КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Дядюшка Робинзон. Паровой дом. (fb2)


Настройки текста:



ЖЮЛЬ ВЕРН Полное собрание сочинений Серия I Том 2 • Дядюшка Робинзон • Паровой дом

Воспоминания о детстве и юности

1

Воспоминания о детстве, юности?.. Как раз у людей моего возраста и принято о них спрашивать. Подобные воспоминания поживее событий, свидетелями или участниками которых мы были в зрелые годы. Когда пройдена середина жизни, разум привыкает возвращаться к началу. Вызываемые им картинки не из тех, что могут потерять свежесть или ясность очертаний: это — нестареющие фотографии, время их делает все более четкими. Так оправдывается глубокий смысл слов одного французского писателя: «Память дальнозорка». С годами она удлиняется подобно подзорной трубе, у которой вытягивают тубус, и тогда память может различать самые далекие контуры прошлого.

Заинтересуют ли кого-нибудь такого рода воспоминания?.. Не знаю. Но, может быть, молодым читателям бостонского «Геулз кемпэньон» будет все-таки любопытно узнать, когда впервые я почувствовал в себе призвание писателя, то самое призвание, которому следую и по сей день, переступив шестидесятилетний рубеж? И вот, по просьбе директора упомянутого журнала, я вытягиваю тубус памяти, оборачиваюсь и смотрю назад.


2

Прежде всего: всегда ли у меня был вкус к рассказам, в которых нет преград воображению. Да, несомненно, а моя семья очень почитала изящную литературу и искусства, откуда я делаю вывод, что в моих инстинктах большую роль играет наследственность. Далее, есть еще одно обстоятельство: родился я в Нанте, там прошло мое детство. Сын наполовину парижанина и матери-бретонки, я жил посреди толкотни большого торгового города, начального и конечного пункта многочисленных дальних странствий. Я будто снова вижу эту Луару, многочисленные рукава которой соединены перевязью мостов, вижу ее забитые грузами набережные, затененные густой листвой огромных вязов; двойная колея железной дороги и трамвайные линии еще не избороздили ее. Корабли приютились у стенки в два-три ряда. Другие поднимаются вверх по реке или спускаются вниз. В то время не было пароходов; точнее — их было слишком мало, но зато каковы были парусники, парусники, ходовые достоинства которых сохранили и даже улучшили американцы в своих клиперах[1] и трехмачтовых шхунах! У нас тогда были только грузные парусники торгового флота. Сколько воспоминаний они у меня вызывают! В воображении я карабкался по вантам[2], забирался на марсы[3], цеплялся за клотики[4]! Как жаждал я пройтись по качающимся сходням, соединявшим эти корабли с берегом, и ступить ногой на палубу! Но, по-детски робкий, я не осмеливался на это! Да, я был робким, хотя и видел, как делается революция, рушится режим, рождается новое королевство, мне было тогда всего два года, но я слышал все-таки ружейные выстрелы на улицах города, в котором — как и в Париже — население боролось против королевских войск.

Однажды я все же рискнул и перелез через фальшборт[5] трехмачтового корабля, вахтенный которого нес свою службу в каком-то кабачке по соседству. И вот я на палубе… Рука моя схватила фал[6], и тот заскользил в блоке!.. Сколько было радости! Люки трюмов открыты!.. Я наклонился над бездной… Стойкий запах ударил мне в голову — запах, в котором едкие испарения гудрона смешались с ароматами специй!.. Я выпрямился и пошел на полуют[7], заглянул в надстройку… Надстройка была пропитана запахами моря, я словно вдохнул океанского воздуха! Вот кают-компания с привинченным столиком — на случай качки, которой, увы, не было в споконных водах гавани! Вот каюты со щелкающими замками на дверях, где я хотел бы жить долгими месяцами, и такие тесные и жесткие койки, в которых мне хотелось бы спать ночи напролет! Вот покои капитана, этого первого господина после Бога!.. Совершенно другого, по моим понятиям, человека, не похожего на какого-нибудь там королевского министра или даже на самого наместника! Я вышел на палубу, поднялся по трапу[8], набрался смелости и повернул на четверть оборота штурвал… Мне показалось, что судно отошло от причала, вытягиваются швартовы, мачты обрастают парусами, и это я, восьмилетний рулевой, поведу корабль в море!

Море!.. Конечно, ни мой брат, ставший через несколько лет моряком, ни я еще не знали его! Летом вся наша семья переселялась в деревню, расположенную недалеко от берегов Луары, в окружении виноградников, лугов и болот. Владельцем дома был мой старый дядя, бывший судовладелец[9]. Он плавал и в Каракас[10], и в Порто-Габельо[11]! Мы звали его «дядюшка Прюдан», и в память о нем я назвал точно так же одного из персонажей «Робура-Завоевателя». А Каракас находился в Америке, в той самой Америке, которой я уже тогда был очарован. И вот, лишенные возможности плавать по морям, мой брат и я носились напропалую по лугам и лесам. Мы не могли взбираться на мачты, а потому целые дни проводили на верхушках деревьев! Мы соревновались: кто выше устроит свое гнездо. Мы болтали, читали книжки, строили планы дальних путешествий, а свежий ветер раскачивал ветки, создавая иллюзию боковой и килевой качки!.. Ах, это было восхитительное времяпрепровождение! 


3

В ту пору путешествовали мало либо не путешествовали совсем. Это было время фонарей-рефлекторов, штрипок[12], Национальной гвардии и дымящего огнива. Да! Это все появилось при мне: фосфорные спички[13], пристегивающиеся воротнички, манжеты, почтовая бумага, почтовые марки, брюки с широкими штанинами, пальто, складывающийся цилиндр, ботинки, метрическая система, пароходики на Луаре (их называли «невзрывающимися», потому что они взлетали в воздух немного реже, чем остальные), омнибусы[14], железная дорога, трамваи, газ, электричество, телеграф, телефон, фонограф! Я принадлежу к поколению, ограниченному двумя гениями — Стефенсоном[15] и Эдисоном[16]! А теперь я живу во время удивительных открытий, совершаемых прежде всего в Америке с ее кочующими гостиницами[17], машинами для выпечки тартинок, движущимися тротуарами, газетами из слоеного теста, пропитанного шоколадными чернилами, — их сначала читают, а потом едят!

Мне не было еще и десяти лет, когда отец купил собственный дом за городом, в Шантене — какое прекрасное название[18]! Дом стоял на холме, господствовавшем над правым берегом Луары. Из своей комнатки я видел, как на расстоянии двух-трех лье[19] река извивалась посреди лугов, заливая их зимой паводковыми водами. Правда, летом воды в реке не хватало, и посреди русла обнажались полоски великолепного желтого песка — целый архипелаг постоянно меняющих очертания островков! Корабли не без труда двигались по этим узким протокам, хотя те были обставлены чернеющими решетчатыми мачтами, которые мне видятся до сих пор. Ах эта Луара! Если ее и нельзя сравнить с Гудзоном, Миссисипи, рекой Святого Лаврентия, она все-таки остается одной из крупнейших рек Франции. Конечно, в Америке она была бы очень скромной речушкой! Но ведь Америка — не только государство, это — целый континент!

Между тем при виде такого количества кораблей я был буквально одержим жаждой плаваний. Я уже знал все морские словечки, я настолько разбирался в навигации, что мог следить за маневрами в морских романах Фенимора Купера, которые с восторгом перечитывал. Припав к окуляру карманной подзорной трубы, я наблюдал за судами, готовящимися к повороту, убирающими фоки и отпускающими галсы у бизаней, меняющих местоположение сначала позади меня, потом впереди. Но мы, мой брат и я, еще не пробовали плавать, даже по реке!.. Наконец и это пришло.


4

У выхода из порта стояла будка, хозяин которой давал лодки в прокат — по франку за день. Для нас это было не только дорого, но и опасно, потому что, плохо проконопаченные, они отчаянно текли. У первого предложенного нам суденышка была только одна мачта, у второго — две, у третьего — три, словно у быстроходных рыбачьих лодок и каботажных[20] люгеров[21]. Мы пользовались отливом и шли вниз по реке, лавируя против западного ветра.

Ах, что за школа! Неверные повороты румпеля[22], ошибочные маневры, не вовремя отпущенные шкоты[23],  стыд потерять попутный ветер, когда волна идет по широкому затону Луары перед нашим Шантене! Обычно мы уходили с отливом, а возвращались через несколько часов, вместе с приливной волной. И когда наше взятое напрокат суденышко тяжело шло вдоль берега, с какой завистью смотрели мы на красивые яхты, легко скользившие по поверхности реки!

Однажды я шел один на скверном плоскодонном ялике[24]. В десяти лье ниже Шантене обшивка лопнула, открывая дорогу забортной воде. Заткнуть течь было невозможно! Вот и кораблекрушение! Ялик колом пошел ко дну, единственное, что я мог сделать, так это устремиться к островку, окаймленному пучками высоких тростников, верхушки которых качал ветер.

Надо сказать, что в детстве из всех книг я больше всего любил «Швейцарского Робинзона»[25], предпочитая его «Робинзону Крузо». Я хорошо знал, что сочинение Даниеля Дефо философски более значимо. В нем предоставленный сам себе человек, одинокий человек, находит в один прекрасный день след голой ноги на песке! Но произведение Висса, богатое событиями и приключениями, интереснее для молодых мозгов. Там изображена целая семья: отец, мать, дети — и их различные поступки. Сколько лет я провел на их острове! С каким пылом присоединялся к их открытиям! Как завидовал их судьбе! Стоит ли удивляться, что в «Таинственном острове» меня непреодолимо подталкивало вывести на сцену Научных Робинзонов, а в романе «Два года каникул» — целый пансион Робинзонов.

Но на моем островке не было героев Висса. Там находился герой Даниеля Дефо, воплотившийся в моей собственной персоне. В мечтах я уже строил шалаш из ветвей, мастерил из тростника леску, а из иголок крючок, разжигал огонь подобно древним людям: тер один сухой кусок дерева о другой. Сигналы бедствия?.. Я их не подавал, потому что их бы очень скоро заметили и меня бы спасли, прежде чем я того захочу! Прежде всего надо было утолить голод. Но как? Вся моя провизия утонула вместе с лодкой. Поохотиться на птиц?.. Не было ни ружья, ни собаки! Ладно, а моллюски?.. И их не было! В конце концов, я же знал о муках одиночества, об ужасах кончины на пустынном острове, как это знали Селкирк[26] и прочие персонажи «Знаменитых кораблекрушений», которые вовсе не были выдуманными Робинзонами! Мой желудок кричал!..

Это длилось всего несколько часов, пока не начался отлив и я не смог пройти, по лодыжку в воде, до того места, которое называл континентом, то есть на правый берег Луары. И я преспокойно вернулся домой, где принужден был удовлетвориться семейным ужином вместо закуски на манер Робинзона Крузо, о которой мечтал; она состояла бы из сырых моллюсков, куска пекари и хлеба из маниоковой крупы!

Таким вот оказалось это плавание, столь насыщенное событиями: противным ветром, вторжением воды, затонувшим суденышком — всем, что мог пожелать в моем возрасте потерпевший кораблекрушение!

Порой меня упрекали за то, что своими книгами я подстрекаю маленьких мальчишек покидать домашний очаг и странствовать по свету. Уверен, что этого не происходит. Но если когда-нибудь дети пустятся в подобные авантюры, пусть они берут пример с героев «Необыкновенных путешествий», и тогда им будет обеспечено благополучное прибытие в надежный порт!


5

В двенадцать лет я еще не видел моря, настоящего моря! Нет! Мысленно я всегда добирался туда, садясь на спускавшиеся к устью Сены сардинщики[27], на рыбачьи баркасы, бриги, шхуны, трехмачтовики и даже на паровые суда — в то время их называли пироскафами!

Наконец в один прекрасный день мы, мой брат и я, получили разрешение прокатиться на пироскафе номер два!.. Сколько было радости! Можно было потерять голову!

И вот мы в пути. Миновали Эндре[28], огромное государственное предприятие, окутанное клубами черного дыма, оставили позади причалы на левом и правом берегах, Куэрон, Пеллерин, Пембёф! Пироскаф разрезал вкось широкий речной эстуарий. Вот и Сен-Назер, подобие мола, старая церковь с наклоненной колокольней, крытой черепицей из сланцев, несколько домиков или лачуг, составлявших тогда эту деревню, так быстро превратившуюся в город.

Всего нескольких прыжков хватило нам, чтобы соскочить с корабля, сбежать по покрытым фукусами[29] скалам, зачерпнуть в ладони морскую воду и поднести ее к губам…

— Но она несоленая! — сказал я, бледнея.

— Совсем несоленая! — согласился брат.

— Нас обманули! — закричал я, и в тоне моем прорвалось очевидное разочарование.

Какими же мы были глупыми! В то время наступила максимальная фаза отлива, и мы черпали ладонями со скалы просто-напросто воды Луары! А когда начался прилив, обнаружилось, что соленость воды даже превосходит наши ожидания!


6

Наконец я увидел море, по крайней мере, обширный залив с расположенными по краям речного русла косами, который открывался в океан.

После я пересекал Бискайский залив, Балтику, Северное и Средиземное моря. Сначала на простом баркасе, потом на шлюпе[30], потом на паровой яхте. Я мог совершать большие каботажные плавания[31] для собственного удовольствия. Я даже пересек Атлантику на «Грит-Истерн»[32], ступил на землю Америки, где — стыжусь признаться американцам — находился всего восемь дней! Что вы хотите! У меня же был обратный билет, действие которого заканчивалось через неделю.

Тем не менее я видел Нью-Йорк, жил в отеле на Пятой авеню, пересек Ист-Ривер[33] еще до постройки Бруклинского моста, поднялся по Гудзону до Олбани[34], посетил Буффало[35] и озеро Эри, любовался Ниагарским водопадом с высоты Терепин-тауэр. Над парами водопада вырисовывалась лунная радуга, а затем, пройдя по подвесному мосту, я оказался на канадском берегу… и вернулся! Искренне сожалею о том, что больше никогда не увижу столь дорогую мне Америку, которую каждый француз может любить как сестру Франции!

Но это уже не воспоминания о детстве и юности, это память о зрелых годах. Теперь мои молодые читатели знают, с какими чувствами и в каких обстоятельствах я должен был писать эту серию географических романов. Я жил тогда в Париже, вращался в мире музыкантов, среди которых у меня остались добрые друзья, и — очень мало — среди своих собратьев по перу, которых едва знал. Потом я совершил несколько путешествий на запад, на север и на юг Европы, путешествий, куда менее необыкновенных, чем описанные в моих романах, а потом удалился в провинцию, чтобы закончить свою работу.

Этой работой было описание всей земли, всего мира в форме романов, путем выдумывания особых для каждой страны приключений, создания персонажей, характерных для той среды, в какой они действуют.

Да! Но мир очень велик, а жизнь слишком коротка!

Чтобы закончить сей труд, надо бы жить сто лет!

Ох, буду стараться дожить до ста, как господин Шеврёль[36]!

Но, между нами говоря, это очень трудно!

Дядюшка Робинзон 

 Глава I

Наиболее пустынная часть Тихого океана — огромное водное пространство, ограниченное берегами Азии и Америки с запада и востока, грядой Алеутских островов с севера и Сандвичевыми островами[37] на юге. Эти холодные моря небезопасны для рискующих заплывать сюда торговых судов. Здесь нет ни одного островка для отдыха или остановки, а течения весьма капризны[38]. Корабли, которые везут товары из Новой Голландии[39] в Западную Африку, обычно держатся более южных широт; единственное регулярное сообщение в этом районе Тихого океана — между Японией и Калифорнией — могло бы ее оживить, но пока оно не приобрело большого значения. Трансатлантическая линия между Иокогамой и Сан-Франциско тоже проходит немного южнее этих безлюдных водных пространств. Часть Тихого океана между 40 и 50 градусами северной широты можно смело назвать «пустыней». Лишь отдельные китобойные суда иногда отваживаются пересекать эти почти не исследованные моря; но даже отчаянные смельчаки спешат побыстрее миновать Алеутские острова и войти в Берингов пролив, за которым начинается царство огромных китов, преследуемых безжалостным гарпуном морских охотников.

Существуют ли еще никем не открытые острова в этих водах, по площади сравнимых с Европой? Простирается ли Микронезия[40] вплоть до самых северных широт? Ни того, ни другого нельзя с точностью ни утверждать, ни отрицать. Один островок так мал посреди безграничных водных пространств! Крошечная точка почти неразличима для глаз путешественника, пристально всматривающегося в морские дали. Быть может, даже довольно большие острова до сих пор укрываются здесь от пытливых искателей неизвестных земель. И в самом деле, мы знаем, что в этой части земного шара два природных явления способствуют рождению новых островов. С одной стороны, к внезапному возникновению земли посреди волн приводит активность вулканов[41]. С другой — непрерывная работа инфузорий[42], мало-помалу создающих коралловые рифы, из которых, по прошествии тысячелетий, на месте Тихого океана может образоваться шестой континент[43].

Между тем 25 марта 1861 года водные пространства, о которых идет речь, не были абсолютно пустынны. На поверхности океана виднелось маленькое суденышко. Это не был ни пароход трансокеанской линии, ни военный корабль, направляющийся на север присматривать за рыбаками, ни торговое судно, следующее с Молуккских островов[44] или Филиппин, которое под ударами ветра сбилось с курса, ни даже рыбачий баркас или вместительный вельбот[45], а всего лишь маленькая корабельная шлюпка, шедшая под одним фоком[46]. Лавируя в волнах, пытаясь идти почти против ветра, она стремилась достичь земли в девяти — десяти милях[47] по курсу, но, к несчастью, прилив, всегда слабый в Тихом океане, недостаточно помогал ей.

Стояла хорошая, немного прохладная погода. По небу скользили легкие облака. Светило солнце, море тут и там вспенивалось гребнями волн, которые непрерывно, но плавно раскачивали легкое суденышко. Галс[48] шлюпки был отпущен, чтобы лучше идти в бейдевинд[49], и парус иногда наклонял ее так, что волны лизали планшир[50]. Но хрупкая посудина тут же выпрямлялась и снова смело бросалась на борьбу с ветром.

Хорошенько присмотревшись, любой моряк сразу бы понял, что судно построено в Америке из канадской тсуги[51], а по надписи на корме — «Ванкувер — Монреаль» — легко определялся порт его приписки.

На борту находились шестеро. У руля сидел человек, лет тридцати пяти — сорока. Моряк был мощного телосложения, широкий в плечах, мускулистый, в полном расцвете сил, без сомнения, опытный морской волк. Он правил маленьким судном с неподражаемой уверенностью. У незнакомца был прямой, открытый взгляд и добродушное выражение лица, а грубая одежда, мозолистые руки, несколько простецкий вид, залихватский свист, непрерывно слетавший с губ, выдавали в нем человека низшего сословия. По тому, как мужчина управлялся с судном, становилось понятно, что он бывалый матрос, но явно не офицер. Что касается его национальности, то о ней нельзя было сказать ничего определенного. Он безусловно не был англичанином — поскольку не имел ни застывшей суровости во взгляде, ни присущей англосаксам скованности. Некоторая природная грация сочеталась в нем с немного грубоватой бесцеремонностью янки[52] из Новой Англии. И если он не был канадцем, потомком бесстрашных галльских[53] первопроходцев, то уж наверняка был французом. Немного американизированным, но все же французом, одним из тех отважных и добрых, услужливых и доверчивых, веселых и ловких, никого не обременяющих, отчаянно дерзких и никогда не испытывающих страха молодцеватых парней, каких частенько еще можно встретить во Франции.

Моряк сидел на корме и неотступно следил за морем и парусом. За парусом — когда какая-нибудь складка указывала на слишком резкий порыв ветра, за морем — когда надо было слегка изменить курс, чтобы уйти от опасной волны.

Время от времени рулевой отдавал отрывистые приказания, и по некоторым особенностям его произношения чувствовалось, что звуки эти не могли принадлежать англосаксу.

— Не волнуйтесь, — успокаивал детей моряк. — Дела не очень хороши, но могло быть и хуже. А сейчас, пригнитесь-ка, мы меняем курс.

И моряк смело направлял лодку против ветра. Парус с шумом проходил над склоненными головами, и шлюпка кренилась на другой борт, пядь за пядью приближаясь к желанному берегу.

На корме возле отважного рулевого сидела закутанная в шаль женщина лет тридцати шести. Она плакала, но старалась скрыть слезы от тесно прижавшихся к ней малышей.

Это была мать находившихся в лодке четверых детей. Старший, шестнадцати лет, красивый, черноволосый юноша, стройный, загоревший на морском ветру, выглядел почти взрослым. Но его покрасневшие глаза вновь и вновь наполнялись слезами гнева и печали. Он стоял на носу шлюпки возле мачты, вглядываясь в далекий берег, и иногда бросал в сторону запада живой взгляд, одновременно горестный и негодующий. Лицо мальчика тогда бледнело, и он не мог удержаться от угрожающего жеста.

Младшему брату юноши было не больше четырнадцати. С копной рыжих волос, подвижный, беспокойный, нетерпеливый, он поминутно то вскакивал, то садился. У подростка явно лопалось терпение — шлюпка, по его мнению, шла слишком медленно, следовательно, и земля приближалась недостаточно быстро, а так хотелось поскорее ступить на берег! Но, расслышав печальные вздохи матери, мальчишка поспешил обнять и поцеловать ее. Против воли несчастная прошептала:

— Бедное дитя! Бедные дети!

Как только женщина встречалась взглядом с рулевым, тот неизменно давал ей понять жестами и улыбкой: «Все хорошо, мадам! Мы выпутаемся из этой передряги!»

Между тем на юго-западе над горизонтом нависли огромные тучи, не предвещавшие ничего хорошего. Ветер крепчал и, усилившись, мог стать гибельным для легкой, лишенной балласта шлюпки. Но внешне невозмутимый моряк хорошо прятал снедавшее его беспокойство.

Двое других детей были маленькие мальчик и девочка, восьми и семи лет. Белокурый малыш прикрыл голубые глаза и спрятал озябшие ручки под материнскую шаль. Его губы посинели от холода и усталости, а лицо, обычно свежее и розовое, опухло от слез. Рядом с мальчиком его младшая сестра, обняв руками мать, изнемогала от непрерывной бортовой качки. Девочка дремала, и голова ее покачивалась в такт движениям шлюпки.

Как было сказано, в этот день, 25 марта, погода стояла ненастная — с севера то и дело налетали порывы ледяного ветра. Люди были слишком легко одеты, чтобы не ощущать холод. Очевидно, внезапная катастрофа, возможно кораблекрушение, вынудила их стремительно броситься в хрупкое суденышко; между тем на борту в сундуке находилось и немного съестных припасов — несколько морских сухарей да два-три куска соленого мяса.

Когда маленький мальчик, немного приподняв голову, провел рукой по глазам и пробормотал: «Мама, я очень голоден!», рулевой тотчас привстал, вытащил из сундука сухарь, протянул ребенку и сказал с ободряющей улыбкой:

— Ешь, малыш, ешь! Когда ничего не останется, добудем что-нибудь еще!

Ребенок, вначале несмело, а затем все более уверенно принялся расправляться своими крепкими зубами с твердой коркой и вскоре, съев все до крошки, вновь приклонил голову к материнскому плечу.

Несчастная, видя, как полураздетые дети дрожат от холода, быстрым движением сняла с себя шаль, чтобы потеплее укрыть малышей. Огромные черные глаза красивой, пропорционально сложенной женщины смотрели серьезно и задумчиво. Весь ее вид воплощал нежность и материнский долг. Это была настоящая мать, Мать с большой буквы. Наверное, именно такими были матери Вашингтона, Франклина, Авраама Линкольна[54], такими были библейские матери, сильные и храбрые, нежные и добродетельные. Женщина, бледная и расстроенная, глотала слезы, потрясенная обрушившимся на ее детей страшным ударом судьбы. Она изо всех сил боролась с отчаянием, но можно ли помешать слезам подниматься от сердца к глазам! Как и старший сын, несчастная постоянно обращала взор к горизонту, пытаясь разглядеть что-то на краю моря. Но не увидев ничего, кроме необъятной водной пустыни, бедняжка упала на дно лодки со словами евангельского смирения: «Господи, да пребудет воля Твоя!» Молилась она горячо, но губы плохо повиновались ей.

Младших детей мать, сама одетая слишком легко, укрыла шалью. Простое шерстяное платье женщины, довольно тонкая кофта, капор плохо защищали от колючего, пронизывающего мартовского ветра. На мальчиках, кроме суконных курток, штанов, кожаных жилетов и клеенчатых фуражек на головах, ничего не было — ни дождевиков с капюшонами на подкладке, ни каких-нибудь дорожных плащей из плотной ткани. Дети, впрочем, не жаловались на холод. Они не хотели усугублять отчаяние матери.

Вельветовые брюки и коричневая фланелевая блуза рулевого тоже, конечно, не спасали от порывов ветра. Но в этом человеке с горячим сердцем горел истинный огонь жизни, перед которым отступали физические страдания. Чужое горе причиняло моряку большую боль, чем собственные мучения. Увидев, как мать, отдавшая шаль детям, дрожит и против воли стучит от холода зубами, он подхватил шаль и вновь накинул ее на плечи женщины, сам же быстро снял с себя и старательно натянул на малышей согретую теплом тела блузу.

Мать хотела было воспротивиться, но рулевой, сделав вид, что вытирает платком пот со лба, сказал:

— Ах, я просто задыхаюсь!

Бедняжка протянула мужественному человеку руку, которую тот нежно пожал, ничего не сказав.

В этот момент старший из мальчиков поспешно взобрался на настил, закрывавший нос шлюпки, и начал внимательно вглядываться в западную часть моря. Загораживаясь от бьющих в глаза солнечных лучей, он приставил ко лбу ладонь: океан сверкал и искрился, и линия горизонта терялась в непрерывном, мощном сиянии. В таких условиях вести наблюдение было затруднительно.

Мальчик вглядывался в даль достаточно долго. Моряк между тем покачивал головой, казалось, говоря: «Если какая-то помощь и должна прийти, то уже во всяком случае не в этих верхних широтах».

Вдруг маленькая девочка, которая спала на руках матери, встрепенулась и подняла бледное личико. Затем, оглядев всех, спросила:

— А где папа?

Но этого вопроса нельзя было задавать. Глаза детей сразу же наполнились слезами, а мать, закрывшись рукой, попыталась подавить рыдания.

Рулевой хранил молчание. Он больше не находил слов, чтобы подбодрить несчастных. Лишь его огромные руки судорожно стиснули руль.

 Глава II


«Ванкувер» был канадским трехмачтовиком, водоизмещением пятьсот тонн[55]. Зафрахтованный[56] в Азию, он вез канаков[57] в Сан-Франциско, штат Калифорния. Известно, что канаки, как и китайские кули[58], — это добровольные эмигранты-чернорабочие, которые отправляются за границу в поисках работы. Сто пятьдесят таких переселенцев разместились на борту «Ванкувера».

Обычно путешественники избегают пересекать Тихий океан на одном корабле с канаками. Никто не желает плыть в обществе грубых, неотесанных людей, вечно ищущих повод, чтобы взбунтоваться. И Гарри Клифтон, американский инженер, поначалу не имел намерения подниматься вместе с семьей на борт «Ванкувера». Американец, занимавшийся много лет мелиорацией земель в устье Амура, заработал достаточно денег и теперь мечтал вернуться в родной Бостон. Но этим планам препятствовали очень редкие рейсы между севером Китая и Америкой. Когда «Ванкувер» прибыл к берегам Азии, Гарри Клифтон познакомился и подружился с капитаном судна — своим соотечественником. И решился отправиться домой на этом корабле, вместе с женой, тремя сыновьями и маленькой дочкой. Клифтон, человек еще довольно молодой, лет сорока, приобретя некоторое состояние, желал отойти от дел и пожить в свое удовольствие.

Жена инженера, Элайза Клифтон, хорошо понимала опасность плавания вместе с канаками, но не хотела чинить препятствий мужу, которого буквально снедало желание поскорее вернуться на родину, в Америку. Миссис Клифтон немного успокаивало то, что морской переход обещал быть коротким, а капитан «Ванкувера» имел большой опыт подобных рейсов. Итак, ее муж, она сама, трое мальчиков — Марк, Роберт и Джек, — маленькая Белл и собака Фидо оказались на борту «Ванкувера».

Командовал судном капитан Харрисон. Хороший моряк, весьма сведущий в навигации[59], он считал моря, по которым следовало проплыть, наименее опасными в Тихом океане. Связанный узами дружбы с инженером, капитан позаботился о том, чтобы Клифтоны никак не соприкасалась с канаками, разместившимися в трюме.

Многонациональная команда «Ванкувера» состояла из десятка матросов, ранее не знакомых друг с другом. Подобного неудобства трудно избежать, вербуя экипаж в дальних странах. Но в одном этом обстоятельстве уже заключены семена раздоров, которые часто омрачают морские путешествия. Экипаж судна насчитывал двух ирландцев, трех американцев, француза, мальтийца, двух китайцев и трех негров, нанятых для палубных работ.

«Ванкувер» вышел в море 14 марта. В течение первых дней плавание шло без осложнений, но под действием неблагоприятных южных ветров и течений судно, несмотря на все умение и опыт капитана, отклонилось к северу гораздо больше, чем хотелось Харрисону. Ничем серьезным это не грозило, разве только продлением путешествия. Настоящая опасность, как предчувствовал капитан, заключалась в дурных намерениях некоторых матросов, побуждавших канаков к мятежу. Негодяев поощрял помощник капитана, второй человек на корабле, Боб Гордон — как оказалось, отъявленный плут и мошенник. Его поведение до глубины души потрясло капитана, человека долга и чести. Несколько раз между ними вспыхивали споры, и капитан употреблял всю свою власть, чтобы положить конец безобразиям. Эти досадные, достойные всяческого сожаления происшествия не предвещали ничего хорошего.

Действительно, неповиновение экипажа «Ванкувера» не заставило себя ждать. Сдерживать канаков становилось все труднее. Капитан Харрисон с уверенностью мог рассчитывать лишь на двух ирландцев, трех американцев да храброго француза, слегка «американизированного» после долгих лет, прожитых в Соединенных Штатах.

Этот достойный человек был пикардийцем[60]. Его звали Жаном Фантомом[61], но отзывался он не иначе как на прозвище Флип. Бравый моряк, натура цельная, с собственной жизненной философией, помогавшей всегда поддерживать бодрость духа и сохранять ясность ума, он избороздил уже весь мир. Флип первый заметил мятежные настроения на борту и предложил капитану Харрисону немедленно принять решительные и энергичные меры. Но что можно было сделать? Не лучше ли, соблюдая осторожность, выжидать благоприятного ветра, который погонит судно к причалам родного Сан-Франциско?

Тревога Гарри Клифтона, осведомленного о происках помощника капитана, росла день ото дня. Наблюдая, как зреет заговор канаков и некоторых матросов, инженер горько сожалел о том, что сел на «Ванкувер» и подверг семью столь грозной опасности. Но было уже слишком поздно.

В конце концов бунтарские настроения вырвались наружу. За особо грубые выходки Харрисон заковал в кандалы мальтийца, схваченного Флипом и одним американским матросом. Это произошло 23 марта. Перешептывавшиеся дружки негодяя не противились выполнению приказа. Наказание это довольно незначительное, но, по прибытии в Сан-Франциско, сам факт неподчинения капитану мог иметь для нарушителя весьма серьезные последствия. Однако дерзкий мальтиец, позволяя заковывать себя, не сомневался, что «Ванкувер» не прибудет в пункт назначения.

Капитан и инженер часто беседовали о тревожной ситуации на корабле. Харрисон, серьезно обеспокоенный, намеревался арестовать Боба Гордона, который явно замышлял захватить судно. Но арест мерзавца мог вызвать бунт, поскольку помощника, похоже, поддерживало подавляющее большинство канаков.

— Очевидно, — уверял капитана Гарри Клифтон, — арест ничего не изменит. Рано или поздно Боба Гордона придется выдать возмущенным сторонникам, и положение станет хуже прежнего.

— Вы правы, Гарри, — соглашался капитан. — Увы, нет никакого способа помешать подлецу — разве что всадить ему пулю в лоб! И если он будет продолжать свое, Гарри, видит Бог, я сделаю это! Ах, если бы только ветер и течение не подвели нас!

И впрямь, свежий морской ветер непрерывно сбивал «Ванкувер» с курса. Корабль изрядно трепало. Миссис Клифтон и двое младших детей не покидали полуюта[62]. Не желая тревожить жену без крайней необходимости, Гарри Клифтон ничего не рассказывал ей о беспорядках на борту.

Но вот море стало таким грозным, а ветер таким сильным, что «Ванкувер» принужден был встать носом на волну и идти под стакселем[63] и двумя взятыми на нижний риф[64] марселями[65]. Двадцать первого, двадцать второго и двадцать третьего марта солнце скрывалось за густыми облаками, и нельзя было провести никакие астрономические наблюдения. Капитан Харрисон больше не знал, в какой точке Тихого океана находится «Ванкувер» и как далеко на север ураган унес корабль. К прежним тревогам теперь добавилась новая.

Двадцать пятого марта, к полудню, небо слегка прояснилось. Ветер повернул на четверть к западу и благоприятствовал курсу судна. Показалось солнце, и капитан намеревался этим воспользоваться, чтобы определить местонахождение корабля, тем более что приблизительно в тридцати милях к востоку показалась земля.

Земля! Земля в поле видимости, в той части Тихого океана, где даже на новейших картах не было нанесено никакой суши. Капитан Харрисон пришел в недоумение. Неужели их отнесло так далеко на север — до широты Алеутских островов? Именно это надлежало проверить. О цели предстоящих измерений капитан рассказал не менее удивленному инженеру.

Капитан Харрисон взял свой секстан[66] и, поднявшись на полуют, ожидал, когда солнце достигнет самой высокой точки своего суточного пути, чтобы провести нужные измерения и определить точно направление на юг.

Было 11 часов 50 минут, и капитан как раз поднес секстан к глазу, как вдруг из трюма послышались шум и громкие крики.

Капитан Харрисон подбежал к балюстраде полуюта и глянул вниз. В этот момент приблизительно тридцать канаков, опрокидывая английских и американских матросов, вырвались из трюма наверх, исторгая ужасные вопли. Освобожденный от оков мальтиец находился в толпе бунтовщиков.

Капитан в сопровождении инженера немедленно спустился на палубу. Верные матросы сомкнулись вокруг Харрисона.

В десяти шагах от капитана, перед грот-мачтой, все разрасталась толпа взбунтовавшихся канаков. Большинство из них вооружились ганшпугами[67], брусьями и кофель-нагелями[68], вырванными из кофель-планок[69]. Мятежники кричали, размахивая палками. Канаки собирались захватить корабль по наущению Боба Гордона, собиравшегося превратить «Ванкувер» в пиратское судно.

Харрисон решил покончить с мерзавцем.

— Где помощник? — спросил капитан, но ответа не дождался.

— Где Боб Гордон? — повторил он.

От толпы бунтовщиков отделился человек. Это и был Боб Гордон.

— Почему вы не на стороне вашего капитана? — спросил Харрисон.

— На борту нет другого капитана, кроме меня! — нагло ответил помощник.

— Вы ничтожество! — воскликнул Харрисон.

— Арестуйте этого человека, — приказал Боб Гордон, указывая на капитана взбунтовавшимся матросам.

Но Харрисон, шагнув вперед, выхватил из кармана пистолет и, направив дуло на помощника, выстрелил.

Боб Гордон бросился в сторону, и пуля ударилась в деревянную обшивку корабля.

Выстрел послужил сигналом к общему мятежу. Канаки, побуждаемые Гордоном, устремились к маленькой группе матросов, стоявших вокруг капитана. Произошла ужасная потасовка, но исход борьбы был предрешен. Испуганная миссис Клифтон вместе с детьми поспешила уйти с полуюта. Английских и американских матросов разоружили и арестовали. Когда потасовка закончилась, один человек остался недвижно лежать на палубе. Это был капитан Харрисон, смертельно раненный мальтийцем.

Гарри Клифтон хотел броситься на помощника, но Боб Гордон приказал накрепко связать инженера и запереть его в каюте вместе с собакой Фидо.

— О Гарри! Гарри! — воскликнула бедная миссис Клифтон, и плач детей сливался с ее мольбой.

Связанный Гарри Клифтон не мог сопротивляться. Мера его отчаяния не поддается описанию: он видел, что жена и дети беззащитны перед свирепой бандой… Несколько минут спустя инженера заперли в каюте.

Боб Гордон провозгласил себя капитаном. «Ванкувер» полностью попал под его власть. Бывший помощник мог теперь делать все, что считал хорошим и правильным. Семья Клифтон осложняла ситуацию на борту, и Гордон, не испытывая укоров совести, без малейших колебаний решил судьбу несчастных.

Через час, когда до видневшейся на горизонте земли оставалось приблизительно двадцать миль, Гордон приказал лечь в дрейф и спустить на воду шлюпку. Матросы бросили туда мачту, парус, пару весел, положили мешок сухарей и несколько кусков соленого мяса. Флип, оставленный на свободе, молча следил за этими мрачными приготовлениями. Что мог он сделать в одиночку?

Как только шлюпку подготовили, Боб Гордон отдал приказание посадить в нее миссис Клифтон и четверых детей, указывая им одной рукой на суденышко, а другой — на виднеющуюся вдалеке землю.

Бедная женщина принялась уговаривать негодяя отступиться от своего решения. Она умоляла, плакала, просила не разлучать ее с мужем. Но Боб Гордон не желал ничего слышать. Без сомнения, от инженера Клифтона он хотел избавиться более надежным способом, и на все мольбы несчастной отвечал лишь одно:

— Садитесь в шлюпку!

Да! Таково было намерение этого ничтожества! Он собирался оставить в открытом океане женщину и четверых детей, прекрасно зная, что без моряка на борту они обречены на гибель. Что касается сообщников Гордона, столь же бесчестных и гнусных, как он сам, они тоже остались глухи к просьбам матери и слезам детей.

— Гарри! Гарри! — все повторяла и повторяла беззащитная женщина.

— Отец! Отец! — кричали бедные дети.

Старший, Марк, завладев кофель-нагелем, устремился к Бобу Гордону, но тот легко отбросил юношу рукой, и вскоре несчастное семейство насильно поместили в шлюпку. Связанный Гарри Клифтон из каюты, которая стала теперь ему тюрьмой, слышал плач и душераздирающие крики своих близких. Верный пес Фидо отзывался сердитым лаем.

И вот, по указанию Боба Гордона, матросы обрубили конец, удерживавший шлюпку; «Ванкувер» обрасопил реи[70] и стал быстро удаляться.

Храбрый Марк, как настоящий моряк, твердой рукой попытался справиться с рулем, но некому было поднять парус, и вставшая лагом к ветру[71] шлюпка каждое мгновение могла опрокинуться.

Вдруг кто-то бросился в море с полуюта «Ванкувера». Это матрос Флип прыгнул в воду и быстро поплыл к шлюпке, чтобы прийти на помощь брошенным на волю волн.

Боб Гордон обернулся. Мгновение он думал преследовать беглеца, но глянул на небо, вид которого становился угрожающим, и злая усмешка скользнула по губам негодяя. Он приказал поставить фок и два брамселя[72], и вскоре «Ванкувер» уже был на значительном расстоянии от шлюпки — крохотной точки в необъятном океане.

 Глава III


Благородный Флип, проплыв несколько саженей[73], быстро достиг шлюпки, затем, ловко балансируя, взобрался на борт, не слишком сильно накренив суденышко. Мокрая одежда прилипла к телу храброго моряка, но не об этом он беспокоился, нет. Первые слова смельчака были:

— Не бойтесь, юные друзья, это я!

Затем, обращаясь к миссис Клифтон:

— Мы выстоим, мадам, самое трудное уже позади!

И наконец, Марку и Роберту моряк сказал:

— А ну помогайте мне, славные мальчуганы!

И вот, определив каждому его обязанности, Флип поставил парус и, с помощью двух старших детей, сильно натянул фал[74]. Затем, протянув шкот[75] до кормы, взялся за румпель, стараясь выдерживать курс так, чтобы с помощью начинавшегося прилива приближаться к берегу, несмотря на встречный ветер.

Славный Флип, пытаясь обнадежить всех в шлюпе, сохранял абcолютное спокойствие, хотелось верить каждому его слову. Рулевой успокаивал несчастную мать, улыбался детям, не забывая следить за малейшими отклонениями от курса. Однако лоб храбрец непроизвольно нахмурился, губы сжались, ужас охватывал его при одном лишь взгляде на хрупкую лодчонку. До земли оставалось еще восемь — десять миль, а ветер крепчал, и мощные облака нависали над горизонтом. Флип с полным основанием говорил себе: «Мы погибнем, если с приливом не достигнем земли».

После вопроса об отсутствующем отце маленькая девочка снова заснула на руках матери, младший из братьев тоже дремал. Двое старших изо всех сил старались помочь шлюпке в маневрах и непрерывных поворотах. Миссис Клифтон не могла не думать о разлуке с мужем и бесчинствах бунтовщиков, о горестной участи детей на неведомом берегу, берегу, скорее всего пустынном или, еще хуже, населенном жестокими племенами. Но до него надо еще добраться! Надо во что бы то ни стало избежать гибели в бушующем океане! И хоть миссис Клифтон было не занимать твердости духа, она казалась раздавленной горем. Та, что хотела являть собой пример мужества и смирения, не могла подавить рыданий, и поминутно имя Гарри срывалось с ее губ.

Но, в конце концов, Флип находился здесь, и благодарная миссис Клифтон то и дело пожимала руку этого прекрасного человека.

«Небо не совсем оставило нас! — думала несчастная. — Рядом — преданный, верный и скромный друг».

Во время путешествия на борту «Ванкувера» Флип всегда выказывал большую симпатию детям и часто с удовольствием играл с ними.

«О да, все будет хорошо!» — опять и опять пыталась уверить себя миссис Клифтон, но отчаяние не оставляло ее. Окинув взглядом бескрайний пустынный океан, бедная женщина вновь содрогнулась от рыданий, из ее глаз неудержимо хлынули слезы. Безвольно склонив голову на руки, миссис Клифтон замерла, убитая отчаянием, плохо сознавая, что происходит вокруг.

В 3 часа пополудни до земли, видимой уже отчетливо, оставалось менее пяти миль. Ветер усиливался, быстро надвигались облака. Солнце, клонившееся к западу, делало их еще более зловещими, и море, которое местами искрилось яркими бликами, резко контрастировало с темным краем неба. Все это только добавляло тревоги.

— Конечно, — шептал сам себе Флип, — конечно, бывают на свете вещи и получше нашей жалкой посудины. И, будь такое возможно, мы бы не колебались, выбирая между нею и теплым домом с хорошим камином. Но увы! Выбора у нас нет!

Не успел он это подумать, как высокая волна ударила в борт, основательно встряхнув суденышко и залив его соленой жижей. После морской купели Марк, стоявший на носу, тряс головой как вымокшая собака.

— Отлично, мсье Марк, отлично! — не унывал моряк. — Немного воды, чудесной морской воды, хорошо подсоленной воды вам не повредит!

Ослабив шкот, ловкий рулевой немного повернул шлюпку, чтобы избежать заплесков особенно высоких волн. И, следуя давней привычке, повел монолог с самим собой в весьма серьезных выражениях:

— Если бы только оказаться на земле, пусть даже на совсем пустынной! Да укрыться в хорошей пещере! Но увы! Пещеры посреди океана нет, а у волн скверный характер, и нужно терпеливо сносить то, чему не можешь помешать!

Ветер дул все сильнее. Видно было, как издалека приближаются огромные валы, покрывающие белой пеной поверхность океана. Водяная пыль вздымалась высоко в небо. Шлюпка то и дело опасно накренялась, и тогда моряк сильнее хмурил брови.

— Если бы, — продолжал нашептывать Флип, — коль нет ни дома, ни пещеры, мы оказались на борту надежной, крепкой шлюпки, закрытой палубным настилом, способной выдержать напор любого урагана, грех было бы жаловаться. Но куда там! Нет ничего, кроме непрочной обшивки! Но, в конце концов, покуда планширь скрепляет шпангоуты[76] и наша скорлупка выдерживает удары волн, лучше помалкивать! Но, я гляжу, ветер так окреп, что больше нельзя идти под парусом!

И впрямь, нужно было срочно уменьшать парусность[77]: шлюпка почти легла на бок и вот-вот могла наполниться водой. Флип ослабил фал и с помощью двух мальчиков стал зарифливать[78] парус. Суденышко теперь шло носом на ветер и стало более управляемым.

— Очень хорошо, мои юные друзья, — воскликнул Флип. — Они кстати выдуманы, эти рифы! Подумать только, как нам везет! И можно ли желать чего-то лучшего, я вас спрашиваю?

Береговые птицы — крачки, ласточки, чайки — с резкими криками носились над волнами близ лодки, а потом исчезали вдали, уносимые порывом ураганного ветра.

Приближавшаяся земля выглядела дикой и бесплодной. Ни деревья, ни ковер зелени не оживляли ее жестких очертаний. Побережье казалось сложенным из высоких гранитных глыб, у подножия которых с шумом разбивались пенные буруны прибоя. Громадные, сильно изрезанные скалы поражали своей неприступностью. Флип размышлял, как же пристать к берегу без единой, даже крохотной бреши в гранитной куртине[79]. Скалистый мыс, столь высокий, что скрывал сушу, расположенную за ним, тянулся к югу на целую милю. Что же там, впереди: материк или остров? Вдали виднелась гора с острым пиком на вершине, увенчанная снежной шапкой. При виде черноватых, судорожно изогнутых пород и бурых потоков, избороздивших склоны, геолог не усомнился бы в вулканическом происхождении неведомой земли, признав в ней продукт работы плутонических сил[80]. Но не это заботило Флипа, который искал посреди гигантской каменной стены бухточку или расщелину, проскользнув в которую шлюпка могла бы пристать к берегу.

Миссис Клифтон приподняла голову, всматриваясь в неласковую дикую землю, потом перевела настойчиво вопрошающий взор на верного, честного Флипа.

— Красивый берег! Прелестный берег! — бормотал Флип. — Великолепные скалы! Именно из таких пород, мадам, природа создает выемки, ниши, в которых можно укрыться! Как хорошо будет нам в уютной пещере вокруг жаркого огня на удобных подстилках из мягкого мха!

— Доберемся ли мы до берега? — сомневалась миссис Клифтон, окидывая исполненным отчаяния взглядом бушующее море.

— Обязательно доберемся! — уверял ее Флип, проворно уклоняясь от высокой волны. — Видите, с какой скоростью мы идем! Еще немного, и ветер станет попутным, мы высадимся на мель у подножия скал, отыщем маленькую природную гавань и поставим шлюпку на якорь. Ах! Какая чудесная, превосходная шлюпка! Она взлетает на волны как чайка!

Не успел Флип договорить, как накатил грозный морской вал и захлестнул шлюпку, наполнив ее на три четверти водой. Миссис Клифтон испуганно вскрикнула. Двое младших детей, внезапно разбуженные, теснее прижались к матери. Старшие вцепились в скамью, сопротивляясь натиску воды. Флип резко переложил руль и повернул суденышко, крича:

— Давайте-давайте, мсье Марк, мсье Роберт, вычерпывайте воду, скорее вычерпывайте! Освобождайте шлюпку!

И моряк бросил детям свою непромокаемую кожаную шляпу, которая прекрасно заменила черпак. Марк и Роберт принялись за работу и быстро вычерпали воду.

Флип поощрял мальчиков жестами и словами:

— Хорошо, мои юные друзья! Очень хорошо! Но какова шляпа! Чудесное изобретение шляпы! Да это же настоящий котелок. В нем можно запросто сварить суп!

Облегченная шлюпка подпрыгивала на гребнях увлекавших её волн — ветер окончательно переменился на западный. Но напор его был так силен, что Флип почти полностью свернул парус и при помощи рея[81] привел его к ветру. Шлюпка слушалась плохо, и тогда моряк оставил лишь крошечный треугольник парусины, достаточный, чтобы держаться на волнах.

Итак, берег приближался быстро, и его очертания виделись все более отчетливо.

— Хороший ветер! Отличный! — восклицал Флип, стараясь, чтобы шлюпку не накрыло волной с кормы. — Как кстати он переменился! Вот только немного сильный, но на это не стоит сетовать!

До берега оставалось не более мили. Казалось, лодка стремительно летит прямо на скалы, и в любую секунду может произойти столкновение — такое впечатление неизменно производит высокий берег, поднимающийся над водой.

Вскоре Марк, стоявший на носу шлюпки, заметил подводные скалы, темные оконечности которых торчали из воды посреди прибоя. Море, совершенно белое, кипело между ними. Именно здесь таилась страшная опасность: шлюпка тотчас же разлетится на части, если заденет скалу.

Флип встал. Теперь он управлял судном, крепко зажав коленями румпель. Моряк лавировал в пенных волнах, отыскивая проходы между скалами и, хотя опасался каждую секунду налететь на риф, внешне ничуть этого не выказывал. Напротив!

— Как чудесно, что здесь есть скалы! — говорил он. — Да это же просто буи, вехи, которые обозначают проход! И мы пройдем, обязательно пройдем!

Шлюпка неслась среди рифов с пугающей скоростью, подгоняемая ветром, дувшим прямо в берег. Флип избегал столкновений с верхушками каменных глыб, вокруг которых вспенивалась вода, проскакивая над черноватыми пятнами, отмечавшими близость подводной скалы. Один лишь инстинкт моряка руководил Флипом, тот чудесный инстинкт, что превосходит даже точную морскую науку.

Наконец жестом моряк приказал мальчикам убрать парус. Парус спустили и свернули вокруг рея. Корабельная шлюпка, подгоняемая ветром, все еще шла с предельной скоростью.

Флип продолжал думать, как же высадиться на землю. Он не замечал никаких промежутков или расщелин в высоких кручах, сомкнутых как стена военного укрепления. Совершенно невозможно было пристать к подножию отвесной скалы в разгар прилива. Между тем от берега наших героев отделяло только две сотни морских саженей.

Флип пристально вглядывался в скалы, стараясь плыть вдоль кромки земли. Он выглядел очень обеспокоенным. Насупив брови, рулевой глядел на неприступный берег и что-то бормотал сквозь зубы. Уже одним поворотом румпеля легко удавалось менять курс шлюпки, нужно было лавировать, не правя прямо к берегу. Суденышко вновь и вновь накрывало через борт сильной волной, и Марк с Робертом не переставали вычерпывать воду непромокаемой шляпой.

Моряк встал на скамью, пытаясь обнаружить какую-нибудь расщелину в скалах или хотя бы немного песка, чтобы выброситься на берег. Началась высшая фаза отлива, и можно было надеяться, что море, отступая, обнажит песчаные отмели. Но ничего подобного. Вздымаясь на чудовищную высоту, все тянулась и тянулась сплошная гранитная стена.

Миссис Клифтон также смотрела на берег, понимая все опасности высадки. Она хорошо видела, что неведомая земля, их единственное пристанище, неприступна. Но бедная женщина даже не осмеливалась заговаривать об этом с Флипом.

Вдруг лицо моряка прояснилось — рулевой вновь обрел надежду и уверенность.

— Гавань! — сказал он просто.

Действительно, между скалами наметился разрыв, образованный, казалось, напором мощных геологических сил. Это был вход в маленькую бухточку, у основания которой скалистые берега сходились под довольно острым углом. Флип тотчас определил, что это устье реки, в которое устремляется приливная волна.

Флип направил шлюпку в глубину бухты и, проскочив с приливным потоком несколько десятков метров, мягко остановил ее у песчаного пляжа.

 Глава IV


Флип спрыгнул на берег, Марк и Роберт последовали за ним, втроем они выволокли шлюпку на песок. Впрочем, море начинало отступать, и судно все равно вскоре оказалось бы на суше.

Флип взял на руки маленьких Джека и Белл и перенес их на земную твердь, затем помог выбраться миссис Клифтон. Смелый моряк не скрыл своей радости.

— Все хорошо, мадам, — повторял он, — все хорошо. Теперь нужно лишь где-нибудь расположиться!

Место высадки, куда забросила путешественников судьба, находилось на левом берегу реки, достигавшей в ширину сотни футов[82]. Узкая, примерно двадцати пяти футов, песчаная полоска втиснулась между потоком воды и высокой гранитной стеной — продолжением гигантских прибрежных утесов. Каменная гряда тянулась вдоль левого берега, понемногу снижаясь. Почти отвесная круча вздымалась ввысь более чем на три сотни футов, а кое-где нависала над рекой. Флип хотел осмотреть окрестности с высоты, но на скалу тут, возле шлюпки, взобраться было невозможно.

Поэтому сначала он занялся поиском небольшой пещеры или грота, чтобы на ночь спрятаться от дождя, который мог вот-вот начаться. Моряк обследовал доступные участки каменной стены, но, увы, не отыскал никакого подходящего пристанища. Гранитная глыба была сплошной, без расщелин и впадин. Лишь в одном месте возле отмели, куда приливом вынесло шлюпку, у подножия обрыва образовалась небольшая, низкая ниша. Ненадежное прибежище годилось, чтобы укрыться на время от крепчавшего западного ветра, но если он повернет хоть на четверть к северу, от холода спасения не будет. Флип решил пройтись берегом, чтобы отыскать убежище на ночь. Он сообщил о своем плане миссис Клифтон:

— Не волнуйтесь, мадам, я уйду совсем недалеко и скоро вернусь, ноги у меня быстрые. Да и дети вас не оставят. Вы ведь побудете с матерью, не так ли, мсье Марк?

— Да, Флип, — подтвердил подросток, выказывая редкую для своего возраста силу духа.

— Стало быть, — продолжал Флип, — поскольку уйти и вернуться я могу не иначе, как только левым берегом, мы не сможем разминуться, если вдруг возникнет надобность во мне.

Флип помог миссис Клифтон и двум младшим детям разместиться под скалой, в низкой выемке под обрывом. Мать, Белл и Джек, присев на корточки, укрылись в тесной нише, а Марк и Роберт остались наблюдать снаружи. Приближалась ночь. Слышались лишь свист ветра, шипение и плеск прибоя да крики птиц, что гнездились в верхней части отвесной скалы.

Флип, устроив временный дом для своих немногочисленных подопечных, быстро удалился. Он следовал вдоль подножия каменной гряды, которая становилась все ниже. Через полмили каменистый склон сровнялся с отлогим земляным откосом. В этом месте река достигала семидесяти футов в ширину. Со стороны левого берега, как и справа, водное русло стискивали обрывистые скалы.

Достигнув отлогого края гранитной стены, Флип увидел гораздо более приятную картину. Просторный зеленый луг тянулся до самого леса, где множество деревьев неясно вырисовывалось в тенистом сумраке.

— Это хорошо, — обрадовался моряк. — Теперь мы не останемся без топлива.

И Флип направился к деревьям, чтобы запастись дровами. Что же касается укрытия, он не нашел ничего подходящего. Надо было довольствоваться, по крайней мере на эту ночь, временным лагерем. Добравшись до опушки, моряк обратил внимание, что лес тянется вправо на сколько хватает глаз, местность заметно холмиста и повышается, вдаваясь в глубь суши. Над окрестностями господствовал массивный горный пик, тот самый, что еще за тридцать миль позволил морякам «Ванкувера» заметить неведомую землю.

Преданный Флип, заготавливая хворост, все думал о том, как помочь семейству Клифтон. Больше всего его заботил поиск подходящей стоянки.

— В конце концов, — повторял славный моряк самому себе, — у нас есть время. Не следует выбирать место для лагеря слишком поспешно. Все, что нужно для начала, — огонь и средство его поддерживать: сухое, жарко горящее дерево.

Собирать хворост было легко, множество сучьев и веток, обломанных ураганами, устилало землю. Определить, что это за деревья, Флип затруднялся, но довольно было и того, что они относились к разновидности «деревьев, которые горят» — единственной, требовавшейся в данный момент.

Но, хотя в топливе не было недостатка, не хватало транспорта для его доставки. Даже если взвалить на себя столько хвороста, сколько можно унести — а Флип был весьма сильным человеком, — все равно на целую ночь не хватит. Между тем следовало торопиться. Солнце уже скрылось на западе за огромными красными облаками. На небе сгущались туманные испарения, и первые капли дождя уже падали на землю. Но Флип не хотел возвращаться без достаточного запаса дров.

— Должно же быть средство доставить этот груз! — разговаривал он сам с собою. — Всегда есть какой-нибудь выход! Ах, имей я тележку, не было бы никаких трудностей! Что может отлично заменить тележку? Корабль? Но у меня нет корабля!

Флип рассуждал, продолжая собирать дрова:

— Пусть нет корабля, зато есть река, которая движется сама по себе! А для чего были изобретены плоты, как не для того, чтобы она несла их!

Флип, радуясь этой идее, взвалил на плечи приготовленную ношу и направился к уголку в сотне метров, где опушка леса смыкалась с рекой. Добравшись до берега, моряк и там нашел много древесных обломков, собрал их и начал мастерить плот.

В подобии маленькой бухточки, где течение разбивалось о выступающий мысок, Флип разместил самые большие обломки и, связав их с помощью длинных, иссушенных лиан, сделал плот, на котором разместил все собранное. Дров оказалось приблизительно столько, сколько могли бы унести десять человек. Если груз благополучно прибудет к месту назначения, огонь они смогут поддерживать всю ночь.

За полчаса работа Флипа была окончена. Моряк не собирался отпускать по течению неуправляемый плот, но и плыть на нем не намеревался. Следовало поступить подобно детям, что пускают по реке кораблики на веревочках. Правда, в данном случае нужен был канат. А где его взять? Но разве нет у Флипа крепкого, длинного-предлинного матросского пояса? Моряк развязал его, отметив не без основания, что такие пояса наверняка изобрели, чтобы сплавлять лес по реке, привязал пояс к плоту и длинным шестом оттолкнул его, направив вниз по течению.

Все удается при желании. Огромная тяжесть, которую Флип удерживал, идя берегом, легко перемещалась по поверхности воды. Берега реки круто обрывались, можно было не опасаться, что плот налетит на мель. Чуть позже шести часов вечера Флип прибыл к месту разгрузки и накрепко пришвартовал свою плавающую тележку.

Мать и дети выбежали ему навстречу.

— Посмотрите, мадам! — радостно воскликнул Флип. — Я привез целый лес, и там еще много осталось! Поэтому никакой экономии! Добыть дрова нам ничего не стоит.

— Но что это за земля?.. — спросила миссис Клифтон.

— О, весьма привлекательная, — невозмутимо отвечал почтенный моряк. — Сможете ее разглядеть, когда взойдет солнце. Великолепные деревья, зеленая трава — вот увидите, этот край прекрасен!

— А где будет наш дом? — поинтересовалась Белл.

— Наш дом? Моя дорогая малышка! Мы построим его, а вы будете нам помогать.

— Да, но где разместиться сегодня? — беспокоилась миссис Клифтон.

— Сегодня, мадам, — слегка смутился Флип, — сегодня нам лучше остаться здесь! Я не обнаружил даже крохотного грота! Обрыв прямой и четкий, как новая стена. Но завтра, при свете дня, мы найдем то, что нужно. А пока разожжем костер. Он разгонит тьму и прояснит наши мысли.

Марк и Роберт принялись разгружать плот, и вскоре все дрова оказались на земле у подножия обрыва. Флип расположил для костра ветки шалашиком, действуя методично и со знанием дела. Миссис Клифтон и двое малышей следили за его работой, сидя на корточках в выемке под скалой.

Когда все было готово, Флип стал искать спичечный коробок, с которым этот рьяный курильщик никогда не расставался. Моряк долго рылся в просторных карманах, но, к своему глубокому изумлению, ничего не нашел.

Дрожь прошла по всему его телу. Миссис Клифтон смотрела на Флипа остановившимися круглыми глазами.

— Глупец! — вскрикнул Флип, воздев руки. — Мои спички — в кармане матросской блузы!

Блуза оставалась в шлюпке. Флип забрался туда и, взяв матросскую куртку, встряхнул, вывернул ее и так и этак, но — безрезультатно.

Лицо бедняги побледнело. Возможно, спички упали на дно шлюпки, когда блузой укрывали детей.

Флип обыскал шлюпку, обшарил все щели под настилом, но — безрезультатно.

Положение становилось более чем серьезным. Если коробка утрачена, что будет с ними без огня? Флип не удержался от жеста отчаяния. Миссис Клифтон шла рядом, она все поняла. Без спичек как добыть огонь? Флип мог ножом легко высечь искры из кремня, но недоставало трута. Горелой материи, которая может заменить трут, без огня получить нельзя.

Пришлось отказаться и от способа первобытных племен, добывавших огонь трением друг о друга двух сухих веток, — под руками не было специального дерева, да и подобный способ требует большого навыка.

Флип оставался в задумчивости, не осмеливаясь поднять глаза на миссис Клифтон и ее несчастных детей, на этих маленьких дрожащих от холода бедняжек. Двое взрослых молча возвратились к подножию скалы.

— Все в порядке, Флип? — спросил Марк моряка.

— У нас нет спичек, мсье Марк! — понизил голос Флип.

Марк схватил матросскую блузу. Он вертел ее, выворачивал, рылся в карманах, внутренних и внешних. Внезапно мальчик чуть не подпрыгнул от радости.

— Спичка! — закричал он.

— Ах! Одна, одна-единственная, — воскликнул моряк, — мы спасены!

Флип подхватил матросскую блузу и действительно, как и Марк, нащупал маленький кусочек дерева, завалившийся за подкладку. Большие руки моряка слегка дрожали, удерживая сквозь материю крошечную деревянную палочку. Флип долго не смел извлечь ее, и тут подошла миссис Клифтон.

— Позвольте мне, друг мой! — сказала она и, взяв матросскую куртку, достала спичку.

— Спичка! Все-таки спичка! — обрадовался Флип. — Прекрасная спичка с серой и фосфором!

Бравый моряк прыгал от радости и обнимал детей, скрывая текущие из глаз слезы.

— Так, — сказал он. — У нас есть спичка, и это хорошо, но нужна большая осторожность, чтобы развести огонь с первого раза.

Говоря это, Флип тщательно осмотрел драгоценную находку и убедился, что она совершенно сухая. Закончив осмотр, он заметил:

— Нужно бы кусочек бумаги.

— Вот она, — сказал Роберт.

Флип взял бумагу, протянутую мальчиком, и направился к костру. Предприняв все меры предосторожности, он разложил под приготовленными дровами несколько пучков сухой травы и мха, собранных у подножия обрыва. Причем так, чтобы воздух мог легко циркулировать, а дерево быстро воспламеняться. Затем свернул обрывок бумаги в виде кулька, как это делают курильщики в ветреную погоду, взял спичку и выбрал хороший сухой камень, разновидность шероховатой гальки. Скорчившись под обрывом, в укромном и безветренном уголке, Флип тихонько начал тереть спичку о камень, в то время как Марк старался из предосторожности еще и прикрывать моряка шляпой, поместив ее поближе к стене.

Первая попытка не имела никакого результата. Флип слишком боялся сцарапать фосфор. Он задерживал дыхание так, что мог считать удары своего сердца.

Во второй раз, когда Флип потер спичку, вспыхнул легкий голубоватый огонек и появился едкий дымок. Моряк подхватил спичку и погрузил в бумажный кулек. Через несколько секунд бумага загорелась и Флип подложил ее в основание очага из мха и травы. Мгновениями позже дерево трещало, и радостные языки огня, раздуваемого ветром, колебались в темноте наступившего вечера. 

 Глава V


При виде яркого, потрескивающего огня обрадованные ребятишки закричали «Ура!». Белл и Джек подошли к костру и подставили огню маленькие, покрасневшие от холода ручки. Теперь дети не сомневались, что спасены. В их возрасте настоящее есть всё — ни прошлое, ни будущее не могут омрачить светлого «сейчас».

Разжечь очаг необходимо, но одного этого мало для спасения. Без огня что сталось бы с ними? О, Флип, уверенный в себе Флип хорошо помнил безумное волнение, которое испытал, пытаясь зажечь последнюю спичку. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы огонь потух, нужно постоянно сохранять под золой жаркие угли, от которых в любой момент можно снова разжечь костер. А для этого необходимы постоянная забота и внимание. Запасенных дров было вполне достаточно, и Флип решил с толком использовать время, пока костер ярко горит.

— Теперь, — сказал он, — будем ужинать.

— Да, да! Ужинать! — воскликнул Джек.

— Сухарей и мяса хватит на всех! Воспользуемся сначала тем, что имеем, потом займемся поисками того, чего у нас нет.

И Флип пошел к шлюпке за скудными запасами продовольствия. Миссис Клифтон сопровождала его.

— А после, Флип? Что мы станем делать, когда все это закончится? — спросила она, показывая моряку на мешок сухарей и несколько кусков солонины.

— Там видно будет, мадам, — отвечал Флип. — Этот берег издалека выглядел таким бесплодным, но на поверку оказался совсем иным. Я хорошо осмотрелся во время прогулки в лесу — там найдется достаточно пищи, чтобы прокормить нашу маленькую колонию.

— Да, мой друг, но мы остались без оружия, без инструментов и орудий труда…

— Оружие мы изготовим, мадам, что же касается инструментов… Разве нет у меня ножа? Взгляните — прекрасный нож Боуи[83], с широким лезвием. С таким орудием человек никогда не пропадет!

Флип говорил так убежденно, с такой ответственностью и такой верой в будущее, что несчастная миссис Клифтон вновь укрепилась в мысли, что все обойдется.

— Да, мадам, — уверял моряк бедную женщину, в то время как они возвращались к костру, пламя которого сверкало у подножия обрыва, — вы еще не знаете, что одним ножом, простым ножом строят деревянные дома и корабли! Представьте себе, судно водоизмещением в сто тонн! Если иметь достаточно времени, я и сам, к примеру, мог бы сделать такое, начиная от киля и кончая клотиком.

— Пусть так, добрый Флип, — согласилась женщина, — но чем можно заменить кастрюлю или чайник, которых у нас нет? И как приготовить детям горячее, бодрящее питье?

— Сегодняшним вечером, — сказал Флип, — это будет, пожалуй, трудновато, но завтра мы отыщем крепкие кокосовые орехи или несколько калебасов — плодов бутылочной тыквы, из которых я берусь изготовить домашнюю утварь.

— Плоды, которые смогут выдержать огонь? — живо заинтересовалась миссис Клифтон.

— Если жaру нельзя быть снизу, он будет внутри, — невозмутимо пояснил моряк. — Воспользуемся способом диких народов: нагреем камни и поместим их прямо в заполненные водой сосуды из калебасов — так мы получим горячую воду. Верьте в успех, мадам, не сомневайтесь! Вы еще удивитесь, что можно сделать под давлением обстоятельств!

Миссис Клифтон и Флип вернулись к детям, которые поддерживали огонь; дым терялся в сумеречном небе, увлекая за собой сноп потрескивающих искр. Это было похоже на фейерверк и восхищало младших ребятишек. Джек, ухватив тлеющую головешку, прочерчивал ею в воздухе огненные круги, вращаясь вокруг собственной оси. Марк и Роберт припасали дрова на ночь; миссис Клифтон готовила еду, и вскоре каждый получил свою долю сухарей и соленого мяса. Что касается питья, то пресную, без морской горечи, воду можно было брать из реки, поскольку уже начался отлив.

Однако Флипа сильно беспокоило отсутствие надежного укрытия. Ночь грозила быть ненастной, и поэтому он решил обследовать обращенную к морю западную сторону скалы, тянувшуюся вдоль речного берега. Моряк надеялся найти там какую-нибудь пещеру, ведь волны, всей своей мощью ударяясь о скалы, могли образовать в каменных глыбах углубления и впадины. Море ушло уже далеко, и Флип спустился по берегу до устья реки, повернул налево, следуя узкой песчаной полоской, что тянулась между подножием высокой гранитной стены и приземистыми подводными скалами. Внимательно осмотрев несколько сот метров основанья утеса, он обнаружил, что скальная поверхность повсюду гладкая, отполированная морскими течениями и не может предложить путешественникам никакого укрытия.

