Танго втроём. Ветренное счастье (fb2)


Настройки текста:



ольга дрёмова Танго втроём Ветреное счастье

* * *

— Я так этого не оставлю, — прищурившись, Юрий по-телячьи оттопырил нижнюю губу и, тряхнув длинной засаленной чёлкой, с вызовом посмотрел матери в лицо.

— Юраша, милый, я тебя прошу… — Валентина, на миг прикрыв глаза, сцепила руки в замок, и лицо её сделалось почти серым, — забудь ты обо всём этом, выброси из головы, от греха подальше, иначе не будет мне покоя.

— Какой, к чёртям, покой, мама?! — возмущённо сверкнув глазами, Юрий качнул головой, и крылья его ноздрей мелко задёргались. — Что значит выкинуть из головы? О чём ты говоришь? Эта аферистка наслаждается жизнью, жируя на папашкины денежки, которые этот болван за здорово живёшь отвалил ей с барского плеча. А мы, его законные наследники, словно нищие помойные крысы, считаем гроши и боимся высунуть нос из норы!

— Юра, я могу понять твои чувства, но говорить в таком тоне о своём покойном отце ты не имеешь никакого права…

— Интересно было бы узнать почему! — широкие тёмные брови Юрия, столкнувшись одна с другой, сошлись на переносице. — Только потому, что этот старый маразматик сыграл в ящик?

— Юрочка, сынок, — с трудом сглотнув, Валентина тяжело выдохнула и, проводя пальцами по выступающему узору кримпленового платья, будто ощупывая продолговатые лепестки цветов, медленно опустила руки вдоль тела. — Не нужно рубить с плеча. Послушай меня, ты многого не знаешь. Папа был порядочным и хорошим человеком, просто так сложилась жизнь…

— Мама, бога ради! — с нажимом выдавил Юрий, и его глаза от злости округлились. — Оставь свои слюнявые сантименты при себе и наконец-то посмотри на жизнь без розовых очков! На дворе семьдесят четвёртый год, тебе уже шестьдесят, а ты всё как девочка витаешь в облаках и обманываешь себя романтическими бреднями! Спустись с небес на землю!

— Юра! — в одно мгновение сердце Валентины сжалось в комок и перед глазами замелькали тёмные мушки. Собираясь что-то сказать, она приоткрыла рот, но, бросив взгляд в перекошенное от злобы лицо сына, испуганно осеклась и умолкла.

— Что Юра?! Ну что Юра?! Я уже тридцать один год Юра! — сипло крикнул Берестов. — Твой порядочный и честный муж на седьмом десятке лет бросил семью: жену, сына, внучку — всех, ради этой приблудной кошки с зелёными глазищами, не постеснявшейся наложить свои загребущие лапы на наше добро! — Юрий с силой ударил кулаками по полированной крышке стола, скрипнул зубами, и из его груди донёсся звук, напоминающий рычание. — Попадись мне сейчас эта Шелестова на глаза, я бы удавил её своими собственными руками!

— Да перестань же! — ощущая, как голову заливает горячая волна боли, Валентина сжала пальцами виски. — Какое добро, какое наследство, когда всё, что было у твоего папы, по-настоящему принадлежало государству: и квартира, и машина, и дача…

— И масса счетов с кругленькими суммами! — грубо хохотнул Юрий. — Мам, не надо из меня делать дурака. Любку не волновала ни казённая дача, ни квартира: ей нужны были исключительно сберкнижки, которые твой предусмотрительный муженёк оформлял на предъявителя. Вот ловкая стерва! Воспользоваться тем, что папашке оставалось коптить небо несколько месяцев, и хапнуть всё одним махом — умно, нечего сказать!

— К твоему сведению, Иван любил эту женщину почти десять лет… — горько заметила Валентина, — и, судя по всему, не безответно…

— Почему же тогда он не ушёл к этой стервозине десять лет назад? — оттопыренная нижняя губа сделала скачок вправо, и рот Юрия искривился в недоверчивой усмешке. — Что ж ты замолчала, нечего сказать?

— Юра, жизнь — сложная вещь. Твой отец занимал очень высокий партийный пост, и этим объяснялось многое, — задумчиво ответила она. — У людей, принадлежащих к партийной верхушке, совершенно другая жизнь, оценить которую обычной меркой невозможно.

— Если ты считаешь, что меня могут заинтересовать мотивы поступков этого старого ловеласа, ты глубоко заблуждаешься, меня занимают не мотивы, а последствия того, что произошло. Из-за того, что мы лишились источника доходов, мне пришлось вернуться из Америки в Союз, а это уже равносильно катастрофе.

— Когда ты бежал из СССР в Америку, катастрофа грозила твоему отцу, — напомнила Валентина.

— Ничего страшного с ним не произошло, вывернулся, — махнув рукой, Юрий устало откинулся на спинку стула, — а вот удастся ли вывернуться нам — это ещё вопрос.

— Ничего, как-нибудь проживём, другие же живут, — попыталась подбодрить сына Берестова, но тут же пожалела о своих словах.

— Как-нибудь? С чего ты взяла, что я согласен размениваться на копейки? У меня одна жизнь, и я хочу прожить её по-человечески! — глаза Юрия гневно сверкнули, и, сжавшись в комок, Валентина почувствовала, как взгляд сына полоснул по ней горячей плетью. — Не для того мы столько лет терпели этого старого самодура, чтобы остаться с носом!

— Но, сынок, что же мы можем сделать… — голос Валентины растерянно дрогнул. Виновато улыбнувшись одной стороной рта, будто прося прощения у сына за то, что полгода назад не смогла удержать отца, Валентина втянула голову в плечи и провела рукой по лбу.

Глядя на мать, Юрий почувствовал, как к его горлу подкатывается горячий ком сочувствия и одновременно презрения. Выцветшие глаза; неухоженные, забывшие о маникюре кисти рук с коротко остриженными ногтями, обрамлёнными густой бахромой заусенцев. Невысокая, с годами отяжелевшая, с обесцвеченными перманентом кудряшками и неуверенной полуулыбкой, мать выглядела поистине жалко.

Вспоминая фотографии из семейного альбома, не хотелось верить в то, что красивой, слегка надменной женщины с гордым поворотом головы и очаровательно уверенной улыбкой больше не существует. Конечно, с годами и он потерял свой прежний лоск: к тридцати одному сквозь тёмные пряди волос у Юрия откровенно просвечивала лысина, а над приспущенным ремнём брюк увесистым бурдючком висел живот. Но, во-первых, для мужчин внешность не так важна, как для женщин, а во-вторых, чужие недостатки всегда проступают ярче своих собственных, особенно если не стоять часами у зеркала.

— Я понимаю сынок, всё, что произошло, — страшно неприятно и обидно, но жизнь есть жизнь, и с этим ничего не поделаешь. Твой папа официально развёлся со мной полгода назад, так что жаловаться и уж тем более предъявлять материальные претензии мы не можем, — негромко проговорила Валентина. — Если он поступил подобным образом, значит, у него были на это важные причины, и не нам его судить…

— А вот это спорный вопрос, — не принял покаянного тона матери Юрий.

— Что было, то прошло, жить прошлым — только даром время терять, — делая вид, что не расслышала последней реплики сына, Валентина ласково посмотрела на Юрия. — Мне уже действительно много лет, и со своей жизнью я как-нибудь справлюсь, а вот у тебя, Юли и у маленькой Надюшки всё ещё впереди, и мне очень хотелось бы, чтобы у вас всё сложилось по-другому.

— Насколько я понял, ты предлагаешь мне быть нищими, но счастливым? — с издёвкой скривился Юрий.

— Поверь мне, это гораздо лучше, чем быть богатым, но несчастным.

— Да что ты говоришь! — голос Юрия перешёл на фальцет. — На этот счёт у меня существует своё мнение, и оно кардинальным образом отличается от твоего! Если ты хочешь заниматься благотворительностью — вперёд, никто не может тебе этого запретить, но и ты не можешь запретить мне делать то, что я считаю нужным!

— Юра, одумайся! Что ты говоришь, остановись, иначе всё это плохо закончится! — Валентина почувствовала, как, ухнув в бездонную яму, её сердце пропустило несколько ударов.

— Я же тебе сказал, что просто так этого не оставлю, — взгляд Берестова снова царапнул мать по лицу, — хочешь ты этого или нет, но так оно и будет.

* * *

— А что, Поля, может быть, нам с тобой убрать все дела в дальний ящик и махнуть на экскурсию по Золотому кольцу, а? — оторвав взгляд от блестящих столовых приборов, лежащих рядом с тарелкой на накрахмаленной белоснежной салфетке, Горлов вопросительно посмотрел на дочь. — Говорят, красотища — невообразимая! У меня намечается отпуск, так, может, возьмём путёвки и на целый месяц уедем из Москвы?

— Ты всерьёз или пошутил? — Полина широко раскрыла свои огромные голубые глаза, дрогнув ниточкой выщипанной брови, и тряхнула золотистыми локонами вьющихся волос.

Высокий, подтянутый, с огромной, словно львиной, седой гривой, зачёсанной назад, и серо-болотными проницательными глазами, в свои шестьдесят с хвостиком пожилой генерал выглядел гораздо моложе своих лет, и даже тонкие морщины, веером разбегавшиеся от внешних углов глаз, его не портили.

Властный и жёсткий со всеми, для единственной дочери Горлов делал исключение, позволяя ей всё, ну, или почти всё. Полина умело играла на чувствах отца и без зазрения совести вила верёвки из непреклонного вояки, зная, что после смерти ненаглядной жены Ларочки ближе неё и дороже для Горлова не осталось никого.

— Пап, зачем нам с тобой это Золотое кольцо, когда можно поехать отдохнуть в какое-нибудь человеческое место? — смягчая формулировку отказа, Поля, наивно хлопая длинными ресницами, мягко улыбнулась.

— Что ты называешь человеческим местом? — поинтересовался Горлов и, придвинув к себе порцию фирменных блинчиков с шоколадом, взялся за нож и вилку.

— Да мало ли на свете приятных уголков для отдыха? — вздёрнула носик Полина и, наклонив соусник, стала наблюдать за тем, как, медленно вытекая, горячая шоколадная масса покрывает узкие тугие трубочки блинов.

— Например?

— Да хоть та же Венгрия, Чехословакия, ГДР, Болгария — выбирай, что хочешь, всё лучше, чем твоя Тмутаракань, — капризно надула она губки. — Подумай сам: триста рублей путёвка — и никаких проблем, лежи себе на солнышке на пляже где-нибудь в «Золотых песках» или на «Солнечном береге» и в ус не дуй. Вот где красота: море, чайки, белый песочек…

Отделив ножом небольшой кусочек блина, Артемий Николаевич отправил его в рот и, слегка поморщившись, бросил незаметный взгляд на дочь. Честно сознаться, сладкого он не любил, и если бы не Полина, то вместо «Шоколадницы» он бы сейчас с удовольствием отправился завтракать в любимую им «Прагу», где подавали на редкость хороший свежесваренный кофе, крепкий, ароматный и терпкий, оседающий на языке приятной горчинкой.

— Но отдых — это не только место на лежаке, дымчатые очки и бутылка хорошего вина, — возразил он, — существуют и другие ценности.

— Да брось ты, папа, неужели тряска в пыльном автобусе по колдобинам какого-нибудь убогого городишки можно сравнить с цивилизованным отдыхом за границей?

— Ну почему же сразу убогого? — осторожно поднеся дымящуюся чашку с кофе ко рту, Горлов отхлебнул маленький глоточек и, разочарованно вздохнув, тут же поставил её на блюдце. — А ты знаешь, что в этом году Суздалю исполняется девятьсот пятьдесят лет?

— Я за него рада, — язвительно проговорила Поля. — И по этому поводу ты предлагаешь мне целый месяц трястись в задрипанном автобусе и разглядывать руины через пыльное стекло?

— Неужели тебя нисколько не интересуют памятники древнего зодчества? — промокнув уголки губ, Горлов отложил салфетку в сторону и с удивлением посмотрел на Полину. — Со всех концов света люди едут, чтобы полюбоваться на красоту, которая у тебя буквально под боком.

— Ничего удивительного, я ведь тоже хочу поехать полюбоваться на красоту, находящуюся под боком у них, — Поля взяла соусник, наклонила его и, несколько раз встряхнув над своей тарелкой, с сожалением посмотрела на густые разводы шоколада, оставшегося на стенках и не желавшего вытекать.

— Ну ладно, бог с ним, с Золотым кольцом. Не хочешь — не надо, — стараясь скрыть разочарование, проговорил Горлов. — Если тебе не подходит моя компания, так прямо и скажи, я пойму.

— Пап, ну при чём здесь компания? — Полина поставила соусник и подняла глаза на отца. — Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму. Тратить лето в какой-то забытой богом дыре просто бездарно, понимаешь? На улице уже июль, солнечных деньков осталось всего ничего, а ты предлагаешь мне какую-то нелепицу. Мне всего двадцать два, а ты хочешь, чтобы я повязала на голову чёрный платок и отправилась в паломничество по всем уцелевшим церквям малых городов?

— Ну, знаешь, Суздаль или Владимир можно назвать малыми только с огромной натяжкой, — не согласился Горлов, но, увидев, как, напрягшись, губы Полины начали складываться в упрямую линию, тут же замахал руками. — Ладно, ладно, всё, закрыли эту тему. Я понял, к русским истокам у тебя тяги нет. Тогда скажи, чего бы тебе хотелось, возможно, я смогу выполнить твоё желание.

Бросив взгляд на отца, Полина довольно улыбнулась и, отложив вилку с ножом, на какое-то время задумалась. То, что она не поедет ни на какую дурацкую экскурсию, было понятно с самого начала. Если на старости лет папочке взбрело в голову целый месяц глотать пыль в дребезжащем автобусе, это дело его, пусть катится, если хочет, никто особенно отговаривать не станет, но лично она тратить чудесные летние дни на подобную глупость не намерена.

Конечно, отдых где-нибудь на «Золотых песках» был бы неплохим вариантом. Тем более что для папеньки не составило бы никакого труда провести путёвочку через профсоюз и выкупить её почти за копейки, хотя, признаться честно, стоимость путёвок и курсовок никогда её особенно не интересовала. Но с другой стороны, курица — не птица, Болгария не заграница, в том же «Солнечном береге» она была уже не один раз, так что было бы неплохо съездить куда-нибудь ещё, тем более что раскошеливаться всё равно не ей.

В том, что ей удастся раскрутить отца на модный заграничный курорт, Полечка не сомневалась ни на йоту, но двухнедельной поездки куда-нибудь на Адриатику ей было маловато. Ровно через месяц, двадцатого августа, ей исполнится двадцать три года — это не круглая дата, но все же важное событие.

Каждый год в этот день она привыкла получать от отца дорогой подарок, но не тот, который приглянулся бы лично ему, а тот, который она выбирает непременно сама. Поля выбирала подарок долго и чрезвычайно тщательно, на это уходил порой не один месяц, и уже от одного этого процесса она получала колоссальное, ни с чем не сравнимое удовольствие предвкушения сбывающейся мечты. Прицениваясь и присматриваясь к дорогим вещичкам, Горлова ощущала свою причастность к избалованной элите, и это волшебное чувство причастности к избранной верхушке, к хозяевам жизни делало её счастливой.

Один-единственный раз, в прошлом году, на её двадцатидвухлетие, эта установившаяся традиция, позволяющая щипать дорогому папе пёрышки, дала сбой, который чуть не окончился полной катастрофой. И произошло всё это по вине бывшего мужа, Кирилла, ставшего для папеньки в одночасье святым великомучеником. И как это у него всё так ловко получилось: броситься под пулю, предназначенную отцу, и отделаться царапинкой, которую стыдно продемонстрировать даже докторице из пионерлагеря?

Вот с этого-то всё и началось. Строя из себя тяжелобольного, Кряжин давил на психику Горлова, выдавая за чистую монету всё, что было и чего не было, и, уписывая ложками красную икру в отдельной палате Склифа, настраивал доверчивого папочку против собственной дочери. Да, она никогда не была святой, но вываливать всю подноготную их недолгой совместной жизни на голову тестю было совершенно не обязательно.

В результате папа дорогой малость повредился в уме. Решив наказать собственное чадо, он выкинул такой фортель, которого от него никто не ожидал: вместо дорогого подарка на день рождения за спиной собственной дочери он оформил их развод, оставив за зятем всё, что когда-то ему дарил: и дорогущую машину, и прописочку в Сокольниках, и кучу прочего барахла, между прочим, тоже стоящего денег.

Да, допустим, она никогда не была хорошей женой этому недоноску, и его ветвистые рога давно не пролезали ни в одну дверь, но Кряжин тоже не святой: женитьба на дочери генерала была его единственным шансом вылезти из грязи в князи. Между прочим, она-то крутила на стороне не всерьёз, от её романчиков у него не убыло, а этот гусь лапчатый выжидал удобного момента, чтобы со всем нажитым добром умотать к своей Любке, у которой уже был от него ребёнок. Эх, если бы она только могла до него дотянуться, она бы отомстила за всё…

— Так ты решила, что тебе хочется? — голос генерала вывел Полину из задумчивости.

— Папуль, как ты смотришь на то, чтобы я съездила на пару недель в Югославию? — облизнув свои светло-розовые, как у котёнка, губки, Полина приветливо посмотрела на отца.

— Хорошо, пусть будет Югославия, хотя, поверь моему слову, ты очень много теряешь, отказываясь от моего предложения, — негромко произнёс Горлов.

«Да пошёл ты со своим предложением знаешь куда? — проговорила про себя Полина, и её лицо озарила счастливая улыбка. — А вот выкуси, старая головешка, в мои мысли тебе не пробраться, как бы ты ни старался!»

— Папуля, какой ты у меня добрый и славный, спасибо тебе, — наслаждаясь чувством безнаказанности, Полина почти нежно посмотрела на отца.

— А кстати, Полечка, скоро твой день рождения, — как бы между делом проговорил генерал и, откинувшись на спинку стула, полез в карман форменных брюк за кошельком.

«Вот уж поистине кстати, что ты об этом вспомнил! Наконец-то, а то я думала, что по старости у тебя напрочь отшибло память. Давно пора об этом поговорить».

— Как ты смотришь на то, чтобы в этот день я подарил тебе украшения из маминой шкатулки? — Артемий Николаевич незаметно взглянул на дочь и увидел, как лицо девушки слегка передёрнулось. — Сколько с нас? — кивнув на счёт, он открыл полукруглое отделение кошелька, отделанное железным кантом.

— Четыре двадцать восемь, — стараясь не показать своего разочарования, проговорила Полина и, закусив губы, опустила голову.

Старый скупердяй! А она-то планировала, надеялась, что всё будет как раньше! Зачем ей этот металлолом двадцатилетней давности, который уже не надеть ни в одном приличном обществе? Неужели он и впрямь думает, что потемневшая нитка жемчуга и узенькое колечко с крохотным александритом могут сделать её счастливой? Какого рожна перекладывать весь этот хлам из маминой шкатулки в её, если он и так принадлежит ей?

— Ты рада? — Артемий Николаевич достал синюю пятирублёвую купюру, положил её на счёт и, прижав обе бумажки салфетницей, поднял глаза на дочь.

— Чертовски, — не в силах скрыть своего разочарования, Полина усмехнулась одной стороной рта.

— Тебе не понравилась моя идея? — Горлов закрыл кошелёк и убрал его в карман, делая вид, что не замечает кислого выражения на лице дочери.

— Нет, отчего же, задумка просто гениальная. Могу я спросить, ты придумал это сам или тебе кто-то подсказал? — не считая нужным ломать комедию, Полина криво усмехнулась, и взгляд её небесно-голубых глаз в одно мгновение стал холодным.

— Сорока на крыльях принесла, — неопределённо ответил Горлов.

— А больше она тебе ничего не принесла? — в тоне Поли послышалась плохо скрываемая злость.

— Принесла, — положив ладони на стол, словно на партийном собрании, Горлов на миг замер, а потом в его глазах появилось что-то такое, отчего по спине Полины, словно в предчувствии неприятности, побежали мурашки. — Скажи мне, девочка, с какой целью ты завтра должна идти в больницу?

— В больницу? — почувствовав слабость, Поля ухватилась рукой за край стола. — Кто тебе сказал?

— Это неважно, — серо-болотные глаза Горлова впились в лицо дочери. — Это правда, что ты собираешься избавиться от ребёнка?

— Это не твоё дело, — чувствуя, как к груди подкатывается волна противного страха, Поля почти перестала дышать. — Это не твоё дело, — снова повторила она и, заёрзав на стуле, со страхом посмотрела в лицо отца.

— Это мой внук, — негромко уронил Горлов, — а значит, меня это касается напрямую.

— А что мне остаётся делать? — пальцы Полины беспокойно забегали по краю стола, накрытому белоснежной скатертью.

— Он отказывается на тебе жениться? — каждое слово давалось Горлову с трудом.

— Да… — опустив голову, Поля всхлипнула, но Артемий Николаевич не мог понять, было ли это искренне.

— Почему? — голос генерала почти перешёл в шёпот, но, несмотря на то что в кафе было достаточно народа, Полина отчётливо слышала каждое его слово.

— Он женат, — так же тихо ответила она.

— Кто он? — над столиком повисла тишина. — Я тебя спрашиваю, кто он? — с нажимом произнёс Горлов. — Только не ври, я всё равно узнаю.

— Он… — внезапно в глазах Полины сверкнул огонёк и тут же погас. — Это… — её губы жалко вздрогнули. — Это теперь уже ничего не изменит.

— Ты должна назвать мне его имя, — упрямо повторил Горлов. — Кто он?

— Какая теперь разница, папа, — по горлу Полины прокатился тугой комок, и она внезапно почувствовала, что страх исчез.

— Ты же знаешь, я всё равно его найду, — от напряжения лицо генерала стало белым.

— Я не сомневаюсь. Только это произойдёт без моей помощи.

* * *

— А знаешь, Сём, когда-то давно на Тверском были не липы и клёны, а берёзы, только они почему-то засохли, и на их месте пришлось посадить другие деревья, — шагая в ногу с мужем, Марья держала Семёна под руку и, глядя по сторонам, прислушивалась к звуку собственных шагов.

— И откуда ты у меня всё знаешь? — улыбнулся Семён.

— Я же училка, — смех Марьи разлился звенящими колокольчиками. — Вот здесь, по этим дорожкам раньше прогуливались только богатые аристократы, «голубая кровь», а те, кто не принадлежал к московской знати, стояли во-он на тех боковых дорожках, — махнула рукой она, — и завидовали этим счастливчикам. Представляешь, толстые кошельки обменивались поклонами и с важным видом судачили о всякой чепухе, а простые люди толпились у стен домов и издалека глазели на всё это разодетое общество.

— Ну, после твоих слов я почувствовал себя премьер-министром, — со смехом отозвался Семён. — Только ты не очень-то задирай нос.

— Это с какой стати я его должна задрать? — не сразу поняла Марья.

— Ну, если я — премьер-министр, то ты, соответственно, жена премьера, то есть вторая леди государства.

— Ну, нет, второй я быть не согласна, — надула губы Марья.

— А на первую ты совсем не тянешь, — замотал головой Семён.

— Что?!

— Первая всегда была упитанной, а ты у меня стройная как тростиночка.

— Ну, ладно, на этот раз считай, что ты выкрутился, — смилостивилась Марья, — но в следующий раз…

— В следующий раз мы пойдём с тобой гулять по какому-нибудь другому бульвару, — предусмотрительно сообщил Семён.

Над головой Семёна и Марьи чуть слышно шептались вязы и липы; по тротуарам, весело перемигиваясь между собой, прыгали вихрастые солнечные зайчики, а с неба, пробираясь сквозь просветы между резными подвижными листиками, на город лилась ярко-васильковая глазурь, похожая на сахарную помадку, украшающую пасхальные куличи.

