь дерется! Да ведь?!

Лось рассмеялся, быстро и стыдливо отирая мокры ресницы, снова выдохнул, сбрасывая с плеч груз. Самое страшное было позади; беда, о которой он с мертвенным ужасом думал, не случилась, и теперь можно было подумать о том, кто виноват.

— Лось, не реви, — строго сказала Анька, поглаживая его прохладные пальцы. — Плохой пример Мишке подаешь! Вырастет плакса!

Лось рассмеялся, гладя Анькин живот, и толчки в нем унялись, успокоились под его ладонью.

— Как это произошло? Что случилось? — спросил Лось, поглаживая Аньку и пристально заглядывая ей в глаза.

— С Нинкой подралась, — словно нехотя призналась она. Брови Лося изумленно взлетели вверх, и Анька развела руками: — Ну а я что могла поделать?! Притащилась эта клуша, права качает, денег хочет… Надо было врезать первой, но я удар пропустила, прости. Нас победили.

— А зачем ты вообще их пустила? — вкрадчиво поинтересовался Лось. — Сказала бы, что меня нет…

— Так брат твой приперся, — сварливо ответила Анька, пряча взгляд и избегая слова «Акула» так топорно, что Лось снова удивился. — Говорит: «Работать хочу, не могу! Держите всемером! Замолви, — говорит, — словечко за меня перед Лосем, а то сам стесняюсь. Прям, опасно очкую и замираю в глубочайшем пардоне!»

— Работать? — осторожно переспросил Лось.

— Ну, — оживилась Анька. — Пока он втирал кому-то по телефону про ценные бумаги, про котировки, про рынок, Нинка-то на меня и навалилась. Он не виноват, Лось. Правда. Ты же его не растоптал?

— Нет, — с тихим смехом ответил Лось, снова и снова целуя Анькину бледную кисть, каждый пальчик по отдельности и теплую ладошку тоже. — Не трогал…

— Ты ему это, — развеселилась Анька, — швабру выдай! И кабинет в кладовке с ведрами оборудуй! А что? Тоже работа! Пусть пашет, хы-ы-ы…

Лось снова засмеялся, склонился над Анькой и поцеловал ее — крепко, сильно, — и, прижавшись к ее ушку губами, шепнул:

— Спасибо.

И Анька поняла, что сейчас он говорит ей спасибо за брата. За того, кого давно-давно потерял, а сейчас вдруг обрел снова.

— Любишь его, шкуру? — спросила она, привлекая Лося к себе и целуя его, слыша, как он вздрагивает под ее руками. — Так давно взял бы дрын и выдрал его как следует. Пофиг, что младший. Ты ж сильнее! Воспитать его надо было!

Лось снова рассмеялся, уткнувшись в ее шею, часто-часто целуя.

— Надо было, — согласился он покладисто.

* * *

Лося выгнал из палаты Аньки врач, настаивая, что больной надо отдыхать, и Лось неспешно шел к выходу, натягивая свое черное пальто. Акула все так же сидел у стены, жалкий, уничтоженный и тихий. Не глядя на него, Лось остановился рядом, хмуря брови, зажал в зубах сигарету и протянул руку брату, чуть нагнувшись.


— Поднимайся.

Акула вцепился в протянутую ему ладонь и подскочил, словно его подкинуло пружиной.

— Есть зажигалка? — поинтересовался Лось, хлопая по карманам.

— Да, — хрипло ответил Акула, поспешно вытаскивая зажигалку. — Вот.

Лось неспешно прикупил, пустил серую струю в потолок, сощурив глаз.

— Говоришь, вложился удачно? — как бы невзначай поинтересовался он. — А куда?

Глава 26. Конец

Братья неторопливы.

Финны вообще неторопливы — на это уповала Нина, набивая свою объемную сумку шмотьем.

Не самым необходимым, но самым дорогим и брендовым. Тем, которым можно будет хвастануться в коммуналке, демонстрируя лейбы на заднем кармашке, крохотный клочок жесткой ткани с блестками и вышитыми на нем золотыми буквами, которые складываются в слова о сладкой богатой жизни за границей, которая у нее, Нины, не получилась.

Нина шипит и матерится, прикусывая губу и придавливая коленом чемодан, затягивая серебристыми змейками молний свои сокровища, и понимая, что это лишь песок. Скоро он рассыплется — на яркие фотографии, на пиво и водку, на дешевые ликеры и яркие огни, на крики и музыку дискотек в ночных клубах…

— Твари! — кричит в ярости Нина, понимая, что если она вырвется из замыкающегося вокруг нее кольца, то улетит в Россию совершенно нищей. Всего лишь со сменой белья и ворохом нарядов, вот и все.

Братья неторопливы.

Акула еще может двигаться меж подводных камней шустро, а вот Анри — Лось, — точно нетороплив и основателен. Он тысячу раз сверит каждую буковку… Тысячу.

И на эту неторопливость Нина уповает больше всего. Она вспоминает его серые холодные глаза, его бесстрастное лицо, и удивляется, каким фигом Анька вообще увидела в этом ходячем терминаторе человека, мужчину. Он же ледяной и неподвижный, как крейсер Аврора зимой!

Впрочем, неважно. Бежать. Бежать скорее.

Нина с удовольствием предлагала документы на проверку блюстителям порядка, и каждый раз те возвращали ее паспорт, потому что все было отлично. Потому что по-другому и быть не могло. И Нина прятала документы в карман поглубже, торжествуя свою победу раз за разом.

И билет она купила без проблем, в бизнес-класс.