Грызя сухарь, моряк возвратился на место стоянки ни с чем, мечты о надежном укрытии пока так и остались мечтами.

— Пристанище — вот что нам сейчас нужнее всего! — рассуждал он.

Действительно, крыша над головой была необходима. Капли дождя становились мелкими и частыми. Шквальные порывы ветра рвали сгущавшийся туман в клочья. Гигантские облака делали и без того темную ночь еще темнее. Слышался грохот волн, разбивающихся о прибрежные камни, и шум прибоя походил на рокот грома.

Флипу были хорошо знакомы эти грозные признаки, он думал о море, о детях, которые не вынесут долгого холода и сырости. Ветер повернул немного к западу, и маленькая выемка в скале не могла спасти путешественников от непогоды.

Итак, славный моряк, весь в тревожных раздумьях, вернулся к месту стоянки. Дети заканчивали ужинать. Мать уже укладывала Джека и Белл на песчаное ложе у подножия утеса, но она была не в состоянии помешать ветру и дождю донимать малышей. Вопрос, немой вопрос во взоре миссис Клифтон, прямо обращенный к Флипу, читался столь ясно, что ошибиться было нельзя.

Марк хорошо понимал опасения матери. Он видел большие, низкие облака и, вытягивая руку, проверял, усиливается ли дождь. Внезапно юноше пришла в голову идея, и он направился прямо к моряку.

— Флип! — позвал он.

— Да, мсье Марк.

— Все хорошо! У нас же есть шлюпка!

— Шлюпка! — воскликнул моряк. — Перевернутая шлюпка! Она послужит нам крышей! А настоящий дом устроим потом! За мной, мои юные друзья, бежим!

Марк, Роберт, миссис Клифтон и Флип устремились к суденышку. Флип назвал Марка весьма изобретательным — ему пришла в голову идея, достойная сына инженера! Перевернутая шлюпка! И как он сам, обладая огромным опытом, не додумался до этого!

Теперь предстояло перетащить шлюпку к самому подножию обрыва и установить подле скалы. К счастью, это была легкая шлюпка, изготовленная из сосны, не более двенадцати футов в длину и четырех в ширину. Объединив усилия, Флип, миссис Клифтон и двое мальчиков смогли дотащить ее по песку до лагеря. Флип, очень сильный, упираясь ногами в землю, а спиной толкая суденышко, как это делают рыбаки, достиг спустя некоторое время места ночевки.

Там, по двум сторонам выемки в скале, он установил две опоры из огромных камней для поддержки двух оконечностей шлюпки — носа и кормы — на высоте двух футов над землей. Когда это было сделано, шлюпку перевернули килем вверх. Джек и Белл хотели уже было забраться внутрь, но Флип остановил их.

— Минутку, — сказал он, — что там упало на песок?

И впрямь, как только начали переворачивать шлюпку, какой-то предмет выкатился на землю, издавая металлический звук. Флип живо нагнулся и сразу на ощупь определил находку.

— Чудесно! — воскликнул он. — Теперь мы просто богачи!

И показал всем старый железный чайник, эту посудину, столь дорогую сердцу любого матроса. Вышеупомянутый чайник был сильно помят, как разглядел Флип вблизи огня, но мог вместить пять, а то и шесть пинт[84] жидкости. Для дружной семьи эта нехитрая домашняя утварь стала бесценным сокровищем.

— Все хорошо! Все хорошо! — радостно повторял командор Флип. — У нас есть нож, у нас есть чайник! Мы полностью экипированы, нашей утвари могут позавидовать кухни Белого дома[85]!

Перевернутая шлюпка лежала теперь вблизи двух каменных опор. Нос ее обосновался вскоре на правой опоре; но как приподнять тяжелую корму без талей и домкрата?

— Так, мои юные друзья, — сказал моряк детям, которые ему помогали, — когда не хватает силы, надо употребить хитрость.

И мало-помалу, подсовывая одну под другую плоскую крупную гальку, отшлифованную в форме клина, Флипу удалось приподнять корму до высоты носа. Своим левым бортом шлюпка теперь упиралась в каменную стену. Чтобы сделать импровизированное укрытие еще более непроницаемым для дождя, Флип набросил сверху парус и свесил его по бортам так, чтобы он ниспадал до земли. Получилось нечто вроде палатки, прочной крыше которой были не страшны никакие бури.

Кроме того, моряк вырыл под шлюпкой углубление и, выгребая песок наружу, сделал кромку, мешающую дождевым потокам проникать внутрь импровизированного жилища.

И наконец, Флип вместе с детьми быстро насобирал много мха, ковром устилавшего нижнюю часть утеса, — это был какой-то вид андреевых мхов[86], произрастающий исключительно на скалах. Моховая перина превратила жесткий песок в мягкую постель. Радости Флипа не было предела.

— Это дом, настоящий дом! — повторял он. — И я начинаю сомневаться в предназначении шлюпок — на самом деле это крыши, которые переворачивают, когда хотят на них поплавать! В укрытие, мои юные друзья, в укрытие!

— А кто будет следить за огнем? — спросила миссис Клифтон.

— Я, я! — наперебой закричали Марк и Роберт.

— Нет, друзья, — возразил славный Флип, — на первую ночь предоставьте эту заботу мне. Позже мы четверо будем дежурить поочередно.

Миссис Клифтон предложила Флипу разделить дежурство, но моряк не поддался на уговоры, и доброй женщине пришлось подчиниться.

Дети, перед тем как забраться под шлюпку, встали подле матери на колени и помолились об отсутствующем отце, призывая на помощь Провидение. Затем, обняв мать, славного моряка и друг друга, свернулись клубочками на моховой перине. Миссис Клифтон, пожав руку Флипу, проскользнула под шлюпку вслед за ними. Моряк же всю ночь бдительно следил, чтобы не погас драгоценный огонь, который дождь и ветер непрерывно грозили потушить. 

 Глава VI


Ночь прошла благополучно. Дождь прекратился около трех часов утра. К этому времени миссис Клифтон, терзаемая тревогой, потихоньку выбралась из-под шлюпки, стараясь не разбудить спящих детей. Она хотела сменить на посту верного Флипа. Так или иначе, моряк смирился и улегся, в свою очередь, под шлюпкой, чтобы хоть немного отдохнуть.

В семь часов его разбудила возня детей. Они проснулись и начали одеваться. Миссис Клифтон занималась туалетом младших, купая их в тихих водах реки. Джек, обыкновенно капризный во время утреннего умывания, на сей раз покорился и не упрямился. Ведь умываться в реке гораздо занятнее, чем в ванне.

Покинув песчаную постель, выстланную мхом, Флип с удовлетворением глянул на прояснившееся небо, где в голубой лазури высоко плыли разбросанные облака. Хорошая погода благоприятствовала его планам изучить днем близлежащие окрестности.

— Как поживаете, юные джентльмены? — радостно спросил Флип. — А вы, мисс Белл, и вы, миссис Клифтон? Ах, подумать только, я встал последним, это в моем-то возрасте!

— Милый Флип, не вы ли всю ночь бдительно стерегли наш сон? — возразила миссис Клифтон, протягивая руку своему другу и компаньону. — Да и спали всего только два часа.

— Этого вполне достаточно, — сказал Флип. — О, как я вижу, чайник уже на огне! Раз вы делаете все сами, дорогая мадам Клифтон, мне ничего не остается, как попросту сложить руки!

Произнося эту тираду, Флип подошел к очагу, на котором старый чайник был установлен меж двух раскаленных камней. Огонь в костре весело сверкал и потрескивал.

— Ах, какая вода! О, какая великолепная вода! — восклицал Флип, отнюдь не экономя восхитительных междометий. — Как прекрасно поместилась она в чайнике! От удовольствия хочется чирикать словно птичка! Быть может, не хватает нескольких чайных листьев или немного кофейных зерен, чтобы приготовить подходящий напиток, но всему свое время! Итак, мои юные друзья, кто из вас отправится со мной совершать открытия?

— Мы, мы! — закричали все трое мальчиков одновременно.

— И я, я тоже хочу идти с папой Флипом, — сказала маленькая девочка.

— Превосходно, — ответил моряк, — мне остается лишь выбирать.

— Далеко ли вы пойдете, Флип? — спросила миссис Клифтон.

— О нет. Марк, Роберт и я отойдем всего на несколько сотен шагов. Мы отправимся исследовать этот неведомый край.

— Ура! — радостно закричали оба мальчика.

— Что касается мсье Джека, — возобновил свою речь Флип, — он уже большой и ему можно доверить ответственное дело — проследить за очагом во время нашего отсутствия. Главное — пусть не жалеет дров!

— Да, да! Хорошо! — воскликнул Джек, очень гордый возложенной на него задачей. — Белл будет подносить дрова, а я — подкладывать их в огонь.

Марк и Роберт поспешили опередить Флипа и уже спускались левым берегом реки.

— Вы скоро вернетесь? — спросила миссис Клифтон.

— Через час, мадам, — отвечал моряк. — Именно столько времени потребуется, чтобы обогнуть обрыв и рассмотреть бухту, в которую вчера нас вынесло течением. И потом, нужно изловчиться и добыть что-нибудь на завтрак, а наш небольшой запас мяса и сухарей постараемся приберечь.

— Что ж, отправляйтесь, дружище. И если с высоты обрыва, — добавила миссис Клифтон, и глаза ее увлажнились, — вы заметите вдали… в море…

— Да! Понятно, мадам! У меня острый глаз! Я увижу. Не всё ясно в этом деле, и, быть может, мистер Клифтон… В конце концов, надейтесь и сохраняйте спокойствие. Будьте примером мужества и смирения для детей. Не следует отчаиваться. Ах! Огонь! Заботьтесь о нем более, чем о чем-либо другом! Хотя, я полагаю, мсье Джек не позволит ему погаснуть! Но все же поглядывайте. А я ухожу, ухожу!

Итак, Флип простился с миссис Клифтон и не замедлил присоединиться к своим молодым спутникам.

В устье реки прибрежная скала неожиданно изгибалась под очень острым углом. Каменная гряда тянулась на север и на юг, образуя отвесный морской берег. Начался отлив, и вода отступала, обнажая песчаную отмель из камней и песка, по которой легко было идти, не замочив ног.

— А мы не попадем в прилив? — спросил Марк.

— Нет, мой юный друг, — отвечал Флип. — Отлив только начался, а полная вода[87] наступит где-то около шести часов вечера. Поэтому спокойно спускайтесь на отмель и осмотрите хорошенько скалы. Повсюду в природе встречаются отличные и очень полезные вещи. Мне же необходимо взобраться наверх, но не беспокойтесь, я не выпущу вас из поля зрения!

Марк и Роберт разошлись — каждый в свою сторону. Марк, более наблюдательный, шел с осторожностью, рассматривая внимательно отмель и скальный обрыв. Нетерпеливый Роберт скакал с камня на камень, перепрыгивал через лужи, рискуя поскользнуться на пучках морских водорослей.

Флип, продолжая двигаться песчаной отмелью к югу, не выпускал мальчиков из виду. Пройдя вдоль высокой береговой скалы с четверть мили, он не обнаружил ничего, кроме однообразных отвесных круч. Вверху обрыва порхало великое множество — целый мир — водоплавающих птиц, в особенности различных лапчатоногих[88]. С удлиненными, крепкими и заостренными клювами, очень крикливые, они были немного испуганы присутствием человека, без сомнения, впервые нарушившего их уединение. Среди этих водоплавающих Флип углядел несколько поморников — небольших птиц, родственных чайкам, которых иногда называют навозниками[89], и мелких ненасытных чаек[90], которые гнездились в расщелинах гранита. Ружейным выстрелом, произведенным посреди этого «муравейника», можно было сразить множество пернатых. Но у Флипа не было ружья, да, впрочем, все эти чайки и поморники почти не съедобны, а их яйца просто отвратительны на вкус.

Вглядываясь в прибрежную линию, Флип отметил, что обрывистый утес тянется приблизительно на две мили к югу и оканчивается внезапно высоким острым мысом, отвесная круча которого, отшлифованная волнами, покрыта у подножия белой пеной прибоя. Если появится необходимость обогнуть мыс, достаточно ли будет прождать еще час, пока уровень моря понизится с отливом? Именно об этом раздумывал Флип, когда стоял перед входом в бухту, образовавшимся после грандиозного обвала скалистой стены.

— Вот естественная лестница, — говорил он себе, — нужно ею воспользоваться, тогда с высоты прибрежного утеса можно будет наблюдать одновременно и за землей, и за морем.

И Флип начал восхождение по каменным завалам. Благодаря ловкости и силе, а также крепости ног, он за несколько минут достиг гребня скалы.

Взобравшись наверх, первый взгляд моряк устремил на землю, что простиралась перед ним. В трех-четырех лье вздымался огромный горный пик, покрытый снегом. Начиная от подножия и до двух миль в стороны от заснеженной вершины тянулись обширные заросли ровного зеленого цвета — эту окраску придавали лесу вечнозеленые деревья. Затем между лесом и обрывистым прибрежным утесом зеленел луг с рощицами, прихотливо разбросанными там и сям. Слева от Флипа, на правом берегу, величественное нагромождение гранитных скал скрывало горизонт, и луга в этой стороне не было видно, хотя, без сомнения, он тянулся и по ту сторону реки. Понижаясь к югу, непрерывная каменная стена сменялась отдельными каменными глыбами, торчавшими среди дюн и песчаных отмелей на протяжении многих миль. Вдалеке взгляд приковывал мыс, дерзко вдававшийся в море. Но там, с другой стороны мыса, земля тянется на запад или на восток? Является ли она частью материка? Или же, закругляясь к востоку, превращается всего лишь в один из бесчисленных островков северной части Тихого океана, на который злая судьба забросила обездоленную семью Клифтон?

Флип не мог пока это выяснить и временно отложил поиски ответа на столь важный вопрос. Земля же сама по себе, будь она остров или материк, казалась плодородной, приятной глазу, богатой разнообразными природными дарами, а большего Флип от нее и не требовал.

Сделав краткий осмотр суши, моряк обратился теперь к океану. Перед глазами тянулась песчаная отмель, ограниченная пенной линией прибоя, разбивающегося о подводные скалы. Эти скальные обломки напоминали амфибий, лениво разлегшихся посреди бурунов. Тут Флип заметил двух мальчиков, которые увлеченно рылись в каменных расщелинах.

«Похоже, они что-то нашли, — решил Флип. — Если бы это были мсье Джек или маленькая Белл, я бы не усомнился, что дети заняты сбором красивых ракушек. Но мсье Марк — серьезный молодой человек, значит, они с братом поглощены пополнением наших съестных запасов».

За линией рифов, отмеченной пенным прибоем, море сверкало под косыми лучами солнца, которые освещали также и вершины береговых скал. В сияющем море, на безбрежном водном пространстве, насколько хватало глаз, не виднелось ни паруса, ни лодки, ничего, что напоминало бы о «Ванкувере»! Ничего, что могло бы обещать спасение несчастного Гарри Клифтона!

Флип бросил последний взгляд на песчаную полоску отмели внизу. Он отметил, что эта часть побережья как бы прикрыта продолговатым островком, протяженностью с милю, северная оконечность которого находится приблизительно на одном уровне с устьем реки, а южная — на широте того высокого мыса, которым обрывалась прибрежная каменная гряда. Возможно, островок тянется и дальше на юг, но этого Флип пока не мог разглядеть. Пустынный, бесплодный островок достаточно высоко вздымался над водой, защищая сушу от ударов могучих морских волн, оставляя между землей и бушующей стихией тихий, спокойный пролив, в котором без труда могла укрыться целая шлюпочная флотилия[91].

Тщательно рассмотрев все особенности расположения островка, Флип решил присоединиться к своим юным спутникам. Мальчики заметили это и делали моряку знаки поскорее спускаться. Флип вновь воспользовался каменной лестницей, сделанной самой природой, отложив до более удобного случая дальнейшие исследования. Когда моряк оказался на берегу, он двинулся навстречу Марку и Роберту, прыгая с камня на камень.

— Скорее, скорее, дорогой Флип, — кричал непоседа Роберт, — спешите к нам, мы набрали много прекрасных съедобных моллюсков!

— Кто-то ест, а кого-то едят, — невозмутимо заметил Флип при виде подростка, отделяющего зубами аппетитных моллюсков, заключенных в двойную створку раковины.

— Ах, оставьте, Флип! Взгляните на эти скалы — они увешаны моллюсками. Теперь-то мы уж точно не умрем с голоду.

Действительно, скалы, обнаженные морским отливом, сплошь были покрыты продолговатыми ракушками, которые висели гроздьями и плотно прилеплялись к скале, перемежаясь пучками фукусов, морских водорослей.

— Это мидии, — говорил Марк, — превосходные мидии; только что я видел, как они укрывались в расщелинах среди камней[92].

— Тогда это не мидии, — возразил моряк.

— Мидии, мидии! — выкрикнул Роберт, который к свидетельству глаз присоединил еще и свидетельство вкуса.

— Видите ли, мсье Роберт, — продолжал Флип, — мидии по большей части встречаются в Средиземном море, немного реже — в морях вблизи Америки. Я ел мидии так часто, что имею некоторую претензию их узнавать. Бьюсь об заклад: уплетая эти моллюски, вы нашли их весьма пряными на вкус.

— Да, действительно, — подтвердил Марк.

— Заметьте, кроме того, что створки образуют продолговатую раковину, почти одинаково закругленную на обоих концах, — такой не бывает у обычных мидий. Эти моллюски называются литодомы[93], что, однако, не делает их менее вкусными.

— Получается, — сказал Роберт, — то, что мы нашли, позволит маме разнообразить наш стол. Поспешим к ней! — добавил мальчик, которому, похоже, не терпелось вернуться в лагерь.

— Эгей, не бегите так быстро, — прокричал Флип вслед Роберту, который уже несся по камням. Но мальчик не последовал его совету.

— Пусть идет, — сказал Марк. — Мама будет меньше волноваться, когда он объявится.

Марк и Флип возвратились на отмель, что тянулась вдоль подножия прибрежной каменной гряды. Очевидно, было около восьми часов утра. У исследователей проснулся хороший аппетит, и идея сытно позавтракать получила всеобщее одобрение. Моллюски, правда, содержат мало азотистых веществ, и Флип сожалел, что не может доставить миссис Клифтон более питательное блюдо. Но поймать рыбу без сетей и лески, а дичь — без ружья и силков довольно трудно. К счастью, Марк, продвигаясь вдоль гранитной стены, вспугнул полдюжины птиц, которые довольно низко гнездились в выемках скалы.

— Это не чайки, — заметил моряк. — Посмотрите, мсье Марк, они удирают что есть духу! Если я не обманываюсь, у нас будет превосходная дичь.

— Что это за птицы? — спросил Марк.

— Судя по двойной черной полосе на крыле, белому копчику, голубовато-пепельному оперению, это сизые, или дикие, голуби, которых называют также скальными голубями. Позже мы попробуем приручить нескольких для будущего птичьего двора. Но раз голуби этой породы вкусны, то и яйца их должны быть недурны. Вот только есть ли они в гнездах?

Продолжая говорить, Флип приблизился к отверстию в скале. Оттуда только что выпорхнули дикие голуби, которых вспугнул Марк. В каменной впадине оказалось с дюжину яиц. Флип осторожно собрал их и увязал в платок. Решительно, завтрак становился полноценным. Марк к тому же собрал несколько пригоршней соли в каменных ложбинках, где морская вода испарялась под лучами солнца. Затем моряк и мальчик повернули обратно к месту стоянки.

Четверть часа спустя после того как Роберт поспешно убежал, Флип и Марк, обогнув утес, увидели извивающиеся в воздухе клубы дыма и дружную компанию колонистов вокруг жаркого, искрящегося очага. Прибывших встретили как дорогих гостей. Миссис Клифтон установила на огне чайник, и моллюски уже варились в нескольких пинтах морской воды для лучшего вкуса. Двое младших детей с радостью разглядывали голубиные яйца. Маленькая Белл поначалу, правда, потребовала подставку для яиц, но Флип, не имея возможности ее предложить, утешил девочку обещанием собрать яйца при первом удобном случае «на дереве, где растут и подставки». На сей раз довольствовались яйцами, испеченными в горячей золе.

Вскоре завтрак был готов. Моллюски, отваренные в морской воде, распространяли восхитительный аромат. Нашлись и тарелки, поскольку миссис Клифтон набрала с дюжину больших раковин морских гребешков, которые прекрасно заменили посуду. Когда чайник опустел, Марк направился к реке за водой, пригодной для питья. Во время еды Флип, по обыкновению, развлекал общество такими рассказами о планах на будущее, которые у любого могли заронить желание потерпеть кораблекрушение и высадиться на необитаемом острове. Само собой, никто и не прикоснулся ни к сухарям, ни к соленому мясу, предназначавшихся отныне для самых чрезвычайных обстоятельств.

Окончив завтрак, миссис Клифтон и Флип побеседовали об улучшениях, которые следовало внести в расположение и обустройство лагеря. Чтобы найти более надежное укрытие, следовало весьма серьезно обследовать окрестные скалы. Но Флип решил отложить это исследование до следующего дня. Он не решался в первый же день уходить достаточно далеко и оставлять миссис Клифтон одну с детьми. К тому же моряк хотел пополнить запасы дров.

Итак, по правому от русла реки берегу Флип вновь отправился в лес и сплавил несколько дровяных плотов. Моряк также разжег два превосходных костра, принимая меры предосторожности на случай, если один погаснет.

Так прошел второй день пребывания на неведомой земле. На ужин ели литодомы и яйца, найденные Флипом и Робертом. Затем наступила ночь, звездная ночь, которую вся семья провела, укрывшись под шлюпкой. Миссис Клифтон и Флип по очереди следили за огнем, и ничто не нарушало ночной тишины, кроме далеких и редких криков диких зверей, от которых не раз содрогалось сердце несчастной матери.

 Глава VII


Назавтра, 27 марта, с рассветом все уже были на ногах. Северный ветер разогнал остатки тумана. Погожий, немного прохладный день как нельзя более подходил для экскурсии в глубь побережья, и Флип решил немедленно обследовать сушу. Обитаема земля или нет, какие природные богатства она таит в себе и на что могут рассчитывать заброшенные сюда волею судьбы люди — вот главные вопросы, которые требовали незамедлительного ответа. Надо было решить наконец, обустраиваться ли окончательно на берегу, и разузнать, оказались ли путешественники на острове или на материке. Но Флип не рассчитывал сразу это выяснить, разве что суша окажется островком, и притом небольшим. Последнее было маловероятным, учитывая мощь каменных отрогов вдалеке и высоту вздымающегося над ними горного пика. Конечно, если взобраться на вершину, станет очевидно, на чем стоит гора, но для подобного восхождения сейчас не время, сперва следует позаботиться о самом насущном — о еде и жилище.

Миссис Клифтон одобрила план Флипа. Как уже говорилось, сильная и смелая женщина умела владеть собой и справляться с тревогой и волнением. Миссис Клифтон надеялась на Бога, на себя и на Флипа, твердо уверенная в том, что Провидение их не оставит. Когда достойный моряк обсуждал с миссис Клифтон своевременность и необходимость предполагаемой экспедиции, женщина хорошо понимала, что двое малышей не могут идти далеко и ей придется остаться с ними одной на пустынном берегу. При мысли об этом сердце матери затрепетало, но, собравшись с духом, она сказала Флипу, что надо без проволочек отправляться в путь.

— Ну что ж, мадам! — согласился Флип. — Начнем с завтрака, а затем решим, кто из молодых людей будет меня сопровождать!

— Я! Я! — наперебой закричали Марк и Роберт.

Но Флип сказал, что лучше с ним пойти лишь одному из старших мальчиков, тогда как другому следует оберегать оставшихся. При этом моряк смотрел на Марка столь выразительно, что благородный юноша безошибочно догадался: его долг хранить безопасность матери, младшего брата и сестры. Он, этот мальчик, осознавший гораздо лучше импульсивного Роберта и тяжесть положения, и меру возложенной на него ответственности, стал настоящим главой семьи. И Марк, правильно истолковав взгляд Флипа, обратился к матери:

— Мама, останусь я. Я — старший сын и в отсутствие Флипа буду присматривать за лагерем.

На глаза миссис Клифтон невольно набежали слезы.

— Тысяча чертей! — воскликнул бравый морской волк, также растроганный. — Вы славный юноша, и мне хочется вас обнять.

И Марк мгновенно очутился в объятиях Флипа, который крепко прижал его к груди.

— А теперь — завтракать! — скомандовал Флип.

Было часов семь утра. Поели быстро. Затем миссис Клифтон, не желая отправлять путешественников в дорогу без припасов, настояла, чтобы они прихватили с собой немного сухарей и соленого мяса. Флип, уже готовый отправиться в путь, мало беспокоился о еде, уверенный, что природа не оставит их голодными. Моряк жалел лишь об одном — он недостаточно хорошо вооружен. Поэтому, не имея оружия для успешной охоты, нужно запастись кое-чем для обороны от возможного нападения людей или хищных зверей. Флип срезал две палки, заострил их и обжег на огне. Примитивное орудие, но все же в крепкой руке эта рогатина могла изрядно досадить врагу. Роберт водрузил палку на плечо и принял столь воинственный вид, что, глядя на брата, Марк невольно улыбнулся.

Наконец договорились, что миссис Клифтон и дети не будут отходить далеко от места стоянки. Марку поручили, пройдя уже известным путем вдоль берега, пополнить запас моллюсков и яиц диких голубей. Но главный наказ был следить за очагом, следить беспрестанно.

В восемь часов Роберт, обняв мать, братьев и сестру, объявил, что готов отправиться в путь. Флип, быстро пожав руки остающимся в лагере, еще раз повторил свои настоятельные рекомендации и стал подниматься вверх по течению левым берегом реки. Вскоре моряк достиг места, где недавно мастерил дровяной плот. Мало-помалу река сужалась, берега, заросшие травой, стискивал крутой обрыв. Правый берег по сравнению с левым, окаймляла более высокая гранитная стена. Скалы тянулись до самого леса и дальше. Таким образом, не удавалось разглядеть, что за земли простирались к северу от реки. Но Флип покуда ограничил свои изыскания южной стороной.

Отойдя на милю от места стоянки, моряк и его юный спутник увидели, что река углубляется в лес. Кроны деревьев склонялись над водой. Неувядающая пышная листва образовывала темный массив зелени. Волей-неволей приходилось идти под деревьями, и Роберт, всегда быстрый, хотел было, по привычке, опередить напарника, но Флип велел мальчику не спешить.

— Мы пока не знаем, что может встретиться в этом лесу, и потому прошу вас, мсье Роберт, не отдаляться от меня.

— Но я нисколько не боюсь! — восклицал подросток, размахивая заостренной палкой.

— Конечно, — улыбнулся Флип, — но я опасаюсь остаться совсем один, так вы уж меня не покидайте.

Они, не сходя с тропинки, образованной береговой отмелью, вошли под зеленый лиственный купол. Журчание прохладной воды раздавалось слева от них. Солнце стояло уже высоко, и его тонкие лучи кое-где проникали в тенистый древесный сумрак. Идя берегом, Флип и Роберт постоянно натыкались на препятствия: то на поваленные среди пней, заросшие мхом деревья, частью погрузившиеся в реку, то на шипы или лианы, которые надо было сбивать палкой или перерезать ножом. Часто ловкий Роберт с живостью и проворством молодой кошки проскальзывал между раздвинутыми ветвями и исчезал в лесных зарослях. Но Флип был начеку:

— Мсье Роберт! Откликнитесь!

— Я здесь, здесь, командор, — отзывался мальчик, и в траве показывалось его румяное, красное, как пион, лицо.

Флип, однако, не забывал внимательно осматривать местность. На плоском левом берегу почва была местами влажная, болотистая. Похоже, под землей располагалась целая невидимая сеть родничков, вода которых текла к реке. Иногда через лесную поросль бежал настоящий ручей, который путники преодолевали без труда. На противоположном, довольно неровном, берегу лощины выделялись куда более отчетливо. Деревья справа по течению террасой располагались на склоне, образуя непроницаемый для взгляда занавес. Идти правым берегом с его крутыми откосами было бы гораздо труднее, склонившиеся там к воде деревья, казалось, лишь чудом удерживают равновесие.

В этом девственном лесу Флип видел лишь следы животных. Ничто не говорило о присутствии здесь человека — нигде не встречались ни отметины молотка или топора, ни остатки потухшего костра. Но моряк этому только радовался. Заброшенные на таинственную землю посреди Тихого океана, они более всего должны опасаться людоедов. Флип это хорошо знал и не хотел встречи с каннибалами в столь диких местах.

Флип и Роберт шли вперед довольно медленно и за час продвинулись едва ли на милю[94]. Они следовали вдоль русла реки, являвшейся настоящей путеводной нитью в запутанном лесном лабиринте и часто останавливались, чтобы присмотреться к представителям животного царства. Флип, побывавший и в тропиках, и в ледяных пустынях, Флип, который многое в этой жизни изведал, надеялся, что плоды его познаний сослужат добрую службу ему самому и его друзьям. Но пока лесные поиски не дали ничего особенно интересного. Деревья были хвойные, тех видов, что встречаются во всех регионах земного шара — от суровых северных краев до жарких тропиков. Натуралист распознал бы, к примеру, разновидность кедра, произрастающую по преимуществу в Гималаях[95]; воздух был напоен приятным ароматом этих деревьев. Повсюду встречались островки приморских сосен, чья широкая, раскидистая крона не пропускала солнечных лучей. То и дело нога ступала на спрятанные в траве сухие ветви, и они ломались с треском, подобно хлопушкам.

Множество птиц щебетало и порхало под сенью деревьев, молниеносно проносясь меж ветвей. В тенистых и влажных участках леса Флип заметил среди прочих птицу с острым вытянутым клювом, похожую на зимородка, но ее оперение было иным: более жестким, с металлическим отливом. И Роберт, и Флип, оба очень хотели поймать птицу: один — чтобы принести братьям, другой — чтобы определить, съедобна она или нет. Но подойти к ней поближе никак не удавалось.

— Что же это за птица? — спросил Роберт.

— Похоже, мсье Роберт, — отвечал моряк, — я уже встречал такую в дебрях Южной Америки, и там ее называют якамара[96].

— Она неплохо смотрелась бы в птичнике! — воскликнул мальчик.

— И в горшке для жаркого — тоже, — продолжил Флип, — но пока что наше «жаркое» перелетает с ветки на ветку!

— Ну так что же, — не унывал Роберт, — поймаем другое. — И показывал на порхающих среди листвы птиц. — Какое красивое оперение! Какой длинный, переливчатый хвост! Но какие они крохотные — и размером и цветом могут соперничать с колибри!

Действительно, птицы, на которых указывал мальчик, на вид казались немного неуклюжими. Их перья, слабо закрепленные, часто выпадали во время полета и превращали лесную почву в перину. Флип подобрал и рассмотрел некоторые из перьев.

— Они съедобные, эти маленькие пернатые? — спросил Роберт.

— Да, конечно, мой юный друг, — отвечал моряк, — их мясо очень ценится и считается деликатесом. Правда, я предпочел бы цесарку или глухаря, но, в конце концов, из нескольких дюжин этих прелестных пташек можно приготовить превосходное блюдо.

— Что же это за птицы?..

— Куруку[97], — ответил Флип. — Я ловил их тысячами на севере Мексики, и, если память меня не обманывает, к ним легко приблизиться и сбить ударами палки.

— Отлично! — И Роберт устремился к птицам.

— Не так быстро, мой друг, — воскликнул моряк, — не надо спешить! Вы никогда не станете настоящим охотником, если будете таким нетерпеливым!

— Эх, если бы у меня было ружье, — пожалел Роберт.

— Ружьем, как и палкой, надо действовать осмотрительно. Когда дичь в пределах досягаемости — хорошо, не медлите ни с выстрелом, ни с ударом. Но до того сохраняйте спокойствие. Итак, поглядим, что у нас получится! Делайте как я, и попытаемся добыть для миссис Клифтон хотя бы пару дюжин куруку.

Флип и Роберт, осторожно ступая по траве, достигли дерева, нижние ветви которого были буквально облеплены маленькими птицами. Куруку караулили насекомых — свое излюбленное лакомство. Птичьи лапки, оперенные вплоть до коготков, сильно сжимали служившие им опорой ветки.

Охотники достигли цели. Роберт, умерив свой пыл, постарался нанести меткий удар. Каково же было разочарование мальчика, когда оказалось, что и он сам, и его палка слишком малы, чтобы добраться до мирно сидящих на дереве птиц. Флип знаком показал Роберту, чтобы тот укрылся в высокой траве. Сам Флип, распрямившись в прыжке, одним ударом снес целые ряды куруку. Оглушенные, ошеломленные внезапным нападением, птицы отнюдь не собирались спасаться, но с глупым спокойствием позволяли себя уничтожать. Не меньше сотни их уже валялось на земле, прежде чем остальные решились улететь.

Роберт получил наконец разрешение двигаться. И если он не заслужил пока звание охотника, то с успехом исполнял роль охотничьей собаки. И с этой, вполне посильной, ролью он справлялся на диво хорошо. Пробираясь сквозь чащу кустарника, перепрыгивая через трухлявые пни, мальчик подбирал сбитых птиц, которые пытались спрятаться в траве. Вскоре с земли были подобраны девять-десять дюжин куруку.

— Ура! — воскликнул Флип. — Вот из чего получится отличное блюдо. Но этого недостаточно. Лес явно богат дичью. Продолжаем искать!

Охотники нанизали куруку, словно полевых жаворонков, на тростинку и продолжили путь под сенью зеленых крон. Флип заметил, что русло реки плавно закругляется к югу. Солнечные лучи, которые до сих пор били в лицо, падали теперь сбоку, это доказывало, что направление реки изменилось. Но, по мнению Флипа, речной изгиб не мог тянуться далеко, ведь очевидно, что река брала начало у подножия горной вершины. Там ее питали водой тающие снега центрального пика. И Флип продолжал идти берегом реки, надеясь вскоре выбраться из густого леса и получше разглядеть окрестности.

Он не уставал восхищаться великолепием встречавшихся деревьев, но, увы, ни на одном из них не росло съедобных плодов. Напрасно моряк пытался отыскать ценные разновидности пальм, обыкновенно используемых в хозяйстве. Флип очень удивлялся — ведь такие пальмы распространены в Северном полушарии вплоть до сороковой параллели, а в Южном — вплоть до тридцать пятой. Между тем в лесу произрастали одни лишь хвойные деревья, в частности восхитительные дугласовы пихты[98] с пышной, раскидистой кроной. В диаметре их стволы достигают шестидесяти сантиметров, а в высоту вымахивают на шестьдесят метров.

— Красивые деревья, — восклицал Флип, — но для нас совершенно бесполезные!

— Как знать, — отвечал Роберт, у которого зародилась одна идея.

— Но что же с ними делать?

— Взобраться на верхушку и осмотреть окрестности.

— И вы смогли бы?..

Флип не успел договорить, как юный исследователь с проворством кошки уже вскарабкался на нижние ветви громадного дерева. Он поднимался вверх с бесподобной ловкостью, опираясь на удобно расположенные раскидистые ветви. Доблестный Флип тысячу раз взывал к осторожности, но Роберт почти не слушал советов моряка. Мальчику, видно, не впервой взбираться на деревья, он передвигался так ловко, что Флип наконец успокоился.

Вскоре Роберт добрался до верхушки и, прочно там обосновавшись, начал осматриваться кругом. Его звонкий голос отчетливо доносился с высоты.

— Ничего, кроме деревьев, — сообщал Роберт. — С одной стороны — горная вершина, с другой — сверкающая линия, видимо, море. Ах, как хорошо здесь!

— Я не говорю, что плохо, — кричал Флип, — но надо спускаться!

Роберт повиновался и вскоре благополучно спустился к подножию дерева. Мальчик повторил свои слова: вокруг сплошной зеленый лесной массив, повсюду хвойные деревья, вроде того, на которое он только что взобрался.

— Все равно, — сказал Флип, — продолжим наш путь вдоль реки и, если через час не выйдем на опушку леса, возвратимся той же дорогой.

К одиннадцати часам Флип заметил, глядя на Роберта, что солнечные лучи теперь бьют сзади, а не сбоку. Значит, река вновь повернула к морю. В этом не было никакого неудобства, ведь следопыты шли внутренней стороной речного изгиба и не нуждались в переправе на другой берег. Итак, путешественники продолжали идти вперед. Крупной дичи по-прежнему не встречалось. Однако Роберт, идя по траве, несколько раз вспугивал каких-то животных, но не успевал догнать их и часто вспоминал любимую собаку Фидо, которая, уж точно, сослужила бы сейчас добрую службу!

«Фидо остался с отцом семейства, — думал Флип, — и, наверное, к лучшему, что он с ним, а не с нами!».

Вскоре повстречались новые стаи птиц, которые, перелетая с дерева на дерево, клевали ароматные ягоды. Приглядевшись, Флип различил можжевельник. Вдруг поистине трубный зов раздался в лесу. Роберт навострил уши, как если бы ждал появления кавалерийского полка. Но Флип узнал эти «фанфары» — крик издавала птица из отряда куриных, которую в Соединенных Штатах Америки называют tetras[99]. Вскоре он на самом деле увидел несколько пар этих птиц коричневого цвета величиной с курицу. Оперение у них было разное: самцов отличали заостренные крылья и воротник из перьев вокруг шеи. Мясо птиц, как было известно Флипу, по вкусу напоминало рябчика[100]. Поэтому моряк изо всех сил старался поймать тетерева. Но, увы, ни его ухищрения, ни живость и проворство Роберта не помогли. Однажды Флип едва не пронзил одного тетерева заостренной палкой, но от резкого движения Роберта птица улетела.

Взрослый лишь глянул на ребенка и сказал слова, которые глубоко запали в сердце мальчика:

— Миссис Клифтон была бы счастлива накормить малышей одним-единственным крылышком такого цыпленка!

Роберт ничего не ответил, лишь молча сунул руки в карманы, опустил глаза и шел дальше вслед за моряком.

К полудню охотники проделали около четырех миль. Они устали, но не от пройденного пути, а из-за лесных препятствий, все время мешавших свободе передвижения. Чтобы не заблудиться, Флип решил возвращаться той же дорогой по левому берегу реки. Впрочем, оба путешественника проголодались и, усевшись под деревом, с большим аппетитом стали уничтожать запасенную провизию.

Покончив с едой, моряк приготовился повернуть назад, к месту стоянки, но тут его слух поразило своеобразное хрюканье. Флип обернулся и заметил животное, притаившееся в лесных зарослях. Длиной около восьмидесяти сантиметров, черновато-коричневого цвета, поджарое, обросшее жесткой, местами густой шерстью, оно было похоже на свинью. Флип тотчас признал в нем водосвинку[101], одного из самых крупных представителей отряда грызунов.

Животное со всей силой уперлось копытцами, словно стянутыми перепонками, и не шевелилось. Оно пристально смотрело на незнакомцев, поводя крупными глазами, которые заплыли жиром. Вероятно, капибара впервые видела людей и не знала, чего от них ожидать!

Флип стиснул палку в руке. Грызун был в десяти шагах. Моряк взглянул на Роберта — тот был столь же неподвижен, как и капибара; подросток скрестил руки на груди и застыл словно каменный.

— Хорошо! — кивнул Флип, делая мальчику знак оставаться там же.

Затем, двигаясь маленькими шажками, Флип начал огибать заросли, в которых неподвижно засело животное, и вскоре скрылся в высокой траве. Роберт продолжал стоять как вкопанный, лишь грудь его вздымалась от волнения, а глаза неотрывно следили за водосвинкой.

Так прошло пять минут, и вот Флип появился с другой стороны лесных зарослей. Капибара, учуяв опасность, повернула голову, но тут грозная палка моряка с быстротой молнии обрушилась на животное. Зверь, раненный в заднюю ногу, громко хрюкнул. Истекая кровью, он все же бросился вперед, сбив при этом Роберта с ног, и побежал между деревьями.

Флип с досады вскрикнул. Роберт вскочил на ноги и, еще оглушенный падением, рванулся вслед за грызуном, который так грубо с ним обошелся. Но когда мальчик уже готов был броситься на водосвинку, та резко рванулась и вырвалась на опушку казавшегося нескончаемым леса. К удивлению Роберта, его взору предстала не лужайка, а кромка довольно обширного озера.

Зверь погрузился в озеро и там исчез. Подросток замер с занесенной для удара палкой и недоуменно смотрел на вспененную воду. Вскоре подбежал Флип. Поглощенный преследованием капибары, моряк даже не заметил, как резко изменился пейзаж.

— Ах, какой я неловкий! — вскричал Роберт. — Упустил!

— Но где же она?

— Там, под водой!

— Подождем, мсье Роберт. Вскоре она всплывет на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха.

— И не утонет?

— Нет, нет. У нее перепонки на ногах, это капибара, или водосвинка. Я переловил их множество на берегах Ориноко. Выждем.

Флип ходил туда-сюда, на сей раз превосходя нетерпеливостью Роберта. То, что это грызун, делало, на взгляд моряка, добычу бесценной. Если повезет, у них на обед будет знатное жаркое. Как и предполагал Флип, через несколько минут животное выбралось из воды. Оно оказалось менее чем в метре от Роберта. Мальчик бросился и схватил водосвинку за ногу. Подбежал Флип и, обхватив капибару рукой, придушил ее.

— Отлично, великолепно! — восклицал Флип. — Вы станете настоящим охотником, мсье Роберт. Вот грызун, которого мы сгрызем до костей. Он прекрасно заменит нам упорхнувшего глухаря! Но где же мы находимся?

Место стоило того, чтобы его хорошенько рассмотреть: берега просторного тенистого озера с севера и с востока окаймляли живописные деревья. Из озера и вытекала река, будучи как бы естественным водостоком для излишков воды. Склоны на южном берегу казались засушливыми, там виднелись лишь редкие рощицы. В самом широком месте водная гладь простиралась примерно на лье. Над поверхностью воды, в нескольких сотнях футов от кромки леса, возвышался небольшой островок. На западе, сквозь завесу деревьев, среди которых Флип различил и кокосовые пальмы, сверкающей полосой проглядывало море.

Моряк перекинул тушку через плечо и, не упуская из виду Роберта, направился на запад вдоль песчаной кромки. Приблизительно через две мили берег поворачивал под очень острым углом. В этом месте озеро и море разделял лишь просторный, ярко зеленеющий луг. Флип вознамерился вернуться в лагерь новой дорогой. И не обманулся в расчетах. Пройдя лугом и миновав ряды кокосовых пальм, путешественники оказались у оконечности того высокого скалистого мыса, который Флип накануне разглядел на юге. Перед ними тянулся уже знакомый продолговатый островок, узким проливом отделенный от побережья.

Моряк спешил присоединиться к миссис Клифтон и остальному семейству. Флип и Роберт обогнули небольшой, но высокий мыс, образованный резким выступом скалы, и двинулись по песчаной отмели. Следовало торопиться, начинался прилив, и верхушки камней уже стали покрываться водой. Путники ускорили шаг и к половине третьего, встреченные радостными криками, достигли расположения лагеря. 

 Глава VIII


Пока Флип и Роберт отсутствовали, ничего не случилось. Огонь старательно поддерживали. Благодаря Марку, пополнившего запасы голубиных яиц и моллюсков, и стараниям Флипа, добывшего водосвинку и несколько дюжин куруку, о пропитании можно было временно не беспокоиться.

Прежде чем рассказать о походе, моряк занялся стряпней: и ему, и Роберту не терпелось пообедать, у обоих охотников разыгрался отменный аппетит. Куруку решили сохранить до следующего дня, а сегодня приняться за грызуна, оказавшего при поимке воистину достойное сопротивление.

Но животное следовало вначале разделать. Флип как настоящий моряк, то есть мастер на все руки, взял это на себя. Он освежевал тушку с завидной ловкостью и нарезал куски превосходного филе, отбивные из которого разместили на горячих углях. Тут же в чайнике варились моллюски, а в золе пеклись яйца. Обед был, таким образом, весьма недурен. Остатки туши — конечности, напоминающие задние ноги барана, — оставили на завтра для превращения их в копченый окорок. Копчением дымом от горящих сырых дров собиралась заняться миссис Клифтон.

Вскоре воздух наполнился великолепным запахом свежеподжаренного мяса. Мать ловко изготовила для трапезы своеобразные тарелки — ими служили раковины морского гребешка. И вот наступил чудесный момент, когда в тени обрыва, на песке все расположились вокруг горячего чайника. Моллюски — пища уже вполне привычная — пользовались традиционным успехом; но отбивные из капибары едоки признали несравненными, единственными в мире. Послушать славного Флипа, так он в жизни не пробовал ничего вкуснее! Впрочем, слова моряка подкреплялись неутомимостью, с которой он поглощал приготовленное на углях мясо.

Когда голод был утолен, миссис Клифтон попросила рассказать об экспедиции. Но Флип предоставил право отчитаться своему юному компаньону. Роберт немного сумбурно, торопливо, короткими, иногда грамматически неправильными фразами, но очень выразительно описал и прогулку в лесу, и охоту на куруку, и ловлю водосвинки, и озерные берега, и путь от южного мыса до лагеря. Мальчик не забыл упомянуть и о своей нетерпеливости, по милости которой добычу едва не упустили, и ничуть не преувеличил собственной роли в памятной борьбе с грызуном-амфибией. Что упускал Роберт, добавлял Флип.

Мать, слушая рассказ, нежно обняла одной рукой Роберта, а другой рукой — Марка, слегка завидующего, быть может, успехам младшего брата. Так миссис Клифтон выражала благодарность старшему сыну, охранявшему спокойствие лагеря во время отсутствия охотников.

Затем моряк сообщил о самом главном — об открытии пресноводного озера.

— Если, мадам Клифтон, — сказал Флип, — поселиться между озером и морем, мы окажемся в настоящем Эдеме[102]. Море всегда будет у нас перед глазами, а озеро полностью обеспечит пропитанием. Думаю, там водится множество водяных птиц. А по берегам я заметил кокосовые пальмы — растения, ценные во всех отношениях.

— Но как же мы перенесем наш лагерь? — спросила миссис Клифтон.

— Гораздо хуже оставаться здесь, — отвечал Флип. — Искать укрытия под шлюпкой, превращенной в крышу сарая, — вовсе не то же самое, что иметь надежное жилище. Это недостойно уважающих себя потерпевших кораблекрушение! Обязательно отыщется какой-нибудь грот, пещера или хотя бы впадина, простая выемка…

— …которую мы увеличим! — подхватил маленький Джек.

— Да, ножом. — Флип одобрительно и ласково улыбнулся мальчику.

— Или взрывом! — добавила Белл.

— Вы правы, моя прелестная мисс, — согласился моряк, — построенное без раствора, без удара молотка — чудное жилище, достаточно теплое зимой и всегда прохладное летом!

— Мне бы хотелось иметь красивый грот, — продолжала малышка» — грот с алмазами на стенах, как в волшебных сказках.

— Так и будет, мисс Белл, специально для вас его отыщет фея! — сказал Флип. — Ведь феи всегда слушаются хороших маленьких девочек!

Белл захлопала в лодоши, и бравый моряк был совершенно счастлив, пробудив в детях чуточку радости и надежды. Миссис Клифтон глядела на него, пряча улыбку в уголках бледных губ.

— Итак, — возобновил Флип свою речь, — нужно присмотреть место для нового лагеря. Но сегодня уже слишком поздно, сделаем это завтра.

— А озеро, оно очень далеко? — спросил Марк.

— Нет, надо пройти меньше двух миль. Поэтому утром, с вашего разрешения, миссис Клифтон, я заберу — всего на два часа, только на два часа! — мсье Марка и мсье Роберта, и мы отправимся исследовать местность.

— Всё, что вы делаете, всё — к лучшему, мой друг, — ответила миссис Клифтон. — Может быть, вы и есть наше Провидение?

— Хорошенькое Провидение! — воскликнул моряк. — Провидение, которое имеет в своем распоряжении только нож!

— Да, — добавила миссис Клифтон, — только нож, но еще и умелые руки, и светлую голову!

Проект, хоть и отложенный до завтра, не оставлял возможности прохлаждаться. Поэтому отдыхать Флип решил, собирая дрова.

Наступил вечер. Огонь в очаге готовились поддерживать всю ночь, которая, судя по ясному небу, обещала быть холодной. Миссис Клифтон подсушила у костра мох для песчаного ложа, и дети прижались друг к другу в теплой постели, как птенчики в гнезде.

Миссис Клифтон не без труда уговорила наконец Флипа отдохнуть хотя бы несколько часов, а сама осталась дежурить у очага. Моряк повиновался, но твердо решил спать вполглаза. И вот женщина осталась одна-одинешенька темной ночью у потрескивающего огня. Одновременно внимательная и погруженная в себя, она мысленно устремилась в море вслед за взбунтовавшимся кораблем.

На следующее утро, сразу после короткого завтрака, Флип дал сигнал отправления двум своим юным спутникам. Марк и Роберт обняли миссис Клифтон и, опередив моряка, вскоре уже огибали угол скалистого обрыва. Флип быстро к ним присоединился. Проходя мимо скал, он отметил, что колония литодом на отмели просто неисчислима. С другой стороны пролива, на продолговатом островке, укрывавшем побережье, важно прогуливалось множество птиц. Эти представители фауны, пингвины, принадлежали к ныряющим птицам[103]; их легко было узнать по резкому, неприятному крику, напоминающему рев осла. Флип отлично знал, что неповоротливых разинь, тяжелых и глупых, легко сразить ударом палки или камня, а мясо их, хотя и темноватое, вполне съедобно. Поэтому в один из ближайших дней следовало пересечь пролив и исследовать островок, который наверняка изобилует дичью. Но моряк пока поостерегся сообщать о своих намерениях двум мальчикам, иначе Роберт, без сомнения, немедля бросился бы вплавь к островку, чтобы начать охоту на птиц.

Через полчаса после выхода из лагеря Флип, Марк и Роберт добрались до южной оконечности прибрежного утеса, подножие которого в тот момент было обнажено отливом. Затем они достигли обширного луга, разведанного накануне, разделявшего озеро и морское побережье. Местность показалась Марку, видевшему ее впервые, удивительно красивой. На полпути к озеру величественно поднимались букеты кокосовых пальм, немного далее заслон из живописных деревьев следовал неровностям невысоких холмов. Здесь росли чудесные хвойные — сосны, лиственницы, и среди них — около тридцати великолепных каркасов[104], могучих представителей семейства ильмовых, известных в Виргинии под названием каменных деревьев.

Флип и его юные компаньоны обследовали всю местность, ограниченную с востока кромкой озера. Озеро просто кишело рыбой. Чтобы ее добыть, не требовалось ничего, кроме простейших удочек, крючков или сетей; Флип обещал Марку и Роберту изготовить их, как только маленькая колония окончательно обоснуется на новом месте.

Обходя западный озерный берег, Флип обнаружил следы крупных животных, которые, видимо, совсем недавно приходили на водопой. Но ничто не говорило о присутствии здесь человека. Путешественники шли по совершенно девственной, безлюдной земле.

Через некоторое время Флип возвратился к прибрежному обрыву для тщательного осмотра южной стороны скалы, перпендикулярно вдававшейся в море. Заостренная оконечность вытянутого мыса обрывалась в нескольких шагах от растущих там каменных деревьев, образуя совсем узенькую площадку.

Осмотр скального массива проводился очень внимательно. Исследователи надеялись обнаружить там какую-нибудь выемку, достаточно просторную для поселения всей семьи. Поиски завершились удачей: Марк нашел именно то, что требовалось, — настоящую гранитную пещеру около тридцати футов в длину и двадцати в ширину. Землю в ней устилал мелкий песок, посверкивающий слюдяными крупинками. Высота пещеры превышала десять футов. Каменные стены, сильно шероховатые наверху, у основания были гладкими, будто море отполировало и сгладило прежние неровности. Вход, довольно неправильной формы, напоминал треугольник, но это наружное отверстие обеспечивало внутри достаточно света.

Марк, проникнув в пещеру, не позволил себе ни скакать, ни резвиться, ни кататься по песку — то, что непременно проделал бы Роберт, прыжки которого могли уничтожить цепочку следов, глубоко впечатавшихся в почву. Флип сразу углядел эти широкие оттиски, явно оставленные животным, опиравшимся на всю стопу, а не на кончики пальцев, как это делают быстроногие млекопитающие. Мощные конечности стопоходящего, наследившего в пещере, были снабжены крючкообразными, сильно загнутыми когтями, отметки которых четко различались на песке.

Флип не хотел пугать своих юных помощников и с самым безразличным видом стер следы. Заявив, что все это пустяки, моряк на самом деле задался конечно же вопросом: может ли пещера, которую посещает большой дикий зверь, послужить надежным убежищем для совершенно безоружных людей? Однако, исходя из сделанных наблюдений, резонно решил, что грот вряд ли являлся берлогой — вокруг нет никаких экскрементов или обглоданных костей. Визит животного, несомненно, был случайным и, вполне вероятно, больше не повторится. Впрочем, если перегородить вход каменными блоками, пещера станет безопасной. Кроме того, очаг, который необходимо поддерживать разожженным днем и ночью, неминуемо отпугнет диких зверей, испытывающих перед огнем непреодолимый страх.

Поэтому Флип решил сделать просторную пещеру основным лагерем. Тщательно осмотрев внутренние стены, моряк пришел к заключению, что они сложены из той же породы, что и скалы снаружи. Высота их будущего пристанища составляла около пятидесяти футов, но была наибольшей в глубине, потолок накренялся подобно высоким крышам, которые венчали кирпичные дома эпохи Людовика XIII. Пещеру, расположенную в трех сотнях метров от морского берега и в двух сотнях метров от озера, с запада частично прикрывал гранитный уступ. Он защищал вход в убежище от ненастья. Правда, по этой причине из самой пещеры не было прямого вида на море, но в боковой просвет оно просматривалось вплоть до высокого южного мыса. Центрального пика, возвышавшегося позади скалы, тоже нельзя было увидеть, но зато всюду глаз натыкался на лазурную гладь озера, с живописным лесистым берегом и громоздящимися напротив дюнами. Очертания их плавно сливались с далекой линией горизонта. Этот дивный пейзаж вселял радость и надежду!

Расположение пещеры было столь удачным — между озером и морем, на кромке зеленеющего луга, затененного живописными деревьями, — что Флип решил в тот же день перевести сюда семью Клифтон. Мальчикам такая мысль пришлась по душе, и все трое решили возвращаться в лагерь.

На обратном пути вдоль подножия обрыва не обошлось без охоты и рыбалки. Дети не хотели приходить в лагерь с пустыми руками. Роберт устремился на добычу голубиных яиц, а Марк, возобновляя запасы моллюсков, настиг так называемого карманного краба — огромного, спереди узкого, в зубчатом панцире. На вид тот весил не менее пяти фунтов[105], и при захвате проворно избавился от своих великолепных клешней. Это был самый лакомый кусок. Тем временем Роберт насобирал около дюжины яиц, правда, часть при этом раздавил, поскольку хватал их слишком поспешно.

В 10 часов Флип и оба его попутчика приблизились к месту стоянки. Еще издалека они увидели взмывающий ввысь дым костра. Джек и Белл, которым доверили следить за огнем, старательно выполняли это поручение.

Миссис Клифтон, не откладывая, занялась приготовлением свежего краба. Его пришлось разделить на части, чтобы поместить внутрь чайника. Сваренный в морской воде, краб ни в чем не уступал по вкусу омарам и лангустам европейских морей.

Миссис Клифтон с готовностью поддержала план Флипа по переселению. Но после завтрака небо, столь переменчивое здесь в последние дни марта, когда дуют равноденственные ветры, заволокли тучи. Начинался сильный ливень. Флипу пришлось отказаться от мысли перебраться на новое место немедленно. Шквальные порывы северо-западного ветра с дождем ударялись в скалу и угрожали полностью разрушить моховую постель под лодкой. Флип усердно боролся с грозящим наводнением. Семейство Клифтон, плохо защищенное от непогоды, претерпело множество тягот и тревог от неистовой бури, которая длилась весь день и всю ночь. С огромным трудом удалось сохранить огонь в очаге, и никогда еще необходимость жилища, огражденного от ветра и непроницаемого для дождя, не чувствовалась нашими героями так настоятельно.

 Глава IX


Назавтра небо оставалось хмурым, но дождь прекратился. Флип и миссис Клифтон решили отправляться в путь сразу же после завтрака. После дождливой, ненастной ночи всем не терпелось поскорее обосноваться в новом жилище.

Миссис Клифтон, проследив за утренним туалетом малышей, стала готовить в дорогу еду. Джек и Белл играли и бегали по песку, несмотря на просьбы утихомириться. Неугомонный Джек, не уступавший Роберту живостью характера, подавал младшей сестре далеко не лучший пример для подражания. Дети могли легко порвать свои единственные костюмчики. На диком, пустынном берегу был найден способ обогреться и прокормиться, но где брать одежду, чем шить? Эта задача казалась миссис Клифтон неразрешимой.

За завтраком, разумеется, обсуждалось предстоящее переселение. Самым насущным вопросом был вопрос, как перебраться на новое место.

— У вас есть идеи, мсье Джек? — обратился моряк к младшему из мальчиков, желая вовлечь того в обсуждение серьезного дела.

— У меня? — переспросил Джек.

— Да, — кивнул Флип, — как же мы переберемся в новый дом?

— Наверное… пойдем пешком, — задумался Джек.

— Если не поедем омнибусом до Пятой авеню[106], — с улыбкой продолжил Роберт.

Шутка намекала на систему передвижения в больших американских городах.

— Омнибус? — переспросила Белл, глядя на Флипа круглыми от удивления глазами.

— Прошу тебя, Роберт, не смейся, — сказала миссис Клифтон. — Наш друг Флип задал очень серьезный вопрос и ждет обдуманного ответа.

— Но это же просто, мама! — воскликнул подросток, слегка покраснев. — Наше имущество не слишком велико. Я понесу чайник. Мы пойдем дорогой вдоль обрыва и вскоре придем к пещере!

И тут же нетерпеливый Роберт вскочил, готовый отправиться в путь.

— Минуточку. — Флип придержал мальчика рукой. — Не так быстро! А огонь?

Действительно, Роберт совершенно забыл про драгоценный огонь: раскаленный очаг тоже следовало как-то перенести на новое место.

— Ладно, а вы что скажете, мсье Марк? — спросил моряк.

— Я подумал и решил, — начал Марк, — что можно использовать другой способ. Рано или поздно все равно придется вести шлюпку к другой пристани, так почему бы не использовать ее для перевозки?

— Отлично, мсье Марк! — воскликнул моряк. — Превосходная идея, и, думаю, лучшего нам не придумать! Возьмем шлюпку, погрузим туда большую вязанку хвороста, на слой золы уложим горячие головешки и под парусом отправимся к новому жилищу у озера.

— Ура! — закричал Джек, обрадованный возможностью морской прогулки.

— Как вам нравится мой план, мадам? — спросил Флип.

Миссис Клифтон выразила готовность последовать совету моряка. Тотчас стали готовиться к отплытию, намереваясь использовать энергию прилива, который создавал между вытянутым вдоль берега островком и скалистой сушей течение, направленное с севера на юг. Сначала требовалось опустить шлюпку на землю. Это удалось сделать, вынимая один за другим ее поддерживавшие камни. Как только суденышко встало на киль, слегка накренившись на один бок, все — взрослые и дети — начали толкать его к реке. Там шлюпку спустили на воду, а для защиты от волны обвязали чалку вокруг большого камня, и погрузка началась. Северо-восточный ветер был благоприятным, и Флип решил использовать фок. Марк толково помогал моряку: парус закрепили на рее, чтобы позже подтянуть к верхушке мачты.

Вот как происходила погрузка. В шлюпку поместили сколько возможно дров, укладывая на дно самые тяжелые в качестве балласта. Затем Флип на кормовой банке насыпал слой песка, а сверху — золы. На этой двойной подстилке Марк уложил тлеющие головешки и пламенеющие угли. В пути Флип, управляясь с рулем, должен был следить за передвижной жаровней и поддерживать огонь с помощью топлива, погруженного на борт. Впрочем, из предосторожности костер в лагере тушить не стали. Наоборот, Роберт оживил пламя, набросав туда огромные охапки хвороста, чтобы в любой момент можно было вновь разжечь походный очаг. Марк сам вызвался остаться возле огня в покинутом лагере, пока семейство благополучно не завершит путешествие. Но Флип рассудил, что от этого не будет никакой пользы, да и не хотелось никого оставлять на берегу в одиночестве.

К девяти часам всё погрузили: чайник, мешок с сухарями и солониной, окорок из водосвинки, который миссис Клифтон так и не удалось закоптить накануне, литодомы и птичьи яйца. Флип на прощанье внимательно огляделся — не забыто ли что; утерять хоть что-нибудь из их бедного хозяйства было бы непростительно. После моряк дал знак садиться в шлюпку. Марк и Роберт поместились на носу, миссис Клифтон, Джек и Белл уселись на кормовом настиле. Флип расположился на последней банке[107], около румпеля и вблизи дымившегося на другом краю скамьи очага с углями, следя за головешками, как весталка[108] за священным огнем.

По команде моряка Марк и Роберт повисли на фале и подтянули парус к верхушке мачты. Флип отвязал чалку, удерживавшую шлюпку, поставил парус по ветру, намотав шкот на утку[109], и шлюпка отошла от берега, преодолевая поднимавшуюся по реке приливную волну. Достигнув устья, Флип натянул шкот, и вот уже судно вошло в пролив между скал. На середине его подхватил стремительный поток.

Море было спокойно, ветер дул с суши. Легкая шлюпка шла с большой скоростью. Панорама грандиозного берегового обрыва разворачивалась перед глазами восхищенных юных пассажиров. Над поверхностью моря носились тучи птиц, наполняя воздух оглушающими криками. Напуганные рыбы то и дело выпрыгивали из родной стихии. То там, то здесь вода расходилась большими кругами, и Флип замечал то робкого тюленя, то капризную морскую свинью[110]. Шлюпка шла совсем близко от правого берега пролива на расстоянии лишь нескольких метров от островка, и можно было вблизи наблюдать сотни глуповатых пингвинов, которые и не собирались разбегаться. Птичий островок поднимался на два туаза[111] над водой и образовывал, таким образом, длинную, плоскую и бесплодную скалу, брошенную, как плотина, между берегом и океаном. Флип думал, что, если перекрыть пролив между островком и берегом с одной стороны, получившийся тупик легко превратить в естественный порт для целой флотилии.

Шлюпка шла быстро. Все молчали. Дети рассматривали нависающий над водой грандиозный скалистый утес. Флип управлял суденышком и следил за огнем; миссис Клифтон с немым вопросом вглядывалась в морские дали. Но ни одного паруса не виднелось на бескрайней, пустынной поверхности океана.

По прошествии получаса шлюпка достигла южной оконечности прибрежного обрыва и повернула, стараясь избегнуть коварных подводных рифов. Поток воды, устремляющийся из пролива, и приливное течение, сталкиваясь, образовывали сильные буруны.

Как только путешественники обогнули мыс, их глазам открылся чудесный пейзаж с прозрачным озером, зеленеющим лугом, купами деревьев, разбросанных прихотливо, как в парке. На юге виднелись мягкие очертания дюн, на заднем плане — лес, а господствовал над всем этим великолепием величественный горный пик.

— Как здесь красиво! Как красиво! — восклицали дети.

— Да, — соглашался Флип, — этот превосходный сад уготован для нас Провидением!

Миссис Клифтон, по-прежнему печальная, оглядывала берег. И красота окрестностей, столь противоположная грусти, давала отдохновение глазам и сердцу бедной женщины. Флип ослабил шкот, сделав шлюпку почти неподвижной. Он знал: зрелище великолепной, нетронутой природы и пробуждает живое детское воображение, и служит тайным утешением страдающей душе взрослого. Благородный моряк надеялся, что дивный пейзаж окажет живительное воздействие на всех его подопечных.

А пока Флип искал подходящую бухточку. Он велел двум юнгам приспустить парус до середины мачты, а сам, ловко маневрируя в узких проходах между рифами, постарался, чтобы шлюпка мягко коснулась днищем пляжного песка.

Роберт тотчас же спрыгнул на землю. Марк и Флип немедленно последовали за ним. Втроем они отволокли суденышко за канат как можно дальше от воды, чтобы морские волны не смогли увлечь его за собой.

После этого без промедления на берег сошли миссис Клифтон, Белл и Джек.

— В пещеру, скорее в пещеру! — кричал Роберт.

— Погодите, мой юный друг, — говорил Флип, — сначала надо разгрузиться.

Прежде всего Флип занялся огнем. Горящие угли и несколько вязанок хвороста были отнесены к подножию скалы. Там путешественники устроили временный очаг, который вскоре разгорелся и задымил. Тогда выгрузили запасы топлива, а каждый из детей нес свою долю продовольствия и часть домашней утвари. И вот маленький отряд направился к новому жилищу, следуя вдоль южной стороны утеса, которая тянулась перпендикулярно береговой линии.

О чем думал всю дорогу командующий Флип? О следах в пещере, которые, внимательно рассмотрев, стер накануне. Не обнаружатся ли они вновь на песке? Если так, если пещера — берлога диких зверей, что тогда предпринять? Безоружными занять ее и лишить неизвестных животных их обиталища? Храбрый моряк был в сильном затруднении, но выглядел безмятежным и свои сомнения оставлял при себе.

Наконец маленький отряд прибыл на место. Роберт, который шел впереди, собирался проникнуть в пещеру. Но Флип вовремя остановил подростка. Нужно было осмотреть песчаный ковер, прежде чем по нему начнут ходить.

— Мсье Роберт, — прокричал моряк мальчику, — не входите, не входите, говорю вам. Мадам Клифтон, пожалуйста, прикажите ему обождать.

— Роберт, — строго сказала миссис Клифтон, — слышишь, что говорит наш друг?

Роберт остановился.

— Эта пещера опасна? — спросила миссис Клифтон.

— Нисколько, мадам, — успокоил ее моряк, — но на всякий случай следует соблюдать осторожность: вдруг там укрылось какое-нибудь животное.

Флип ускорил шаги и присоединился к Роберту у входа в пещеру. Войдя внутрь, моряк ничего не заметил на песке и тотчас вышел наружу.

— Входите, мадам, входите, — пригласил Флип, — ваш дом готов вас принять!

Мать и дети вошли в новое жилище. Джек катался по прекрасному песку. Белл потребовала стен, отделанных алмазами, но удовлетворилась слюдяными блесками, которые то там, то сям сияли подобно огненным искрам. Миссис Клифтон оставалось лишь возблагодарить Бога; и она, и дети были теперь в надежном укрытии, и толика надежды зародилась в материнском сердце.

Флип оставил миссис Клифтон в пещере и возвратился к шлюпке, чтобы с помощью Марка и Роберта перенести запасенные дрова на новое место. Дорогой Марк спросил моряка, почему он старался первым попасть в пещеру. Марку можно было доверить любую тайну, и Флип рассказал юноше о следах, виденных вчера, но попросил никому об этом не говорить. Очень важно, что животное, посещавшее пещеру, не возвратилось, и Флип надеялся, что случайный визит не повторится.

Марк обещал моряку молчать, но попросил в будущем не скрывать от него грозящих семейству опасностей. Флип согласился, добавив, что мсье Марк, без сомнения, должен знать все и что он, Флип, отныне и впредь считает Марка главой семьи.

В семнадцать лет — глава семьи! Эти слова снова вернули юношу к тому, что произошло на борту «Ванкувера», к тому, что он потерял.

— Отец! Бедный отец! — шептал Марк, удерживая слезы, набегавшие на глаза. Затем, переборов себя, он твердыми шагами направился к берегу.

Подойдя к шлюпке, Флип поднял на плечи тяжелую вязанку дров, попросив Марка захватить две-три тлеющие головешки и размахивать ими во время ходьбы, чтобы те не потухли.