— Сём, а в «России» идет «Высокий блондин в чёрном ботинке». Я так люблю Ришара, давай сходим, тут же совсем недалеко, — неожиданно предложила Марья.

— Вот уж, конечно, мы придём, а для нас как для премьер-министра с женой оставили два билетика на ближайший сеанс, — иронически улыбнулся он. — А может, ну его, этого блондина с его ботинками, а, Маш? Ведь часа два придётся в кассу стоять, да и то неизвестно, достанем ли билеты, — Семён недовольно поморщился.

— А на «блондина» до шестнадцати лет не допускают, — тон Марьи стал интригующим.

— Тогда тем более не пойдём, у тебя же с собой паспорта нет, а так тебе никто больше пятнадцати не даст, — в глазах Ветрова запрыгали маленькие озорные бесенята.

— Ну, Сём, я серьёзно! — повернув своё узкое личико к мужу, Маша умоляюще посмотрела ему в лицо. — Сёмушка, ну пожалуйста, мне так хочется!..

— Желание женщины — закон для мужчины, пойдём, попробуем на твои «ботинки» попасть, — со скрипом согласился Семён, — только сначала давай в какую-нибудь столовку заскочим, а то у меня от голода скоро живот к позвоночнику прилипнет, это ты у меня, барышня, в отпуске, а я — труженик. Кстати, об отпуске. Когда ты надумала к родителям в Озерки ехать?

— А разве мы не вместе едем?

— Нет, Манюнь, в Озерки тебе придётся ехать одной, я же в прошлом году отгулял отпуск весной, а в этом у меня по графику декабрь. Это только училкам везёт, а у простых смертных всё не так легко.

— Тогда, может, поедем вместе в какую-нибудь ближайшую субботу, а в воскресенье ты вернёшься обратно в Москву, а я останусь на недельку погостить у своих.

— Знаешь, Манюнь, у меня две субботы подряд — «чёрные», так что до августа вырваться из Москвы никак не получится.

— Кроме тебя, что, работать больше некому? — в голосе Марьи послышалось разочарование. — Мы же с тобой договаривались.

— Что ты мне предлагаешь, не выйти на смену?

— Да нет, конечно, просто обидно, что так получается, — подцепив мелкий камушек, лежащий на асфальте, Марья ударила по нему рантом туфли, и тот, стукнувшись о бордюр, запрыгал по дорожке.

— Маш, не стоит дуться, ты должна меня понять: существуют определённые обстоятельства, не позволяющие мне поехать с тобой, только и всего, — взглянув в серо-зелёные глаза жены, Семён обаятельно улыбнулся. — Понимаешь, на завод неожиданно свалился большой внеочередной госзаказ, и теперь почти всем приходится работать сверхурочно. Знаешь, мне ещё повезло, у меня суббота, а бедолаге Чернышову мало того, что выпало выходить в воскресенье, так ещё и в ночную смену. Ты же понимаешь, что такое непрерывный цикл испытаний, хочешь — не хочешь, а семьдесят два часа вынь да положь.

— Честно говоря, мне всё равно, когда заступает на смену твой Чернышов, — тон Марьи не сулил ничего хорошего, и, взглянув в её потемневшие от волнения и обиды глаза, Семён невольно перестал улыбаться.

— Маш, ну ты же не маленький ребёнок, ты же должна понять…

— Что я должна понять, что ты полгода меня обманывал? — чтобы скрыть подступавшие к горлу слёзы, Марья отвернулась от Семёна и, вытащив ладонь из-под его локтя, полезла в карман за платком.

— Постой, это в чём же, интересно, я тебя обманывал? — Ветров, пытаясь заглянуть в лицо Маши, сделал шаг в сторону и, качнувшись, перегородил ей дорогу. — А ну-ка, посмотри на меня. В чём дело?

— Да ни в чём, так, мелочи… — отступив на шаг назад, Марья вскинула на мужа полные слёз глаза. — Значит, по графику у тебя отпуск в декабре? И когда же этот самый график был утверждён? Неделю назад? Или ещё позже? — тряхнув пушистой пшеничной чёлкой, Марья прикусила губы.

— Маш, что за концерт? — карие глаза Семёна пробежали по лицу жены и остановились на поджатых губах. — Я догадываюсь, о чём ты мне хочешь сказать. Да, я должен был взять отпуск с конца июля, но у одного нашего сотрудника случилось большое несчастье, и он попросил меня поменяться с ним местами.

— Вот как? Поменяться? Мило, очень мило… — Марья растянула губы в притворной улыбке, но её глаза остались холодными. — И какое же громадное несчастье, позволь поинтересоваться, обрушилось на голову твоему многострадальному сослуживцу? — не давая Семёну раскрыть рта, словно отгораживаясь от мужа, она выставила перед собой руку и, растянув губы ещё шире, быстро зачастила: — Молчишь? Нечего сказать? Тогда тебе придётся послушать меня. Всем твоим Васям, Петям и Сашам очень удобно, что у них такой сострадательный и понимающий начальник цеха, как ты. Они без зазрения совести могут вешать тебе на уши лапшу и устраивать свои дела наилучшим образом, а ты, Ветров… ты то ли святой, то ли дурачок, хотя, в принципе, разница небольшая, — Марья покрутила пальцами в области виска.

— И что же ты пошла за такого дурачка, неужто не смогла отыскать никого умней? — в голосе Семёна появились непривычные колючие нотки, которые в другое время непременно насторожили бы Марью, но в эту минуту она не слышала ничего, кроме своей обиды.

— Не разобралась, вот и пошла! — сгоряча выпалила Марья.

— А теперь, значит, разобралась, — с ехидцей констатировал Семён.

— Да как же ты не можешь понять?! — от волнения на щеках Марьи проступил румянец, яркий, как ожог. — Когда какому-нибудь Петрову, Иванову или Сидорову что-то нужно, им достаточно сказать об этом тебе — и пожалуйста, дело сделано, но когда приходит время решать свои собственные проблемы, у тебя всегда находится какая-то страшно важная причина, которая не позволяет тебе это сделать! Я не могу понять, почему у того же Чернышова каждый год отпуск летом? Он что, особенный? — глаза Марьи сверкнули. — Почему Сильнов каждые полгода пользуется услугами заводской кассы взаимопомощи, Черняев оплачивает через профсоюз всего десять процентов стоимости путёвки, а Дементьев каждые два месяца берёт несколько дней за свой счёт? Почему, ну почему всем сотрудникам полагаются хоть какие-нибудь льготы, и только ты один ни в чём не нуждаешься?!

— Манюня, я не пойму, с чего ты так взбеленилась? У нас что, намечается конец света? — пытаясь замять неприятность, Семён ласково коснулся Машиных пальцев, но она резко отдёрнула руку. — Ну, хорошо, я понимаю, ты слегка расстроена тем, что вышло не так, как ты рассчитывала…

— Ах, слегка расстроена?! — громко возмутилась она, но, заметив, что какой-то пожилой гражданин на соседней лавочке с интересом наблюдает за этой сценой, происходящей среди бела дня прямо посреди Тверского бульвара, пошла вперёд и заговорила почти шёпотом. — Полгода назад у нас с тобой был уговор, что в июле, самое позднее — в августе, ты поедешь вместе со мной в Озерки, чтобы познакомиться с моими родителями, разве не так?

— Да, так, Машунь, но за последние несколько дней много чего произошло, — попытался вклиниться в поток Марьиной речи Семён. — Давай я тебе всё объясню…

— Что ты мне собрался объяснять, что?! — с горечью оборвала его Марья. — То, что мы с тобой расписаны уже почти два года, а мои родители ни разу не видели тебя в лицо?

— Но никто же не виноват, что буквально за день до нашей регистрации твоего отца прижало с сердцем и Анастасия Викторовна приняла решение остаться с ним в Озерках, — попытался оправдаться Семён. — Между прочим, я тебе предлагал перенести церемонию на месяц — другой, но ты сама сказала, что это не выход и нет никакой гарантии, что через месяц с Николаем Фёдоровичем не повторится то же самое, — аккуратно напомнил он.

— Можно подумать, что у моих родителей был один-единственный шанс увидеть зятя — на регистрации, — с горечью усмехнулась Марья. — Семён, мне надоело им каждый раз объяснять, по какой причине мы снова не приедем! Конечно, они искренне рады и за Чернышова, успевшего встретить свою тёщу на вокзале, и за племянницу Сильнова, родившую здоровую девочку весом в три с половиной килограмма, и за всех прочих твоих подчинённых, но общаться с мужем дочери только по телефону — это же ненормально! Ты не догадываешься, что мне надоело демонстрировать родителям твой святой лик на фотографиях?

— Маш, пожалуйста, прекрати истерику, — стараясь сдержаться, Семён откинул голову назад и глубоко вздохнул. — Я ни от кого не прячусь, и, если бы твои родители так уж сильно хотели со мной познакомиться, за эти два года они сами не раз могли бы приехать к нам в гости. Скажи, что страшного, если бы не мы приехали в Озерки, а они — в Москву? Я вообще не понимаю, из-за чего сыр-бор разгорелся.

— Ах, он не понимает! — Марья сочувственно всплеснула руками. — Да что тут понимать-то? В деревне всё иначе, чем в городе. Ты хоть раз подумал о том, каково моим родителям смотреть людям в глаза? Два года дочь замужем ни пойми за кем! Что же это за никудышный зять, если он до сих пор даже не удосужился показаться в доме тестя?!

— Конечно, я — никудышный! А что, предыдущий, этот ваш Кирюша, бросивший тебя ради Любки, твоей закадычной подружки детства, был намного лучше?! — сорвался с катушек Ветров. — Его в твоих обожаемых Озерках знали как облупленного, только что из этого вышло?! Одну он обрюхатил, на другой женился, а потом и вовсе от обеих мотанул на край земли!

— Не смей так говорить о Кирилле! — Марья побледнела. — Ты его не знаешь и не имеешь никакого права осуждать!

— Что, старая любовь взыграла?! — лицо Ветрова перекосились. — А что, может, тебе снова приползти к нему на коленях и просить его бросить твою подружку?

— Семён, ради бога! — от звона в ушах Марья не слышала собственного голоса. Разлетаясь разноцветными брызгами, перед глазами плясали радужные круги, похожие на мыльные пузыри.

— А что, он такой, он сможет! Ему перешагнуть через любую — раз плюнуть. Вот только вернётся ли он к тебе — это ещё вопрос! — в голосе Семёна послышалось неприкрытое злорадство. — Та, твоя подружка, ему хоть пацанёнка родила, а ты так пустышкой на всю жизнь и осталась!

— Не знала, что ты такой… — сжав кулаки и едва удерживаясь от того, чтобы не разрыдаться посреди людной улицы, Марья на несколько шагов отступила назад.

— Вот что я скажу тебе, Маша, — глядя в лицо жене, Ветров слегка прищурился, и его голос зазвучал едва слышно. — Я долго молчал, да, видно, пришло время. У любой реки два берега, но, как ни крути, метаться между ними всю свою жизнь ты всё равно не сможешь. Если ты всё ещё любишь Кирилла и не можешь его забыть, лучше уходи и не ломай жизнь ни себе, ни мне. Я устал чувствовать себя запасным. Если ты так и не сделаешь выбор, я уйду от тебя сам.

— Но… — ноги Марьи стали ватными.

— Ты хотела сказать: но Кирилл женат, — подсказал Семён. От слов мужа ноги Марьи подкосились, и, не в силах что-либо ответить, она только молча облизнула пересохшие губы. — Мне всё равно, как ты нас развяжешь, но терпеть всё это у меня больше нет ни сил, ни желания. Мне надоело, что твой бывший муж тенью стоит между нами. Либо ты вычёркиваешь из своей жизни его, либо я — тебя, больше вариантов не будет.

* * *

— Любочка, я бы, вэц-цамое, на твоём месте не стал бы так заноситься. То, что ты была какие-то там три или четыре месяца замужем за Берестовым, сейчас не имеет никакого значения, потому что, вэц-цамое, будь ты хоть Папой Римским, после кончины ты — нуль. Понимаешь, нуль без палочки, и больше ничего. Так что громкое имя твоего покойного покровителя тебе больше не поможет.

— Вадим Олегович, до конца рабочего дня остаётся всего двенадцать минут, а здесь перепечатки, как минимум, на час, — взглянув на объёмную папку, положенную боссом на середину её стола, Любаша подняла на Зарайского расстроенный взгляд и, стараясь скрыть неприязнь, заставила себя улыбнуться. — Зачем же мне задерживаться дольше положенного, если всё равно раньше завтрашнего утра эти документы вам не пригодятся? Может быть, будет разумнее сделать это утром?

— Нужно ли задержаться моей секретарше на рабочем месте или нет, я пока ещё в состоянии решить без твоих советов и подсказок, — Зарайский поддёрнул штанину клешёных брюк, аккуратно совместил отутюженную стрелку с узким носком начищенного до блеска ботинка и, слегка откинувшись назад, полюбовался на результат.

— Вадим Олегович, существует КЗоТ, по которому продолжительность рабочего дня секретаря составляет восемь часов, — попыталась перейти в наступление Шелестова.

— Вот именно, милочка, — процедил он сквозь зубы и, неохотно оторвавшись от созерцания блестящего ботинка, перевёл взгляд на секретаршу.

— Но времени без десяти шесть вечера, — сверившись с большими круглыми часами, висящими над входом в приёмную второго секретаря, Любаша нетерпеливо вздохнула.

— А ты, вэц-цамое, вздыхай пореже, пораньше уйдёшь, — Зарайский, вплотную приблизившись к столу, сладко улыбнулся, но его глаза остались безжизненно холодными. — Говоришь, работы на час… — медлительно растягивая каждое слово, он вытянул губы трубочкой и стал похож на хомяка. — А когда ты у меня в прошлую среду с пяти часов отпрашивалась, ты это тоже по КЗоТу делала?

— Я же вам всё объясняла… — глядя в узенькое вредное лицо Зарайского, Любаша с шумом выдохнула. Нет, определённо, Зарайский был просто отвратителен. Аккуратный до мелочности, въедливый и злопамятный, второй секретарь горкома партии ничего не забывал и ничего не прощал. — Понимаете, Вадим Олегович, в прошлую среду мы с мужем…

— Вэц-цамое, уволь меня от своих объяснений, — замотал головой Зарайский. — Меня не интересует, для чего ты отпрашивалась: чтобы посмотреть на Джоконду в Пушкинском музее или сдать чемодан билетов старого госзайма в Сберкассу, мне это абсолютно всё равно.

— Но мы с мужем…

— Дорогуша, в твоих мужьях можно потеряться, — сладко пропел Зарайский, — у тебя что ни сезон, то новый муж. Сейчас ты Кряжина, три месяца назад, если мне не изменяет память, ты была Берестовой, а ещё три назад — Шелестовой.

— Моя личная жизнь не должна вас касаться, — довольно резко выпалила она.

— Она меня и не касается, меняй фамилии, сколько хочешь, у нас в стране это не запрещено, — щедро разрешил Зарайский, — но рабочий график я тебе ломать не позволю. В прошлую среду твой рабочий день был на час короче, следовательно, это время ты должна отработать, и мне удобно, чтобы это было именно сегодня.

— Но сегодня неудобно мне, — напряжённо произнесла она.

— Вэц-цамое, милая, у нас государственное учреждение, орган власти, а не кафе-мороженое, и твоё «хочу» никого не интересует, вот так! — пристукнув каблуками по мягкому ворсу ковровой дорожки, Зарайский снова сладко улыбнулся. — Ну, так что: вот это мне нужно сброшюровать, а вот это я попрошу тебя отпечатать в двух экземплярах.

Люба подогнала чистые листы к зажиму каретки, резко крутанула ручку против часовой стрелки и ощутила, как, обдавая жаром, откуда-то со дна желудка к горлу подкатилась обжигающая волна злости. Под началом у Зарайского она работала уже почти четыре года, и каждый день, незаметно наслаиваясь тонкими пластами, в ней копилось отвращение к этому человеку, слащаво растягивавшему слова и считавшему своё мнение истиной в конечной инстанции.

Зарайского в горкоме недолюбливали, но, зная о том, что каждую круглую дату своей драгоценнейшей жизни Вадим Олегович, как правило, встречает в новой руководящей должности, предпочитали не проявлять своих чувств в открытую, по возможности обходя опасного коллегу стороной. Зарайскому было сорок девять, а значит, у него всё ещё впереди и не исключено, что ровно через год, к пятидесятилетнему юбилею, ему будет предложено кресло первого секретаря горкома партии со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Сухощавый, узкокостный, с большими залысинами около высокого лба, Вадим Олегович отнюдь не был красавцем, но в тот момент, когда он хотел произвести на кого-то приятное впечатление, лицо его необыкновенным образом преображалось. Неприятные, мутно-голубые глаза начинали светиться внутренним светом, опущенные уголки губ поднимались, и на его лице появлялась полуулыбка, делавшая его если не симпатичным, то уж, по крайней мере, обаятельным.

Низенький, щупленький, тщедушный и некрасивый, Зарайский был обделён почти по всем статьям, но, если бы его спросили, сердится ли он на природу-матушку, Вадим Олегович, не сомневаясь и не раздумывая ни секунды, ответил бы отрицательно. Да, природа не наделила его красотой, но все видимые недостатки она компенсировала ясным умом, железной хваткой и собачьим чутьем, с лихвой искупавшими все остальные изъяны. Непьющий, некурящий, педантично ответственный и требовательный, Зарайский никогда не повышал голоса, не выходил из себя и, словно одетый в непробиваемую броню, не знал ни дружбы, ни ненависти.

Отношение к секретарше у Зарайского было неопределённое, двойственно-странное и оттого мучительно-тревожное. Стройная, гибкая, с роскошным бюстом и сногсшибательными жёлто-зелёными кошачьими глазами, она была живым укором его чахлой тщедушности. Иногда Зарайский ловил себя на том, что, забывшись, разглядывает очаровательные ямочки на смуглых щёчках Любаши, и тогда, чтобы как-то оправдаться в собственных глазах, спускал с шикарной красотки двойную стружку.

Внеслужебных отношений Вадим Олегович боялся как огня. Он считал, ничто удачно не препятствует успешной карьере руководителя, как зависимость от подчинённого и служебная сплетня, имеющая под собой основание. Чем больше Зарайский заглядывался на Любу, тем беспощаднее и придирчивее становился. То, что его сердечные метания не приведут ни к чему хорошему, он знал наверняка, потому что, во-первых, буквально на его глазах рухнул всесильный колосс, Берестов, до встречи с этой вертушкой казавшийся несокрушимым, а во-вторых, он прекрасно знал подлую женскую привычку выжимать соки из мужчины, по своей неопытности или неосторожности проглотившего блестящую наживку.

— Любочка, когда закончишь, закрой секретарскую на замок и сдай ключ на вахту, я предупрежу, что у тебя срочная работа и что на час-другой ты задержишься.

— Хорошо, — не поднимая головы, Люба защёлкала по клавишам пишущей машинки.

— Ну, тогда до свидания.

— До свидания.

Сделав несколько шагов по ковровой дорожке к двери, Зарайский неожиданно остановился и, коснувшись дверной ручки, снова посмотрел на Любашу.

— Э-э, Любочка, вэц-цамое, всё забываю тебе сказать, — услышав голос начальника, Любаша перестала стучать по клавишам машинки и, подняв голову, внимательно посмотрела на шефа. — У тебя по графику через две недельки намечается отпуск. Ты, вэц-цамое, не хотела бы взять его деньгами и остаться на рабочем месте? — увидев удивление, проступившее на лице секретарши, Вадим Олегович растянул губы в слащавой улыбке. — Я понимаю: лето, грибы-ягоды и всё такое прочее, но, вэц-цамое, мне было бы удобнее, если бы ты никуда не уходила.

— В августе мы с Кириллом и Мишенькой едем к моим родителям в Озерки, — приготовившись печатать, Любаша занесла руки над клавишами.

— Я понимаю: деревня, свежий воздух, парное молоко, но, вэц-цамое, может, мы с тобой сумеем договориться? Что, если к отпускным за август я выпишу тебе приличную премию? — мягко надавил он.

— Не нужна мне никакая премия, — почувствовав нажим, Любаша мгновенно приготовилась к обороне.

— Впервые слышу, чтобы человеку не нужны были деньги, — натянуто рассмеялся он. — Что ты, вэц-цамое, за принцесса такая? Другие как-то обходятся по десять лет без отпуска, и ничего, а тебе обязательно надо. Я не знаю, как ты там работала у Берестова, может, он тебя и отпускал каждое лето, но я не люблю менять коней на переправе. Что же, вэц-цамое, получается: неделя уйдет на то, чтобы новая секретарша приняла от тебя все дела, сориентировалась, что к чему, а потом ещё неделя, чтобы она тебе эти самые дела передала обратно? Мне это неудобно, — повысил голос он. — Слушай, Любочка, — внезапно на лице Зарайского появилась понимающая улыбка, — а если я договорюсь о дополнительных премиальных, тогда, вэц-цамое, может, ты изменишь своё мнение?

— Вадим Олегович, ещё не напечатали столько денег, чтобы я отказалась провести отпуск с семьёй, — решительно пресекла она поползновения шефа. — В нашем государстве по КЗоТу один раз в год каждому служащему положен отпуск, и лишить меня этого права не может никто, даже вы.

— Зачем же сразу лезть в бутылку? Никто не лишает тебя твоих гражданских прав, — напряжённо произнёс он.

— Вот и прекрасно, — в тоне Любы не было даже намёка на агрессивность, но, услышав её слова, Зарайский передёрнулся.

— Значит, мы не договоримся? — с досадой скривился он.

— Не думаю, — отказ Любаши прозвучал обтекаемо, но всё же это был отказ.

— А если я попрошу тебя лично?

— Боюсь, мой ответ вас огорчит. Через две недели я ухожу в отпуск, так что ищите мне на это время замену, — и руки Любы вновь забегали по клавишам.

— Ну что ж, замену так замену… — пробурчал себе под нос Зарайский, — только как бы эта замена не вышла тебе боком.

* * *

— Это ещё хорошо, что районный Дом пионеров на лето не закрыли, а то бы детям совсем некуда было деться. Здрасьте, Роза Руфимовна, — кивнув через стекло дородной вахтёрше, Лидия толкнула дверь подъезда и снова обратилась к Любе. — Если бы не его авиамодельный кружок, хоть пропадай, в Москве ни одной живой души, половина по лагерям разъехалась, половина у бабушек в деревне гостит, один мой Славик как неприкаянный городской пылью дышит.

— А чего ты его не отправила в лагерь, может, ему бы там веселее было, всё-таки с детьми? — Любаша, памятуя о том, что дежурившая на первом этаже суровая вахтёрша не любила порчи вверенного ей государственного имущества, аккуратно придержала массивную входную дверь.

— Да какой ему лагерь, ты же знаешь, какая он тютя-матютя, — махнула рукой Кропоткина. — Вот твой Минька — другое дело, наверняка председатель отряда или член совета дружины лагеря.

— Бери выше, — улыбнулась Любаша, — председатель совета дружины, большой человек!

— Ну вот, председатель! А мой Славик не то что пионерской дружиной управлять, он в своём чемодане запасных трусов не отыщет, если вообще сообразит, что это его чемодан, — грустно протянула Лидия. — Если бы он вместе с твоим Минькой поехал — другое дело.