Выкладывая деньги и осматривая очередь, то есть потенциальных соседей по креслу, она даже подумала о том, что неплохо бы в полете кого-то закадрить. Заговорить, заболтать, очаровать, выдвинув вперед все свои аргументы — сиськи, зубы и губы, и немного — волосы, намотав кудрявую прядку на пальчик, маникюр с тремя стразиками…

Но что-то пошло не так.

Она не увидела и не поняла — она ощутила льдистый холод, с удивлением вглядываясь в темно-карие, как вишня, глаза регистраторши, которые всего минуту назад смотрели не нее с немым обожанием, потому что Нина выкладывала крупную сумму, а теперь словно скованные коркой льда, неживые, тусклые и блеклые. Нина в ужасе готова была ухватить регистраторшу за плечи, встряхнуть ее, навалиться, отогревая собой, и даже сделать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание, лишь бы карие вишни ее глаз ожили и вновь стали тёплыми и живыми, а не холодными, отстранёнными, официальными.

— Нина? — услышала она за своей спиной, и тут же поняла, кто насмерть заморозил регистраторшу, превратив ее в неподвижную слугу, в рабу, которая могла разве что подавать бумажки мертвыми послушными руками.

Не помня, не ощущая себя, Нина обернулась, роняя слезы из темных глаз. Вся ее молодость, красота, горячность сосредоточилась в этом взгляде, умоляющим ее отпустить. Но раньше, ем она ощутила холод, что исходил от Лося, она почувствовала его ладонь на своем запястье, широкую и крепкую, прочнее кандалов.

Лось держал ее за руку крепко, и даже вздумай она завопить, сопротивляться — он не отпустил бы.

Он всегда казался Нине страшным, зловещим — высокий сильный мужчина с пронзительным светлым взглядом. Неумолимый, безмолвный, непонятный, бесстрастный.

— Пощадите, — шепчет Нина посеревшими от страха губами, вспоминая слова Аньки, что Лось неимоверно добрый и мягкий, но это мало помогает. Лось превращается просто в сплошную глыбу стылого льда, и Нина вопит, рыдая, стараясь вывернуть свою руку из его жестких пальцев.

— Отпусти меня, козел! — кричит она, агрессивно упираясь, дергая рукой и едва ли не лягая ногами подоспевших полицейских. — Отпусти меня, козел! Ты! Ты-ы-ы!

Ее истерика стихает задавленная навалившимся на нее полисменами, и Нинка, чуя холод наручников на запястьях — почти таких, от которых она освободила Акулу, — снова воет в тоске и отчаянии, извиваясь в крепко удерживающих ее руках, пятой точкой волочась по полу аэропорта, натертому до блеска.

— Я не хочу, не хочу!..

Ей бормочут что-то о покушении на убийство, и Нина с изумлением оглядывается на столбом стоящего Лося, который словно говорит всем своим — да, это верно, — а потом снова рвется из рук полицейских и кричит что ест сил:

— Я это для Лассе!..

Но и Лассе ее предал.

Он не принял ее жертву, ее преступление, ее грех. Он вообще слабый; он не может быть союзником в таких страшных и сильных делах. Нина, стискивая на груди скованные руки, безумно и страшно хохочет, тараща глаза и упираясь ногами в блестящий пол аэропорта, а полицейские, впившиеся в нее как муравьи, упрямо тащили ее прочь от стойки регистрации, прочь от России и свободы.

* * *

— Мишка, цап папу занос! — учила маленькую дочь плохому Анька. — Смотри, он невинными глазенками хлопает! Цап его за нос!

В октябре, вопреки всем прогнозам, у Лося родилась сероглазая крепенькая дочь, а не сын. Деда Миша, узнав об этом, громко зарыдал в трубку, булькая алкоголем, льющимся в его бокал.

— Доча моя-я, — выл он, анестезируя огромную радость отменным виски.

Красивое и родное имя — Миша, — которым Анька обещала отцу назвать первенца и которым уже привыкла называть своего ребенка, осталось не у дел, но молодая мать, решительно почесав в макушке, тотчас назвала новорожденную дочь Мишель, тем самым выполнив обещание, данное отцу.

А Лось был просто счастлив.

Крохотное краснолицее существо, отчаянно орущее и дрыгающее крепко сжатыми кулачками, казалось ему самим совершенством, но сурово ворчащая Анька замечала, что дочь — вылитый отец, а значит, к совершенству еще надо стремиться.

— Но потом как-нибудь, — небрежно замечала Анька, целуя и дочку, и Лося. — Лет через сто!


Оглавление

  • Глава 1. Анька
  • Глава 2. Анька и Лось
  • Глава 3. Дерзкий побег
  • Глава 4. Вот это поворот…
  • Глава 5. Сделка века
  • Глава 6. Лосиный брачный танец
  • Глава 7. Акула
  • Глава 8. Лось и Акула
  • Глава 9. Три хитреца
  • Глава 10. Лосиный подкат
  • Глава 11. Акулий маневр
  • Глава 12. Танго втроем. Анькина стратегия
  • Глава 13. Танго втроем. Побочный эффект
  • Глава 14. Танго втроем. Выбор жертвы
  • Глава 15. Танго втроем. Шар в лузу
  • Глава 16. Клубничное перемирие
  • Глава 17. Мадам Лосиха
  • Глава 18. Страшная месть. Не Гоголь
  • Глава 19. Правда
  • Глава 20. Предложение
  • Глава 21. Н+Л =?.
  • Глава 22. Свадьба
  • Глава 23. Первая брачная ночь
  • Глава 24. Семья
  • Глава 25. Семья. Вместе
  • Глава 26. Конец