Марк последовал указаниям Флипа, и в лагере головешки еще горели. Флип сразу же принялся искать подходящее место для очага на открытом воздухе. Он нашел утолок, образованный складками скалы, где можно укрыть огонь от сильного ветра, установил в основание плоские камни для золы, а поверх разместил два крупных продолговатых камня, вроде подставки для дров в камине. На эти камни уложили наискось широкое, толстое полено, наполовину утопленное в золе, которую Роберт набрал в лодке. Очаг, приготовленный таким образом, стал подобен обычному домашнему очагу.

Устройство очага, без которого нельзя было обойтись, заняло некоторое время. Вскоре дети, аппетит которых не на шутку разыгрался во время утреннего путешествия, просто пищали от голода. Марк отправился к озеру наполнить чайник пресной водой, а миссис Клифтон торопилась приготовить жаркое из мяса капибары, чтобы попотчевать колонистов сытным обедом.

После еды Флип решил вновь пополнить запас дров. Расстояние от лагеря до опушки леса было немалое, и на сей раз не было реки, чтобы устроить плавучую повозку. Но каждый — и взрослые и дети — старался в меру сил помочь командору. Сухого дерева было в изобилии. Оставалось лишь увязывать хворост, и до вечера дети, вдохновляемые и направляемые Флипом, не прекращали таскать сушняк в пещеру. Все дрова уложили в сухом углу просторного помещения. Как рассчитывал Флип, этих новых запасов должно было хватить на три дня и три ночи, при условии, что не придется разжигать слишком сильный огонь.

Миссис Клифтон, видя детей, трудолюбиво предающихся столь утомительному занятию, утешалась тем, что готовила обед, который, несомненно, восстановит их силы. Для этого женщина пожертвовала одним из четырех окороков, которые рассчитывала закоптить. Кусок этот, поджаренный на потрескивающих углях, как жарят баранье мясо, был обглодан до костей. Поэтому распорядитель Флип решил посвятить назавтра несколько часов охоте и рыбной ловле, чтобы вновь пополнить кладовую съестными припасами.

В восемь часов вечера вся небольшая колония уже спала, за исключением Флипа, который снаружи наблюдал за огнем в очаге. Только в полночь юный Марк сменил моряка. Ночь была живописна и свежа, а к десяти часам луна, бывшая на ущербе, взошла из-за горы, залив мир своим нежным сиянием. 

 Глава Х


На следующий день погода благоприятствовала осмотру окрестностей. И Флип решил обследовать озерные берега, которые плавно скруглялись к югу. Он спросил миссис Клифтон, не хочет ли она сопровождать в походе его и старших детей.

— Благодарю вас, мой друг, за предложение, — ответила мать, — но ведь кто-то должен оставаться подле огня, и лучше всего поручить это мне. Марк и Роберт принесут гораздо больше пользы в роли охотников или рыболовов. А я в ваше отсутствие займусь обустройством нашего нового дома.

— Итак, вы решили остаться в лагере с малышами совсем одна? — уточнил моряк у миссис Клифтон.

— Да, Флип.

— Если хочешь, мама, — сказал Марк, — я останусь с вами, а Роберт отправится с Флипом.

— В качестве охотничьей собаки, — пошутил Роберт.

— Нет, мои милые, — настаивала мужественная женщина, — идите оба. Я ведь должна привыкать иногда оставаться без вас? Тем более со мной будет Джек, а он уже совсем взрослый и, конечно, сможет защитить меня.

«Взрослый» Джек принял воинственную позу, как бы подтверждая слова матери. По правде говоря, маленький мальчик вовсе не был таким уж храбрецом. Поздним вечером, когда приближалась ночь, он боялся оставаться один в темноте. Но при ярком свете дня чувствовал себя героем.

Выяснив намерения миссис Клифтон, Флип, Марк и Роберт стали собираться в поход. Моряк не хотел уходить надолго. Он решил ограничиться исследованием берега озера лишь с запада и юга.

Прежде чем отправиться в поход, Флип, зная, что миссис Клифтон собиралась коптить три окорока, произвел все необходимые приготовления. Он воткнул в землю три колышка в виде шалашика, чтобы окорока поместились над огнем. Густой дым от горящих зеленых ветвей должен был обволакивать коптящееся мясо. Флип собрал ветки нескольких ароматических кустарников, чтобы мясо приобрело превосходный вкус. Не все нужные растения росли поблизости, и миссис Клифтон сказала, что позже сама пополнит набор кулинарных приправ.

В восемь часов, позавтракав на скорую руку, три охотника, вооруженные заостренными палками, покинули место стоянки. Поднимаясь лужайкой к озеру, они любовались восхитительными пальмами. Флип объяснил своим юным спутникам, что совсем скоро наступит сезон сбора кокосовых орехов.

Достигнув озера, моряк повернул не налево, в сторону уже известного леса, а направо, к югу. Кое-где берег был топким, болотистым и населенным многочисленными водяными птицами. В одном месте жили поблизости друг от друга несколько пар зимородков. Взобравшись на скальные обломки, каменно неподвижные, птицы подкарауливали небольших рыб. Время от времени зимородки, издав пронзительный крик, стремительно взмывали вверх, а затем ныряли под воду и вновь появлялись на поверхности, но уже с добычей в клюве. Роберт, естественно, хотел испробовать на птицах свою ловкость, пользуясь камнем или палкой. Но Флип остановил мальчика: моряк знал, что мясо зимородков отвратительно на вкус, так зачем же бесцельно их уничтожать?

— Нужно беречь жизнь вокруг, — говорил Флип двум подросткам, — эти существа скрашивают наше одиночество и радуют глаз. И запомните, мсье Роберт: никогда не следует зря проливать кровь животных, так делают лишь плохие охотники.

После получаса ходьбы Флип и юные путешественники достигли южной оконечности озера. Отсюда даже не был виден океан — западный берег постепенно отдалялся от морского побережья, да и гряда дюн, ощетиненных камышом, мешала обзору. От места, где находились наши наблюдатели, южная кромка тянулась в направлении с юго-запада на северо-восток. Берег плавно изгибался так, что озеро казалось похожим на сердце, как его принято рисовать, с острием, направленным к югу. Темноватые, но чистые и прозрачные воды пленяли красотой. Кое-где поверхность вскипала, расходилась кругами — без сомнения, от изобилия рыбы.

Со стороны южного берега местность была неровной, резко повышалась и образовывала ряд слегка лесистых холмов. Три исследователя тотчас направились в эту новую страну. Там Марк сразу же заметил густые заросли высокого бамбука.

— Бамбук! — воскликнул Флип. — О мсье Марк, вот ценное открытие!

— Но ведь бамбук несъедобен, — заметил Роберт.

— Пусть так, — согласился моряк, — но разве только то полезно, что можно есть? Впрочем, знайте, что в Индии я — я сам, говорю вам, — ел бамбук, приготовленный как спаржа.

— Спаржа о тридцати ногах! — засмеялся Роберт. — И как, она была хороша?

— Превосходна, — невозмутимо ответил Флип. — Только это был вовсе не разросшийся бамбук о тридцати ногах, а молодые бамбуковые побеги. К тому же, мсье Роберт, из сердцевины молодых бамбуковых стеблей, засахаренной в уксусе, готовят весьма изысканные специи. А кроме того, из бамбука, который годится для разных хозяйственных нужд, делают сладкий напиток, вкус которого мисс Белл нашла бы весьма приятным.

— А что еще можно делать из этих ценных растений? — спросил Марк.

— Из коры, разделанной на полоски, плетут большие и маленькие корзины. Кора, вымоченная и превращенная в однородную массу, в Китае служит для изготовления бумаги. Из стволов, в зависимости от толщины, делают трости, стержни для трубок и настоящие трубы для водопроводов. Самые толстые бамбуковые стволы — превосходный строительный материал, легкий, прочный, который никогда не портят насекомые. И наконец, а это именно то, что нам пригодится, из бамбука делают сосуды различной емкости.

— Сосуды! Но как? — удивился Роберт.

— Распиливают на нужном расстоянии подходящий ствол бамбука, сохраняя нетронутой поперечную перегородку ствола — она служит основанием и дном сосуда. Получаются прочные, удобные сосуды. У китайцев они особенно в ходу.

— Ах, как мама будет довольна! — обрадовался Марк. — Ведь сейчас один-единственный чайник заменяет ей всю домашнюю утварь.

— Да, мои юные друзья, — согласился Флип, — но нам не стоит брать груз с собой. Возвращаясь, мы пройдем здесь, и уж тогда запасемся бамбуком. В дорогу!

И путешественники без промедления продолжили свой путь. Поднимаясь все выше по склонам, они вскоре увидели сверкающее море над капризной линией дюн. С возвышения также отчетливо различались контуры скалы с пещерой, служившей теперь домом семейству Клифтон.

Взгляды детей жадно впились в далекую каменную стену. Но с расстояния в пять миль, через завесу деревьев, нельзя было с точностью определить местонахождение лагеря.

— Нет, — заключил Марк, — отсюда не разглядишь пещеру, в которой сейчас укрыты мама, Белл и Джек. Но взгляни, Роберт. Видишь, над деревьями легкий голубой дымок? Значит, там все в порядке!

— Да, да, я вижу, вон вьется! — закричал Роберт.

— И впрямь, — сказал Флип, — дымок — это хороший знак. Можно быть спокойными за оставшихся в пещере. Но, если вы не против, мсье, дальше в эту сторону мы не пойдем. Скорее всего, холмы на юго-западе не изобилуют дичью, а мы, не забывайте, в равной степени и охотники, и исследователи и потому не имеем права не заботиться о пополнении нашей кладовой.

Замечание Флипа было более чем справедливым. Дичи до сих пор недоставало. Путешественники спустились с возвышения вниз, и море тут же исчезло из виду. Между песчаными дюнами простирались небольшие укромные лужайки. Слегка увлажненная почва заросла благоухающими травами, в воздухе стоял дивный аромат. Флип узнал тимьян, или чабрец, базилик, садовый чабёр, другие сильно пахнущие растения семейства губоцветных[112]. Это был природный кроличий загон, крольчатник, в котором не хватало только кроликов. По крайней мере, нор, которыми эти грызуны дырявят почву, нигде не было видно. Но Флипу с трудом верилось, что «гости» могут пренебречь столь богато накрытым столом. Поэтому моряк решил более тщательно обследовать кроличий садок, и охотники продолжили обход холмов и лужаек. Роберт скакал и резвился как малое дитя, то взбираясь на дюны, то скатываясь вниз по песчаным откосам, рискуя разорвать одежду.

Осмотр холмов длился около получаса, но ни кроликов, ни других грызунов найти не удалось. Однако некоторое оскудение животного царства позволило натуралисту изучить любопытные образцы царства растительного. Марк, любитель ботаники и естественной истории[113], отыскал растения, полезные в домашнем хозяйстве. В их числе были и побеги двудольных, известных на севере Америки как чай Освего[114]. Помня приятный вкус их настоя, юноша насобирал довольно много листьев, а еще запасся базиликом, розмарином, мелиссой, буквицой и другими лекарственными растениями: одни из них полезны при простудах и кашле, другие обладают ранозаживляющими, жаропонижающими, вяжущими антиспастическими[115] или противоревматическими свойствами. Воистину эти лужайки могли составить счастье любого фармацевта.

Однако пока никто в маленькой колонии не болел и не собирался заболеть, и Флип, не желая тратить лишних усилий на сбор целебных трав, двинулся дальше. Вскоре его позвал Роберт, который шагов на пятьдесят опережал своих спутников.

Флип подбежал к мальчику и убедился, что предчувствия его не обманули. Охотники стояли перед песчаным пригорком, изрешеченным дырами, как шумовка. Отверстий были сотни.

— Норы, это норы! — кричал Роберт.

— Да, — подтвердил Флип.

— Но они обитаемы?

— Это вопрос, — заколебался моряк.

Но почти тотчас же у них под носом проскочили стайки маленьких животных, похожих на кроликов. Они разбегались во все стороны так быстро, что поймать их не было никакой возможности. Грызуны с легкостью удирали от Марка и Роберта, неплохих прыгунов и бегунов. Флип, исполненный решимости отловить с полдюжины животных, не сходил с места. Для начала он хотел пополнить съестные припасы, а позднее — приручить небольших зверюшек, но, увидев Марка и Роберта, утомленных безрезультатной погоней, подумал: раз грызунов нельзя поймать на бегу, придется захватывать их в норе. Если натянуть силки возле входа в норы, легко добиться успеха. Но дело осложнялось тем, что охотники не имели ни силков, ни возможности их изготовить. Пришлось, тыча палкой, проверять каждое отверстие в земле, используя терпение вместо недостающих орудий.

За час три охотника проверили множество нор, закупоривая пустые землей и травой. Марк первым увидел в земле свернувшегося клубком грызуна. Тот сопротивлялся, прежде чем позволить себя схватить, и только удар палки утихомирил его. Флип нашел, что это грызун, которого обычно называют «американским кроликом»[116], так как он особенно часто встречается на севере Американского континента, весьма похож на европейских кроликов.

Успех Марка подогрел старания брата-конкурента. Роберт не хотел возвращаться в лагерь, не изловив самостоятельно хотя бы двух-трех грызунов, но поскольку слишком спешил, то раз за разом упускал добычу, которую застигал в норах. На исходе часа, когда Флип и Марк уже добыли четырех кроликов, он не поймал ни одного. Тогда, утомленный безрезультатным рытьем в норах, Роберт возобновил «охоту на бегу», но ловкие грызуны без труда уклонялись от ударов камнем или палкой.

В отличие от расстроенного мальчишки, Флип был доволен своими успехами. Большего не следовало и желать. Четыре кролика — прекрасный результат, учитывая условия, в которых он получен. Впрочем, солнце в зените возвестило полдень и желудок охотников все настойчивей напоминал о себе. Пора было возвращаться в пещеру. Флип нанизал двух кроликов на кончик заостренной палки, Марк последовал его примеру, и оба, сбегая по холмам, продолжили путь к озеру. Сильно смущенный Роберт шел впереди, что-то насвистывая.

— Жаль, что Роберт ничего не поймал, — говорил Марк своему другу.

— Он немного спешит, мсье Роберт, — ответил моряк, — но мало-помалу научится.

В половине первого Флип и его юные друзья возвратились к обращенному на юг выступу озера и направились к бамбуковым зарослям. Рыская тут и там, Роберт вспугнул среди болотистых трав птицу, которая тут же упорхнула. Самолюбие мальчика было уязвлено, и он, решив захватить птицу любой ценой, бросился в погоню. Не успел Флип остановить Роберта, как птица уже свалилась в тину, оглушенная ударом ловко брошенного камня. С перебитым крылом, она билась в траве в нескольких метрах от моряка.

Роберт, не желая оставлять добычу на илистой земле, несмотря на крики Флипа, скользнул к птице и схватил ее. Но почва была болотистой, и мальчик начал понемногу проваливаться. По счастью, он сохранил хладнокровие и, поместив палку поперек ямы, выбрался из болота, волоча за собой птицу. Всю его одежду покрывал слой черной тины.

Подросток торжествовал и даже слегка поучал Флипа; ни опасность, которой он только что подвергся, ни испорченная одежда, которую столь трудно заменить, не заронили в нем ни малейшего сомнения в правильности своих действий.

— Я поймал птицу! Поймал птицу! — восклицал мальчик, жестикулируя.

— Не стоило так поступать, — попробовал вразумить его Флип. — Впрочем, что это за птица? Хороша ли она на вкус?

— Хороша! — не сомневался Роберт. — Хотел бы я посмотреть на того, кто позволит себе найти ее плохой!

Моряк оглядел птицу Роберта. Это оказалась лысуха, принадлежащая к той группе длиннопалых, которая образует переход между отрядами голенастых и перепончатолапых[117]. Лысуха — хороший ныряльщик — аспидного цвета, с коротким клювом, с широким белым пятном на лбу, с пальцами, удлиненными за счет фестончатой кромки, с белой каймой по краю крыла, величиной — с куропатку. Флип хорошо знал эту птицу и, покачав головой, вернул тушку Роберту, всем своим видом давая понять, что она не годится для отменного рагу. Но Роберт принадлежал к расе охотников, которых полушутя называют «дураками с охотничьей сумкой» — они готовы съесть любую свою добычу! Поэтому, имея собственный взгляд на съедобность лысухи, но понимая, что никакая дискуссия на эту тему не переубедит мальчика, Флип лишь продолжил путь к зарослям бамбука.

Там, помогая себе ножом, он срезал дюжину стволов разной толщины. Данные растения принадлежали к виду бамбуков, похожих издалека на маленькие пальмы, поскольку многочисленные ветви, отягощенные листьями, растут на стволе пучками. Закончив сбор, Флип и дети разделили груз и, убыстрив шаг, к двум часам вернулись к месту стоянки.

Миссис Клифтон, Джек и Белл прошли им навстречу с четверть мили. Охотников встретили с радостью, по заслугам воздали и их добыче — кроликам. Хозяйственная миссис Клифтон очень обрадовалась сообщению о кроличьем садке, который сможет постоянно поставлять семье вкусную и питательную дичь.

Флип, возвратившись в лагерь, нашел очаг в совершенном порядке — миссис Клифтон исправно поддерживала огонь во все время их отсутствия. Окорока коптились в густом дыму тлеющих зеленых ветвей. Флип, не откладывая, приступил к разделке одного из четырех грызунов. Сделав из деревянной палочки вертел, он пронизал кролика от хвоста до головы. Вертел уложили на две небольшие рогатины, воткнутые в землю, и огонь начал лизать будущее жаркое. «Взрослый» Джек постоянно поворачивал вертел с мясом. Ни один поваренок не справился бы лучше с этой задачей.

Мать, увидев испачканную тиной одежду Роберта, лишь молча посмотрела на него. Но подросток понял этот немой упрек и тщательно отчистил пыль, в которую превратилась подсохшая грязь. Что касается лысухи, мальчик, не терпя возражений, стал ощипывать ее, да так быстро, что попросту вырывал перья вместе с мясом; затем, под предлогом чистки, отодрал вместе с внутренностями половину зоба и наконец насадил тушку на вертел и сам следил за тем, как она жарилась над огнем.

К этому времени подоспело жаркое из кролика, и обед накрыли на песке перед пещерой. Жареный кролик, благоухающий ароматами тех трав, что ранее служили ему пищей, оказался превосходен на вкус и был съеден до костей. Немного времени понадобилось, чтобы второй грызун разделил судьбу первого. Дюжина голубиных яиц дополнила меню. Роберт дожарил свою лысуху до того, что она наполовину сгорела, затем разделил на части и подал к столу. Маленький Джек решился попробовать. Но, попробовав кусочек, изобразил на лице благодарность и вежливо отклонил угощение брата. Птичье мясо настолько пропиталось запахом тины и болота, что его невозможно было проглотить. Однако Роберт упорствовал, удовлетворяя в ущерб желудку свое самолюбие, и полностью обглодал птичью тушку.

На следующий день Флип и миссис Клифтон занялись обустройством дома. Моряк решил изготовить посуду из стволов бамбука. Сильный и ловкий, он ножом, без пилы стремился разделить на части твердый ствол и постепенно достиг цели. В хозяйстве появилась дюжина аккуратно сделанных посудин, которые разместили в углу пещеры. Самые большие немедленно заполнили пресной водой, а маленькие — стаканы для питья — поставили сбоку. Миссис Клифтон с радостью довольствовалась этим деревянным «стеклом», которое в ее глазах было не хуже венецианских или богемских[118] сервизов.

— К тому же, — добавляла женщина, — поскольку это стекло особенное, можно не опасаться его разбить!

В этот же день Марк обнаружил съедобные плоды, которые, к общему удовольствию, разнообразили их обычное меню. Это были плоды или, скорее, семена хвойных деревьев — пиний[119], которые часто встречались на лугу перед озером. На таких соснах произрастают шишки с превосходными орешками, которые очень ценятся в умеренных климатических зонах Европы и Америки. Те, что собрал и принес матери Марк, были совсем спелые, и младшим дали поручение набрать как можно больше шишек. Дети не заставили себя просить дважды, а для поощрения мать разрешила им грызть орешки прямо на месте.

Итак, положение маленькой колонии улучшалось день ото дня. Надежда крепла в сердце бедной женщины. Но сколько же времени прошло с тех пор, как они выброшены на этот пустынный берег? Похоже, ни миссис Клифтон, ни Флип и никто из детей не могли бы ответить на этот вопрос. И в тот вечер Джек, спросив, «какой сегодня день?», буквально огорошил колонистов.

— Какой день? — переспросил Флип. — Должен признаться, совершенно не представляю.

— Как же так, — сказал Роберт, — мы не знаем, сколько дней находимся здесь?

— Я не могла бы сказать, — подтвердила миссис Клифтон.

— И я знаю не больше, чем мама, — добавил Марк.

— Ну и пусть, зато я знаю, — заявила маленькая Белл.

Все обернулись к девочке и увидели, как, порывшись в кармане, она достала какие-то камушки и положила их в раковину.

— Маленькая моя, — спросила мать, — скажи, что значат эти камни?

— Мама, — отвечала Белл, — с тех пор как мы добрались до земли, я клала в кармашек каждый день по одному камню, и можно просто их сосчитать.

Дружное «ура!» было ответом рассказу малышки. Флип от радости обнял Белл и похвалил ее за этот минеральный календарь.

Сосчитали камни — получилось шесть. Итак, вот уже шесть дней, как обездоленная семья нашла приют на неведомой земле. Шлюпка покинула «Ванкувер» в понедельник, 25 марта. Следовательно, сегодня 30 марта, суббота.

— Отлично! — воскликнул Джек. — Завтра будет воскресенье!

— Да, воскресенье, тридцать первое марта, — в задумчивости произнесла миссис Клифтон, — и, значит, дети мои, завтра Пасха!

Следующий день всецело посвятили отдыху и молитвам, возблагодарив небеса, которые явно хранили путешественников. Никто не забыл помолиться об отсутствующем отце семейства, мысленно все были с ним, беспрестанно думая о его несчастной судьбе.

 Глава XI


Стараниями Флипа проблема существования на острове была отчасти разрешена. Неведомая земля могла удовлетворить все насущные нужды маленькой колонии. Оставалось лишь обеспечивать каждодневное благополучие семейства Клифтон, но Флип не сомневался, что это вполне достижимо.

За неделю моряк значительно пополнил запасы топлива. Огонь, необходимость его беспрерывно поддерживать — вот что было самой серьезной заботой. Тягостная обязанность неотрывно следить за очагом! Флип, миссис Клифтон и дети не могли все вместе удаляться от пещеры. Поэтому нельзя было предпринять большую экспедицию в глубь суши. Флип, человек не робкого десятка, всякий раз вздрагивал при одной лишь мысли, что огонь может потухнуть. Моряк не забыл того жуткого страха, когда пытался зажечь последнюю спичку! Флип пока не смог отыскать растений, подходящих для замены трута, еще не научился высекать огонь трением двух кусков дерева, следуя методу первобытных людей, стало быть, огонь в очаге требовал непрестанного присмотра. Моряк, соблюдая предосторожность, разжигал на ночь дополнительные огни — факелы, сделанные из смолистого дерева. Воткнутые в землю за несколько метров от подножия скалы, факелы могли гореть в течение многих часов.

Во время второй недели на суше несколько коротких экскурсий позволили колонистам неплохо изучить близлежащие окрестности. Флип, не желая на ночь оставлять миссис Клифтон одну, беззащитную перед возможным нападением диких зверей, вынужден был вечером возвращаться в лагерь. Поэтому до сих пор оставалось неизвестным, материк или остров та таинственная суша, которая послужила пристанищем несчастному семейству.

Домашняя утварь колонии под изобретательными руками моряка, которому помогали сноровистые Марк и Роберт, понемногу совершенствовалась. В сосудах разной вместимости из бамбука не ощущалось недостатка. Дерево, обнаруженное Марком на северных берегах озера, годилось для изготовления разнообразных бутылок. Это было калебасовое дерево, растение, весьма обычное для тропической зоны обоих полушарий, но весьма редкое для умеренного климата[120].

— Раз здесь растет калебасовое дерево, — заметил Марк, — то, вероятно, наша земля лежит не в столь высоких широтах, как мы полагали.

— Действительно, — согласился Флип, — и присутствие кокосовых пальм подтверждает такой вывод.

— Но тогда, Флип, — продолжал юноша, — получается, что вы не знали точно местоположение «Ванкувера», когда эти ничтожества оставили нас в океане?

— Нет, мсье Марк. Этим занимается капитан, а не матросы. Мы, команда моряков, маневрируем, но не управляем кораблем. Хотя, приглядываясь к плодам этой земли, я думаю, что она расположена приблизительно в тех же широтах, что средиземноморские Балеарские острова или даже провинции Французского Алжира[121].

— Однако, — добавил Марк, — для марта довольно холодно, даже если мы находимся несколько севернее.

— Ах, мой юный друг! — сказал Флип. — Не забывайте, что в некоторые годы ручейки замерзают даже в Африке. В феврале тысяча восемьсот пятьдесят третьего года я собственными глазами видел лед в Сен-Дени-дю-Сиг, в провинции Оран[122]. Вы прекрасно знаете, к примеру, что в Нью-Йорке, расположенном, как и Мадрид и Константинополь[123], на сороковой параллели, зимы чрезвычайно суровые. Климат очень сильно зависит от рельефа местности. Поэтому вполне может быть, что зимы в этом краю холодные, а сама земля лежит в южных широтах.

— Жаль, что мы не можем с уверенностью определить наше местоположение, — сокрушался Марк.

— Действительно жаль, мсье Марк, — поддержал его моряк, — но у нас нет никаких измерительных приборов, приходится довольствоваться лишь догадками. Да и вне зависимости от того, имеют право калебасовые деревья расти на этой земле или нет, они тут растут, и мы можем их использовать.

Беседуя, Марк и Флип, держали путь к обрыву. Они несли с дюжину калебас, похожих на бутылочные тыквы[124], которые с успехом могли бы заменить фляги. Флип сложил калебасы в углу пещеры, поскольку не было пока ни полок, ни шкафа и вообще никакой перегородки внутри помещения. Правда, благодаря благоустройству помещения и методичности миссис Клифтон, казалось, что на песке проведены воображаемые линии, которые отделяли здесь — столовую, там — спальню и кабинет, а тут — кухню; везде и всюду соблюдались чистота и порядок.

Деятельная миссис Клифтон, изгоняя из сердца неизбывную печаль, пыталась как можно лучше обустроить быт маленькой колонии. Мать конечно же старалась не для себя, а для детей. Для них она хотела быть сильной, от них прятала грусть, ни на миг не забывая событий недавнего прошлого. Наблюдательный Флип прекрасно понимал, сколько усилий тратила бедная женщина, чтобы не поддаваться отчаянию. Без сомнения, один лишь моряк догадывался, сколько выдержки и терпения проявляет героическая мать. Да еще Марк иногда, по детской отваге, ухватив руку миссис Клифтон, целовал ее и говорил очень тихо:

— Мужайся, мама, мужайся!

И миссис Клифтон, прижав к груди любимое дитя, на лице которого — в точности, как у отца! — столь проступали черты умной доброты, осыпала Марка поцелуями.

За вторую неделю Флипу, к неописуемой радости детей, удалось с грехом пополам смастерить кое-какие рыбные снасти. К большой удаче, моряк отыскал дерево, принадлежащее к обширному семейству бобовых — акацию, шипы которой годились на крючки для удочки. Он изгибал острые шипы над огнем, а затем привязывал их к концу нити, отделенной от поверхности кокосового ореха. Сделав таким способом несколько удочек, моряк запасся маленькими кусочками мяса и, сопровождаемый матерью и детьми, отправился на берег озера.

Флип весьма рассчитывал на свои нехитрые снасти и не обманулся в надеждах. Воды озера кишели рыбой. Клевало беспрерывно, но большинство рыб срывалось с крючка, и только некоторые, своевременно «вразумленные» резкой подсечкой, позволяли вытащить себя из воды. Марк, проявив изрядное терпение, поймал несколько рыбин, по виду напоминающих форель, с серебристыми боками, усеянными маленькими желтоватыми крапинками. Очищенные тушки были очень темного цвета, но, поджаренные на горячих углях, оказались превосходными на вкус. Рыбы этого вида отлично ловились и в последующие дни, так как, будучи чрезвычайно прожорливыми, жадно набрасывались на приманку. Рыбаки поймали и множество корюшек — угощение для самых привередливых гурманов.

Итак, мясо водосвинок, диких кроликов, рыба — корюшка и форель, яйца сизых голубей, устрицы, крабы и литодомы, древесные плоды — семена пинии — составляли рацион колонистов, обеспечивая сытное, полноценное питание. Не было лишь овощей, но больше всего недоставало хлеба. Каждый раз за едой маленькая Белл не забывала попросить свою ежедневную горбушку.

— Булочник сегодня не пришел, — неизменно отвечал славный Флип. — Он опаздывает, моя прелестная мадемуазель. Это просто злодей, а не булочник, и мы конечно же сменим его, если он будет так плохо нам служить!

— Что ж, — говорил Джек, — можно прекрасно обходиться без хлеба. Хотя, сказать по правде, ничего прекрасного в этом нет!

— Зато прекрасно будет, когда мы будем его есть! — не унимался Флип.

— И когда же, позвольте узнать?

— Когда он у нас появится!

При этих словах миссис Клифтон взглянула на Флипа. Бравый моряк ничуть не сомневался, что рано или поздно им удастся изготовить хлеб — не рано, так поздно, но что-нибудь да будет!

Так прошла неделя. Наступило 7 апреля, воскресенье. Этот день соблюдался свято. Перед ужином все прогулялись пешком до бывшей лагерной стоянки на речном берегу, идя по верху обрыва. С высоты прибрежного утеса открывался вид на бескрайние дали Тихого океана — пустынное пространство, которое миссис Клифтон буквально пожирала взглядом. Смелая женщина еще не потеряла надежду. Флип поддерживал ее, уверяя, что жизни мистера Клифтона ничто не угрожает — или бунтовщики высадят его на ближайшей земле, или инженеру удастся сбежать с корабля. И тогда первое, что сделает мистер Клифтон, — отыщет дикий берег, на который заброшены судьбой его жена и дети. Недостаток точных сведений не помешает ему на этом пути. Разве может случиться, что мистер Клифтон — умный и отважный, движимый чувствами мужа и отца, — не обнаружит суши, этого пристанища своей семьи. Он сделает это, даже если придется посвятить поискам целую жизнь, даже если придется объехать остров за островом, избороздив весь Тихий океан!

Миссис Клифтон молча выслушивала доводы Флипа и соглашалась с ним. Бедная женщина верила, что они победят любые трудности, что удача к ним еще придет и дни жизни на неведомом берегу, тягостные дни без мужа и отца, станут прошлым.

— Впрочем, — сомневалась миссис Клифтон, — если бунтовщики не хотели лишить жизни инженера, зачем тогда разлучили с женой и детьми? Почему не позволили уложить вещи и имущество в шлюпку, которая должна была доставить семейство на землю?

На этот вопрос моряк не нашелся что ответить. Он пытался вымолвить хоть что-нибудь утешительное, но не смог выдавить из себя ничего, кроме невнятного бормотания.

За неделю, начиная с понедельника, 8 апреля, запасы еды увеличились еще больше. Можно было надеяться, что голод никогда не посетит маленькую колонию. Флип трудился постоянно и попутно прививал детям практические навыки, стараясь сделать своих подопечных ловкими и изобретательными. Моряк собирался изготовить луки и стрелы, как только отыщется подходящее дерево, а покуда обучал мальчиков ловить птиц, устанавливая либо маленькие западни из трех тонких палочек, расположенных в виде цифры 4, либо силки из волокон кокосового ореха. Эти же силки отлично годились и для поимки диких кроликов. Грызуны довольно часто попадались в скользящие петли у входа в нору. По совету миссис Клифтон Флип собирался также приручить несколько диких кур и кроликов. Но прежде следовало обустроить птичий двор, а на это до сих пор не хватало времени.

Изготовляя силки и западни, Флип рассказывал мальчикам, как надо пользоваться манками, чтобы привлечь птиц, имитируя крик то самки, то самца: надо дуть в лист, свернутый рожком, и приманивать птиц, повторяя их пение или издавая звуки, похожие на шорох крыльев разных пернатых во время полета. Мальчики, и особенно Роберт, стали очень искусны в такого рода звукоподражаниях. Маленький Джек тоже делал успехи и, когда надувал щечки, походил на пухленького ангела. Птицы, привлеченные звуками манков, часто попадались в расставленные западни.

Между всеми хлопотами Флип никогда не забывал заботиться об огне, не защищенном от дождя и ветра. Моряк предпочел бы поместить очаг в пещеру, но тогда густой дым сделает обиталище непригодным для жилья. Смастерить трубу для дыма? Это было серьезное дело. Как без инструментов, без кирки или молотка, проделать отверстие в гранитной стене? Если бы встретилась хоть какая-нибудь подходящая трещина, расщелина, тогда Флип непременно ее бы использовал — но нет, гранитные скалы оказались плотными, непроницаемыми, простым ножом ничего сделать было нельзя. В таких условиях приходилось пока поддерживать огонь снаружи пещеры. Однако моряк не отказался от мысли рано или поздно осуществить свой проект, так же как и пару-тройку других идей, о которых частенько беседовал с юным Марком.

Однажды в начале третьей недели, 15 апреля, в понедельник, Флип, Марк и Роберт узнали кое-что новое и важное во время похода в лес. Они намеревались посетить правый берег реки и исследовать лесные заросли, которые прежде нельзя было рассмотреть за крутыми склонами. Но как без лодки или моста пересечь место впадения реки в озеро? Путешественники решили обойти озеро с запада, затем с юга — и таким образом попасть на правый берег реки. Это расстояние составляло примерно около трех лье, но для молодых ног Роберта и Марка пройти столько было нетрудно. Такой путь — всего лишь вопрос времени. Поэтому трое колонистов ранним утром тронулись в путь, прихватив запас еды на весь день. Вернуться они рассчитывали не раньше ночи. Миссис Клифтон, не без некоторых сомнений, дала свое согласие на столь длительную отлучку детей.

В шесть часов утра Флип и двое его молодых спутников достигли кромки леса на восточном берегу озера. Почва в этом месте была очень неровной. Спутанные ветви деревьев образовывали непроницаемый для солнечных лучей зеленый купол. Под листвой неизменно сохранялся влажный сумрак. Это были все те же хвойные деревья — можжевельник, лиственницы, пихты, приморские сосны.

Мальчики и их старший товарищ вошли в лес; идти по нехоженым, опутанным сетью лиан и колючих кустарников тропинкам было тяжело; то и дело приходилось останавливаться и перерубать мешающие растения-паразиты. Испуганные птицы прятались в укромных местах. Несколько встревоженных четвероногих выскочили из своих нор и скрылись в высокой траве. Их нельзя было не только поймать, но даже опознать — к большому разочарованию Роберта.

Спустя полчаса Марк, который шел впереди, внезапно остановился и вскрикнул от удивления.

— Что такое, мсье Марк? — подбежал Флип к юноше.

— Река, дружище Флип.

— Как, уже? — озадаченно воскликнул моряк.

— Взгляните вон туда! — показал Марк.

Действительно, взору Флипа открылась река, которая безмятежно несла куда-то свои воды, черные и глубокие. Она достигала в ширину более шестидесяти футов. Нависая справа и слева, могучие деревья служили ей гигантской колыбелью. Зажатая между крутыми неровными берегами река текла извилисто, по очень узкому руслу, иссеченному по сторонам оврагами. Место выглядело диким и весьма впечатляющим. Кое-где поваленные деревья образовывали прогалины, и солнце, проникая к воде сквозь листву, казалось, воспламеняло лес. Воздух был напоен чудесными, здоровыми ароматами смолистых хвойных деревьев. Повсюду росла буйная, почти тропическая растительность, лианы соединяли одно с другим деревья, задыхавшиеся от изобилия листвы, а густой траве, настоящему прибежищу пресмыкающихся, вряд ли стоило здесь доверять.

Флип и два мальчика смотрели на это великолепие с немым восхищением. Однако одно соображение озадачивало моряка. Откуда тут взялся берег реки, когда, по его расчетам, они не могли достичь речного берега ранее чем через час? Необъяснимо. Марк и Роберт понимали не больше своего старшего друга.

— Эта река, — предположил Марк, — не может быть той, что мы уже исследовали.

— Да, это очевидно! — согласился Флип. — Вода другого цвета — темная, другая скорость течения — мчится стремниной.

— Да, Флип, — кивнул Марк.

— Впрочем, — добавил моряк, — мы пойдем вниз по течению, хотя ясно видно, что так не выйти к морю.

— Хорошо бы, однако, чтобы река не уклонялась сильно в сторону, — вступил в разговор Роберт.

— Действительно, — поддержал младшего брата старший. — Но почему бы этой речке не быть притоком той реки, что мы уже осматривали?

— Идем дальше и все узнаем, — подытожил Флип.

Подростки последовали за моряком и, к своему крайнему удивлению, сделав сотню шагов, оказались на западном берегу озера.

— Вы правильно догадались, мсье Марк, — пояснил Флип, — эта река впадает в озеро, а не вытекает из него. И другая, таким образом, не является водосливом, как мы считали до сих пор. Две реки лишь пересекают озеро и впадают в море ниже места нашей первой стоянки.

— Это мне немного знакомо, — отвечал Марк, — в природе часто встречаются странные феномены — реки, течение которых следует через обширные пространства неподвижной воды.

— Да, — воскликнул Роберт, — и место, где эта река вытекает из озера, — немного правее, менее чем в двух милях отсюда, как раз там моя водосвинка исчезла под водой! Это место я вижу отчетливо, и, будь у нас плот, чтобы переправиться на правый берег, понадобилось бы менее часа для возвращения в наше жилище.

— Без сомнения, — отвечал Марк, — только ты забываешь кое-что, мой дорогой Роберт.

— Что же, Марк?

— Придется не только пересекать реку выше по течению, но и еще раз форсировать ее после истока из озера.

— Верно, очень справедливое замечание, — заметил Флип.

— Раз так, — сказал Роберт, — то придется возвращаться домой той же дорогой, и дорогой длинной! Но вначале давайте позавтракаем!

Предложение Роберта было принято. Флип, Марк и Роберт уселись на берегу, в тени великолепных густых акаций. Моряк вынул из мешка несколько кусков холодного мяса, сваренные вкрутую яйца и горсть орешков пинии. Озеро снабдило путников свежей чистой водой, и, подгоняемые аппетитом, они проворно покончили с обедом.

После Флип, Марк и Роберт поднялись и бросили прощальный взгляд окрест. Перед ними простиралась зеркальная гладь озера.

Вправо, на расстоянии приблизительно в одно лье, вздымался скалистый обрыв, у подножия которого оставалась сейчас миссис Клифтон. Но на таком расстоянии нельзя было ни разглядеть, ни даже угадать, вьется ли дымок над очагом. Ниже реки берег озера, изящно скругленный, обрамляли зеленые опушки. Выше громоздились несколько лесистых холмов, над ними господствовал увенчанный снегами горный пик. Поэтическая картина — ровно натянутая скатерть мирных вод, которую лишь на мгновение морщили лесные дуновения, шепот ветерка в громадных деревьях, продолговатые очертания песчаных дюн, которые простирались до кроличьих садков вблизи моря, океан, блистающий под солнцем, — все это природное великолепие поразило воображение путешественников.

— Надо, чтобы мама пришла восхититься этим чарующим пейзажем, — сказал Марк.

— Да! — поддержал его Роберт. — Мы бы доставили ее сюда, вместе с Джеком и Белл, будь наша шлюпка на озере.

— А нельзя ли перетащить сюда шлюпку? — спросил Марк. — Или даже привести ее на озеро, поднимаясь по течению реки?

— Хорошая идея! — обрадовался Роберт. — Попозже мы разведаем верховья реки. Ах, вот чудная будет экспедиция, да, дружище Флип?!

— Всему свое время, — отозвался доблестный моряк, радуясь восторгу Марка и Роберта, — но немного терпения, мои юные друзья. Сейчас, поскольку два речных потока преграждают нам путь, предлагаю вернуться в лагерь.

Это было наилучшее решение, и Флип дал сигнал отправляться. Все трое, с палками в руках, двинулись берегом озера — дорогой более легкой, чем путь по едва проходимому лесу. Исследователи, выполнив свою задачу, надеялись на обратном пути вновь обратиться в охотников. И могли вернуться домой с пустыми руками, если бы не точный удар Марка, поразившего маленького ежа, успевшего наполовину скрыться в норе. Это животное имело более вытянутую голову и более короткий хвост, чем его европейские сородичи; оно отличалось также длинными ушами и принадлежало к тому виду насекомоядных хищников, который встречается обыкновенно в Азии.

Еж был, в общем-то, весьма посредственной дичью, но все же дичью, и в качестве таковой Марк нанизал его на палку. Свои пики, твердые и острые, охотники могли использовать по-разному, но главным образом — вместо стрел. Да, недостаток наступательного оружия становился настолько очевиден, что Флип убедил своих юных спутников не пренебрегать скромным ежом.

К трем часам пополудни Флип, Марк и Роберт очутились перед пещерой. Они сильно торопились — небо скрыли облака, начинало накрапывать. Поднимался ветер, и налицо были все признаки надвигающейся непогоды.

Миссис Клифтон ничуть не огорчилась тем, что Флипу и детям пришлось рано возвратиться. За время их отсутствия неприятных визитов не случилось, зато слышались вой и крики со стороны обрыва. Означают ли эти звуки близкое присутствие хищников? Судя по рассказу миссис Клифтон, Флип решил, что кричали, скорее всего, обезьяны, и тем не менее следовало улучшить охрану. Моряк хотел защитить вход в пещеру крепкой изгородью; но как единственным ножом повалить деревья, выстругать брусья и доски?

Во всю неделю, с 16 по 21 апреля, никаких новых походов невозможно было предпринять. Непрерывные дожди утихали лишь на мгновение. К счастью, северо-западный ветер налетал с противоположной стороны скалы, и пещера не подвергалась прямым атакам ветра. Какие испытания претерпела бы несчастная семья, оставшись под ненадежным укрытием в первом лагере! Что могла бы противопоставить перевернутая шлюпка неистовому дождю? А в прочную и непроницаемую пещеру ни ветер, ни дождь не имели доступа. К тому же любому проникновению воды сквозь слой песка препятствовали проделанные Флипом желоба.

Самым трудным было непрерывно поддерживать огонь в очаге снаружи. Смолистые факелы подвергались риску затухнуть под ливнем. Сильные порывы ветра неистовствовали у стен обрыва и также угрожали рассеять горящие угли. Боясь, что случится непоправимое, изобретательный Флип беспрестанно наблюдал за огнем и пускался на любые ухищрения, только бы он не погас.

Во время затишья моряк и два старших мальчика спешили в лес, чтобы возобновить запасы дров. Резерв, таким образом, не убывал, хотя в достаточном количестве топливо так и не успели вовремя заготовить. Стряпня миссис Клифтон страдала от непогоды — не раз опрокидывалось мясное жаркое. Хозяйственная женщина вынуждена была готовить пищу в укрытии, но, чтобы избегнуть задымления пещеры, использовала лишь горячие угли для жарки рыбы или мяса. Сообразительная маленькая Белл помогала тогда матери и неизменно заслуживала похвалы «папы Флипа».

«Папа Флип», однако, ни минуты не пребывал в праздности. Он изготовил несколько саженей веревки из волокон кокосового ореха. Этот материал, в руках умелого веревочника, под воздействием специальных орудий, становится превосходным такелажем. Но Флип, хотя и имел, как все моряки, навыки веревочника, не располагал необходимым оборудованием. И все же при помощи грубо смастеренного веретена добился достаточного свивания волокон. Наиболее тонкие веревки, полученные таким способом, он хотел приспособить к лукам, но недостаточная упругость бечевок сводила на нет все его усилия. Изготовление луков пришлось отложить. Но только на время. Для осуществления своей цели Флип решил использовать кишки крупных животных, надлежащим образом выделанные. Но вначале животных этих надо было поймать. А пока моряк занялся устройством скамей вдоль стен пещеры, устанавливая на сваях доски палубного настила, без которых шлюпка могла благополучно перемещаться. Посреди пещеры он также сделал стол. Эти несколько предметов мебели весьма оценила хозяйка, и вот впервые, однажды в четверг, семья смогла наконец «усесться за стол»!

Однако по-прежнему стояла плохая погода. Ливни и штормы беспрерывно сменяли друг друга. Флип спрашивал себя: если на этой широте начался сезон дождей, то не продлится ли он несколько недель? В таком случае охота и рыбный промысел будут сильно затруднены, и, похоже, следует к этому приготовиться.

Буйство ветра и дождя удвоилось в ночь с 21 на 22 апреля. Флип соблюдал все возможные предосторожности, чтобы уберечь огонь; впрочем, он не испытывал особых опасений, поскольку дул северо-западный ветер. Воздушные вихри — единственное, чего следовало опасаться. Обычно Флип нес ночную вахту возле очага, в то время как миссис Клифтон и дети спали. Но с некоторых пор право делить эту обязанность с моряком получил Марк. Флип, полностью лишенный сна, вынужден был, волей-неволей, уступить просьбам подростка. Флип и юный Марк, на которого можно было вполне положиться, сменяли друг друга каждые четыре часа.

Итак, в эту отвратительную ночь, с 21 на 22 апреля, к полуночи, Флип на очередные четыре часа передал дежурство Марку и отправился отдохнуть на своей моховой постели. Огонь, тщательно обложенный дровами, горел превосходно; запаса дров, сложенных у дверей грота, было достаточно. Марк, укрываясь за выступом скалы, старательно прятался от потоков дождя, который лил не переставая.

В течение часа не случилось никаких происшествий. Ветер и море слитно ревели во тьме, но погода не ухудшалась.

Внезапно, приблизительно в половине второго ночи, ветер вдруг переменился с северо-западного на юго-западный. Нечто вроде смерча, вихря из воды и ветра устремилось к обрыву, столбом взметая песок.

Марк, поначалу ослепленный, опрокинутый, уже через миг вскочил и бросился к огню.

Очага больше не было. Ураган разбросал камни, рассеял головешки. Смоляные факелы разлетались под ударами ветра как светящиеся соломинки. Раскаленные угли, расшвырянные по песку, бросали последние огненные отблески.

Бедный Марк пришел в отчаяние.

— Флип! Флип! — кричал мальчик.

Разбуженный моряк тут же вскочил и примчался на крики Марка. Он понял все. Флип и мальчик хотели было ухватить хоть некоторые из углей, безжалостно сметаемых смерчем. Но, слепые от дождя, сбиваемые с ног шквальным ветром, они не смогли добраться до угольков. Потеряв всякую надежду спасти огонь, бедняги вернулись к подножию обрыва и скорчились там, посреди непроницаемой тьмы. 

 Глава XII


Положение становилось ужасным. Один лишь удар ветра подверг огромной опасности будущее несчастной семьи! Как маленькой колонии жить без огня? Как готовить пищу? Как сопротивляться холодам суровой зимы? Как защищаться ночами от нападения хищных зверей? Вот о чем думал Флип. Несмотря на присущий ему оптимизм, моряк пребывал в унынии. Немой, неподвижный, в одежде, промокшей от дождя и испачканной липкой грязью, он смотрел в никуда, и какие-то ужасные тени пробегали по его лицу.

Что говорить о Марке — отчаяние мальчика нельзя было описать словами! Он плакал.

— Простите меня! Простите! — всхлипывал Марк.

Не находя успокоительных слов, Флип взял руки подростка в свои и крепко сжал.

— Мама! Моя бедная мама! — все повторял и повторял Марк.

— Не будите ее, мой юный друг. Она спит, дети тоже спят. Не надо их будить! Завтра мы попробуем справиться с этой бедой.

— Но уже ничего не исправишь! — шептал Марк, из груди которого вырывались тяжкие вздохи.

— Мы попробуем… — отвечал Флип, — Может быть… Посмотрим!

Честный моряк не находил слов для описания того, во что сам не верил.

Флип пытался убедить Марка вернуться в пещеру, поскольку вода с небес лилась непрерывным потоком. Несчастный ребенок сопротивлялся.

— Это моя ошибка! Это моя ошибка! — вновь и вновь сокрушался Марк.

— Нет! — отвечал Флип. — Нет, мой юный друг! Это вовсе не ваша ошибка. Если бы там был я, такое же несчастье приключилось бы и со мной! Никто не смог бы противиться подобному смерчу. Он опрокинул вас! Я тоже был там и не смог спасти ни единой искорки огня! Пожалуйста, пойдемте, мсье Марк! Возвращаемся! Возвращаемся!

Марк покорился настоятельным просьбам Флипа, вернулся в пещеру и бросился на свое ложе из мха. Флип последовал за ним, но от отчаяния так и не сомкнул глаз, и всю ночь он слышал рыдания, доносившиеся с ложа бедного ребенка.

В пять часов первый утренний отблеск зари проскользнул в пещеру, наполнив ее слабым светом. Флип встал и вышел. Следы смерча были повсюду. Песок, нанесенный ветром, образовал то там, то здесь настоящие дюны. Несколько деревьев в отдалении валялись на земле — одни вырванные с корнем, другие переломленные у основания. Разбросанные угли устилали почву. Флип не совладал с жестом гнева и отчаяния.

В этот момент миссис Клифтон вышла из пещеры и заметила моряка. Он был сам не свой. Она подошла и внимательно посмотрела ему в лицо. Напрасно Флип старался сделать вид, будто ничего не произошло.

— Что случилось, дорогой Флип? — насторожилась миссис Клифтон.

— Ничего, мадам, ничего!

— Говорите, я хочу знать все!

— Но, мадам Клифтон… — замялся Флип.

— Мой друг, — продолжила миссис Клифтон с дрожью в голосе, — что может быть хуже того, что уже случилось с нами?!

— Случилось самое ужасное, — произнес моряк упавшим голосом.

— Что же?

— Смотрите!

Сказав это, Флип подвел миссис Клифтон к уничтоженному очагу.

— Огонь! Огонь погашен! — прошептала бедная женщина.

— Да! — подтвердил Флип. — Это сделал смерч… Ночью.

Миссис Клифтон, сцепив руки, посмотрела на Флипа.

— Вы не смогли помешать?.. — спросила она.

— Нет… мадам, — уклончиво отвечал благородный Флип, — …моя оплошность… невнимательность… отвлекся на мгновение!

Тут Марк выскользнул из пещеры и заметил мать. Он услышал последние слова Флипа и понял, что тот хочет принять вину за случившееся на себя. Мальчик бросился к миссис Клифтон, крича:

— Это не он, мама, это я! Я!

Бедная мать раскрыла объятия ребенку, обняла и поцеловала его. Но Марк был безутешен.

— Не плачь, мой мальчик, не плачь! — утешала сына мать. — Ты разрываешь мне сердце!

Джек и Белл подошли к миссис Клифтон. Сильно взволнованный Роберт не жалел для брата ласковых слов; Джек и Белл обвили его руками. Эта трогательная картина вызывала слезы.

— Ничего, проживем! — говорил Флип. — Немного мужества, мои малыши. Как бы то ни было, никто не заслужил упрека! Нет больше огня? Вот увидите, если не удастся его добыть, мы все равно не пропадем!

— Да, придется смириться, — тихо произнесла миссис Клифтон.

Но Флип был не тот человек, чтобы легко смиряться с ударами судьбы. Этот огонь, утраченный огонь, он хотел вновь добыть любой ценой и весь день пытался самыми разными средствами разжечь очаг.

Высекать искры из кремня было делом нетрудным. Кремни в изобилии валялись на берегу. Нож Флипа обращал их в зажигалку, но нужна была какая-то субстанция, чтобы их ловить. Ничто не подходит для этого более чем трут из пористой и бархатистой мякоти некоторых грибов из рода полипорус[125]. Надлежащим образом приготовленный трут, как известно, чрезвычайно легко воспламеняется, особенно если он предварительно насыщен орудийным порохом или выварен в растворе нитрата или хлората углекислого калия. Может быть, такие трутовики отыщутся на этой земле? Или другие грибы того же семейства дадут приемлемый трут? Надо искать. А вот план Флипа разжечь высушенный мох — моряк попытался его осуществить — пришлось оставить: мох не воспламенялся!

Моряк, после нескольких безуспешных попыток, прибегнул к средству первобытных людей воспламенить дерево трением. Но, как уже говорилось, дикари используют в этом случае особую породу дерева, а Флип не знал какую. Кроме того, добыть огонь можно либо трением двух деревяшек друг об друга, либо вращением оконечности деревянной палочки в отверстии деревянного бруска. Но и то, и другое требует очень большой практики. Флип испробовал последовательно оба эти способа. Марк, Роберт и Джек пытались подражать Флипу, но не достигли ничего, только ободрали себе кожу на руках. Дерево едва разогрелось трением.

Среди наиболее ценных растительных продуктов питания были, без сомнения, плоды кокосовой пальмы. Кокосовые орехи тщательно собирали, и они составили значительную долю в обычном рационе семьи. Орех молочной зрелости — не вполне спелый — содержал молоко превосходного качества. Дети вытягивали молоко, проникая полой, достаточно прочной и длинной деревянной трубочкой в одно из трех отверстий в основании ореха, и пили полезный напиток с крайним удовольствием. Помимо этого, кокосовое молоко, укупоренное на некоторое время в бамбуковый сосуд или калебасу, начинало бродить, и получалась шипучка — очень приятная на вкус, но сильно пьянящая. И вот еще что заметил Роберт на собственном опыте. Когда орех кокоса совершенно созревал, молоко затвердевало и начинало напоминать миндальный орех, пищу весьма вкусную и питательную.

Таким образом, кокосовые пальмы, достаточно многочисленные в окрестностях грота, могли обеспечить своими плодами ежедневное питание семьи, лишенной животной пищи. Сбор этих плодов был легок. Марк и Роберт, используя веревки, свитые Флипом, проворно взбирались к макушке высоких пальм. Оттуда орехи сбрасывались на землю. При этом они раскалывались, но не все, поскольку скорлупа кокоса отличается исключительной твердостью. К большому сожалению моряка, приходилось пускать в ход тяжелые камни, а ведь из скорлупы при помощи простейших инструментов можно было бы сделать разную домашнюю утварь.

Еще одно растение, обнаруженное моряком, было вскоре включено в рацион маленькой колонии. Съедобные водоросли из семейства фукусовых (один из видов саргассовых)[126] в большом количестве потребляют жители азиатских берегов, и Флип очень кстати вспомнил об этом. Водоросли в изобилии произрастали у подножия скалы и после подсушивания давали некоторое количество студенистой массы, довольно богатой питательными веществами, хотя и непривычной на вкус. Пробуя необычную еду, дети вначале корчили недовольные рожицы, но в конце концов привыкли и стали находить ее превосходной.

Литодомы и некоторые другие съедобные моллюски разнообразили скудный рацион колонистов и поставляли необходимый организму азот. К тому же в одном лье ниже грота, на южном берегу, Марк неожиданно отыскал целую банку[127] с очень полезными моллюсками.

— Мэтр Флип! — позвал он однажды моряка, протягивая устричную раковину.

— Устрица! — удивился Флип.

— Да, Флип, и, если верно, что каждая из них производит в год пятьдесят — шестьдесят тысяч потомков, мы будем иметь неисчерпаемый запас деликатесов.

— Действительно, мсье Марк, вы совершили очень полезное открытие. Завтра же посетим эту устричную банку. Устрицы особенны ценны для нас, они не требуют варки, но я не знаю, насколько питательна эта еда.

— Не очень, — ответил Марк, — этот моллюск содержит очень немного азотистых веществ, и если бы человек питался одними лишь устрицами, ему пришлось бы съедать не меньше пятнадцати — шестнадцати дюжин в день.

— И прекрасно! — воскликнул Флип. — Если банка набита устрицами, будем съедать дюжины дюжин! Именно моллюски, такие как устрицы, легко усваиваются, и, я полагаю, нам не грозит несварение желудка от переедания.

— Отлично, — сказал Марк. — Сообщим эту хорошую новость маме.

— Погодите ее обнадеживать, мсье Марк, — посоветовал моряк, — сначала обследуем устричную банку и убедимся, что все там так, как нам кажется.

На следующий день, 26 апреля, Марк и Флип двинулись на запад, а затем спустились к южному берегу через дюны. В трех милях от лагеря берег был каменистым. Огромные каменные глыбы, разбросанные там и сям, выглядели весьма живописно. Скалы, которые часто можно встретить на армориканских[128] берегах, зияли темными и глубокими «каминами»[129], в которых с шумным грохотом гасили свою энергию приливные волны. В открытом море просматривалось несколько рядов прибрежных рифов, делавших эту часть берега неприступной даже для маленькой шлюпки. Вокруг верхушек подводных скал пенился прибой, и так линия рифов тянулась вплоть до оконечности высокого юго-западного мыса.

Почти напротив мыса, за нагромождением скал на берегу, простиралась просторная равнина — настоящие ланды[130], заросшие утесником и вереском. Вид пустынного, дикого берега сильно отличался от тех прибрежных мест, где царила вечная зелень. Здесь древесные заросли отошли на несколько миль от берега, к отрогам горы, являвшейся центральной частью рельефа. А место было весьма унылым.

Флип и Марк спускались все ниже к югу, идя друг подле друга, но почти не разговаривая. Моряк все пытался что-нибудь выдумать, но никаких ценных идей не рождалось. В то время его преследовала лишь одна мысль, одна забота. Под ногами путников хрустели пустые раковины, счет которых мог вестись на миллионы. Масса съедобных улиток пряталась под плоскими камнями, которые время от времени накрывал прилив. Моллюски эти были превосходны, но требовали длительной варки. Иначе их использовать нельзя.

Встретилась и одна рептилия — великолепный образец отряда черепаховых, морская черепаха вида Mydax, панцирь которой притягивает взгляд великолепной игрой зеленоватых отблесков.

Флип первым заметил черепаху, которая проскальзывала между камнями, направляясь в море.

— Ко мне, мсье Марк, на помощь! — громко позвал он.

— Ах, какая красавица! — воскликнул юноша. — Но как ее захватить?

— Нет ничего проще, — отвечал Флип. — Перевернем ее на спину. Берите вашу палку и делайте как я.

Рептилия, чувствуя опасность, укрылась за щитом и кожаным нагрудником, втянув внутрь и голову и лапы, которых теперь не было видно. Она сделалась неподвижной подобно неодушевленному куску скалы.

Тогда Флип и Марк подсунули палки под грудную кость животного и, объединив усилия, перевернули черепаху. Длиной она была в метр и весила, должно быть, не меньше двух сотен килограммов.

У рептилии лишь с трудом можно было разглядеть маленькую, уплощенную голову, расширявшуюся в месте больших височных впадин под костными дугами.

— А теперь, Флип, что мы будем делать? — поинтересовался Марк.

— Что с ней делать, мой юный друг, я совершенно не знаю! О, если бы был огонь для готовки, в какую вкусную, питательную еду превратилась бы эта черепаха! Она кормится чудесной морской травой, которую называют зостерой, и потому ее мясо нежно и ароматно. Именно из него готовится замечательный черепаховый бульон…

При других обстоятельствах тон разочарованного гурмана, с каким все это произнес моряк, рассмешил бы кого угодно. Какими глазами бедняга смотрел на черепаху, глотая слюнки! Достойный Флип, да будет прощен тебе этот приступ гурманства!

Марк слушал своего компаньона, все понимая. Он снова переживал сцену урагана и опять обвинял себя.

— Идем, — сказал Флип, вскочив на ноги, — больше здесь делать нечего. Уходим.

— А черепаха? — спросил Марк.

— Мы не можем ее съесть, вот в чем беда, — возобновил свою речь Флип, — и было бы бессмысленной жестокостью оставить ее в таком виде умирать. Где там наши палки?

Палка еще раз превратились в рычаги, и рептилия переместилась в свое нормальное положение. Флип и Марк отдалились от нее на несколько шагов. Черепаха сначала оставалась неподвижной, затем, не слыша больше никакого шума, высунула голову, ее крупные глаза глянули по сторонам, сплющенные конечности вышли из-под панциря, и наконец она медленно, однако со скоростью, которая, могла считаться «черепашьим галопом», направилась к морю и исчезла в волнах.

— Счастливого пути! — воскликнул Флип с интонацией одновременно и трогательной и комической. — Можешь хвалиться, что ты одна из удачливых черепах!

Марк и моряк возобновили свой путь, прерванный встречей с рептилией. Вскорости они добрались до места, замеченного мальчиком. Это был ряд плоских камней, сильно растрескавшихся и покрытых устрицами. Флип увидел, что моллюсков тут тысячи и собирать их можно без особого труда. Некрупные, но превосходные на вкус, о чем Флип и Марк узнали, попробовав те из них, у которых оказались приоткрыты створки. Они так напоминали канкальских[131] устриц, что их легко можно было принять за одну из лучших разновидностей моллюсков.

— На шлюпке, — сказал Флип, — когда море будет спокойное, а ветер подует с берега, я попытаюсь обогнуть рифы и стать на якоре в одном кабельтове[132] от этой банки. Мы загрузим шлюпку чудесными моллюсками и доставим их к подножию обрыва. Там они будут в нашем полном распоряжении.

В тот же день Марк и Флип собрали несколько дюжин устриц для доставки в лагерь. Урожай сняли быстро, и через три четверти часа оба путешественника уже направлялись к пещере.

Там колонисты решили, что моллюски станут их главным блюдом на ближайшее время.

Вот только открывать устрицы нужно было с особой осторожностью, чтобы не повредить единственный нож, которым Флип особенно дорожил. Если бы в очаге осталось хоть несколько горячих углей, устрицы, помещенные в жар, раскрылись бы сами по себе, но… Каждое мгновение все от мала до велика ощущали нехватку огня.

Флип взял на себя открывание устриц ножом; дети расположились кружком вокруг и смотрели, как он действует, с хорошо понятным интересом.

На восьмой устрице нож Флипа, неудачно вставленный между створками, с сухим звуком треснул.

Лезвие, переломленное посередине, упало на стол.

— Проклятие! — не сдержавшись, воскликнул Флип и взмахнул руками.

Огня нет! Нож сломан! Что теперь делать? Что станет с дорогими ему людьми, которым он предан и душой и телом? 

 Глава XIII


Неужели сами небеса ополчились на несчастных, обездоленных людей? После того как погас очаг и сломалось лезвие ножа, в это легко было поверить!

Флип выбежал из пещеры и забросил как можно дальше ставшую бесполезной рукоятку ножа. Дети удрученно молчали. Они буквально приросли к месту, понимая, что случившемуся горю невозможно помочь.

Миссис Клифтон встала. Ее глаза покраснели от усталости и страданий. Она прижала руки к тяжело вздымавшейся груди, вышла из пещеры вслед за моряком и окликнула его.

Флип, скрестив руки, смотрел в землю. Он ничего не услышал.

Миссис Клифтон подошла ближе и тронула беднягу за плечо.

Флип обернулся. Он плакал. Да! Да! По щекам стекали крупные слезы.

Миссис Клифтон взяла его за руку.

— Флип, друг мой! — спокойно произнесла она нежным голосом. — Как только мы сошли в первые дни на этот берег, я впала в отчаяние. Когда я поддалась горю, вы пришли мне на помощь. Ваши слова приободрили меня. Вы говорили со мной о детях, ради которых я должна была жить! Ну что же! Сейчас, когда вы вернули мне силы, наступил мой черед приободрить вас и произнести вам те же самые слова: мой друг Флип, не стоит впадать в отчаяние!

Слушая эту женщину, эту мать семейства, почтенный моряк чувствовал, что вот-вот разрыдается. Он хотел что-то ответить, но не сумел.

Миссис Клифтон, видя, какие усилия прилагает Флип, чтобы совладать с собой, продолжала говорить вполголоса. Она напомнила моряку, что для детей, да и для нее самой, Флип остается последней надеждой. И, немного помолчав, добавила, что, если он окончательно предастся отчаянию, им всем придет конец. Они погибнут!

— Да, — наконец ответил моряк, к которому вернулось спокойствие, — да, миссис Клифтон, вы правы. В то время как вы, слабая женщина, проявляете такую силу духа, я не имею права сникать. Да! Я буду бороться, вступлю в бой с самой судьбой и непременно одержу победу! Ваши дети — это и мои дети тоже. Я стану сражаться за них, как поступил бы их доблестный отец. Простите мне минутную слабость. Обстоятельства на короткий срок оказались сильней меня. Но теперь всё! Всё!

Флип сжал руку миссис Клифтон. Не произнеся больше ни слова, он вернулся в пещеру, подобрав сломанный нож. Затем стал вскрывать раковины устриц лезвием, которое все еще годилось для этих целей.

Несчастные поели, ведь в животе у них давно уже было пусто. Немного утолив голод моллюсками, они дополнили обед саргассовыми водорослями и семенами пинии. Трапеза проходила в полном молчании. Чувствовалось, что отчаяние завладевает не только детьми, но и их матерью, да и почтенным моряком, которому уже не раз доводилось стойко сносить удары судьбы.

В последующие дни — 27, 28 и 29 апреля — Флип с помощью детей самоотверженно пополнял запасы кокосовых орехов и саргассовых водорослей. Дважды он садился в шлюпку, огибал берег и подплывал к устричной банке. В лагерь тогда было привезено несколько тысяч моллюсков. Моряку пришла в голову удачная мысль разместить их в своего рода природном заповеднике, образованном прибрежными уступами. Таким образом, устрицы оказались всего в нескольких метрах от пещеры. Отныне они составляли вместе с литодомами, которых можно было есть сырыми, ежедневный пищевой рацион колонистов. Хотя их желудки и страдали от столь скудной пищи, тем не менее даже дети, опасаясь расстроить мать, ни на что не жаловались.

Однако миссис Клифтон не могла не догадываться о причинах угасания юных организмов. Флип, конечно, тоже видел все, но не знал, что и придумать. Он сам еле передвигал ноги. Отныне семья могла рассчитывать лишь на помощь Провидения. Но вмешается ли оно?

«И тем не менее, — говорил себе Флип, — до сих пор мы помогали друг другу. Теперь пусть нам немного помогут небеса».

К тому же моряк принял решение обследовать побережье в северном направлении. Вдруг их земля обитаема, и лучше убедиться в этом немедленно. Однако в путь он хотел отправиться в одиночку. Дети, ослабленные из-за недоедания, были не в состоянии его сопровождать, тем более что могла возникнуть необходимость исследовать самые отдаленные от пещеры места. И тогда за один день обернуться будет невозможно. При подобных обстоятельствах сыновьям разумнее всего провести ночь вместе с матерью.

Флип поделился планами с миссис Клифтон, и та с воодушевлением одобрила их. Если предприятие Флипа сможет дать шанс к спасению, то, каким бы ничтожным ни был этот шанс, им не следовало пренебрегать.

Во вторник 29 апреля, в полдень, Флип простился с семьей и отправился в путь. С собой он взял только семена пинии и рассчитывал, идя по берегу, питаться гребешками и литодомами.

Погода стояла превосходная. Дул легкий бриз, который поднимал едва заметные волны на поверхности океана.

Около четверти мили Марк сопровождал Флипа, а затем распростился с ним.

— Хорошенько присматривайте за детьми, Марк, — поручил ему моряк, — а если я к ночи не вернусь, не волнуйтесь.

— Да, Флип, прощай! — произнес юноша.

Марк повернул назад, а Флип направился к устью реки и вскоре достиг своей цели. Там он обнаружил следы первого привала, холодный пепел давно погасших костров. Ни одного уголька, ни одной искорки. Осматривая место, где шлюпка врезалась в землю, Флип не смог сдержать вздоха. Тогда его сердце переполняли надежды, а теперь!..

«Если бы я был один! — говорил он себе. — Но женщина, дети! И в этом затерянном краю!»