— Да, было бы здорово, если бы наши мальчики были в одном отряде, но ты же знаешь Зарайского: он как узнал, что я через профсоюз взяла бесплатную путёвку для сына, да ещё на две смены, — чуть меня не удавил. А если бы речь шла не об одной, а о двух, да ещё и для ребёнка со стороны…

— Вот ведь зараза какая, как будто это из его кармана! — светло-голубые глаза Лиды наполнились возмущением, а ресницы, накрашенные толстым слоем французской туши, часто захлопали. — Игорь предлагал услать Славку в лагерь на Чёрное море, куда-то под Анапу, но я отказалась. Успеет, ещё наездится! Хотя Игорь считает, что к коллективу человека нужно приучать с самого детства.

— С каких это пор он решил участвовать в воспитании сына, он что, хочет к тебе вернуться? — заглянув в сумку, Люба убедилась в том, что кошелёк на месте, и, застегнув молнию, с удивлением посмотрела на подругу.

— Нет, возвращаться он не собирается, чего ему метаться, когда у него под боком молодая красотка? — криво усмехнулась Лидия, тряхнув светлой чёлкой.

— А разве ты старая?

— Ну, если учесть, что мне двадцать девять, а ей двадцать один, то, наверное, старая, — скептически усмехнулась она.

— И что, Кропоткин всерьёз озабочен будущим сына? — не поверила Любаша.

— Не знаю, всерьёз или нет, — вряд ли, но мы со Славкой живём на его деньги, так что хочешь не хочешь, а раз в месяц мне приходится давать ему полный отчёт, — созналась Лидия.

— Вот ведь как интересно! — поразилась Любаша. — И как это у вас происходит? Он заставляет тебя подавать ему отчёт в письменном виде или довольствуется устным?

— Ну да, тебе легко говорить, в горкоме хорошо платят, у тебя есть Кирилл, да и потом, Иван Ильич тебя тоже не обидел, без средств не оставил, — невольно нахмурилась Лидия. — А мне что прикажешь делать, если кроме денег Игоря у меня ничего нет? Когда два года назад он уходил к своей Наташке, то предлагал мне восемьсот рублей в месяц, а я, дура, встала в позу и послала его ко всем чертям. А потом горько пожалела, что полезла в бутылку, потому что через месяц мне пришлось согласиться на триста.

— Знаешь, Лидусь, у меня ведь не всегда был Кирилл под боком, да и от Берестова мне перепадало не так уж и много, если честно, я старалась вообще ни у кого не одалживаться, жила, как могла, да ещё и родителям в деревню ухитрялась десятку-другую отправить.

— Ты предлагаешь мне пойти на работу? — представив себя за рабочим столом в маленькой комнатке какого-нибудь захудалого НИИ, Лидия засмеялась. — А кем?

— Слава богу, в нашей стране дело для всех найдётся.

— Ты случайно не про БАМ мне толкуешь? — смех Лиды зазвучал громче. — А что, это идея! Где-нибудь под Усть-Кутом, вместе с забайкальскими зэками — Лидия Петровна Кропоткина закручивает гайки на рельсах огромным разводным ключом. Романтика!

— Зачем такие крайности? — Любаша взяла подругу под руку и пристроилась к её шагам. — В Москве мест достаточно, нужно только определиться, чего тебе хочется.

— Ну уж конечно не сидеть в КБ, — презрительно оттопырив губы, Лидия усмехнулась.

— А чем тебе не подходит работа в КБ?

— Что-то я не припомню, чтобы ты искала подобную работу, пока твой Берестов не пристроил тебя секретаршей в горкоме, — тут же возразила Лидия. — Да и потом, какому КБ нужна такая серость, как я? Я же ничего не умею, я же никогда в жизни ничего не делала собственными руками, да и образование у меня — средняя школа, я даже техникума не окончила.

— Я тоже институтов не кончала, — поддержала подругу Любаша.

— То, что тебя протащили в горком, — большая удача, перебирать бумажки — это тебе не машины на прядильной фабрике керосином протирать, тут ты с маникюром, причесоном, и всё такое. На такую работу и я бы, пожалуй, согласилась, но у меня нет такого доброго дядюшки Берестова, а мыть полы в аптеке не для меня.

— И до каких пор ты собираешься сидеть дома?

— Игорь заявил, что негоже бросать мальчика на перепутье, нужно, чтобы дома была мать, — кисло усмехнулась Лидия. — Ты даже себе не представляешь, каково это, целыми днями сидеть дома: дай-подай и выйди вон, прямо как прислуга какая-то, в четырёх стенах заперта. А выхода нет: или я делаю так, как хочется Игорю, или он перестаёт платить даже эти три сотни.

— А ты не пробовала пригрозить, что подашь на развод? — спросила Люба. — Для твоего партийного деятеля это нож острый.

— Пробовала, только это на него не действует. Он понимает, что я на это не пойду.

— Почему?

— Ну, разведут меня с Кропоткиным, сломаю я ему карьеру, что я с этого буду иметь, кроме морального удовлетворения? Шиш с маслом, больше ничего. У него, куда ни плюнь, везде друзья да товарищи, что ему, трудно будет фиктивно устроить свою трудовую книжку в какую-нибудь контору с официальной зарплатой в сто рублей? Да раз плюнуть. И что? Двадцать пять рублей алиментов в месяц? Живи, Лидочка, как барыня, и ни в чём себе не отказывай, да? Я тогда с ребёнком совсем пропаду.

— А так ты не пропадёшь? — с жаром возразила Любаша.

— Ты когда в магазин приходишь, ты прилавки видишь? — заправив выбившийся от ветра светлый локон в пучок, Лидия посмотрела в лицо подруге. — Мяса нет, масла — тоже, колбаса наполовину из бумаги. А чего стоит маргарин! Ты хоть пробовала намазывать его на хлеб, из него же вода течёт! А молоко? Настоящее молоко осталось разве что только на детской кухне, а на прилавках? Вслушайся: нормализованное белковое! Разве это молоко? Это рыдания, а не молоко! Раньше, чтобы отмыть бутылку из-под молока, нужно было оттирать её ёршиком, а сейчас достаточно ополоснуть под краном — и неси в пункт приёма стеклотары! — в голосе Лидии послышалось негодование. — Гордость — это хорошо, — громко заявила она, — когда есть деньги. А когда их нет? Ты, наверное, для Миньки молоко и масло берёшь не в магазине, а ходишь на рынок, чтобы пожирнее да повкуснее. А у меня Славка крепким здоровьем и так не отличается, и, если я его буду поить той белой баландой, которую наши молокозаводы разливают по бутылкам, понятно, как это на нём скажется.

— Но как-то вылезать тебе из этой ямы надо. Зелёный, пойдём, — махнув рукой в сторону переключившегося на зелёный светофора, Люба первой шагнула на белую полоску дорожной зебры, нарисованной поперек Бережковской набережной.

— Как-то надо, но только я пока не могу сообразить, как, — честно созналась Лидия. — Сейчас этой Игоревой кукле двадцать один, а что, если она надумает завести своего ребёночка? Кропоткин тогда о Славке и думать забудет.

— А он со Славой часто видится?

— Он вообще с ним не видится, только деньги привозит, да и то старается подобрать такое время, когда сын в школе.

— А почему так странно? — вспоминая, как настойчиво Кирилл требовал встречи с Минькой и, вопреки её запрету, всё-таки нашёл способ увидеться с сыном у школы, Любаша удивлённо вскинула брови.

— Да чёрт его знает, — с досадой ответила Лидия. — Иногда мне кажется, что у него в голове огромная помойка. Если ему не всё равно, каким вырастет Славка, почему он так упорно избегает с ним встреч? А если ему на нас ровным счётом наплевать, зачем он постоянно требует рассказывать ему о ребёнке?

— А сам-то он что об этом говорит?

— Ничего не говорит. Сунет в руки конверт с деньгами и за своё: ну, что у нас нового с Вячеславом?

— Чудной он какой-то, — пожала плечами Любаша.

— Не то слово, какой чудной, — согласилась Лидия. — Да бог с ним, как-нибудь утрясётся, ты-то как?

— У меня через неделю отпуск, хотим с Кирюшей и Минькой махнуть в Озерки. Если честно, я мечтала о море, но мои мужички упёрлись — и ни в какую: только к бабке с дедкой, и точка, — лицо Любаши просияло.

— Подождёт твоё море, никуда оно не денется, может, на следующий год твои мужички сменят гнев на милость, тогда и съездишь.

— Сомневаюсь, — с улыбкой протянула Любаша, — уж если им на пару что-то втемяшилось в голову, свернуть их практически невозможно.

— Люб, я всё хочу спросить тебя об одной вещи, только ты на меня не обижайся, ладно? — просительно произнесла Лидия.

— Ты о чём? — шаги Любаши замедлились.

— Да ни о чём таком, ты не думай, — прижав руку Любы локтем, Лидия потянула её дальше. — Я вот всё думаю, когда Игорь ушёл к этой своей Наташе, он что, действительно смог меня разлюбить, или в глубине души у него всё же что-то осталось, как ты думаешь?

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? — Люба невольно внутренне напряглась.

— Ну… — неловко улыбнувшись, Лидия пожала плечами. — Когда твой Кирилл бросил ту женщину, Марью, он действительно вычеркнул её из своей жизни навсегда?

— Я в этом даже не сомневаюсь, — уверенно ответила Любаша.

— А она?.. — голос Лидии дрогнул. — Она тоже смогла о нём забыть?

— Марья? — Люба на секунду задумалась. — Не знаю, честно говоря, это всё уже в далёком прошлом, столько воды утекло… Подожди-ка, Лид, ты что, собралась… — внезапно Любашу озарила догадка. — Лидусь, неужели ты собралась воевать за своего Игоря? Он же подлец из подлецов! Он же бросил тебя с ребёнком на руках!

— Твой Кирилл тоже женился на Марье, когда ты ждала Минечку.

— Да Кирюшка ничего об этом не знал!

— Любаш, мне всё равно, какой он. Я люблю его.

— Лида, если Игорь вернётся, ты будешь кусать локти.

— Это будет когда-нибудь потом, — сморщив нос, Лидия счастливо улыбнулась, и Люба поняла, что все её слова пропадут напрасно, потому что сильнее любви может быть только сама любовь.

* * *

Огромное июльское небо было растянуто над Москвой упругим тентом из васильковой материи. Разбрызгивая горячие лучи, беззаботное солнышко танцевало на хромированных бамперах автомобилей, неспешно двигавшихся по широкой улице ровными рядами. Серая пемза асфальта расползалась на жаре, превращаясь в тягучую массу, на которой оставались чёткие следы острых женских шпилек.

Нервно поглядывая на часы, Полина то и дело бросала по сторонам беспокойные взгляды, но среди редких прохожих, видимо, по каким-то особым обстоятельствам оказавшихся в разгар рабочего дня на Тверской, не было того, кого она ждала. По шее за воротник сползали крупные капли разъедающего пота. Поля щёлкнула замком дамской сумочки и, покопавшись, достала сложенный вчетверо тонкий батистовый платочек. Прикладывая нежную ткань ко лбу, она ощутила острое желание провести платком по шее, под распущенными локонами волос, лежащими на спине жарким пуховым покрывалом, но, посмотрев по сторонам и заметив неподалёку нескольких прохожих, сочла это не совсем приличным. Досадуя на условности, она стёрла пот с висков и неохотно убрала платок обратно в сумку.

Время близилось к двум. В раскалённом воздухе чувствовался запах оплавившейся резины, слегка приправленный гарью выхлопных труб автомашин и жаром нагревшегося за день камня. От нечего делать Полина снова бросила взгляд на часы и, раздражённо вздохнув, подошла поближе к памятнику Долгорукому.

На верхней ступеньке, ведущей к подножию монумента, лежали какие-то тёмно-красные цветы, отдалённо напоминавшие гвоздики. Они совсем высохли на солнце, и определить, что это за цветы, было практически невозможно. Скукожившись, их обмякшие лепестки распластались по гранитной плите жалкими тряпочками.

Приглядевшись к суровому выражению лица великого князя, Полина сочувственно покачала головой. Вот ведь досталось дядьке, стоять в такую жарищу под палящим солнцем в самом центре города, да ещё и в полной амуниции. Нет, правда, он в своём колпаке, должно быть, уже сварился. Если бы ей сейчас пришлось напялить на себя шапку, жилетку и плащ до самых пяток, её бы точно хватил кондратий.

— Изучаешь? — голос Юрия прозвучал за спиной Полины настолько неожиданно, что она вздрогнула.

— Фу ты, напугал-то как, — громко проговорила она и услышала, как часто и мелко заколотилось её сердце. — Ты почему так опоздал? Я думала, ещё немного, и превращусь в плавленый сырок. Тебе не пришло в голову, что я могу уйти, не дождавшись?

— Вряд ли ты назначила встречу для того, чтобы уйти, не дождавшись. Это нелогично, тем более для такой рациональной барышни, как ты, — широко усмехнулся он. — Ну, давай, рассказывай, что за пожар.

— Разве для того, чтобы встретиться, нам необходимо какое-то стихийное бедствие? — не зная, как приступить к делу, Полина неестественно улыбнулась и бросила через плечо недовольный взгляд на памятник. — Давай уйдём отсюда.

— Чем тебе не угодил мой тёзка Юрик? — хмыкнул Берестов, перехватив взгляд Полины.

— Не люблю, когда у меня за спиной кто-то стоит, — буркнула она и, не дожидаясь согласия Юрия, двинулась вверх по Тверской.

— Поль, тебе мороженое купить? — Юрий решил, что в такую погоду можно потратиться на мороженое, и нащупал завалявшуюся в кармане брюк мелочь. — Пломбир или эскимо?

— Твоя щедрость не знает границ, — отозвалась она, — ты бы мне ещё газировку за копейку предложил.

— А что, пузырики… — не считая нужным отвечать на саркастический выпад, Юрий едва заметно пожал плечами. — Ну, не хочешь — как хочешь, было бы предложено, — он расслабился и прекратил рыться в карманах. — Так что у нас произошло?

— По сравнению с мировой революцией — сущая малость: я беременна, — намеренно сухо произнесла Поля.

— Только-то и всего?.. — губы Юрика неуверенно дрогнули.

— А что, мало? — вглядываясь в лицо Берестова, Полина увидела, как под правым веком Юрия запрыгала синяя тоненькая жилка. — Ты не рад, папочка?

— Хм, так уж сразу и папочка? — Юрик, стараясь совладать со своей мимикой, растянул губы в натужной улыбке, но синяя жилка продолжала часто дёргаться, делая и улыбку и всё его лицо каким-то жалким и неуверенным. — Полин, а может, всё ещё обойдётся? Ну, я имею в виду… ты понимаешь…

— Не обойдётся, — коротко бросила она.

— Может, это ошибка? — найдя объяснение, Юрий облегчённо вздохнул. — Может, ты немного ошиблась и рано запаниковала?

— Ребёнку уже десять недель, на таком сроке не ошибаются, — перекрыв ему путь к отступлению, Полина остановилась и повернулась к Юрию лицом. — Юрик, наши дела обстоят даже хуже, чем ты думаешь.

— В смысле? — Берестов забыл об улыбке и беспокойно забегал глазами.

— Отец в курсе, и он категорически против того, чтобы я избавилась от ребёнка.

— Ты что, рассказала ему о наших отношениях? — ахнул он.

— Я что, похожа на ненормальную?

— Тогда откуда же он узнал? — глаза Юрия подозрительно сощурились. Проведя ладонью по лбу, он вытер выступивший пот и недоверчиво взглянул на Полину. — Так не бывает. Или ты держишь меня за дурачка?

— Юрий, ты говоришь о какой-то ерунде. У меня будет от тебя ребёнок, и сейчас это главное, — настойчиво произнесла Поля.

— Ну, знаешь, для тебя, может, и ерунда, а я женат, и для меня это крайне важно. Что он знает обо мне? — Юрий, затаив дыхание, уставился в лицо Полине, готовый поймать малейшее движение её губ.

— Пока ничего, — уронила она, и Берестов, откинувшись назад, облегчённо выдохнул.

— Вот и не нужно, чтобы моё имя всплывало наружу, — убедительно кивнув, Юрий легко похлопал Полину по руке. — Огласка не нужна ни мне, ни тебе. Ты не думай, что я хочу устраниться от этой проблемы, вовсе нет, — доверительно сообщил он, — просто это нам ни к чему. Ты же умничка, ты должна понять, — он хотел вытереть крупные капли пота, проступившие над верхней губой, и вытащил из кармана платок, но потом отчего-то передумал и скомкал его в кулаке. — Полечка, девочка моя, послушай меня и не истолкуй мои слова превратно. Жизнь так устроена, что многие женщины проходят через то, что произошло с тобой, и в этом нет ничего страшного…

— Ты меня не понял, — вглядываясь в возбуждённое лицо Юрия, Полина накрыла его ладонь своей рукой. — Отец не позволит мне вырезать этого ребёнка.

— Что значит, не позволит? — глаза Берестова широко раскрылись. — Он что, станет ходить с тобой повсюду за руку? Что за бред!

— Ты не знаешь моего отца. Мой ребёнок, от кого бы он ни был, — его родной внук, и, если будет нужно, он пристегнёт меня к себе наручниками, но не позволит поступить подобным образом.

— Он что, готов к тому, чтобы ты рожала ребёнка без отца? — изумление Берестова достигло апогея.

— А вот в этом я очень сомневаюсь, — тихо проговорила Полина.

— Я не понимаю, — оторвав взгляд от лица Поли, Юрий посмотрел на серые зёрнышки асфальта под ногами. — Что ты мне предлагаешь, развестись с Юлькой и жениться на тебе?

— Если честно, это был бы наилучший для нас обоих вариант, — задумчиво протянула Полина.

— Ты что, пришла меня шантажировать? — лицо Берестова передёрнулось и на какой-то момент стало асимметричным. — Когда мы начинали встречаться, ты прекрасно знала, что я женат, разве не так?

— Так.

— Тогда какие могут быть претензии? — жёстко спросил он. — Я тебе никогда не врал и никогда ничего не обещал. Да и потом, зачем я тебе нужен? Подумай сама, девочка, какой из меня получится муж? Я же еврей, бывший эмигрант, без денег, а сейчас даже без работы! Да в любое время меня могут взять под белы ручки и посадить за тунеядство, эту статью ещё никто не отменял…

— Юр, ты меня любишь? — прервала его самобичевание Поля.

— Конечно! — убедительно произнёс он. — Котёнок, мне очень жаль, что всё сложилось именно так, и поверь, я переживаю не меньше, чем ты.

— Если это правда, то всё остальное не так важно, — голубые глаза Полечки засветились. — Юрашка, сильно не переживай, я как-нибудь постараюсь всё утрясти.

— Какая ты у меня храбрая девочка! — искренне восхитился Берестов. — Значит, ты не собираешься открывать отцу… — слова «моего имени» застыли у него на губах, — ты не откроешь ему всей правды?

— Ни за что, — Полина решительно качнула головой. — Я не хочу портить тебе жизнь. Я справлюсь со всем этим сама.

— Боже мой, Полечка! — обняв девушку за талию, Берестов приподнял её над землёй. — Как же мне с тобой повезло, ты просто чудо! Я тебя обожаю!

Прижав Полину к себе, Юрий кружил её и был несказанно рад, что она не может видеть его глаз, в которых плескался безудержный страх загнанного в угол зверя. В том, что старый генерал не отступит от своего и непременно вычислит отца Полиного ребёнка, он не сомневался, это был вопрос нескольких дней, максимум — недель. Из-за того, что проклятая девчонка элементарно просчиталась днями, теперь могла выйти целая история.

После смерти отца неприятностей, доставшихся на его долю, было и так больше чем достаточно. Интрижка, необдуманно заведённая с этой маленькой дурочкой, Горловой, казалась неплохим развлечением, хотя бы частично покрывающим то, что ему пришлось перенести за последние месяцы, но расплачиваться за это удовольствие потерей семьи Юрий готов не был.

Всё, что было ему дорого, всё, что ещё не успела отнять у него судьба, могло лопнуть в один короткий миг, как мыльный пузырь, и виной этому была хрупкая девочка с ясными, как небо, голубыми глазами ангела. Крепко прижимая к себе Полину, Берестов кружил её над землёй и, вслушиваясь в болезненные тупые удары своего обезумевшего от страха сердца, ненавидел её так, как только способно ненавидеть человеческое существо.

* * *

— Верунь, я тебя не пойму, ты же сама недавно говорила, что хочешь уволиться из своей богадельни и найти себе что-нибудь более приличное, — дождавшись, пока официантка снимет с подноса вазочки с мороженым и стаканы с соком, Юрий подвинул к Вере её порцию и, вложив в улыбку все обаяние, на которое только был способен, посмотрел Калашниковой в глаза. — Подумай сама, где твоя убогая регистратура и где горком партии?

— Юрк, может мой КВД и полная гадость, но зато он в соседнем доме, можно сказать, прямо под окнами, что, согласись, большой плюс.

— И что, только из-за того, что служебный вход в твой заразный диспансер виден из окон твоей кухни, ты собираешься тухнуть в нём вечно? А если бы на его месте стоял общественный туалет?

— А чего не патологоанатомический корпус больницы? — Вера отделила ложкой кусочек шоколадного шарика и поднесла его ко рту, но вдруг застыла. — Слушай, Берестов, а чего это вдруг ты так трогательно обо мне заботишься? Не иначе как опять разинул рот на чужой кусок и теперь ищешь, чьими бы руками его посподручнее умыкнуть.

— Да нет, Вер, просто обидно. Мы с тобой дружим уже не один десяток лет, и мне жалко смотреть, во что превратилась твоя жизнь, — осторожно миновал острый угол Юрий. — Что ты видела в жизни, кроме стеклянного окошечка тридцать на тридцать, бланков с фиолетовыми штампами и зачуханных посетителей?

— Почему сразу «зачуханных»? Ты, Берестов, не прав, в большинстве случаев в КВД приходят вполне приличные люди: кому справку в бассейн, кому печать в медицинскую книжку, кто просто за советом. Почему как КВД, так сразу на уме только одни гадости? Ты-то сам никогда в КВД не обращался?

— Ну ты и сравнила, я — другое дело, — обиженно вскинул брови Берестов.

— Да? И чем же ты другой? — облизнув ложечку, Вера ехидно хмыкнула. — Если память мне не изменяет, то даже при более детальном осмотре ты точно такой же, как все остальные мужики, — сморщив кожу на переносице, Веруня поиграла оправой очков и привычным жестом провела рукой от пушистой светлой чёлки к стриженому, словно у новобранца, затылку.

— Верка, перестань говорить глупости! Я тебе о высоких материях, а ты снова со своей физиологией! Неужели ты для того в школе выцарапывала золотую медаль, чтобы всю свою жизнь подклеивать листочки в карточки больных? У тебя же за плечами высшее гуманитарное, аспирантура, курсы по стенографии, спецкурсы по языку! Неужели тебе не жалко, что всё эти знания в конечном итоге пойдут коту под хвост?! — Берестов, в очередной раз зацепив ложечкой стенку вазочки, с раздражением отодвинул от себя неудобную посуду.

Нет, что ни говори, в «Космосе» подавали одно из лучших мороженых во всей Москве, но длинные стеклянные вазочки, сделанные в форме цветка, были просто отвратительны. Узкие, вытянутые, похожие на полураспустившиеся цветы ириса, они имели кривые волнистые стенки с полукруглыми выступами, отогнутыми наружу и изображающими лепестки. А мороженое, уложенное слоями и украшенное взбитыми сливками, было мягким, и если в первые пять минут его ещё можно было хоть как-то подцепить ложкой, то чуть позже, подтаяв, оно сползало по кривым стеклянным стенкам вниз, и его просто невозможно было доесть.