Флип стал подниматься по левому берегу реки, рассчитывая затем вплавь преодолеть водную преграду. Будучи отличным пловцом, он не видел в этом никакой трудности. Идя по склону, моряк заметил на противоположном крутом берегу трещину, по которой можно было бы легко добраться до вершины утеса. Он хотел преодолеть этот вздымавшийся утес, который вырисовывался в береговом изгибе. Оттуда можно осмотреть, с одной стороны, океан, а с Другой — равнины, прилегавшие к этой части берега.

Чтобы переплыть реку, Флип стал снимать одежду, которую намеревался связать в узел и прикрепить к голове. Он снял блузу, но, складывая ее, заметил, что в боковом кармане лежит небольшой сверток из широкого листа платана, перевязанный прожилками листа кокосовой пальмы. Удивленный, он разорвал прожилки, развернул лист и увидел несколько сухарей и кусочек мяса, которые так и просились в рот!

Но моряк сдержался. Должно быть, миссис Клифтон, видя, что их спаситель пускается в путь без провизии, взяла из запасов сухари и кусок мяса, возможно, последние!

— Доброе, восхитительное создание! — воскликнул он. — Но если миссис Клифтон думает, что я съем сухари и мясо, когда она и ее дети голодают, то она ошибается!

Сказав это, Флип тщательно завернул лист и положил его в карман, твердо решив принести провизию назад. Затем он разделся и, закрепив одежду на голове, вошел в реку.

Вода оказалась прохладной. Купание доставило Флипу удовольствие. Несколько взмахов руками, и он достиг правого берега. Немного постояв на песчаном пляже, чтобы обсохнуть, моряк оделся и вновь пустился в дорогу. Ему удалось взобраться на вершину утеса, который в этом месте достигал трехсот футов в высоту.

Флип бросил взгляд на море. Оно оставалось по-прежнему пустынным. Берег к северо-западу описывал кривую, вроде той, что протянулась под рекой. Таким образом, образовывалась своего рода бухта периметром от двух до трех лье. Река впадала в море в центре бухты. На самом деле это был незащищенный[133] рейд, глубоко вдававшийся в побережье. Что касается утеса, то на протяжении двух-трех миль его вершина закончилась плоскогорьем, которое внезапно обрывалось. И не существовало никакой возможности узнать, что таится в пропасти.

На восточном краю плато, то есть в стороне противоположной морю, располагался огромный зеленый массив. Это были леса, покрывавшие передовые отроги центрального пика. За ними ввысь уходил гребень мощных контрфорсов, которые затем образовывали еще одну гору. Открывался восхитительный вид: земля, покрытая лесами и лужайками, резко контрастировала своим плодородием с южным районом — иссушенным, диким и унылым!

«О! — думал Флип. — Здесь можно было бы счастливо жить! Такая маленькая колония, как наша, должна была бы здесь процветать! Несколько инструментов, огонь — и я сумел бы обеспечить ей будущее!»

Флип бодро шагал, погрузившись в мечты. Он внимательно изучал окрестности, однако с утеса не спускался. Через час моряк дошел до места, где утес резко обрывался. Утес образовывал здесь мыс, который с севера прикрывал бухту. Отсюда побережье немного поворачивало на восток, превращаясь в острый выступ.

Под утесом, приблизительно в двухстах футах, почва казалась болотистой. Он решил, что там огромное, длиной и шириной в одно лье, болото с обширными заводями стоячей воды. Моряк пошел вперед, следуя причудливым изгибам береговой линии, мимо дюн, грядой вытянувшихся с севера на юг в четырех-пяти сотнях футов от моря.

Флип решил не огибать болота и не слишком углубляться внутрь. Он хотел пройти по песчаной окраине. Каменная осыпь позволила ему без труда добраться до подножия утеса.

Оно было сложено глинисто-кремнистым илом, смешанным с многочисленными растительными остатками. Всюду росли нитчатки[134], тростник, осока, буйная трава. Многочисленные лужи блестели под солнечными лучами. Ни обильные дожди, ни выведенная внезапным паводком из берегов река не могла образовать эти водоемы. Логично было предположить, что болотца подпитывались подземными водами. Так оно и было на самом деле.

Над водяными травами, над поверхностью стоячей воды порхали бесчисленные птицы. Очутись здесь охотник, он ни разу не промахнулся бы. Дикие утки, шилохвости, утки-мандаринки, бекасы жили здесь целыми стаями. Пернатые совершенно не боялись человека и позволяли близко подходить к себе. Флип мог бы их убить камнем!

Но только зачем? Зачем напрасно губить этих симпатичных представителей водной фауны? Моряк отвернулся и поспешил по узкой тропинке к морю, шаря палкой в траве по краям воды, чтобы избежать неприятных падений на илистой почве. Он устал и теперь уже не мог идти так быстро.

Через три с половиной часа Флип достиг западной оконечности болота. Его взору открылась удобная дорога, пролегавшая между дюнами и морем. Дорога была сложена мелким песком, усыпанным раковинами, но твердым под ногами. Флип зашагал быстрее, щелкая на ходу орешки и утоляя жажду из ручьев, отдававших почве избыток болотной влаги. В этой части побережья не было скал и, следовательно, литодом и других съедобных моллюсков, которыми привык питаться Флип. Однако моряк обладал умом и желудком философа и прекрасно умел обходиться без того, чем не располагал.

Флип продолжал двигаться на север. Что надеялся он увидеть на этих пустынных берегах? Хижины местных жителей, обломки кораблей, какие-либо полезные предметы? Нет. Правда заключалась в том, что отважный моряк, приунывший вопреки собственной воле, шел машинально, не имея ни цели, ни обдуманного плана действий.

Так он преодолел несколько миль. Пейзаж нисколько не изменился. С одной стороны по-прежнему простиралось море, с другой — болотистая равнина. Ни единого признака, ни одного намека, что природа вскоре станет другой. Но что же заставляло Флипа продолжать поиски? Зачем он буквально изнурял себя бесполезными исследованиями? Неужели думал, что позже встретит то, что до сих пор не нашел?

Флип присел на песок среди зарослей тростника, удерживавшего корнями движущиеся дюны, обхватил руками голову и провел в таком положении примерно полчаса, даже не стараясь вглядываться в море, волны которого докатывались до его ног. Затем он поднялся, собираясь продолжить свой путь.

В эту самую минуту до моряка донесся странный звук, тут же привлекший его внимание. Этот звук совсем не походил на кряканье дикой утки, а скорее напоминал тявканье.

Флип взобрался на вершину дюны, внимательно осмотрелся, но так ничего толком и не увидел. Разве что из высокой травы взвилась ввысь стая птиц.

«Там прячется какое-то животное, — подумал Флип. — Наверное, рептилия. Видимо, она и вспугнула пернатых».

Флип продолжал внимательно всматриваться в даль, но высокая трава больше не шевелилась. Не повторился и крик. Казалось, на болоте, покинутом птицами, больше не осталось ни единого живого существа. Моряк подождал несколько минут, одновременно разглядывая побережье, равнину и дюны. Ведь и в самом деле, в песках могли затаиться опасные гости. Флип крепко сжал палку и приготовился отразить любую атаку, однако тростники оставались неподвижными.

— Я ошибся, — вслух сказал Флип и, спустившись с дюны, повернул на юг.

Но не прошло и пяти минут, как опять раздалось странное тявканье, причем уже на более близком расстоянии.

Флип остановился как вкопанный. На этот раз ошибки быть не могло. Это был лай, хотя и приглушенный. Да! Да! Лай собаки, изнемогавшей от усталости!

— Собака! Здесь, на берегу! — пробормотал Флип.

Он прислушался. До него донеслось несколько жалобных стонов.

— Да, собака, — сказал Флип, поворачивая назад. — Но не дикая. Дикие собаки не лают. Что это все значит?

Неясное предчувствие заставило сердце моряка забиться сильней. Как сюда попала собака? Неужели земля обитаема? Неужели здесь есть хижины туземцев? Или, может быть, лагерь потерпевших кораблекрушение? Флип решил непременно это выяснить.

Моряк быстро пошел вдоль небольшой гряды дюн. Лай слышался все более и более отчетливо. Флипом овладело странное волнение. Он стремглав бросился бежать через заросли тростника, то и дело проваливаясь в песок. Собака не могла находиться далеко, однако он ее по-прежнему не видел.

Неожиданно у кромки озерца стоячей воды трава расступилась, и прямо перед Флипом появилось животное. Это была исхудавшая, изнуренная, истощенная, перепачканная илом собака, едва волочившая лапы.

Флип подошел поближе. Казалось, собака ждала. Это было большое животное с висячими ушами, некогда пышным хвостом, шелковистая шерсть которого была вся вымазана грязью. Широкая точеная голова, умные глаза безошибочно подсказывали, что перед Флипом стоял спаниель. Но в каком же состоянии он находился! Лапы окровавлены, морда испачкана вязким илом! Но по мягкому и доброму выражению глаз, приветливому взгляду Флип понял, что ему не следовало бояться этого животного.

Собака подползла к Флипу. Флип протянул руку, и собака тут же принялась ее лизать, затем схватила моряка за штанину и попыталась повернуть его в сторону побережья.

Вдруг Флип замер на месте. Потом опустился на колени и наклонился к собаке. Он внимательно разглядывал животное, пытаясь опознать его, и не смог сдержать крика:

— Это она! Она! Нет! Это просто невозможно!

Он все смотрел и смотрел на собаку, одновременно вытирая ее голову.

— Фидо! — наконец закричал он.

Услышав свое имя, собака пришла в неописуемое волнение. Она попыталась подпрыгнуть, радостно виляя хвостом. Она поняла, что ее узнали.

— Фидо! — повторял моряк. — Ты! Здесь!

Гораздо легче понять, чем описать изумление почтенного Флипа, когда он нашел на пустынном берегу собаку Фидо, верного спутника инженера Клифтона, которую сам так часто ласкал на борту «Ванкувера»! Фидо узнал его!

— Но он не мог прийти один! — воскликнул Флип. — Что же произошло на борту «Ванкувера»?

Казалось, Фидо понял вопрос моряка и даже хотел ответить. Он залаял и потянул Флипа за собой. Еще немного, и он разорвал бы одежду моряка. Флип не мог не понять смысла этих действий.

— Он неспроста так ведет себя! — сказал Флип. — Пойдем же!

И моряк пошел вслед за мудрым животным.

Фидо повел Флипа через дюны и привел на берег. Они шли около получаса. Фидо заметно оживился, он то устремлялся вперед, то возвращался к моряку. Того охватило чрезвычайное волнение. Зародилась надежда, однако он и сам не знал, какая именно, неясные мысли вихрем проносились у него в голове. Он шел, повинуясь судьбе, забыв об усталости, о том, что уже проделан долгий путь и о том, что вскоре предстоит возвращаться назад!

Около пяти часов, когда солнце склонилось над горизонтом, Фидо остановился у подножия довольно высокой дюны. Собака взглянула на Флипа в последний раз и со странным тявканьем устремилась в узкий проход между двух дюн.

Флип последовал за ней. Он раздвинул заросли тростника и закричал, увидев человека, распростертого на земле.

Флип бросился к нему и тут же узнал инженера Клифтона.

 Глава XIV


Какая встреча! Какой счастливый случай! Вернее, счастливое вмешательство Провидения! Какое счастье выпало семье Клифтон! К ним вернулся отец и муж! Что теперь значит нужда, нынешние лишения! Теперь можно будет смело смотреть в будущее.

Флипу ни на мгновение не пришла в голову мысль, что на земле мог лежать труп. Он бросился к инженеру и повернул его на спину. Лицо Гарри Клифтона было бледным, глаза закрыты. Сквозь приоткрытые губы виднелся распухший язык. Тело, раскинутые руки оставались неподвижными. На одежде, перепачканной грязью, виднелись следы насилия. Около инженера Флип обнаружил старый кремневый пистолет, нож и судовой топор.

Флип склонился и расстегнул одежду несчастного. Тело было теплым, только неимоверно худым от перенесенных лишений и страданий. Флип приподнял голову бедняги и увидел на черепе огромную рану, покрытую толстой коркой запекшейся крови.

Флип прильнул ухом к груди раненого и прислушался.

— Он дышит! Еще дышит! — закричал моряк. — Я спасу его! Воды! Воды!

В нескольких шагах Флип заметил небольшой ручей, который тек по песчаному руслу из болота в море, подбежал к нему, намочил носовой платок в чистой воде и вернулся к раненому. Флип смочил голову инженера и осторожно стал осматривать волосы, склеенные кровью. Затем смочил глаза, лоб и губы Клифтона.

Гарри Клифтон сделал едва заметное движение. Распухшие губы слегка шевельнулись. Флипу почудилось, что инженер пробормотал:

— Еды! Еды!

— Ах! — вскричал Флип. — Несчастный! Он умирает с голода! Кто знает, сколько дней у него во рту не было ни крошки!

Но как воскресить бедолагу? Как задержать жизнь, готовую покинуть изможденное тело?

— Ну, конечно! — воскликнул Флип. — Сухари, мясо, которые миссис Клифтон… Сами небеса двигали поступками этой достойной женщины!

Флип побежал к ручью и принес в раковине немного воды. Затем размочил сухари в воде и, сделав нечто вроде хлебной похлебки, поднес раковину ко рту раненого.

Гарри Клифтон с трудом сделал два-три глотка. Сузившийся пищевод с трудом пропускал пищу. Тем не менее раненому удалось проглотить разбухший от воды сухарь. Казалось, жизнь возвращалась к нему.

Все это время Флип говорил с ним, словно мать с больным ребенком, находя самые ободряющие слова. Через полчаса Гарри Клифтон приоткрыл глаза. Его почти потухший взгляд упал на Флипа. Несомненно, инженер узнал моряка, потому что сделал попытку улыбнуться.

— О! Мсье! — сказал Флип. — Это же я, матрос с «Ванкувера». Вы узнали меня! Да! Да! Я знаю, о чем вы хотите меня спросить! Вам не надо говорить! Не утруждайте себя! Только слушайте меня. Ваша жена, ваши дети… С ними все хорошо! Они счастливы! Очень счастливы! А когда они увидят вас, еще больше обрадуются! Какая будет радость! Какое счастье!

Пальцы раненого шевельнулись, и Флип немедленно понял этот жест. Он вложил свою руку в руку инженера, и тот слабо пожал ее.

— Я понял, мсье, понял, — заговорил моряк, — но, право же, не за что меня благодарить! Совершенно не за что! Наоборот, вас благодарить должен я, это вы разыскали нас!

Старина Флип рассмеялся. Он легонько похлопывал руку раненого, а Фидо ласково лизнул щеку своего хозяина.

Вдруг Флип вскрикнул:

— Да что же я! Вы, наверное, умираете с голода, мой дорогой Фидо! Поешьте, мсье, поешьте! Ваша жизнь гораздо дороже моей!

И он протянул верному псу маленький кусочек мяса и сухарь. Фидо с жадностью набросился на еду. Флип дал ему еще немного из своего драгоценного запаса. Это был настоящий день изобилия. Впрочем, Флип действительно полагал, что раз нашелся отец, то отныне не придется заботиться о спасении маленькой колонии.

После того как Гарри Клифтон съел хлебную похлебку, силы немного вернулись к нему. Флип внимательно рассмотрел его рану: кости черепа были слегка задеты. Флип, много лечивший себя самого, нашел, что состояние раненого не слишком серьезно. Холодная вода должна была непременно помочь. Флип сделал из носового платка нечто вроде компресса. Затем нарвал мягкой травы и водных растений и соорудил на песчаном склоне своего рода постель. Моряк осторожно переложил инженера на импровизированное ложе и накрыл своей курткой и шерстяной рубахой, чтобы тот не замерз ночью.

Клифтон покорно позволил Флипу делать все то, что моряк считал нужным. Он смог поблагодарить своего спасителя только лишь взглядом.

— Не говорите! Ничего не говорите! — повторял Флип. — Мне не нужно знать, что произошло. Обо всем расскажете позже. Главное, что вы здесь! О, милостивые небеса!

Наклонившись над раненым, Флип добавил:

— Слышите меня, мсье Клифтон?

Гарри Клифтон в знак согласия прикрыл глаза.

— Слушайте внимательно, — продолжал Флип. — Наступает ночь, но, судя по небу, она будет теплой. Если бы у вас хватило сил сделать несколько шагов, пусть даже мне пришлось бы нести вас одну-две мили, мы бы отправились в путь вместе. Но идти по извилистому берегу, преодолевать многочисленные преграды нужно только в добром здравии, уверяю вас! А ведь нас разделяют четыре мили от лагеря, где находятся ваша жена и дети! Мсье Клифтон, какая у вас мужественная жена и храбрые дети!

Раненый взглядом поблагодарил храброго моряка. Когда он слышал о тех, кого так любил, силы словно возвращались к нему.

— Вот что мы сделаем, — продолжал Флип. — Нужно поскорее перенести вас в пещеру, где вам будет обеспечен прекрасный уход. Но мне придется оставить вас здесь на несколько часов. На тот случай, если вы захотите есть, я положу в раковину размокшие сухари и маленькие кусочки мяса. Фидо не тронет их, он мне обещал. В другую раковину я налью воду, чтобы вы смогли смочить губы. Вы меня слышите! Это хорошо! Я ухожу. Сейчас восемь часов. Самое большее, через два часа я доберусь до пещеры и сразу же возьму шлюпку, ну, вы же знаете, шлюпку с «Ванкувера», которую эти негодяи соблаговолили предоставить нам. Ветер сейчас попутный, ведь он дует с юга-запада. Через полтора часа я буду у вас. Итак, вам придется ждать меня три с половиной часа, мсье, ну, четыре часа. Следовательно, я вернусь к вам в полночь. Мы вместе дождемся утреннего отлива, который будет благоприятствовать нашему возвращению, а в восемь часов утра вы будете лежать на мягкой постели из мха в теплом уютном убежище в окружении вашей дорогой семьи. Согласны со мной?

— Да, Флип! — вымолвил Гарри Клифтон.

— Сказано — сделано! — ответил моряк. — Я отправляюсь, мсье Клифтон. А вы ждите. Я не обману вашего доверия, вот увидите!

Флип, сделав последние приготовления и тщательно подоткнув травяную постель, на которой лежал раненый, еще раз пожал ему руку. Затем сказал, обращаясь к верному псу:

— А ты, Фидо, сторожи хорошенько! Следи за хозяином и не ешь его еду!

Фидо, несомненно, все понял, поскольку пролаял нечто похожее на «да», окончательно успокоив Флипа. Почтенный моряк быстро отправился в обратный путь.

С каким воодушевлением, с каким задором возвращался Флип в лагерь! Какая радость охватила его! Он сразу же забыл, как устал за этот день. Нет! Он вернется в пещеру не с пустыми руками! Он больше не думал ни о сломанном ноже, ни о потухшем очаге. Разве такой инженер, как Гарри Клифтон, не сумеет выпутаться из сложившейся ситуации? Разве он не способен сделать все из ничего? У Флипа в голове зародились сотни проектов, и теперь он не сомневался, что сможет их претворить в жизнь.

Наступила ночь. Берег и океан слились воедино в непроглядной темноте. Луна, находившаяся в последней четверти, должна была взойти после полуночи. Флипу приходилось рассчитывать лишь на интуицию и на ловкость, чтобы не сбиться с дороги. Он боялся провалиться в болото и поэтому шел не прямо, а по извилистому берегу до самого подножия утеса. И вот тут начались трудности. Флип должен был отыскать узенькие тропинки, петлявшие между озерцами. Моряк ошибался столько раз, что сбился со счету. Он посмеивался над собой и жалел только о том, что досадные ошибки задерживают его в пути. Разбуженные шагами Флипа птицы то и дело вспархивали ввысь из густой травы.

— Ба! — повторял Флип. — Да эта почва похожа на решето! Но дыра она и есть дыра! Я их много повидал на своем веку. Приходилось вязнуть и в более противных краях. Нет такого болота, которое помешало бы мне пройти!

Если размышлять подобным образом, то и горы своротить можно! Флип, промокший с головы до ног, весь перепачканный тиной, упорно продвигался вперед. Наконец он достиг трещины, по которой утром спустился с вершины утеса на болотистую равнину. Почти никто не смог бы узнать в темноте эту спасительную дорожку. Но Флип видел в темноте словно кошка. С легкостью охотника на серн он преодолел эту трещину.

— Наконец-то, — сказал он сам себе, — я стою на твердой земле! Проклятое болото! Чувствую себя совершенно измотанным. Ба! Мне придется наверстывать упущенное!

И, прижав локти к бокам, выпятив грудь, Флип побежал изо всех сил, как профессиональный бегун. За несколько минут он пересек гранитное плато и перебрался на правый берег реки. В мгновение ока снял одежду, то есть штаны и холщовую рубаху, завязал их в узел, положил на голову, бросился в воду, переплыл реку и оделся на противоположном берегу. Вот он уже добрался до первой стоянки. Вступил на подножие утеса и бегом направился к пещере.

В начале одиннадцатого Флип добрался до последней излучины. В этот момент Флипа окликнул голос, который он тут же узнал.

— Эй, Флип!

— Эй, мсье Марк! — отозвался Флип.

Вскоре моряк и юноша сидели рядом друг с другом. Марк так и не ложился. Его очень волновало отсутствие Флипа. Пока мать спала, он снаружи охранял семью и ждал своего друга. Первая ночь, проведенная вдали от Флипа, казалась ему бесконечной.

Однако моряк не ожидал встретить Марка. Какое-то время он сомневался, стоит ли юноше рассказывать о скором возвращении отца. Не сразит ли его внезапная радость?

«Да нет же! — решил Флип. — Этот юноша наделен мужской твердостью духа. К тому же хорошие новости не причиняют зла».

— Ну же, — тормошил Флипа Марк, у которого сердце готово было выскочить из груди, — чем закончились ваши поиски?

— Есть одна новость, мсье Марк, — осторожно начал моряк.

— Ах, Флип! — воскликнул юноша. — Сможете ли вы дать хоть небольшую надежду моей матери? Это слишком суровое испытание для женщины. Она не выдержит!

— Мсье Марк, — ответил Флип, — я принес вам такую новость, что если, узнав ее, вы не поблагодарите небеса, то совершите плохой поступок!

— Что такое, Флип? Что? — допытывался юноша, дрожа от возбуждения.

— Спокойно, мсье, спокойно! — продолжал моряк. — Слушайте меня внимательно. Я встретил Фидо.

— Фидо! Нашу собаку! Собаку отца?

— Да! Фидо, исхудавшего, изможденного, умирающего! Но он меня узнал! А потом… — голос у Марка прерывался, — а потом…

— Говорите, Флип. Фидо… Почему вы его не привели?

— Да, мсье Марк, я оставил его… там… чтобы он сторожил одного человека…

— Моего отца?

— Да!

Если бы Флип не поддержал Марка, тот бы упал! Юноша плакал в объятиях моряка. Флип взволнованным голосом рассказал обо всем, что произошло за день. Сердце Марка переполнялось радостью. Отец! Его отец жив!

— В дорогу! — закричал Марк, вырываясь из объятий моряка. — Его необходимо перевезти сюда!

— Да, — согласился Флип. — Нельзя терять ни минуты. И вот что я решил, мсье Марк.

Флип рассказал юноше о своих намерениях взять шлюпку и добраться морем до того места, где остался Гарри Клифтон под охраной Фидо. Он хотел сдержать данное обещание вернуться в полночь. Вскоре начнется прилив, и надлежало воспользоваться благоприятным моментом, чтобы как можно скорее достичь северной части острова.

— А как же мама? — спросил Марк. — Нужно ли ее предупредить?

— Мсье Марк, — ответил моряк. — Это очень деликатный вопрос. Послушайте, что вам подскажет сердце. Миссис Клифтон надо подготовить постепенно…

— Разве я не поеду с вами, Флип? — удивился юноша.

— Полагаю, вы должны остаться здесь ради вашей матушки, мсье Марк.

— Но мой отец! Он ждет меня!

— Мой юный друг, вы старший в семье и должны охранять мать в мое отсутствие. Впрочем, хочу заметить, что мы вернемся не позднее восьми часов утра. Прошу вас, потерпите.

— Но, — продолжал настаивать юноша, — вдруг бедный отец не выдержит страданий, а меня не окажется рядом…

— Мсье Марк, — сурово сказал моряк, — ваш отец был жив, когда я его нашел, и живым я верну его вашей семье!

Марку пришлось согласиться с доводами Флипа. В самом деле, необходимо следить за родными, а главное — подготовить мать к той огромной радости, которая ее ожидает. К тому же Марк не мог отправиться в путь, не предупредив миссис Клифтон, и уж конечно он не осмелился бы прервать ее сон.

Марк помог Флипу сделать необходимые приготовления к отплытию — парус был все еще привязан к рею, ведь Флип недавно пользовался шлюпкой для лова устриц, — и шлюпка вышла в море.

Как раз в это время поток, сформировавшийся между островком и берегом, устремился на север. С юга-запада дул попутный бриз, благоприятствовавший ходу судна. Ночь, правда, стояла темная, ведь луна еще не взошла. Но такой моряк, как Флип, уверенно ориентировался в темноте. Флип занял место на корме шлюпки.

— Поцелуйте за меня отца! — крикнул юноша.

— Конечно, мсье Марк, — пообещал моряк, — я поцелую его за вас и за всех остальных.

Флип поднял парус, и шлюпка вскоре растворилась в темноте.

Было половина одиннадцатого. Марк остался один. Он дрожал от нетерпения и никак не мог решиться вернуться в пещеру. Нужно было побродить по берегу, подышать прохладным морским воздухом. Нет, мать будить не стоит! Что он ей скажет? Сумеет ли скрыть волнение? Сможет ли умолчать о замечательной новости?

Но зачем молчать? Разве Флип не советовал подготовить мать к встрече с тем, кого она считала погибшим? Разве его отец, ее супруг не прибудет сюда через несколько часов? Но что сказать, что придумать, что сделать?

Марк напряженно размышлял, ходя взад-вперед от берега к пещере. Вскоре стало немного светлее. Мягкий свет неясно озарил верхушки дюн. Узкая полоска моря заблестела до самого горизонта. На востоке всходила луна. Перевалило за полночь. Если с Флипом не случилось ничего неожиданного, он уже добрался до Гарри Клифтона. Марк думал, что рядом с отцом надежный друг, и это немного успокоило юношу. Его возбужденный мозг рисовал картины того, как почтенный моряк оказывает его отцу всяческие знаки внимания. Ах, как хотел бы Марк быть на месте Флипа!

Но что же все-таки сказать матери? Как объяснить, почему Флип вернулся ночью и сразу же ушел на шлюпке в море? Поведать, что во время своего обхода Флип обнаружил недалеко от берега остров, показавшийся ему обитаемым и потому он решил добраться туда до восхода солнца? И добавить, что, по мнению Флипа, остров служит убежищем для потерпевших кораблекрушение, поскольку видна сигнальная мачта, установленная на вершине холма для привлечения внимания проходящих мимо кораблей. Затем бы Марк мог выдумать, что на острове — люди с «Ванкувера». И в самом деле, почему кораблю, бороздившему наугад морские просторы, управляемому несведущим помощником капитана и взбунтовавшимся экипажем, не налететь на рифы, которыми изобиловала эта часть океана? Вот такой историей Марк надеялся подготовить мать к встрече с отцом.

В раздумьях Марк провел несколько часов. Он боялся сказать что-либо лишнее или упустить какую-нибудь важную деталь. А луна уже пересекла полуденную линию, и восток озарился смутными отблесками, предвещавшими скорый восход солнца. В этих сравнительно низких широтах день наступал довольно быстро.

Марк, сидя на скале, снова погрузился в свои мысли. Подняв голову, он увидел, что перед ним стояла мать.

— Ты так и не ложился, сынок? — заботливо спросила миссис Клифтон.

— Нет, — подхватился Марк. — Нет. Пока Флип отсутствовал, я не мог спать. Я должен был вас охранять.

— Дорогой Марк, сынок! — благодарно сжала руки юноши миссис Клифтон. — А где Флип? — поинтересовалась она.

— Флип? — немного поколебавшись, переспросил Марк. — Флип вернулся.

— Вернулся! — повторила миссис Клифтон, оглядываясь вокруг.

— Да, — подтвердил Марк. — Вернулся… и снова отправился в путь… он взял шлюпку.

Марк бормотал. Мать посмотрела ему прямо в глаза.

— Почему Флип уехал? — спросила она.

— Он уехал…

— Что случилось, Марк? Ты от меня что-то скрываешь?

— Нет, мама. Я хотел сказать… я не знаю, но у меня хорошее предчувствие…

Миссис Клифтон взяла сына за руки. Несколько минут она молчала, затем вновь спросила:

— Марк, есть новости?

— Мама, послушай меня, — сказал Марк.

И Марк принялся рассказывать миссис Клифтон историю, которую придумал. Миссис Клифтон слушала, не произнося ни слова. Но когда сын стал говорить о потерпевших кораблекрушение с «Ванкувера» и о их возможном нахождении на том острове, она отпустила руку Марка, встала и подошла к кромке моря.

В этот момент к ней подбежали младшие дети. Они бросились в ее объятия, и она — сама не зная почему — взволнованно расцеловала их. Она больше не требовала от сына никаких объяснений. Сердце ее забилось в тревожном ожидании, и она занялась туалетом Джека и Белл.

А Марк продолжал мерить берег шагами. Он решил больше не говорить ни слова, ведь его тайна была готова сорваться с губ. Правда, ему пришлось ответить Роберту, который очень удивился, не найдя шлюпку на обычном месте.

— Ее взял Флип, чтобы продолжить поиски в северной стороне.

— Значит, Флип возвращался?

— Да.

— А когда он снова вернется?

— Приблизительно часов в восемь.

Была половина восьмого. Миссис Клифтон вышла на берег и сказала:

— Дети, если хотите, пойдемте навстречу нашему другу Флипу.

Дети с радостью согласились. Марк даже не осмеливался взглянуть на мать. Он побледнел, услышав ее слова. Кровь бросилась ему в голову.

Мать и дети шли по берегу. Вскоре Роберт заметил в открытом море маленькую белую точку. Ни у кого не возникло сомнений в том, что это парус шлюпки Флипа. Из-за отлива шлюпка огибала северный мыс бухты ближе к берегу. Через полчаса она прибудет в лагерь.

Миссис Клифтон смотрела на Марка, а тот едва не закричал:

«Отец! Отец! Он там!»

Невероятным усилием воли он сдержался.

А шлюпка тем временем стремительно приближалась к берегу. Под форштевнем пенились волны, а само суденышко слегка накренилось под действием дувшего с берега ветра. Вскоре очертания стали вполне различимы, и Роберт уверенно крикнул:

— Смотрите! Там животное!

— Да! Собака! — ответил Марк помимо своей воли.

Мать быстро встала рядом с ним.

— Ах! Если бы это был наш Фидо! — вздохнула маленькая Белл.

Через несколько мгновений Роберт, словно отвечая сестре, произнес:

— Да это же Фидо! Мама, я узнал его! Это Фидо!

— Фидо! — пробормотала миссис Клифтон.

— Да, мама! — повторял юноша. — Фидо! Наша храбрая собака! Но как он оказался рядом с Флипом? Фидо! Фидо! — громко закричал он.

В ответ донесся лай.

— Он меня узнал! Узнал! — повторял Роберт.

В этот момент шлюпка вошла в узкий пролив между островком и побережьем; отливное течение несло ее с большой скоростью. Она вскоре достигла оконечности утеса. Флип резко повернул руль, что позволило шлюпке удачно обогнуть мыс.

Собака бросилась в воду и поплыла к детям, преодолевая наискось течение, которое угрожало ее унести в океан. Вскоре она выбралась на берег и бросилась к детям, которые принялись наперебой ласкать ее!

А Марк уже бежал к шлюпке. Смертельно бледная миссис Клифтон едва поспевала за ним.

Шлюпка немного вильнула и уткнулась носом в берег. Флип правил стоя. Лежащий около него человек слегка приподнялся, и миссис Клифтон без чувств упала на грудь супруга, которого так оплакивала!

 Глава XV


Наконец-то снова вместе! Они сразу же забыли обо всем: о перенесенных невзгодах, о ненадежном будущем, об ужасных испытаниях судьбы! Они даже забыли о самих себе, припав к груди Гарри Клифтона! Сколько же слез радости было пролито! Пришедшая в себя миссис Клифтон опустилась около шлюпки на колени и возблагодарила Бога.

Этот день, первое мая, воскресенье, как записала в своем дневнике Белл, был днем милосердия. Все члены семьи провели его у изголовья больного. Гарри Клифтон чувствовал себя немного лучше. Забота Флипа, сухари и кусочки мяса, которыми раненый немного подкрепился, неугасимая надежда, вновь обретенное счастье способствовали тому, что к инженеру понемногу стали возвращаться силы. Конечно, он по-прежнему ощущал огромную слабость, но был жив! Жив, как и обещал Флип юному Марку.

Гарри Клифтон не мог без посторонней помощи преодолеть расстояние, разделявшее шлюпку и пещеру. Флип и двое мальчиков перенесли его на носилках из ветвей деревьев. Белл и Джек ухватились за руки отца. В самом уютном уголке пещеры миссис Клифтон приготовила восхитительное ложе. Она устлала землю травами и мхом. На эту-то импровизированную постель и уложили Гарри Клифтона. Устав от переживаний и длительного путешествия на шлюпке, раненый тут же задремал, чем очень обрадовал Флипа.

— Я ведь в некотором роде врач, — смутившись, сказал Флип миссис Клифтон. — Мне частенько приходилось ухаживать за больными. Я знаю толк в этом деле! Сон всегда приносит огромную пользу. Огромную! А что касается раны мсье инженера, то она не опасна. Мы займемся ею, как только он проснется. Повторяю, мадам, его рана — сущий пустяк. Как-то раз, в ливерпульском порту, мне прищемило голову двумя бортами. Но разве это заметно? Нет. Зато с тех пор у меня никогда не бывает мигреней. Понимаете, миссис Клифтон, если человек, раненный в голову, не умирает в течение трех дней, то можно не сомневаться — он выздоровеет.

Добряк Флип, которого радость сразу же сделала красноречивым, смеялся, произнося свою тираду. Пока Гарри Клифтон спал, моряк рассказал детям и их матери о том, что произошло накануне, о том, как он исследовал северное побережье, перебирался через болото, о встрече с Фидо, который и был главным «виновником» внезапного счастья, поскольку именно Фидо узнал Флипа, а не он, Флип, «эдакая бестолочь», узнал Фидо.

Легко можно было себе представить, каких почестей и ласк удостоился верный пес! Марк, бродя по берегам озера, сумел поймать утку, и, конечно, все единодушно отдали добычу первому мудрецу из ньюфаундлендов[135]. Фидо проглотил утку за один присест, что позволило Джеку заметить:

— Хороший песик! С каким же удовольствием ты съел сырое мясо!

Однако Флип ничего не мог сказать о том, что приключилось с мистером Клифтоном, о его бегстве с «Ванкувера», о прибытии на этот берег, поскольку сам пребывал в полном неведении.

— И это даже хорошо, — добавил моряк, — предоставим храброму мистеру Клифтону удовольствие самому рассказать о своих приключениях!

А между тем Гарри Клифтон нуждался в уходе. Как было бы хорошо предложить ему после утреннего пробуждения горячего бульона! Однако об этом приходилось только мечтать. За неимением спасительного бульона Флип предложил приготовить раненому только что выловленных устриц — настоящую пищу больных с ослабленным желудком. Миссис Клифтон сама отобрала лучших моллюсков.

А Флип отправился к шлюпке, чтобы забрать оказавшиеся у Гарри Клифтона и ставшие отныне поистине незаменимыми инструменты: нож с несколькими лезвиями и пилкой, уже проверенный в деле и заменивший сломанный нож Флипа, и топор, ценность которого в умелых руках было трудно переоценить. Что касается пистолета, то, к сожалению, из-за отсутствия пороха он не мог произвести ни единого выстрела и из всех новых предметов оказался самым бесполезным, обыкновенной игрушкой. Роберт размахивал им с самым воинственным видом.

Все ждали, когда Гарри Клифтон проснется. Около одиннадцати часов инженер позвал жену и детей. Те сразу же прибежали. Спокойный сон прибавил бедняге сил. Рана, перевязанная Флипом и миссис Клифтон, уже почти затянулась.

Миссис Клифтон дала мужу несколько устриц — столь аппетитных, что он съел их с явным удовольствием. Хозяйка, у которой закончились запасы мяса и сухарей, содрогалась от одной только мысли, что ее дорогой супруг попросит хотя бы кусочек того, чего уже не было. Однако на этот раз устриц вполне хватило. Гарри Клифтон чувствовал себя намного лучше и уже мог говорить. Он обратился к каждому по имени. Постепенно на его впалое и осунувшееся лицо стали возвращаться краски. Переводя дыхание, он даже смог рассказать, что же произошло на «Ванкувере» после бунта.

После смерти капитана Харрисона корабль взял курс на юг. Команду возглавил помощник капитана. Клифтон, запертый в каюте, был полностью отрезан от мира. Он думал о жене и детях, оставшихся в открытом море! Что с ними станет? В своей судьбе он не сомневался. Каторжники, безусловно, убьют его.

Прошло несколько дней, и случилось то, что обычно случается в подобных случаях. Канаки, ранее взбунтовавшиеся по подстрекательству помощника капитана, теперь решили избавиться и от него. Причем он же их и спровоцировал, поскольку был одним из самых отъявленных мерзавцев, каких только видывал свет.

Через три недели после первого мятежа «Ванкувер» повернул на север. Однако продолжительные штили сдерживали его ход. На горизонте виднелся берег, который был не чем иным, как северным побережьем этой земли. Однако с мест, обследованных Флипом, оно оставалось невидимым.

Утром 24 апреля Гарри Клифтон, по-прежнему запертый в каюте, услышал на палубе какую-то возню и громкие крики. Стало ясно: ситуация осложнилась и, возможно, появился шанс вернуть себе свободу. Он воспользовался тем, что за ним почти перестали следить, выломал дверь и бросился в кают-компанию[136]. Схватив со щита, где висело оружие, заряженный пистолет и корабельный топор, инженер выбежал на палубу. Фидо мчался следом.

В этот момент жестокая схватка между канаками и экипажем была в самом разгаре. Положение помощника капитана и его людей оказалось безнадежным. Их окружила обезумевшая толпа, вооруженная копьями и топорами. Гарри Клифтон увидел, как смертельно раненный помощник капитана упал.

Корабль теперь находился в руках канаков, и ждать пощады от них было бессмысленно. Берег находился всего в двух милях под ветром[137]. И инженер решил рискнуть. Он направился к кормовым релингам[138], чтобы броситься в море. Однако это заметили двое канаков и набросились на него. Инженер выстрелил, и один из нападавших рухнул на палубу. Другой же успел ударить беглеца палкой по голове. Клифтон скатился за борт.

Холодная вода привела его в чувство. Он вынырнул на поверхность, открыл глаза и увидел, что «Ванкувер» уже в нескольких кабельтовых. Вдруг рядом раздался лай. Это был Фидо. Бесстрашный ньюфаундленд плыл рядом, оказывая инженеру тем самым огромную поддержку.

Течение несло их к земле. Однако предстояло преодолеть огромное расстояние. Раненный, ослабевший, Гарри Клифтон сражался со смертью. Бесчисленное множество раз верный пес вытаскивал инженера на поверхность. Наконец измотанного длительной борьбой Клифтона течение выбросило на мелководье. Под ногами чувствовалось дно. С помощью Фидо раненый выбрался на берег и еле-еле дотащился до дюны, где и умер бы от голода, если бы не Флип.

Закончив свое повествование, Гарри Клифтон схватил и крепко пожал руку Флипа.

— Но когда же вы, мсье, — спросил моряк, — покинули борт «Ванкувера»?

— Двадцать третьего апреля, друг мой.

— Итак, — подвел итог Флип, — сегодня первое мая. Следовательно, вы пролежали на этой дюне восемь дней! А я-то не сомневался, что вы погибли! Ну и дурак!

Закончив свой рассказ, еще раз приласкав жену и детей, Гарри Клифтон изъявил желание выпить что-либо горячее.

Подобная просьба привела всех в замешательство. Миссис Клифтон побледнела. Стоило ли рассказывать больному, какую нужду испытывала семья? Флип считал это преждевременным и сделал знак, чтобы миссис Клифтон молчала. Он поспешил радостно ответить инженеру:

— Очень хорошо, мсье! В самом деле очень хорошо! Мы обязательно сварим, например, бульон из водосвинки. Однако сейчас очаг потух. Я по глупости забыл, что нужно поддерживать огонь, но я скоро вновь зажгу его!

И Флип вышел из пещеры. Миссис Клифтон последовала за ним.

— Нет, мадам! — прошептал Флип. — Нет, еще не время говорить ему об этом! Завтра! Попозже!

— Но если он снова попросит бульон, который вы обещали ему сварить?

— Да, мы попали в весьма трудное положение! Но нужно выиграть время! Вдруг он забудет? Послушайте, надо его развлечь! Расскажите, что произошло с нами!

Миссис Клифтон и Флип вернулись в пещеру.

— Ну, мсье инженер, — сказал моряк. — Как себя чувствуете? Лучше, не правда ли? Если у вас есть силы слушать, миссис Клифтон расскажет о наших приключениях. Они стоят ваших! Сейчас сами сможете в этом убедиться!

По знаку мужа миссис Клифтон начала рассказывать. Она подробно описала всё с момента, когда шлюпка отошла от «Ванкувера»: прибытие в устье реки, первая ночевка под шлюпкой, прогулка в лес, обследование утеса и побережья, обнаружение озера и пещеры, охота и рыбная ловля. Не был забыт и инцидент со сломанным ножом, однако ни слова не сказала бедная женщина ни о буре, ни о потухшем очаге. Затем миссис Клифтон стала говорить о детях, об их преданности и мужестве. И конечно, воздала должное Флипу, его самоотверженности. Она благодарила Флипа, и слезы благодарности текли ручьем по ее лицу. Почтенный моряк, красный как рак, не знал, куда деваться.

Гарри Клифтон немного приподнялся и, положив руки на плечи Флипа, сидевшего на корточках около его ложа, сказал прерывающимся от волнения голосом:

— Флип! Вы спасли мою жену и детей! Вы спасли меня самого! Да благословит вас Господь, Флип!

— Ну что вы, мсье, — ответил моряк, — не за что… Это по чистой случайности… Вы так добры…

Затем он прошептал, обращаясь к миссис Клифтон:

— Продолжайте, мадам, продолжайте! Он забыл о бульоне!

И, повернувшись к Гарри Клифтону, уже громко сказал:

— Впрочем, мсье инженер, мы еще ничего не сделали. Ждали вас. Я не хотел действовать без ваших распоряжений. Кроме того, необходимы были топор и новый нож взамен сломанного. Вы так добры, что принесли их. Не правда ли, мсье Марк?

— Да, Флип, — улыбнулся юноша.

— У вас очаровательные дети, мсье Клифтон. Отважная и дружная семья! Мсье Роберт, возможно, немного непоседлив, но это пройдет! Поверьте, мсье, с вами и с этими славными юношами мы горы своротим!

— Особенно, если нам в том поможет дорогой друг Флип, — ответил мистер Клифтон.

— Да, отец! — закричал Марк. — Флип все умеет. Он и моряк, и рыбак, и охотник, и плотник, и кузнец…

— О! Мсье Марк! — смутился Флип. — Не стоит преувеличивать! Как моряк, я делаю все понемногу, но плохо, очень плохо! У меня нет никаких собственных идей! Меня надо направлять! Но теперь, мсье Клифтон, мы будем счастливы, очень счастливы здесь.

— Счастливы, — повторил Гарри Клифтон, глядя на жену.

— Да, мой дорогой Гарри, — ответила миссис Клифтон. — С тех пор как ты вернулся, мне нечего больше желать! Нет, может быть, и есть! Но в любом случае у нас нет ни друзей, ни родственников, которые ждут нас! Мы вернулись бы на родину как чужестранцы. Да! Как и наш друг Флип, я полагаю, что мы сможем жить счастливо на этом клочке земли и ждать, пока Господь, верша свой справедливый суд, не вызволит нас!

Гарри Клифтон прижал к себе жену, такую целеустремленную и сильную духом! К нему возвращалась жизнь!

— Да, — сказал он. — Да! Мы сможем быть счастливыми! Но ответьте мне, друг мой, мы находимся на берегу материка или острова?

— Прошу прощения, мсье, — сказал Флип, радовавшийся, что разговор принял подобный оборот, — но мы пока не знаем[139].

— Это очень важно.

— Чрезвычайно важно. Сейчас дни становятся длиннее. Как только вы выздоровеете, мсье Клифтон, мы обследуем наши новые владения. И тогда узнаем, имеем ли право называться островитянами!

— Если эта земля всего лишь остров, — ответил Гарри Клифтон, — то надежд когда-либо вернуться на родину мало. Ведь в эту часть Тихого океана корабли редко заходят!

— Ваша правда, мсье, — согласился моряк. — В подобной ситуации придется рассчитывать только на себя. Если эта земля остров и если нам суждено когда-либо вырваться отсюда, то только при условии, что мы сами найдем для этого средства!

— Давайте построим корабль! — закричал Роберт.

— У нас есть шлюпка, а это уже кое-что! — сказал Флип, потирая руки.

— Дети, — произнес Гарри Клифтон, — прежде чем мы сумеем найти способ покинуть эту землю, давайте сначала обустроимся. Позднее мы составим план действия. А сейчас скажите, Флип: удалось ли обследовать ближайшую местность? Что вы о ней думаете?

— Это, мсье инженер, без сомнения, прекрасный, очень разнообразный край. На севере, где вы находились недавно, расположено болото. Там в изобилии гнездятся птицы. Это великолепный заповедник для наших юных охотников! Да-да, мой юный мсье, — обратил свой взор в сторону Роберта Флип, — болото создано для вас, однако не нужно увязать в нем! К югу, мсье, простирается засушливый, дикий край. Там дюны, скалы, устричная банка. Аппетитные устрицы, которых вы только что отведали, — оттуда. И запасы их — неисчерпаемы! Затем, вдали от побережья, растут великолепные леса с деревьями самых разнообразных пород, встречаются зеленые лужайки, кокосовые пальмы! Да, мсье, не изумляйтесь, но здесь растут настоящие кокосовые пальмы! Мсье Роберт, если нетрудно, сорвите кокос для вашего отца! Разумеется, не слишком зрелый, чтобы молоко было вкуснее!

Роберт стремглав выбежал из пещеры. Гарри Клифтон, слушая радостную болтовню моряка, и думать забыл о горячем бульоне. А довольный Флип старался изо всех сил.

— Да, мсье инженер, должно быть, это огромные леса. Мы исследовали лишь незначительную их часть. Мсье Роберту уже удалось поймать прекрасную водосвинку. Да. Чуть не забыл! Есть местечко, где в изобилии водятся дикие кролики! Недалеко находится симпатичный островок, который мы пока еще не посетили. У нас есть озеро, мсье, не пруд, а настоящее озеро с чистой водой, изобилующее рыбой, которая только и ждет, чтобы ее поймали!

Слушая эту вдохновенную речь, Гарри Клифтон невольно улыбнулся. Миссис Клифтон сквозь слезы смотрела на добряка Флипа, а Белл и Джек буквально пожирали его глазами. Они никогда не думали, что можно столь восторженно описывать их владения!

— И гора у нас есть! — добавил Джек.

— И гора! — подхватил Флип. — Мсье совершенно прав! Я забыл сказать про гору с вершиной, покрытой снегом! Настоящий пик, а не какой-нибудь там холм! Нет, пик высотой по меньшей мере шесть тысяч футов! Когда-нибудь мы туда взберемся! Ах! И в самом деле, не важно, попали ли мы на остров или на материк, но о лучшей земле и мечтать не приходится!

В этот момент вернулся Роберт и принес свежий кокос. Флип вылил кокосовое молоко в чашку из бамбука, и раненый с величайшим наслаждением выпил целебный напиток.

Целый час Флип забавлял рассказами благодарных слушателей. То, как он описывал новую землю, ее неоспоримые преимущества, пробуждало желание поселиться в этом благословенном краю навеки.

— Мы будем Тихоокеанскими робинзонами! — сказал Марк.

— Да, мсье, — согласился Флип.

— Хорошо! — воскликнул Джек. — Я всегда мечтал жить на острове с семьей Швейцарского робинзона!

— Видите, мсье Джек, ваши мечты сбылись!

Флип, произнося эти слова, забыл, что автор этой выдуманной истории предоставил в распоряжение несчастных, потерпевших кораблекрушение, все природные и материальные блага. Он подобрал им особенный остров, где никогда не бывает суровых зим. Ежедневно они натыкались, не затрачивая никаких усилий, на необходимое им животное или растение. У них имелись инструменты, оружие, порох, одежда, а также корова, овцы, осел, свинья, куры. На корабле, наскочившем на риф, в изобилии было досок, металлических предметов, зерна. Нет! Швейцарские робинзоны по сравнению с Клифтонами были просто миллионерами!

Опытный инженер хоть и не высказывал своих мыслей вслух, безусловно, понимал, что их маленькой колонии все придется создавать собственными руками. Он лишь спросил почтенного моряка, действительно ли тот ни о чем не жалеет.

— Ни о чем, мсье Клифтон, ни о чем! — ответил Флип. — У меня нет семьи. Полагаю, я был сиротой еще до того, как появился на свет.

И Флип снова принялся рассказывать. Мистер и миссис Клифтон узнали, что Флип по происхождению француз, пикардиец из Маркентера, но сильно американизировавшийся. Он обошел весь мир и по суше и по морю, многое повидал и уже ничему не удивлялся. К тому же, попадая в различные передряги, он испытал все, что может выпасть на долю человека. И если порой кто-либо впадал в отчаяние, Флип никогда не составлял ему компанию.

Слушая, как спокойно и здраво рассуждал Флип, глядя в его лицо, дышавшее уверенностью, здоровьем и силой, раненый буквально воскрес! Пусть у Гарри Клифтона не было очаровательного острова Швейцарского робинзона, зато у него имелся верный, преданный Флип. И инженеру уже не терпелось скорее подняться на ноги, чтобы исследовать эту неведомую землю и освоить ее.

Но он немного устал и опять захотел спать. Миссис Клифтон попросила детей дать отцу отдохнуть.

Они уже собирались выйти из пещеры, когда Белл вдруг остановилась.

— Ах, — сказала она, — мсье Флип, теперь мы не можем называть вас «папа Флип», поскольку нашелся наш родной отец!

— Папа Флип! — улыбаясь, пробормотал Гарри Клифтон.

— Да, мсье, извините меня, — сказал моряк. — Эта очаровательная мадемуазель и мсье Джек привыкли звать меня папой, но отныне…

— Отныне, — подхватил Джек, — папа Флип станет нашим дядюшкой!

— Да! Дядюшка Робинзон! — воскликнула Белл, хлопая в ладоши.

И все дружно трижды крикнули «ура» в честь «дядюшки Робинзона»!

 Глава XVI


Дядюшка Робинзон! Все без умолку повторяли эти два слова, но главными виновниками торжества были, несомненно, Джек и Белл. Отныне имя «Робинзон» закрепилось за Флипом, который вначале артачился, желая оставаться лишь покорным слугой семьи. Но ему объяснили, что здесь нет ни хозяев, ни слуг, и моряку пришлось согласиться. К тому же он уже не раз менял имя. В Пикардии его звали Пьером Фантомом, в Америке — Флипом. Почему бы на сей раз не стать Робинзоном на земле, затерявшейся в Тихом океане?!

Гарри Клифтон проснулся только следующим вечером. Пока инженер спал, дядюшку Робинзона, или просто дядюшку, как чаще всего обращались к моряку его новые племянники, очень беспокоило пробуждение мистера Клифтона. И в самом деле, выздоравливающий вновь попросит есть, и тогда вопрос о горячем бульоне станет поистине «горячим».

Об этом-то и говорил дядюшка с миссис Клифтон.

Та, обуреваемая сомнениями, только покачала головой.

На следующий день, 2 мая, Гарри Клифтон почувствовал себя немного лучше и даже предпринял слабую попытку выйти из пещеры. Он поцеловал жену и детей, пожал руку дядюшке Робинзону, а затем признался, что очень голоден.

— Конечно, мсье, конечно, — поспешил радостно ответить Флип. — Что вам подать? Говорите, не стесняйтесь. У нас есть свежайшие устрицы!

— Добавьте к этому, дядюшка, что они просто восхитительны! — сказал Гарри Клифтон.

— Еще есть кокосовая мякоть, кокосовое молоко. Трудно найти более подходящую пищу для ослабленного желудка!

— Верю вам, дядюшка, верю! И тем не менее, не будучи врачом, думаю, что небольшой кусочек мяса капибары, умело зажаренный, не причинит мне никакого вреда!

— Но, мсье, — возразил дядюшка, — не следует так быстро возвращаться к более основательной еде! Сейчас вы в положении тех несчастных, умирающих от жажды и от голода, которых подбирают с обломков потерпевших крушение кораблей. А им, как известно, не позволяют сразу же удовлетворять свой аппетит.

— Конечно, не сразу же, — согласился Клифтон, — но на следующий день им, кажется, не препятствуют…

— Иногда, мсье, иногда это длится целую неделю! — самоуверенно возразил Флип. — Да, мсье Клифтон, — семь долгих дней! Я знаю, что говорю! Как-то раз наш корабль налетел на рифы. Меня, слава Богу, сняли с плота. Я сразу же накинулся на еду и чуть было не умер. С тех пор у меня желудок…

— Превосходный? — спросил Клифтон.

— Превосходный, согласен, — ответил Флип. — Но эта история могла плохо кончиться!

Невозможно было удержаться от смеха, слушая доводы дядюшки Робинзона.

— Хорошо, дядюшка, — сказал инженер, — сегодня я буду придерживаться диеты, которую вы мне прописали. Но, полагаю, вы не станете возражать, если я выпью какой-либо горячий напиток?

— Горячий налиток! — закричал дядюшка Робинзон, вскакивая на ноги. — Горячий напиток! Великолепно, мсье! Какой вам будет угодно! Например, бульон!

— Да.

— Хорошо! Итак, мсье Роберт и я сейчас же отправимся в лес, чтобы убить для вас бульон, то есть, я хочу сказать, дичь, из которой мы сварим великолепный бульон. Договорились!

Этим утром Гарри Клифтон довольствовался саргассовыми водорослями, устрицами и кокосовой мякотью. Затем Роберт и дядюшка Робинзон отправились в лес и принесли двух диких кроликов, попавшихся в силки. Дядюшка показал инженеру охотничьи трофеи. Все единодушно согласились, что бульон, сваренный из кроликов, сразу же вернет мистеру Клифтону силы.

Затем дети принялись собирать фрукты, составлявшие их основной рацион. Миссис Клифтон и Белл выстирали белье колонистов. В это время дядюшка Робинзон, сидевший у постели инженера, беседовал с ним.

Гарри Клифтон поинтересовался, не могут ли зайти на эту часть побережья дикие звери? Ведь подобные визиты представляют серьезную опасность для людей, лишенных оружия. Дядюшка не рискнул дать определенного ответа, однако рассказал о следах, обнаруженных при первом посещении пещеры, и даже нарисовал на песке отпечатки, увиденные им три недели тому назад.

Инженер внимательно слушал и все больше укреплялся в мнении, что нужно как можно скорее возвести изгородь, чтобы обезопасить вход в пещеру. Он посоветовал поддерживать сильный огонь всю ночь, поскольку хищники обычно боятся пламени.

Дядюшка Робинзон пообещал позаботиться об этом, добавив, что колония не испытывает недостатка в дровах, ведь невдалеке простираются огромные леса.

Затем инженер заговорил о съестных припасах и спросил, стоит ли опасаться голода.

Дядюшка считал, что никакой опасности нет: ведь у них имелись в изобилии фрукты, рыба и моллюски. Запасы можно без труда пополнять, если только усовершенствовать орудия рыбной ловли и охоты.

Клифтона также беспокоил вопрос одежды. Костюмы детей скоро износятся. Чем их тогда можно будет заменить?

Дядюшка Робинзон считал, что очень скоро им придется обходиться без белья. Что же касается костюмов, то колонистам их предоставят животные.

— Вы прекрасно понимаете, мсье Клифтон, раз уж мы не можем оградить себя от визитов диких зверей, то должны воспользоваться случаем, чтобы заполучить их мех.

— Но, дядюшка, они не отдадут его, если мы их об этом не попросим.

— А мы попросим их, мсье, не волнуйтесь. Поскорее выздоравливайте, все будет хорошо.

В тот день Джек проявил себя как рачительный хозяин — с помощью кокосовых прожилок и куска материи соорудил сачок и устроил в зарослях травы, растущей около озера, настоящую охоту на лягушек. Эти земноводные принадлежали к виду, ошибочно называемому «бурые жабы», но на самом деле были настоящими лягушками, превосходными на вкус. Из белого нежного мяса, содержащего много клейковины, можно было сварить для Гарри Клифтона превосходный бульон. К сожалению, охотничьи трофеи Джека оказались бесполезными. Тем не менее дядюшка Робинзон не преминул похвалить мальчика.

На следующий день в пятницу, пробудившись от крепкого сна, инженер почувствовал себя гораздо лучше. Его рана быстро затягивалась. Однако, послушавшись советов дядюшки и миссис Клифтон, он согласился провести в постели еще один день. Но для себя твердо решил следующим утром непременно совершить прогулку в окрестностях пещеры.

Непонятно, по каким причинам дядюшка упорно не хотел говорить о потухшем очаге. Почему? Ведь рано или поздно Гарри Клифтон все равно узнает о случившемся? Так не лучше ли сразу же рассказать правду? Неужели мужчина не сумеет вынести удар, который стойко перенесли женщина и дети? Или, возможно, дядюшка Робинзон надеялся, что Провидение вернет потерянное? Конечно нет! Но он никак не мог решиться начать говорить. Правда, и сама миссис Клифтон побуждала его молчать. Добрая душа, видя, что супруг еще очень слаб, опасалась причинить ему новые страдания.

Как бы там ни было, но дядюшка Робинзон уже не знал, как вести себя дальше. Становилось очевидным, что при виде привычных устриц и мякоти кокоса Клифтон будет настойчиво просить давно обещанного горячего бульона. И что тогда?

К счастью, сама природа помогла дядюшке выйти из затруднительного положения. Ночью небо затянулось тучами, а утром пошел ливень, сопровождаемый шквальным ветром. Деревья сгибались до самой земли, а на побережье песок вздымался волнами.

— Ах! Хороший дождь! Хороший дождь! — закричал дядюшка.

— Плохой дождь! — ответил ему Марк, намеревавшийся спуститься по берегу до устричной банки.

— Очень хороший, скажу вам, мсье Марк! Он спасет нас!

Марк сначала ничего не мог взять в толк. Однако все прояснилось, когда он, войдя в пещеру, услышал раздосадованный голос дядюшки:

— Ах, мсье инженер! Ну и непогода! Ну и ветер! Ну и дождь! Невозможно поддерживать огонь! Он опять погас!

— Да что вы, друг мой! — ответил Клифтон. — Невелика беда! Разожжете, когда буря угомонится!

— Конечно, мсье, конечно! Разожжем! Но не это меня беспокоит! Я волнуюсь не из-за бури, а из-за вас, мсье Клифтон!

— Из-за меня? — удивился инженер.

— Да! Я собирался сварить великолепный бульон из лягушек, но ветер унес весь хворост.

— Не огорчайтесь, дядюшка! Обойдусь без бульона!

— Это моя вина, — повторял дядюшка, начиная и сам верить в свою святую ложь. — Моя вина! Почему я не сварил этот несчастный бульон вчера, когда горел огонь? Какой прекрасный огонь полыхал! Вы испили бы удивительный напиток, который сразу вернул бы вам силы!

— Не отчаивайтесь, дядюшка Робинзон! Подожду еще денек. Но как будут готовить еду моя жена и дети?

— Не волнуйтесь, мсье! У нас есть запас сухарей и соленого мяса!

Запас! Почтенный моряк доподлинно знал, что последний сухарь и последний кусок мяса он отдал мистеру Клифтону в тот день, когда нашел его на северном берегу!

— Понимаете, дядюшка, — сказал Гарри Клифтон, — нужно оборудовать очаг в каком-нибудь другом месте, где порывы ветра не смогут его потушить.

— Согласен, мсье Клифтон. Но как пробить дымоход в таком толстом слое гранита? Я обследовал каждую стенку. Ни единой дырочки, ни единой трещины! Поверьте, нам надо построить дом, настоящий дом!

— Дом из камня?

— Нет, деревянный дом, из бревен и досок. Теперь, когда есть топор, это не представит особого труда. Увидите, как ваш покорный слуга ловко управляется с этим инструментом. Я как-никак целых полгода работал у плотника из Буффало!

— Хорошо, друг мой, — ответил инженер. — Увидим вас в деле, а я хочу работать под вашим началом.

— Вы?! Инженер?! — воскликнул дядюшка Робинзон. — Кто как не вы, мсье, сконструирует нам комфортабельное жилище, с окнами, дверьми, спальнями, гостиной, каминами, в первую очередь с каминами! Нельзя забывать о каминах! Как радостно будет биться сердце, когда вы, возвращаясь с долгой прогулки, заметите небольшую голубоватую струйку дыма, поднимающуюся в небо. И тогда сами скажете себе: вот, меня ждет уютный очаг и хорошие друзья!

Так говорил словоохотливый моряк, давая надежду и мужество всей семье. Дождь лил до глубокой ночи. Было невозможно даже нос высунуть наружу. Но никто не сидел сложа руки. Дядюшка Робинзон с помощью ножа Гарри Клифтона вырезал из бамбука еще один сосуд. Он даже сумел изготовить плоские тарелки, пришедшие на смену раковинам, которыми до сих пор пользовалась семья. Он также починил свой собственный нож, вернее, закруглил остаток лезвия, воспользовавшись галькой. Дети тоже не бездельничали. Они добывали ядра кокосов и семена пинии. В калебасы было разлито несколько пинт забродившего кокосового молока, чтобы через некоторое время оно превратилось в алкогольный напиток. Роберт чистил пистолет отца, поржавевший в соленой воде. Юноша очень надеялся найти ему применение. Миссис Клифтон стирала.

На следующий день, в субботу 3 мая, небо прояснилось. Все приметы предвещали чудесную погоду. Дул северо-восточный ветер, яркий солнечный свет заливал землю. У дядюшки Робинзона не было больше причин не разжигать огонь. Кроме того, Гарри Клифтону не терпелось выйти на свежий воздух и осмотреть окрестности. Он хотел понежиться на солнце, справедливо полагая, что светило поможет ему поскорее выздороветь. Итак, инженер попросил у дядюшки разрешения опереться на его руку. Дядюшка, не находя причин для отказа, был вынужден подчиниться. Он протянул руку и вышел из пещеры, словно осужденный, идущий на казнь.

У Гарри Клифтона сразу же вырвался вздох восхищения. Он с наслаждением вдыхал свежий бодрящий воздух. Никогда раньше ему не приходилось принимать «такого горячего напитка»! Любуясь сверкающим морем, инженер спустился к берегу, чтобы получше разглядеть островок, извилистую линию побережья и рейд. Затем, на обратном пути, он заметил ближайший утес, зеленую стену деревьев, роскошный луг, голубое озеро, окруженное густым лесным бордюром, и высокий пик, доминировавший над пейзажем. Этот очаровательный край давал много надежд, и в голове инженера сразу же зародились бесчисленные проекты, которые он намеревался не мешкая претворить в жизнь.

Гарри Клифтон, опираясь то на руку жены, то на руку дядюшки Робинзона, дошел до пещеры. Затем обследовал утес и наткнулся на почерневший камень. По всем приметам именно здесь и разводили огонь.

— Так вот где находился очаг! — воскликнул он. — Да, теперь я понимаю, что ветер, превращающийся над утесом в вихрь, легко гасит огонь. Мы найдем более подходящее место. Но пока будем довольствоваться тем, что имеем. Марк, Роберт, принесите две-три охапки сухого хвороста. Сейчас мы разожжем огромный костер.

При этих словах отца все молча переглянулись. Дядюшка с виноватым видом опустил глаза.

— Ну же, дети! — повторил Гарри Клифтон. — Вы слышите меня?

Миссис Клифтон поняла, что говорить должна она.

— Друг мой, — сказала она, беря мужа за руку, — я должна тебе кое в чем признаться.

— В чем, дорогая Элайза?

— Гарри, — произнесла миссис Клифтон суровым тоном, — у нас нет огня.

— Нет огня! — воскликнул Клифтон.

— И никакой возможности разжечь его!

Не произнеся ни слова, Гарри Клифтон сел на каменную глыбу. Миссис Клифтон рассказала мужу обо всем, что произошло с момента их высадки на берег, о спичках, о том, как огонь был донесен до пещеры и при каких обстоятельствах, несмотря на неусыпное наблюдение, шквал ветра погасил его. Мать не упомянула имени Марка, но он сам кинулся к Гарри Клифтону:

— Это несчастье случилось во время моего дежурства, — признался он.

Клифтон взял Марка за руку и прижал сына к груди.

— И у вас нет даже маленького кусочка трута? — спросил он.

— Нет, мой друг! — печально ответила миссис Клифтон.

Дядюшка решил вмешаться.

— Но не будем терять надежды! — сказал он. — Разве возможно, чтобы мы не нашли способ разжечь огонь! Знаете, на кого я рассчитываю, мсье Клифтон?

— Нет, друг мой.

— На природу, мсье, на саму природу, которая в один прекрасный день вернет нам то, что взяла.

— Но как же?

— Молния ударит в дерево, оно загорится, а мы вновь разожжем очаг!

— Конечно, — ответил инженер. — Но надеяться на молнию, которая принесет нам огонь, — значит согласиться на вечную зависимость от природы. Неужели вы не пробовали добыть огонь трением?

— Пробовали, — ответил Роберт, — но ничего не получилось.

— Если бы у нас была линза! — добавил Марк.

— Линзу можно заменить, — возразил Гарри Клифтон, — двумя стеклами от часов, налив между ними воды.

— Справедливо, мсье Клифтон, — ответил дядюшка, — но часов у нас нет.

— Можно также, — продолжал Клифтон, — нагреть воду до кипения, энергично перемешивая ее в закрытом сосуде.

— Великолепный способ для варки, но не для жарки. Видите ли, мсье Клифтон, все эти способы неприемлемы. Остается только надеяться найти трутовик, который заменит нам трут.

— Но трут можно сделать из обгоревшего белья!

— Я знаю, — ответил Флип. — Но осмелюсь напомнить мсье Клифтону, что для того, чтобы белье обгорело, нужно развести огонь. А у нас огня нет.

— Зато у нас есть более простой способ, чем все перечисленные! — возразил Клифтон.

— Какой? — Дядюшка Робинзон от удивления широко раскрыл глаза.

— Воспользоваться трутом, который лежит у меня в кармане, — смеясь, ответил Клифтон.

Как радостно закричали дети! Какой громкий возглас вырвался из груди дядюшки Робинзона! Казалось, он сойдет с ума от радости, этот человек, который ничему уже не удивлялся. Ноги сами пустились в пляс и моряк закружился в зажигательной джиге[140], которую одобрил бы любой шотландец. Затем, схватив за руки Белл и Джека, он увлек их за собой в бурном танце, напевая:

 Ах, он принес нам трут,
 Достойный, славный парень!
 С ума слова сведут:
 Ах, у него есть трут! 

 Глава XVII


Когда буря радости немного утихла, почтенный моряк, схватившись за голову, принялся ругать себя на чем свет стоит. И в самом деле, к каким немыслимым уловкам пришлось прибегать эти три дня, в то время как у больного в кармане лежал трут! Возможно, Гарри Клифтону следовало быстрее отдать свое сокровище — сразу же после первых слов миссис Клифтон. Но кто решился бы упрекнуть его?