— Слушай, Берестов, мы с тобой так давно знаем друг друга, что подкатываться уже как-то неприлично, — коснувшись губами узкой трубочки, Вера с силой потянула сок, и густая оранжевая мякоть стала неторопливо подниматься вверх. — Скажи мне честно, для чего тебе нужно, чтобы я бросила свою накатанную колею и устремилась навстречу весьма сомнительной авантюре? Мы же с тобой не малые дети, и оба прекрасно понимаем, что просто так меня в горком никто не возьмёт, пусть у меня хоть на лбу написано гарвардское образование.

— Да что ты, Верочка, ты не знаешь себе цены. Такую, как ты, возьмут везде.

— Ну а если по существу?

— Если по существу, то мне нужна твоя помощь, — поискав глазами пепельницу и не увидев её ни на одном столике, Берестов досадливо сморщился. — Может, ещё мороженого? Или кофе?

— От кофе я бы не отказалась, но с одним условием: счёт пополам, — согласилась Вера, и её рука привычным жестом прошлась от макушки к затылку.

— Будьте добры, можно вас на минуточку? — щёлкнув пальцами, Юрий подозвал официантку. — Принесите нам ещё два кофе. Мне — глясе, а девушке… — он вопросительно посмотрел на Веру.

— Девушке двойной, и полкусочка сахара, пожалуйста.

— Всё? — шариковая ручка официантки застыла над блокнотом.

— Пока всё, — вальяжно кивнул Юрий. — А пепельницу попросить можно?

— Извините, у нас не курят, — опустив ручку с блокнотом в кармашек белоснежного передничка, официантка отправилась выполнять заказ, а Юрий, улыбнувшись, смущённо развёл руками: — Сто лет тут не был и уже позабыл, что дымить не положено. А знаешь, пожалуй, в «Космосе» я последний раз был с тобой. Помнишь, у Борьки был день рождения и он пригласил всю нашу честную компанию в кафе?

— Так это было года три или четыре назад.

— Ну да, наверное. Полгода я уже в Москве, два года перед этим был в Америке, выходит, это было в семьдесят первом или даже в семидесятом. Точно. В семидесятом. Тогда ещё у Витьки с Аськой дочка родилась, и он всё обещал, что следующим будет сын.

— У тебя тогда Надюшка в первый класс пошла, значит, точно, в семидесятом. Помнится, мы тогда с Иркой Катышкиной припёрлись на полчаса раньше назначенного времени и, чтобы не мотаться без дела, зашли во-он в то магазинчик, — указав через стекло на противоположную сторону улицы, Вера невольно улыбнулась. — Магазинчик как магазинчик, там всяким женским барахлом торгуют: плащами, юбками, кофточками, чулками. Решив, что времени ещё вагон, мы с Иркой от нечего делать стали всё это примерять и до того допримерялись, что опоздали на встречу.

— Да, наша старая, добрая Пешкофф-стрит… здорово было, — неизвестно почему, Юрий грустно вздохнул. — Сейчас у всех уже своя жизнь. Ты про наших что-нибудь знаешь?

— Да особенно ничего. Вот знаю, что у Витьки с Аськой скоро должен второй ребёнок родиться, только врачи говорят, что, наверное, опять будет девочка. Витька грозится пойти на третий круг, но Аська сказала, что третьего рожать не будет, так что Витёк весь в ожидании чуда.

— А Клим?

— Климка всегда был головастым. Ты же помнишь, как только он окончил свой институт иностранных языков, хорошие знакомые его родителей пристроили его на работу в МИД? Потом он женился, она тоже переводчица, и тоже с японского, теперь они вместе работают в Токио.

— А Димка?

— Димка теперь большой человек, — неодобрительно протянула Вера. — Он работает в ЦУМе, в электротоварах. Ты же знаешь, там продают всякую дрянь, а хорошие товары расходятся исключительно по своим, так что наш Димка не бедствует, он свою денежку мимо рук не пропустит. А в этом году все квартиры переводят со ста двадцати семи на двести двадцать вольт, так что за стиралками, холодильниками и телевизорами народ теперь валом повалит, и уж будь уверен, Димон своего не упустит.

— Ваш кофе, — разговорившись, Вера и Юрий не заметили, как около их столика появилась официантка.

— Спасибо, — Юрий, отодвинув вазочку, освободил место для чашки. — Если можно, сразу принесите счёт, чтобы мы могли уйти в любой момент, — попросил он.

— Вы больше ничего заказывать не будете? — собирая на поднос пустую посуду, уточнила официантка.

— Нет, — Юрий пододвинул к себе чашку, взял с блюдца чайную ложечку с фигурной ручкой и, подцепив высокую пенку с поверхности кофе, с удовольствием отправил её в рот.

— И как ты можешь пить это безобразие? — удивилась Вера. — Кофе должен быть свежесваренным, горячим и горьким, — тогда это кофе, а у тебя — так, кофейный напиток.

— У каждого свой вкус, — довольно промурлыкал Юрий. — И вообще, то, что у тебя чашке, очень вредно для сердца.

— Ты так и будешь читать мне нотации и ходить вокруг да около или всё-таки скажешь, зачем мы сюда пришли? — неожиданно оборвала его Вера. — Насколько я поняла, ты вляпался в какую-то неприятную историю и теперь ищешь того, кто бы тебя из этой истории вытащил за шиворот.

— Ну, не совсем так, — положив ложку на блюдце, Берестов посмотрел в окно, туда, где на пересечении Горького и Огарёва стоял Центральный телеграф. — Вер, это очень длинная история, я даже не знаю, как рассказать об этом покороче…

— А что, мы куда-то спешим? — отхлебнув маленький глоток, Вера провела языком по губам.

— Да в общем, нет.

— Тогда приступай, — категорично проговорила она, — нечего зря время терять.

— Если честно, я не собирался на тебя это наваливать, поэтому даже не знаю, с чего начать, но раз уж… — Юрий задумался, глядя за стекло, туда, где по шумной улице Горького торопливо двигались разноцветные коробочки автомобилей, и, прижав пальцами вытянутые трубочкой губы, рассеянно замолчал. — Лет десять тому назад, а может, чуть больше мой отец встретил одну женщину, которая работала горкомовской секретаршей под началом некоего Крамского, папиного заместителя. Что уж у них там произошло, я точно сказать не могу, но только отец без памяти влюбился в эту Шелестову и после смерти Крамского, не задумываясь, взял её к себе.

— А от чего этот Крамской умер? — полюбопытствовала Вера.

— Спешу тебя разочаровать, отравительницей Любка не была, дядя Миша умер от сердечного приступа, как раз в тот день, когда объявили о снятии Хрущёва.

— А эта Люба, она была замужем?

— Нет, мать говорила, что тогда Любка замужем ещё не была, — Юрий замолчал, глядя на приближающуюся со счётом официантку. Взяв протянутый листочек, он посмотрел на проставленную внизу сумму и открыл кошелёк. — Получите, пожалуйста. Сдачи не надо.

— Спасибо, — бросив взгляд на их полные чашки, девушка понятливо кивнула и растворилась в глубине полутёмного зала.

— Давай я заплачу половину, сколько там? — Вера протянула руку за счётом, но Юрий опередил её и, свернув листочек, молча сунул его в карман.

— Когда умер дядя Миша, Любка находилась в декрете, — тут же забыв о счёте, задумчиво продолжил он. — В шестьдесят третьем у неё родился мальчик, тоже Михаил, но тут — тайна, покрытая мраком. Чтобы выхлопотать для Любки квартиру на Бережковской, дяде Мише пришлось представить всё так, что вроде этот ребёнок — сын погибшего военного, ну, это не суть важно, — перебил он сам себя, — просто по-другому тогда было нельзя. В общем, когда Любка вышла из декрета, она попала секретаршей к моему отцу, с этого-то и началась вся свистопляска. Мальчик, которого она родила, оказался вовсе не сыном Крамского, его отцом был парень, живший с Любкой в одной деревне, в Озерках, какой-то Кирилл.

— А почему она не вышла за этого Кирилла замуж? — наморщила лоб Вера. От наплыва новых имён и фамилий в её голове образовалась каша, разобраться в которой было крайне сложно. — Он что, её не любил?

— Да нет, в том-то и дело, что любил, — чувствуя, что не может толково изложить эту историю, Юрий с досадой прищёлкнул языком.

— Я не понимаю, если он её любил и у них был общий ребёнок, что им мешало пожениться? Он что, не захотел переезжать в Москву?

— Нет, он переехал в Москву, но не к Любке, а к другой женщине, Марье, родной племяннице дяди Миши Крамского. Понимаешь, отец этого Кирилла решил, что для сына будет лучше, если он женится на племяннице партийной шишки из Москвы. Как уж он заставил сына жениться на другой, мне неведомо, но о том, что Любка ждёт ребёнка, этот Кирилл не знал, а она от обиды на то, что ей предпочли другую, не захотела ему об этом говорить.

— Но позже он ведь узнал правду? — боясь пропустить что-то важное, Вера начисто забыла о своём кофе.

— Что там между ними было, мне неизвестно, — честно сознался Юрий, — только слышал, что эта троица бегала друг от друга почти десять лет. Я уж не знаю, что собой представлял этот Кирилл Кряжин, я его никогда не видел, но они обе, и Любка, и Марья, любили его до умопомрачения.

— А каким боком в эту историю замешан твой отец?

— Отец любил эту женщину десять лет, а когда его перевели вторым секретарём в Узбекистан, даже предлагал ей выйти за него замуж и уехать с ним, но она отказывалась, наверное, ждала своего Кирилла, — предположил он. — Когда отец узнал, что неизлечимо болен раком, он вышел на пенсию, перебрался из Самарканда обратно в Москву и развёлся с мамой, — от неприятных воспоминаний лицо Берестова стало тёмным. — К тому времени Шелестова уже собиралась замуж за своего Кирилла, но, как только поняла, что моему отцу осталось каких-нибудь несколько месяцев, быстро переиграла всю ситуацию.

— Она стала твоей мачехой? — догадалась Вера.

— Мачехой?.. — Берестов удивлённо оттопырил нижнюю губу. — Это немного смешно звучит… но, наверное… да… Знаешь, Вер, мне всё равно, как ты её назовёшь, мачехой или просто второй женой моего отца. Эта стерва сняла все сливки, полагавшиеся нам с матерью по закону. Конечно, квартира, машина, дача — это всё отошло государству, но отцовские сберкнижки на предъявителя осели у неё.

— Отец ничего не захотел вам оставить? — не замечая, что кофе совсем остыл, Вера механически отхлебнула из чашки.

— Ладно бы только нам с матерью, но даже внучке — и то ни копейки, — подтвердил Юрий.

— Ну она даёт! — восхищённо протянула Вера. — Вот это голова! И что же ты теперь намерен делать, ведь по закону отнять у неё эти деньги ты не сможешь, даже если она будет получать их при тебе в сберкассе?

— Я сильно сомневаюсь, чтобы Любка осмелилась получать отцовские деньги в моём присутствии, — холодно заметил Юрий, — но в одном ты права: назад мне их не выцарапать ни при каком условии.

— Тогда что же ты хочешь? — чувствуя, что подошёл момент, ради которого Берестов рассказывал всю историю, Вера напряглась.

— Я считаю, что должна быть справедливость, — уверенно заявил Берестов. — Конечно, до отцовских денег я уже не дотянусь, но подпортить ей жизнь могу капитально. Через отца эта потаскушка устроилась на шикарную работу и уже десять лет катается как сыр в масле. Я хочу устроить так, чтобы она вылетела с этой работы. Специального образования у неё нет, только десять классов деревенской школы, так что, потеряв тёпленькое местечко горкомовской секретарши, она останется ни с чем! — мстительно сощурился он.

— И что конкретно ты хочешь от меня? — глаза Веры встретились с глазами Юрия.

— Существует такой закон: если на предприятие или в любую другую организацию приходит специалист с институтским дипломом и подаёт заявление о приёме на работу, то эта самая организация обязана освободить для него место в том случае, если его занимает человек, квалификация которого не соответствует требуемой, — витиевато завернул Юрий.

— А если попроще? — усмехнулась Вера.

— А если попроще, то, как только ты, золотая медалистка, комсомолка и дипломированный гуманитарий с навыками секретаря-машинистки и стенографистки подашь заявление с просьбой о приёме на работу, теперешний начальник этой стервы вынужден будет дать ей под зад коленкой. Не знаю, возьмут ли тебя на работу, это, конечно, вряд ли, — тут же оговорился он, — может, задним числом оформят на место Любки кого-то ещё, а тебе откажут, но эту гадину им, как ни крути, всё равно придётся выгнать.

— Так. Что будешь с этого иметь ты, я поняла, — Вера поднесла чашку с кофе ко рту, отхлебнула глоток и тут же поставила её обратно. — Фу, совсем холодный. А что от этого будет хорошего мне?

— Тебе? — поняв, что Вера дала своё согласие, Юрий широко улыбнулся и, подняв руку, призывно помахал официантке. — Девушка, мы передумали уходить. Пожалуйста, ещё два десерта и двойной кофе, только очень горький и очень горячий.

* * *

— Петрович, закрывай переднюю дверь и трогай, кажись, все, — поправив на плече ремень потёртой кожаной сумки, кондукторша деловито оглядела салон старенького ЛИАЗика, до отказа наполненного пассажирами, и проговорила нараспев: — Эх, жизнь моя жестянка, люд крестьянский спит, только в крайней хате огонёк горит… И откуда же вас столько сюда понатолкалось-то?

Автобус, тяжко выдохнув, со скрипом захлопнул двери и отправился в путь, поднимая клубы чёрного дыма и пыли.

— Граждане, обилечиваемся! Готовим без сдачи! — привычно выкрикнула Кузьминична и повернулась к водителю. — Петрович, ты больше заднюю не открывай, пусть кому надо выходют через переднюю.

— Как скажешь, Серафима, — шофёр посмотрел в переднее стекло и с силой дёрнул на себя ручку переключения передач. Механизм, пронзительно скрипнув, издал громкий треск. — Твою мать-то! — громыхнул басами Петрович. — Каждый раз одно и то же! И когда только эту развалюху спишут! — Подёргав заклинившую ручку из стороны в сторону, Петрович с беспокойством посмотрел на проезжую часть и, вовремя сумев справиться с закозлившим агрегатом, переключился на вторую скорость.

— Граждане, готовим деньги! — Серафима щёлкнула перекрещенными полосками массивного никелированного замка сумки и, крутанув колёсико билетов, висевших на шее на толстой суровой нити, решительно двинулась к первому сиденью. — Граждане, уберите с прохода сумки! Не протиснуться! Готовим деньги, готовим, не спи-им! — громко объявила она.

Продвигаясь к середине автобуса, Серафима без устали крутила катушку с билетами и, перекидываясь с каждым хотя бы парой фраз, с удовольствием собирала свежие новости и сплетни.

— Антонина, а чего у тебя такие сумки? Не продала, что ли? — не глядя на цвет разматывающихся билетных лент, Серафима привычно оторвала два синих и один красный билетик.

— Куда ж там продать, когда на улице плюс тридцать! — пожилая женщина в ярком платке, повязанном под подбородок, огорчённо махнула рукой. — Все мимо идут, думают, кислым торгую, а какое же оно кислое, если я его с утра надоила?

— Аким, а ты никак ещё цыплят прикупил? — Серафима, вытянув шею, посмотрела на коробку, стоящую на коленях у небритого мужчины. — На кой ляд тебе такая прорва?

— Дык детки в городе живут, им надоть, мы с женой, опять же, — поди, всю зиму на одной свёкле да моркве не протянешь, да и на продажу тоже, а то как же? — обстоятельно принялся объяснять он, но Серафима, протиснувшись плечом через толпу, уже выдавала следующий билет.

— Мне один до Липок.

— Как один, а малец? — оценивающе взглянув на мальчика, буквально вжавшегося в сиденье, Кузьминична воинственно прокашлялась.

— Это ж Петя, мой внучок, Викин сынок, — доходчиво пояснила женщина в хлопчатом костюме в горошек. — Ему на этот год только в первый класс поступать.

— Ну и что с того, что он твой внучок? Что ж, мне теперь катать его бесплатно? — искренне возмутилась Серафима. — Будто я не знаю, сколько ему лет! Да все знают, что твоя Вика поведёт его в школу с восьми! А ну, давай плати, а то я вас с внучком мигом высажу. Ишь, чего удумали, на один билет вдвоём кататься! — возмущаясь, она кипятилась так, будто бы это не многострадальный, перегруженный людьми автобус, а она сама, на собственных закорках, тащила худенького белобрысого мальчика в гору.

— Кто ещё не взял билеты? Готовьте мелочь! Сейчас будет Гаврилино, кто есть на выход, нет?

Глядя с высоты своего двухметрового роста на маленькую, приземистую, похожую на русскую печку Серафиму Кузьминичну, Кирилл невольно улыбнулся. Голикова лет тридцать, если не больше, работала кондуктором на этом маршруте и знала всё и обо всех лучше, чем любое справочное бюро. Катаясь туда-сюда, она, действительно, была в курсе всех событий, и, если вам нужно было узнать, кто у кого родился, умер или ещё только собирается это сделать, то более верного источника, чем Серафима, найти было просто невозможно.

— Сим, а Сим, а верно, что у Макаровых мальчишка на БАМ подался?

— Ну да, ещё в апреле, как только БАМ объявили всесоюзной стройкой, так он туда и двинулся, — на миг остановившись, Фима кивнула головой. — Вот те шестьсот комсомольцев, про которых по телевизору объявляли, ну, что они туда первой очередью отправились, к ним Макаровский сынок и был приписанный.

— Да неужто? Там же зимой погибель, холод-то какой…

— А что, летом лучше? — со знанием дела перебила Серафима. — Там же комаров — тьма-тьмущая, сожрут и не охнут! Говорят, вытяни руку, она в момент как в пуховой перчатке становится.

— А Андрюшка, сынок Мельниковых, он тоже чевой-то пропал, уж не с Макаровым ли в Сибирь надумал?

— Мельникова в Сибирь кочергой не загонишь, он же себя любит! Как же, станет он на холоде железяки приворачивать! С вас двенадцать копеечек, — смяв билеты, Фима протянула их пожилому дядечке в поношенной льняной кепке и обернулась к женщине с корзиной в руках. — А Мельников подался на заработки к тётке в Москву.

— И кем он там устроился?

— Андрюшка-то? Стыдно сказать, кем его родная тётка по блату определила — он теперь на Новодевичьем кладбище могильщиком работает, говорят, хорошо получает. Только меня хоть застрели, я в такое место не пойду, а он, гляди-ка, — ничего. Намедни к родителям в гости заезжал, рассказывал, в запрошлом месяце своими глазами видал, как на могилу Хрущёву каменное надгробие ставили. О как! А ты говоришь, БАМ… — автобус сильно подбросило на кочке, и Серафима, чтобы не упасть, ухватилась за руку высокого молодого человека. — Ой, простите, качнуло. А вы билет ещё не брали?

— Нет, тёть Фим, пока не брал, — развернувшись к говорливой кондукторше лицом, Кирилл широко улыбнулся.

— Никак Кирилл? Кряжин, сынок покойного Савелия? — Серафима откинулась назад, насколько это было возможно, картинно демонстрируя удивление, но не забывая при этом прижимать к себе сумку с деньгами. — Батюшки-светы! Да сколько ж лет ты в наших краях не показывался?! И ведь не признала тебя совсем! Надолго ты к нам? — на время забыв об обилечивании пассажиров, Серафима повисла на руке Кирилла, будто боясь, что он может исчезнуть.

— Надолго, на целый месяц, снова улыбнулся Кряжин, глядя в подвижное, беспокойное лицо Серафимы Кузьминичны, которую отчего-то все называли просто Фимой.

— А ты по делам ли так просто? — обязанности кондуктора гнали Серафиму вперёд, к задним дверям автобуса, где сидели и стояли плечом к плечу безбилетные пассажиры, только и мечтающие совершить поездку за государственный счёт, но любопытство было сильнее долга. — Говорят, ты скоро будешь отцовский дом продавать, правда аль нет?

— И кто же такое говорит? — вместо ответа поинтересовался Кирилл, но провести Серафиму было не так просто.

— Значит, продавать решил. А почём будешь просить? Дорого? — забыв о несознательных гражданах, Голикова наклонила голову к плечу и по-сорочьи посмотрела на Кирилла снизу вверх. — Дорого не дадут, — ту же уверила она, — ты сколько в Озерках-то не был, уж, почитай, лет десять?

— Ну как же десять, когда я на похороны мамы приезжал? — возразил Кирилл.

— Погоди, Анны в каком не стало, — компьютер Голиковой дал сбой, — в семьдесят первом? Или в семидесятом?

— Она умерла в сентябре семидесятого, через месяц четыре года будет, — негромко проговорил Кирилл.

— Да, хорошей была Аннушка женщиной, она у меня до сих пор перед глазами как живая стоит, — выдохнула Фима. — Уж скоро четыре года… Время-то как летит… — нарвав целую кучу билетиков, Серафима отсчитала Кириллу сдачу с рубля.

— Тёть Фим, мне не один билет, мне три, — Кирилл высыпал мелочь обратно в руку Голиковой.

— А разве ты не один? — подхватилась она. — Или что, уже покупателей везёшь?

— Нет, какие там покупатели, — Кирилл усмехнулся обходному маневру вездесущей кондукторши. — На заднем сиденье жена и сын, так что мне, пожалуйста, три билета.

— Вона оно что… — чёрные брови Голиковой взметнулись к рыжим колечкам волос надо лбом. — А ты, значит, женатый? Надо же, а говорили, ты, наоборот, развёлся.

— Я уже два раза развестись успел и три — жениться, — негромко, словно по большому секрету, сообщил он.

— Дурное дело нехитрое, — поджала губы Серафима и, встав на цыпочки и изо всех сил вытянув шею, бросила взгляд на заднее сиденье автобуса.

Трясясь в такт выбоинам дороги, стоящие вплотную друг к другу пассажиры почти целиком загораживали обзор, несомненно, из вредности мешая низенькой тётке Фиме получше разглядеть лицо третьей по счёту избранницы Кирилла.

— Постой-ка, а это часом не Шелестовых дочка будет? — Серафима, изогнувшись, встала на носки.

— Точно, тёть Фим, она, — подтвердил Кирилл. — Да вы же её, вроде, знаете.

— Знаю… знаю… я много кого знаю… — неопределённо сказала Серафима. — Граждане, готовим мелочь, не задерживаем!.. А ты… — Голикова помедлила. — А ты с первой-то своей, Голубикиной Машкой, совсем порвал али как?

— А к чему вы это спросили? — Кирилл ощутил, как, помимо желания, внутри него поднимается волна острой неприязни к этой громогласной женщине с бегающим взглядом.

— А к тому, что зря ты их обеих в Озерки приволок, — неожиданно выдала та. — Люди-то, поди, не слепые, они ведь всё видят.

— Что значит обеих? — растерялся Кирилл.

— Так на утреннем твоя бывшая приехала, тоже, говорит, в отпуск, — в голосе Голиковой слышалась откровенная ирония.

— Почему Вы решили, что приезд Марьи непременно связан со мной? — Кирилл еле сдерживался, чтобы не наговорить лишнего, неприязненно глядя на местную сплетницу. — Мы с Марьей давно посторонние люди, и нечего распускать слухи.

— А ты на меня глазами-то не строкай, — обиделась Серафима. — Может, она тебе и посторонняя, а вот ты ей — нет.

— Да с чего вы это взяли?! — прислушиваясь к себе, Кирилл с удивлением обнаружил, что его сердце бьётся чаще, чем обычно.

— А ты у ней самой спроси, — неожиданно обрубила Серафима. — Граждане, кто взошёл в Еловках, оплачивайте проезд, пожалуйста!

— Да что спросить-то? — вконец растерялся Кирилл.

— Ты проезд оплатил? — Серафима сурово сдвинула брови.

— Оплатил.

— Я тебе сдачу дала?

— Дали.

— Тогда не задерживай. Граждане, кто взошёл в Еловках, оплачивайте проезд! — повернувшись к Кириллу спиной, будто начисто позабыв о его существовании, Серафима Кузьминична двинулась вдоль прохода дальше, а он смотрел ей вслед и никак не мог понять, отчего его глупое сердце застучало быстрее.

* * *

— Уезжала бы ты, Марья, от греха подальше, — пыхнув вонючей папиросой, Николай Фёдорович прищурился, обождал, пока струя едкого дыма рассеется, и потёр глаза ладонями.

— Что ж ты так с родной дочерью? — Марья отошла от окна, выдвинула из-под кухонного стола тяжёлый трёхногий табурет и, опустившись на него, посмотрела на отца в упор. — Звал, звал, а теперь — на тебе, уезжай.

— А чего ждать-то? — Николай бросил на дочь вопросительный взгляд, подёргивая усы за самые кончики. — О тебе и так половина деревни лясы точит, хочешь, чтобы в каждом доме говорить начали?

— На чужой роток не набросишь платок, мало ли кто чего скажет, что ж мне, из-за досужих сплетен из родного дома бежать прикажешь? — серозелёные, в точности как у отца, глаза Марьи посмотрели на Голубикина с вызовом.

— Дыма без огня не бывает, — поморщившись, Николай запустил руку под рубашку и потер ладонью грудь. — Ты, Марьяшка, на меня обиды не держи, но нечего тебе здесь одной делать.

— Это почему же? — улыбка на лице Марьи покривилась и мелко запрыгала.

— Неужто сама не знаешь? — Голубикин на мгновение замер, затянувшись сизым дымом, а потом неторопливо выпустил его через ноздри.

— О чём я должна знать? — стараясь сохранить на лице невозмутимость, она снова заставила себя улыбнуться, но её тонкие, как у ребёнка, пальчики, беспрерывно скользя по клеёнке, выдавали её с головой.

— Знаешь что, это ты перед матерью ломай комедию, а со мной говори по-человечески, хватит из себя корёжить Бог не весть что, — под нажимом заскорузлых пальцев Голубикина окурок папиросы рассыпался по дну простенького белого блюдечка, заменявшего хозяину пепельницу, крохотными ломкими пластинками. — Ты, Машка, не крутись, ты знаешь, о чём я говорю, так что прекращай эти свои ужимки и давай поговорим как взрослые люди, пока мать на дворе, при ней всё равно никакого разговора не выйдет.

— И о чём же мы с тобой будем говорить? — ощущая облегчение от того, что ей больше не нужно притворяться, Марья скинула с лица показную улыбку.

— Я не знаю, как там у вас принято в Москве, но у нас в Озерках от людей секретов нет, у нас на одном конце деревни чихнул, а на другом тебе уже «будь здоров» говорят, — Голубикин пристукнул пальцами по столу. — Ты здесь всего неделю, а ткнуть пальцем в спину мне только ленивый не удосужился, соседские собаки и те облаяли. Что ж ты меня выставляешь на позорище?

— По-моему, я ничем тебя не опозорила, — разливаясь по груди холодком, обида тихонько царапнула душу Марьи.

— И что вы с Любкой нашли в этом молокососе? — Голубикин, сдвинув брови, поднял на дочь тяжёлый взгляд. — Я бы ещё понял, цепляться за такого, как Савелий, тот хоть мужиком был, а этот не в их породу — студень, одна только фамилия от отца осталась.

— Почему ты решил, что меня по-прежнему интересует Кирилл?

— Я что, похож на слепого? — спокойно произнёс Голубикин. — Почему ты приехала одна?

— Понимаешь, у Семёна вышла накладка с отпуском… — принялась объяснять Марья.

— Ты эту сказку про белого бычка рассказывай кому-нибудь ещё. Вон, матери пойди расскажи, — Николай мотнул головой в сторону окна, — может, она поверит. А мне мозги не пудри.

На какое-то время в просторной светлой горнице повисла тишина, нарушаемая только мерным тиканьем старинных часов на стене да густым гудением запутавшегося в занавесках шмеля.

— Что ты от меня хочешь услышать? — Марья поймала себя на том, что она смотрит на пыльную улицу, будто ожидая, что, вопреки здравому смыслу, на ней покажется знакомая до боли, высокая фигура Кирилла.

— Скажи мне, Марьяшка, то, о чём болтают у тебя за спиной, правда? Ты действительно всё ещё сохнешь по Кряжину? Тогда зачем ты выходила за этого… твоего, нового?

— Пап, всё так перепуталось… — она прижала к лицу ладони и провела ими ото лба к подбородку, будто отгоняя от себя призраки прошлого. — Я не знаю, нужен ли мне Кирилл, или уже всё поросло быльём, но то, что с Семёном у меня ничего не сложится, я поняла окончательно.

— Как же ты могла выйти замуж без любви?

— По любви я уже выходила, — горько усмехнулась она.

— И за что тебе такой крест? — думая о чём-то своём, Николай Фёдорович снова механически потянулся за пачкой с папиросами, но его рука застыла на полдороге. — Это что там такое?

Услышав в сенях непонятный стук, Голубикин отложил пачку в сторону и приподнялся над табуретом, но выйти из-за стола так и не успел. В ту же секунду, распахнув дверь настежь, в проёме появилась белая, как полотно, Анастасия.

— Коленька! Господи ты боже мой! Беда-то какая! — прижимая руки к щекам, она беспокойно переводила взгляд с мужа на дочь и, пытаясь что-то сказать, мучительно поводила головой из стороны в сторону.

— Да не мычи ты, мать, говори толком, что стряслось! — Николай подскочил к жене и схватил её за плечи. — Ну? Что?!

— Там… — махнув куда-то в сторону сеней, Анастасия прижала руку ко лбу и, закрыв глаза, надрывно заскулила.

— Да что там-то, ты можешь сказать русским языком или нет?! — не выдержав, повысил голос Николай.

— Мама, что с тобой? — сердце Марьи прыгнуло к самому горлу.

— Там… в старом доме Савелия и Анны…

— Кирилл? — губы Марьи, дрогнув, стали бесцветными. Мир сдвинулся со своей оси, покачнулся и, застыв, на несколько мгновений, потерял всё: цвета, запахи, звуки. — Мама?.. — собственный голос показался Марье незнакомым.

— Дочка, Кирилл… разбился, — выговорив самое главное, Анастасия длинно всхлипнула и прикрыла рот кончиком платка.

— Как… разбился? — смысл сказанных матерью слов не сразу дошёл до сознания Марьи. Дёрнувшись всем телом, она хотела бежать к дверям, но внезапно почувствовала, что ноги её стали неподъёмно тяжёлыми, как свинцом налились.

— Там, в старом доме, давно никто не жил… — хрипло проговорила Анастасия, — уже много лет не жил… а дом не любит стоять пустым… это нехорошо, если пустой…

— Да чёрт с ним, с домом! — прервала мать Марья.

— Ах, да… Кирилл… он полез наверх, он же собрался его продать… туда, на крышу, — путано сообщила Анастасия, — ну, и не удержался… Марья! — Анастасия протянула руку вперёд, пытаясь задержать дочь в дверях, но Маша уже выбежала в сени. — Марья! Постой! Послушай меня, не ходи туда! — бросившись вслед за дочерью, Анастасия Викторовна сбежала по ступеням крыльца, но та была уже у калитки. Не обернувшись, она крутанула деревянный овал щеколды и не разбирая дороги бросилась прочь.

* * *

— Ну, как там у нас дела с Вячеславом? — длинные музыкальные пальцы Кропоткина пробежались по полированной деревянной ручке кресла и зависли на самом краю.

— Что тебя интересует конкретно? — встряхнув пузырёк матового стекла, Лидия смочила пальцы, потом коснулась ими висков, провела по ложбинке груди и бросила на бывшего мужа короткий взгляд в зеркальную дверку трельяжа.

— Лидия, ты не могла бы заняться собой потом? Ты же знаешь, я терпеть не могу разговаривать с твоей спиной! — не подозревая, что жена наблюдает за ним в зеркало, Игорь манерно закатил глаза под потолок и прикусил щёки изнутри. — Сколько раз я тебя просил не занимать ничем те десять минут, которые я провожу в твоей квартире, разве это так сложно?

— Нет, ничего сложного в этом нет, — закрутив крышку пузырька, Лидия вернула духи на прежнее место и взяла в руки помаду, игнорируя просьбу мужа.

— Тогда зачем ты каждый раз мотаешь мне нервы? — с нажимом проговорил Кропоткин. — Ты это делаешь нарочно?

— Сложно сказать… наверное — да, — неторопливо протянула Лидия и, мельком взглянув на отражение мужа в зеркале, увидела, как мгновенно покраснело его лицо. — А что ты, собственно говоря, имеешь против?

— Я захожу к тебе на десять минут раз в месяц, и именно в эти десять минут ты каждый раз занимаешься всякой ерундой! — с раздражением буркнул он. — Это что, защитная реакция или один из многочисленных способов привлечь к себе внимание мужчины?

— Ты деньги принёс? — никак не реагируя на его гневную речь, Лида взяла в руки расчёску.

— Да, между прочим, я принёс деньги! — вскипел Кропоткин. — Деньги, на которые ты будешь жить! А ты даже не соизволишь повернуться ко мне лицом! Интересно, на какой помойке тебя нашли, если ты не знаешь азов приличного поведения?

— Послушай, Игорь, тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? — безразличным тоном поинтересовалась она. — Я нахожусь у себя дома и могу заниматься тем, чем считаю нужным. По какому праву ты мне указываешь, что мне делать и как жить? Если тебя не устраивает, что я сижу к тебе в пол-оборота, у тебя есть, как минимум, два варианта: оторваться от кресла и пересесть или положить конверт с деньгами на стол и выйти вон. Признаться честно, я не совсем понимаю, зачем ты пришел, — пожала плечами она и снова незаметно скользнула глазами по зеркалу.

— Чего-чего? — не подозревая, что коварная женщина пристально наблюдает за выражением его лица в зеркальную створку, Кропоткин дал полную волю своему удивлению. Его брови, взметнувшись, потянули за собой верхние веки, и глаза сделались неправдоподобно большими и круглыми.

— Насколько я поняла, как женщина и вообще как личность я перестала тебя интересовать уже достаточно давно, — мягко пропела Лидия, — поэтому трудно предположить, что ты приклеился к креслу, единственно чтобы созерцать мою великолепную спину. Если принять во внимание, что Славки дома нет, он во Дворце пионеров, а кроме нас с сыном в квартире никого быть не может, возникает вполне закономерный вопрос: что ты тут делаешь? — положив расчёску на столик, Лидия неожиданно повернулась на стуле и оказалась лицом к лицу с Кропоткиным.

— Это что ещё за номер? Что за дурацкая манера — из всего устраивать фарс? — недовольный странным поведением бывшей жены, Кропоткин нахмурился, и его длинные пальцы принялись выбивать на ручке кресла какую-то незамысловатую мелодию. — Что за комедию ты передо мной ломаешь? Я принёс деньги, только и всего, и мой тебе хороший совет: не стоит выискивать тайные мотивы там, где их нет. Я понятно говорю?

— Вполне, — Лидия встала и подошла к трёхстворчатому полированному шкафу. — Если ничто тебя больше в этом доме не удерживает, будь так добр, положи деньги на стол и уходи. У меня через час важная встреча, мне нужно переодеться, а по вполне понятным причинам при тебе я сделать этого не могу, — голос Лидии зазвучал приглушённо, видимо, погрузившись в необъятные недра платяного шкафа, она приступила к ревизии его содержимого.

— Что значит уходи?! — возмущенный Кропоткин встал с кресла и решительно двинулся к распахнутой дверке гардероба, за которой слышалось приглушённое постукивание деревянных плечиков. — Что ты себе позволяешь!

— А что уж такого особенного я себе позволяю? — голос Лидии зазвучал совсем глухо. — Ты принёс деньги на сына, я их взяла. Что ещё? Или ты хочешь, чтобы я расписалась на конверте в их получении?

— Лид, в чём дело? — взявшись рукой за дверцу, Кропоткин тут же невольно отшатнулся, потому что, перелетев через край створки, на него упала сверху ажурная кофточка бывшей жены.

— Игорь, сюда нельзя, я переодеваюсь.

— Ах, ты переодеваешься?!

Уловив в голосе бывшей едва сдерживаемый смех, Кропоткин почувствовал, как в нём закипает бешенство. Представив, как тонкие розовые губы Лидии расплываются в довольной ухмылке, он ощутил, что в затылке плеснула волна горячей крови, окатив голову кипятком. Не осознавая, зачем он это делает, Игорь со злостью рванул тонкую кружевную блузку вниз и опомнился только тогда, когда, зацепившись за неровный верх дверки из ДСП, дорогое кружево разорвалось. Характерный треск лопнувших нитей мгновенно привёл его в себя, и, опомнившись, он отдёрнул руки и убрал их за спину, будто это могло что-то исправить.

— Лид, прости, я случайно, — чувствуя неловкость, Кропоткин с досадой выдохнул.

— Случайно что? — Кропоткин мог бы поклясться, что в голосе Лидии не ощущалось даже намёка на великую вселенскую скорбь по поводу этой страшной утраты.

— Случайно порвал твою блузку, — через силу выдавил из себя Кропоткин.

— До сегодняшнего дня я была уверена, что порвать женскую кофточку мужчина способен только в состоянии глубокого чувственного аффекта, — неожиданно поверх зацепившейся за дверь блузки лёг изящный кружевной бюстгальтер на косточках, и Игорь уловил знакомый запах духов Лидии. — Если тебе не трудно, постарайся случайно не порвать моё бельё, — бросив взгляд в боковое зеркало трельяжа, Лидия увидела, как перекосилось лицо её бывшего мужа, и испытала истинное удовольствие, получив компенсацию, превосходящую ущерб от первоначальной потери.

— Слушай, Лид, мне чертовски неудобно, что так получилось…

С великим трудом заставив себя отвернуться от привлекательной композиции на дверке гардероба, Игорь оглядел рассеянным взглядом своё бывшее гнёздышко, и внезапно его дыхание сбилось: в боковой створке зеркала он увидел нечто такое, мимо чего не смог бы пройти ни один нормальный мужчина.

Лидия стояла лицом к зеркалу, вмонтированному в дверку шкафа, и оправляла на себе полупрозрачную диковинную вещь, сверху напоминающую обтягивающую водолазку, а снизу закрытый купальник. Кропоткин мог бы поклясться в том, что под этой сногсшибательной обновкой не было никакого белья, как, впрочем, и в том, что бывшая жена совершенно не догадывалась, что он нашел в стане врага такой чудесный наблюдательный пункт. Ощущая сладкое чувство полнейшей безнаказанности, Кропоткин растянул красивые вишнёвые губы в довольной улыбке и начал неторопливо рассматривать эту чертовски привлекательную картинку.

— Это называется комбидресс, — Лидия бросила взгляд в зеркало и встретилась глазами с бывшим мужем. Он чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— И куда в нём ходят, во Дворец пионеров? — досадуя, что все его чувства написаны у него на лбу, Кропоткин демонстративно отвернулся от зеркала, давая понять, что соблазнительный образ в облегающем кружеве не произвёл на него ни малейшего впечатления.

— Нет, на экскурсию в Кремль, в Ленинский кабинет с зелёной лампой, — съязвила Лидия.

— Но-но, ты не очень-то! — нахмурился Кропоткин, машинально приложив руку к тому месту, где в нагрудном кармане пиджака лежал его партбилет. — Соображай хоть немножко! Голова-то у тебя есть на плечах или как, кочан капусты?

— Боже мой, Кропоткин, вот только твоих нравоучений мне не хватало! — подойдя к зеркалу, Лидия открыла шкатулку и стала подбирать украшение к необычному костюму.

— Знаешь что, никуда ты в таком виде не пойдёшь! — при мысли о том, что кто-то другой будет прикасаться к её тёплой коже под эластичным кружевом, Кропоткина замутило.

— Да что ты говоришь! — нараспев произнесла Лидия. Достав нитку гранатовых бус, она приложила их к экстравагантному наряду, но, взглянув в зеркало, поняла, что к тёмным тонам костюма следует подобрать что-нибудь посветлее.

— Лидия, не дури! — подойдя к бывшей жене совсем близко, Кропоткин почувствовал знакомый запах «Шанели». — Если я сказал, что ты никуда не пойдёшь, значит, не пойдёшь — и точка.

— А если я не послушаюсь? — неожиданно повернувшись, Лидия сделала полшага вперёд, и лацканы её пиджака коснулись одежды Игоря. — Тогда что?

— Тогда?.. — Кропоткин взглянул в глаза бывшей жены и почувствовал, как по его телу побежали восхитительные мурашки необоримого желания. — Чёрт бы тебя побрал!

Забыв о твердых моральных принципах и кодексе верного семьянина, он отодвинул в сторону полу ее пиджака и провёл тыльной стороной руки по чёрному эластичному гипюру. Ощущая, как сильными, упругими толчками по его жилам побежала быстрая горячая кровь, он наклонился над лицом Лидии.

— Что же ты делаешь, безобразница ты этакая! — прошептал он и, не в силах дольше сопротивляться, коснулся губ Лидии.

— Нет, Игоряша, так дело не пойдёт, — упершись обеими ладонями ему в грудь, Лидия неожиданно отступила назад.

— Что всё это значит, чёрт возьми?! — Кропоткин почувствовал, как к горлу толчками поднимается горький ком обиды и злости, и почти с ненавистью посмотрел на Лидию. — К чему эти игры? Мне не пятнадцать, чтобы со мной можно было вытворять подобные штучки!

— Игорь, тебе пора идти, — сделав небольшой полукруг, Лидия осторожно обогнула стоящего посреди комнаты Игоря и, пройдя в прихожую, как ни в чём не бывало, щёлкнула дверным замком.

— Как, и это всё? — Кропоткин разочарованно скривился.

— Извини, Игорь, но встречаться с женатыми мужчинами не в моих правилах.

— Но это… это не лезет ни в какие рамки! — задохнулся он. Внезапно его глаза превратились в узкие щели. — Святоша! Неужели ты и вправду могла подумать, что у меня было к тебе что-то серьёзное?! Ты что же, хотела удивить меня своей дырявой тряпкой? Лучше снеси её в комиссионку, а ещё лучше — в утиль! — с ненавистью выкрикнул он, скрипнув зубами.

— До свидания, Игорь, — дослушав гневную тираду до конца, Лидия распахнула дверь настежь.

— Да я в этот дом… — глядя в спокойное лицо бывшей жены, Кропоткин сжал кулаки. — Да чтобы я… Ноги моей здесь больше не будет! Ты меня поняла?!

— Поняла, — тихо отозвалась Лидия.

Ни слова больше не говоря, Кропоткин развернулся и почти бегом вылетел на лестничную площадку. Видя, что Лидия так и осталась стоять у открытой двери, он, не дожидаясь лифта, опрометью бросился вниз, стуча каблуками. Он злился и на бывшую жену, и на самого себя, что оказался в таком позорном положении, его глаза метали молнии. А Лидия, прислушиваясь к его громкому топоту, довольно улыбалась, потому что точно знала — от ненависти совсем близко до любви.

* * *

— И врагу ни за что не доби-и-ться, чтоб поникла моя голова-а-а, дорогая моя-a столи-ица… — обмотав указательный палец влажной тряпкой, Анфиса подцепила немного соды, пересыпанной из картонной упаковки в железную коробочку из-под монпансье. — Это плохо, что у нас в доме всё время ложки темнеют. Уж я их и содой и уксусом, а они знай себе каждую неделю мутным налётом покрываются.

— Опять ты со своими суевериями! Что на этот раз выдумаешь? — зажав покрепче кусачками обломанную спицу, Григорий установил её над пляшущим огоньком конфорки и стал следить за тем, как, нагреваясь, металлический стержень постепенно меняет цвет.

— Можешь мне не верить, но, когда в доме темнеет серебро, это плохо, это к болезни, — вздохнула Анфиса.

— По-твоему, если б ты каждую неделю не возилась с этим добром, мы бы все здесь давно перемерли? — кивнул на разложенные на полотенце ложки Шелестов.

— Смейся, сколько хочешь, но народные приметы не с пустого места взяты, что-то во всём этом есть, — возразила она. — Помнишь, я тебе говорила, Архиповой Вере сырое мясо снилось?

— Ну? — скептически хмыкнул Григорий.

— Вот тебе и «ну», уже к следующему вечеру Архипов с температурищей лежал, а ты говоришь…

— А при чём тут Веркино мясо?

— А при том, что видеть во сне сырое мясо — к болезни, — Анфиса взяла чайные ложки с полотенца и опустила их в небольшую миску с тёплой водой.

— Скажешь тоже! — поворачивая кусачки из стороны в сторону, Григорий накалил спицу почти докрасна. — Архипов тогда в кабине трактора от жары спарился, хватанул в обеденный перерыв ледяного кваса, ну и, понятное дело, охрип малость, с кем не бывает! Так что Веркино мясо тут совсем ни при чём, — подытожил он. — И потом, если уж на то пошло, по твоей глупой примете, темнеть должно серебро, а где ты у нас в доме серебро нашла, а?

— Какая разница, серебро, не серебро — я одно знаю: это плохо, когда ложки в доме становятся чёрными, — упёрлась Анфиса.

— Ну, пусть будет по-твоему, — не стал вступать в полемику Григорий, — только скажи мне на милость, почему у тебя что ни примета, так непременно к какой-нибудь неприятности?

— Почему ты так решил? — немедленно встрепенулась Анфиса. — С месяц назад жена Ваньки Смердина во сне навоз на ферме лопатой сгребала, а это к деньгам.

— И что? — фыркнул Григорий. — Она его лет тридцать каждый божий день сгребает, и что-то я не заметил, чтобы Смердинам хоть один раз деньги с неба свалились.

— А облигации госзайма, что, забыл? Они же с Иваном в июле ездили в город и обменяли этих бумажек, чтоб не соврать, то ли на сто двадцать рублей, то ли на сто тридцать. Это что, по-твоему, не деньги? — довольная столь веским аргументом, подтверждающим её правоту, Анфиса победно вскинула брови. — Вот и не верь после этого в приметы.

— Ну ты и сказала! — Григорий снял с огня раскалённую докрасна спицу, приставил её к отметке на внутренней стороне толстого кожаного ремня, и в кухне сразу запахло палёным.

— А что я сказала?

— Да ничего, — внимательно следя за тем, как горячий металл прожигает толстую свиную кожу, Шелестов усмехнулся, вдыхая вонючий дым. — Подумай сама, какая же это прибыль, когда одни слёзы. Сначала людей силой заставляли эти облигации покупать, потом тридцать лет ждали, авось кому надоест и он выбросит этот бесполезный хлам, и только после этого, срезав с каждой бумажки два нуля, решили отдать людям их кровные гроши. Вот я тебя и спрашиваю, кто от всего этого выиграл?

— А что, было бы лучше, если бы не отдали совсем? — не пожелала вдаваться в политику Анфиса. — Иван эти деньги очень даже хорошо пристроил: на эту зиму они в сарай дров вдвое против прежнего убрали, да и забор кое-где поправили, поди плохо?

— Да разве о заборе речь? — глянув в прожжённую дырку на свет, Шелестов отложил ремень в сторону и, намереваясь прокрутить ещё одну, снова поднёс спицу к конфорке.