Когда спокойствие в маленькой колонии было восстановлено, дядюшка Робинзон принялся разжигать огонь. Для этого не потребовалось ничего, кроме сломанного лезвия, служившего огнивом, кремня и кусочка трута.

Неоспоримым достоинством последнего было то, что он оказался очень сухим. Дядюшка оторвал маленький кусочек и тщательно смотал в клубок оставшуюся часть. Затем сложил в кучу опавшие листья, сухой мох и тоненькие веточки, которые сразу же могли воспламениться. Моряк уже было приготовился высечь искру, когда его окликнул Роберт:

— Дядюшка Робинзон!

— Да, мсье Роберт?

— А вам не пригодится мой пистолет?

— Пистолет?

— Положите на полку[141] вместо пороха кусочек трута и выстрелите: трут загорится.

— Это мысль, юный мсье, и, честное слово, сейчас же попробую ее осуществить.

Дядюшка взял пистолет, положил на полку маленький кусочек трута и тем самым зарядил оружие.

— Позвольте мне, — попросил Роберт.

Моряк передал юноше пистолет. Роберт выстрелил, и искры, высеченные из кремня, зажгли трут. Дядюшка, наклонившись над очагом, положил на середину сухих листьев. Огонь разгорелся почти мгновенно. Затрещал сухой валежник, и яркое пламя устремилось ввысь под радостные крики детей.

Миссис Клифтон повесила над огнем котелок с прозрачной водой, куда были положены лапки лягушек — моряк разделал их с необычайной ловкостью.

В полдень мясо, приправленное овощами, сварилось. Оно источало восхитительный аромат. Жареный кролик, за приготовлением которого наблюдал сам дядюшка Робинзон, литодомы и голубиные яйца дополняли праздничное меню. Ничего сырого. Только вареное и жареное, даже ядра семян пинии. Все с радостью уселись за стол. Вне всякого сомнения, это был знатный пир. Бульон из лягушачьих лапок, даже без овощей, получился превосходным. Гарри Клифтон потребовал, чтобы все положили себе большие порции. Пробу снимать поручили дядюшке Робинзону. Он, кто ел гнезда саланган[142] в Китае, жареных кузнечиков на Занзибаре, «то есть, возможно, самую лучшую пищу в мире», был вынужден признать, что ничто не может идти в сравнение с бульоном из лягушек. Поэтому великого охотника Джека специально попросили и впредь вести охоту на этих земноводных.

Вполне окрепший мистер Клифтон захотел совершить прогулку до озера вместе с женой и детьми. Однако миссис Клифтон предпочла заняться домашними делами. Инженер, трое мальчиков и моряк направились к утесу. Роберт и Джек захватили с собой удочки. Миновав полосу красивых деревьев, маленький отряд вышел на берег озера. Отец присел на поваленный ствол и залюбовался восхитительным пейзажем — лесом, горами, подвижными дюнами, чарующей гладью прозрачной воды. Все было отмечено меланхолической поэзией, которую так остро почувствовал Купер[143], проникновенно воспевший Шамплейн[144] и Онтарио.

Дядюшка Робинзон рассказал Гарри Клифтону о местности, уже исхоженной вдоль и поперек им и детьми, о южной лужайке, где в изобилии водились кролики, о реке с двумя руслами.

— Мы обойдем все наши владения, мсье Гарри, — сказал он, — и вы оцените их богатства. Доберемся до островка, и я не удивлюсь, если окажется, что он служит прибежищем для колоний водоплавающих птиц. А болото, огромное болото, которое я пересек, идя к вам навстречу! Ведь это самый настоящий заповедник водяной дичи! А в лесах обитают четвероногие, которые только и ждут меткого выстрела, чтобы очутиться на нашем столе! Итак: на севере — болотные птицы, на юге — дикие кролики, на востоке — зайцы, а на западе — может быть, пингвины, кто знает? Как видите, у нас нет ни в чем недостатка.

— Только мы не в состоянии убить эту дичь, — ответил Гарри Клифтон.

— Сделаем луки, мсье Клифтон, древесины нам хватает. Что касается тетивы, то нас ею обеспечат сами четвероногие.

— Хорошо, — ответил Клифтон, — но прежде всего заведем птичник, огородим территорию и попытаемся одомашнить несколько пар диких животных.

— Блестящая идея, мсье, — ответил дядюшка, — и легко реализуемая. После того как мы приручим животных, возможно, удастся окультурить съедобные растения и тогда миссис Клифтон не придется жаловаться на их нехватку.

— И в самом деле, мой достопочтимый друг, — сказал, улыбаясь, инженер, — с таким человеком, как вы, не существует ничего невозможного. Знаете ли, дядюшка Робинзон — мне очень нравится так к вам обращаться, — знаете ли, что дом, построенный на середине дороги от озера к морю, посреди этих высоких деревьев, будет великолепно смотреться?

— Я уже об этом думал, мсье, — ответил моряк, — в моем воображении этот дом уже возвышается над морем. Посмотрите немного вправо. Видите островок великолепных каменных деревьев? Природа словно нарочно вырастила их там. Мы сохраним эти деревья в качестве опор для углов комнат и внутренних стен, а лишние — срубим. Поперек положим толстые брусья. Оставим место для дверей и окон. На обрешетку крыши положим солому, и дом приобретет очень живописный вид.

— Будет также несложно, — добавил инженер, — используя наклон почвы, провести воду из озера к нашему жилищу.

— Проведем ее обязательно! — с энтузиазмом воскликнул дядюшка. — Это будет великолепно! Ах, какие планы нам предстоит осуществить! Также нужно будет в том месте, где река вытекает из озера, возвести мост — он поможет быстрее освоить правый берег.

— Да, — согласился Клифтон, — но только перекидной мост, своего рода подъемник, поскольку, если я правильно понял, всю эту часть побережья, ограниченную морем, утесом и озером, занимает русло реки?

— Да, мсье.

— На севере, — продолжал инженер, — от самого устья до того места, где река вытекает из озера, она образует преграду, непреодолимую для животных. Озеро с той самой точки, где вытекает река до слияния с верхним водным потоком, защищает северо-восточную часть местности. Дикие звери могут подобраться к пещере только с юга, обогнув озеро. Теперь представьте себе, дядюшка, что либо с помощью изгороди, либо с помощью широкого рва, наполненного озерной водой, ограждена вся эта южная часть, протянувшаяся на целую милю, от западной оконечности озера до моря. Тогда мы защищены со всех сторон, не правда ли? Таким образом будет создан обширный парк, пределы которого не смогут покинуть домашние животные и куда не сумеют войти хищники.

— Ах, мсье инженер, — воскликнул дядюшка, — даже если мне предложат угодья на берегах Мохока[145], я не променяю их на этот парк! Нужно приниматься за работу!

— Каждому овощу — свое время, дядюшка Робинзон, — ответил Клифтон, останавливая моряка, схватившегося за топор. — Прежде чем оградить парк и возвести дом, давайте обезопасим пещеру и построим изгородь около ее входа.

— Мсье, — ответил моряк, — я готов. Если хотите, оставайтесь на берегу озера с мсье Робертом и мсье Джеком, которые ловят устриц, а мы с мсье Марком отправимся в лес, чтобы срубить несколько деревьев.

Предложение было принято. Дядюшка и его новый племянник Марк, переправившись на северный берег острова, направились в сторону леса. В это время братья Марка с наслаждением занимались рыбной ловлей. Джек спустился немного ниже, до места, где начиналась болотистая почва. Там он рассчитывал поймать немало лягушек. Отец и Роберт закинули удочки, и вскоре их добычей стали штук шесть прекрасных форелей. Но мистеру Клифтону не один раз пришлось сдерживать нетерпение Роберта-охотника.

Пока моряк с Марком отсутствовали, а Роберт удалился, чтобы вновь насадить наживку на удочки, инженер размышлял о своей новой жизни. Мысленно возвращаясь к тем суровым событиям, которые кардинально переменили его существование, он не отчаивался сделать свою семью счастливой. Однако хотелось бы знать, доведется ли ему когда-нибудь вновь увидеть родину, а для этого надо как минимум определить географическое положение их земли в морях Тихого океана. А также найти ответ на важнейший вопрос: остров или материк эта земля?

Но как измерить долготу без хронометра, а широту — без секстана? Если проследить путь «Ванкувера», опираясь на последние наблюдения капитана Харрисона, можно получить весьма приблизительные данные. И тем не менее инженеру приходилось довольствоваться лишь этой неопределенной оценкой. Безусловно, корабль отклонился к северу, но было совсем нелегко определить, до какой параллели он добрался.

Отыскать ответ на второй вопрос было гораздо легче. Для этого существовало два пути: либо взобраться на вершину пика, либо обследовать побережье на шлюпке.

Пик возвышался на пять — шесть тысяч футов над уровнем моря. Следовательно, если он находится на острове средней величины, периметр которого сорок — пятьдесят лье, то с вершины наблюдатель должен увидеть, что океан и небо сливаются на одном уровне горизонта. Но доступен ли этот пик для восхождения? Существует ли возможность пройти через лес и преодолеть последовательные гряды контрфорсов у его основания?

Другой путь — проплыть на шлюпке вдоль береговой линии и увидеть, что представляет собой земля, — выглядел более заманчивым. Дядюшка был хорошим моряком. Шлюпка же имела небольшое водоизмещение и поэтому могла долгими июньскими и июльскими днями без труда повторять изгибы берега. Таким образом, существовала возможность быстро определить характер приютившей их земли.

Если земля — материк, то возможно скорое возвращение на родину. Если же это остров, то семья Клифтон станет пленницей его величества случая, и, соизволит ли тот привести в этот район какой-либо корабль, неизвестно. Не исключено, что придется смириться с судьбой и основательно обустроить свой быт. Впрочем, Гарри Клифтон, будучи человеком энергичным и мужественным, не страшился такой перспективы. Он лишь хотел определенности и поэтому решил произвести разведку местности, как только позволят обстоятельства.

Размышляя о будущем, инженер все время наблюдал за озером. Вдруг в сотне метров от берега вода начала бурлить. Что случилось? Неужели наружу вырвались подземные силы? Тогда это послужило бы доказательством вулканического происхождения земли. Или в озере обитает огромная рептилия? Клифтон не знал, что и думать. Бурление так же внезапно прекратилось, но появилась настойчивая необходимость исследовать в будущем эти подозрительные воды.

День приближался к концу. Солнце уже клонилось к закату, когда мистеру Клифтону показалось, что у северного берега озера какая-то огромная масса движется по водной поверхности.

«Существует ли связь между этим предметом и бурлением?» — подумал Клифтон.

Гарри Клифтон позвал Роберта и Джека и показал им на движущуюся массу.

— Что бы это значило? — спросил он.

Роберт утверждал, что это морское чудовище, а Джек полагал, что по озеру плывет огромный ствол дерева. Тем временем масса приблизилась настолько, что стало ясно: это плот, управляемый людьми.

Внезапно Роберт закричал:

— Да это они! Марк и дядюшка Робинзон!

Юноша не ошибся. Его брат и моряк сколотили плот из поваленных деревьев и вели его к оконечности озера, наиболее приближенной к пещере. Через полчаса они должны были причалить к берегу.

— Давай, Джек, — сказал мистер Клифтон, — беги, предупреди маму о нашем возвращении…

Джек смотрел в сторону утеса. Расстояние казалось слишком большим. И потом, нужно было пересечь лесную зону! Он колебался.

— Ты боишься? — спросил Роберт насмешливо.

— Джек! — повторил отец.

— Хорошо, пойду я! — сказал Роберт.

— Нет! — ответил отец. — Марку и дядюшке потребуется твоя помощь.

Джек по-прежнему смотрел, не говоря ни слова.

— Сынок, — сказал отец, прижав его к себе, — не стоит бояться. Тебе скоро восемь лет. Ты уже взрослый. Представь, что мы зовем тебя на помощь и ты изо всех сил стараешься нас выручить.

— Я иду, отец, — ответил мальчик, взяв себя в руки, и, прихватив лягушек, решительно пошел в сторону леса.

— Не надо подшучивать над Джеком, — сказал мистер Клифтон Роберту. — Напротив, ты должен ободрять его. Только что он победил самого себя. Это хорошо.

Гарри Клифтон и Роберт направились к той части берега, где собирался причалить плот. Дядюшка и Марк ловко управляли им с помощью длинных шестов и вскоре пристали к берегу.

— Как хорошо! Как хорошо! — кричал дядюшка.

— Вам в голову пришла прекрасная мысль — смастерить плот, — сказал инженер.

— Это идея мсье Марка, — ответил дядюшка. — Ваш старший сын, мсье Клифтон, скоро станет знатным дровосеком! Он придумал транспортное средство, которое тащит и наши материалы, и нас самих!

Плот был изготовлен приблизительно из тридцати сосновых стволов, диаметр которых у основания составлял от 20 до 30 дюймов[146]. Стволы крепко связывались толстыми лианами. Дядюшка и оба юноши принялись за работу, и до наступления ночи бревна уже лежали на земле.

— На сегодня достаточно, — сказал дядюшка.

— Да, — согласился Клифтон, — завтра переправим их в пещеру.

— Но с вашего позволения, мсье инженер, — добавил моряк, — предварительно обтешем. Так будет легче их переправлять.

— Совершенно справедливо, дядюшка Робинзон. А теперь поспешим в пещеру, нас ждет ужин. Что вы скажете о форелях, которых мы выловили?

— А вы, мсье, что скажете о нашей добыче? Мсье Марк очень удачно выстрелил.

Дядюшка показал Клифтону животное чуть крупнее кролика с желтой в зеленоватых пятнах шерстью и очень коротким хвостом, несомненно принадлежавшее к отряду грызунов.

— Это представитель рода агути, — сказал Клифтон. — Однако он больше агути, обитающих в тропиках, — настоящих американских кроликов[147]. Вероятно, это один из тех длинноухих мара, которые водятся в умеренных зонах Американского континента[148]. Да, я не ошибся. Видите, у грызуна пять коренных зубов с каждой стороны челюсти. Как раз это и отличает их от агути.

— А мара едят? — спросил дядюшка Робинзон.

— Они вполне съедобны и легко усваиваются желудком.

Марк подвесил мару на конец палки. Клифтон оперся на руку дядюшки, и они отправились в обратный путь. В пещеру вернулись в шесть часов. Их уже ждал восхитительный ужин, приготовленный миссис Клифтон. Вечером вся семья отправилась прогуляться по берегу. Клифтон рассматривал островок, наблюдал за течениями, устремлявшимися в пролив. И инженер и дядюшка пришли к выводу, что, перегородив пролив, довольно легко обустроить небольшой порт. Однако этот проект был отложен на неопределенное время. Все силы маленькой колонии надлежало направить на более срочные работы, в том числе на сооружение изгороди. Было даже принято решение до возведения забора не совершать новых исследовательских вылазок.

Затем семья пошла назад в пещеру. Миссис Клифтон опиралась на руку мужа, дядюшка беседовал с Марком и Робертом. Джек и Белл подбирали ракушки и камешки. Создавалось впечатление, что свои владения обходят добропорядочные буржуа. Ночью Марк и дядюшка следили за огнем. Все более и более насущной становилась потребность как можно скорее найти воспламеняющийся гриб-трутовик.

На следующий день мистер Клифтон и дядюшка прочертили впереди пещеры линию, вдоль которой они собирались устанавливать изгородь. Ее первые колья опирались на склон утеса. Таким образом получился своего рода полукруглый двор, который можно было с успехом использовать для хозяйственных нужд. Определив границы, дядюшка начал копать ямы — песчаная почва поддавалась легко. Работал он до полудня.

Отдохнув, Клифтон, Марк и моряк отправились к месту, где лежали бревна. Бревнам предстояло придать нужную длину и толщину.

Поистине, ловкий моряк не преувеличивал, когда говорил о своем умении управляться с топором. Нужно было видеть, как он, широко расставив ноги, словно настоящий плотник, снимал стружку с приготовленных бревен. Этот вечер и весь следующий день моряк занимался плотницкой работой. Во вторник утром начали устанавливать колья. Их надежно вбивали в землю и скрепляли между собой поперечными брусьями. Вдоль изгороди Клифтон посадил колючие агавы, в изобилии росшие у подножия утеса. Агавы, представлявшие собой вид американских алоэ, вскоре должны были образовать живую непреодолимую преграду на подступах к пещере.

Работы по строительству изгороди были закончены 6 мая. Гарри Клифтону немедленно выпала возможность поздравить себя с удачной затеей, поскольку в следующую же ночь стая шакалов нанесла визит в лагерь. Они подняли ужасный шум. Правда, яркое пламя удерживало их от пещеры на почтительном расстоянии. И все-таки несколько животных подошли к изгороди. Но дядюшка бросил в них горящую головню, и они с воем убежали.

 Глава XVIII


После того как строительные работы были завершены, возникла необходимость пополнить съестные запасы. Само собой разумеется, к мистеру Клифтону вернулись здоровье и силы. Полностью затянувшаяся рана не доставляла больше никаких страданий. Он был полон решимости направить всю свою энергию и изобретательность на благо маленькой колонии.

Наступил вторник 7 мая. После завтрака дети отправились удить рыбу и собирать яйца, а также просто обследовать берег и утес. Гарри Клифтон и дядюшка Робинзон сели в шлюпку и направились к устричной банке. Море было спокойным, с земли дул приятный ветер. Поездка прошла без осложнений. Клифтон внимательно разглядывал эту часть побережья. Суровая дикая природа просто поразила инженера. Пересеченная местность, усеянная огромными скалами, была, несомненно, создана глубинными силами земли, вырвавшимися на поверхность. Инженер, понимавший толк в естественных науках, не мог ошибиться.

Когда инженер с дядюшкой добрались до устричной банки, то тут же принялись собирать моллюсков. Вскоре шлюпка наполнилась до отказа. Запасы устриц были поистине неисчерпаемыми.

Прежде чем сняться с якоря, дядюшка, вспомнив историю с черепахой и не имея больше никаких причин блюсти интересы земноводных, предложил Клифтону порыскать между скал. Они высадились на берег и принялись охотиться. Песок повсюду был взрыт. Подобное обстоятельство и привлекло внимание Клифтона. Раскидав маленькие холмики, инженер обнаружил несколько шарообразных яиц с твердой белой скорлупой. Это были черепашьи яйца, белок которых не свертывается в жару в отличие от яиц птиц. Очевидно, морские черепахи облюбовали этот берег. Они приплывали сюда откладывать яйца, и затем, вплоть до вылупливания маленьких черепашек, оставляли их на попечении солнца. Яйца встречались по всему берегу, что не вызывало ни малейшего удивления, поскольку каждая черепаха ежегодно откладывает до 250 яиц.

— Это настоящее яичное поле! — воскликнул дядюшка. — Они уже созрели, нам надо только их собрать.

— Возьмем столько, сколько сможем съесть, мой храбрый спутник, — остерег его мистер Клифтон. — Черепашьи яйца, вынутые из земли, быстро портятся. Лучше оставить их здесь. Скоро вылупятся новые черепахи, которые, повзрослев, тоже будут нести нам яйца.

Дядюшка собрал только дюжину яиц и уложил их в шлюпку. Ветер надул парус, и через полчаса моряк и Клифтон пристали к подножию утеса. Устриц запустили в заповедник, а из яиц миссис Клифтон тут же принялась готовить обед.

Пообедав, дядюшка захотел обсудить с инженером один важный вопрос. Сколько можно охотиться при помощи камней или палок? Это слишком примитивный и ненадежный метод. За неимением огнестрельного оружия луки, сделанные должным образом, могут стать грозным оружием. Дядюшка взялся их изготовить.

Прежде всего было необходимо найти подходящее дерево. К счастью, среди кокосовых пальм Гарри Клифтон обнаружил аири, или крехимбу[149], из древесины которой индейцы Южной Америки изготавливают великолепные луки. Отец и дети срубили несколько веток этого дерева и принесли их в пещеру. За несколько часов дядюшка Робинзон смастерил три довольно больших лука с правильным изгибом, что придавало им упругость и позволяло стрелять с дальнего расстояния. Тетивой служили гибкие волокна кокосовых орехов. Что касается стрел, то дядюшка просто срубил несколько маленьких бамбуков, срезал наросты и насадил на кончик иглу ежа. Кроме того, для регулировки траектории к другому концу он прикрепил несколько птичьих перьев.

Само собой разумеется, дети захотели испробовать новое оружие немедленно. Они остались довольны той высотой, на какую улетали в небо стрелы. Когда дети приобретут определенные навыки, эти луки сослужат им добрую службу либо как наступательное, либо как оборонительное оружие. Проверив луки на дальность полета, мистер Клифтон захотел узнать их силу поражения. Целью был выбран ствол каменного дерева. Мистер Клифтон пустил несколько стрел, и все они глубоко вонзились в твердую древесину. Закончив испытание, отец посоветовал детям не тратить напрасно стрелы, поскольку их изготовление отнимает слишком много драгоценного времени.

Затем опустилась ночь. Вся семья вернулась в обнесенный изгородью двор перед пещерой. Часы инженера показывали около половины восьмого. Изумительный механизм, спрятанный в двойном золотом корпусе, ничуть не пострадал от погружения в морскую воду. Однако надо было правильно поставить стрелки, поскольку во время болезни мистера Клифтона часы остановились. Но для этого требовалось внимательно проследить за высотой солнца.

Ночью опять выли шакалы. К их вою примешивались и другие крики, похожие на те, что миссис Клифтон уже слышала. Вне всякого сомнения, в окрестностях бродила стая обезьян. Безусловно, изгородь не была надежной преградой для столь ловких животных, но, впрочем, обезьян приходилось бояться гораздо меньше, чем диких хищников. Тем не менее Гарри Клифтон решил во время следующей экспедиции выяснить, к какому виду относились эти обезьяны.

На следующий день, в среду 8 мая, колонисты занимались самыми разнообразными работами: запасались новыми дровами, охотились на кроличьей лужайке, где несколько кроликов полегло под меткими выстрелами из лука. В тот день миссис Клифтон попросила принести ей побольше соли — она намеревалась засолить впрок мясо двух водосвинок. Марк с отцом отправились к скалам, где соль выпаривалась из морской воды, набрали несколько фунтов этого полезного вещества — единственного минерала, входившего в пищевой рацион, — и принесли домой. Миссис Клифтон поблагодарила мужа и спросила, есть ли возможность раздобыть где-нибудь мыла для стирки. Клифтон ответил, что некоторые растения могут успешно заменять мыло самых лучших сортов, надо попытаться найти подобные растения в этих необъятных лесах. К тому же было принято решение, что маленькая колония будет очень бережно относиться к своему белью. Конечно, никто не собирался подражать дикарям. Однако в хорошую погоду можно было одеваться легко, чтобы не так быстро изнашивать одежду. А дядюшка Робинзон в конце концов найдет способ заменить ее.

Во время обеда на столе появилось новое блюдо — изумительные раки, в изобилии водившиеся в верхнем течении реки. В качестве приманки дядюшка Робинзон бросил в водный поток вязанку хвороста, в середину которой положил кусочек мяса. Когда через несколько часов вязанку вытащили из воды, все веточки были облеплены ракообразными. Эти раки с панцирем красивого темно-синего оттенка были сварены и пришлись по вкусу всем колонистам без исключения.

Вечером дядюшка Робинзон, чтобы занять себя, мастерил новые сосуды из бамбука. Ах! Если бы можно было подвешивать их над костром! Но чайник по-прежнему оставался единственной утварью для приготовления пищи. Миссис Клифтон многое бы отдала, чтобы обладать котелком! Дядюшка Робинзон утверждал, что для хозяйственных нужд вполне может сгодиться глиняный горшок. Он брался его изготовить, если найдется подходящая глина.

Затем все обсудили перечень дел на завтра. В преддверии большой экспедиции, которую мистер Клифтон намеревался предпринять, было решено посетить островок. Дети рассчитывали вернуться оттуда не с пустыми руками, а с рыболовецкой либо охотничьей добычей.

В тот вечер семье пришлось немного поволноваться. Когда пришло время возвращаться в пещеру, миссис Клифтон заметила, что маленький Джек пропал. Его громко звали, но мальчик не откликался. Его стали искать, но напрасно. Снова позвали. И он опять не откликнулся.

Можно себе представить, как все заволновались. Никто так и не припомнил, когда именно он исчез. Непроглядная тьма окутала побережье. Молодой месяц не давал почти никакого света. Отец, братья и дядюшка разошлись в разные стороны и громко звали Джека.

Первым перестал волноваться дядюшка Робинзон. Под каменными деревьями, в самом темном месте, он разглядел мальчугана, стоявшего со скрещенными руками.

— Эй! Мсье Джек! Это вы? — крикнул он.

— Да, дядюшка, — ответил Джек прерывавшимся голосом, — мне очень страшно.

— Что вы там делаете?

— Я учусь не бояться.

О, милый ребенок! Дядюшка схватил Джека на руки и бегом отнес к матери. Когда стал известен ответ малыша, когда все поняли, что он учится не бояться, ни у кого не хватило смелости ругать его. Все наперебой принялись ласкать и целовать Джека, а затем, установив очередность дежурства у костра, отправились спать.

На следующий день, в четверг 9 мая, были закончены приготовления к намеченному путешествию. Гарри Клифтон, трое его сыновей и дядюшка Робинзон сели в шлюпку, чтобы перво-наперво кругом объехать островок. Они пересекли пролив и приступили к исследованиям. Дальняя от побережья часть островка представляла собой нагромождение отвесных скал, но, когда шлюпка обогнула северную оконечность, инженер увидел, что западный берег островка усеян рифами. Островок имел приблизительно полторы мили в длину. Самой широкой его частью была южная. Она превышала длину на четверть мили. На севере островок образовывал острый угол, напоминая охотничий ягдташ.

Исследователи высадились на южном берегу и тут же вспугнули многочисленных птиц, принадлежавших преимущественно к семейству чайковых. Это были те виды чаек, которые вьют гнезда на песке и в расщелинах скал. Клифтон узнал острохвостых поморников. Все пернатое сообщество поднялось на крыло, развернулось в сторону открытого моря и исчезло за горизонтом.

— О! — воскликнул мистер Клифтон. — Эти птицы научены горьким опытом и боятся присутствия человека.

— Они полагают, что мы вооружены лучше, чем это есть на самом деле, — предположил дядюшка. — Но вон другие, кто не улепетывает, и правильно делает.

Дядюшка говорил о тяжеловесных представителях пернатых, о ныряющих птицах размером с гуся, крылья которых, лишенные оперения, не приспособлены к полету.

— Какие неуклюжие птицы! — закричал Роберт.

— Это гагарки[150], — ответил Клифтон, — то есть «жирные», на латыни — pinguins, что вполне оправдывает их название[151].

— Хорошо, — сказал Марк, — они сейчас проверят силу наших стрел.

— Не стоит затуплять наши колючки, — возразил дядюшка. — Эти птицы очень глупые, и мы можем вполне довольствоваться палками.

— Они несъедобны, — сказал отец.

— Согласен, — ответил дядюшка, — но это кладовая жира, а жир может нам понадобиться. Не стоит им пренебрегать.

При этих словах все высоко подняли палки. Это была не охота, а бойня. Примерно двадцать гагарок позволили себя убить, даже не сделав попытки к бегству. Затем их перенесли в шлюпку.

Через сотню шагов охотники обнаружили еще одну стаю ныряющих птиц, таких же глупых, но вполне съедобных — бескрылых пингвинов. Их крылья находились в рудиментарном состоянии и имели форму плавников, покрытых короткими чешуйками. Охотники убили пингвинов столько, сколько им требовалось в настоящий момент. Пингвины испускали глухие крики, похожие на ослиный рев. Однако охота, вернее убийство, не требовавшая мужества и не имевшая смысла, опротивела детям. И исследование островка было возобновлено.

Небольшой отряд продолжал двигаться к северной оконечности по песчаной почве, которую изрыли, строя свои гнезда, пингвины. Вдруг дядюшка Робинзон остановился и сделал знак застыть всем неподвижно. Затем он показал рукой на большие черные точки на поверхности воды. Создавалось впечатление, что в движение пришли рифы.

— Что это? — спросил Марк.

— Это, — ответил дядюшка, — славные амфибии, которые принесут нам пальто, куртки, плащи.

— Да, — согласился мистер Клифтон, — это стадо тюленей.

— Вне всякого сомнения, — откликнулся дядюшка, — и нам надо поймать их любой ценой. Придется пойти на хитрость, иначе к ним никак не приблизиться.

Прежде всего необходимо было подождать, пока животные не вылезут на берег. Действительно, тюлени, которых природа наделила узким тазом, веретенообразной формой тела, были отличными пловцами. Однако на суше делались совершенно беспомощными. Обладая короткими и расплющенными лапами, настоящими ластами, они могли лишь только ползать.

Дядюшка хорошо знал привычки этих амфибий. Очутившись на земле, растянувшись пластом под солнечными лучами, тюлени скоро заснут глубоким сном. Все принялись терпеливо ждать, даже непоседливый Роберт. И правда, через четверть часа шесть морских млекопитающих, лежа на песке, крепко спали.

Дядюшка Робинзон решил вместе с Марком пробраться за высокий мыс к северу островка и встать между тюленями и морем. Тем временем отец с двумя мальчиками должны были идти им навстречу, но не показываться до тех пор, пока дядюшка Робинзон не крикнет. Сам же дядюшка, вооружившись топором, собирался напасть на тюленей. Всем остальным поручалось с помощью палок отрезать животным путь к бегству.

Дядюшка и юноша пошли вперед и вскоре исчезли за мысом. Гарри Клифтон, Роберт и Джек молча пробирались к берегу. Порой им приходилось ползти, и делали они это весьма неловко.

Вдруг показалась высокая фигура моряка. Он что-то кричал, Клифтон и мальчики стремительно бросились бежать. Двое тюленей, которых дядюшка сильно ударил топором по голове, остались лежать мертвыми на песке. Другие попытались добраться до моря, но Клифтон смело отрезал им дорогу к спасению, и еще две амфибии пали под ударами топора дядюшки. Оставшиеся животные сумели достичь моря и при этом сбили с ног юного Роберта, истошно кричавшего. Но, будучи живым и невредимым, кричал он только от страха.

— Удачная охота! — радостно воскликнул дядюшка. — Удачная и для кладовой, и для гардероба!

Тюлени были относительно небольших размеров. Их длина не превышала полутора метров, а головы напоминали головы собак. Дядюшка и Марк отправились за шлюпкой. Добычу погрузили на борт, и суденышко, преодолев пролив, плавно уткнулось в основание утеса.

Выделка шкур представляла собой весьма трудоемкую операцию. Тем не менее дядюшка принялся за работу и через несколько дней с успехом с ней справился. Теперь было из чего изготовить зимние одежды. Дядюшке пришла в голову мысль подарить мистеру Клифтону медвежью шубу. Однако медведи никак не встречались. Тем не менее моряк не отчаивался. Он собирался пойти на охоту в одиночку и преподнести мистеру Клифтону подарок. 

 Глава XIX


За две последующие недели Гарри Клифтон так и не смог осуществить намеченную великую экспедицию — неотложные дела требовали присутствия всех членов семьи в пещере. Все более насущным становился вопрос: во что одеваться? Заменить отсутствующие ткани могли только шкуры животных. Поэтому пришлось организовать охоту на тюленей. Дядюшке посчастливилось убить их полдюжины. Однако вскоре тюлени стали очень подозрительными, а затем и вовсе покинули островок. Попытки найти их след оказались безуспешными.

К счастью, на смену тюленям пришли другие животные, дюжина которых пала под стрелами, пущенными детьми 18 и 19 мая. Это были лисы с большими ушами[152], похожие на длинноухих собак, с серо-желтоватой шкурой, более крупные, чем лисы обыкновенные. В результате значительно пополнились запасы меха. Миссис Клифтон не скрывала своей радости, а дядюшка просто искрился от счастья. Казалось, большего и желать невозможно. Тем не менее, когда мистер Клифтон спросил, не испытывал ли дядюшка в чем-либо недостатка, тот ответил весьма уклончиво, хотя и не стал уточнять, чего же именно ему недостает.

Наконец внутренние работы подошли к концу. Теперь мистер Клифтон мог исследовать побережье и выяснить, куда же забросила его судьба: на остров или на материк. В экспедицию решено было отправиться 31 мая, чтобы заодно установить конфигурацию берега и разузнать о природных богатствах приютившей их земли. Дядюшке Робинзону пришла в голову блестящая идея.

— Чтобы пробраться в глубь наших владений, — сказал он, — почему бы не воспользоваться водным потоком, любезно предоставленным в наше распоряжение природой? Поднимемся вверх по течению на шлюпке. Пойдем, пока река будет судоходной, а потом высадимся на берег. Но главное, шлюпка облегчит нам и обратный путь.

Этот план был принят единогласно. Оставалось решить последний вопрос: кто примет участие в экспедиции? Мистеру Клифтону очень не хотелось оставлять жену в пещере одну с маленькой дочерью, хотя мужественная женщина, безусловно, не стала бы возражать. Марк, осознавая, чего от него ждут, великодушно согласился охранять мать и сестренку. Но все понимали, каких мучений стоило это юноше. И тут на помощь пришел дядюшка.

— А что, если отправиться в путь всей семье? — предложил он. — Наступают прекрасные июньские деньки, ночи уже стали короткими, и потому переночевать в лесу можно без особенных проблем. Предлагаю всем без исключения принять участие в экспедиции. К тому же бoльшую часть дороги мы проделаем на шлюпке и потому совсем не устанем.

Не стоит говорить, что такое предложение понравилось и взрослым и детям. Все тут же начали собираться. Для великой экспедиции миссис Клифтон запаслась вареным мясом, яйцами вкрутую, жареной рыбой. Дядюшка изготовил новые стрелы, закалил над огнем палки. В случае необходимости топору мистера Клифтона отводилась роль как наступательного, так и оборонительного оружия. Вопрос с огнем был решен следующим образом: трут разделили на две части; одну — тщательно смотали в клубок и бережно спрятали в пещере для разжигания огня после возвращения, вторую — взяли с собой. Несомненно, путешественники очень рассчитывали, что им попадется на глаза какое-либо вещество, способное заменить трут.

Накануне отъезда, то есть в воскресенье, все отдыхали и молились за благоприятный исход экспедиции. Мистер и миссис Клифтон наставляли детей. Да и дядюшка Робинзон не преминул поделиться с ними своими прочными и мудрыми принципами. Тридцать первого мая все проснулись с первыми лучами солнца. День обещал быть великолепным. Шлюпка уже стояла наготове. Дядюшка установил парус, надеясь воспользоваться благоприятным бризом, положил два весла, чтобы при необходимости плыть против ветра, и длинную бечеву из волокон кокоса — она заменяла корабельный канат.

Итак, шлюпку столкнули в море. В шесть часов утра все заняли свои места: Марк и Роберт — впереди, Джек и Белл — рядом с матерью посредине, дядюшка и Клифтон — сзади. Дядюшка управлял штурвалом, а Клифтон держал шкот паруса.

Ветер дул с моря. Легкий бриз вызывал рябь на поверхности моря. Крики животных и птиц оглашали воздух. Парус поднялся, и суденышко плавно устремилось в пролив, разделявший островок и побережье. Весьма кстати начался прилив: на протяжении нескольких часов приливная волна несла шлюпку вверх по реке.

За короткое время, подгоняемые ветром и приливом, они достигли северной оконечности островка, очутившись почти на той же высоте, что и река. Гарри Клифтон выбрал шкот паруса, и шлюпка устремилась вперед. Теперь утес перестал быть преградой для солнечных лучей, и золотые блики весело играли на водной глади. Фидо лаял от восторга, Джек радовался не меньше.

Дети узнали место своей первой стоянки, а миссис Клифтон показала мужу, где они перевернули шлюпку, превратив ее тем самым в крышу. Прилив стремительно увлекал за собой суденышко. Вскоре скалы первой стоянки скрылись из виду.

И вот шлюпка, мчавшаяся меж двух зеленеющих берегов, достигла той точки, где лес образовывал с рекой угол. Путешественники оказались под настоящим куполом из листвы. Ветви высоких деревьев переплетались между собой над поверхностью воды. Опавший парус стал совершенно бесполезным. Дядюшка попросил Марка и Роберта свернуть его, что те и сделали с величайшей аккуратностью. На всякий случай были приготовлены весла, однако в них пока не было необходимости: благодаря силе прилива шлюпка неслась с довольно большой скоростью. Поскольку скорость шлюпки сравнялась со скоростью водного потока, необходимость править рулем отпала, дядюшка прикрепил к корме весло и с его помощью придерживался нужного направления.

— Как живописны эти берега! — не уставал повторять Клифтон, любуясь извилистой рекой, скрывавшейся под обильной растительностью.

— Да, — согласилась мать, — природа создает удивительную красоту при помощи воды и деревьев!

— Вы еще и не то увидите, мадам, — откликнулся дядюшка Робинзон. — Повторяю, судьба нас забросила на восхитительную землю.

— Неужели вы уже исследовали реку? — поразилась миссис Клифтон.

— Конечно, — ответил Роберт. — Мы с дядюшкой пробирались по правому берегу среди лиан и зарослей.

— Какие чудесные деревья! — сказал Клифтон.

— Да, — согласился дядюшка. — Дерева нам хватит на самые разнообразные нужды.

Действительно, на левом берегу возвышались роскошные представители семейства ильмовых, драгоценные мелколистные вязы, высоко ценимые строителями из-за свойства долго не гнить в воде. Росли там и другие деревья того же семейства, в том числе и каменные, из орехов которых добывают весьма полезное масло. Чуть поодаль инженер заметил несколько кустов лардисабалы[153]. Их гибкие ветви, погруженные в воду, образовывали настоящую паутину. Встретились также два или три дерева из семейства эбеновых с твердой черной, испещренной прожилками, древесиной. Мистер Клифтон заметил также dios-piros virginiana[154], растение, обычное для Северной Америки и встречающееся там вплоть до широты Нью-Йорка.

Среди самых красивых деревьев выделялись гиганты из породы лилейных, удивительные образцы которых Гумбольдт[155] наблюдал на Канарских островах.

— До чего же красивые деревья! — закричали Роберт и Марк.

— Это драконовое дерево[156], — пояснил мистер Клифтон. — Поразительно, дети, но подобные гиганты представляют собой всего-навсего зарвавшийся лук-порей.

— Разве такое возможно? — не поверил Марк.

— По меньшей мере, — продолжал Клифтон, — они принадлежат к тому же самому семейству лилейных, что репчатый лук, лук-шалот, лук-резанец, спаржа. Несомненно, скромные члены этого семейства принесли бы нам больше пользы, чем гигантские деревья. Добавлю, что к лилейным также относятся тюльпаны, алоэ, гиацинты, лилии, тубероза и phormium tenax — новозеландский лен, который ваша мать могла бы научиться возделывать.

— Отец, — спросил Марк, — почему естествоиспытатели объединили в одно семейство стофутовые драконовые деревья и двухдюймовые луки?

— Потому что эти растения обладают одинаковыми типичными характеристиками, сынок. То же самое относится и к животным. Ты будешь весьма удивлен, когда увидишь, что к одной и той же категории относятся и акулы и скаты[157]. Семейство лилейных очень обширно и разнообразно. В нем насчитывается не менее тысячи двухсот представителей. Они распространены по всему земному шару, но преимущественно в умеренных зонах.

— Отлично! — воскликнул дядюшка. — Я верю, мистер Клифтон, что однажды мы найдем эти скромные лилейные, о которых вы так горюете. Впрочем, не будем недооценивать драконовые деревья. Если мне не изменяет память, жители Сандвичевых островов едят их деревянистые корни, кстати, очень вкусные, я сам их пробовал. Если их измельчить, положить в воду и дать забродить, получится приятный напиток.

— Да, это правда, — подтвердил инженер. — Но только речь идет о пурпурном драконовом дереве, которое, может быть, и встретится нам. Что же касается этих деревьев, то они дают только драконову кровь — знаменитую камедь, успешно используемую для остановки кровотечений, камедь, которую Бетанкур[158] в изобилии собирал во время завоевания Канарских островов.

Шлюпка отошла в шесть часов утра. Через час с помощью прилива она достигла берегов озера. Для детей было настоящим удовольствием очутиться посреди широкой водной равнины, которую они ранее могли рассматривать только с берега. Отсюда хорошо просматривалась западная часть утеса, полоса высоких деревьев, желтый ковер дюн и сверкающее море. Теперь предстояло пересечь озеро в его северной части и добраться до устья верхнего рукава реки. Дул попутный ветер. И даже деревья не служили ему преградой. Дядюшка поднял парус, и легкое суденышко стремительно помчалось к западному берегу. Гарри Клифтон, вспомнив о непонятном бурлении при первом посещении озера, внимательно вглядывался в подозрительные воды. А дети просто восторгались ими. Маленький Джек, опустив руку за борт, любовался маленькой журчащей бороздкой.

По просьбе Марка было решено обследовать маленький островок в трехстах метрах от берега. Через несколько мгновений шлюпка пристала к нему. Островок представлял собой скалу, полностью покрытую водяными растениями и, видимо, служившую излюбленным местом озерных птиц. Можно было смело сказать, что она походила на огромное гнездо площадью приблизительно в один ар[159], в котором мирно жили пернатые обитатели. Фидо залаял и хотел выпрыгнуть из шлюпки, но мистер Клифтон удержал его. Островок был заповедником водяной дичи и не следовало напрасно тревожить покой птиц, иначе им пришла бы в голову мысль вить гнезда где-нибудь в другом месте.

Закончив наблюдение, дядюшка Робинзон направил шлюпку к устью верхнего рукава реки. Достигнув цели, путешественники убрали парус, пришлось также снять мачту — та не прошла бы под низкой дугой густой растительности. Поскольку в верхней части реки прилив утратил свою силу, дядюшка и Марк сели за весла, а инженер взялся за руль.

— Вот и прикоснулись к неведомому! — сказал Клифтон.

— Да, мсье, — ответил дядюшка. — Мы никогда ранее не забирались так далеко — ждали вас, чтобы отправиться в путешествие. Я, право же, не рискну предположить, куда течет эта река, но не удивлюсь, если окажется, что куда-то очень далеко, — видите, здесь она все еще очень широкая.

Действительно, ширина нового устья была более восьмидесяти футов, а русло даже и не собиралось суживаться. К счастью, течение было не слишком быстрым, и легкое суденышко, увлекаемое веслами, плавно скользило по воде то вдоль левого, то вдоль правого берега.

Так шлюпка шла в течение примерно двух часов. Солнце, хотя и стояло в зените, едва пробивалось сквозь густую листву. Несколько раз путешественники выходили на берег размять ноги. На этих стоянках были сделаны весьма полезные открытия в растительном царстве. Семейство Лебедевых представляли главным образом густые заросли дикого шпината. Миссис Клифтон нарвала его целый пук, решив, что позже обязательно пересадит растения в свой огород. Она также обнаружила многочисленные экземпляры диких крестоцветных, которых рассчитывала в дальнейшем «окультурить» путем пересадки: это были разновидности капусты, кресс-салата, хрена, репы. Встречались также тонкие, ветвистые, немного мохнатые стебельки высотой до одного метра с маленькими коричневыми зернышками. Клифтон без труда узнал в них полевую горчицу, из которой получают горчицу столовую.

Эти бесценные растения были аккуратно уложены в шлюпку, и замечательное путешествие продолжилось.

Деревья служили убежищем для многочисленных птиц. Марк и Роберт вытащили прямо из гнезда две-три пары тинаму[160] — представителей семейства куриных с длинными тонкими клювами. Было решено не убивать самца и самку, чтобы они дали потомство в будущем птичнике. Стрелы, пущенные молодыми охотниками, поразили несколько турако[161] из отряда сорочьих[162] — величиной с голубя, с зеленым оперением, малиновыми пятнами в области крыльев и прямостоящим хохолком, украшенным белой каемкой. Это были сколь очаровательные, столь и вкусные птицы. Их мясо высоко ценится гурманами.

Во время одной из стоянок маленький Джек непроизвольно сделал очень важное открытие, из-за которого чуть не получил взбучку. Мальчуган принялся валяться на лужайке, и, когда он поднялся на ноги, его одежда оказалась перепачканной желтоватой землей — пришлось выслушать строгое замечание матери. Джеку было очень стыдно.

— Послушайте, мадам Клифтон, — вступился за мальчишку дядюшка Робинзон, — не ругайте его. Пусть ребенок забавляется.

— Пусть забавляется, но не валяется на земле! — ответила мать.

— Но как можно позабавиться, не повалявшись! — настаивал дядюшка.

— Ах! Почтенный дядюшка! — не сдавалась миссис Клифтон. — Мне очень хочется знать, что по этому поводу думает его отец!

— На этот раз я полагаю, что маленького Джека вовсе не следует ругать. Наоборот, мы должны радоваться, что он валялся на желтой земле.

— Но почему?

— Потому что желтая земля — это глина, гончарная глина. Теперь у нас есть из чего изготовить обыкновенную, но очень нужную посуду.

— Посуда! — воскликнула миссис Клифтон.

— Да, ибо я не сомневаюсь, что дядюшка Робинзон такой же искусный гончар, как и плотник, и дровосек, и кожевник.

— Скажите просто, что он моряк, — откликнулся дядюшка. — И этого будет вполне достаточно.

Маленький Джек повел Клифтона и дядюшку на лужайку. Инженер увидел, что почва была образована гончарной, или по-научному терракотовой, глиной, которая используется главным образом для изготовления фаянсовой посуды. Ошибки быть не могло, но на всякий случай он положил на язык маленький комочек субстанции и почувствовал характерную липкость, которая обусловлена способностью глины сильно впитывать жидкость. Итак, природа щедро предоставила в распоряжение маленькой колонии драгоценное вещество, широко распространенное по поверхности всего земного шара. Глина на лужайке залегала среди кварцевых песков.

— Восхитительное открытие! — воскликнул мистер Клифтон. — Сперва даже подумал, что это каолин, из которого изготовляется фарфор. Впрочем, растерев глину и вымыв водой самые крупные ее частицы, мы получим фаянс.

— Давайте ограничимся обыкновенными горшками, — ответил дядюшка Робинзон. — Я уверен, что мадам Клифтон дорого заплатила бы за простую глиняную миску.

Путешественники сделали большие запасы глины, которая заняла в шлюпке место гальки, ранее служившей балластом. После возвращения в пещеру дядюшка собирался, не теряя ни минуты, приступить к изготовлению горшков, блюд, тарелок, требовавшихся в хозяйстве.

Все уселись в шлюпку, и она, подталкиваемая веслами, плавно пошла вверх по реке. Тем временем русло стало извилистым и заметно сузилось. Создавалось впечатление, что исток реки где-то не очень далеко. Глубина также заметно убавилась. Дядюшка выяснил, что под килем не более двух-трех футов. Клифтон полагал, что расстояние от их местоположения до впадения верхнего рукава в озеро равнялось двум лье.

Узкая долина, которую пересекали исследователи, была менее лесистой. Деревья не образовывали густого леса, а росли отдельными группами. По речным берегам возвышались массивные скалы с острыми краями. Характер почвы, ее вид, структура также значительно изменились. Появились первые признаки горной гряды, высокую точку которой образовывал центральный пик.

Около половины двенадцатого стало невозможно продвигаться вперед. Шлюпке не хватало воды. По берегам исчезла трава, а само русло было усеяно черноватыми камнями. Путешественники уже некоторое время слышали шум водопада, расположенного, видимо, не слишком далеко.

Действительно, преодолев крутую излучину, шлюпка очутилась у подножия водопада. Это место просто завораживало. Посреди хвойных деревьев, в глубине живописного ущелья, запруженного суровыми мшистыми скалами, река устремлялась вниз с высоты тридцати футов. Поток воды был не слишком мощным, однако, падая, она разбивалась об острые выступы, скапливалась во впадинах, образуя естественные бассейны, била фонтанами, образовывала завитки. Одним словом, от прелестной картины глаз нельзя было отвести. Семья остановилась, чтобы полюбоваться восхитительным зрелищем[163].

— О! Какой красивый водопад! — воскликнул Джек.

— Отец, отец! — попросила Белл. — Давай подойдем поближе!

Но желанию девочки не суждено было сбыться. Лодка задевала килем дно. Пришлось править к левому берегу. В пятидесяти футах от водопада все высадились. Дети тут же принялись резвиться на берегу.

— Что будем делать теперь? — спросил Марк.

— Пойдем к горе, — ответил непоседливый Марк, указывая в сторону пика, возвышавшегося к северу от места высадки.

— Дети, — сказала миссис Клифтон, — прежде чем вы предпримете новую вылазку, я хочу сделать предложение.

— Какое, мама? — спросил Марк.

— Давайте сперва поедим.

Такое предложение ни у кого не вызвало возражений. Из шлюпки немедленно достали провизию. Холодное мясо дополнили лори и тинаму. Костер, сложенный из сухих дров, быстро разгорелся, и нанизанная на палку дичь зарумянилась над дрожащим пламенем.

С едой было быстро покончено. Все торопились отправиться дальше. Клифтон и дядюшка внимательно осмотрели окрестности, чтобы не заблудиться на обратной дороге. Впрочем, они не могли не найти водный поток, приведший их сюда. 

 Глава XX


Семья отправилась в дорогу. Впереди шли дядюшка, Марк и Роберт. Они несли луки и внимательно осматривали местность. За ними следовали мистер и миссис Клифтон. Джек и Белл прыгали, бегали, тем самым, по утверждению их родителей, напрасно растрачивая силы.

Местность была пересеченной, явно вследствие работы подземных сил. Виднелись многочисленные осколки базальта и пемзы. Вулканическая природа этого района не вызывала никаких сомнений. Однако путешественники еще не миновали зону древесной растительности, над которой возвышался заснеженный пик. Сосны и пихты, обычные для подобной высоты хвойные деревья, постепенно стали встречаться все реже и реже.

Когда подъем уже заканчивался, дядюшка Робинзон обратил внимание Гарри Клифтона на широкие следы, вдавленные в землю, что указывало на присутствие здесь больших животных. Но каких именно? Ответить на этот вопрос не удалось. Следовательно, нельзя было ни на минуту терять бдительности. Взрослые настойчиво просили детей не уходить далеко.

Мистер Клифтон и дядюшка переговаривались между собой. Внимательно осмотрев отпечатки, инженер пришел к весьма правдоподобному объяснению.

— Эти животные, — сказал он дядюшке, — безусловно, очень сильные. И их много. Я склонен полагать, что судьба нас забросила, скорее, на материк, чем на остров, если только, конечно, остров не достигает значительных размеров. Но я не знаю подобных островов в этой части Тихого океана. Да, мы на материке. Возможно, на берегу Американского континента между сороковым и пятидесятым градусами северной широты.

— Продолжим восхождение, — предложил дядюшка, — и тогда, возможно, узнаем, что нас ожидает после лесной зоны.

— Но, мой почтенный друг, — возразил Клифтон, — мы увидим лишь одну сторону этой земли, если, конечно, не дойдем до самой вершины горы.

— Это тяжело, — вздохнул дядюшка, — к тому же пик может оказаться недоступным для нас. Может, обогнем его у основания и тогда наконец узнаем, островитяне мы или… как бы выразиться? Материковые обитатели.

— Так поспешим вперед!

— Если мсье инженеру будет угодно прислушаться к моему мнению, — сказал дядюшка, — то я бы предложил дойти сегодня до границы лесной зоны и этим ограничиться. Затем устроиться на ночлег: ночь обещает быть погожей, я берусь разбить лагерь. А завтра на рассвете попытаемся взобраться на вершину.

Было три часа. Экспедиция продолжала идти по гористой местности. Возможно, в этих краях и в самом деле обитали кровожадные животные, ведь все видели их следы. Однако подобное обстоятельство не могло послужить причиной для возвращения назад храбрых людей. Что касается дичи, то тут она водилась в изобилии. Фидо вспугнул несколько любопытных экземпляров, которых не удалось идентифицировать. Однако, пронзенные стрелами Марка и Роберта, на землю упали две птицы из семейства фазановых. Но это были не обыкновенные фазаны[164]. У них имелся мясистый подгрудок и два тоненьких цилиндрических рожка позади глаз. Прекрасные птицы были размером с петуха — коричневая самочка и великолепный самец с ярко-красными перьями, усеянными крохотными белыми точечками. Мистер Клифтон уточнил, что это трагопаны[165]. Миссис Клифтон очень жалела, что не удалось поймать их живыми. Фазаны украсили бы птичник, однако пришлось смириться с действительностью и довольствоваться тем, что на следующей стоянке путешественники побалуют себя вкуснейшей зажаренной дичью.

Из-за базальтовых скал на мгновение показалось крупное животное. Поймать его было совершенно невозможно. Но мистер Клифтон остался очень доволен уже тем, что здесь живут большие бараны, вроде тех, что встречаются в горах Корсики, Крита и Сардинии. Они образуют отдельный вид, известный под названием муфлоны[166]. Клифтон сразу же узнал муфлона по мощным изогнутым назад и плоским у кончика рогам, по его сероватой густой шерсти. Это прекрасное животное долго стояло неподвижно около упавшего ствола дерева. Клифтону и дядюшке удалось подобраться к нему совсем близко. Муфлон удивленно посмотрел на них, словно впервые видел двуногих человеческих существ, но затем, внезапно испугавшись, исчез за полянами и скалами, где его уже не могла достичь стрела, пущенная дядюшкой.

— До свидания! — крикнул дядюшка, в голосе которого одновременно слышались и комизм и огорчение. — Проклятое животное! Мне жаль не твоего окорока, а шкуры! Из нее получилось бы славное пальто, но погоди, доберемся и до тебя!

— По меньшей мере попытаемся, — поддержал дядюшку мистер Клифтон, — а если удастся одомашнить несколько пар таких животных, то мы не будем испытывать недостатка ни в окороках, ни, как выразился дядюшка, в пальто.

К шести часам вечера путешественники дошли до границы леса. Здесь было решено остановиться, приготовить ужин и разбить лагерь. Оставалось только найти благоприятное место для ночевки. Все принялись искать подходящий уголок. Марк и Роберт отправились в одну сторону, Клифтон и дядюшка — в другую. Миссис Клифтон, Джек и Белл поджидали разведчиков под высокой сосной.

Через несколько минут миссис Клифтон увидела, как Марк и Роберт стремительно бегут назад с лицами, искаженными от испуга. Мать бросилась навстречу сыновьям.

— Что случилось, дети? — испуганно спросила она.

— Дым, — ответил Роберт. — Между скал поднимается столб дыма.

— Дым? — воскликнула миссис Клифтон. — Здесь есть люди?!

Затем она обняла детей и прижала их к себе:

— Но кто они? Дикари? Каннибалы?

Дети молча смотрели на мать. Тут появились дядюшка и инженер. Марк рассказал им об увиденном. В течение нескольких минут никто не проронил ни слова.

— Будем действовать осторожно, — вымолвил наконец дядюшка Робинзон. — Совершенно очевидно, что недалеко от нас люди. По правде говоря, я не столько хочу встречи с ними, сколько боюсь ее. Оставайтесь рядом с миссис Клифтон, мсье инженер. А мсье Марк, Фидо и я отправимся на разведку.

Дядюшка, юноша и верный пес тут же покинули стоянку. Сердце Марка бешено колотилось в груди. Дядюшка, сжав губы, смотря во все глаза, продвигался вперед с величайшей осторожностью. Они шли в сторону северо-востока. Через несколько минут Марк вдруг остановился и показал своему спутнику на дым, поднимавшийся ввысь с лужайки за деревьями. Дым имел характерный желтоватый цвет. Ветра совсем не было, и он терялся далеко-далеко в небе.

Дядюшка остановился. Марк схватил Фидо, который пытался выскользнуть. Моряк знаком попросил юношу подождать и, словно змея, бесшумно исчез между скал.

Взволнованный юноша застыл на месте и стал ожидать возвращения моряка. Внезапно между скал раздался крик. Марк бросился было на помощь, однако вслед за криком раздался звонкий смех, а вскоре появился и сам дядюшка.

— Огонь! — кричал он, размахивая руками. — Вернее, дым!

— Ну и что же? — спросил Марк.

— Как, что? Это все постаралась природа! Там серный источник, который позволит нам очень эффективно лечить горло!

Дядюшка и Марк вернулись к месту, где их поджидал Клифтон, и дядюшка со смехом рассказал об увиденном.

Отец, мать и дети тоже, конечно, захотели посмотреть на источник, который бил там, где кончался лес. Поверхность земли была сложена преимущественно вулканическими породами. Клифтон издалека догадался о природе источника по запаху сернистой кислоты; этот запах выделяла вода после того, как поглощала из воздуха кислород. Полноводный поток, насыщенный серой и натрием, тек среди скал. Инженер опустил в воду руку и обнаружил, что вода маслянистая и слегка теплая — приблизительно тридцати пяти градусов, на вкус сладковата. Этот источник можно было бы с успехом использовать, как и источники всемирно известных бальнеологических курортов, для лечения катара верхних дыхательных путей, а благодаря высокой температуре он должен был бы особенно подходить флегматичным натурам.

Марк спросил отца, как он сумел без термометра определить, что температура достигает тридцати пяти градусов. Мистер Клифтон ответил, что, погрузив руку в воду, он не ощутил ни тепла, ни холода. Следовательно, вода имеет ту же температуру, что и человеческое тело, то есть приблизительно тридцать пять градусов.

Осмотревшись, путешественники решили разбить лагерь меж двух базальтовых скал под покровом последних деревьев. Дети собрали столько хвороста, сколько нужно было для поддержания огня на протяжении всей ночи. Далекие завывания, едва различимые в наступающей темноте, делали эту меру предосторожности необходимой. Как известно, даже самые кровожадные животные останавливаются перед огненной преградой.

Скоро все приготовления были завершены. Мать, которой помогали Джек и Белл, занялась приготовлением ужина. Основным блюдом на этот раз стали два хорошо зажаренных фазана. Поужинав, дети легли на постели из сухой листвы. Бедняжки настолько устали, что тут же заснули. А в это время Клифтон и дядюшка Робинзон осматривали местность вокруг стоянки. Они дошли до небольшой бамбуковой рощи, раскинувшейся на ближних склонах горы. Отсюда завывания диких зверей слышались более отчетливо.

Клифтону, намеревавшемуся понадежней защитить подступы к лагерю, пришла в голову мысль воспользоваться методом, который рекомендовал Марко Поло[167] и который используют по ночам татары, чтобы держать на расстоянии диких зверей. Вместе с дядюшкой они срубили и принесли в лагерь много бамбуковых побегов, чтобы время от времени бросать их на раскаленные угли. Операция началась. Самодельная петарда взорвалась с таким треском, какой могут представить себе только те, кто его слышал. Марк и Роберт проснулись от невероятного шума. Взрывы очень позабавили мальчишек. Было совершенно очевидно: невероятный грохот испугает любых ночных бродяг. Действительно, ночь прошла спокойно. Никто не посмел побеспокоить отдых семьи Клифтон.

На следующий день, 1 июня, все встали очень рано и принялись готовиться к восхождению. В шесть часов после легкого завтрака путешественники отправились в дорогу. Маленький отряд быстро пересек лесную зону и начал взбираться на первые откосы пика. Ни у кого не возникало сомнений в том, что пик представляет собой вулкан. Его склоны были покрыты пеплом и вулканическими шлаками, между которыми виднелись протяженные лавовые потоки. Клифтон также заметил вещества, которые вулкан обычно выбрасывает до извержения лавы. Это были слегка обожженные пуццоланы[168] с небольшими вкраплениями неправильной формы и белесые пеплы, состоявшие из бесчисленного множества маленьких кристалликов полевого шпата.

Путникам легко шагалось по крутым склонам, усеянным причудливо рифлеными минеральными веществами, выброшенными лавой. Маленький отряд быстро взбирался вверх. Порой дорогу преграждали незначительные сольфатары[169], и тогда их приходилось огибать. Мистер Клифтон от всей души радовался, видя, что буквально все было покрыто слоем серы, которая образовывала корки и кристаллические конкреции.

— Отлично! — воскликнул он. — Дети, вот вещество, которое очень нам пригодится!

— Чтобы изготовить спички? — спросил Роберт.

— Нет, — ответил отец. — Чтобы сделать порох, поскольку если мы хорошенько поищем, то непременно найдем селитру.

— Правда, папа? — спросил Марк. — Ты сумеешь сделать порох?

— Не обещаю пороха высшего качества, но вещество, которое сослужит нам добрую службу, думаю, сделаю.

— Но тогда вам будет не хватать только одной вещи, — вмешалась в разговор миссис Клифтон.

— Какой, дорогая Элайза? — спросил инженер.

— Огнестрельного оружия, друг мой.

— Ба, да разве у нас нет пистолета Роберта?

— Конечно есть! — не выдержал непоседливый юноша, несколько раз крикнув «ура».

— Спокойнее, Роберт, — сказал мистер Клифтон. — Давайте продолжим наше восхождение, а серу соберем на обратной дороге.

Путешественники снова тронулись в путь. Они уже достигли такой высоты, когда с восточной стороны можно было охватить взглядом полукруглый широкий горизонт. Казалось, река резко поворачивала к северу и к югу: к северу, за большим болотом, недалеко от которого дядюшка нашел мистера Клифтона; к югу, за высоким отрогом, протянувшимся позади устричной банки. С этой высокой точки виднелись четкие контуры просторной бухты, куда впадала река, извилистая лента небольшой реки, протекавшей через лужайки, хаотично растущие леса и озеро, походившее отсюда на огромный пруд. На севере глубокий залив врезался в побережье, которое тянулось с запада на восток. Таким образом там располагалась бухта, заканчивавшаяся на востоке покатой горой, которая и закрывала дальнейший обзор. На юге же, наоборот, береговая линия была абсолютно прямая, словно прочерченная рейсфедером. Побережье от мыса до высокого отрога протянулось приблизительно на шесть лье. Однако пока невозможно было предугадать, простирался ли за пиком материк или у его не видимого еще подножия плескались океанические волны. Что касается местности, примыкавшей к этой стороне пика и омываемой двумя рукавами реки, то она казалась наиболее плодородной. На юг уходили гряды дюн, а северная часть представляла собой огромную трясину.

Семья сделала остановку, чтобы лучше рассмотреть раскинувшиеся перед глазами землю и океан.

— Ну, мсье инженер! Что вы обо всем этом думаете? — спросил дядюшка. — Где мы находимся — на острове или на материке?

— Не знаю, что и сказать вам, мой почтенный спутник, — ответил Клифтон. — Ведь я не вижу дальше той горы, которая скрывает от нас восточную часть земли. Мы поднялись не выше трехсот футов над уровнем моря. Давайте попытаемся достигнуть плато, с которого поднимается пик. Вероятно, мы сумеем его обогнуть и осмотреть восточную сторону побережья.

— Боюсь, что последняя часть восхождения будет слишком утомительной для миссис Клифтон и двух малышей.

— Но здесь, — ответила мать, — нам совершенно нечего бояться. На нас никто не нападет, и мы с Джеком и Белл подождем вашего возвращения.

— Действительно, моя дорогая, — ответил Клифтон. — Полагаю, что здесь некого бояться — ни людей, ни зверей.

— К тому же разве мой Джек не защитит меня? — улыбаясь, сказала миссис Клифтон.

— Он будет защищать вас как герой! — ответил дядюшка. — Он у нас маленький рыцарь без страха и упрека. Но, если хотите, мадам, я могу остаться с вами.

— Нет, нет, друг мой. Идите вместе с мужем и детьми. А мы с Джеком и Белл немного отдохнем, ожидая вас.

Придя к такому решению, мистер Клифтон, дядюшка, Марк и Роберт возобновили восхождение, и скоро расстояние превратило мать и двух малышей в маленькие, едва различимые точки.

Дорога была нелегкой. Склоны становились все более и более крутыми, ноги скользили на лавовых потоках, но в конце концов удалось добраться до верхнего плато. Однако путешественникам пришлось бы отказаться от идеи достичь вершины вулкана, если бы восточные склоны оказались бы такими же крутыми, как западные.

Наконец, после часа труднейшего и чрезвычайно опасного восхождения по осыпям, дядюшка, отец и юноши дошли до настоящего основания пика. Это было крайне узкое, но вполне доступное плато. Расположенное на уровне девятисот или тысячи метров над уровнем моря, оно постепенно поднималось по наклонной к северу. Над плато возвышался пик, высота которого достигала семисот или восьмисот метров. Огромная снежная шапка сияла под лучами солнца.

Несмотря на усталость, никто даже и не думал об отдыхе. Путникам не терпелось обогнуть гору. Перед ними все шире и шире открывался северный горизонт. Создавалось впечатление, что примыкавшая с востока к бухте местность понижалась.

Через час путешественники обогнули северную сторону пика, но земли не увидели. Инженер, дядюшка и подростки продолжали упорно двигаться вперед. Они почти не разговаривали, объятые одинаковым волнением. Неутомимые Марк и Роберт шагали впереди. Наконец, около одиннадцати часов, положение солнца подсказало Клифтону, что они у цели.

Взору путешественников открывалось огромное море, уходившее за горизонт. Они в полном молчании смотрели на океан, ставший теперь их тюремщиком. Отныне — никакого общения с себе подобными. Ждать помощи не от кого. Они — совершенно одни на земле, затерявшейся где-то в Тихом океане.

Итак, это остров, окружность которого, по подсчетам инженера, приблизительно двадцать — двадцать два лье, что гораздо больше острова Эльбы и вдвое превосходит остров Святой Елены. Следовательно, остров относительно небольшой, и мистер Клифтон не знал, как объяснить присутствие здесь крупных животных, следы которых они недавно видели. Безусловно, вулканическая природа этой земли могла дать ответы на многие вопросы. Разве нельзя предположить, что раньше остров был гораздо крупнее и что значительная его часть исчезла под океаническими водами? Или же он некогда откололся от материка и удалился от него на значительное расстояние. Клифтон дал себе слово проверить все эти гипотезы. Дети, завороженные видом бескрайнего океана, поняли весь драматизм ситуации. Они замерли на месте.

Марк и Роберт ни о чем не спрашивали отца. Отец подал сигнал трогаться в обратный путь. Спустились они быстро и через полчаса увидели миссис Клифтон, погруженную в тягостные раздумья.

Миссис Клифтон, заметив мужа и детей, тут же встала и пошла им навстречу.

— Так что же? — спросила она.

— Остров, — ответил инженер.

— Пусть свершится воля Господня, — прошептала мудрая женщина.

 Глава XXI


Пока мужчины отсутствовали, миссис Клифтон приготовила еду из оставшейся дичи, убитой накануне. В половине первого путешественники начали спускаться с горных склонов. Они напрямик пересекли лесную зону и вышли к реке в верхней части ее течения, то есть за водопадом. В этом месте водопад превращался в настоящую стремнину и его воды бурно вспенивались над выступавшими чернеющими скалами. Место выглядело совершенно диким. Преодолев хаотичное нагромождение деревьев, лиан и колючих кустарников, маленький отряд вышел к шлюпке. Путешественники сложили в нее провизию, растения, различные вещества, собранные по дороге, а затем быстро устремились вниз по течению. В три часа они достигли устья реки, впадавшей в озеро. Был поднят парус и шлюпка, подгоняемая попутным ветром, вошла в нижний рукав реки. В шесть часов вечера семья возвратилась в пещеру. Дядюшка тут же вскрикнул от изумления. Было видно, что кто-то пытался сломать изгородь. Некоторые колья были расшатаны, но, к счастью, не выдернуты из земли.

— Это проклятые обезьяны, — заворчал дядюшка. — Они приходили сюда во время нашего отсутствия. Обезьяны — очень опасные соседи, мистер Клифтон. Нам нельзя терять бдительности[170].

После утомительного дня путешественников безудержно клонило ко сну. Каждый тут же улегся на свою постель. Они даже не разожгли огонь и не дежурили ночью, которая, впрочем, прошла спокойно. На следующий день, 2 июня, дядюшка Робинзон и инженер проснулись первыми.

— Ну так что, мсье Клифтон? — радостно воскликнул дядюшка.