— Долго ты будешь тут дымить? — не выдержав отвратительного запаха, Анфиса распахнула окно настежь. — Ужас, какая вонища идёт! И чего ты затеял? Был ремень как ремень — нет, надо было дырок навертеть, — она потрогала землю в ближайшем горшке с цветущей геранью и зачерпнула из ведра ковш воды. — Совсем земля посохла. Это ты для Миньки стараешься?

— А для кого же ещё? Мальчишки сегодня вечером договорились в войну играть, и Минька будет красным командиром — сама понимаешь, какой же командир без ремня? Вот только амуниция малость великовата оказалась, — на лице Григория появилась добрая улыбка, — ну да ничего, до вечернего автобуса времени ещё много, пока это они ещё с матерью из города вернутся…

— Зря его Любка потащила на карусели, что он, в Москве не накатался? И чего мальчишку по пылище таскать, не пойму. Лучше бы в лес сходили за грибами или на рыбалку, — убрав ложки в ящик стола, Анфиса расправила влажное полотенце.

— Пустила бы она его лучше с отцом в Савельев дом, он ведь просился, — проговорил Григорий, — Кирилл бы крышу чинил, а Минька на него смотрел и, глядишь, тоже к делу приучился бы.

— Какое там для него дело, в старом доме, того и гляди что-нибудь на голову свалится, — махнула рукой Анфиса. — Как Савелия не стало, с тех пор там никто даже гвоздя не забил, а уж с того времени, слава богу, больше десяти лет прошло.

— На другой конец деревни не ходи, молоток в руки не бери, того не делай, этого не трожь… Ты что же хочешь, чтобы из парня кисейная барышня выросла? — прокрутив в ремне последнюю дырку, Григорий отложил его в сторону и погасил конфорку. — Миньке этой зимой двенадцать стукнет, а ты с ним всё как с грудным, ещё соску купи, совсем хорошо будет.

— Когда чего-нибудь случится, поздно будет локти кусать, — длинные дуги бровей Анфисы воинственно сдвинулись.

— Что-то ты у меня сегодня развоевалась, — опущенная в холодную воду спица громко зашипела. — Ты чего как на иголках, случилось что?

— Да нет, вроде б, ничего, так, жмёт что-то, — Анфиса прижала руку к груди.

— Это всё твои ложки, — не преминул уколоть Григорий.

— Будет тебе, — совсем как в молодости, она коротко улыбнулась, и в её глазах запрыгали тёплые огоньки.

Анфисе Егоровне Шелестовой исполнилось уже пятьдесят восемь, но на вид никто не дал бы ей и пятидесяти. Складная, смуглая, с густыми блестящими волосами, убранными в пучок, она была по-девичьи фигуриста и красива. Особенно хороши были её глаза: тёмно-янтарные, почти карие, лишённые Любкиной дикарской прозелени, они смотрели на мир мягко и тепло, и от этой всепонимающей теплоты, льющейся из самой глубины её доброй души, всем, кто находился рядом с ней, было уютно и спокойно.

В июле Григорий Андреевич разменял седьмой десяток, но рядом с женой он чувствовал себя молодым и сильным. Он был по-прежнему интересным мужчиной, высоким, широкоплечим, с редкими прядями седины, будто наложенными широкими мазками поверх густых, тёмно-каштановых волос. Не заметить его было попросту невозможно. Взрывной и непредсказуемый, с пронзительно яркими, зелёными, как у кота, глазами, он боготворил своего Минечку до последней крайности, но, боясь испортить его своими нежностями, старался сдерживаться и не разводить антимоний.

— Что ты растишь из мальчика принцессу на горошине? — на лице Григория появилось строгое выражение. — Ты же ему шагу не даёшь ступить без догляда. Минечка, ты курточку застегнул? Минечка, у тебя ботиночки не промокли? А носовой платочек у тебя в кармашке есть? — передразнивая жену, пропищал Шелестов. — Тьфу! Злость берёт! Тебя послушать, так парень должен ходить исключительно по дорожкам и через каждые пять минут, как больной, высмаркивать нос!

— А по-твоему, он должен лететь, не разбирая пути, и вместо носового платка использовать свои пальцы! Хорош дед, нечего сказать! — выплеснув лишнюю воду обратно в ведро, Анфиса повесила ковш на гвоздь.

— Всегда вы, женщины, так, сначала сюси-пуси, а потом начинаете причитать: ох, и в кого же ты вырос такой несамостоятельный, ох, и зачем же ты…

— Ну-ка, погоди секундочку, — неожиданно прервала нравоучения мужа Анфиса. — Это не Володька Разгуляев там бежит?

— Володька, а чего он тебе? — недовольный тем, что его столь бесцеремонно оборвали, Григорий подошёл к окну и встал за спиной у жены.

Глядя на бегущего через улицу соседского мальчишку, Анфиса ощутила непонятное беспокойство.

— Гриш, по-моему, он бежит к нам, только я никак не разберу, чего он кричит.

— Тётя Анфис!.. Дядя Гриш!.. сорвал… зовёт… — размахивая во все стороны руками и подпрыгивая, через улицу и впрямь со всех ног нёсся вихрастый белобрысый мальчишка лет двенадцати.

— Ну, чего орать, как полоротому, уж подбежал бы поближе, тогда бы всё сразу и сказал, — Григорий и сам занервничал, ощущая, как напряглись плечи жены.

— Вниз… просил позвать…

— Да что он, в самом-то деле! — убедившись, что Володька бежит к их воротам, Шелестов беспокойно посмотрел на жену. — Уж не с Кириллом ли чего?

— Не дай бог… — лицо Анфисы побледнело.

— Тёть Анфис, дядь Гриш, там ваш Кирюха разбился! — мальчик, тяжело дыша, подбежал к забору и толкнул калитку.

— Володя, что?! — не замечая, что она ломает хрупкие листья герани, Анфиса перегнулась через подоконник.

— Тёть Анфис, ваш Кирюха чинил крышу в старом доме, а я рядом стоял, — чего подать или, наоборот, взять, а он взял да и свалился! — глаза Володьки округлились. — Я сначала ничего не понял, потом слышу «Уходи!», я и отпрыгнул, а потом что-то загрохотало, и он скатился вниз. На землю шмякнулся, прямо как мешок, — образно уточнил он.

— Да что ж мы стоим-то! — потрясённо прохрипел Григорий и повернул к жене бледное, без единой кровинки, лицо. — Бежать же надо!

— Точно, дядя Гриш, надо, чтобы вам побыстрее туда идти. Кирюха так и сказал: срочно позови дядю Гришу. Только он не говорил бежать, — дыхание Володьки почти выровнялось.

— Так он живой?! — ахнула Анфиса. — Что ж ты, стервец окаянный, городишь, что он разбился?! — по всей видимости, от хорошего подзатыльника Володьку спасло только то, что Анфисе из окна до него было не дотянуться. — Вот я тебя поймаю, уши-то надеру! Постой, я вот сейчас выйду!

— Как же, буду я дожидаться! — округлил глаза Володька и, поднимая пыль босыми пятками, опрометью бросился к калитке.

* * *

— Юлёк, приветик! Что ты мне приготовила вкусненького? Я голодный, как сто волков! — наступив на задник ботинка, Юрий потерял равновесие и запрыгал на одной ноге, но, вовремя уцепившись за выступ стены прихожей, удержался. — У нас сегодня было совещание, и меня, между прочим, очень хвалили.

— Вот как? — за шипением масла на сковороде Юлин голос был едва слышен.

— Именно так, — смакуя каждое слово, громко подтвердил Юрий.

— И что, тебе вынесли благодарность в присутствии начальства?

— А как же?! — в голосе Берестова появились обиженно-патетические нотки, однозначно дававшие понять, что он не только удивлён, но, пожалуй, даже слегка оскорблён нелепым предположением жены, что такой ценный работник, как он, не заслужил публичного поощрения в присутствии всего вышестоящего руководства. — О! Если бы ты только видела глаза моих, с позволения сказать, коллег! Это же не коллектив, а свора завистников! Хотя, конечно, поводов для зависти у них достаточно… — по звуку льющейся воды Юля определила, что Юра отправился мыть руки в ванную. — Ещё бы, я на новом месте всего ничего, чуть больше трёх недель, а уже какие успехи! — самодовольно проговорил он. — Посуди сама…

Шипение масла заглушило самовосхваление новоиспеченного сотрудника. Перевернув котлеты на другую сторону, Юлия прикрыла сковороду крышкой и, убавив огонь до минимума, подошла к открытой двери в ванную.

— Ну, и как тебе такой поворот событий? — абсолютно уверенный в том, что жена слышала его рассказ от слова до слова, Берестов отнял полотенце от лица и вопросительно посмотрел на Юлию.

— Прости, Юрик, на кухне было очень шумно, я не слышала, о чём ты говорил.

— То есть как это не расслышала? — Берестов, оскорблённый проявленным к нему невниманием, бросил на жену осуждающий взгляд. — Я что, распинался перед пустым местом? Ну ты даёшь! Тебе что, безразлично, как у меня идут дела? Если так, я могу вообще ничего тебе не рассказывать!

Повесив полотенце на крючок за тонкую петельку, он закрыл кран и, демонстрируя своё недовольство, стараясь не коснуться стоявшей в двери Юлии, боком вышел из ванной.

— Юр, ну что ты как ребёнок? — щёлкнув выключателем, Юлия прикрыла дверь ванной и прошла за мужем в комнату. — Я же не хотела тебя обидеть, просто на кухне было очень шумно, вот я и не расслышала. Если тебе не сложно, повтори ещё раз.

— А если сложно? — Берестов открыл дверь платяного шкафа, спрятался за ней, как за щитом, и, пытаясь ослабить узел галстука, сделал несколько резких движений. — Я ничего не хочу сказать, но иногда мне кажется, Юль, что тебе глубоко наплевать на всё, что не касается лично тебя. Муж приходит с работы голодный, уставший, можно сказать, еле на ногах держится, а ты… Могла бы хоть сделать вид, что тебе интересно то, что я рассказываю! — сняв наконец ненавистный галстук, Берестов гневно дёрнул ноздрями и с радостью почувствовал, как, поднимаясь горячей волной от груди к голове, в нём начинает закипать спасительная волна раздражения. — У других жёны как жёны: к приходу мужа всё приготовят, на стол накроют, а ты даже не в состоянии запомнить, в котором часу я прихожу с работы! То у тебя курица не успела вовремя разморозиться, то картошка никак не закипает, то забудешь, что в доме ни куска хлеба! Да что же это за наказание такое, хоть самому к плите вставай! — войдя в раж, Берестов со злостью рванул манжету рубашки, и по полу запрыгала белая пуговица.

— Может, хватит? — проследив взглядом за траекторией движения оторвавшейся пуговицы, Юлия дождалась, пока она остановится, и подняла глаза на мужа.

— Что значит хватит? — Берестов, сделав шаг в сторону, вышел из своего укрытия и смерил жену взглядом с головы до ног. — Юля! Я говорю об очевидных вещах, и не пытайся заткнуть мне рот! Мы живём с тобой вместе двенадцать лет, но я никак не могу до тебя достучаться! Существуют какие-то элементарные вещи, без которых просто не может быть брака, но ты никак не хочешь этого понять! Муж только что пришёл с работы…

— Послушай, Берестов, может, хватит компостировать мне мозги?! — неожиданно голос Юлии стал резким, колючим, будто металлическая стружка. — Мне не хуже тебя известно, что ни на какой работе ты сегодня не был, как, впрочем, и вчера, и позавчера, и три недели назад тоже!

— Что-о-о?! — Юрий как раз собирался снять с себя рубашку, но застыл, поражённый словами жены.

— Ничего! Только то, что слышал! — огрызнулась она.

— Что за блажь пришла тебе в голову?! — не находя слов для того, чтобы выразить свои чувства, Берестов резко выдохнул, и из его груди донёсся звук, отдалённо напоминающий пыхтение паровоза.

— Ты думаешь, я не знаю, что вся эта эпопея с твоим мнимым устройством на новую работу — бред сивой кобылы?! — Юлия сделала шаг вперёд и, приблизив своё лицо к лицу мужа, больно резанула его глазами.

— Что за дурь ты тут порешь?! — вращая глазами, Берестов задохнулся от возмущения. — Ты что, совсем спятила? Куда же я, по-твоему, хожу все эти три недели?

— Мне сказать куда или лучше промолчать? — неожиданно голос Юлии снова стал тихим.

— Ну, скажи, если тебе есть чего сказать, а я послушаю, — улыбка Берестова соскользнула на одну сторону, а зрачки глаз, воровато сузившись, превратились в две крохотные чёрные точки, похожие на булавочные головки.

— Я молчала, думая, что у тебя пробудится совесть и ты сам прекратишь эти идиотские игры, но, видимо, такое понятие, как совесть, для тебя, Берестов, — пустой звук! — переведя взгляд на пальцы мужа, напряжённо вцепившиеся в тонкий материал рубашки, Юлия ощутила омерзение.

— Вся твоя пустая болтовня не стоит и ломаного гроша! — Берестов криво усмехнулся, думая, что кроме подозрений у Юли нет никаких доказательств. — Если это всё, что ты хотела мне сказать, то я тебя поздравляю, — очень содержательная речь! — вздохнув свободнее, он снял рубашку и небрежно бросил её на ручку кресла. Следом за рубашкой туда же последовали и брюки. — С твоего позволения, пока котлеты ещё не превратились в угли, я пойду ужинать.

Набросив на плечи халат, Берестов запахнул его на груди и, подпоясавшись, неспешно двинулся по направлению к кухне.

— Конечно, за твои фокусы тебя бы стоило лишить ужина, но я добрый, — он приподнял со сковороды крышку и, дождавшись, пока с неё стечёт накопившаяся влага, отложил в сторону. — Тебе одну или две?

Открыв дверку кухонного шкафа, Юрий достал тонкую фарфоровую тарелку и уже приготовился положить в неё котлеты, как неожиданно для него Юля сорвалась с места, выхватила из его рук тарелку и со всего размаха швырнула её об пол. Ребристый фарфоровый круг брызнул мелкими осколками, и, невольно испугавшись, Юрий отскочил в сторону.

— Ты что, и вправду сдурела?! — частые короткие удары сердца Берестова эхом отдавались у него в висках. — У тебя что, не всё в порядке с головой?! — неожиданно страх исчез, и, приливая алой краской к лицу, ему на смену пришла настоящая злость. — Давай, бей, круши весь дом! Может, тебе одной мало? Дать ещё?! Да что на тебя сегодня наехало?!

— Ты проходимец, каких мало! — отбросив крупный осколок ногой, Юлия с вызовом посмотрела на мужа. — Ты думаешь, тебе всё сойдёт с рук?! Ошибаешься! Три недели ты ежедневно катаешься к этой дряни, каждый раз нагло заявляя мне, что не покладая рук трудишься на благо семьи! Ты что, и впрямь принимаешь меня за непроходимую дуру?!

— Да о чём ты говоришь?! — Юра схватился руками за голову и вытаращил глаза, изобразив крайнюю степень удивления. — Какой негодяй наговорил тебе обо мне столько гадостей, Юлька? Да кроме тебя у меня в жизни никогда никого не было!

— Значит, Горлова ждёт прибавления не от тебя, а от Святого духа? — сжав губы, Юлия дёрнула ноздрями.

— Горлова? — судорожно сглотнув, Юрий испуганно посмотрел на жену. — Кто такая эта Горлова? — он снова притворно распахнул глаза, но пауза между двумя вопросами явно затянулась. — Слушай, давай ненадолго отложим выяснение отношений. Ты говоришь какие-то странные вещи, называешь абсолютно незнакомые мне имена и требуешь сознаться в том, чего не было. Тебе не приходит в голову, что ты ошибаешься?

— Ты так думаешь? — лицо Юлии передёрнулось.

— Да, я так думаю, — стараясь оттянуть время, Берестов обаятельно улыбнулся. — Юлька, мы с тобой оба очень устали, поэтому наломать дров сейчас проще простого. Давай уберём с пола эти осколки, сядем и спокойно поужинаем, а потом, если ты не передумаешь, мы поговорим, только я уверяю тебя, что ты глубоко заблуждаешься, записывая меня чуть ли не в преступники, — не слыша возражений, Берестов осмелел. — Если честно, хотел бы я знать, какой сукин сын настроил тебя подобным образом против собственного мужа…

— А ты не догадываешься? — выражение лица Юлии было спокойным, но отчего-то Юрию казалось, что это показное спокойствие не сулит ему ничего хорошего.

— Нет… откуда же я могу знать… — Юрий недоумённо пожал плечами, но неожиданно в его глазах промелькнул страх: перед его мысленным взором ясно и отчётливо, словно наяву, предстало лицо сурового седого старика в генеральской форме из семейного фотоальбома Полины.

— Я вижу, ты кое-что начинаешь вспоминать, — жёстко произнесла Юлия.

Кинув на жену пристальный взгляд, Юрий чётко осознал, что ей известно всё. Затрепыхавшись где-то у самого горла, сердце Берестова болезненно сжалось и, застыв на пару секунд в томительном ожидании, с силой ухнуло вниз. Он почувствовал, как внутри него что-то рвётся по-живому, а снизу, от самых подошв, неудержимо поднимается кверху ледяная волна животного страха. Стараясь избавиться от него, он набрал в грудь побольше воздуха, но страх уже заполнял всё его тело противной безудержной дрожью. Он колотился в груди, и, цепенея, Юрий чувствовал, как острые когти отчаянной безысходности разрывают его внутренности.

— Так ты вспомнил? — глаза черноволосой худенькой женщины, внешне напоминавшей скорее ребёнка, доводили Юрия до исступления.

— Мне не о чем вспоминать, — его губы едва шевельнулись. Понимая, что всё потеряно, он по инерции продолжал изворачиваться.

— Ну что ж, тогда мне придётся тебе кое о чём напомнить, — в голосе Юлии послышался металл.

Подойдя к кухонному шкафу, она наклонилась, открыла дверку, за которой хранились запасы всяких круп и пряностей, и, протянув руку к задней стенке ящика, извлекла оттуда какой-то небольшой листок.

— Что это? — Берестов с удивлением прислушался к своему голосу, звучавшему глухо, будто из-под толстого стеклянного колпака.

— Это твой гарнир к котлетам, — взяв в руки вилку, Юлия размахнулась и, бросив лист поверх подостывших котлет, воткнула её до упора. — Приятного аппетита, милый!

Юрий опустил глаза и оцепенел, а из его рта вырвался слабый хрип: на листке, оказавшемся чёрно-белой фотографией отличного качества, были изображены они с Полиной. Не подозревая, что за ними пристально наблюдают из укрытия, счастливые и довольные, они целовались под тугими струями проливного дождя, не замечая вокруг себя никого и ничего.

— Что мне сделать, чтобы ты меня смогла простить? — поняв, что отпираться бесполезно, Берестов жалко всхлипнул.

— Ты мне противен, — при виде трясущихся губ мужа Юля ощутила, как к горлу подступила волна тошнотворного отвращения.

— Мне собрать вещи? — голос Берестова упал почти до шёпота.

— Не трудись, я уже сделала это за тебя, чемодан стоит в твоей комнате.

— И всё же я постараюсь добиться твоего прощения, — Юрий поднял на Юлю по-собачьи тоскливые глаза.

— На развод я подам сама, — в голосе Юли не было ничего живого. — А теперь будь так добр, верни ключи от квартиры и уходи на все четыре стороны, пока я не вызвала наряд милиции и они не забрали тебя, тунеядца, под белы ручки, благо они уже знают сюда дорогу!

— Юлька, я без тебя не смогу, — голос полностью изменил Юрию.

— А я без тебя справлюсь отлично, — глядя на то, что осталось от холёного самоуверенного мужчины, Юлия брезгливо поморщилась и, повернувшись к нему спиной, медленно вышла из кухни.

* * *

— Хе-хе, ишь, как летит-то, ног под собой не чует! — провожая Марью колючим, зацепистым взглядом, Смердин поднёс к самым губам загрубевшую ладонь, сложенную коробочкой, и затянулся крепким домашним самосадом. — И чего Машка к нему прикипела? Носится как с писаной торбой который год, света белого не видит, ни ему жизни не даёт, ни себе.

— А что ты будешь делать, коли душа болит? — Архипов тяжело вздохнул и, сплюнув себе под ноги, с сочувствием посмотрел вслед ее худенькой фигурке.

— Что жа эта за любовя такая, когда об тебя сапоги трут, а она и рада пластаться? — подал хрипатый голос Филька.

— Ишь ты, теоретик выискался, как ты можешь о любви судить, когда сам ни разу женатым не был? — зацепил его Архипов и незаметно подмигнул Ивану.

— Поди ж ты! Да пошто мне такой хомут на шею? — немедленно возмутился Филька. — Меня хоть озолоти, я под бабьей пятой жить не сжелаю! И-и, не стыдно, зубы-то скалить? Уж не сомневайся, никто лучше, чем я, в ентом самом женильном деле кумекать не могёт!

Переглянувшись, Смердин с Архиповым громко рассмеялись, а Филька, обиженно дёрнув широкими, будто растянутыми в разные стороны ноздрями, досадливо махнул рукой.

Низенький, кривоногий, с широким расплющенным носом и красным мясистым лицом, за всю свою жизнь Филька так ни разу и не женился. Лет шесть или семь назад он, правда, всё-таки надумал приобрести страховку на старость и даже занялся поисками достойной претендентки на свою руку и сердце, но то ли во всех окрестных деревнях никого подходящего не сыскалось, то ли пьяница Филипп был недостаточно настойчив, но только ни одна из незамужних деревенских женщин от восемнадцати до восьмидесяти его дивным предложением отчего-то не прельстилась.

Разобиженный до глубины души, Филька тогда основательно запил и чуть было не отдал богу душу. А когда пришёл в себя, страшно удивился тому, что с ним произошло, и, окончательно протрезвев, отправился к озерковскому попу Валерию ставить свечку за то, что Господь по милости своей упас его от такой глупости, как женитьба.

Два года назад Филипп продал свой добротный дом в Вёшках, когда-то по молодости выстроенный им самим до последнего гвоздя, и за один день переселился в Озерки, благо тащить с собой много не пришлось. И вот теперь, шабаша на участке Архипова, решившего построить себе на другом конце огорода крохотную баньку, Филька с удовольствием курил страшно вонючий самосад и, перемывая косточки всем, проходящим мимо архиповского подворья, отводил душу.

— От ить, что ни говори, а по характеру бабы, оне тоже разные бывают, — пояснил Филька и, вытаращив глаза, для важности ткнул коротким пальцем в небо. — Одна, как кошка, любому глазищи повыцарапает, а другая всю жисть будет по-собачьи на брюхе возля ног ползать и в рот заглядывать. А ить как ни проверни, и та и другая — дуры, — совершенно неожиданно подытожил он.

— Это чего ж так-то? — хмыкнул Смердин. — Вон, к примеру, взять мою, — у ней мозгов на цельный сельсовет хватит, ещё и останется. Это смотря какая баба.

— Не-ет, — с чувством протянул Филька, — все оне одним миром мазанные, одно гадское семя, недаром, что бабье. Дык хоть какую возьми, к примеру, ту же Голубикиных Машку, и что? — протянув руку ладонью вверх в сторону удаляющейся Марьи, Филька опустил уголки губ подковой. — В енституте выучилась, по-иностранному разумеет, говорят, в городе большим человеком стала, в первых помощницах у директора ходит, ума палата. Да только ключик гдей-то затерялся: четвёртый десяток разменяла, а всё чужой жистью живёт.

— Нет, Фильк, ты не прав, Марьяшка — девка дюже умная, только не повезло ей в жизни, вот она и мается, не знает, к какому берегу пристать, — Смердин, в последний раз выпустив дым, бросил самокрутку на траву и, наступив на окурок носком кирзового сапога, со значением цокнул языком. — А сердце у неё доброе: услыхала, что Кирюхе плохо, враз всё бросила и помчалась как на пожар.

— Вот я про то и говорю, что шибко дурная, — от напряжения нос Фильки стал похож на мясистый оладышек, — сама-то скумекала бы: Володька Разгуляев, он же не смотри что малой, — спокон веку трепло-треплом, завсегда тень на плетень наведёт, а она, как блаженная, всё за чистую воду принимает! Ежели бы Кирюха убился, на Савельевом дворе уже народу бы было — не протолкнися, а тама никого нет, — сощурившись, Филька встал на цыпочки и, вытянув шею, присмотрелся к воротам кряжинского дома. — Точно, нет, значица, живой, ничего ему тамочки не поделалося. И ить летит, курица, к чужому мужу во весь опор! А вы говорите! Да Бог с бабой хуже, чем с черепахой, обошелся: навовсе мозгов не дал! — при мысли о том, что лично он никаким боком не относится к бестолковому бабьему племени, Филька просветлел лицом.

— А почём ты знаешь, что у черепахи нет мозгов? — Архипов тоже затоптал папиросу и вопросительно взглянул на ораторствующего Фильку.

— А иде им там быть-то, ты у ней голову видал? Вот такусенькая! — надавив ногтем большого пальца на центр верхней фаланги указательного, Филька презрительно сморщился. — У етих самых черепах вся мысль в панцирь ушла, а у баб — в хитрость, потому оне и кажутся умными, а на самом деле все до единой как есть — дуры.

— Это кого ж ты тут так чихвостишь? — голос жены Ивана прозвучал над самым ухом незадачливого философа, и от неожиданности Филька вздрогнул и присел.

— А мы… ето… Вера Санна… про животных говорили, — чтобы исключить всякие сомнения относительно своей правдивости, Филька часто закивал. — Ну, так что, хозяин, пойдём к баньке, что ли, или как, ещё покурим? — не дожидаясь ответа Архипова, Филька подхватил в одну руку топор, в другую — ножовку и, с опаской поглядывая на архиповскую жену, на всякий пожарный случай бочком скользнул за дом.


Не чуя под собой ног, Марья бежала на старое кряжинское подворье, и сердце её было готово выскочить из груди. Она хватала ртом воздух и чувствовала горячую резь в боку, ватные ноги не хотели слушаться и то и дело цеплялись за выступы и неровности закаменевшей пыльной дороги. Накатывая тяжёлыми волнами, кровь шумно плескалась у неё в голове, и от этого шума Марье казалось, что из ворот каждого подворья на неё смотрят чьи-то глаза, а за спиной раздаётся осуждающее злое шушуканье. Устав от дикого напряжения, она длинно и громко выдохнула, но вырвавшийся звук был похож не то на стон, не то на всхлип, и ей стало только хуже. Сухое горячее дыхание опаляло грудную клетку и заставляло Марью то и дело облизывать пересохшие от быстрого бега губы и сглатывать густую слюну, прилипшую к гортани. От предчувствия непоправимой беды под ложечкой тоскливо и длинно подсасывало.

— Господи-и, только бы успеть! Кирюшенька, миленький, не умирай, родимый ты мой! — губы Марьи шевелились, но она не слышала своего голоса. — Пусть, пусть смотрят, пусть говорят что угодно, пусть! Мне всё равно: с кем ты и чей ты, лишь бы ты жил! Мне больше ничего, ничего не нужно! Слышишь? Только живи!

Корни деревьев выступали над землёй длинными кручёными верёвками и, мелькая у нее перед глазами, завязывались в узлы. Марья еле миновала последний пригорок, подбежала к калитке старого дома Кряжиных и, с трудом переводя дыхание, взялась за щеколду.

— Здравствуй, Маша, — неожиданно поверх руки Марьи легла чья-то горячая ладонь, и, невольно вздрогнув, она подняла глаза.

— Отец Валерий?.. — губы Марьи, готовые сложиться в привычную приветливую улыбку, внезапно побелели, и в её зрачках вновь плеснулся страх. — Вы… — запнувшись, она подняла на священника перепуганные глаза. — Он же не… — часто замотав головой из стороны в сторону, она отступила на полшага от калитки. — Вы же… Для чего вы здесь? — натянувшись, как струна, она замерла.

— Успокойся, девочка, Кирилл жив-здоров, — мягкий, добрый взгляд отца Валерия окутал Марью тёплом. — Я здесь не ради него, я пришёл поговорить с тобой.

— Со мной? — отец Валерий увидел, как Марья бросила беспокойный взгляд в глубь двора, и его лицо помрачнело.

— Да, с тобой.

— Я… я — обязательно… сразу же… только сейчас я очень спешу. Вы не пропустите меня?

Кивнув взгляд на пустое подворье, она уже сделала движение, чтобы проскользнуть в калитку, как над её головой раздался густой, бархатистый баритон батюшки:

— Нет.

— Нет? — в первый момент Марье показалось, что она ослышалась. — Что значит нет? — растерянно проговорила она, и её плечи опустились.

— Это значит, что тебе там делать нечего, — спокойно ответил он.

— Почему вы так решили? — выдернув свою руку из-под тёплой ладони священника, Марья отступила от калитки ещё на шаг, и в выражении её лица появилось что-то отталкивающее. — Зачем вы пытаетесь перекроить мою жизнь? Я не просила вас о помощи.

— Я прихожу не к тем, кто просит, а к тем, кто во мне нуждается, — отец Валерий открыл калитку, вышел со двора на улицу и, мягко оттеснив Марью, задвинул ржавую щеколду. — Если ты не против, я хотел бы поговорить с тобой, всего несколько минут, а потом, если ты решишь, что тебе это действительно нужно, я сам открою тебе калитку.

Прислушиваясь к стрекоту насекомых, отец Валерий несколько мгновений постоял на месте, а потом, бросив взгляд на сухую пыльную дорогу, медленно пошел вперёд, и, подчиняясь его желанию, Марья молча последовала за ним.

— То, что я сейчас скажу, ты не должна была узнать ни сегодня, ни через год, ни через десять лет, но молчать дольше я не имею права, — отец Валерий глубоко вздохнул, и неизвестно отчего Марье вдруг показалось, что этот разговор для него не менее тяжёл, чем для неё. — Двенадцать лет назад, прямо перед вашей с Кириллом свадьбой, ко мне приходила его покойная мать, Анна, и просила вас обвенчать, но я отказался. И не только из-за того, что это была страстная суббота, а ещё и из-за того, что Кирилл женился на тебе под прицелом отцовского обреза… И я об этом знал, — с трудом сглотнув, отец Валерий на миг прикрыл глаза. — Я знаю, тебе больно это слышать, но кроме меня тебе этого никто никогда не скажет: Кирилл никогда не любил тебя. Просто у него не было выбора.

— Зачем вы мне это говорите? Кто дал вам право вмешиваться в чужую жизнь?! — в голосе Марьи зазвучало отчаяние. — Разве недостаточно того, что я люблю его?

— Если ты действительно его любишь, отпусти, — просто сказал он, и внезапно тело Марьи стало мягким, как вата.

— А если не отпущу? — пошатнувшись, она остановилась и взялась рукой за острый край штакетника.

— Бог тебе судья, Марья, у каждого своя жизнь, — повернувшись, отец Валерий подошёл к калитке кряжинского дома, молча распахнул её и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

Постояв несколько минут в нерешительности, Марья приблизилась к открытой калитке и бросила взгляд в пустые окна. На миг ей показалось, что в одном из них мелькнул силуэт Кирилла. Зажмурившись, она до крови закусила губы, и тут же перед её глазами встал образ покойного Савелия. Подмигивая, будто издеваясь, он манил её за собой, и его тёмно-вишнёвые губы в окладе густой бороды кривились в усмешке.

Увидев ненавистное лицо, Марья скрипнула зубами, и из её груди донёсся странный звук, напоминающий стон раненого зверя. Боясь передумать, она с силой потянула калитку на себя и резко закрыла щеколду. Застыв в неестественной позе, Савелий глухо захохотал и начал медленно растворяться в воздухе. Белея, он с каждой секундой становился всё легче и прозрачнее, пока не пропал совсем, а Марья стояла у калитки и чувствовала, как уходит её счастье.

* * *

— То есть как это, больше здесь не работаю?

Не веря своим ушам, Любаша попыталась миновать пост вахтёра у входа, но Крамская, растягивая на лице улыбочку, сочащуюся неподдельной радостью, встала у неё на пути и, раскинув руки в стороны, словно заправский вратарь, браво тряхнула светло-пегими кудельками перманентной завивки.

— До-о-олго я ждала этого дня, почитай что десять лет! — вспыхнули линялые глаза Натальи и стали похожи на мутно-серое октябрьское небо, до конца выжатое осенними дождями. — Вот, Любка, Бог все видит, и до тебя очередь дошла!

— А не рано ли ты обрадовалась? — стараясь не показывать, что ей начинает овладевать самая настоящая паника, Любаша заставила себя насмешливо улыбнуться. — А если это всё ошибка и я останусь на своём прежнем месте, что тогда? Ведь я же тебя раздавлю, как козявку, не боишься?

— Как же, жди, ошибка! А это ты видела? — сложив кукиш, Наталья демонстративно плюнула на большой палец и, резко выбросив руку вперёд, поднесла её к самому лицу Шелестовой. — Не всё коту масленица, теперь и тебе придётся умыться кровавыми слезами! Шиш ты попадёшь обратно на своё тёпленькое местечко, там уже третью неделю заправляет другая, — Крамская победно ухмылялась, торжествующе сияя глазами.

— Какая ещё другая? — несмотря на все свои старания, Любаша не могла скрыть тревогу в голосе.

— Самая обыкновенная! — Наталья наслаждалась минутой, которую она ждала долгих десять лет. Она победно вскинула одну бровь, качнулась из стороны в сторону и, довольно улыбаясь, забарабанила пальцами по железной трубе входного турникета.

— У тебя что, от злости в голове помутилось? Какая может быть другая, если меня никто не увольнял? Да, перед отпуском я попросила Зарайского подыскать мне на месяц замену, ну и что! — голос Шелестовой понемногу обретал былую уверенность. — Какого чёрта ты меня задерживаешь, хочешь, чтобы тебя саму отсюда уволили? А ну-ка, отойди в сторону и сейчас же дай мне пройти!

— А ты здесь не очень-то нукай, разнукалась! — стараясь привлечь внимание, Крамская повысила голос и, выставив грудь вперёд, принялась теснить Любу к выходу. — Людям не пройти не проехать, встала поперёк прохода и стоит! Я тебе сказала — не пущу, значит, не пущу!

— Да что за околесицу ты несёшь? — ощущая на себе любопытные взгляды, Любаша невольно опустила глаза и почувствовала, как к её лицу приливает кровь. — Что ты себе позволяешь?! Да за такую самодеятельность тебя саму могут уволить!

— Ни о какой самодеятельности, вэц-цамое, не может быть речи, вахтёр Крамская поступает согласно моему приказу, — знакомое сюсюканье Зарайского заставило Любашу обернуться.

— Что всё это означает? — от волнения лицо Любы пошло красными пятнами. — Я прихожу из отпуска, а мне заявляют, что, оказывается, я давным-давно уволена. Как мне это понимать?

— А как ещё это можно понять? — глазки Зарайского стали преувеличенно внимательными. — С первого августа вы, Любовь Григорьевна, покинули своё рабочее место, а с третьего, вэц-цамое, на вакантную должность заступила другая женщина, только и всего. Свято место, как говорится, пусто не бывает, — из чахлой груди Зарайского донеслось кудахтанье, отдалённо напоминающее смех.

— Но я не оставляла заявления об уходе! — в жёлто-зелёных кошачьих глазах Любаши появилось негодование.

— А никто и не говорит, вэц-цамое, что ты уволилась по собственному желанию, — бросив взгляд на возмущённое лицо бывшей секретарши, Вадим Олегович бесцеремонно запустил глаза за открытый вырез Любиной блузки, благо его рост позволял ему проделывать это без особого труда.

— Тогда будьте так любезны, сообщите, на основании чего меня уволили! — в голосе Любы послышались требовательные нотки.

— Вэц-цамое, не стоит так шуметь, — миролюбиво пожал плечами Зарайский, — тебя никто не собирался обижать, просто, скажем, тебе не повезло больше других, только и всего.

Проходя мимо турникета, сотрудники бросали на Зарайского и Любу любопытные взгляды и, догадываясь, о чём идет речь, понимающе переглядывались между собой.

— Вадим Олегович, мне кажется, проходная — не лучшее место для столь важного разговора, — метнув взгляд в сторону турникета, Любаша заметила злорадную ухмылку Крамской, лицо которой в эту минуту напоминало большой блин, щедро сдобренный сливочным маслом. — Если вам несложно, мне было бы удобнее поговорить с вами с глазу на глаз.

— Да, собственно, вэц-цамое, говорить-то нам с тобой особенно не о чем, — тоном доброго дядюшки мягко проговорил Зарайский.

— Как же не о чем, когда речь идёт ни много ни мало как о моём увольнении? — отвратительная манера Зарайского растягивать слова доводила Любу до бешенства, но она сдерживалась, боясь усугубить и без того сложную ситуацию.

— Так, вэц-цамое, дело-то не стоит выеденного яйца, — с неохотой оторвавшись от соблазнительного выреза, Зарайский причмокнул и поднял на Любу сахарные глазки. — Буквально через день после твоего ухода в отпуск у нас в отделе кадров объявилась одна барышня, вэц-цамое, молодой дипломированный специалист с высшим образованием и еще массой свидетельств об окончании разных курсов.

— И что? — напряглась Люба.

— И ничего, — Вадим Олегович, осмотрев себя, сдул с рукава пиджака воображаемую пылинку и поправил складку длинных брюк так, чтобы штанина, выровнявшись, хотя бы частично прикрыла высокий каблук, призванный незаметно добавлять роста своему обладателю.

— Что значит ничего?! — сдерживать свои эмоции с каждой минутой становилось всё сложнее. Видя знакомые жесты Зарайского, Любаша почувствовала, что ещё немного, и она взорвётся.

— Я попросил бы тебя сбавить обороты, — Зарайский, надменно дёрнув бровями, обвёл хозяйским взглядом мраморные стены проходной и высокомерно посмотрел на Любу. — То, что я стою здесь и веду с тобой беседу, — это, вэц-цамое, моя добрая воля, и только.

— Извините, Вадим Олегович… это от волнения, — выдавила из себя Люба.

— Вот так-то оно лучше, — по лицу Зарайского скользнула самодовольная улыбка, — а то взяла манеру, понимаешь, повышать голос на вышестоящего! Может, вэц-цамое, оно и к добру, что так всё вышло, а то, я смотрю, ты совсем зарвалась, — жёстко заметил он.

— Значит, дипломированная? — сквозь зубы переспросила Люба.

— Ну, знаешь, Любочка, вэц-цамое, ты сама виновата. Кто запрещал тебе учиться? Никто, — с нажимом протянул он, — а теперь хоть локти кусай — уже делу не поможешь. Нужно было раньше думать головой, а не надеяться на чьё-то высокое заступничество.

— Был бы жив Иван Ильич, вы бы не решились говорить со мной в подобном тоне, — к горлу Любаши подступили горячие слёзы бессилия. Глядя в ненавистные черты Зарайского, она испытывала острое желание вцепиться ему в лицо. — Вы думаете, за меня некому постоять? Ошибаетесь, я обращусь в профсоюз, и тогда у вас будут огромные неприятности!

— Боже мой, Любочка, вэц-цамое, какая же ты, оказывается, наивная! — мелко захихикал Зарайский. — Да в профсоюзе все давно в курсе. Ты что же, и впрямь мнишь себя звездой первой величины, ради которой кто-то станет ломать копья и портить отношения с начальством?

— Насколько я поняла, речи об увольнении по собственному желанию не идёт, тогда как же? — ощущая, что внутри неё дрожит каждый нерв, Люба со всей силы сжала руки в кулаки, и длинные наманикюренные ногти впились ей в ладони.

— А я тебе разве не сказал? — опустив уголки губ, Зарайский с притворным удивлением посмотрел в расстроенное лицо бывшей секретарши. — Как же, вроде бы мы всё с тобой уже обговорили… Вэц-цамое, с августа ты уволена по статье за несоответствие занимаемой должности, — играя голосовыми связками, высоко, почти по-женски вывел он.

— А как же быть с тем, что весь август я официально находилась в отпуске?

— Нет, Любочка, ты что-то путаешь… — голосок Зарайского источал сладчайший нектар. — С первого августа ты была уже уволена, поэтому вэц-цамое, ты никак не могла в это время находиться в отпуске.

— Но это незаконно! — голос Любы сорвался почти на крик и, отражённый высокими сводами, раскатистым эхом прокатился по всему коридору.

— Разве? — Зарайский изобразил на своём лице испуг. — Согласно постановлению, тебе, вэц-цамое, было выплачено пособие на месяц вперёд, с тем чтобы ты смогла за это время подыскать себе другое место и твой трудовой стаж не прервался. Ты ведь получила денежки за август, правда? — заботливо поинтересовался он.

— Но сегодня уже двадцать восьмое! — в горле у Любы мгновенно пересохло. — Где же я найду подходящую работу за три дня?

— А ты ещё не искала? — как ни в чём не бывало, Зарайский удивлённо захлопал глазами. — У-у-у, как неосмотрительно! Месяц-то, вэц-цамое, уже на исходе! — озабоченно посетовал он. — Да-а-а, за три дня приличную работу найти сложно. Что ж ты, Люба, вэц-цамое, как там в школе: лето красное, как говорится, пропела, оглянуться не успела… — затянул он. — Люблю старину Крылова!.. А знаешь, у нас на углу, в продуктовом, висит объявление: им срочно, вэц-цамое, требуется уборщица. Конечно, место — не ахти, да и платят поменьше, но как временный вариант… я бы тебе посоветовал. По крайней мере, стаж не прервётся, да и работа всего на несколько часов в день, не то что, вэц-цамое, у нас в горкоме, от звонка до звонка, — мстительно припомнил он.

— Как тебя только земля носит! — не в силах сдержаться, Люба полыхнула огнём своих жёлто-зелёных глаз, и лицо Зарайского невольно передёрнулось. — Гореть тебе в аду! — скрипнула зубами она.

— Только после тебя, дорогая! — масленые глазки Зарайского вновь скользнули за вырез блузки бывшей секретарши. — Я буду вспоминать о тебе, — томно произнёс он и, послав бывшей секретарше нежный воздушный поцелуй, неторопливо двинулся к проходной.

* * *

— Пойдём, что ли? — запихнув новенькую авоську в карман лёгких брюк, Минька взялся за ручку входной двери и бросил нетерпеливый взгляд на Кропоткина, нерешительно топтавшегося у него за спиной. — Чего ты там застрял? У нас времени в обрез, а ты ползёшь, как черепаха. Вот обскачет нас второе звено, сам будешь виноват!

— Куда спешить, макулатуру в школе будут принимать аж до трёх часов дня, а сейчас только половина первого, — Славик, переминаясь с ноги на ногу, задумчиво смотрел на бортик тротуара и упорно не желал входить в двери собственного дома. — Мишк, а Мишк, а может, ну её, эту макулатуру, что, ребята без нас не соберут?

— Как это — без нас? — длинные пушистые ресницы Миньки удивлённо хлопнули. — Ты чего такое говоришь? Тут честь звена решается, а он дурака валяет! Ну ты даёшь!

— Можно подумать, наши три килограмма сделают погоду, — неуверенно произнёс Слава.

— А может, как раз наши три килограмма и окажутся решающими, откуда ты знаешь? И потом, почему это три? Если все этажи обойти, мы с тобой не три, а все тридцать три соберем. Ну что, пошли? — широко улыбнувшись, Мишка снова взялся за ручку двери.

— Нет, Минь, погоди, — Кропоткин тяжело вздохнул, видя, что его уловки ни к чему не привели. — Ты на меня не обижайся, но я не могу с тобой пойти.

— Это ещё почему? — тёмно-карие глаза Михаила наполнились удивлением. — Все борются за звание лучшего класса, а ты отказываешься помочь своему пятому «А»?

— Я не отказываюсь, просто папа мне строго-настрого запретил ходить по дому и клянчить у соседей старые газеты, — неохотно сознался Славка.

— А что в этом плохого, ты же не деньги просишь, а старый бумажный хлам? — Минька скорчил забавную рожицу и тряхнул густой тёмной чёлкой. — Подумаешь, какой фон-барон выискался! Все ходят по домам — и ничего, а твоему отцу вечно всё не так! Слушай, Слав… — тёмные глазки Миньки хитро вильнули в сторону, — а твой папа говорил, что тебе нельзя ходить только по нашему дому или вообще, по всем домам сразу?

— Папа… — пытаясь вспомнить слова отца, Кропоткин в замешательстве почесал свой белобрысый затылок. — Знаешь, я не уверен, но вроде бы только по нашему.

— А когда он тебе об этом говорил?

— Это было ещё давно, в самом конце прошлого учебного года, наверное, в апреле… или в мае… я точно не помню, — в тёмно-серых глазах Славика промелькнула неуверенность. — Папа тогда зачем-то зашёл к маме, а я случайно оказался дома, потому что в этот день не было занятий во Дворце пионеров, — на всякий случай пояснил он.

— А каким боком тут макулатура? — хлопнув себя по карману, Минька нащупал тугой комок авоськи.

— Мама предложила папе попить с нами чая, он согласился, а я, пока не закипела вода, пошёл к себе в комнату, чтобы не мешаться.

— Чего ж ты пошёл в комнату, когда к тебе папа пришёл?

— Да говорю же я тебе, он приходил не ко мне, а к маме, а я оказался в квартире случайно, меня вообще там не должно было быть! Я должен был в это время заниматься в кружке, а наш Александр Семёнович куда-то уезжал, поэтому занятия и отменили, — решив рассказать все подробно, Славка пошел на третий заход. — Понимаешь, у нашего Александра Семёновича в тот день была назначена важная встреча…

— Слушай, ты меня совсем запутал: я тебя спросил про макулатуру, а ты мне что? — пресёк эти обстоятельные пояснения Минька.

— А!.. — светлые брови Славика взлетели вверх. — Так вот, чего тогда вышло-то! Сижу я в своей комнате, жду, когда меня позовут чай пить, вдруг — звонок в дверь. Папа пошёл открывать, а там ребята из соседней школы за макулатурой пришли. У нас, конечно, её не оказалось, сам понимаешь, — Славик многозначительно вытаращил глаза, — стану я собственную макулатуру чужим ребятам отдавать! А сам я в школу с чем пойду? Правильно?

— Конечно, правильно! — с жаром одобрил Минька.

— Ну вот… Ребята ушли, а папу всего аж передёрнуло: какой стыд, говорит, побираться по квартирам, хорошо ещё, что мой сын до такого не докатился. И так смотрит на меня… — изображая отца, Кропоткин прищурился, и его тёмно-серые глаза превратились в едва заметные щёлки. — Я тогда испугался, мы ж с тобой зимой тоже по этажам ходили, а он встал совсем рядом и так тихо-тихо говорит: «Я надеюсь, что ты не станешь позорить мать и, словно нищий, канючить у соседской двери. Если узнаю, что ты занимаешься такими вещами, гляди, не посмотрю, что тебе одиннадцать, спущу штаны!»

— Ну и злыдень он у тебя! — возмутился Мишка. — И чего, спрашивается, лезет не в свои дела? — поняв, что их дом не подойдет для этого важного мероприятия, Шелестов с досадой вздохнул, сочувственно посмотрел на Славика и решительно зашагал по Бережковской к соседнему дому. — Он же вроде от вас с матерью ушёл?