— Ну так что, мой почтенный друг? — в тон ответил ему инженер. — Необходимо сделать выбор. Поскольку мы теперь островитяне, давайте и действовать соответственно. Надо обустроить нашу жизнь так, словно ей суждено целиком пройти здесь.

— Хорошо сказано, мсье Клифтон, — откликнулся дядюшка вкрадчивым голосом. — Повторяю, нам здесь будет очень хорошо! Мы превратим наш остров в настоящий рай! Я говорю «наш остров», поскольку он действительно принадлежит нам. Да, ждать помощи от людей не приходится, но зато и опасаться их не стоит. А это очень важно. Но что миссис Клифтон, смирилась ли она с неизбежным?

— О, дядюшка, моя жена — очень мужественная женщина. Ее вера в Бога никогда не ослабнет.

— Бог не оставит нас, — сказал дядюшка. — Что касается детей, мсье Клифтон, то я уверен, что им здесь очень понравится.

— А вы сами, дядюшка, вы-то ни о чем не жалеете?

— Ни о чем. Вернее, жалею только об одном.

— О чем же?

— Да нужно ли об этом говорить?

— Обязательно, дядюшка.

— Ладно. Мне не хватает табака. Да, только табака. Я отдал бы голову на отсечение за одну-единственную трубку![171]

Клифтон не смог сдержать улыбки, слушая сетования моряка. Не будучи курильщиком, он никак не понимал этой неудержимой тяги к табаку. Тем не менее инженер запомнил желание дядюшки Робинзона и подумал: «А вдруг в один прекрасный день оно осуществится?»

Миссис Клифтон настойчиво просила построить птичий двор. Обживание острова решено было начать именно с создания этого чрезвычайно полезного сооружения. Недалеко от правой стороны палисадника колонисты возвели частокол, огородивший территорию площадью в двести квадратных метров. На птичий двор можно было попасть через внутреннюю дверь. Эти неотложные работы заняли два дня. И вот два небольших, разделенных на клетушки сарая уже ждали своих постояльцев. Первыми туда вселились два тинаму, пойманные живыми во время великой экспедиции. Миссис Клифтон подрезала им крылья. Пара очень быстро привыкла к неволе. Затем к ней присоединились утки, частенько наведывавшиеся на берег озера. Уткам пришлось довольствоваться водой, которую миссис Клифтон специально для них наливала в бамбуковые сосуды и меняла каждый день. Эти утки принадлежали к китайской породе. Их крылья раскрывались наподобие веера, а яркое и блестящее оперение затмевало даже оперение золотистых фазанов.

В конце недели колонисты отправились на охоту для пополнения птичьего двора. Детям удалось поймать парочку представителей отряда куриных с длинноперыми закругленными хвостами. Сначала их приняли за индюков. На самом деле это были каменные куропатки, которых колонисты очень быстро приручили. После небольшой ссоры пернатый народец заключил мир и вскоре начал размножаться.

Клифтон помимо птичника построил на плоской части мыса голубятню. Туда водворили дюжину сизых голубей, яйца которых послужили семье самой первой пищей. Голуби быстро освоились и каждый вечер возвращались в свое новое жилище. Сизарей оказалось приручить гораздо легче, чем их сородичей — вяхирей, которые к тому же ни за что не хотели размножаться в неволе. Весь этот крылатый мирок наперебой щебетал, пищал, кудахтал, чем доставлял огромное наслаждение колонистам.

В первой половине июня дядюшка Робинзон показал себя в полном блеске как керамист. Читатель помнит: из экспедиции было привезено много глины для изготовления обыкновенной кухонной утвари. За неимением гончарного круга дядюшке пришлось заняться ручной формовкой. И пусть горшки получились немного неуклюжими, кособокими, но все-таки это были настоящие горшки. Правда, дядюшка не сразу научился регулировать огонь и во время обжига расколол несколько изделий. Но, к счастью, глины хватало, и после ряда неудачных попыток мастер предоставил в распоряжение хозяйки полдюжины горшков и мисок, которые она расхвалила и тут же пустила в ход. Дядюшка изготовил даже огромный горшок, достойный называться котелком.

Пока дядюшка мастерил хозяйственную утварь, Клифтон со старшими сыновьями — то вместе с Марком, то вместе с Робертом — совершал прогулки, не отдаляясь более чем на одно лье от пещеры. Клифтоны посетили облюбованное дичью болото, кроличью лужайку, устричную банку, обитатели которой постепенно переправлялись в заповедник. Инженер все время искал какое-нибудь растение из семейства криптогамных[172], способное заменить трут. И хоть поиски так и не дали нужных результатов, зато случай позволил мистеру Клифтону удовлетворить одно из самых жгучих желаний жены. Миссис Клифтон то и дело вздыхала, что совсем нет мыла. Инженер намеревался изготовить его, обработав растительные или животные жиры содой, полученной путем сжигания морских водорослей. Однако этот процесс занимал слишком много времени. К счастью, исследователям встретилось дерево из семейства сапиндовых — настоящее мыльное дерево, плоды которого дают в воде обильную пену, которая с успехом заменяет обыкновенное мыло. Причем один плод равносилен куску мыла, превышающему его по весу в шестьдесят раз! К огромной радости миссис Клифтон, эти удивительные плоды были немедленно предоставлены в ее распоряжение.

Глава семьи также хотел раздобыть если не тростниковый сахар, содержащийся исключительно в тропических растениях, то по меньшей мере аналогичное вещество, которое можно извлечь из клена или любого другого сахаросодержащего дерева. Поэтому инженер не прекращал упорных поисков в лесах острова.

Во время одной из таких прогулок Клифтон, сопровождаемый Марком, наткнулся на растение, которому чрезвычайно обрадовался. Именно этому растению предстояло особенно обрадовать дядюшку Робинзона.

Двадцать второго июня Клифтон с Марком исследовали правый берег реки, а конкретнее лесную зону, протянувшуюся на север от русла водного потока. Марк, пробираясь сквозь высокую траву, почувствовал непривычный запах, который источали растения с прямым стеблем, разветвлявшимся и становившимся цилиндрическим в верхней части. У этих очень клейких растений были цветы, собранные в гроздья, и крохотные семена. Марк сорвал несколько стебельков и отнес отцу.

— Где ты их нашел? — спросил мистер Клифтона сына.

— На лужайке, — ответил Марк. — Там их видимо-невидимо. Они мне показались знакомыми, но…

— Да, — сказал Клифтон, — ты, сынок, сделал чрезвычайно ценное открытие. Отныне ничто не будет омрачать безоблачного счастья дядюшки Робинзона.

— Это табак?! — удивился Марк.

— Да, Марк.

— Какое счастье! — воскликнул юноша. — Как же обрадуется наш славный дядюшка! Но пока не стоит ему ни о чем рассказывать. Ладно, отец? Ты смастеришь дядюшке красивую трубку, и в один прекрасный день мы преподнесем ему ее набитую табаком[173].

— Договорились, Марк.

— А трудно приготовить из этих листьев курительный табак?

— Нет, сынок. Правда, это будет не первосортный табак, но все-таки табак. Лучшего подарка для дядюшки и придумать невозможно.

Клифтон и Марк набрали огромную охапку драгоценных растений и украдкой пронесли в пещеру — с такими предосторожностями, словно дядюшка был самым суровым таможенником. На следующий день, едва почтенный моряк отлучился, инженер обобрал самые мелкие листочки, затем порубил на кусочки и разложил на горячих камнях, чтобы они хорошенько подсушились.

А миссис Клифтон по-прежнему беспокоил вопрос одежды. Конечно, тюленьих и песцовых шкур вполне хватало, но как их сшить, не имея швейных игл?

Дядюшка охотно рассказал байку, как однажды проглотил «по неосторожности» содержимое игольника.

— Жаль, — добавил он, — что случилось это давным-давно и все иголки постепенно вышли из меня.

Но миссис Клифтон было не до смеха. Использовав длинные колючки и волокна кокосовых орехов, она с помощью маленькой Белл все-таки сшила несколько грубых курток. Дядюшка, умевший шить, как и все моряки, охотно давал ей советы и неоднократно помогал.

К концу июня многие хозяйственные работы были завершены. Птичий двор процветал. Количество его обитателей увеличивалось с каждым днем. Старшие дети часто охотились в окрестностях пещеры. Их меткие стрелы не раз поражали водосвинок или агути. Мать спешила превратить добычу в копченые окорока и сделать запасы на зиму. Теперь колонистам не приходилось бояться голода. Инженер подумывал о том, чтобы построить загон для диких четвероногих — например, муфлонов. Было решено, что 15 июля на север острова с этой целью отправится специальная экспедиция. Клифтон хотел также выяснить, не растут ли в здешних лесах какие-либо виды artocarpus, что могло оказаться весьма кстати. Речь идет о хлебных деревьях[174], встречающихся на этих широтах. Действительно, колонистам очень не хватало хлеба, а маленький Джек порой просил дать ему хотя бы кусочек.

И, похоже, в более или менее отдаленном будущем его мечта должна была осуществиться. И вот почему: однажды Белл, выворачивая карман, обнаружила зернышко пшеницы, правда, всего лишь одно. Девочка тут же прибежала с радостной новостью в пещеру, где собралась вся семья, и с торжествующим видом показала свою находку.

— Прекрасно! — воскликнул Роберт насмешливым тоном. — И что прикажешь с ним делать?

— Не смейся, Роберт, — сказал мистер Клифтон. — Это пшеничное зерно для нас дороже золотого слитка.

— Несомненно, несомненно, — согласился дядюшка.

— Из одного зерна пшеницы, — продолжал отец, — вырастает колос. А один колос дает до восьмидесяти зерен. Таким образом, зернышко маленькой Белл содержит в себе целый урожай.

— Но как в твоем кармане оказалось зерно? — спросила миссис Клифтон у дочери.

— Так ведь я на борту «Ванкувера» кормила кур.

— Хорошо, — подвел итог инженер, — мы бережно сохраним зернышко и посадим его следующей весной. В один прекрасный день оно подарит нам много пирогов[175].

Белл пришла в восторг от подобного обещания и горделиво удалилась, словно была самой Церерой, богиней жатвы[176].

Настал день, на который была назначена экспедиция на северо-восток острова. На этот раз Марк оставался с матерью, Джеком и Белл, а Клифтон, дядюшка и Роберт отправлялись в дорогу. Вышли они в четыре часа утра 15 июля. По реке шлюпка доставила маленький отряд до места, где заканчивался северный утес. Там путешественники высадились, но не стали огибать болото, а отправились прямо на северо-восток.

Это был уже не лес, поскольку деревья росли изолированными купами, но еще и не равнина. То тут, то там холмистую местность покрывали кустарники. Клифтон разглядел несколько новых пород деревьев. Среди них были и дикие лимоны. Конечно, плоды диких лимонов не идут ни в какое сравнение с плодами, выращенными в Провансе, однако содержат в значительных количествах лимонную кислоту и обладают таким же болеутоляющим действием. Дядюшка Робинзон сорвал дюжину плодов, в надежде угодить миссис Клифтон.

— Все наши поступки, — заявил почтенный моряк, — должны определяться нуждами хозяйки.

— А вот, — отозвался Клифтон, — если я не ошибаюсь, растение, которое тоже доставит ей большое удовольствие.

— Ты имеешь в виду эти карликовые кустики? — удивился Роберт.

— Несомненно, — ответил Клифтон. — Они относятся к семейству верескоцветных[177] и содержат ароматическое масло, весьма приятное на запах и острое на вкус, которое к тому же обладает антиспастическим действием. Эти кустики встречаются в Северной Америке, где их называют гаультериями. Вы должны знать их, дядюшка Робинзон!

— Должен, но не знаю.

— Возможно, не знаете под названием гаультерии. А как насчет горного чая или чая канадского?

— О да, мсье! — воскликнул дядюшка. — Конечно, это канадский чай! Отвар его листьев просто восхитителен! Я пил его при простуде! Он гораздо лучше китайского чая! К сожалению, у нас нет сахара, но мы и сахар обязательно отыщем. А пока будем думать, что у нас в огороде растет сахарная свекла и наш сахарный заводик вот-вот готов приступить к работе.

Клифтон и Роберт по совету дядюшки запаслись листьями чая, которые вслед за лимонами заняли свое место в переметных сумках. Затем Клифтон и его спутники продолжили путь в сторону северо-востока. В этой части острова обитали многочисленные птицы, они перелетали с дерева на дерево, не подпуская к себе людей. Это были в основном клесты из отряда воробьиных[178], узнаваемые по короткому крючкообразному клюву. Впрочем, с гастрономической точки зрения эта дичь не стоила потраченных на нее стрел. Роберт ловко подстрелил несколько куриных из группы триперстов[179], у которых были длинные остроконечные крылья, а верхнюю часть тела украшали желто-пепельные и черные полоски. Триперсты неуклюже переваливались по земле, однако летали стремительно, что, впрочем, не уберегло их от точного выстрела Роберта.

Часов в одиннадцать путешественники сделали привал около источника. Обед состоял из холодного мяса водосвинки и аппетитного кроличьего паштета, приправленного ароматическими травами. Дядюшка набрал из источника свежей воды и смешал ее с лимонным соком, что сделало воду мягкой и очень вкусной. Экскурсия вскоре продолжилась. Клифтон все время думал о труте и удивлялся, что до сих пор не встретил ни одного из этих паразитов, которые растут во всех климатических зонах.

Вдруг над соседней лесной порослью раздался шум крыльев. Роберт бросился вперед, но Фидо с громким лаем обогнал его.

— Подожди, Фидо, подожди! — кричал Роберт.

Но Фидо, конечно, не внял бы призыву Роберта, если бы подросток не подоспел вовремя. Добычей Фидо был великолепный дикий петух, которого юный охотник успел схватить еще живым. Клифтон не мог ошибиться относительно породы петуха. Петух, несомненно, принадлежал к бентамской породе домашних кур. Перья на его плюсне[180] образовывали своего рода манжету. Однако у птицы была еще одна особенность, которая и вызвала удивленный возглас Роберта:

— Смотрите, да у него на голове рог!

— Рог! — согласился Клифтон, осматривая петуха.

— И в самом деле, — подтвердил дядюшка, — рог, вставленный в самое основание гребешка. Он, верно, был бы грозным противником в петушиных боях. Ну, мсье Клифтон, я думал, что видал все на свете, но вот рогатых петухов не встречал никогда!

Гарри Клифтон хранил молчание. Он снова внимательно осмотрел птицу и коротко сказал:

— Да, это действительно бентамский петух.

Дядюшка перевязал птице крылья, ведь он хотел принести ее живой на птичий двор, и путешественники продолжили путь, немного отклонившись к востоку, чтобы выйти к реке. Однако ни грибы-трутовики, ни сморчки, которые могли бы заменить трут, нигде не встречались Зато было найдено другое ценное растение. Оно принадлежало к многочисленному семейству сложноцветных, называлось полынью или китайским полынником и входило в то же семейство, что и полынь горькая, мята лимонная, эстрагон и пустырник. Полынь была покрыта шелковистым пушком, который часто использовали врачи Поднебесной империи[181].

Клифтон вспомнил, что высушенные стебли этого растения, покрытые длинными волосками, легко воспламеняются от малейшей искры.

— Наконец-то! Вот и трут! — воскликнул Клифтон.

— Прекрасно! — радостно ответил дядюшка. — День прошел не напрасно. Теперь я вижу, что Провидение не могло лучше о нас позаботиться. И не нужно больше испытывать судьбу. Пойдем обратно.

Они нарвали полыни и направились на юго-восток. Через два часа экспедиция вышла к реке и к шести часам вечера вернулась в пещеру. На ужин миссис Клифтон приготовила восхитительного лангуста, которого Марк поймал в расщелинах скал. Клифтон обстоятельно рассказал об увиденном. Бентамского петуха поместили в птичник. И он сразу же стал настоящим украшением птичьего двора.

Но кто испытал самое сильное волнение, когда ужин закончился? Конечно, дядюшка Робинзон в тот самый момент, когда Белл преподнесла ему сверкающую красную клешню рака, набитую табаком, а Джек — горящий уголек.

— Табак! — закричал дядюшка. — И вы мне ничего не говорили!

Почтенный моряк вдруг часто заморгал, а на его глаза навернулись слезы. Он тут же раскурил трубку, и пряный табачный запах заполонил пещеру.

— Как видите, мой почтенный друг, — сказал тогда Клифтон, — Провидение, хотя оно уже достаточно сделало для нас, преподнесло вам еще один приятный сюрприз.

 Глава XXII


Дядюшка Робинзон находился на вершине блаженства: восхитительный остров, обожаемая семья, трубка и табак! Если бы в этот момент к берегу причалил какой-либо корабль, моряк, безусловно, заколебался бы, — а стоит ли уезжать отсюда?

И все-таки маленькая колония испытывала недостаток в очень многих вещах. Гарри Клифтон не мог пренебречь воспитанием и образованием детей. Конечно, у него не имелось под рукой никаких книг, но ведь он сам был настоящей ходячей энциклопедией. Инженер неустанно и по каждому поводу наставлял своих отпрысков, извлекая богатый опыт из уроков, преподносимых природой. За поучениями тут же следовал пример. Клифтон ежедневно занимался с детьми науками, главным образом естественной историей и географией, и, конечно, не забывал о религии и морали. Что касается философии, той практической философии, которая учит здравому смыслу, то кто мог преподать ее лучше, чем дядюшка Робинзон, обладавший куда более богатым жизненным опытом, чем любой профессор Оксфорда или Кембриджа? Природа готова обучить любого, кто умеет ее понимать, а дядюшка был прилежным учеником. Миссис Клифтон же, эта нежная жена и достойная мать, стала настоящей душой маленькой колонии. Ее любовь крепкими узами связала всех поселенцев.

Читатель помнит, что путешественники привезли из великого похода серу, собранную в сольфатаре. Инженер намеревался изготовить более или менее качественный пушечный порох, если случай пошлет ему селитру. И вот, 20 июля, исследуя расщелины северного утеса, он обнаружил своеобразную сырую пещеру, стены которой были покрыты соляными отложениями азотнокислого калия. Этот природный нитрат более известен под названием селитры. Со временем, в результате капиллярных явлений[182], селитра выступила на поверхности гранита.

Клифтон поделился своим открытием и объявил, что намерен изготовить порох.

— Качество его будет не очень высоким, — предупредил он, — поскольку я не смогу очистить селитру от посторонних примесей. Придется использовать ее в естественном состоянии. Но и такой порох сослужит нам добрую службу, если, например, возникнет необходимость сделать в скале проход[183].

— Прекрасно, мсье, — ответил дядюшка, — таким образом мы увеличим площадь старой кладовой и сделаем новые подсобные помещения в окрестностях пещеры.

— К тому же, — продолжал инженер, — возможно посыпать азотнокислой солью землю во дворе. Тщательно смешанная с селитрой и хорошо утрамбованная почва становится твердой и не размывается дождем.

Так, селитра нашла свое первое применение. Утрамбованная земля во дворе да и в самой пещере приобрела твердость гранита, и миссис Клифтон теперь могла ее держать в сияющей чистоте, словно это паркет.

Затем инженер принялся за изготовление пороха. Дети с неослабным интересом следили за происходящим. Хотя в арсенале маленькой колонии находился только кремниевый пистолет, вопрос о порохе чрезвычайно всех волновал, словно неожиданно возникла насущная необходимость оснастить целую артиллерийскую батарею.

Порох представляет собой не что иное, как смешение в определенных пропорциях селитры, серы и угля. Воспламенившись, эта смесь выделяет значительное количество газа, сила которого используется либо в огнестрельном оружии, либо в рудничных печах. Клифтон имел в своем распоряжении селитру и серу. Теперь предстояло обзавестись древесным углем. За неимением древесины каштана или тополя, которая используется в производстве военного пороха, инженер срубил вяз. Уголь, оставшийся от сжигания древесины вяза, идет на изготовление рудничного пороха. Клифтон отобрал несколько молодых ветвей, снял с них кору, от которой образуется слишком много золы, и в специально вырытых ямах сжег поленья до образования углей.

Не стоит напоминать, что инженер знал необходимые пропорции. Порох состоит из 75 частей селитры, 12,5 частей серы и 12,5 частей угля. Клифтон растолок, смешал и смочил водой эти три вещества. Затем положил смесь в деревянную ступу и принялся утрамбовывать ее с помощью глиняного песта, который смастерил дядюшка Робинзон. Образовалась своего рода толстая лепешка. Теперь предстояло разделить ее на гранулы.

Это была самая трудная, но необходимая часть операции. Если бы порох остался в порошкообразном состоянии, он бы вспыхнул не сразу, бесшумно сгорел и не произвел бы взрыва. Таким образом, он представлял бы собой сгорающую, но не детонирующую смесь.

Инженер напряженно думал, как получить гранулы. Лепешка подсыхала в течение двух дней, а затем была расколота на маленькие кусочки и сложена в глиняный сосуд. Сосуд при помощи веревки и шлюпочного шкива стали очень быстро вращать, и после нескольких часов упорной и утомительной работы толстые шероховатые гранулы, пусть неправильной формы, были все-таки получены. Инженер разложил их под палящими лучами солнца для окончательной сушки.

Утром, едва проснувшись, Роберт принялся просить отца поскорее провести испытание нового вещества. Пистолет был тщательно вычищен и приведен в боевую готовность. Кремень аккуратно заточили и поместили в замок; на полку насыпали порох. Роберт хотел выстрелить первым, но дядюшка решил действовать сам, не желая подвергать подростка опасности в случае, если слишком сильный взрыв разорвет оружие. Впрочем, дядюшка принял все меры предосторожности, чтобы самому не пораниться.

Раздался выстрел. Нужно признать, что порох загорелся не моментально. Но все-таки заряд воспламенился и, одновременно вспыхнув и взорвавшись, вытолкнул из ствола каменную пулю, вложенную туда дядюшкой.

Раздалось громогласное «ура», перекрывшее грохот выстрела. Дети веселились от всей души. К вящей радости Марка и Роберта, им позволили выстрелить по одному разу. В результате испытаний было доказано: полученный порох оставляет желать лучшего с военной точки зрения, но как рудничный вполне годится.

Пока мужчины занимались порохом, миссис Клифтон сосредоточилась на птичнике. Ее птичий двор процветал. Одомашнивание куриных шло весьма успешно. Теперь она хотела приручить диких четвероногих. По просьбе жены Гарри Клифтон решил возвести специальный загон — к северу от озера, приблизительно на расстоянии одной мили от лагеря, на площади в несколько аров. Это была зеленая лужайка, куда без особого труда можно было провести прохладную речную воду. Инженер разметил границы нового загона. Дядюшка же выбирал, рубил и обтесывал деревья, превращая их в колья новой изгороди. Работа была тяжелой, однако дядюшка делал ее без особой спешки, поскольку не рассчитывал заселить загон раньше следующей весны. Совершенно естественно, что, пока шли работы, колонисты часто ходили в лес. Дядюшка немного окультурил лесные заросли, срубив необходимые ему деревья и проложив дороги, которые сделали лес более доступным.

Во время одной из прогулок инженер и дядюшка обнаружили ценное дерево из семейства саговых[184], широко распространенное в Японии. Его присутствие в этих краях доказывало, что остров расположен южнее, чем вначале полагали колонисты.

В этот день после восхитительного обеда — в меню были рыба и мясо — Клифтон сказал детям:

— Ну, дети, что вы думаете о нашей жизни? Всего ли вам хватает?

— Всего, отец, — в один голос ответил Марк, Роберт и Джек.

— И даже ничего не хотите из еды?

— Да им трудно желать лучшего! — воскликнул дядюшка. — Дичь, рыба, моллюски, фрукты, что еще?

— Ой! — сказал маленький Джек. — Все-таки кое-чего не хватает.

— Чего же? — спросил отец.

— Пирогов.

— Вот кто у нас настоящий гурман, — рассмеялся Клифтон. — Но, впрочем, он прав, наш малыш. Остается только сожалеть если не о пирогах, то о хлебе.

— Правда, — отозвался Флип, — хлеба не хватает. Но не беспокойтесь, мсье, мы испечем его, когда вырастет пшеница мадемуазель Белл.

— Нет, нам не придется так долго ждать, — возразил Клифтон. — Сегодня утром я наткнулся на дерево, сердцевина которого содержит восхитительный крахмал.

— Саго! — воскликнул Марк. — Как в «Швейцарском робинзоне»!

— Да, саго, — отозвался дядюшка. — Это изумительный продукт. Я ел его на Молуккских островах. Там растут целые леса саговых пальм, и каждое дерево содержит до четырехсот килограммов этого вещества, из которого готовят очень питательную пасту. Вы сделали чрезвычайно ценное открытие! Вперед, в саговый лес!

Дядюшка вскочил и схватил топор, однако Клифтон удержал его.

— Подождите, дядюшка Робинзон, — сказал он, — я говорил вовсе не о саговых пальмах. Они произрастают в тропических лесах, а наш остров расположен, безусловно, к северу от тропика. Нет! Речь просто-напросто идет о растении из семейства саговых, содержащее вещество, аналогичное саго.

— Ну что же, мсье, мы ему окажем такую же честь, как и самой саговой пальме.

Оставив детей в пещере, Клифтон и дядюшка отправились в лес. Вскоре путь им преградила река.

— Мсье, — сказал дядюшка, останавливаясь на берегу, — неплохо было бы возвести здесь мост[185], иначе всякий раз на этом месте мы будем напрасно терять много времени.

— Конечно, — согласился инженер, — построим здесь раздвижной мост и дотянем его до левого берега — естественной границы с этой стороны. Нельзя забывать, что река прикрывает нас с севера, по меньшей мере от диких зверей.

— Вне всякого сомнения, — ответил дядюшка, — однако с южной стороны проход для них открыт.

— А кто нам помешает, — сказал Клифтон, — закрыть проход либо длинной изгородью, либо рвом, заполненным водой из озера? Кто, скажите?

— Только не я, — отозвался дядюшка Робинзон. — Но, пока моста нет, я срублю дерево, по которому мы и переберемся на другой берег.

Через несколько минут Клифтон и дядюшка уже шли по лесу в направлении северо-востока. Фидо, сопровождавший их, часто выгонял из кустарников водосвинок или агути. Дядюшка заметил также несколько стай обезьян, прятавшихся среди ветвей так стремительно, что не было никакой возможности узнать, к какому виду они принадлежат.

Через полчаса спутники вышли на просторную лужайку, где отдельными группами росли деревья, напоминавшие пальмы. Именно об этих пальмах и говорил Клифтон. У деревьев, принадлежавших к семейству cycas revoluta, был прямой ствол, покрытый своего рода чешуйками, и полосатые листья, изрезанные параллельными прожилками. Деревья оказались достаточно низкорослыми и походили на кустарники.

— Вот они, драгоценные растения! — воскликнул инженер. — Именно в их стволах находится питательная мука. Сама природа постаралась, чтобы мы получили ее уже молотой.

— Да, мсье Клифтон, — подхватил дядюшка, — это славный подарок! Что случилось бы с бедолагой, выброшенным на пустынный берег, если бы природа не поспешила ему на помощь? Видите ли, я всегда полагал, что существуют острова, специально созданные для потерпевших кораблекрушение. Мы, безусловно, попали на один из них. А теперь за работу!

Сказано — сделано. Дядюшка и инженер принялись рубить стволы саговников. Затем, не захотев нагружать себя бесполезной поклажей в виде древесины, они решили добывать муку прямо здесь.

Ствол саговника был образован железистообразным волокном. В нем содержалось определенное количество мучнистой сердцевины, перемежавшейся деревянистыми пучками и концентрическими кружкaми того же самого вещества. К крахмалу примешивался вязкий сок, который легко отделялся при сдавливании. Это ячеистое вещество представляло собой настоящую муку высшего качества. Человек мог утолить голод, съев небольшое количество такого продукта. Клифтон рассказал дядюшке, что японские законы давным-давно запретили вывозить из страны столь драгоценное растение.

После нескольких часов работы спутники добыли изрядное количество муки. Затем, взвалив ее на себя, они пустились в обратный путь. Войдя в лес, Клифтон и дядюшка Робинзон очутились посредине многочисленной стаи обезьян. На этот раз им удалось внимательно рассмотреть животных. Огромные обезьяны, несомненно, принадлежали к высшим представителям четвероруких. Инженер не мог ошибиться. Не важно, были ли это шимпанзе, орангутаны, гориллы или гиббоны, они, безусловно, входили в отряд человекообразных, называемых так из-за невероятного сходства с людьми.

Эти животные могли превратиться в грозных противников, поскольку были наделены и силой и интеллектом. Встречались ли они когда-либо с человеком? Знали ли, что следует ожидать от этого двуногого существа? Как бы там ни было, они смотрели на идущих мимо Клифтона и дядюшку, извиваясь всем телом и корча рожи. Путники же шагали быстро, не беспокоясь о том, что придется вступить в схватку с опасными животными.

— Мсье, — все повторял дядюшка, — ох и нелегко нам придется с этими весельчаками.

— Действительно, — сокрушенно покачал головой Клифтон. — Какая досада, что обезьяны нас заметили. Только бы они не последовали за нами в пещеру.

— Ну, этого бояться не стоит, — возразил дядюшка. — Им преградит дорогу река. Давайте ускорим шаг.

Спутники шли быстро, стараясь не вызывать раздражение у гримасничавшей стаи, продолжавшей сопровождать их. Время от времени огромный орангутан, видимо вожак, приближался к ним, заглядывал прямо в глаза, а затем возвращался к сородичам.

При этом Клифтон тоже внимательно рассматривал обезьяну. Рост орангутана достигал шести футов. Тело было весьма пропорционально: широкая грудь, голова средней величины с лицевым углом[186] примерно в 65 градусов, округлый череп, крупный, выдающийся вперед нос, мягкая лоснящаяся шерсть — ни дать ни взять совершенный представитель человекообразных обезьян. В глазах орангутана, чуть поменьше человеческих, блестели искорки мудрости. Из-под усов сверкали белоснежные зубы. Довершала портрет небольшая кудрявая бородка каштанового цвета.

— Красивый парень, честное слово, — пробормотал дядюшка. — Знать бы его язык! Мы бы славно побеседовали.

Клифтон и дядюшка прибавили шагу и вскоре с облегчением заметили, что обезьяны рассеялись по лесу. Сначала эскорт из дюжины животных сократился до трех-четырех, а затем и вовсе остался один огромный орангутан. Он шел за людьми с непостижимым упорством. Не приходилось даже надеяться оторваться от него, ведь длинные ноги делали из этого «парня» первоклассного ходока.

Около четырех часов Клифтон и дядюшка вышли к реке и без труда нашли место, где их поджидал временный плот. Вопрос, как поведет себя теперь обезьяна, оставался открытым.

Орангутан приблизился к кромке воды, внимательно понаблюдал, как мужчины кладут поклажу на плот, затем немного прошелся по берегу и посмотрел на противоположную сторону. Казалось, он вовсе не собирается расставаться со своими новыми спутниками.

— Ну что, — сказал дядюшка, — пора распрощаться с нашим знакомцем.

Дядюшка и инженер отвязали веревку, вскочили на борт и быстро поплыли по течению. И в эту самую минуту орангутан грузно плюхнулся на край плота, едва не перевернув его. Дядюшка схватился за топор и бросился к обезьяне. Однако орангутан неподвижно застыл, смотря прямо на дядюшку и не демонстрируя никаких признаков враждебности.

Дядюшка опустил оружие — схватка на плоту была слишком опасной. Лучше это сделать на другом берегу.

Переправившись через реку, дядюшка и Клифтон спрыгнули на землю. Обезьяна выбралась чуть позже. Они обогнули северную часть озера, пересекли полосу кокосовых пальм и пошли вдоль реки. Орангутан не отставал ни на шаг. Наконец, добравшись до изгороди, они открыли и немедленно захлопнули за собой калитку.

Спустилась ночь. Плотные облака закрывали небо, сгущая темноту. Ушла ли обезьяна? Несколько раз странные крики нарушали ночное спокойствие.

 Глава XXIII


За ужином Клифтон рассказал жене и детям о произошедшем в лесу. На следующее утро ни свет ни заря дети бросились к изгороди. Их удивленные возгласы тотчас же привлекли внимание Клифтона и дядюшки Робинзона.

Орангутан, прислонившись к стволу дерева и скрестив, если можно так выразиться, руки, внимательно разглядывал забор, время от времени подходил к калитке, безуспешно раскачивал ее мощной рукой и вновь возвращался на свой наблюдательный пост.

Вся семья с любопытством смотрела на орангутана.

— Какая красивая обезьяна! — воскликнул Джек.

— Да, — согласилась Белл, — у него очень симпатичная физиономия. И совсем не гримасничает! Мне ничуть не страшно.

— Но что с ним делать? — спросила миссис Клифтон. — Не может же он бесконечно стоять у калитки!

— А что, если принять его в нашу семью? — предложил дядюшка Робинзон.

— Вы полагаете, друг мой? — отозвалась миссис Клифтон.

— Право, мадам, — продолжал дядюшка Робинзон, — есть очень добродушные обезьяны. А из этого орангутана, возможно, получится прекрасный работник. Если я не ошибаюсь, он хочет поселиться у нас. Единственная трудность в том, что мы не в состоянии узнать о его намерениях.

Дядюшка хотя и говорил сквозь смех, но абсолютно ничего не преувеличивал. Умственные способности человекообразных обезьян поистине поразительны. Их лицевой угол лишь незначительно отличается от лицевого утла австралийцев и готтентотов[187]. Кроме того, у орангутанов нет ни свирепости, присущей бабуинам, ни недомыслия макак, ни нечистоплотности прыгунов, ни нетерпеливости маго, бесхвостых макак, ни жестоких инстинктов павианов, ни отвратительного характера мартышек. Гарри Клифтон прекрасно знал о повадках этих умных животных и привел множество примеров, свидетельствующих о наличии у этих особей почти человеческой способности мыслить. Он рассказал детям, что орангутаны умеют разжигать огонь и правильно пользоваться им. Во многих домах прибегали к помощи обезьян; обезьяны прислуживали за столом, убирали комнаты, ухаживали за одеждой, черпали воду из водоемов, чистили обувь, превосходно пользовались ножом, ложкой, вилкой во время еды, пили вино и соки. У Бюффона[188] жила одна обезьяна, которая очень долго была его верной и усердной служанкой.

— Прекрасно, — отозвался дядюшка Робинзон, — и поскольку все это правда, я не вижу причин, по которым этот Орангутан не может быть принят в качестве работника в нашу колонию. Он еще молод, поэтому воспитать его не составит нам особого труда. И конечно, он привяжется к своим хозяевам, которые будут очень добры к нему.

Гарри Клифтон, поразмыслив, обратился к дядюшке Робинзону со следующими словами:

— Вы серьезно хотите приручить это животное?

— Совершенно серьезно, мсье. Вот увидите, чтобы его приручить, не придется прибегать к силе и вырывать у бедняги клыки, как обычно делают люди в подобных случаях. Этот «парень» очень крепкий и может стать для нас незаменимым помощником.

— Ну что же, давайте попробуем, — согласился Клифтон. — А если присутствие орангутана станет нам в тягость, придумаем, как от него избавиться.

Придя к такому заключению, Клифтон отослал детей в пещеру и вместе с дядюшкой вышел за ограду.

Орангутан стоял около дерева. Он спокойно подпустил к себе своих будущих хозяев и смотрел на них, слегка покачивая головой. Дядюшка Робинзон захватил с собой несколько кокосовых орехов и протянул их обезьяне. Орангутан тут же их съел с большим удовольствием. У него был, безусловно, добродушный нрав.

— Ну что, мой мальчик, — весело обратился к нему дядюшка Робинзон, — как здоровье?

В ответ раздалось нечто похожее на похрюкивание.

— Хочешь войти в нашу семью? — продолжал дядюшка Робинзон. — Хочешь прислуживать мистеру и миссис Клифтон?

Те же звуки раздались в знак согласия.

— И ты удовлетворишься жалованьем исключительно в виде пищи? — прибавил дядюшка, протягивая животному руку.

Орангутан пожал руку достопочтенного моряка и в третий раз хрюкнул.

— Он говорит немного монотонно, — заметил, смеясь, Клифтон.

— Ничего страшного, мсье, — возразил дядюшка Робинзон. — Самые хорошие слуги те, которые мало разговаривают.

Между тем орангутан встал и решительным шагом направился к пещере. Он быстро вошел на огороженную территорию. Малыши, стоявшие у входа, прижались к матери. Все смотрели на обезьяну, широко раскрыв от изумления глаза. Казалось, орангутан изучает местность. Он осмотрел птичий двор, заглянул внутрь пещеры, затем повернулся к Клифтону, которого, по всей видимости, признал главой семьи.

— Ну как, друг мой, — сказал дядюшка Робинзон, — вам подходит этот дом? Да? Хорошо, договорились. Жалованье мы вам сейчас выплатить не можем, зато удвоим его, если останемся вами довольны.

Вот так, без лишних церемоний орангутан вошел в семью Клифтона. Было решено построить ему жилище из веток в левом углу двора. Вопрос об имени орангутана решился очень просто: дядюшка Робинзон последовал примеру большинства американских негров и назвал обезьяну Юпитером, или сокращенно Юпом[189].

Клифтон ничуть не раскаивался, что благосклонно принял новичка. Орангутана, отличавшегося удивительным умом и примерным послушанием, дядюшка Робинзон приучил к различным работам, с которыми тот превосходно справлялся. Спустя две недели после своего появления в колонии он уже приносил дрова из леса, таскал из озера воду в бамбуковых сосудах, подметал двор. Никто не мог быстрее его взобраться на самый верх кокосовой пальмы, чтобы нарвать орехов. Даже Роберт, отличавшийся большой ловкостью, не в силах был с ним соревноваться. По ночам Юп держал ухо востро, и Фидо, казалось, ему завидовал. Впрочем, собака и обезьяна жили в полном согласии. Что касается детей, то они быстро привыкли к услугам обезьяны. Джек, этот маленький задира, ни на минуту не хотел расставаться со своим другом Юпом. Юп охотно участвовал в играх, предоставляя Джеку полную свободу действий.

Между тем дни шли своим чередом. Среди забот и трудов никто не заметил, как наступил конец сентября. В преддверии зимы были увеличены всякого рода запасы. Дядюшка Робинзон построил большой крытый сарай, примыкающий прямо к отвесной скале. Вскоре сарай был доверху заполнен дровами. Благодаря регулярной охоте в распоряжении колонии имелось в большом количестве соленое и копченое мясо агути и водосвинок. Более того, птичий двор пополнился различными представителями семейства куриных, которые постоянно выручали колонию во время сезона дождей.

В южных скалах было поймано множество морских черепах, тщательно законсервированное мясо которых могло в будущем пойти на приготовление великолепных супов. Постоянно умножались и запасы саго. Саго, превратившись в хлеб, галеты и пирожные, представляло собой прекрасную пищу. А миссис Клифтон была непревзойденной кулинаркой. Таким образом, проблема зимнего питания была более или менее решена.

Что касается одежды, то этот вопрос больше не беспокоил миссис Клифтон. Благодаря заботам дядюшки Робинзона меховых шкур вполне хватало. Кроме того, миссис Клифтон уже сшила и утеплила одежду всех размеров. С обувью дела обстояли подобным же образом. Дядюшка Робинзон ловко смастерил башмаки из дерева, очень удобные для дождливой и снежной погоды. К некоторым башмакам он приладил высокие голенища, что сделало их незаменимыми для охоты в болотистых местах после наступления холодов, когда водоплавающая дичь улетела с севера острова. Что касается шляп, шапок и фуражек, то тут на помощь колонистам пришел калан. Шкуры каланов идеально подходили для этих целей. Вероятно, животные укрывались в этой части Тихого океана, и дети застали их врасплох среди скал на юге-западе острова.

Однако надо отметить, что мечта дядюшки Робинзона подарить мистеру Клифтону добротную шубу из медвежьей шкуры так и оставалась неосуществленной. Медвежьи следы попадались очень часто, но сами звери не показывались на глаза. Колонисты видели их следы главным образом на южной стороне озера. Не возникал сомнений, что животные приходили к озеру на водопой и ловить рыбу. Дядюшка Робинзон решил прибегнуть к единственному способу, который мог бы помочь поймать одного из этих лесных великанов. С помощью Марка, которого моряк посвятил в свой план, дядюшка вырыл глубокую яму шириной в десять — двенадцать футов и тщательно замаскировал ее ветками. Способ был, конечно, примитивным, но дядюшка Робинзон не мог действовать иначе, ведь у него не было подходящего ружья, чтобы сразиться с медведем один на один. Поэтому приходилось уповать на случай, который в одну из темных ночей помог бы какому-нибудь медведю свалиться в яму. Вот почему каждое утро под тем или иным предлогом дядюшка Робинзон и Марк отправлялись осматривать яму, но она, к сожалению, по-прежнему оставалась пустой.

Занимаясь различными делами, дядюшка Робинзон не забывал воспитывать своего орангутана. Впрочем, он имел дело с животным, обладавшим исключительной сообразительностью. Юп смело и ловко управлялся со всей черной домашней работой. Дядюшка Робинзон питал к нему огромное расположение, а произошедший, в сущности незначительный, эпизод еще больше укрепил их дружбу. Однажды дядюшка Робинзон увидел, как дядюшка Юп курил его трубку, да-да, его собственную трубку, сделанную из клешни омара! Видно было, что курение доставляло орангутану величайшее наслаждение. Обуреваемый восхищением и восторгом, дядюшка Робинзон бросился к Клифтону и рассказал об увиденном. Однако эта новость ничуть не удивила инженера. Он подтвердил, что знает несколько случаев, когда курение входило в привычку у некоторых обезьян. С этого дня у дядюшки Юпа появилась собственная трубка. Она лежала в его хижине рядом с запасом табака. Дядюшка Юп сам набивал трубку, раскуривал от горящего уголька и курил, испытывая настоящее блаженство. Более того, дядюшка Робинзон каждое утро приносил орангутану стаканчик перебродившего кокосового напитка. Миссис Клифтон очень боялась, как бы у Юпа не вошло в привычку употреблять алкоголь, однако дядюшка Робинзон неизменно отвечал ей:

— Не беспокойтесь, мадам. Эта обезьяна получила хорошее воспитание, и она никогда не превратится в пьянчужку.

Весь сентябрь стояла хорошая погода. Не было ни дождя, ни ветра. По утрам и вечерам дул легкий бриз, приносивший свежую прохладу. Позолоченные осенью листья стали опадать с деревьев. Однако еще ничто не предвещало наступления холодов, и поэтому утром 29 сентября вся семья была удивлена, услышав, как Джек, вышедший из пещеры, закричал:

— Роберт! Марк! Выходите скорей! Выпал снег! Ну и повеселимся же мы!

При этих словах все выбежали наружу. Однако снега не было ни около пещеры, ни у моря. Роберт стал смеяться над Джеком, но тот показал на островок, сплошь покрытый белоснежным ковром.

— Странно, очень странно, — удивился мистер Клифтон.

Действительно, выпадение снега в это время года и в тот момент, когда яркое солнце поднималось над горизонтом, не поддавалось логическому объяснению.

— Прекрасно! — закричал дядюшка Робинзон. — Мы находимся на удивительном острове.

— Надо непременно посмотреть, что это такое, — сказал Клифтон.

— Давайте возьмем шлюпку и отправимся туда, — предложил Марк.

Это было делом одной минуты. Несколько взмахов веслами, и шлюпка приблизилась к островку. В тот самый момент, когда ее нос ударился о берег, так называемый снег взмыл ввысь и, словно гигантское облако, закрыл на несколько мгновений солнечный свет. Снег оказался не чем иным, как несметной стаей белых птиц, названия которых Клифтон не знал. Птицы вскоре исчезли в высоком небе.

Между тем приближался сезон дождей. Дни становились короче и короче. Было уже начало октября. День теперь длился всего десять часов, а ночь — четырнадцать. Прошло время, когда можно было на шлюпке обогнуть остров, о чем подумывал Клифтон. Вот-вот начнут дуть обычные для осеннего равноденствия порывистые ветра, а море станет часто штормить. Бурные волны либо выбросят легкое суденышко на скалы, либо унесут в открытое море. Пришлось отложить это мероприятие на следующий год.

Вечера стали длиннее. Солнце садилось в половине шестого. Семья коротала вечера в пещере, предаваясь беседам и делясь друг с другом знаниями. Колонисты строили планы на будущее — ведь они уже вполне освоились на своем острове.

В эти долгие предзимние вечера Клифтона мучил вопрос, как осветить пещеру. Ведь никому не хотелось ложиться спать при наступлении сумерек. Поэтому инженер попросил миссис Клифтон перетапливать животный жир в сало и бережно хранить его. Однако сало содержало в себе различные примеси. У колонистов не было серной кислоты, поэтому очистить сало и удалить из него влагу представлялось невозможным. Тем не менее другого выхода не существовало. Пришлось довольствоваться имевшимся салом. Из волокон кокосовой пальмы Клифтон сделал толстый фитиль и продел его в куски сала. Получились своеобразные свечи, которые, правда, оплывали и трещали, но все-таки горели. Они давали слабый свет, освещая только стол, за которым собиралась вся семья. На следующий год Клифтон планировал применить другой способ освещения, более совершенный. Сало должно было уступить место растительному маслу. «Мы живем в ожидании газа», как любил повторять дядюшка Робинзон, который никогда ни в чем не сомневался.

Но несмотря на то, что остров казался дядюшке Робинзону совершенным и изобильным, все-таки чего-то не хватало. И однажды вечером дядюшка высказал свои сомнения.

— Но чего же не хватает? — удивилась миссис Клифтон.

— Я точно не знаю, но мне кажется, что наш остров как бы недостаточно серьезен, что он будто бы и не существует.

— О да! — ответил инженер. — Я вас понимаю, дядюшка Робинзон. Наш остров необходимо узаконить.

— Совершенно верно.

— Ему необходимо дать название.

— Название! Название! — закричали дети хором. — Давайте дадим нашему острову название!

— Да, — отозвался отец, — и не только острову, но и отдельным его частям. Это облегчит в будущем наши действия.

— Да, — согласился дядюшка Робинзон. — Когда нам вздумается пойти куда-нибудь, мы, по крайней мере, будем знать, куда именно мы идем.

— Ну так что же! Давайте придумывать названия! — закричал нетерпеливый Роберт. — Я предлагаю назвать наш остров в честь Роберта Клифтона.

— Одну минутку, мой мальчик, — прервал сына инженер. — Ты думаешь только о себе. Если мы действительно хотим назвать мысы, выступающие в море скалы, реки, горы да и сам остров, то должны дать им такие названия, которые напоминали бы нам о каких-либо фактах или обстоятельствах. Будем действовать по порядку. Прежде всего необходимо дать имя острову.

Обсуждение длилось долго. Все предлагали много названий, но никак не могли прийти к согласию.

— Право же, — сказал дядюшка Робинзон, — думаю, мне удастся примирить вас. У всех цивилизованных народов первооткрыватель имеет право давать собственное название своему открытию, и именно поэтому я предлагаю назвать наш остров островом Клифтона.

— Постойте, — живо откликнулся инженер. — Поскольку эта честь должна быть оказана настоящему первооткрывателю, спасителю моей жены и моих детей, нашему преданному другу, то мы назовем этот остров Флип-Айленд!

Раздалось громкое «ура». Дети окружили дядюшку Робинзона. Мистер и миссис Клифтон встали, чтобы пожать руку достопочтенного моряка. Тот не мог скрыть своего волнения и начал было отказываться от оказанной ему чести, однако все высказались за предложение инженера. Дядюшка Робинзон в конце концов был вынужден сдаться. Таким образом, название Флип-Айленд окончательно закрепилось за островом. Именно под ним он и будет фигурировать на современных географических картах.

Чтобы не остаться в долгу, дядюшка Робинзон уговорил назвать вулкан, возвышавшийся над островом, Клифтон-Маунт, то есть горой Клифтона. Обсуждение, как назвать остальные части острова, было долгим. Особенно горячие споры возникали между детьми. В конце концов все пришли к такому решению: бухта, в которую впадает река, получит название Первый Взгляд, так как именно она первой привлекла к себе внимание потерпевших кораблекрушение; извилистую же на всем протяжении реку назвали Серпентайн-Ривер, что говорило само за себя. Северному болоту, около которого дядюшка Робинзон нашел мистера Клифтона, было присвоено название Спасительное. Мыс, которым на севере заканчивался остров, получил наименование Старший, а мыс на противоположной, южной, стороне — Младший, в честь Марка и Роберта. Озеро, напоминавшее заброшенной на неведомую землю семье о родных краях, стало называться Онтарио. Проливу между островком и берегом было присвоено имя Харрисона, несчастного капитана «Ванкувера». А сам островок теперь назывался островком Тюленя. И наконец, гавани, которую в глубине бухты Первого Взгляда образовывало устье реки, было пожаловано название Део Грациас[190], что явилось свидетельством благодарности Богу, который не покинул попавшую в беду семью.

Белл и Джеку было немного обидно, что их имен не оказалось в географическом списке, однако мистер Клифтон дал твердое обещание присвоить их имена первым же географическим объектам, открытым при последующих исследованиях острова.

— А что касается вашей прекрасной матери, — добавил он, — то и ее имя не будет забыто. Дядюшка Робинзон и я хотим построить удобный дом, который станет нашей главной резиденцией. Именно этот дом и удостоится чести носить имя той, которая нам так дорога. Мы назовем наше жилище Элайза-хаус.

Это известие было встречено бурными аплодисментами. Все бросились обнимать и целовать мужественную женщину.

Во время бурного обсуждения никто не заметил, как наступил вечер. Пришла пора ложиться спать. Дети и мать удобно устроились на своих кроватях, покрытых шкурами и мхом. Дядюшка Юп тоже удалился в свою хижину.

А дядюшка Робинзон и мистер Клифтон, как обычно, отправились перед сном осматривать окрестности пещеры. Дядюшка Робинзон вновь поблагодарил инженера за то, что он дал острову его имя.

— Наконец, — произнес он, — существование нашего острова удостоверено законным путем, и он может занять почетное место на географических картах. Заметьте, мсье, мы можем отстаивать свое право первооткрывателей.

— Мой достопочтимый друг, — ответил Клифтон, — это очень серьезная проблема. Нужно выяснить, был ли Флип-Айленд обитаем до нашего появления здесь. Более того, необходимо уточнить, не находятся ли и сейчас на нем люди, кроме нас, разумеется.

— Что вы хотите сказать? — встревожился дядюшка Робинзон. — У вас есть основания так полагать?

— Да, есть, — сказал инженер, понизив голос. — Но об этом я расскажу только вам. Не стоит волновать нашу маленькую колонию.

— Вы правы, мсье, — согласился дядюшка Робинзон. — Но что вы имеете в виду?

— Что? Вы хорошо знаете этого рогатого петуха, которого мы поймали и поселили в нашем птичнике?

— Конечно, очень хорошо, — ответил дядюшка Робинзон.

— Так вот, друг мой, не думайте, что этот рог, этот отросток, который наш петух носит на голове, имеет естественное происхождение. Нет. Когда петух был еще маленьким цыпленочком, ему срезали гребешок и вживили накладную шпору. Через пару недель этот настоящий привой укоренился и теперь является неотъемлемой частью птицы. Это дело рук человека.

— А сколько лет нашему петуху? — спросил дядюшка Робинзон.

— От силы два года. Таким образом, мы можем утверждать, что два года тому назад на нашем острове жили люди. И скорее всего, это были белые люди.

 Глава XXIV


Дядюшка Робинзон, следуя совету инженера, сохранил в тайне их последний разговор, но выводы, сделанные Клифтоном из присутствия рогатого петуха на Флип-Айленде, были абсолютно логичными. Два года тому назад, остров, без сомнения, был обитаем. Но живут ли теперь на нем люди? Не похоже. Дядюшка Робинзон не обнаружил ни единого следа присутствия человеческих существ на этой земле. Впрочем, вопрос мог быть окончательно разрешен после тщательного обследования острова. Подобную экспедицию было решено провести на следующий год.

В октябре непрестанно дули порывистые ветры и лили затяжные дожди. Шлюпку вытащили подальше на берег, чтобы ее не разбил прибой, и ей, перевернутой вверх дном, предстояло всю зиму покоиться у подножия отвесной скалы. Ангар, служивший дровяным сараем, был заполнен аккуратно сложенными поленницами дров и охапками хвороста. Запасы мяса были основательно пополнены, а время от времени, когда позволяла погода, на охоте можно было добывать свежую дичь. Что касается птичьего двора, то он процветал. Его обитателям даже становилось тесно на огороженной территории. Хозяйка птичника, которой помогали ее дети, была всецело озабочена тем, как прокормить этот пернатый мирок. На ее попечении находилась великолепная пара дроф — самец и самка — в окружении многочисленных пушистых малышей. Эти голенастые относятся к роду Houbaropsis[191] и отличаются тем, что вокруг шеи у них растут длинные перья, напоминающие нечто вроде накидки. Дрофы питаются как травами, так и червями. Расплодились также и утки. Эти широконоски, у которых надклювье удлиняется с обеих сторон перепончатыми отростками, оживленно барахтались в искусственном водоеме. В птичнике обитала и пара черных петухов со множеством цыплят. Своим названием они были обязаны цвету гребешка, мясистого утолщения на шее, и эпидермиса[192], хотя их мясо было белым и очень вкусным. Само собой разумеется, что внутренние стены пещеры дядюшка Робинзон обил досками. Он также соорудил шкафы. Отдельный угол был отведен для растительных продуктов, которые имелись в изобилии. Колонисты собрали огромное количество семян пинии. Здесь же хранились корни растения, принадлежащего к семейству аралиевых, встречающемуся во всех регионах земного шара. Это были корни dimarphantus edulis, душистые, немного горьковатые, но приятные на вкус. Японцы употребляют их в пищу зимой. Дядюшка Робинзон вспомнил, что ел их в Эдо[193] и что они действительно превосходны.

Наконец, одно из самых страстных желаний матери исполнилось благодаря советам дядюшки Робинзона, обладавшего огромным жизненным опытом.

Это событие произошло в первые дни ноября. Тогда Гарри Клифтон сказал жене:

— Не правда ли, дорогая, ты будешь счастлива, если мы сумеем раздобыть сахар?

— Конечно, — ответила миссис Клифтон.

— Ну что же, мы в состоянии его изготовить.

— Вы нашли сахарный тростник?

— Нет.

— Сахарную свеклу?

— Нет. Но природа преподнесла нам подарок: на острове растет с виду обычное, но на самом деле очень ценное дерево — клен.

— И клен даст сахар?

— Да.

— Разве об этом кто-нибудь когда-либо слышал?

— Дядюшка Робинзон.

Действительно, дядюшка Робинзон не ошибался. Клен, один из наиболее полезных представителей семейства кленовых, произрастает во всех странах умеренного климата — в Европе, в Азии, на севере Индии, в Северной Америке. Из шестидесяти видов этого семейства самым полезным является канадский, или, как его еще называют, сахарный, клен — он обильно выделяет сладкий сок.

Во время одной из прогулок на юг, по ту сторону холмов, закрывающих южную часть острова, Клифтон и дядюшка Робинзон обнаружили множество этих деревьев.

Зима — самое благоприятное время для добывания сахара из сахарных кленов. Поэтому было решено заняться этой работой в первые дни ноября. Отец, дядюшка Робинзон, Марк и Роберт отправились в кленовый лес, оставив дом под присмотром Фидо и дядюшки Юпа.

Проходя мимо кроличьей лужайки, дядюшка Робинзон сделал небольшой круг, чтобы проверить медвежью яму, но она была, к сожалению, как всегда, пуста.

Придя в лес и увидев так называемые сахарные деревья, Роберт начал шутить и посмеиваться. Однако на его легкомысленные насмешки никто не обратил внимания, и операция началась.

С помощью топора дядюшка Робинзон сделал надрезы на дюжине кленов, и тотчас же потек сладкий, хрустально прозрачный сок. Оставалось только собрать его в специально принесенные сосуды. Сам сбор не составлял особого труда. Когда сосуды наполнились, дядюшка Робинзон тщательно их закупорил, и все вернулись домой.

Но работа на этом не закончилась. Теперь, когда сок кленовых деревьев был собран, он начал приобретать беловатый цвет и консистенцию сиропа; но чтобы получить сахар, о котором мечтала миссис Клифтон, сироп следовало очистить от примесей. Для этого сок поставили на огонь для выпаривания. Вскоре на поверхности образовалась пена. Как только сок начал густеть, дядюшка Робинзон принялся помешивать его деревянной лопаточкой, чтобы ускорить выпаривание и выгнать сильный и резкий запах. После нескольких часов кипения сок превратился в густой сироп. Сироп был разлит в глиняные формочки, которые дядюшка Робинзон специально смастерил, придав им различные конфигурации. На следующий день остывший сироп предстал в виде кусочков и плиточек: сахар этот был золотистого цвета, почти прозрачный и превосходного вкуса. Миссис Клифтон была в восторге, а Джек и Белл просто счастливы. Они уже мысленно представляли себе на десерт сладкие блюда и пирожные. Но еще больший восторг испытывал дядюшка Юп, слывший отчаянным гурманом. Это был его единственный недостаток, который, впрочем, ему благосклонно прощали.

Маленькая колония теперь не испытывала недостатка в сахаре. Решено было использовать его для изготовления приятного напитка, который колонисты предпочли настою перебродившего кокоса. И вот как это произошло.

Клифтон прекрасно знал, что из молодых побегов некоторых хвойных деревьев можно приготовить противоцинговый отвар, который часто употребляют моряки в дальних плаваниях. Для этого лучше всего подходят побеги abies canadensis и abies nigra[194] как раз они и росли на нижних склонах центрального пика. По совету инженера было собрано большое количество этих побегов. Потом их положили в воду и поставили на пылающий огонь. Полученный отвар подсластили кленовым сахаром и затем оставили перебродить. В результате рацион колонистов пополнился приятным обеззараживающим напитком, который англо-американцы называли spring-beer, то есть пихтовое пиво[195].

До наступления первых холодов без особых трудов была завершена еще одна важная операция: предстояло посадить зерно малышки Белл, чтобы из него получить в будущем первый урожай пшеницы. Из одного-единственного зернышка должны были вырасти десять колосьев, которым предстояло дать — каждому — по восемьдесят зерен, то есть в общей сложности восемьсот зерен. Следовательно, при четвертом урожае — а может быть, на этой широте можно будет собирать и по два урожая в год — они дадут в среднем четыреста миллиардов зерен.

Теперь предстояло охранять это одно-единственное зерно от всех возможных напастей. Оно было посажено на участке земли, защищенном от морских ветров, а Белл взяла на себя заботу оберегать его от червей и насекомых.

В конце ноября установилась дождливая и холодная погода. К счастью, пещера была хорошо обустроена. Не хватало только камелька, и колонисты немедленно принялись за его устройство. Работа оказалась не из легких. Никто из островитян ранее не занимался подобной работой. Приходилось все делать впервые. Но в конце концов дядюшке Робинзону удалось смастерить что-то вроде глиняной печки — достаточно широкой и достаточно глубокой, чтобы топить ее дровами. Печка эта должна была давать довольно много тепла. Оставалось решить вопрос с трубой, выводящей дым наружу. Это оказалось самым трудным. Ни у кого не возникло даже мысли пробить дыру в своде пещеры, ведь над ней возвышалась мощная гранитная скала огромной высоты. Клифтон и дядюшка Робинзон решили проделать отверстие в передней стене скалы. Подобная работа требовала времени и терпения. К тому же отсутствовали нужные инструменты. Тем не менее, с помощью длинного заостренного гвоздя, который дядюшка Робинзон вытащил из шлюпки, удалось проделать дыру, в которую и вставили длинную бамбуковую трубу со сквозным отверстием по всей длине. Эту трубу приладили к глиняной коленчатой трубе, начинавшейся у самой печки. Таким образом, дым без труда выходил наружу. Итак, получился более или менее сносный камелек, правда, изрядно дымивший при юго-восточном ветре, однако колонистам не приходилось привередничать. Дядюшка Робинзон не мог налюбоваться на свою работу.

В конце ноября наступил сезон дождей. Возникла необходимость провести кое-какие работы в самой пещере. Дядюшка, нарвавший загодя ивовых прутьев, показывал детям, как плести корзины и плетенки. Сам он из ивняка и глины мастерил большие клетки — зимний приют для обитателей птичьего двора. Тем же способом было сооружено подходящее жилье для дядюшки Юпа. Юп охотно подносил все необходимые материалы. Во время работы дядюшка беседовал с орангутаном. Правда, разговор получался, скорее, с самим собой. И все-таки моряк и Юп стали закадычными друзьями. Орангутан был, казалось, очень доволен своим новым жильем. Он, конечно, не мог словами выразить восхищение архитектору, а вот дети нашли жилище настолько элегантным, что тотчас окрестили его Юп-паласом.

В первые дни декабря внезапно наступили сильные холода. Колонистам приходилось облачаться в непривычную одежду. Одетые в шкуры, вывернутые мехом наружу, члены маленькой колонии имели довольно своеобразный вид.

— Мы похожи на Юпа, — говорил, смеясь, дядюшка Робинзон, — только с одной разницей: в отличие от нас он не может снять с себя эти одежды.

Семья Клифтон выглядела как эскимосы. Однако это не имело никакого значения. Главное, ветер был не в состоянии продуть теплые шкуры. Каждый имел сменную одежду и мог не бояться зимних ненастий.

В середине декабря снова зарядили проливные дожди. Серпентайн-Ривер значительно вздулась из-за огромного количества воды, сбегавшей с горы. Место первой стоянки было затоплено: вода поднялась до самого подножия горы. Намного поднялся уровень воды в озере, и Клифтон опасался, как бы вода не хлынула через край, что причинило бы огромный ущерб посадкам. Безусловно, наводнение могло бы захлестнуть и Элайза-хаус. И тогда инженер осознал насущную необходимость возведения плотины, способной сдерживать паводок, поскольку вся часть берега ниже уровня озера могла очутиться под водой.

К счастью, дожди прекратились, и угроза паводка миновала. Но за ливнями последовали ураганные шквалистые ветры, от которых сильно пострадал лес. Было слышно, с каким грохотом падали деревья, но дядюшка Робинзон не слишком сетовал на это, полагая, что ураган сделает за него работу лесоруба. Ведь потом не составит никакого труда заготавливать дрова. И дядюшке Юпу, и дядюшке Робинзону не придется больше тратить силы на то, чтобы рубить деревья.

Само собой разумеется, в очаге Элайза-хауса горел веселый огонь. Зачем экономить дрова? Ведь запасы их неисчерпаемы. Потрескивание поленьев вносило оживление в пещеру, как и нежное щебетание двух малышей. Никто из членов семьи не сидел сложа руки. Изготовление стрел и корзин, починка одежды, заботы по приготовлению пиши — все это было делом всех, но каждый выполнял свою часть работы, придерживаясь программы, которую составил Клифтон.

Не были забыты умственные занятия и нравственное воспитание. Клифтон давал детям ежедневные уроки. Он сумел захватить с собой несколько листов бумаги в тот самый момент, когда покинул «Ванкувер». В дневник записывались самые интересные случаи, происходившие на этом удивительном острове. Записи были короткими, но очень точными. Они позволяли восстановить каждый день, пережитый семьей, заброшенной волею судьбы на пустынный остров. История семьи — это правдивый рассказ о жизни на острове.

Близился к концу [1861] год. Вот уже девять месяцев, как Клифтон и его близкие жили на Флип-Айленде. Их первоначально плачевное положение значительно улучшилось. Теперь у них была удобная пещера, хорошо защищенная со всех сторон надежной изгородью, богатый птичий двор, устричный заповедник, загон для крупного скота, постепенно заполнявшийся. Они обладали луками, порохом, имели хлеб, трут, одежду, не испытывали недостатка ни в мясе, ни в рыбе, ни во фруктах. Разве все это не повод смело смотреть в будущее?

Тем не менее Клифтона постоянно беспокоил один серьезный вопрос. Обитаем ли остров? Клифтон и дядюшка Робинзон не раз обсуждали, откуда на острове мог появиться рогатый петух. То, что люди высаживались здесь, не подлежало сомнению. Но находятся ли они на острове и сейчас? Конечно нет — ведь не обнаружено ни единого следа человеческих существ. В конце концов, Клифтону и дядюшке Робинзону удалось выбросить тревожные мысли из головы. Они больше никогда не обсуждали этот вопрос, однако весьма неожиданное происшествие заставило их насторожиться.

Двадцать девятого декабря Марк поймал молоденького зайчонка, вероятно заблудившегося и плутавшего вдали от родной норы. Зайчонка забили, поджарили и подали на обед. Все получили себе по кусочку. Дядюшке Робинзону досталась заячий окорочок.

Почтенный моряк ел с аппетитом, шумно работая челюстями, как вдруг громко вскрикнул.

— Что с вами? — с волнением спросила миссис Клифтон.

— Да ничего особенного, мадам, ничего, если не считать, что я только что сломал зуб[196].

И это было правдой.

— Но что могло находиться в мясе зайчонка? — удивился Клифтон.

— Камешек, мсье, просто маленький камешек, — ответил дядюшка Робинзон. — Специально для меня!

— Бедный дядюшка Робинзон! — вздохнула Белл. — Одним зубом меньше!

— О мадемуазель, — ответил ей дядюшка Робинзон, — у меня осталось еще тридцать два зуба. А этот был лишний.

Все засмеялись и вновь принялись за еду.

Но когда трапеза была окончена, дядюшка Робинзон отвел Клифтона в сторону:

— Вот, мсье, тот самый камешек. Сделайте одолжение, скажите, как бы вы его назвали.

— Дробинка! — воскликнул Клифтон.

И действительно, это была дробинка.

Паровой дом 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 Глава I ЦЕНА ГОЛОВЫ

«Награду в две тысячи фунтов стерлингов получит тот, кто выдаст живым или мертвым одного из главарей восстания сипаев[197]. В президентстве[198] Бомбея видели этого человека — набоба[199] Данду Панта, более известного как...»

Такое объявление могли прочитать жители Аурангабада вечером 6 марта 1867 года.

Последнее имя — ненавистное, навеки проклятое одними и втайне восхищавшее других — отсутствовало в объявлении, не так давно повешенном на стене разрушенного бунгало[200], что стояло на берегу Дудхмы.

Нижний край бумаги только что оторвала рука факира[201], никем не замеченного на этом пустынном берегу. Вместе с обрывком исчезло и имя генерал-губернатора президентства Бомбея, наместника вице-короля Индии.

На чго же рассчитывал факир? Возможно, срывая объявление, надеялся, что мятежнику удастся избежать преследования и ареста? Неужели он мог подумать, что столь ужасная слава исчезнет с обрывком бумаги?

Безумная мысль! Ведь стены домов, дворцов, мечетей, отелей Аурангабада пестрели точно такими же объявлениями. Более того, пробегая по улицам города, глашатай громким голосом выкрикивал постановление губернатора. Жители самых маленьких поселков провинции уже знали, что целое состояние обещано тому, кто выдаст этого Данду Панта. Его имя, сорванное с одного объявления, облетит все президентство еще до двенадцати часов. Если известие было достоверным и набоб действительно искал убежища в этой части Индостана, то, несомненно, он вскоре будет схвачен.

Какому же чувству поддался факир, срывая одно из многих тысяч объявлений?

Конечно, чувству гнева, а, быть может, отчасти и презрения. Как бы то ни было, пожав плечами, он углубился в самый густонаселенный и бедный квартал города.

Внутреннюю часть полуострова Индостан называют Декан. Она заключена между двумя горными системами — Западными и Восточными Гатами. Обычно так именуют среднюю часть Индии, лежащую по эту сторону Ганга. Декан, что на санскрите[202] означает «юг», насчитывает несколько провинций. Одной из самых значительных является Аурангабад, главный город которой был когда-то столицей всего Декана.

В ХVII веке знаменитый могольский император Аурангзеб[203] перенес свой двор в этот город, известный еще в начальные времена истории Индостана под именем Кирки. В нем жило в ту пору сто тысяч человек. В наше время при господстве англичан там насчитывается не более пятидесяти тысяч. Англичане управляют им от имени низама[204] Хайдарабада. Между тем это один из городов полуострова, наиболее благоприятный для здоровья, его до сих пор щадила азиатская холера и обходили эпидемии лихорадки — бича Индии.

Аурангабад сохранил следы своего былого великолепия. Дворец Великого Могола, возвышающийся на правом берегу Дудхмы, мавзолей султанши, любимой жены Шах-Джахана, отца Аурангзеба, мечеть — копия изящной Тадж-Махал, которая возносит ввысь свои четыре минарета вокруг грациозно округленного купола, есть и другие памятники, построенные рукой мастера и богато украшенные. Все они свидетельствуют о величии и могуществе самого знаменитого среди завоевателей Индостана, того, кто привел это королевство, присоединив к нему Кабул и Ассам, к вершинам процветания.

Хотя с тех пор, как уже было сказано, численность населения Аурангабада значительно уменьшилась, человек еще легко мог затеряться среди многообразия составлявших его племен. Факир, настоящий или мнимый, смешавшись с толпой, ничем не отличался от нее. Подобных ему тьма-тьмущая в Индии. Они образуют вместе с «сеидами»[205] секту религиозных нищих, которые просят подаяния, пешком или на лошади, и умеют потребовать его, если не подадут по доброй воле. Они не гнушаются ролью добровольных мучеников и пользуются полным доверием низших классов.

Факир, о котором идет речь, был человеком высокого роста, более пяти английских футов девяти дюймов[206], лет сорока, от силы сорока двух. В нем угадывался махрат[207], особенно говорил об этом блеск его черных, постоянно настороженных глаз, однако тонкие черты, присущие его народности, с трудом просматривались под множеством оспин, покрывавших его щеки. Этот мужчина в полном расцвете сил производил впечатление человека гибкого и крепкого. Имелась и особая примета — на левой руке недоставало одного пальца. Волосы его были окрашены в красный цвет, он ходил босиком, на голове носил тюрбан, тело едва прикрывала ветхая шерстяная рубашка в полоску, перехваченная поясом. На груди яркими красками были нарисованы символы двух принципов индуистской мифологии — охранительного и разрушительного: голова льва четвертого воплощения Вишну, три глаза и символический трезубец свирепого Шивы.

Между тем явное и вполне понятное волнение охватило улицы Аурангабада, особенно те из них, где шумела разноплеменная толпа нижних кварталов. Люди сновали там взад-вперед, выйдя из жалких лачуг, служивших им жильем. Мужчины, женщины, дети, старики, европейцы и местные жители, солдаты королевских и туземных полков, всякого рода попрошайки, крестьяне из окрестных деревень собирались группами, с жаром спорили, жестикулировали, обсуждая объявление, прикидывали возможности получить большую награду, обещанную правительством. Возбуждение царило не меньшее, чем перед колесом лотереи, где самый большой выигрыш составляет две тысячи фунтов стерлингов. Можно добавить даже, что на этот раз любой мог вытянуть выигрышный билет, и им была голова Данду Пакта. Правда, требовалось особое везение, чтобы повстречать набоба, да и немалая смелость, чтобы схватить его.

Факир — явно единственный из всех, кого не прельщала надежда на получение награды, — расхаживал в толпе, время от времени останавливаясь и слушая, о чем говорят, как человек, который мог бы извлечь из этого какую-то пользу. Он не вмешивался ни в какие разговоры и не раскрывал рта, но глаза и уши его были открыты.

— Две тысячи фунтов стерлингов тому, кто выдаст набоба! — воскликнул один из толпы, вздымая к небу крючковатые руки.

— Не выдаст, — ответил другой, — а поймает, это совсем другое дело!

— А ведь и правда, набоб не тот человек, чтобы позволить схватить себя без яростной борьбы!

— Но разве не говорили недавно, будто он умер от лихорадки в джунглях Непала?

— Ничего подобного, неправда! Хитрый Данду Пант решил прослыть мертвым, чтобы жить в большей безопасности!

— Ходили слухи, что его даже похоронили в лагере на границе!

— Ложные похороны, чтобы сбить с толку!

Факир и глазом не моргнул, услышав, что о последнем факте говорится тоном, не допускающим никаких сомнений. Однако на лбу его собрались морщины, когда он услышал, как некий индус — один из наиболее возбужденных в толпе, с которой смешался факир, привел подробности, слишком точные, чтобы быть недостоверными.

— Известно лишь, что в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году набоб укрывался вместе со своим братом Балао Рао и прежним раджей[208]. Гонда Деби-Букс-Сингхом в лагере, у подножия одной из гор Непала, Там, теснимые английскими войсками, все трое решили перейти индокитайскую границу. И вот, прежде чем это сделать, они решили для того, чтобы распространить слухи о своей смерти, устроить похороны. Но если что и похоронили, то только палец левой руки, который они отрезали перед этим обрядом.

— Откуда вы все это знаете? — спросил кто-то из слушателей индуса, говорившего с большим апломбом.

— Я присутствовал на похоронах, — отвечал тот. — Солдаты Дан-ду Панта взяли меня в плен, мне удалось бежать лишь шесть месяцев спустя.

Все время, пока индус рассказывал, факир не спускал с него глаз, предусмотрительно спрятав искалеченную руку под шерстяным лоскутком, прикрывавшим его грудь. Он слушал, не говоря ни слова, но губы его дрожали, приоткрывая острые зубы.

— Значит, вы знаете набоба? — спросили бывшего пленника Дан-ду Панта.

— Да, — ответил индус.

— И вы узнали бы его, если бы случай свел вас лицом к лицу?

— Конечно, как самого себя.

— Тогда у вас есть шанс получить награду в две тысячи фунтов стерлингов, — заявил один из собеседников с плохо скрытой завистью.

— Возможно, — ответил индус, — если только набоб будет так неосторожен, что рискнет появиться в президентстве Бомбея, хотя мне это кажется маловероятным!

— А зачем бы ему здесь появляться?

— Конечно, для того чтобы попытаться поднять на новый бунт, — сказал кто-то, — если не сипаев, то, по крайней мере, жителей центральных деревень.

— Ну раз правительство утверждает, что его обнаружили в провинции, — вернулся к прежней теме один из собеседников, принадлежащий к категории людей, считающих, что власти никогда не могут ошибаться, — значит, оно хорошо осведомлено на этот счет!

— Да будет так! — отозвался индус. — Пусть Брахма[209] сделает так, чтобы Данду Пант встретился мне на пути, и мое состояние обеспечено!

Факир отпрянул на несколько шагов, но не отвел взгляда от бывшего пленника набоба.

Была уже поздняя ночь, но оживление на улицах Аурангабада не улеглось. Слухи о появлении набоба разрастались. То уверяли, что его видели в самом городе, то — что он уже далеко отсюда. Утверждали также, будто эстафета, присланная с севера провинции, только что привезла губернатору весть об аресте Данду Панта. В девять вечера наиболее осведомленные клялись, что его уже заключили в городскую тюрьму вместе с несколькими тхагами[210], которые более тридцати лет влачат там жалкое существование, и что его повесят на следующий день на восходе солнца без соблюдения каких бы то ни было формальностей, как поступили на площади Сипри с Тантия Топи[211], его знаменитым сподвижником. Однако в десять часов появилось еще одно противоречивое сообщение. Разнесся слух, что заключенный почти сразу сбежал, и это вернуло некоторую надежду всем, кого прельщала награда в две тысячи фунтов стерлингов.

На самом деле все эти разноречивые слухи были ложны. Наиболее осведомленные знали не больше других. Цена головы набоба была прежней. Но она еще оставалась на плечах набоба.

Между тем индус, лично знавший Данду Панта, был ближе любого другого к получению награды. Мало кому, особенно в президентстве Бомбея, случалось встречаться с суровым предводителем великого восстания. Его знали скорее на севере и в центре, в Синдхи, в Бандельканде, Ауде, в окрестностях Агры, Дели, Канпура и Лакхнау — арене ужасной резни, вызванной его приказами, где все население поднялось против него и выдало его английскому правосудию. Родственники его жертв — вдовы, братья, сестры и дети — еще оплакивали тех, кого набоб повелел казнить сотнями. Прошло десять лет, но чувства ненависти и мести еще горели в их сердцах. Неужели Данду Пант оказался столь неосторожен, что рискнул появиться в провинции, где его имя было проклято всеми? Если же, как говорят, он перешел индокитайскую границу и по неизвестным причинам (планы новых восстаний или что-то другое) покинул надежное убежище, скрытое от англо-индийской полиции, то обеспечить себе хоть какую-то безопасность он мог только в провинциях Декана.

Известно, однако, что правительство, едва прослышав о его появлении в президентстве, тотчас же назначило цену за его голову.

Все же следует отметить, что представители высших классов Аурангабада — магистраты, офицеры, чиновники — сомневались тем не менее в точности правительственной информации. Столько раз уже распространялись слухи, что неуловимый Данду Пант обнаружен и даже схвачен! Однако потом эти слухи не подтверждались. Возникла даже легенда о том, что набоб обладает способностью быть вездесущим, расстраивать планы самых проворных агентов полиции.

Но в народе сообщение об аресте Данду Панта не вызывало сомнений.

В числе наименее недоверчивых, естественно, оказался бывший пленник набоба. Бедный малый, завороженный большой наградой, жаждой личного реванша, думал лишь о том, чтобы поскорее отправиться на поиски набоба. План был очень прост. На следующий же день индус собирался предложить свои услуги губернатору; затем, выяснив в точности все, что известно полиции о Данду Панте, он рассчитывал отправиться туда, где видели набоба.

К одиннадцати часам вечера, наслушавшись разных речей, он устал и решил наконец пойти отдохнуть. Жилищем ему служила лодка у берега Дудхмы, куда он и направился, полузакрыв глаза и предаваясь своим мечтам.

Факир устремился вдогонку, стараясь оставаться незамеченным. Индус и не подозревал, что следом за ним кто-то крадется в темноте.

В столь поздний час этот населенный квартал Аурангабада не так оживлен. Его главная улица ведет к пустырям, выходившим на берег Дудхмы и представлявшим собой что-то вроде пустыни на окраине города. Несколько запоздалых прохожих поспешно пересекали ее и возвращались в места более многолюдные. Вскоре затихли звуки последних шагов, но индус не заметил, что он оказался один на берегу реки.

Факир продолжал идти вслед за ним, выбирая темные места, прячась в тени деревьев или за стенами развалин, встречавшихся тут и там.

Предосторожность вовсе не излишняя — только что взошла луна и осветила все вокруг расплывчатым неясным светом. Индус мог лишь почувствовать, что за ним следят и даже преследуют. Услышать же шаги факира было невозможно, потому что, двигаясь босиком, он не шел, а скорее скользил по земле. Ни малейшего шума, который выдал бы его присутствие на берегу Дудхмы.

Так прошло пять минут. Индус добрался — можно сказать машинально — до жалкой лодки, где обычно ночевал. Он шел как человек, привыкший каждый вечер приходить в это пустынное место, и был всецело погружен в мысли о том шаге, который собирался предпринять завтра, пойдя к губернатору. Надежда отомстить набобу, отнюдь не мягкосердечному по отношению к своим пленникам, соединяясь со страстным желанием получить награду, делала его слепым и глухим одновременно.

Он, видимо, не осознавал опасности, которую могли навлечь на него его неосторожные слова, и не видел, как факир мало-помалу приближался.

Вдруг какой-то человек прыгнул на него, как тигр, молния блеснула в его руке. То луч луны сверкнул на лезвии малайского кинжала.

Индус, пораженный в грудь, тяжело упал на землю. Однако, хотя удар был нанесен уверенной рукой, несчастный был еще жив. Несколько с трудом произнесенных слов вылетело из его губ вместе с потоком крови.

Убийца склонился к земле, схватил свою жертву, приподнял ее и, подставляя свое лицо лунному свету, произнес:

— Ты узнаешь меня?

— Он, — прошептал индус.

И ужасное имя факира стало последним его словом, он задохнулся и испустил дух.

Минуту спустя тело индуса исчезло в Дудхме.

Факир подождал, пока не затихнет всплеск воды. Тогда, повернув назад, он пересек пустыри, затем жилые кварталы, где постепенно толпы людей рассеивались, а улицы пустели, и быстрым шагом направился к городским воротам. Он подошел в момент, когда ворота собирались запирать. Несколько солдат королевской армии занимали посты, преграждая выход. Факир уже не мог покинуть Аурангабада, как намеревался.

— Все же мне надо выйти сегодня ночью... или я никогда не выйду отсюда! — пробормотал он.

Он пошел по другой дороге, вдоль городской стены, и в двухстах шагах от ворот взобрался на вал, чтобы достичь верхней части крепостной стены. Гребень ее с внешней стороны возвышался футов на пятьдесят над уровнем рва, окружавшего стену. Это была отвесная стена, без выступов и неровностей, за которые можно было бы ухватиться. Казалось абсолютно невозможным, чтобы человек сумел спуститься по ее поверхности. Можно бы, конечно, попробовать это сделать с помощью веревки, однако пояс факира имел всего лишь несколько футов в длину и не доставал до подножия стены.

Факир на минуту остановился, огляделся и задумался, что бы такое предпринять.

Над верхней частью крепостной стены высилось несколько темно-зеленых куполов, образованных листвой больших деревьев, которые обрамляют Аурангабад своеобразным растительным поясом. С этих деревьев свисали длинные упругие и прочные ветви. Мелькнула мысль — а нельзя ли использовать их для спуска в ров? Риск, конечно, велик, но выхода нет.

Едва лишь эта мысль пришла в голову факира, как все колебания исчезли. Он скрылся под одним из куполов и вскоре вновь появился, вися на длинной ветке, сгибавшейся под тяжестью его тела, но уже вне стен города.

Как только ветка согнулась и коснулась верхнего края стены, факир медленно заскользил по ней, как по веревке с узлами. Он сумел преодолеть половину пути, но тридцать футов еще отделяли его от спасительной земли.

Он повис на вытянутых руках, пытаясь ногой нащупать какую-нибудь выбоину в стене, которая могла бы стать для него опорой...

Вдруг несколько молний прорезали темноту. Дозорные заметили беглеца и открыли огонь, к счастью для него, не очень точный. И все же одна пуля прошла на два пальца выше его головы и, угодив в ветку, на которой он висел, почти перебила ее.

Через двадцать секунд ветка обломилась и факир упал в ров. Другой на его месте сломал бы себе шею, он же остался цел и невредим.

Подняться, взобраться на противоположный склон среди града пуль второго залпа, ни одна из которых его не задела, исчезнуть в ночи было для беглеца не более чем забавой.

В двух милях от этого места, вне стен Аурангабада, располагались невидимые для глаза казармы английских войск.

В двухстах шагах от них факир остановился, обернулся, простер к городу свою искалеченную руку, и с губ его сорвалось:

— Горе тому, кто вновь попадет во власть Данду Панта! Англичане, вы еще не покончили с Наной Сахибом!

Нана Сахиб! Это боевое имя, самое грозное из всех, кому восстание 1857 года принесло кровавую славу, набоб вновь бросил поработителям Индии как последний вызов.

 Глава II ПОЛКОВНИК МОНРО

— Что же вы, дорогой Моклер, ничего не говорите о своем путешествии? — спросил меня инженер Банкс. — Можно подумать, вы до сих пор не покидали Парижа! Как вам понравилась Индия?

— Индия! — ответил я. — Чтобы более или менее верно судить о ней, надо, по крайней мере, ее увидеть.

— Допустим, — согласился инженер, — но вы ведь только что пересекли весь полуостров от Бомбея до Калькутты и, если не слепы...

— Я не слеп, дорогой Банкс. Впрочем, во время этого переезда я был действительно... ослеплен...

— Ослеплен?..

— Да! Ослеплен дымом, паром, пылью, копотью и, более того, скоростью движения. Не хочу ругать железные дороги, потому что вы, мой дорогой Банкс, их строите, однако обречь себя на заточение в душном купе вагона, среди зеркал и портьер, ползти днем и ночью со скоростью менее десяти миль в час, то по виадукам в обществе орлов и ягнятников-бородачей, то в туннелях, кишащих мышами и крысами, останавливаясь только на вокзалах, похожих друг на друга как две капли воды, видеть лишь крепостные стены городов да верхушки минаретов, то и дело слышать свист парового котла, стук колес и визг тормозов локомотива — разве это называется путешествовать?

— Хорошо сказано! — воскликнул капитан Худ. — А ну-ка, Банкс, ответьте, если сможете. А что вы об этом думаете, мой полковник?

Полковник, к которому обратился капитан Худ, слегка наклонил голову и ограничился следующим замечанием:

— Мне было бы интересно узнать, что Банкс ответит нашему гостю, господину Моклеру.

— Ничего нет проще, — произнес инженер. — Признаю, что Моклер прав во всем.

— Но тогда, — воскликнул капитан, — зачем же вы строите железные дороги?

— Чтобы позволить вам, капитан, добраться за шестьдесят часов от Калькутты до Бомбея, когда вы спешите.

— Я никогда не тороплюсь.

— Ну что ж, в таком случае, Худ, идите пешком по Great Trunk road — Великому Колесному Пути.

— Я как раз это и собираюсь сделать.

— Когда же?

— Как только полковник согласится составить мне компанию. Славная получится прогулка в восемь-девять сотен миль через весь полуостров!

Полковник ограничился улыбкой и вновь впал в состояние глубокой задумчивости, из которого инженер Банкс и капитан Худ с таким трудом недавно его вывели.

Я уже месяц провел в Индии, проехал по Great Indian Peninsular — Большой Индийской дороге, связывающей через Аллахабад Бомбей с Калькуттой, но, в сущности, так ничего и не узнал о полуострове. Поэтому в мои планы входило объехать сначала его северную часть, по ту сторону Ганга, посетить большие города, изучить известные памятники, посвятив этому изучению столько времени, сколько потребуется, чтобы оно было основательным.

С инженером Банксом я познакомился несколько лет назад в Париже. С тех пор нас связывала тесная, все более крепнущая дружба. Я обещал приехать к нему в Калькутту, как только закончится строительство участка пути между Пенджабом и Дели, в котором он был занят. После завершения работ Банкс имел право на несколько месяцев отдыха, и я попросил его провести их со мной в поездке по Индии. Конечно, он принял это предложение с энтузиазмом. Итак, мы должны были отправиться в путь через несколько недель, с наступлением благоприятного сезона.

Когда в марте 1867 года я прибыл в Калькутту, Банкс познакомил меня с одним из своих славных товарищей, капитаном Худом, а затем представил своему другу, полковнику Монро, у которого мы и проводили этот вечер.

Наш хозяин, человек лет сорока семи, жил в отдельном доме в европейском квартале и, следовательно, вне сутолоки, характерной для торговых центров и черного города, из которых, собственно, и состоит столица Индии[212]. Этот квартал когда-то назывался «город дворцов». Дворцы и вправду там были, если такое название можно применить к жилищам, которые если и имеют что-то общее с дворцами, то разве только портики, колонны и террасы. Калькутта — место слияния всех архитектурных стилей, которые английский вкус обычно внедряет в города как Нового, так и Старого Света.

Что касается дома полковника Монро, то это было обычное бунгало — одноэтажное строение на кирпичном фундаменте, напоминающее пагоду. Обрамленная тонкими колоннами веранда огибала дом. По обе стороны, образовывая два крыла, располагались кухня, сараи и разные службы. Все это окружал сад с прекрасными деревьями, обнесенный невысокими стенами.

Это был дом человека с большим достатком. Полковник держал много слуг, как принято в англо-индийских семьях в Индии. Мебель и все хозяйство в доме и вне его содержалось в строгом порядке, но здесь не чувствовалось присутствия женской руки.

Управление слугами и ведение хозяйства полковник полностью возложил на своего старого товарища по оружию, исключительно смелого и преданного ему шотландца Мак-Нила, «проводника» королевской армии и сержанта, вместе с которым он участвовал в индийской кампании.

Мак-Нил — высокий, крепкий мужчина, сорока пяти лет, с большой бородой, как у шотландских горцев. Манеры, лицо, традиционный костюм — все выдавало в нем старого солдата шотландского полка, хотя он и оставил военную службу одновременно с полковником Монро. Оба они ушли в отставку после 1860 года. Но, вместо того чтобы вернуться в родные «глены»[213], оба остались в Индии и жили в Калькутте, в обстановке некоторой сдержанности и уединения.

Представляя меня полковнику Монро, Банкс посоветовал:

— Не говорите ему ничего о восстании сипаев, а главное, никогда не упоминайте имени Наны Сахиба.

Полковник Эдуард Монро принадлежал к старинному шотландскому роду, предки которого оставили след в истории Соединенного Королевства. Среди них был сэр Гектор Монро, который командовал армией Бенгалии в 1760 году и усмирил бунт сипаев. Они же вновь восстали, правда, уже через сто лет.

Майор Монро подавил мятеж без жалости и колебаний, в один день, приказав привязать двадцать восемь повстанцев к жерлу пушек, — ужасная казнь, которая часто применялась и во время восстания 1857 года. Возможно, предок полковника и был изобретателем этой жестокой казни.

Когда началось восстание сипаев, полковник Монро командовал 93-м шотландским пехотным полком королевской армии. Он провел почти всю кампанию под началом сэра Джеймса Аутрама, одного из героев этой войны, заслужившего прозвище «Баяр[214] индийской армии», — как назвал его сэр Чарлз Напиер[215]. С ним полковник Монро был в Канпуре, вторую кампанию он провел с Колином Кэмпбеллом, выдержал осаду в Лакхнау и сражался плечом к плечу с этим прославленным воином до тех пор, пока Аутрама не назначили членом Совета Индии в Калькутте.

В 1858 году сэр Эдуард Монро стал кавалером ордена Звезды Индии и баронетом, а его жена могла бы носить титул леди Монро[216], если бы, к несчастью, не погибла 27 июня 1857 года во время жестокой резни в Канпуре, учиненной по приказу Наны Сахиба.

Леди Монро — друзья полковника и не называли ее иначе — была обожаема своим мужем. Ей едва исполнилось двадцать семь лет в момент, когда она погибла вместе с двумястами жертвами этой зверской бойни. Почти чудом удалось спасти миссис Орр и мисс Джексон после взятия Лакхнау англичанами, они пережили своих мужа и отца. А тело леди Монро так и не вернули полковнику. Ее останки перемешались с останками многих жертв, попавших в колодец Канпура, их невозможно было найти и похоронить по-христиански.

Сэр Эдуард Монро в своем отчаянии лелеял одну-единственную мысль — найти Нану Сахиба, розыск которого был объявлен английским правительством, и мщением утолить жажду справедливого возмездия. Он ушел в отставку для того, чтобы иметь свободу действий. Мак-Нил сопровождал полковника во всех его делах и предприятиях. Эти два человека, движимые одной целью и живущие одной думой, бросились в погоню, но им повезло не больше, чем англо-индийской полиции. Нана ускользнул от них. После трех лет бесплодных усилий полковник и сержант были вынуждены на время прервать свои поиски. К тому же в это время слухи о смерти Наны Сахиба облетели всю Индию и на этот раз казались настолько достоверными, что не оставляли места для сомнений.

Тогда сэр Эдуард Монро и Мак-Нил вернулись в Калькутту, где и поселились в этом уединенном бунгало. Там, не читая ни книг, ни газет, которые могли бы напомнить о кровавой эпохе восстания, никогда не покидая своего дома, полковник жил как человек, не имеющий цели в жизни. И все же мысль о жене не оставляла его. Казалось, время для него остановилось и не могло смягчить его горя.

Надо добавить, что известие о появлении Наны в президентстве Бомбея — известие, будоражившее умы уже несколько дней, — видимо, не дошло до полковника. И это было хорошо, иначе он немедленно покинул бы свое бунгало.

Вот что рассказал Банкс, прежде чем ввести меня в это жилище, из которого, казалось, навсегда ушла радость. Вот почему следовало избегать любого упоминания о восстании сипаев и о самом жестоком из их главарей — Нане Сахибе.

Лишь два друга — два испытанных друга — неизменно посещали дом полковника. Это были инженер Банкс и капитан Худ.

Банкс, как я уже сказал, только что закончил работы по прокладыванию Большой Индийской дороги. Это был человек сорока пяти лет, в расцвете сил. Он должен был принять активное участие в строительстве Мадрасского пути, призванного связать Аравийское море с гаванями Бенгальского залива, однако казалось маловероятным, чтобы работы начались раньше чем через год, поэтому в данное время он отдыхал в Калькутте, занимаясь разными проектами, поскольку деятельный ум инженера не знал покоя. Свободное время он посвящал полковнику, с которым был связан двадцатилетней дружбой. Почти все вечера он проводил на веранде бунгало, в обществе сэра Эдуарда Монро и капитана Худа, только что получившего десятимесячный отпуск.

Худ служил в 1-м эскадроне карабинеров королевской армии и всю кампанию 1857—1858 годов, ту, что закончилась взятием Гвалиора[217], проделал сначала с сэром Колином Кэмпбеллом в Ауде и Рогильканде, затем с сэром Хью Роузом в Центральной Индии.

Капитану Худу, воспитанному в этой суровой школе — Индии, одному из видных членов клуба Мадраса, бородатому, рыжеватому блондину, недавно исполнилось тридцать лет. Хотя он принадлежал к королевской армии, его можно было принять и за офицера туземных войск, настолько за время своего пребывания на полуострове он «индианизировался». Если бы он и родился здесь, то не стал бы более индусом, чем теперь. Индия представлялась ему страной превосходной, землей обетованной, единственным краем, где человек может и должен жить. Здесь он нашел занятия на все вкусы. Храбрый солдат, он не имел недостатка в сражениях. Заядлый охотник, он оказался в стране, где природа собрала всевозможную дичь, пернатую и пушную. Отважный альпинист, он имел под рукой величественную горную цепь — Гималаи, где находятся высочайшие вершины земного шара. Смелый путешественник, он мог отправиться туда, где никто еще не бывал, в недоступные районы гималайской границы, и кто мог ему помешать? Страстный завсегдатай бегов, он знал предостаточно ипподромов в Индии, которые стоили в его глазах полей Марша и Эпсома[218]. В этом последнем пункте взгляды Банкса и Худа полностью расходились. Инженер в качестве «чистокровного механика» очень мало интересовался подвигами Гладиатора и Девы Воздуха[219].

Однажды, когда капитан Худ завел разговор на эту тему, Банкс заявил, что, по его мнению, скачки могли бы представлять интерес при одном условии.

— Каком? — спросил Худ.

— Если бы существовало условие, — серьезно сказал Банкс, — что жокей, пришедший последним, подлежит расстрелу на месте, у финишного столба и без промедления.

— Это мысль! — просто ответил капитан Худ.

И конечно, он не преминул бы лично испытать свой шанс.

Таковы были два постоянных посетителя бунгало сэра Эдуарда Монро. Полковник любил слушать, как они спорят о разных предметах, и их постоянные Дискуссии вызывали подобие улыбки на его губах.

Оба славных товарища мечтали вовлечь полковника в какое-нибудь путешествие, чтобы помочь ему развеяться. Не раз они предлагали поехать на север полуострова и провести несколько месяцев в окрестностях тех «санаториев», где богатое англо-индийское общество охотно укрывалось во время жаркого сезона. Полковник неизменно отказывался от подобных предложений.

Что касается поездки, которую мы с Банксом намеревались совершить, то мы не надеялись на другой результат. В тот вечер вновь возник вопрос о путешествии. Выяснилось, что капитан Худ говорит ни более ни менее как о прогулке пешком на север Индии. Если Банкс не любил лошадей, то Худ не любил железных дорог.

Компромиссный вариант заключался, без сомнения, в том, чтобы путешествовать либо в коляске, либо в паланкине — по усмотрению, и сделать это довольно легко на больших, хорошо проложенных дорогах Индостана, которые содержатся в неплохом состоянии.

— Не говорите мне о ваших повозках, запряженных быками, о ваших горбатых зебу[220], — воскликнул Банкс. — Без нас вы бы до сих пор разъезжали в этих примитивных экипажах, как в Европе пять столетий назад!

— Э! Банкс, — возразил капитан Худ, — они стоят ваших обитых вагонов и ваших крэмптонов[221]! Большие белые быки могут нестись галопом, и их можно менять на почтовых станциях через каждые две мили.

— И они тащат что-то вроде тартаны[222] на четырех колесах, где вас подбрасывает так, как не швыряет и рыбаков в их лодках в бушующем море!

— Ладно, Бог с ними, с тартанами, Банкс, — отвечал капитан Худ. — Но разве у нас нет колясок с тремя-четырьмя лошадьми, которые могут соперничать в скорости с вашими эшелонами-катафалками, достойными носить это похоронное название. Я бы лично предпочел простой паланкин...

— Ваши паланкины, капитан Худ, — это настоящие гробы, длиной в шесть футов, шириной в четыре, где лежишь вытянувшись, как покойник!

— Согласен, Банкс, но зато никакой тряски, никаких толчков, можешь читать, писать и спать, сколько хочешь, никто не будит на каждой станции! В паланкине с четырьмя или шестью бенгальскими гамалами[223] можно проделать четыре с половиной мили в час и не рискуешь, по крайней мере, как в ваших страшных экспрессах, прибыть, прежде чем уедешь.

— Лучше всего, — сказал я, — нести с собой свой дом!

— Как улитка! — воскликнул Банкс.

— Друг мой, — ответил я, — улитка, которая смогла бы покидать свою раковину и возвращаться туда, когда захочет, — вот уж кому можно было бы позавидовать! Путешествовать в своем доме, доме на колесах, — вот что, наверное, можно было бы назвать последним словом прогресса!

— Быть может, — произнес полковник Монро, — перемещаться, оставаясь в своем «home»[224], носить с собой все свое — даже воспоминания, составляющие часть твоей жизни, — последовательно менять линию горизонта, изменять точку зрения, атмосферу, климат, ничего не меняя в жизни... да, может быть!

— И никаких вам бунгало для путешественников, — подхватил капитан Худ, — где условия оставляют желать лучшего и где нельзя остановиться без разрешения местной администрации!

— И никаких отвратительных гостиниц, где тебя терзают морально и физически! — заметил я не без основания.

— Фургон циркачей! — воскликнул капитан Худ. — Но более современный. Вот мечта! Останавливаться, когда хочешь, уезжать, когда заблагорассудится, ходить пешком, если нравится, бродить, скакать галопом, если вздумается, возить с собой не только спальную комнату, но и салон, столовую, курительную, а особенно кухню и повара — вот он, прогресс, друг мой Банкс! Это в сто раз лучше всяких железных дорог! Осмельтесь опровергнуть меня, дорогой мой инженер, ну-ка попробуйте!

— Эх, дорогой Худ, — ответил Банкс, — я придерживался бы того же мнения, что и вы, если...

— Если... — произнес капитан, покачав головой.

— Если бы в вашем порыве к прогрессу вы не остановились вдруг на полдороге.

— Значит, можно сделать еще лучше?

— Судите сами. Вы находите, что дом на колесах во много раз превосходит вагон, даже железнодорожный вагон-салон, даже sleeping-car[225]. Вы правы, мой капитан, если есть время и путешествуешь для собственного удовольствия, а не по делам. Полагаю, мы все согласны с этим?

— Все, — ответил я.

Полковник Монро наклонил голову в знак согласия.

— Понятно, — сказал Банкс. — Хорошо, я продолжаю. Вы обратились к каретнику, он вам соорудил дом на колесах. Вот он прочно установлен, удобен, отвечает всем требованиям любителя комфорта. Он невысок и не будет заваливаться набок, он неширок, так что пройдет по любой дороге, он удобно подвешен, чтобы не чувствовать дорожной тряски.

— Чудесно! Чудесно! Он изготовлен, как мне кажется, для нашего друга полковника. Он нас туда и пригласит. Если желаете, сможем посетить северные районы Индии, как улитки, но улитки, у которых хвост не отделяется от раковины. Все готово. Ничто не забыто... даже кухня и повар, которые так дороги сердцу нашего капитана. День отъезда наступил, поехали! All right! А кто его повезет, ваш дом на колесах, мой превосходный друг?

— Кто? — воскликнул капитан Худ. — Да мулы, ослы, лошади, быки!

— Запряженные цугом? — спросил Банкс.

— Слоны, — ответил капитан Худ, — слоны! Это будет превосходно и величественно. Дом тянет упряжка хорошо выдрессированных слонов, выступающих гордо или скачущих галопом, как лучшие в мире упряжные животные!

— Это было бы великолепно, мой капитан!

— Походный поезд раджи, мой инженер!

— Да, но...

— Но... что? Есть еще какое-то «но»! — воскликнул капитан Худ.

— Большое «но».

— Ах, эти инженеры! Они годятся лишь на то, чтобы видеть всяческие сложности!

— И преодолевать их, если возможно, — ответил Банкс.

— Ну что ж, действуйте!

— Я это сделаю, и вот как. Мой дорогой Монро, все эти тягловые силы, о которых говорит капитан, все это двигается, тащит, везет, но и утомляет, потому что упрямится, а главное — ест. К тому же, как только перестают попадаться пастбища, вся упряжка останавливается, она истощена, падает, умирает с голоду. Дом на колесах становится неподвижным, как бунгало, где мы сейчас спорим. Отсюда следует, что этот дом будет практичным лишь с того дня, когда он станет паровым домом.

— И побежит по рельсам, — сказал капитан, пожимая плечами.

— Нет, на колесах, — ответил инженер, — и его потянет дорожный усовершенствованный локомотив.

— Браво, — воскликнул капитан, — браво! С того момента, как ваш дом не пойдет по рельсам, а сможет двигаться куда захочет, не следуя приказам вашей железнодорожной линии, я за него.

— Однако, — заметил я Банксу, — если мулы, ослы, лошади, быки, слоны едят, машина ведь тоже нуждается в пище и, если не хватит горючего, остановится на дороге.

— Одна паровая лошадиная сила, — ответил Банкс, — равна трем-четырем лошадям, и эту мощность еще можно увеличить. Кроме того, она не подвержена ни усталости, ни болезням. Она будет двигаться, никогда не снашиваясь, в любое время года, под всеми широтами, под палящим солнцем, проливным дождем, по снегу. И нечего бояться ни нападения хищников, ни укусов змей или оводов и других опасных насекомых. Ей не нужна палка погонщика или кнут наездника. Ей не нужен отдых, она может обойтись без сна. Паровая лошадиная сила, выйдя из рук человека, в один прекрасный день превзойдет всех тягловых животных, которых Провидение дало в распоряжение человечества. Немного масла или смазки, немного угля или дров — это все, что она потребляет. К тому же, как вы знаете, друзья, на полуострове Индостан нет недостатка в лесах, а лес принадлежит всем!

— Хорошо сказано! — вскричал капитан Худ. — Ура паровой лошади! Я уже вижу, как дом на колесах инженера Банкса катится по дорогам Индии, проникает в джунгли, углубляется в леса, отваживается забраться даже в логова львов, тигров, медведей, пантер, гепардов, а мы, под укрытием стен, побеждаем неимоверное число хищных зверей, к вящей досаде всех немвродов, андерсонов, жераров, пертюизьетов, шассенов[226] мира! Ах, Банкс, у меня слюнки текут, вы заставили меня пожалеть, что я не родился лет через пятьдесят!

— Почему, мой капитан?

— Потому что лет через пятьдесят ваша мечта осуществится и паровая машина будет создана.

— Она уже сделана, — просто сказал инженер.

— Сделана?! И, вероятно, вами?

— Мной. И, по правде говоря, я боюсь только одного. Как бы она не превзошла ваши ожидания...

— В путь, Банкс, в путь! — вскричал капитан Худ. Он готов был ехать сию минуту.

Инженер остановил его жестом, потом сказал более серьезным тоном, обращаясь к сэру Эдуарду Монро:

— Эдуард, а что, если я предоставлю в твое распоряжение дом на колесах через месяц, когда начнется подходящий сезон? Я приду и скажу тебе: «Вот твоя комната, она готова и поедет, куда ты пожелаешь, вот твои друзья — Моклер, капитан Худ и я, мы все хотим сопровождать тебя в поездке по Северной Индии», ответишь ли ты мне: «Поедем, Банкс, поедем, и да хранит нас бог путешествующих»?

— Да, друзья мои, — отвечал полковник Монро после минутного размышления. — Банкс, я отдаю в твое распоряжение все необходимые для этого деньги. Сдержи свое обещание. Доставь нам этот идеальный паровой дом, который превзойдет ожидания Худа, и мы пересечем всю Индию!

— Ура! Ура! Ура! — закричал капитан Худ. — И горе диким зверям на границе Непала!

В этот момент в дверях появился Мак-Нил, привлеченный криками капитана.

— Мак-Нил, — сказал ему полковник Монро, — через месяц мы едем на север Индии. Ты согласен?

— Непременно, мой полковник, потому что едете вы, — ответил сержант Мак-Нил. 

 Глава III ВОССТАНИЕ СИПАЕВ

Попробуем в нескольких словах изобразить, чем была Индия в то время, к которому относится наше повествование, и в частности, что собой представляло грандиозное восстание сипаев. Некоторые сведения о нем необходимо здесь привести.

В 1600 году, в царствование королевы Елизаветы, в этой священной земле — Ариаварте[227], с населением в двести миллионов человек солнечной расы[228] (из них сто двадцать миллионов исповедовали индуистскую религию) — обосновалась весьма почтенная Ост-Индская компания, известная под характерным английским названием Old John Company — Компания Старого Джона.

Сначала это было простое объединение торговцев, которые вели дела с Восточной Индией, во главе с герцогом Камберлендским.

К этому времени влияние португальцев в Индии, некогда значительное, начало ослабевать. Используя к своей выгоде такую ситуацию, англичане попробовали ввести в качестве первого опыта политическую и военную администрацию в президентстве Бенгалии, столица которого, Калькутта, стала центром нового правительства. Сперва 39-й полк королевской армии, присланный из Англии, занял Бенгалию. Отсюда и девиз, который он до сих пор носит на своем знамени, — Primus in India[229].

Примерно в те же годы под покровительством Кольбера[230] была основана французская торговая компания, ставившая те же цели, что и лондонская. Конкуренция неминуемо породила конфликты и военное соперничество, о чем свидетельствуют успешные, а подчас и неудачные для французов сражения. Это подтверждают дюплексы, лабурдоннэ, лалли-толлендали[231].

Наконец, французы, теснимые подавляющим числом английских войск, были вынуждены оставить Карнатаку[232].

Отделавшись от конкурентов и не боясь теперь ни Португалии, ни Франции, лорд Клайв решил закрепить завоевание Бенгалии англичанами. Лорд Гастингс был назначен ее генерал-губернатором. Умелой и твердой рукой администрация провела реформы. Однако с этого дня интересам Ост-Индской компании, до того могущественной и единственной, был нанесен значительный урон. Несколькими годами позже, в 1784 году, Питт[233] внес новые изменения в ее первоначальную хартию. Правление компании перешло в руки советников короны[234], в результате чего в 1813 году она лишилась монополии торговли с Индией, а в 1833 году — с Китаем.

Тем не менее, хотя Англии и не приходилось больше бороться с иностранным вторжением на полуостров, она вынуждена была вести тяжелые войны с прежними владельцами земли — последними азиатскими завоевателями этой богатой области.

При лорде Корнуоллисе, в 1784 году, началась борьба с Типпу Сахибом[235], который был убит 4 мая 1799 года во время последнего штурма генерала Харриса в Серингапатаме[236]. Велась война с махратами, народом гордого племени, могущественным в XVIII веке, и с пиндарри, оказывавшими упорное сопротивление. Продолжалась война с гуркхами Непала — смелыми горцами, которые в опасном испытании 1857 года остались верными союзниками англичан. И наконец, с бирманцами в 1823—1824 годах.

В 1828 году англичане так или иначе оказались хозяевами большой части территории Индии. С назначением лорда Уильяма Бен-тинка начался новый этап в ее административном устройстве.

Со времени реформы военных сил в Индии в армии имелось два отличных друг от друга контингента войск — европейский и местный, то есть туземный. Первый формировался из солдат королевской армии и состоял из кавалерийских полков, пехотных батальонов и батальонов европейской пехоты на службе у Ост-Индской компании. Второй формировался из солдат местной армии и включал пехотные батальоны и батальоны регулярной кавалерии под командой английских офицеров. К этому надо добавить артиллерию, персонал которой, принадлежащий компании, был европейским, за исключением нескольких батарей.

Какова была численность этих полков или батальонов? В пехоте -1100 человек в батальоне армии Бенгалии, 800—900 человек в армиях Бомбея и Мадраса; в кавалерии — 600 сабель в каждом полку.

В итоге, в 1857 году, как с большой точностью установил господин Вальбезен в своем замечательном труде «Новые исследования об англичанах в Индии», общее число воинских формирований в трех президентствах исчислялось двумястами тысячами человек местных войск и сорока пятью тысячами европейских войск.

Сипаи, входившие в состав регулярного корпуса под командой английских офицеров, делали слабые попытки стряхнуть тяжкое бремя европейской дисциплины, которое навязывали им победители. Уже в 1806 году, возможно, под влиянием сына Типпу Сахиба, гарнизон туземной армии Мадраса, расквартированный в Веллуру, уничтожил сторожевую заставу 69-го полка королевской армии. Восставшие сожгли казармы, перебили офицеров и их семьи, расстреляли даже больных солдат в госпитале. Какова была причина этого возмущения, по крайней мере видимая? Пресловутый вопрос об усах, прическе и серьгах[237]. Но, по существу, так проявилась ненависть порабощенных к поработителям.

Первое выступление было быстро подавлено королевскими силами, расположенными в Аскоте.

Это могло спровоцировать в самом начале первое повстанческое движение 1857 года, которое, возможно, уничтожило бы английское господство в Индии, если бы в нем приняли участие туземные войска президентств Мадраса и Бомбея.

Прежде всего следует, однако, отметить: бунт этот не был общенациональным. Индийцы деревень и городов, как известно, не принимали в нем участия. Кроме того, он ограничился территорией полунезависимых княжеств Центральной Индии, а также северо-западными провинциями и королевством Ауд. Пенджаб остался верен англичанам со своим полком, состоящим из трех эскадронов индийского Кокоза. Верными остались и сикхи, представители низшей касты, которые особо отличились при осаде Дели, равно как и гуркхи, приведенные раджей Непала на осаду Лакхнау (в количестве 12 тысяч). Наконец, махараджи[238] Гвалиора и Паттиалаха, раджа Рамгура, Рани[239] из Бхопала также остались верны законам воинской чести и, употребляя местное индусское выражение, «верны соли».

Когда началось восстание, во главе администрации в качестве генерал-губернатора стоял лорд Каннинг. Возможно, этот государственный деятель несколько заблуждался относительно истинного размаха движения. Вот уже несколько лет, как звезда Соединенного Королевства заметно поблекла в индийском небе. Уход из Кабула в 1842 году ударил по престижу европейских завоевателей. Репутация английской армии во время Крымской кампании в ряде случаев тоже оказалась не на высоте. Был даже момент, когда сипаи, будучи в курсе того, что происходило на берегах Черного моря, решили, что восстание в местных войсках может иметь успех. Впрочем, достаточно было искры, чтобы воспламенить уже подготовленные умы. Барды[240], брахманы[241], маулави[242] возбуждали их своими предсказаниями и песнями.

Такой случай представился в 1857 году. В течение этого года контингент королевской армии должен был несколько сократиться из-за внешних осложнений.

В самом начале года Нана Сахиб, иначе говоря, набоб Данду Пант, который жил возле Канпура, отправился в Дели, затем в Лакхнау, несомненно, с целью спровоцировать выступление, подготовленное заранее.

В самом деле, повстанческое движение началось вскоре после отъезда Наны.

Английские власти только что вооружили местную армию карабином Энфилда, который требует употребления смазанных жиром оболочек патронов. Кто-то пустил слух, что это говяжий или свиной жир, а патроны предназначались индусским или мусульманским солдатам туземной армии.

Короче, в стране, где население отказывается даже от мыла, так как в его состав может входить жир священного или же поганого животного, применение патронов, смазанных этим веществом, с оболочкой, которую надо было разрывать зубами, было встречено ропотом. Власти пошли на частичные уступки; но сколько бы они ни меняли конструкцию карабина, сколько ни уверяли, что жир, о котором идет речь, не применяется при изготовлении патронов, сломать предубеждения не смогли.

Двадцать четвертого февраля в Берампуре 34-й полк отказался от этих патронов. В середине марта был убит адъютант, а солдаты полка, расформированного после наказания убийц, стали в соседних провинциях самыми активными возмутителями спокойствия.

Десятого мая в Мируте[243], немного севернее Дели, 3-й, 11-й и 20-й полки восстали, перебили своих полковников и нескольких штабных офицеров, разграбили город, затем отошли к Дели. Там к ним присоединился раджа, потомок Тимура. Они захватили арсенал, а офицера 54-го полка убили.

Одиннадцатого мая в Дели восставшие Мирута самым безжалостным образом расправились с майором Фрейзером и его офицерами в самом дворце европейского командования, а 16 мая 49 пленников, мужчин, женщин и детей, пали под топором убийц.

Двадцатого мая 26-й полк, стоящий близ Лахора, разделался с начальником порта и европейским генерал-майором. Эта кровавая бойня приобретала все больший размах.

Двадцать восьмого мая в Нурабаде появились новые жертвы среди англо-индийских офицеров.

Тридцатого мая в казармах Лакхнау восставшие убили бригадира, его помощника и еще нескольких офицеров.

Тридцать первого мая в Барели, в Рогильканде — новые жертвы среди офицеров; застигнутые врасплох, они даже не смогли оказать сопротивления.

В тот же день в Шахджаханпуре сипаи 38-го полка расправились с коллектором[244] и офицерами, а на следующий день за Варваром перерезали офицеров, женщин и детей, которые отправились на станцию Ситапур, что в миле от Аурангабада.

В первых числах июня в Бхопале была вырезана часть европейского населения, а в Джханси при подстрекательстве грозной и невменяемой Рани[245] произошло беспрецедентное по своей жестокости истребление женщин и детей, укрывшихся в форте.

Шестого июня в Аллахабаде восемь молодых лейтенантов пали под пулями сипаев.

Четырнадцатого июня в Гвалиоре бунт двух туземных полков сопровождался расправой с офицерами.

Двадцать седьмого июня в Канпуре произошла настоящая бойня. Людей разного возраста и пола расстреляли или утопили — то была прелюдия чудовищной трагедии, которая разыгралась несколько недель спустя.

В Холкаре[246] июля жертвами сипаев пали 34 европейских офицера, женщины и дети, произошли пожары и грабежи, а в Угове в тот же день лишили жизни полковника и адъютанта 23-го полка королевской армии.

Пятнадцатого июля — новая резня в Канпуре. В тот день многие сотни детей и женщин — в их числе и леди Монро — были растерзаны с невиданной жестокостью по приказу самого Наны, который призвал для этой цели мусульманских мясников с бойни. То была зверская расправа, после которой тела убитых сбросили в колодец, ставший с тех пор символом жестокости.

Двадцать шестого сентября на площади Лакхнау, называемой теперь «сквер носилок», многочисленные раненые были порубаны саблями и брошены в колодец еще живыми. Если к этому добавить и одиночные расправы, то станет ясно, что этот бунт носил крайне жестокий характер.

На эту резню англичане вскоре ответили репрессиями, по-видимому, необходимыми в том смысле, что в конце концов они привели к тому, что повстанцы стали испытывать ужас при одном только слове «англичанин».

Репрессии эти были поистине жуткие.

В начале восстания в Лахоре главный судья Монтгомери и бригадный генерал Корбетт сумели разоружить без всякого кровопролития 8-й, 16-й, 26-й, 49-й полки местной армии, наставив на них жерла двенадцати пушек с зажженными фитилями. В Мултане 62-й и 29-й местные полки также были вынуждены сдать оружие, не оказав серьезного сопротивления. В Пешаваре, в тот момент, когда бунт вот-вот должен был начаться, бригадный генерал С. Колтон и полковник Николсон1 разоружили 24-й, 27-й и 51-й полки. Однако офицеры 51-го полка убежали в горы, за их головы назначили награду, и вскоре горцы доставили их назад.

Так начались репрессии.

Колонну под командованием Николсона пустили вслед за местным полком, который направлялся в Дели. Бунтовщиков догнали, разбили, рассеяли и 120 пленных вернули в Пешавар. Всех без исключения, без различия чинов и званий приговорили к смертной казни, но лишь каждого третьего должны были казнить. Десять пушек поставили в ряд на поле для маневров; каждого пленника привязали к жерлу пушки и четыре раза десять пушек извергали огонь, покрывая долину бесформенными останками обгорелой плоти.

Осужденные, как сообщает господин де Вальбезен, почти все умирали с тем героическим равнодушием, которое индусы так хорошо умеют сохранять перед лицом смерти. «Господин капитан, — сказал офицеру, руководящему расстрелом, красивый сипай двадцати лет, беспечно поглаживая рукой орудие смерти, — господин капитан, не надо меня привязывать, у меня нет желания убежать».

Такова была первая ужасная казнь, за ней последовало множество других.

Впрочем, вот приказ, датированный тем же днем, который бригадный генерал Чемберлен довел до сведения туземных войск в Лахоре после казни двух сипаев 55-го полка:

«Вы видели, как двух ваших товарищей привязали живыми к жерлам пушек и расстреляли. Это наказание постигнет каждого предателя. Ваша совесть расскажет вам о тех муках, которые они перенесут на том свете. Оба солдата казнены при помощи пушки, а не виселицы, потому что я предпочел, чтобы они избегли прикосновения палача, оскверняющего их, и доказал этим, что правительство даже в эти кризисные дни не делает ничего, что могло бы нанести хоть какой-то урон вашим религиозным и кастовым убеждениям».

Тридцатого июля 1237 пленных были отданы в распоряжение экзекуционной команды, а 50 других избегли смертной казни, чтобы умереть от голода или задохнуться в тюремной камере.

Двадцать восьмого августа из 870 сипаев, бежавших из Лахора, 659 были безжалостно перебиты солдатами королевской армии.

Двадцать третьего сентября после взятия Дели три принца королевской фамилии, наследный принц и два его двоюродных брата, сдались генералу Ходсону, который отпустил их. С эскортом всего в пять человек они ехали среди угрожавшей толпы в пять тысяч индийцев — один против тысячи. Однако посреди дороги Ходсон велел остановить повозку с пленниками, поднялся к ним, приказал обнажить грудь и застрелил из револьвера всех троих. «Эта кровавая казнь, исполненная рукой английского офицера, — писал господин де Вальбезен, — должна была вызвать в Пенджабе большой восторг».

После взятия Дели 3600 пленников погибли либо под огнем пушек, либо на виселице, среди них были 29 членов королевской фамилии. Осада Дели, правда, стоила осаждавшим 2151 жизни европейцев и 1696 туземцев.

Аллахабад стал местом кровавой бойни, но жертвами оказались уже не сипаи, а простое население.

В Лакхнау 16 ноября две тысячи сипаев, пройдя сквозь ряды Секундер Багх, покрыли своими телами пространство в 120 квадратных метров.

В Канпуре полковник Нил заставлял пленных, прежде чем отправить на виселицу, вылизывать языком каждое пятно крови, оставшееся в доме, где погибли невинные люди. Это было для индусов бесчестьем, предшествовавшим смерти.

Во время карательной экспедиции в Центральную Индию казни пленных продолжались, и под ружейным огнем «стены из человеческих тел рушились и падали на землю».

Девятого марта 1858 года при атаке на Желтый дом, во время второй осады Лакхнау, после ужасной казни каждого десятого сипая одного из этих несчастных сикхи зажарили живьем прямо на глазах у английских офицеров.

Одиннадцатого марта 50 трупов сипаев заполнили рвы дворца бегумы[247] в Лакхнау, и ни одного из раненых не пощадили солдаты, уже не владевшие собой.

Наконец, за 12 дней сражений три тысячи туземцев погибли на виселице и под пулями, среди них были и те, что бежали на один из островов Гидаспа[248] и думали, что спаслись, добежав до самого Кашмира.

В общем, не говоря о количестве сипаев, убитых с оружием в руках, во время этих безжалостных репрессий, не считая потерь в кампании в Пенджабе, 628 местных жителей было расстреляно или привязано к жерлу пушки по приказу военного начальства, 1370 — по приказу гражданских властей, 396 повешено по приказу обеих властей.

В целом к началу 1859 года число погибших туземных офицеров и солдат составляло более ста двадцати тысяч, и более двухсот тысяч насчитывало число гражданских лиц, заплативших жизнью за свое, чаще всего сомнительное, участие в этом восстании. Страшны были эти репрессии, против которых, несомненно, не без основания энергично протестовал в английском парламенте господин Гладстон[249].

Для нашего дальнейшего повествования важно подвести итог этого мартиролога[250] как для одной, так и другой стороны. Это необходимо сделать, чтобы дать понять читателю, какая неутоленная ненависть сохранялась у побежденных, жаждущих мести, и у победителей, которые десять лет спустя все еще носили траур по жертвам Канпура и Лакхнау.

Что до чисто военных аспектов всей кампании, предпринятой против мятежников, они включают в общем виде следующие экспедиции.

Прежде всего это первая Пенджабская кампания, которая стоила жизни сэру Джону Лоуренсу.

Потом следует осада Дели, столицы восстания, поддержанного тысячами беженцев, где Мохаммед Шах Бахадур был провозглашен императором Индостана. «Кончайте с Дели!» — повелел генерал-губернатор в последней телеграмме главнокомандующему, и осада, начатая в ночь на 13 июня, кончилась 19 сентября и стоила жизни генералам сэру Гарри Бернарду и Джону Николсону.

В это же время, уже после того, как Нана Сахиб провозгласил себя пейшвой[251] и короновался в крепости Билхур, генерал Хавелок[252] сделал марш-бросок на Канпур. Он вошел туда 17 июля, но опоздал и не смог ни помешать последним расправам, ни схватить Нана, который сумел убежать с пятью тысячами человек, прихватив сорок пушек.

После этого Хавелок предпринял первую кампанию в королевство Ауд, 28 июля перешел Ганг с тысячью семьюстами человек и всего с десятью пушками и направился в Лакхнау.

Тогда на сцене появился сэр Колин Кэмпбелл и генерал-майор сэр Джеймс Аутрам. Осада Лакхнау, продолжавшаяся, по-видимому, восемьдесят семь дней, стоила жизни сэру Генри Лоуренсу и генералу Хавелоку. Вынужденный отойти к Канпуру, которым он завладел окончательно, Колин Кэмпбелл стал готовиться к следующей кампании.

В это время другие войска освободили Мохир, один из городов Центральной Индии, и совершили переход через Мальву, что восстановило авторитет англичан в этом королевстве.

В начале 1858 года Кэмпбелл и Аутрам возобновили военные действия в Ауде во взаимодействии с пехотной дивизией, которой командовали генерал-майоры сэр Джеймс Аутрам и сэр Эдуард Лугар, бригадиры Уолпол и Франкс. Кавалерия выступила под предводительством сэра Хоупа Гранта, специальные войска под командой Уилсона и Роберта Напиера[253] — примерно двадцать пять тысяч человек, к которым вскоре присоединился махараджа Непала с двенадцатью тысячами гуркхов. Однако мятежная армия бегумы насчитывала не менее ста двадцати тысяч человек, а город Лакхнау — от семисот до восьмисот тысяч жителей. Первая атака англичан последовала 6 марта. 16 марта, после ряда сражений, в которых пали капитан судна сэр Уильям Пилл и майор Ходсон, англичане овладели частью города, расположенной на Гомати. Несмотря на эти преимущества англичан, бегума и ее сын все еще сопротивлялись во дворце Мусы-Бага, на северо-западной окраине Лакхнау, а Мулви, мусульманский главарь мятежа, укрывшись в самом центре города, отказывался сдаваться. После атаки Аутрама 19 марта и удачного сражения 21-го англичане наконец полностью овладели этим грозным оплотом восстания сипаев.

В апреле мятеж вошел в последнюю стадию.

Экспедиционный карательный корпус был направлен в Рогильканд, куда в большом количестве стекались бежавшие бунтовщики. Целью королевской армии был прежде всего захват Барели, столицы королевства. Начало экспедиции оказалось неудачным. Англичане потерпели поражение в Джаджапуре. Бригадир Адриен Хоуп был убит. Но к концу месяца прибыл Кэмпбелл, он вновь захватил Шахджаханпур. Затем, предприняв атаку на Барели, предал город огню и овладел им, однако не смог помешать бегству бунтовщиков.

В это время в Центральной Индии развертывались военные действия под руководством сэра Хью Роуза. Этот генерал в первых числах января 1858 года двигался на Сонгор через королевство Бхопал, 3 февраля освободил гарнизон, через десять дней взял форт Гуракота, форсировал цепи гор Виндхья на перевале Манданпур, перешел Бетву, появился перед Джханси, который защищали одиннадцать тысяч мятежников под руководством дикой Рани, осадил его 22 марта в жуткой жаре, выделил две тысячи человек из осаждающей армии, чтобы преградить путь двадцати тысячам человек из гарнизона Гвалиора, приведенных знаменитым Тантия Топи, опрокинул войска этого мятежного предводителя, 2 апреля пошел на приступ города, пробил брешь в стене, захватил цитадель, откуда Рани удалось бежать, и вновь начал военные действия против форта Кальпи, где Рани и Тантия Топи решили умереть, овладел этим фортом после героического штурма 22 мая и продолжил кампанию преследования Рани и ее товарища, которые устремились в Гвалиор, сконцентрировал там 16 июня две бригады, которые прибыли к бригадиру Напиеру в качестве подкрепления, разбил бунтовщиков в Мораре и вернулся в Бомбей после триумфальной кампании.

Во время стычки аванпоста перед Гвалиором погибла Рани. Эта грозная королева, целиком и полностью преданная набобу, самая верная его подруга во время восстания, была убита рукою самого сэра Эдуарда Монро. Нана Сахиб над телом леди Монро в Канпуре и полковник над телом Рани в Гвалиоре — в образах этих двух мужчин был подведен итог бунту и репрессиям. Вот два врага, чья ненависть привела бы к ужасным последствиям, если бы они когда-либо встретились лицом к лицу!

С этого момента восстание можно считать подавленным, за исключением, пожалуй, нескольких мест в королевстве Ауд. 2 ноября возвращается Кэмпбелл, овладевает последними позициями мятежников, подчиняет себе нескольких важных главарей, однако один из них, Бени Мадхо, еще не захвачен. В декабре становится известно, что он укрылся в приграничном районе Непала. Уверяют, что Нана Сахиб, Балао Рао, его брат, и бегума Ауда ушли с ним. Позже, в последних числах года, прошел слух, что они просили убежища в Рапти, на границе королевств Непала и Ауда. Кэмпбелл их сильно теснил, но они перешли границу. И лишь в первых числах февраля 1859 года английская бригада, одним из полков которой командовал полковник Монро, преследовала их до самого Непала. Бени Мадхо был убит, бегума Ауда и ее сын взяты в плен и получили разрешение остаться в столице Непала. Нану Сахиба и Балао Рао долгое время считали мертвыми. Но они были живы.

Как бы то ни было, но грозное восстание было подавлено. Тан-тия Топи, выданный своим лейтенантом Ман-Сингхом и приговоренный к смерти, был казнен 15 апреля в Сипри. Этот бунтарь, «эта поистине замечательная фигура великой трагедии индийского восстания, — как говорит господин де Вальбезен, — представил все доказательства политического гения, наделенного ловкостью и смелостью», мужественно умер на эшафоте.

Тем не менее конец восстания сипаев, которое, возможно, стоило бы англичанам Индии, распространись оно на весь полуостров и прими общенациональный характер, знаменовал собой крах почтенной Ост-Индской компании.

В самом деле, совет директоров угрожал отставкой лорду Пальмерстону с конца 1857 года.

Первого ноября 1858 года прокламация, напечатанная на двадцати языках, объявляла, что ее величество Виктория Беатриса, королева Англии, приняла скипетр Индии. Через несколько лет она станет ее императрицей.

Это было сделано лордом Стенли. Губернатор, позже вице-король, государственный секретарь и 15 членов, составляющих центральное правительство, члены Совета Индии не на индийской службе, губернаторы президентств Мадраса и Бомбея, назначаемые королевой, члены индийской службы и главнокомандующие, назначаемые государственным секретарем, — таковы были основные должности в составе нового правительства.

Что касается военных сил, то королевская армия в тот период насчитывала на 17 тысяч человек больше, чем до мятежа сипаев, — 52 пехотных полка, 9 стрелковых полков и значительные силы артиллерии с пятьюстами саблями на кавалерийский полк и семьюстами штыками на пехотный полк.

Туземная армия состояла из 137 пехотных полков и 40 кавалерийских, но артиллерия в ней была почти вся европейская.

Таково современное положение дел на полуострове с точки зрения административной и военной, таковы силы, которые оберегают территорию в 400 тысяч квадратных миль.

«Англичанам, — говорит господин Грандидье, — посчастливилось найти в этой большой и великолепной стране покладистый и работящий народ, цивилизованный и давно привычный к разного рода ярму. Но пусть они поостерегутся, покорность имеет свои границы, и пусть ярмо не слишком давит, иначе в один прекрасный день головы подымутся и стряхнут его».

 Глава IV В ПЕЩЕРАХ ЭЛЛОРЫ

Эти слова оказались более чем верны. Принц махрат Данду Пант, приемный сын Баджи Рао, пейшвы Пуны, одним словом, Нана Сахиб, в то время, быть может, единственный оставшийся в живых вождь мятежных сипаев, сумел покинуть свое неприступное убежище в Непале. Отчаянный, смелый, он привык к внезапной опасности, умел ловко сбивать с толку преследователей и заметать следы; хитрый, как змея, он рисковал появляться даже в президентствах Декана, движимый острым чувством ненависти, удесятеренным кровавыми репрессиями, последовавшими за восстанием 1857 года.

Да! Это была смертельная ненависть, и Нана поклялся отомстить владыкам Индии. Он был наследником Баджи Рао, но, когда в 1851 году старый пейшва умер, компания отказалась выплачивать ему пенсион в восемь такиев рупий[254], на что он имел полное право. В этом заключалась одна из причин той ненависти, которая в дальнейшем должна была привести к самым страшным последствиям.

Но на что же надеялся Нана Сахиб? Уже восемь лет, как бунт сипаев был окончательно подавлен. Английское правительство постепенно вытеснило почтенную Ост-Индскую компанию[255] и держало всю страну под властью более сильной, чем власть ассоциации торговцев, но сильной по-иному. И следов мятежа не осталось в рядах туземной армии, полностью реорганизованной на новой основе. Быть может, Нана надеялся на подъем национального движения в низших классах Индостана? Его планы скоро будут известны. Во всяком случае, теперь он знал, что в Аурангабаде известно о его присутствии, что генерал-губернатор сообщил об этом вице-королю в Калькутте и что его голова оценена. Было ясно, что ему нужно как можно скорее укрыться в надежном месте, чтобы сбить со следа агентов англо-индийской полиции.

Этой ночью, с 6 на 7 марта, Нана не потерял даром ни часа. Он прекрасно знал местность и решил добраться до Эллоры, расположенной в 25 милях от Аурангабада, чтобы там найти одного из своих сообщников.

Была темная ночь. Лжефакир, убедившись, что его не преследуют, направился к мавзолею, что возвышался на некотором расстоянии от города и был построен в честь мусульманского святого Ша-Суфи. Считается, что его мощи исцеляют болезни. В тот час в мавзолее все были объяты мертвым сном: и жрецы и паломники. Нана сумел пройти незаметно, не остановленный ничьим вопросом.

Однако тень не была столь густой, как от того гранитного блока, который в четырех лье к северу отсюда поддерживает неприступный форт Даулатабада и, возвышаясь на 240 футов в середине равнины, мог бы полностью скрыть от взглядов высокий силуэт беглеца. Заметив его, набоб вспомнил, что некий император Декана, один из его предков, хотел сделать своей столицей большой город, возведенный когда-то на базе этого форта. И, по правде говоря, это была бы неприступная позиция, удачно выбранная для того, чтобы стать центром повстанческого движения в этой части Индии. Но Нана Сахиб лишь с ненавистью посмотрел на крепость, которая находилась в руках его врагов, и отвернулся.

Когда он миновал долину, рельеф местности изменился. Появились первые холмы, которые вскоре должны были перейти в горы. Нана, полный сил и энергии, свойственной его зрелому возрасту, не замедлил шага, устремляясь на довольно крутые склоны. Он хотел пройти ночью 25 миль, то есть преодолеть все расстояние, отделяющее Эллору от Аурангабада. Там он надеялся отдохнуть без помех. Поэтому он не остановился ни во встретившемся на его пути караван-сарае, открытом любому прохожему, ни в полуразрушенном бунгало, где он мог бы поспать час-другой.

На восходе беглец обогнул деревню Рауза, где находится очень скромная гробница Аурангзеба, самого знаменитого из Великих Моголов. Он пришел наконец к известной группе пещер, принявшей имя соседней деревушки — Эллоры.

Холм, в котором были вырыты 30 пещер, вырисовывался в форме полумесяца. Четыре храма, 24 буддийских монастыря, несколько менее важных гротов — вот памятники этой группы пещер. Человеческие руки уже давно начали использовать этот базальтовый карьер. Однако индийские архитекторы в первые века христианской эры добывали там камни вовсе не для того, чтобы создавать шедевры, рассеянные здесь и там по необъятной поверхности полуострова. Нет! Эти камни были вынуты, чтобы освободить пространство в этом массиве и, в зависимости от назначения, превратить образовавшиеся пустоты в «чайтьи»[256] или «вихары»[257].

Самым необычным из храмов был храм Кайлас. Представьте себе глыбу высотой в 120 футов с окружностью в 600 футов. Этот блок с невероятной смелостью люди вырезали в самой горе, изолировав его двором длиной в 360 и шириной в 186 футов, образованным за счет базальтового карьера. Во внешней части древние мастера выточили колонны, создали пирамидальные обрамления, округлили купола, скалу частично оставили, чтобы добиться четкости барельефа, где слоны, большие чем в натуральную величину, кажется, поддерживают здание все целиком. Внутри они оставили обширный зал, окруженный часовнями, свод которых возлежит на колоннах, отделенных от общей массы. Наконец из этого монолита они создали храм, который не был «построен» в полном смысле этого слова, но стал достойным сравнения с самыми чудесными творениями Индии и ничем не уступающим подземным гробницам Египта.

Этот храм, теперь почти заброшенный, уже тронут временем. Он поврежден в нескольких местах. Его барельефы частично разрушились, как и перегородки массива, из которого их вырезали. Храму не более тысячи лет. Но то, что для произведений природы всего лишь младенчество, для творений рук человеческих является старостью. Несколько глубоких трещин обозначились в левой боковой кладке фундамента, и в одно из этих отверстий, наполовину скрытое спиной одного из слонов-опор, незаметно проскользнул Нана, так что никто и не заметил его появления в Эллоре.

Расселина переходила внутри в темный узкий проход, который шел сквозь фундамент, углубляясь под селлу[258] храма. Там открывалось нечто вроде крипты[259], в ту пору сухой, служившей водосбором.

Как только Нана проник в проход, он издал условный свист и в ответ услышал подобный же свист. Это не было эхо. В темноте показался свет.

Тотчас появился индиец, держа в руке фонарик.

— Погаси свет! — сказал Нана.

— Это ты, Данду Пант? — спросил индиец и сразу же погасил свой фонарь.

— Я, брат!

— Ну как?

— Сначала дай поесть, — ответил Нана, — потом поговорим. Но, чтобы разговаривать и есть, мне не нужен свет. Возьми меня за руку и проводи.

Индиец взял руку Наны, увлек его в глубь узкой крипты и помог ему растянуться на куче сухой травы, с которой только что поднялся сам. Свист факира прервал его сон.

Этот человек, привыкший ориентироваться в темном убежище, вскоре нашел какую-то провизию, хлеб и что-то вроде паштета, приготовленного из куриного мяса, — блюда, очень распространенного в Индии, и флягу с полупинтой[260] крепкого напитка, известного под названием «арек», получаемого путем перегонки сока арековой пальмы.

Нана поел и выпил вина, не говоря ни слова. Он умирал от голода и усталости. Вся жизнь сосредоточилась в тот момент в его глазах, сверкавших в темноте, как у тигра.

Индиец, неподвижный как статуя, ждал, когда набоб заговорит.

Этот человек был Балао Рао, родной брат Наны Сахиба.

Балао Рао, старший брат Данду Панта, старше его всего лишь на год, обликом своим походил на него до такой степени, что их можно было перепутать. По духу это был вылитый Нана Сахиб. Та же ненависть к англичанам, та же хитрость при составлении планов, та же жестокость к пленным — одна душа в разных телах. Во время восстания братья не расставались. После поражения их приютил лагерь на границе Непала. И сейчас, связанные единой мыслью о том, как возобновить борьбу, оба были готовы действовать.

Когда Нана, наскоро подкрепившись, восстановил свои силы, он некоторое время лежал неподвижно, подперев голову руками. Балао Рао, думая, что ему нужно несколько часов поспать, хранил молчание.

Но Данду Пант поднял голову, схватил руку брата и глухим голосом произнес:

— Меня обнаружили в президентстве Бомбея! Губернатор оценил мою голову. Две тысячи фунтов стерлингов обещаны тому, кто выдаст Нану Сахиба!

— Данду Пант, — воскликнул Балао Рао, — твоя голова стоит дороже! Пожалуй, это цена моей головы, а не пройдет и трех месяцев, они будут рады получить обе наши головы за двадцать тысяч!

— Да, — ответил Нана, — через три месяца, двадцать третьего июня, будет годовщина той битвы при Плассее[261], столетняя годовщина которой, в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году, должна была положить конец владычеству англичан и освободить солнечную расу! Наши пророки это предсказали! Наши барды это воспели. Через три месяца, брат, исполнится сто девять лет, а Индию все еще попирает нога захватчика!

— Данду Пант, — ответил Балао Рао, — то, что не удалось в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году, может и должно удаться через десять лет. В тысяча восемьсот двадцать седьмом, тысяча восемьсот тридцать седьмом, тысяча восемьсот сорок седьмом годах в Индии были волнения. Через каждые десять лет индийцев охватывает бунтарская лихорадка. Но в этом году они излечатся от нее, умоются в потоках европейской крови!

— Пусть Брахма ведет нас, — прошептал Нана, — и тогда кровь за кровь! Горе командирам королевской армии, которые не пали под ударами сипаев! Лоуренс мертв, Бернард мертв, Хоуп мертв, Напиер[262] мертв, Ходсон мертв, Хавелок мертв! Но некоторые из них еще живы! Кэмпбелл, Роуз пережили все и среди них тот, кого я больше всех ненавижу, — полковник Монро, этот преемник палача, того, кто первым стал привязывать индусов к жерлу пушек и расстреливать их. Полковник своей рукой убил мою подругу, Рани из Джханси! Пусть только попадет в мои руки, он увидит, забыл ли я ужасы террора полковника Нила[263], казни Секундер Багх, расправы во дворце бегумы, в Барели, в Джханси и Мораре, на острове посреди Ги-даспа и в Дели! Он увидит, забыл ли я, что он поклялся убить меня, как и я поклялся убить его?!

— А он не ушел из армии? — спросил Балао Рао.

— О, — отвечал Нана Сахиб, — при первом же возмущении индийцев он вновь пойдет на службу. Но если бунт не удастся, я его заколю кинжалом в его собственном бунгало в Калькутте!

— Пусть будет так, а что сейчас?..

— Сейчас надо продолжать начатое дело. На этот раз движение должно быть общенациональным. Пускай индийцы городов и деревень поднимутся, и вскоре сипаи будут заодно с ними. Я обошел центр и север Декана. Повсюду зреет мятежный дух. Нет таких городов и деревень, где у нас не было бы командиров, готовых начать действовать. Брахманы будут фанатично призывать народ к восстанию. Религия на этот раз вдохновит последователей Шивы и Вишну. В назначенное время условный сигнал поднимет миллионы индусов и королевская армия будет уничтожена!

— А Данду Пант?.. — спросил Балао Рао, схватив брата за руку.

— Данду Пант, — ответил Нана, — будет не только коронованным пейшвой в замке Билхур! Он станет господином священной земли Индии!

Произнеся эти слова, Нана Сахиб замолк, неподвижный, скрестив руки на груди, с затуманенным взглядом человека, который наблюдает уже не прошлое или настоящее, но прозревает будущее.

Балао Рао поостерегся прерывать его. Ему нравилось наблюдать, как эта дикая душа воспламеняется сама собой, но когда было нужно раздуть тот огонь, что теплился в ней постоянно, брат был рядом. Нана Сахиб не мог иметь более близкого сподвижника, более пламенного советника. Как говорится, это было его второе «я».

Нана, помолчав несколько минут, поднял голову.

— Где наши товарищи? — спросил он.

— В пещерах Аджанты[264], там, где и было условлено, — ответил Балао Рао.

— А лошади?

— Я оставил их на расстоянии ружейного выстрела, на дороге от Эллоры к Борегами.

— Их стережет Калагани?

— Да, он, брат. За ними хорошо присматривают. Они отдохнули, накормлены и ждут только, чтобы пуститься в путь.

— Тогда пойдем, — сказал Нана. — Надо быть в Аджанте до восхода солнца.

— А куда направимся дальше? — спросил Балао Рао. — Это поспешное бегство не нарушит твои планы?

— Нет, — ответил Нана Сахиб. — Мы доберемся до гор Сатпура, там я знаю каждый камень, среди этих гор легко сбить со следа всю английскую полицию. К тому же там мы будем на земле бхилов и гондов, которые остались верны нашему делу. Среди горного района Виндхья, где пламя мятежа всегда готово вспыхнуть, я могу дождаться благоприятного момента.

— В путь! — сказал Балао Рао. — Они обещали две тысячи фунтов тому, кто тебя выдаст! Но мало оценить голову, надо ее получить!

— Они ее не получат, — ответил Нана Сахиб. — Иди, брат, не будем терять времени, иди!

Балао Рао уверенным шагом пошел вперед по узкому проходу, который вел к темному подземному коридору, прорытому под плитами храма. Добравшись до отверстия, скрытого каменным слоном, он осторожно высунул голову, посмотрел в темноту направо и налево и, убедившись, что вокруг никого нет, решился выбраться наружу. Кроме того, из предосторожности он сделал 20 шагов по улице, проходящей вдоль храма, затем, не заметив ничего подозрительного, свистнул, сообщая Нане, что путь свободен.

Несколько секунд спустя братья покидали эту искусственную долину длиной в пол-лье, всю прорезанную сводами, галереями, достигающими в некоторых местах большой высоты. Они остереглись проходить возле магометанского мавзолея, который служил пристанищем паломникам или любопытным всех национальностей, привлеченным чудесами Эллоры; наконец, обогнув деревню Рауза, они оказались на дороге, соединяющей Аджанту с Борегами.

Расстояние от Эллоры до Аджанты составляло 50 миль (примерно 80 км), но Нана уже не был тем беглецом, который пешком уходил из Аурангабада. Сейчас, как сказал Балао Рао, три лошади ждали его на дороге под охраной индуса Калагани, верного слуги Данду Панта. Эти лошади — одна для Наны, другая для Балао Рао, третья для Калагани — были укрыты в густом лесу в миле от деревни. Вскоре три всадника скакали галопом по направлению к Аджанте. Впрочем, никто не удивлялся при виде факира на коне. В самом деле, значительное число этих наглых нищих просит подаяние, разъезжая на лошадях.

К тому же дорога была довольно безлюдной, неблагоприятной для паломников в это время года. Нана и его сподвижники быстро продвигались вперед, ничего не опасаясь. Они останавливались лишь затем, чтобы дать передохнуть лошадям, и во время этих остановок подкреплялись той снедью, какую захватил Калагани. Они избегали наиболее посещаемых мест провинции, бунгало и деревень; так они проехали мимо Роджи, унылой горстки черных домов, черных от времени, как и темные жилища Корнуэлла[265], и Пулмарии, маленького городка, затерянного среди плантаций уже совсем дикой местности.

Местность была плоской и однообразной. Во всех направлениях простирались вересковые поля, тут и там прорезанные массивами густых джунглей. Но при приближении к Аджанте дорога становилась все более неровной.

Великолепные гроты Аджанты соперничают с чудесными пещерами Эллоры и, возможно, еще более красивы в своем ансамбле; они занимают нижнюю часть маленькой долины примерно в полумиле от города с тем же названием.

Выбрав эту дорогу, Нана Сахиб смог миновать город, где правительственное объявление уже, наверное, было расклеено.

Через пятнадцать часов после того, как они оставили Эллору, Нана Сахиб и два его спутника углубились в узкий проход, который вел к знаменитой долине, где 27 храмов, вырубленных непосредственно в скалистом массиве, нависают над головокружительной пропастью.

Ночь сияла звездами и была великолепна, но луны не было. На фоне звездного неба вырисовывались высокие деревья, баньяны[266], некоторые из них считаются самыми большими среди гигантов индийской флоры. Стояло полное безветрие, даже малейшее дуновение ветерка не тревожило атмосферу, ни один лист не шевелился, не было слышно никакого шума, за исключением глухого рокота потока, что струился в нескольких сотнях футов в глубине оврага. Но этот рокот перешел в настоящее рычание, как только лошади достигли водопада Сатхунда, который низвергался с высоты 50 туазов[267], разбиваясь о выступы кварцевых и базальтовых скал. Водяная пыль столбом кружилась в ущелье и играла бы всеми цветами радуги, если бы луна освещала окрестности этой чудной весенней ночью.

Нана, Балао Рао и Калагани приехали. В этом месте, за поворотом дороги, внезапно обозначилась долина, богато украшенная подлинными шедеврами буддийской архитектуры. Там, среди храмов со множеством колонн, розеток, арабесок, веранд, с колоссальными фигурами животных самых причудливых форм, испещренных темными ячейками, в которых некогда обитали жрецы — хранители этих священных жилищ, художник может еще любоваться настенными фресками, будто вчера написанными и изображающими королевские церемонии, религиозные процессии, битвы с применением всех видов оружия того времени, каким оно было в Индии, этой роскошной стране, в первые века христианской эры.

Нана Сахиб знал все секреты этих таинственных подземных ходов. Не раз он со своими сподвижниками, теснимый королевскими войсками, находил здесь убежище в тяжелые дни восстания. Подземные галереи, соединяющие их, самые узкие туннели, умело проделанные в кварцитном массиве, извилистые коридоры, тысячи ответвлений лабиринта, запутанность, которая утомила бы и самых терпеливых, — все это было ему хорошо знакомо. Он не мог заблудиться там, даже когда факел не освещал их темной глубины.

Во мраке ночи Нана с уверенностью человека, знающего, что делает, направился прямо к одной из щелей, с виду второстепенной. Вход в нее был скрыт завесой из густого кустарника и нагромождением каменных глыб, которые случившийся давным-давно обвал как бы специально бросил сюда, между кустарниками, растущими на земле, и растениями, обвивающими утес.

Набоб просто царапнул ногтем по зеленой завесе, и этого было достаточно, чтобы о его прибытии узнали все.

Две или три головы индусов тотчас показались среди ветвей, затем десять, потом двадцать, и вскоре люди, проскальзывая между камней, как змеи, образовали группу из сорока хорошо вооруженных человек.

— В путь! — произнес Нана Сахиб.

Не спрашивая объяснений, не зная, куда он ведет их, верные соратники набоба пошли за ним, готовые дать себя убить по одному лишь его сигналу. Они шли пешком, но их ноги могли поспорить в скорости с ногами лошадей.

Маленький отряд углубился в обрывистое ущелье, которое поворачивало по склону к северу и опоясывало вершину горы. Через час отряд добрался до дороги на Кхандву, которая теряется в ущельях гор Сатпура. Ветка, отходящая от железнодорожного пути Бомбей — Аллахабад на Нагпур, и сам основной путь, идущий к северо-востоку, были пройдены на рассвете.

В этот момент на всех парах пронесся поезд из Калькутты, выпуская белый дым на великолепные баньяны, растущие у дороги, и пугая своим ревом диких зверей в джунглях.

Набоб остановил свою лошадь и, протянув руку к убегающему поезду, громким голосом произнес:

— Беги! Беги! И скажи вице-королю Индии, что Нана Сахиб всегда жив и что эту проклятую железную дорогу — дело рук завоевателей — он утопит в их крови! 

 Глава V СТАЛЬНОЙ ГИГАНТ

Я не знаю, что могло бы вызвать большее удивление прохожих, останавливающихся утром б мая на большой дороге, ведущей из Калькутты в Чандранагар, — мужчин, женщин, детей, как индусов, так и англичан. И, откровенно говоря, чувство глубокого изумления было вполне естественным.

В самом деле, на восходе солнца от одного из последних пригородов столицы Индии, между двумя плотными рядами любопытных, двигался странный экипаж, если это название применимо к удивительной машине, которая въезжала на берег Хугли.

Впереди, как единственная движущая сила состава, спокойно и размеренно шагал гигантский слон высотой в 20 футов, длиной в 30 футов и соответствующей ширины. Хобот его был полусогнут, как огромный рог изобилия, конец его вздымался в воздух. Позолоченные клыки торчали из огромной челюсти подобно двум угрожающим серпам. Его темно-зеленое странно пятнистое тело покрывала богатая яркая попона, отделанная золотой и серебряной филигранью и окаймленная бахромой с большими кистями. На спине у него возвышалось нечто вроде украшенной башенки, увенчанной круглым куполом в соответствии с индийской традицией; по бокам были вставлены большие круглые стекла, похожие на корабельные иллюминаторы.

Слон тащил за собой поезд из двух вагонов или даже настоящих домов, вроде бунгало на колесах, состоящих из ступиц и ободов. Эти колеса, нижней части которых не было видно, двигались в барабанах, наполовину скрывавших огромные двигательные аппараты. Гибкий мостик, смягчая движения на поворотах, связывал первый вагон со вторым.

Как мог один слон, каким бы сильным он ни был, тащить две массивные конструкции без всякого видимого усилия? Он это делал, однако, странное животное! Его мощные ноги поднимались и опускались автоматически, с механической регулярностью он немедленно переходил с шага на рысь, а между тем не было слышно голоса и не видно руки «махута»[268].

Вот что должно было удивить любопытных прежде всего, если бы они держались на некотором расстоянии. Но если бы они приблизились к колоссу, они бы открыли такое, что их удивление уступило бы место восхищению.

Действительно, ухо уловило бы прежде всего какое-то размеренное рычание, очень похожее на мерные трубные крики этих гигантов индийской фауны. Более того, из хобота, задранного вверх, к небу, с небольшими интервалами поднимались облака пара.

И все же это был слон! Его морщинистая кожа землисто-зеленого оттенка, несомненно, покрывала мощный костяк, которым природа одарила царя толстокожих! Его глаза блистали жизнью! Его члены были полны движения!

Да! Но если бы какой-нибудь любопытный осмелился положить руку на огромное животное, все бы тотчас же объяснилось. То был всего лишь волшебный обман зрения, изумительная имитация, сохраняющая видимость живого слона даже вблизи.

На самом деле этот слон был сделан из стального листа и скрывал целый дорожный локомотив.

Что касается поезда, Парового дома, если употребить подходящее для него название, то это и было жилище на колесах, обещанное инженером Банксом.

Первый вагон или, скорее, первый дом служил жилищем полковнику Монро, капитану Худу, Банксу и мне, во втором помещался сержант Мак-Нил и персонал экспедиции.

Банкс сдержал свое обещание, полковник Монро выполнил свое, вот почему утром б мая мы отправились в этом необыкновенном экипаже с целью посетить северные районы Индии. Но зачем понадобился этот искусственный слон? К чему такая странная фантазия, совершенно не вяжущаяся с духом и практикой англичан? Никогда и никому до сих пор не приходило в голову придавать локомотиву, предназначенному для перемещения по щебеночному покрытию больших дорог или по железнодорожным рельсам, форму какого бы то ни было четвероногого. Надо признаться, что, когда мы впервые увидали эту удивительную машину, нас охватило общее замешательство. «Как» и «почему» градом сыпались на нашего друга Банкса, так как этот дорожный локомотив был построен по его планам и под его руководством. Кто мог дать ему такую странную мысль спрятать машину под стальной ширмой механического слона?

Банкс вместо ответа спросил:

— Друзья мои, вы знаете раджу Бутана?

— Я его знаю, — отозвался капитан Худ, — или, вернее, знал, потому что он умер три месяца тому назад.

— Ну так вот, — сказал инженер, — раджа Бутана жил совсем не так, как другие люди. Он себе ни в чем не отказывал, — я имею в виду — ни в чем таком, что могло когда-либо прийти ему в голову. Его мозг изобретал невозможное, был неистощим на фантазии разного рода, кошелек же, напротив, истощался при их реализации. Он был богат, как набобы прежних времен. Россыпи рупий хранились у него в ящиках. Если он и усердствовал в чем-либо, то только в том, чтобы тратить свои деньги менее банальным способом, чем его собратья по миллионным состояниям. Так вот, однажды ему пришла в голову одна навязчивая мысль, не дававшая уснуть и сделавшая бы честь Соломону[269], который конечно бы ее реализовал, если бы знал о силе пара. Это была идея о путешествии совершенно новым, до него неизвестным способом, в экипаже, о котором никто и никогда не мог и мечтать. Он знал меня, пригласил к своему двору, сам нарисовал мне план машины. Ах, если вы думаете, друзья, что я расхохотался, услышав предложение раджи, то вы ошибаетесь! Я прекрасно понял, что эта грандиозная затея вполне естественно могла зародиться в мозгу индийского суверена, и у меня было лишь одно желание — реализовать ее как можно скорее, так чтобы удовлетворить желание моего неугомонного клиента и мое собственное. Серьезный инженер не каждый день имеет возможность соприкоснуться с фантастикой и добавить зверя собственного изготовления к зверям Апокалипсиса[270] или чудесным созданиям «Тысячи и одной ночи». В общем, фантазия раджи была выполнима. Я принялся за дело и в оболочку из листовой стали, изображающую слона, сумел заключить паровой котел, механизм и тендер дорожного локомотива со всеми необходимыми устройствами. Коленчатый хобот, который при необходимости может подниматься и опускаться, служит мне трубой; эксцентрик позволил мне связать ноги животного с колесами аппарата; в глазах я установил линзы для фар, так чтобы было два пучка электрического света, и вот искусственный слон готов. Но все это делалось не так быстро. Передо мной возникло много трудностей, они не решались просто так, с ходу. Этот мотор — огромная игрушка, если угодно, — стоил мне многих бессонных ночей. Мой раджа, который не мог сдержать нетерпения и проводил лучшее время жизни в моей мастерской, умер прежде, чем последняя операция мастера позволила его слону отправиться в поля. Бедный неудачник не успел испытать свой дом на колесах! Его наследники, менее приверженные фантазиям, чем он, взирали на этот аппарат с суеверным ужасом, как на творение сумасшедшего. Они поспешили отделаться от него за самую низкую плату, и, право же, я выкупил все это за счет полковника. Теперь, друзья мои, вы знаете, как и почему мы оказались единственными в мире — за это я ручаюсь — владельцами парового слона мощностью в двадцать четыре лошадиные силы.

— Браво! Банкс, браво! — воскликнул капитан Худ. — Инженер, мастер и сверх того еще и художник, поэт, певец железа и стали — вот уж редкая птица среди нас!

— Раджа умер, — отвечал Банкс, — а его экипаж был выкуплен. Мне не хватило мужества разрушить моего слона и вернуть локомотиву его обычную форму!

— И вы тысячу раз правы, — отозвался капитан. — Он великолепен, наш слон, просто великолепен! И какой эффект мы произведем, когда этот гигантский зверь будет возить нас на прогулки по долинам и джунглям Индостана! Это идея раджи. Ну и что же, мы ею воспользуемся, не правда ли, полковник?

Полковник Монро слегка улыбнулся, что означало полное одобрение слов капитана. Итак, мы решили путешествовать, и вот каким образом: стальной слон, животное единственное в своем роде, искусственный Левиафан[271], должен был тащить на колесах жилище четырех англичан, вместо того чтобы возить во всем блеске раджу, одного из самых могущественных на полуострове Индостан.

Как же был устроен этот дорожный локомотив, в который Банкс изобретательно внес все достижения современной науки? А вот как.

Между четырех колес поместился весь механизм — цилиндры, рычаги, клапаны, питательные насосы, эксцентрики, которые закрывают корпус котла. Эта трубчатая топка имеет 60 квадратных метров поверхности подогрева. Она размещается в передней части корпуса стального слона, задняя его часть содержит тендер для воды и топлива. Котел и тендер размещены на одной платформе и разделены промежутком, предназначенным для «погонщика». Механик располагается в пуленепробиваемой башне на спине у слона, и в случае серьезного нападения мы все сможем найти там защиту. На посту механика имеется предохранительный клапан и манометр, показывающий давление пара, а также регулятор и рычаг: первый — для регулировки подачи пара, второй — для управления клапанами и, значит, для осуществления движения вперед или назад. Из этой башни через толстые стекла с линзами, размещенными в узких амбразурах, механик следит за дорогой, которая простирается перед его глазами, и, изменяя угол поворота передних колес, может точно воспроизводить рельеф дороги.

На рессорах из лучшей стали, прикрепленных к осям, были установлены топка и тендер так, чтобы смягчить толчки, вызываемые неровностями почвы. Что касается колес, то они были способны выдержать любое испытание, а на ободьях у них были сделаны насечки, чтобы колеса могли врезаться в землю и не скользить по дороге.

Как сказал Банкс, номинальная мощность машины составляла 24 лошадиных силы, но она могла бы достичь и 150, без риска взорваться. Машина работала по принципу «системы Фельда», с двойным цилиндром, с изменяемым объемом пара. Герметическая коробка закрывает весь механизм так, что в него не попадает пыль от колес, и, следовательно, предохраняет его от порчи. Главное достоинство механизма состоит в том, что он потребляет мало горючего и дает много энергии. Действительно, никогда еще средний расход топлива для получения подобного коэффициента полезного действия не был так мал, причем независимо от его разновидности, так как колосники топки были приспособлены для любого горючего. Что касается средней скорости движения локомотива, инженер рассчитывал на 25 километров в час, но по хорошей дороге она могла достигать и 40 километров в час. Колеса, как я сказал, не должны были пробуксовывать не только потому, что благодаря конструкции ободьев они будут врезаться в землю, но и потому, что вес механизма, подвешенного на первоклассных рессорах, равномерно распределен по всей длине. Кроме того, колеса снабжены надежными тормозами, что позволяет, включая их поочередно или сразу, мгновенно остановить машину.

Что касается способности машины преодолевать склоны, то она просто замечательна. Банкс действительно добился прекрасных результатов, рассчитав вес каждого поршня и мощность своего локомотива.

Впрочем, дороги, которые англичане построили в Индии, отменны и сеть их весьма разветвлена. Они отлично подходят именно для такого рода передвижения. Не говоря о Великом Индийском пути, пересекающем весь полуостров, эти дороги проложены на протяжении тысячи двухсот миль, то есть более чем на две тысячи километров.

Однако расскажем подробнее о Паровом доме.

Банкс выкупил у наследника набоба на средства полковника Монро не только дорожный локомотив, но и состыкованный с ним поезд. Неудивительно, что раджа Бутана потребовал, чтобы поезд сделали в соответствии с его фантазией и по индийской моде. Я уже назвал его «бунгало на колесах»; он действительно заслуживал данного названия, и, по правде говоря, два вагончика, которые его составляют, — это подлинное чудо индийской архитектуры.

Представьте себе два вида пагод с крышами, округленными в виде куполов, выступы окон поддерживаются скульптурными пилястрами, многоцветные орнаменты искусно вырезаны из дерева ценных пород; контуры пагод подчеркнуты изящными верандами, расположенными спереди и сзади. Да, создавалось впечатление, будто две подлинные пагоды сошли со священного холма Соннагура и ушли бродить по большим дорогам!

Чтобы довершить описание этого чудесного экипажа, надо добавить, что он мог... плавать. Нижняя часть корпуса слона, в которой находились топка и машина, образовывала легкий стальной корпус корабля, а удачно скомпонованная герметическая коробка обеспечивала плавучесть. Если на пути вдруг появится водная преграда, слон войдет в нее, поезд за ним, и ноги зверя, движимые рычагами, увлекут за собой весь Паровой дом. Неоценимое преимущество в этой стране, где реки встречаются в изобилии, а мосты еще не построены.

Таков был этот поезд, единственный в своем роде, именно таким и хотел его видеть капризный раджа Бутана.

Но если Банкс уважал фантазию, которая придала локомотиву форму слона, а экипажам вид пагод, то интерьер он решил выполнить в английском вкусе. Это ему тоже удалось сделать.

Паровой дом, как я сказал, состоял из двух вагонов, имевших не менее шести метров в ширину, и, стало быть, она превышала длину колесной оси, составлявшей пять метров. Вагоны были установлены на длинных и очень гибких рессорах и потому мало чувствительны к дорожной тряске и толчкам.

Первый из них имел в длину 15 метров. В передней его части располагалась изящная веранда, поддерживаемая легкими пилястрами и заканчивающаяся широким балконом, на котором свободно могли разместиться десять человек. С балкона дверь вела в салон с двумя боковыми окнами. В салоне стоял стол, шкаф с книгами, мягкие диваны по всей длине. Стены салона были искусно декорированы и обтянуты богатой тканью. Толстый ковер из Смирны[272] покрывал паркет, татти, нечто вроде экранов из ветиверии[273], располагались перед окнами. Орошаемые ароматической водой, они создавали приятную свежесть воздуха как в салоне, так и в кабинах, служивших комнатами. На потолке висела панка[274], которая во время движения экипажа вращалась от механизма, а на стоянке ее приводил в движение слуга. Это позволяло смягчить пагубное воздействие температуры, которая в некоторые месяцы года поднимается здесь выше 45°С в тени.

Напротив двери, ведущей на веранду, — другая дверь из дерева ценной породы вела в столовую. Свет проникал сюда не только через боковые окна, но и через матовое стекло потолка. Вокруг стола, стоящего посередине, могли разместиться восемь человек. Нас было четверо, так что мы чувствовали себя вполне свободно. В столовой стояли буфеты и серванты, полные роскошной серебряной посуды, стекла и фарфора, — словом, всего того, что требуется для комфорта англичан. Само собой, все хрупкие предметы, установленные в специальных отверстиях, как это делается на борту корабля, были защищены от тряски даже на самых плохих дорогах, если бы наш поезд когда-либо рискнул туда забраться.

Дверь из столовой вела в коридор, который оканчивался балконом и второй верандой. Вдоль этого коридора размещались четыре комнаты, освещенные боковым светом, в каждой была кровать, туалет, шкаф, диван; они напоминали собой каюты на самых роскошных трансатлантических пароходах. Первую комнату, слева, занимал полковник Монро, вторую, справа, — инженер Банкс; комната капитана Худа находилась за комнатой инженера, моя — за комнатой полковника. Второй вагон, длиной в 12 метров, как и первый, тоже имел балкон и веранду с выходом в широкую кухню; с двух сторон ее находились подсобные помещения, и она была снабжена всем необходимым. Кухня сообщалась с коридором, который переходил в четырехугольное помещение в центральной части, служившее для персонала экспедиции второй столовой, освещенной светом, льющимся с потолка. По углам располагались комнаты, предназначенные для сержанта Мак-Нила, механика, «погонщика» и ординарца полковника Монро. Сзади были еще две комнаты: одна для повара, другая для денщика капитана Худа, затем оружейная, холодильник, багажное отделение и целый ряд других помещений, которые выходили на балкон задней веранды.

Как видим, Банкс умело и удобно расположил оба жилых помещения Парового дома на колесах. Зимой они могли обогреваться с помощью специального устройства, которое обеспечивало циркуляцию теплого воздуха по комнатам, не считая двух маленьких каминов, установленных в салоне и столовой. Мы были готовы преодолеть все трудности холодного сезона даже на склонах Гималайских гор.

Была решена, разумеется, и проблема снабжения провизией. Мы взяли с собой лучшие консервы в количестве, достаточном для пропитания всех участников экспедиции в течение года. Особенно много было коробок с консервированным мясом лучших сортов, преимущественно вареной и тушеной говядины, и куриными паштетами.

Молока нам также должно было хватить для утреннего завтрака, предваряющего второй, основательный завтрак, как и бульона для полдника, который предшествует вечернему обеду, благодаря новым методам приготовления этих продуктов, позволяющим хранить их длительное время в концентрированном виде.

Молоко, подвергнутое выпариванию и приобретшее густую консистенцию, хранилось в закрытых герметических банках по 450 граммов, так что они могли дать три литра жидкого молока каждая, если добавить к содержимому пять частей воды. При этих условиях оно соответствует по своему составу обычному молоку хорошего качества. То же можно сказать о бульоне, который хранится в кубиках, а растворяясь в воде, приобретает все качества хорошего бульона.

Что касается мороженого, столь ценного продукта в этих теплых широтах, то нам было легко его приготовить при помощи аппаратуры Карре[275], которая понижает температуру путем выпаривания жидкого аммония. Одно из задних отделений использовалось как холодильная установка, где, применяя либо выпаривание аммония, либо возгонку метилового спирта, можно было поддерживать холод довольно долго благодаря методам моего соотечественника, француза Теллье[276]. Согласитесь, мы располагали такими широкими возможностями, что в любых обстоятельствах могли получить продукты прекрасного качества.

Что касается напитков, то погреб был полон ими. Французские вина, пиво разных сортов, водка, арек имелись в количестве, вполне достаточном для первого времени.

Следует добавить к тому же, что наш маршрут не должен был значительно отклоняться от населенных провинций полуострова. Индия, как известно, не пустыня. Если не жалеть рупий, там легко можно раздобыть не только необходимое, но и все, что вы пожелаете. Может, однако, случиться, что если мы зазимуем в северных районах, в предгорьях Гималаев, то останемся на собственном попечении. Но и в этом случае мы сумеем создать себе все условия для комфортабельной жизни. Практичный ум нашего друга Банкса все предусмотрел, и можно было смело положиться на него в вопросах нашего пропитания в дороге.

Маршрут нашего путешествия, в целом решенный, за исключением тех изменений, которые могли привнести в него неожиданные обстоятельства, был следующим.

Выехав из Калькутты, следовать по долине Ганга до Аллахабада, подняться через королевство Ауд до первых отрогов Гималаев, останавливаясь лагерем то тут, то там на несколько месяцев, давая капитану Худу полную возможность поохотиться, затем спуститься к Бомбею.

Нам предстояло проделать около девятисот лье. Расстояние огромное, но наш дом и весь его персонал будут путешествовать вместе с нами. Кто отказался бы несколько раз проделать кругосветное путешествие в таких условиях?

 Глава VI ПЕРВЫЙ ЭТАП

На рассвете 6 мая я вышел из отеля «Спенсер», одного из лучших в Калькутте, где жил с момента приезда в столицу Индии. Этот большой город уже не имел от меня тайн. Утренние прогулки в карете на Стренд, до эспланады форта Уильяма, среди роскошных карет европейцев, которые с превеликим презрением пересекают путь менее шикарных экипажей толстых местных богатеев; экскурсии по тем любопытным торговым улицам, которые вполне справедливо носят название базаров; посещение полей кремации мертвых на берегах Ганга; походы в ботанические сады натуралиста Хукера; визиты к «мадам Кали»[1], ужасной четырехрукой женщине, дикой богине смерти, что прячется в маленьком храме одного из предместий, где бок о бок соседствуют современная цивилизация и туземное варварство, — все это я проделал. Полюбоваться дворцом вице-короля, что возвышается как раз напротив отеля «Спенсер»; отдать дань восхищения занятным дворцам Чоуринги-Роуд и Таун-Холл, воздвигнутым в память о

«Мадам Кали» — так иронически называет Жюль Верн свирепую и кровожадную индийскую богиню. Кали — «черная» богиня, покорительница времени, танцующая танец победы в ожерелье из черепов. Одна из ипостасей богини Дурги, жены бога Шивы. Культ Кали, истребительницы демонов-асуров, особенно распространен в Бенгалии, название столицы которой — Калькутта — образовано от ее имени великих людях нашего времени; изучить в деталях интересную мечеть Хугли; заглянуть в порт, забитый превосходными торговыми судами английского флота; наконец, попрощаться с аргилами, адъютантами или философами[277], — эти птицы имеют столько названий! — чьей заботой является убирать улицы и содержать город в отменной чистоте, — это тоже было проделано, и мне оставалось лишь уехать.

Итак, этим утром палки-гари — некое подобие повозки на четырех колесах, запряженное двумя лошадьми и недостойное занимать место среди удобных изделий английской каретной промышленности, — приехало за мной на площадь Правительства, и вскоре меня высадили перед дверью бунгало полковника Монро.

В ста шагах от предместья нас ждал поезд. Оставалось только переехать на новую квартиру — вот и все.

Само собой разумеется, наш багаж был предварительно размещен в специальном отделении. Впрочем, мы взяли с собой лишь самое необходимое. Что же касается оружия, то капитан Худ решил взять не менее четырех карабинов системы Энфилда с разрывными пулями, четыре охотничьих ружья, два для охоты на уток, не считая еще энного количества ружей и револьверов, в общем, ими можно было бы вооружить всех нас. Этот арсенал больше угрожал диким зверям, чем обычной дичи, но по этому поводу Немврод нашей экспедиции не хотел слушать никаких разумных доводов.

К тому же капитан Худ был просто в восторге. Удовольствие вырвать полковника из его изолированного убежища, радость от предвкушения поездки в северные провинции Индии в бесподобном экипаже, перспектива увлекательной охоты и экскурсий в гималайские районы — все это оживляло и возбуждало его, проявляясь в бесконечных восклицаниях и дружеских толчках, которыми он награждал всех, рискуя поломать нам кости.

Час отъезда пробил. Котел был под парами, машина готова тронуться, механик занял свой пост, держа руку на пусковом реле. Раздался звонок.

— В путь! — воскликнул капитан Худ, махнув шляпой. — Стальной Гигант, в путь!

Стальной Гигант — таким именем наш друг-энтузиаст только что окрестил чудесный локомотив нашего поезда, — он его заслуживал, и это имя утвердилось за ним.

Два слова о персонале экспедиции, занимающем второй дом на колесах.

Механик Сторр, англичанин, работал в компании «Большой Индийский Южный путь» и оставил ее всего несколько месяцев тому назад. Банкс, знавший его, считал его очень способным и пригласил на службу к полковнику Монро. Человек лет сорока, толковый рабочий, разбирающийся в своем деле, Сторр мог очень нам пригодиться.

Водителя звали Калут. Он принадлежал к тому классу индийцев, кого специально разыскивала железнодорожная компания, кто мог безболезненно переносить тропическое пекло, умноженное жаром котлов. К тому же он был из арабов, которым торгово-транспортные компании доверяют присмотр за топками во время морских переходов через Красное море. Образно выражаясь, эти отважные люди примечательны тем, что лишь слегка «закипают» там, где другие «зажариваются» в несколько секунд. Это тоже был хороший выбор.

Ординарцем полковника Монро был тридцатипятилетний гуркх[278] по имени Гуми. Он принадлежал к тому полку, что, повинуясь приказу, принял новое вооружение, появление которого послужило первопричиной или же поводом восстания сипаев. Маленький, проворный, хорошо сложенный, он все еще носил черную униформу бригады «длинноствольных карабинов», к которой привык как к собственной коже.

Сержант Мак-Нил и Гуми телом и душой были преданы полковнику Монро.

После того как они сражались рядом с ним во всех индийских войнах, как тщетно пытались помочь ему найти Нану Сахиба, они последовали за ним на покой и не собирались покидать его никогда.

Если Гуми был ординарцем полковника, то Фокс — чистокровный англичанин, очень веселый и общительный, был денщиком капитана Худа и не менее заядлым охотником, чем сам капитан. Этот славный малый не переменил бы своего положения на любое другое, каким бы оно ни было заманчивым. Его хитрость делала его достойным имени, которое он носил, — Фокс — Лис, но этот лис застрелил 37 тигров, на три меньше, чем его капитан. Впрочем, он рассчитывал не останавливаться на достигнутом.

Чтобы дополнить рассказ о составе экспедиции, надо упомянуть нашего повара — негра, того, кто царил в передней части второго дома, между двумя буфетными.

Француз по происхождению, который уже варил и жарил на всех широтах, господин Паразар — таково было его имя — воображал, что занят не обычным ремеслом, а делом чрезвычайной важности. Он просто священнодействовал, в то время как руки его порхали от одной конфорки к другой, с точностью химика отмеряя перец, соль и другие приправы. В общем, господин Паразар был ловок и опрятен, поэтому ему прощалось его некоторое кулинарное тщеславие.

Итак, сэр Эдуард Монро, Банкс, капитан Худ и я, с одной стороны, Мак-Нил, Сторр, Калут, Гуми, Фокс и г-н Паразар — с другой, — всего десять человек, — такова была экспедиция, которую увозил на север полуострова Стальной Гигант в поезде из двух домов на колесах. Не забудем также двух собак — Фанна и Черныша, — капитан высоко ценил их достоинства в охоте на пушного зверя и пернатую дичь.

Бенгалия является, по-видимому, если и не самой любопытной, то, по крайней мере, самой богатой из провинций Индостана. Очевидно, это не только страна раджей, образующая собственно центр этого обширного королевства, но и весьма густонаселенная территория; вообще, ее можно рассматривать как истинно индуистскую страну. На севере она доходит до границ Гималаев, и наш путь позволял нам пересечь ее из конца в конец.

После дискуссии по поводу первого этапа путешествия мы составили следующий план: подняться на несколько лье вдоль Хугли, одного из протоков Ганга, который снабжает водой Калькутту, оставив на правом берегу французский город Чандранагор; оттуда следовать вдоль железнодорожной линии до Бурдвана[279], затем пересечь Бихар таким образом, чтобы вновь выйти к Гангу у Бенареса.

— Друзья мои, — сказал полковник Монро, — я предоставляю вам решать, в каком направлении двигаться... Решайте без меня. Все, что вы сделаете, будет хорошо.

— Мой дорогой Монро, — ответил Банкс, — все же тебе следует высказать свое мнение...

— Нет, Банкс, — ответил полковник, — я принадлежу тебе, и у меня нет основания предпочитать одну провинцию другой. Один лишь вопрос, пожалуй: когда вы доберетесь до Бенареса, в каком направлении поедете дальше?

— На север! — порывисто воскликнул капитан Худ. — По дороге, которая ведет прямо к первым отрогам Гималаев, через королевство Ауд.

— Ну что ж, друзья мои, в тот момент... — задумчиво заметил полковник Монро, — может быть, я попрошу вас... Но мы поговорим об этом в свое время. А до того делайте как хотите.

Этот ответ сэра Эдуарда Монро немного удивил меня. О чем он думал? Возможно, он согласился предпринять это путешествие только с одной мыслью, что случай поможет ему сделать то, чего не смогла сделать его воля. Не думал ли он, что если Нана Сахиб жив, то его удастся найти на севере Индии? Не сохранил ли он еще какую-то надежду отомстить? Что касается меня, то мною владело предчувствие, что полковником Монро руководила некая тайная мысль, и мне показалось, что сержант Мак-Нил ее разделяет.

В первые часы этого утра мы заняли места в салоне Парового дома. Дверь и два окна веранды были открыты, и панка, вызывая колебания воздуха, несколько смягчала невыносимую жару.

Стальной Гигант двигался шагом, подчиняясь регулятору Сторра. Одно лье в час — все, что от него требовалось в настоящий момент, поскольку путешественники хотели не торопясь посмотреть страну.

Когда мы выезжали из пригорода Калькутты, за нами следовало несколько европейцев, наблюдавших за экипажем, и целая толпа индийцев, которые смотрели на него с восхищением, смешанным с некоторым страхом. Мало-помалу эта толпа рассеялась, но мы не смогли избежать изумленных и восторженных возгласов прохожих, которые кричали свои «ва! ва!». Разумеется, все эти восклицания относились не столько к двум великолепным вагонам, сколько к гигантскому слону, тащившему их и окутанному клубами пара.

В 10 часов в салоне был накрыт стол, — нас, конечно, трясло гораздо меньше, чем в купе вагон-салона первого класса, — и мы отдали честь завтраку господина Паразара.

Дорога, по которой двигался наш поезд, шла вдоль левого берега Хугли, самого западного из многочисленных протоков Ганга; в целом они составляют запутанную сеть дельты Сундарбана. Вся эта территория является наносным образованием.

— То, что вы видите, дорогой Моклер, — сказал мне Банкс, — результат победы священной реки над не менее священным Бенгальским заливом. Дело времени. Здесь, может быть, нет и частицы земли, которая не была бы принесена с границ Гималаев потоком Ганга. Река мало-помалу размыла гору и создала из нее почву этой провинции, где она устроила себе ложе...

— Которое она часто покидает ради другого! — добавил капитан Худ. — Ах этот капризный, фантастический, безумный Ганг! Люди строят город на его берегах, а через несколько столетий город оказывается посреди долины, его набережные не знают воды, река поменяла направление и свое русло! Раджмахал, Гор — оба эти города, когда-то омываемые неверным течением, сейчас погибают от жажды среди обезвоженных рисовых полей долины.

— Эх, — сказал я, — наверное, следует опасаться, что такая же судьба постигнет Калькутту?

— Кто знает?

— Да нет еще! — отозвался Банкс. — Это вопрос плотин. Если будет нужно, инженеры сумеют сдержать разливы Ганга, наденут на него смирительную рубашку!

— К счастью для вас, мой дорогой Банкс, — ответил я, — индусы не слышат ваших слов об их священной реке. Они бы вам их не простили.

— Совершенно верно, — согласился Банкс, — Ганг — это сын Бога, а быть может, он сам Бог, и все, что он делает, не является злом в их глазах.

— Даже лихорадки, холера, чума, которые он сохраняет в эндемическом состоянии![280] — воскликнул капитан Худ. — Правда, даже тигры и крокодилы, которыми кишит Сандербанд, не наносят такого вреда. Поистине, можно сказать, что отравленный воздух подходит для этих животных так же, как чистый воздух санатория для англичан и индийцев во время теплого сезона. Ах эти хищники! Фокс? — сказал Худ, повернувшись к своему денщику, который накрывал на стол.

— Мой капитан? — отозвался Фокс.

— Не там ли ты убил твоего тридцать седьмого?

— Да, мой капитан, в двух милях от Порт-Каннинга, — ответил Фокс. — Это было вечером...

— Довольно, Фокс, — прервал его капитан, допивая большой стакан грога, — я знаю историю тридцать седьмого. История тридцать восьмого меня бы больше заинтересовала!

— Тридцать восьмой еще не убит, мой капитан.

— Ты его убьешь, Фокс, как я убью моего сорок первого!

В разговорах капитана Худа и его денщика слово «тигр», как видим, никогда не произносилось. Это было излишне. Оба охотника прекрасно понимали друг друга.

Между тем по мере нашего продвижения Хугли, шириной около километра перед Калькуттой, понемногу сужала свое русло. Вверх по течению берега ее становились более низкими. Там часто возникают мощные циклоны, которые являются бедствием для всей провинции. Полностью разрушенные кварталы, сотни раздавленных домов, поваленных друг на друга, необъятные опустошенные плантации, тысячи трупов на земле, как в городе, так и в деревнях, — таковы последствия, оставляемые этими неудержимыми циклонами, самым ужасным из которых был циклон 1864 года.

Известно, что климат Индии включает три сезона: сезон дождей, холодный сезон и теплый сезон. Теплый сезон самый короткий, но он и самый тяжелый. Март, апрель и май — три особо опасных месяца, самый жаркий из них май. Находиться в это время на солнце — значит рисковать своей жизнью, по крайней мере для европейца. И в самом деле, нередко даже в тени термометр поднимается до 106° по Фаренгейту (41° С).

«Люди, — пишет господин Вальбезен, — дышат тогда как лошади, и во время репрессивной кампании офицеры и солдаты были вынуждены поливать головы водой во избежание солнечного удара».

Тем не менее благодаря движению Парового дома, перемешиванию слоев воздуха, производимого панкой, влажному потоку, циркулирующему через постоянно смачиваемые экраны татти, мы не слишком страдали от жары. К тому же приближался сезон дождей, который продолжается с июня до октября, и следовало опасаться, как бы он не оказался более неприятным, чем теплый сезон. Однако, учитывая условия, в каких проходило наше путешествие, нам нечего было опасаться.

К часу пополудни, после восхитительной прогулки неторопливым шагом, совершенной не выходя из дома, мы прибыли в Чандранагар.

Я уже посещал этот уголок — единственную территорию, оставшуюся у Франции во всем президентстве Бенгалии. Этот городок под трехцветным флагом не имеет права содержать более пятнадцати солдат гвардии для своей охраны. Древний соперник Калькутты во время битв ХVIII века, в наше время городок совсем пришел в упадок; без промышленности, без торговли его базары обезлюдели, а форт опустел. Быть может, Чандранагар и оживился бы, если бы железная дорога от Аллахабада прошла по его территории или хотя бы шла вдоль его стен, но на требования французского правительства английская компания ответила тем, что провела железнодорожный путь так, чтобы он вовсе миновал землю Чандранагара, и город утратил единственную возможность восстановить свое значение торгового центра.

Наш поезд не вошел в город. Он остановился в трех милях от него на дороге, у входа в лес веерных пальм. Когда лагерь был разбит, можно было сказать, что здесь возникла деревня. Но эта деревня была подвижна, и, начиная со следующего дня, 7 мая, она продолжала свое прерванное шествие после спокойной ночи, проведенной нами в удобных кабинах.

Во время остановки Банкс пополнил запас топлива. Хотя топлива было достаточно, он придерживался мнения, что тендер всегда должен быть полностью загружен, то есть иметь запас воды, дров или угля на 60 часов.

Это правило капитан Худ и его верный Фокс не замедлили применить к себе и своему внутреннему очагу, я хочу сказать — желудку, который имеет большую поверхность сгорания, и его нужно постоянно загружать азотистым топливом, необходимым для того, чтобы заставить исправно работать человеческую машину.

Этот этап должен был стать более продолжительным. Мы собирались путешествовать два дня, отдыхать две ночи, так чтобы достигнуть Бурдвана и осмотреть его днем, 9 числа.

В шесть часов утра Сторр дал резкий свисток, продул цилиндры, и Стальной Гигант двинулся более быстрым аллюром, чем накануне.

В течение нескольких часов мы шли вдоль железнодорожного пути, который, пройдя через Бурдван, достигнет в Раджмахале долины Ганга и дойдет по ней до Бенареса. Поезд из Калькутты пронесся на большой скорости, как будто бросая нам вызов восторженными возгласами своих пассажиров. Мы не ответили на него. Они могли ехать быстрее нас, но комфортабельнее — нет!

Два дня мы ехали по неизменно плоской, довольно однообразной равнине. Тут и там стояли, покачиваясь, гибкие кокосовые пальмы, последние представители которых вскоре останутся позади, за Бурдваном. Эти деревья из большого семейства пальм — друзья побережья и любят капли морской воды в атмосфере, которой дышат. Вне довольно узкой полосы, прилегающей к морскому побережью, их уже не найдешь, как бесполезно искать их в центре Индии. Но флора внутренней части полуострова не менее интересна и разнообразна.

По обе стороны дороги лежала необъятная шахматная доска рисовых полей, которые простирались насколько хватает глаз. Земля разделена на квадраты, перегорожена дамбами, как в соляных болотах или устричных парках на морском побережье. Но здесь преобладал зеленый цвет, и урожай в этом сыром и теплом месте обещал быть хорошим; поднимавшийся пар указывал на чудесное плодородие земли.

На следующий вечер в указанный час с точностью, какой позавидовал бы экспресс, машина выпустила последние клубы пара и остановилась у ворот Бурдвана.

Этот город — административный центр английского региона, но регион является собственностью махараджи, который платит правительству не менее десяти миллионов рупий налогов. Город по большей част состоит из низких домиков, разделенных прекрасными аллеями деревьев, кокосовых и арековых пальм. Аллеи оказались достаточно широки, и наш поезд смог проехать по ним. Мы разбили лагерь в очаровательном тенистом местечке. Этим вечером в столице махараджи стало одним маленьким кварталом больше. То был наш передвижной поселок, наша деревня из двух домов, и мы не променяли бы ее на целый квартал, где возвышается великолепный дворец англо-индийской архитектуры, резиденция верховного правителя Бурдвана.

Наш слон, надо думать, произвел свой обычный эффект, то есть вызвал нечто вроде восторженного ужаса у бенгальцев, которые сбегались со всех сторон с непокрытой головой, остриженными, как у Тита[281], волосами, единственной их одеждой была повязка вокруг бедер у мужчин и белое сари[282] у женщин, закрывавшее их с головы до ног.

— Я боюсь одного, — сказал капитан Худ, — как бы махараджа не пожелал купить нашего Стального Гиганта. Вдруг он предложит такую сумму, что нам придется его уступить его величеству.

— Никогда, — воскликнул Банкс. — Я сделаю ему другого слона, если он пожелает. И такого сильного, что он сможет перетащить его столицу всю целиком с одного конца государства на другой. Но нашего мы не продадим ни за какие деньги, не правда ли, Монро?

— Ни за какую цену! — ответил полковник тоном человека, которого и миллион не мог бы соблазнить.

Впрочем, вопрос о продаже нашего колосса и не обсуждался. Махараджи не было в Бурдване. Единственный визит, какого мы удостоились, был визит его камдара, некоего подобия личного секретаря, который пришел посмотреть наш экипаж. Ознакомившись с ним, он предложил нам осмотреть дворцовые сады, и мы охотно приняли это предложение. Там были высажены замечательные образцы тропической растительности, орошаемые естественными водами, которые распределялись по прудам или текли ручьями. Мы посетили парк, украшенный причудливыми павильонами, производящими самый чарующий эффект. Сады пестрели зелеными лужайками, на которых разгуливали олени, лани, слоны — как представители домашних животных, а также содержались тигры, львы, пантеры, медведи — представители диких зверей, помещенные в отличный зверинец.

— Тигры в клетке, как птицы, мой капитан, — воскликнул Фокс. — Разве это зрелище не достойно жалости?!

— Да, Фокс! — отозвался капитан. — Если бы спросили этих честных хищников, они бы предпочли свободно бродить в джунглях... даже на расстоянии выстрела из карабина, заряженного разрывной пулей!

— Ах, как я это понимаю, мой капитан, — ответил денщик, улыбнувшись.

На следующий день, 10 мая, мы покинули Бурдван. Хорошо экипированный Паровой дом пересек железнодорожный путь на ровном месте и направился прямо к Рамгуру, городу, расположенному примерно в семидесяти пяти лье от Калькутты.

Этот маршрут, правда, оставлял в стороне важный центр — Мур-шидабад, впрочем, город не представляет особого интереса ни в своей индийской, ни в английской части; город Мунгир, нечто вроде Бирмингема Индостана, громоздящийся на высоком выступе над священной рекой; Патну, столицу королевства Бихар, которое мы пересечем по диагонали, богатый центр торговли опиумом, находящийся под угрозой постепенного исчезновения под натиском ползучих растений, которыми изобилует местная флора. Но мы направились южнее, по уклону в 25° над долиной Ганга.

Во время пути Стального Гиганта слегка пришпорили, и он побежал легкой рысью, что позволило нам оценить превосходную подвеску наших кочующих домов. Впрочем, дорога оказалась хорошей, она лишь готовилась устроить нам испытание. Вполне возможно, что хищные звери пугались гигантского слона, на ходу выпускающего дым и пар. Во всяком случае, к большому удивлению капитана Худа, мы не заметили никого из них в джунглях этой территории. Правда, капитан рассчитывал удовлетворить свою охотничью страсть в северных районах Индии, а вовсе не в Бенгалии, так что пока он и не думал жаловаться.

Пятнадцатого мая мы были возле Рамгура, примерно в пятидесяти лье от Бурдвана. Средняя скорость достигала 15 лье за 12 часов, не более того.

Спустя три дня, 18 мая, проделав 100 километров, поезд остановился возле маленького городка Читтры.

Во время первого этапа путешествия ничего особенного не произошло. Дни стояли жаркие, но как легко было переносить зной, отдыхая в тени веранды! Мы проводили там самые жаркие часы в сладостном безделии.

Когда наступал вечер, Сторр и Калут под присмотром Банкса занимались чисткой котла и осматривали машину.

В это время капитан Худ и я в сопровождении Фокса и двух легавых шли охотиться в окрестностях лагеря. Добыча попадалась небольшая — мелкие звери и птицы, но если капитан как охотник говорил «фи», то как гурман он уже не говорил «фи», когда на следующий день, к его большому удовольствию, да и к великому удовлетворению господина Паразара, обеденное меню дополняло несколько вкусных блюд, что позволяло сэкономить наш запас консервов.

Иногда Гуми и Фокс оставались, чтобы запасти дров и наносить воды, потому что нужно было наполнить тендер на следующий день. Насколько это было возможно, Банкс выбирал места остановок на берегу какого-нибудь ручья, поблизости от леса. Все необходимые заготовки делались под руководством инженера, который не пренебрегал никакими мелочами.

Потом, когда дела были закончены, мы раскуривали превосходные манильские сигары и беседовали об этой стране. Банкс и Худ ее хорошо знали. Что касается капитана, то, презирая обычную сигару, он вдыхал своими мощными легкими через трубку длиной в 20 футов ароматизированный дым «хуки»[283], заботливо приготовленной рукой его верного денщика.

Больше всего нам хотелось, чтобы полковник Монро отправлялся с нами в эти небольшие экскурсии вокруг лагеря. Перед уходом мы неизменно предлагали ему присоединиться к нам, но он так же неизменно отклонял наши приглашения и оставался наедине с сержантом Мак-Нилом. Прогуливаясь взад-вперед по дороге, они говорили мало, но, казалось, прекрасно понимали друг друга, им не нужны были слова, чтобы обмениваться мыслями. Как тот, так и другой погружались в печальные воспоминания, которые ничто не могло изгладить из памяти. Кто знает, может, эти воспоминания оживлялись по мере того, как сэр Эдуард Монро и сержант приближались к центру кровавого восстания?

Очевидно, какая-то навязчивая идея, о которой нам будет известно позже, а не просто желание не разлучаться с нами, заставила полковника Монро присоединиться к этой экспедиции на север Индии. Должен сказать, что Банкс и капитан Худ разделяли мое мнение. И вот мы все трое не без некоторого беспокойства за будущее спрашивали себя, уж не несет ли в себе этот стальной слон, шагающий по долинам полуострова, какую-нибудь драму? 

 Глава VII ПАЛОМНИКИ ФАЛГУ

Бихар составлял когда-то империю Магадха. Во времена буддистов это была священная земля, и до сих пор еще она изобилует храмами и монастырями. Но вот уже несколько веков, как брахманы пришли на смену жрецам Будды. Они завладели вихарами и живут там, пользуясь плодами культа Будды; верные его последователи стекаются к ним отовсюду; брахманы успешно конкурируют со священными водами Ганга, с паломниками Бенареса, с церемониями Джаггернота[284], так что можно сказать, что весь край принадлежит им.

Богатая земля с необъятными изумрудно-зелеными рисовыми полями и обширными плантациями мака, с многочисленными поселками, затерянными в зелени, в тени манговых деревьев и финиковых пальм, на которые природа как бы набросила запутанную сеть лиан. На дорогах, по которым двигался Паровой дом, встречалось довольно много таких переплетающихся арок, влажная почва под ними сохраняла свежесть. Мы продвигались, имея перед глазами карту, поэтому не опасались заблудиться. Трубные звуки, издаваемые нашим слоном, перекликались с оглушительным птичьим гомоном и нестройными криками обезьян. Выпускаемый им пар обволакивал густыми клубами уникальную растительность — банановые деревья, позолоченные плоды которых сверкали, как звезды, на фоне легких облаков. Из-под его ног выпархивали стайки хрупких рисовых птичек, чье белое оперение смешивалось с белыми завитками пара. Тут и там встречались группы баньянов, букеты грейпфрутов, квадраты далий, род древовидного горшка, с могучим стеблем высотой в метр, который выделяется своей мощью и контрастирует с задними планами пейзажа.

Но какое пекло! Оно ощущается, едва лишь капля влажного воздуха проникает через экран из ветиверии на наших окнах. Горячие ветры, напоенные зноем, принесенным с пространных равнин Запада, обволакивают землю своим жгучим дыханием. Время уже июньскому муссону менять состояние атмосферы. Ничто живое не может выдержать эти огненные атаки солнца, грозящие смертельным удушьем.

Деревня пустынна. Даже «райяты»[285], привычные к этим солнечным потокам, не могли бы заниматься полевыми работами. Лишь на тенистой дороге можно выдержать этот зной, да и то, если едешь по ней под защитой нашего бунгало на колесах. Будь водитель Калуг из платины, он давно расплавился бы. Кажется, он из чистого угля, готового загореться в этой пылающей топке! Но нет! Отважный индиец держится! Он выработал в себе вторую, огнеупорную, натуру, живя на платформах локомотивов и колеся с ними по дорогам Центральной Индии.

Термометр на стене столовой показывал днем 19 мая 106° по Фаренгейту (41°C). В тот день мы не смогли выйти на нашу обычную оздоровительную прогулку «хава-кана». Это слово означает собственно «питаться воздухом», то есть, после того как задыхаешься в течение тропического дня, идешь немного подышать теплым вечерним воздухом. На этот раз воздух, наверное, пропитался бы нами.

— Господин Моклер, — сказал сержант Мак-Нил, — эта жара напоминает мне последние дни марта, когда сэр Хью Роуз с одной батареей, состоящей всего лишь из двух пушек, попытался пробить брешь в ограде Джханси. Прошло шестнадцать дней, как мы перешли Бетву, и все шестнадцать дней мы ни разу не распрягали лошадей. Мы сражались среди огромных гранитных скал, иными словами, между кирпичных стен доменной печи. В наших рядах ходили «кхитси» и носили воду в бурдюках, и, пока мы стреляли, они лили ее нам на голову, а иначе мы бы попадали все, как сраженные молнией. Постойте-ка! Вспомнил. Я был просто иссушен. Голова моя разрывалась. Я чуть не упал. Полковник Монро увидел меня и, вырвав бурдюк из рук водоноса, опрокинул его на меня... а это был последний, который они смогли раздобыть... Видите ли, такое не забывается. Нет! Капля крови за каплю воды. И даже если бы я всю ее отдал за моего полковника, я все равно остался бы его должником...

— Сержант Мак-Нил, — спросил я, — не находите ли вы, что со времени нашего отъезда у полковника Монро более озабоченный вид, чем обычно? Кажется, что каждый день...

— Да, сударь, — ответил Мак-Нил, довольно резко прервав меня, — но это же вполне естественно. Полковник приближается к Лакхнау, Канпуру, туда, где Нана Сахиб приказал убить... Ах, я не могу говорить об этом без того, чтобы кровь не бросилась мне в голову. Может быть, было бы лучше изменить маршрут путешествия и не пересекать провинции, опустошенные мятежом. Мы еще слишком близки к этим ужасным событиям, воспоминания еще не утратили остроты.

— А почему бы нам не изменить наш путь? — спросил я тогда. — Если хотите, Мак-Нил, я поговорю с Банксом, с капитаном Худом...

— Уже поздно, — ответил сержант. — К тому же мне кажется, что полковник хочет вновь увидеть, возможно в последний раз, театр этой ужасной войны, хочет пойти туда, где леди Монро нашла свою смерть, и какую смерть!

— Если вы так думаете, Мак-Нил, — отозвался я, — лучше позволить полковнику Монро делать что он хочет и ничего не менять в наших планах. Как часто находишь утешение в том, что идешь поплакать на могилу того, кто дорог.

— На могилу — да! — воскликнул Мак-Нил. — Но разве это могила — колодец Канпура, куда столько жертв было сброшено как попало! Разве там есть надгробный памятник, похожий на те, за которыми ухаживают добрые руки благочестивых людей на наших кладбищах в Шотландии, — они утопают среди цветов, в тени красивых деревьев, с именем, единственным именем того, кого больше нет! Ах, сударь, я боюсь, как бы горе моего полковника не стало непереносимым, но, повторяю вам, сейчас уже слишком поздно пытаться свернуть его с этого пути. Кто знает, не откажется ли он следовать за нами после этого? Да, пусть все идет своим чередом, пусть Бог нас ведет.

Очевидно, говоря таким образом, Мак-Нил знал кое-что о планах сэра Эдуарда Монро. Но все ли он мне сказал и не было ли желание увидеть Канпур тем мотивом, что заставил полковника Монро покинуть Калькутту?

Как бы то ни было, сейчас его как магнитом притягивало место, где произошла развязка трагедии. Надо было оставить все идти своим чередом.

У меня мелькнула мысль спросить сержанта, не отказался ли он, со своей стороны, от всякой мысли об отмщении, одним словом, верил ли он, что Нана Сахиб умер.

— Нет, — четко ответил мне Мак-Нил. — Хотя я не имею никаких данных, на которых мог бы обосновать мое мнение. Не думаю, не могу поверить, что Нана Сахиб мог умереть и избежать наказания за столько преступлений. Нет. И тем не менее я ничего не знаю, ничего не выяснил. Мною движет, скорее, инстинкт. Ах, сударь, сделать целью своей жизни законную месть — это было бы нечто... Пусть небо сделает так, чтобы мои предчувствия не обманули меня, и однажды...

Сержант не закончил... Его жест указывал на то, что не хотели выговорить его уста. Слуга был заодно со своим хозяином!

Когда я передал смысл этого разговора Банксу и капитану Худу, оба согласились, что маршрут не должен и не может быть изменен. К тому же вопрос о том, чтобы пройти через Канпур, никогда не вставал, и, когда мы переправимся через Ганг в Бенаресе, мы должны будем направиться прямо на север, пересекая восточную часть королевства Ауд и Рогильканд. Что бы ни думал Мак-Нил, все же не было полной уверенности в том, что сэр Эдуард Монро захочет посетить Лакхнау или Канпур, которые вызвали бы у него столько жутких воспоминаний, но тем не менее, если бы он захотел это сделать, никто не стал бы возражать.

Что касается Наны Сахиба, то он был настолько знаменит, что если известие о его появлении в президентстве Бомбея не было ложным, то нам предстояло вновь услышать о нем. Но при отъезде из Калькутты никаких сведений о набобе не поступило, а те, что удалось собрать по дороге, заставляли думать, что власти были введены в заблуждение.

Во всяком случае, если здесь и было что-то правдоподобное и если полковник Монро действительно имел тайный план, казалось странным, что Банкс, его самый близкий друг, не был в него посвящен, а предпочтение было отдано сержанту Мак-Нилу. Но это, несомненно, было связано с тем, что Банкс сделал бы все, чтобы помешать полковнику пуститься в опасные и бесполезные поиски, тогда как сержант, как видно, толкал его на них.

Девятнадцатого мая к полудню мы миновали Читтру. Паровой дом находился теперь в четырехстах километрах от отправной точки. На следующий день, 20 мая, поздним вечером, после изнуряюще жаркого дня Стальной Гигант подходил к окрестностям Гаи. Остановку мы сделали на берегу священной реки Фалгу, хорошо известной паломникам. Оба дома поставили на красивом лугу, в тени роскошных деревьев, примерно в двух милях от города.

Мы имели намерение провести в этом месте до полутора суток, то есть две ночи и день, так как осмотр достопримечательностей представлялся крайне интересным, как я уже говорил раньше.

На следующий день, в четыре часа утра, чтобы избежать дневной жары, Банкс, капитан Худ и я, расставшись с полковником Монро, направились к Гае.

Утверждают, что 150 тысяч богомольцев стекаются каждый год к этому центру брахманских сооружений. В самом деле, при приближении к городу дороги оказались забиты огромным числом мужчин, женщин, стариков и детей. Все они нескончаемой процессией двигались по сельской местности, преодолев тысячи трудностей долгого пути, для того чтобы выполнить свои религиозные обеты.

Банкс уже посещал эту территорию Бихара в то время, когда составлял проекты железной дороги. Он знал местность, лучшего гида мы и не могли пожелать. К тому же он заставил капитана Худа оставить в лагере все его охотничье снаряжение, так что не приходилось опасаться, что наш Немврод покинет нас по дороге.

Немного не доходя до города, которому вполне справедливо можно было бы дать название Святого города, Банкс показал нам священное дерево; возле него в позе обожания уже стояли паломники всех возрастов и обоих полов.

Это было дерево пипал[286] с огромным стволом, и хотя большая часть ветвей высохла от старости, ему вряд ли было более двухсот или трехсот лет. Так установил господин Луи Русселе[287] два года спустя во время своего интересного путешествия в Индию с раджей.

Дерево Бодхи — таково название последнего представителя священных пипалов, которые окружают это место в течение долгих веков, первое из них было посажено около пятисот лет до христианской эры. Возможно, что для фанатиков, распростертых у его подножия, это и было то самое дерево, которое освятил здесь Будда. Оно возвышается теперь на разрушенной террасе, совсем близко от кирпичного храма весьма древнего происхождения.

Присутствие трех европейцев среди тысячи индусов воспринималось паломниками не особенно благосклонно. Нам ничего не говорили, однако мы не могли ни добраться до террасы, ни проникнуть в развалины храма. К тому же богомольцы теснились там, наверху, и было трудно проложить себе дорогу сквозь них.

— Если бы здесь оказался какой-нибудь брахман, — сказал Банкс, — мы бы лучше осмотрели все и, возможно, смогли бы посетить здание и увидеть его интерьер.

— Как! — удивился я. — Жрец был бы менее строг, чем его собственная паства?

— Мой дорогой Моклер, — ответил Банкс, — нет такого запрета, который устоял бы перед несколькими рупиями. И стало быть, пусть живут брахманы!

— Я с этим не согласен, — заявил капитан Худ. — Кто виноват, что они отказались служить индусам, улучшать их нравы и обычаи, смягчать предрассудки и прививать терпимость, в чем их справедливо укоряют соотечественники?

В то время Индия была для него всего лишь обширной территорией, «охотничьим заповедником», и населению городов или деревень он бесспорно предпочитал дикие заросли джунглей, где таятся хищники. После того как мы постояли, сколько положено, у подножия священного дерева, Банкс вывел нас на дорогу, ведущую к Гае. По мере нашего приближения к священному городу толпа пилигримов становилась все больше. Вскоре в просвете зелени на вершине утеса, венчая его живописными строениями, показалась Гая.

Что особенно привлекает внимание туристов в этом городе, так это храм Вишну современной постройки — он был перестроен королевой Холькар всего несколько лет назад. Главная достопримечательность храма — следы, оставленные самим Вишну, когда он соблаговолил спуститься на землю, чтобы бороться с демоном Майа. Борьба между богом и дьяволом, понятно, не могла долго продолжаться. Демон пал побежденный, а каменный блок с видимым отпечатком следа Вишну-Пада свидетельствует своей глубиной о том, что дьявол имел дело с мощным врагом.

Я говорю «видимый отпечаток» и спешу прибавить: «видимый только для индусов». Действительно, ни одного европейца не допускают созерцать эти божественные следы, может быть, из-за того, что только глубокая вера, которая уже не встречается у верующих из западных стран, позволяет различить их на чудесном камне. И на этот раз Банкс, предлагая свои рупии, ничего не добился. Ни один жрец не хотел принять то, что можно было бы назвать ценой святотатства. Возможно, предложенная сумма была недостаточна для успокоения совести брахмана, но я не осмелился бы это утверждать. Мы так и не смогли проникнуть в храм, и я еще и теперь не знаю, каковы «размеры» ноги этого нежного и прекрасного молодого человека в голубом, одетого как король древних времен, знаменитого