— Ушёл, — Кропоткин взглянул на друга с благодарностью и тут же подстроился к его шагам.

— Тогда чего он тобой командует?

— Я что, должен был с ним спорить? А если он и правда возьмётся за ремень? — губы Славки жалко дрогнули. — Знаешь, какая у него рука тяжёлая? Он один раз, когда он ещё с нами жил, так меня налупил, что я несколько дней сесть не мог, а ты говоришь…

— Да кто он такой, чтобы тебя бить?! — кулачки Миньки сжались.

— Слушай, Миш, давай больше не будем об этом, — на глазах Кропоткина выступили слёзы. — Мама сказала, что, возможно, папа скоро переедет к нам обратно.

— Насовсем?! — от такой новости карие глазёнки Миньки округлились.

— Не знаю, — плечи Славика упали, — она не сказала. Сказала только, что, возможно, скоро папа снова будет жить с нами.

— Во дела! — возмущённо покрутил головой Минька. — А как же его другая жена, эта тётя Наташа? Или он будет жить в двух домах по очереди, сначала у неё, а потом у твоей мамы?

— Может быть, — совсем тихо предположил Славка, — а может быть, и нет, я не знаю. А твой к вам с мамой навсегда приехал или тоже на чуть-чуть?

— Нет, мой папа останется у нас насовсем, — уверенно произнёс Минька и, чтобы его слова звучали убедительнее, для верности добавил: — Мне об этом дедушка Артём сказал, а он генерал!

— Значит, это точно, генерал врать не станет, — согласился Славик.

— Ну что, пошли? — остановившись у подъезда соседнего дома, Мишка выжидательно посмотрел на Кропоткина. — Или ты внизу постоишь, подождёшь, пока я по квартирам пробегусь?

— Нет уж, если пришли, пойдём вместе, — запротестовал Славик. — Если отец узнает, что я собирал для школы макулатуру, он так и так ругаться станет, буду я ходить по этажам или останусь внизу.

— Если ты ему об этом сам не расскажешь, ничего он не узнает, — авторитетно заверил Минька. — А если он тебя ещё раз надумает избить, мы пожалуемся деду Артёму, и он посадит его в тюрьму как миленького.

Перспектива усадить родного отца за решётку Славику не приглянулась, но, чтобы не расстраивать друга, он кивнул и взялся за большую узорчатую ручку двери.

— Ну что, ни пуха нам ни пера? — в предвкушении занимательной авантюры Минька радостно улыбнулся, и в его тёмно-карих глазах заплясали озорные золотистые звёздочки.

— К чёрту! — настроение товарища передалось и Славке, и, на время забыв о строгом отцовском наказе, он просветлел лицом.


— Мальчики, вы к кому? — на стук двери из узенького окошка вахтёрской конторки показалось лицо какой-то пожилой женщины.

— Мы?.. — растерявшись, Кропоткин затих и, вслушиваясь в волглую тишину холодного подъезда, мгновенно пожалел о том, что не остался снаружи. — Понимаете… — вяло промямлил он, — мы из соседней школы, из пятого «А»…

— Тётенька, дело в том, что сегодня у нас в школе сбор макулатуры, — спасая ситуацию, бойко затараторил Минька. — Можно мы пройдём по квартирам и спросим у ваших жильцов, может, у кого-нибудь есть лишняя? — Минька прервался и почувствовал, как, выпрыгивая из груди, его сердце заколотилось часто-часто.

— Нечего вам тут делать, — через стёклышко в фанерной стене Шелестов увидел, как худая суровая вахтёрша мотнула головой и на её тощей цыплячьей шее вылезли нитки длинных упругих жил, похожих на натянутые бельевые верёвки.

— Тётенька, нам очень надо! — с убедительной горячностью заговорил Мишка. — Если мы со Славкой не принесём хотя бы десять кило, то наше первое звено проиграет! У нас такая норма — пять кило на человека!

— Да, нам очень надо… — эхом отозвался Кропоткин, — очень…

— И чего вам приспичило? Только людей беспокоить! — выйдя из конторки, вахтёрша сурово взглянула на двух мальчиков с красными пионерскими галстуками на груди. — Нету у здешних жильцов никакой макулатуры! Ступайте куда-нибудь ещё.

— Ну тётенька, ну пожалуйста! — Минька посмотрел на вахтёршу умоляющими глазами. — Мы быстренько, честное слово: одна нога здесь — другая там! Нам только спросить!

— Ну, если быстренько… — смилостивилась худющая особа.

— Спасибочки! — не дожидаясь, пока суровая вахтёрша передумает, Минька дёрнул за руку нерасторопного Славика, столбом застывшего на месте, и помчался по лестнице.

— Минь, а может, она нас узнала? — еле проговорил Кропоткин, задыхаясь от быстрого бега.

— Она что, весь район знает? — отозвался Минька.

— А вдруг знает? Придёт к нам домой и расскажет папе, как мы с тобой по подъездам ходили.

— Конечно, делать ей больше нечего, как идти к твоему папе, — едва переводя дыхание, откликнулся Шелестов.

Несмотря на то что на улице было по-сентябрьски тепло и сухо, в доме стояла прохлада, от холодного камня тянуло сыростью.

— Миш, а может, не пойдём? — испуганный голос Славика разлетелся по этажу гулким эхом.

— И дадим второму звену выиграть?

В сырой затхлости подъезда повисла напряжённая пауза.

— Ладно, звоним, — нехотя проговорил Славка и, боясь передумать, приложил палец к звонку.


— Нет, ты представь, какая карга живёт в двадцать третьей! — надрываясь от тяжести перевязанных верёвкой пачек со старыми газетами и журналами, Минька скосил глаза на Славика и, посмотрев на добытую макулатуру, довольно фыркнул. — «Мне, мальчики, малакатура самой нужна! — тоненько загундосил он, передразнивая бабусю. — Как же, я вам отдам, а сама тогда с чем остануся? В этом месяце по талонам “Королеву Марго” дают…» — затряс он головой. — Нет, ты подумай: чтобы получить талон на новую книжку, нужно в обмен двадцать кило бумаги притащить, вот тебе и бабушка — божий одуванчик! Интересно, где она такую прорву бумаги каждый месяц достаёт?

— Может, в магазине пустыми коробками разживается? — под тяжестью неподъёмных пачек ноги Кропоткина, заплетаясь, выписывали зигзаги, а сам он, согнувшись в три погибели, напоминал кривой гвоздик, неосторожно согнутый посередине широкими плоскогубцами.

— Как же, держи карман шире, будут ей продавцы задаром столько бумаги отваливать! — усомнился Минька. — Что они, дураки, что ли? Они лучше сами соберут коробки и отвезут в обменный пункт. Двадцать кэгэ, и талончик твой! А там — чего хочешь: и про Шерлока Холмса книжки есть, и про мушкетёров, и про космос. А какие красивые!

— А ты откуда знаешь? — от слишком быстрой ходьбы по вискам Славки катились крупные капли пота, но руки были заняты, и он не мог их стереть.

— Дедушка Артём покупает эти талончики с рук и отдаёт их папе, я сам видел, они такие маленькие, прямоугольненькие, тоненькие-претоненькие, и на каждом стоит печать, — от излишнего старания голосок Миньки стал похож на девичий.

— И тебе дают эти книжки почитать? — постеснявшись попросить что-то для себя, Славик с завистью взглянул на Шелестова.

— Ну, не все, конечно, — честно сознался тот. — Что-то сразу отдают, а что-то оставляют себе, говорят, маленький ещё. Я тут, пока все были на работе, достал из родительского шкафа несколько книг, — деловито сообщил он, — так ты знаешь, такая гадость, страшно сказать! И чего они их покупали? Я, когда вырасту, такие читать не буду, даже если мне их забесплатно дадут.

— А что за книги-то? — полюбопытствовал Славик.

— Да какая-то «Женщина в белом» и ещё «Эливита», — сосредоточенно нахмурившись, Шелестов задумался. То, что название первой книжки было именно таким, он был уверен на все сто процентов, а вот насчёт второй…

— Счастливый ты… — Кропоткин не выдержал и длинно вздохнул. — А мне папа никогда книжек не дарит, говорит, чтобы я почаще в библиотеку ходил.

— Чего толку туда ходить, если там ничего интересного нет? Я в прошлом году встал в очередь на «Пятнадцатилетнего капитана», так дедушка Артём мне его уже подарил, а в библиотеке моя очередь так и не подошла, — сообщил Минька. — Слушай, Слав, а хочешь, я тебе буду свои книжки давать почитать? — от неожиданно пришедшей в голову идеи Минька даже остановился.

— А тебе мама с папой разрешат? — в голосе Славика забрезжила надежда.

— А почему же нет? Конечно разрешат, они у меня знаешь какие! — лицо Шелестова просияло. — Вот как только они придут с работы, я им сразу и скажу… — мечтательно протянул он. — Ты прочитаешь все-все мои книжки, а потом мы с тобой будем играть в капитана Немо и в красных дьяволят… Ой! — внезапно вспомнив о чём-то, Минька побледнел. — А сколько сейчас времени?

— Откуда же я знаю? — в глазах Кропоткина плеснулся испуг. — Минь, а мы с тобой не опоздали?

— Дяденька, дяденька! А сколько сейчас времени? — забеспокоившись, Минька подбежал к первому попавшемуся прохожему, на руке которого красовался кожаный ремешок.

— Времени? Сейчас посмотрим, — подслеповатый гражданин в толстых очках поднес руку к самому носу и прищурился. — А времени у нас, мальчики, без десяти минут три.

— Сколько-сколько?! — в один голос вскрикнули мальчишки.

— Без десяти минут… — прохожий замялся, — два. Без десяти минут два, простите, ошибся, — опустив руку, он зашагал дальше, а Минька и Славик снова подхватили тяжёлые пачки старых газет и, пока не поздно, побежали к школе спасать свое звено.

* * *

Плаксивый ноябрь семьдесят пятого выжимал над Москвой тёмные студенистые облака, и, расползаясь по стёклам кривенькими дорожками, толстые каплюшки сплетались между собой в размытые водяные узлы. Рыдая, ноябрь ронял с карнизов горючие осенние слёзы и, швыряя по ветру мелкие холодные брызги, срывал с деревьев жалкие клочья последней бурой листвы. Подхваченные колёсами автомобилей, листья быстро вертелись по кругу и размазывались по мостовой жидкой кашей, похожей на заветревшее селёдочное масло.

Стоя за столиком убогой полутёмной пивнушки, Берестов прихлёбывал из тяжёлой литровой кружки разбавленное водой пиво и, с апатией поглядывая в окно, вяло жевал губами. Небритый, с приличной плешью на голове, белым блином выделяющейся на фоне тёмных немытых волос, с оттопыренной, как у телка, нижней губой и обломанными грязными ногтями, он напоминал карикатуру на самого себя.

Роскошный светлый плащ, купленный три года назад в дорогом бутике Америки, был настолько засален и заляпан, что напоминал рабочую одежду, сшитую смеха ради на модный фасон. Стёсанные жёстким наждаком городских тротуаров, набойки добротных остроносых ботинок истончились, и слои наборных каблуков топорщились мелкими заусенцами измочаленной кожи. Длинные расклешённые штанины шерстяных брюк, когда-то идеально отутюженные, лежали мокрой гармошкой на нечищеных ботинках, а вокруг шеи, поверх засаленного воротника плаща, словно напоминание о былой роскошной жизни, болталось длинное шёлковое кашне, края которого то и дело окунались в одну из пивных кружек.

— Слышь, Берестов, а правду говорят, что перед тем, как стать грузчиком в овощном, ты был генеральским зятем? — грохнув днищем пивной кружки о стол, высокий светловолосый мужчина с роскошным, по-гусарски вьющимся чубом с любопытством взглянул на Юрия.

— Правда, — Юрий, не отрывая взгляда от мокрых дорожек на стекле, запрокинул голову и, резко дёргая выступающим кадыком, сделал несколько крупных глотков.

— Да ну?! — гусар восхищённо хлопнул ладонью по лоснящемуся от жирного налёта столу. — И долго ты им был?

— Две недели, — скривив рот на сторону, Берестов презрительно оттопырил и без того вислую нижнюю губу и кисло усмехнулся, вглядываясь сквозь густую завесу табачного дыма в лицо кучерявого.

— А чего так долго? — белобрысый сыто икнул.

— Как только у Полинки родилась мёртвая дочка, так меня её папаша и шуганул, — Юрий добил одним глотком полупустую кружку и пододвинул к себе следующую. — Да так шуганул, что мне мало не показалось.

— Полинка? — гусар широко раскрыл глаза, и его брови разводным мостом поднялись на лоб от переносицы. — Ты ж прошлый раз говорил о какой-то Юльке.

— Нет, Юлька — это моя бывшая, — Берестов раздражённо дёрнул носом, — та, которая была до Полинки.

— Так чего ж ты к ней обратно не подашься? Всё — баба, и постирает, и пожалеет…

— Куда там — вернуться! Эта как со мной развелась, сразу на размен подала, и теперь у меня вместо приличной двухкомнатной грязная коморка в коммуналке, — зубы Юрия скрипнули. — А как же, у нас же в стране гуманные законы! Она же мать с ребёнком, а я — никто, дядя с улицы! — заводясь, Берестов постепенно повышал голос. — Когда был жив мой папашка, между прочим больша-а-ая партийная шишка, она меня терпела, а как этот старый идиот ноги протянул, у неё изо всех щелей гниль полезла! Конечно, зачем я ей без денег? У меня их или нет, или ва-аще нет, а ей жить надо!

— Слушай, Берестов, а у тебя дети есть? — гусар с хрустом надломил высохшую голову мелкой воблы.

— Есть… Дочка… Только я её уже больше года не видел. Эта дрянь не даёт мне с ней встречаться, — сжав кулак, Берестов со злостью стукнул им по столу, и тяжёлые пенные шапки на кружках покачнулись. — Я, видите ли, для своей дочки недостаточно хорош! Нет, ты можешь такое понять? — Юрий, неожиданно протянув руку, схватил гусара за куртку и притянул к себе. — Она мне говорит, что Надьке будет стыдно, если её увидят рядом с таким, как я! А кто виноват в том, что я таким стал? Разве не она? Нет, ты мне скажи, разве не она?! — голос Берестова перешёл на крик и сорвался на верхней ноте.

— Конечно она, — не обижаясь, гусар неспешно разжал пальцы Юрия, вернулся в прежнее вертикальное положение и, как ни в чём не бывало, продолжил мирно чистить воблу.

— А ты знаешь, у меня мать месяц назад умерла, — Берестов, длинно всхлипнув, схватил со стола полную кружку и, заливая горе, начал часто дёргать кадыком.

Падая в бездонные недра берестовского желудка, пиво билось о его стенки, и не то из груди, не то из гортани Юрия доносились странные хлюпающие звуки.

— Выходит, ты теперь круглый сирота? — взяв рыбину обеими руками, гусар несколько раз согнул её пополам и, увидев, что в одном месте жесткий просоленный пласт отошёл от хребта, с хрустом расслоил воблу.

— А тебе-то что? — огрызнулся Юрий.

— Да вот, завидую тебе, болвану! Ты же — что? Ты же счастья своего не понимаешь! — Антон кучкой сложил кусочки воблы в центре стола и, достав коробок со спичками, приготовился закоптить мутновато-прозрачный рыбий пузырь. — Да ты теперь сам себе хозяин: куда хочу — иду, что хочу — делаю. А я? — чиркнув спичкой, он поднёс пузырь к пламени и с удовольствием вдохнул ароматный дымок. — Жена пилит, мать учит, тёща — та и вовсе плешь проела! — загасив спичку, Антон нагнулся над кружкой. — Вот, гляди, скоро ни одной волосинки не останется, тёща, как саранча, все уничтожит! Да если б все мои бабы передохли, какой бы я счастливый стал!

— Дурак ты, Антоха! — с надрывом произнёс Берестов. — Тебе не понять: у меня всё было, понимаешь, всё! А теперь ничего нет, как корова языком слизала.

— Зато во время войны ты первым до бомбоубежища добежишь, — заржал тот, и его кучерявый чуб крупно затрясся, — а мои бабы пока будут своё добро в узлы завязывать, я сто раз помереть успею. Да ты ешь рыбу-то.

— Да иди ты со своей рыбой! — отвернувшись к окну, Юрий сглотнул комок терпкой обиды.

— Ишь ты, интеллигент нашёлся! — беззлобно ругнулся Антон. — Не хочешь — не надо, я и сам съем.

— Между прочим, у меня высшее образование, — вскинув подбородок, Юрий с давно забытым достоинством расправил плечи.

— Да? А чего ж ты тогда, профессор, в овощном мешки грузишь? — губы Антона скептически изогнулись. — Да ладно заливать-то, у нас тут таких, как ты, — каждый второй, и у всех белая кость.

— Да что ты вообще обо мне знаешь?! — внезапно Берестов почувствовал к этому недалёкому белобрысику такую острую ненависть, что перед его глазами всё поплыло. — И ты, и вот они, — Юрий обвёл взглядом задымлённое помещение пивной, — и все вы, что вы все обо мне знаете?! Что мы вообще друг о друге знаем?

— А почему ты решил, что все обязаны о тебе знать? — не повышая голоса и особенно не стараясь вникнуть в глубокую философию Юрия, гусар поднёс к губам тонкие рыбьи рёбрышки. — Ты думаешь, твоя глупая жизнь кому-то, кроме тебя, интересна?

— Тогда зачем ты меня расспрашивал? — обида в душе Берестова постепенно стихала и, переходя в назойливую, тупую боль, осаживалась где-то внутри сыпучей ржавчиной.

— Да о чём-то нужно было поговорить, не молча ж пиво глушить, — резонно ответил гусар. — Да ты бери, не журись, а то потом жалеть будешь, рыбка-то вроде ничего попалась.

С отвращением обведя взглядом зал пивной, Берестов тяжело вздохнул и вдруг увидел самого себя со стороны. Жалкий, опустившийся, с затравленным взглядом и засаленными рукавами, он был одним из этих людей, собравшихся вокруг грязных столов и философствующих о жизни над пенной шапкой разведённого водой пива. И этот сигаретный дым, и серые тряпки уборщиц, и заляпанные стеклянные кружки с длинными прозрачными ручками — всё это было частью его жизни, жизни Юрия Ивановича Берестова, потомственного дворянина Шаховского, опустившегося грузчика из овощного за углом.

Подняв дрожащую ладонь, Юрий с удивлением посмотрел на незнакомые пальцы в прожилках грязи, и его душу внезапно затопила волна величайшего отчаяния и безнадежности, разрезая грудь огненной болью. Здесь, в шумной и тесной пивной отныне было его место, и все эти люди, горланящие невпопад и с жадностью заглатывающие пиво, отныне тоже были частью его самого. Берестов тихо засмеялся и, протянув руку к центру стола, взял самый большой кусок.

* * *

— Любаш, а ты сама разве не будешь? — Кирилл взялся за кручёную, похожую на твёрдый канатик, ручку изящной чайной ложечки и принялся торопливо размешивать сахар.

— Не греми, Миньку разбудишь, — подцепив лопаткой последний блин, Люба положила его на верх общей стопки и, отделив ножом небольшой кусочек сливочного масла, с ловкостью смазала поверхность высокой ароматной горки.

— Да ладно тебе, парень уже взрослый. Захочет — будет спать, а не захочет — ты хоть на цыпочках ходи, — наслаждаясь необыкновенным ароматом домашних блинчиков, Кирилл зажмурился и громко втянул ноздрями воздух. — Вкуснотища-то какая, у меня даже слюнки потекли! И когда ты всё успеваешь?

— Ты разве не знал — у меня же шесть рук, — смех Любаши прозвучал неестественно, — а ещё у меня сто жил и вместо одной жизни целых две.

— Чего это ты вдруг, случилось что? — оторвавшись от изумительно приятного занятия — размазывания сметаны по блину, Кирилл бросил в сторону Любы удивлённый взгляд.

— Всё, что могло случиться, случилось много лет назад, — не глядя на Кирилла, Люба взяла прихватку и, обернув ей горячую железную ручку, поднесла сковороду к открытому крану с водой.

— Я что-то не пойму, к чему ты клонишь.

Кирилл нахмурился и хотел добавить что-то ещё, но его слова полностью потонули в шипении раскалённого металла, соприкоснувшегося с холодной водой. Дождавшись, пока шум стихнет, Кряжин заговорил снова.

— Любаш, последнее время ты какая-то взвинченная, что происходит, ты мне можешь сказать?

— Ничего особенного, — не поворачиваясь, Люба быстро протянула руку и, подхватив кухонное полотенце, принялась вытирать вымытую сковороду с обеих сторон.

— Люб, что творится? В конце-то концов, ты мне можешь объяснить по-человечески или нет?

Внезапно аппетит пропал, и, отложив вилку, Кирилл почувствовал, как внутри него появилось какое-то странное ощущение, обострившее его чувства до предела и заставившее взглянуть на всё, что его окружало, с определённой внутренней неприязнью, казалось бы, ни на чём реальном не основанной.

— Что происходит? — снова повторил он. — Уже несколько недель ты ходишь мрачнее тучи. Уж я к тебе и так, и эдак, не знаю, с какой стороны подойти и что сказать. Ты стала воспринимать в штыки каждое моё слово! Что с тобой такое?

— У меня сложный переходный период, никак не могу выйти из подросткового возраста, — голос Любаши был по-прежнему бесцветным.

Стараясь особенно не шуметь, Люба открыла дверку холодильника и достала оттуда банку сайры в масле. Взяв сухую тряпку, она несколько раз провела по крышке и, зацепив нож открывалки за край, стала осторожно поворачивать ручку по часовой стрелке. При каждом повороте ручки тонкая металлическая крышка банки слегка пружинила, и прозрачное, чуть загустевшее масло, пропитанное запахом рыбы, крохотными порциями выплёскивалось на поверхность.

— Любаш, а чего ты не попросишь об этом меня? — Кирилл, со спины наблюдая за действиями жены, хотел встать, но неожиданно слова Любаши буквально пригвоздили его к табурету, заставив напрочь позабыть о благих намерениях.

— А чего тебя просить, только зря кланяться! У тебя же всё равно найдётся уважительная причина для отказа.

— Не понял… — лицо Кирилла вытянулось.

— Было бы даже удивительно, если бы ты понял, — вытащив открывалку, она подцепила ровный край крышки кончиком ножа и, открыв ее, стала перекладывать консервы в кипящую воду.

— Постой-постой, как интересно получается! Это когда же я тебе отказывал в помощи? — мускулы на лице Кирилла напряглись, и под смуглой кожей скул перекатились жёсткие узлы желваков.

— Зачем же отказывать? — пройдясь столовой ложкой по дну опустевшей банки, Люба нажала на крышку пальцем и, вмяв её вовнутрь, бросила в помойное ведро. — Разве об этом кто-то говорит? Гораздо разумнее не лезть на рожон. Чего ради выпрыгивать из порток? Легче наобещать с три короба, а потом под каким-нибудь благовидным предлогом отбрыкаться. Зачем влезать в ярмо самому, когда дома есть бесплатная лошадиная сила?

— Ты чего плетёшь? — Кирилл скользнул взглядом по растёкшемуся на поверхности блина сливочному маслу и почувствовал, что его начинает мутить. — Какая ещё лошадиная сила? Ты дурь-то не городи, а то я ведь могу и обидеться. Чего ты хочешь, поссориться? Давай, я не против, заодно и развлечёмся.

— Да ничего я уже не хочу! — очистив луковицу, Любаша разрезала её пополам и, подержав срезы под холодной водой, намочила нож.

— Нет уж, будь так любезна, если начала, договаривай до конца! Мне надоела эта нервотрёпка, — Кирилл поднёс кружку ко рту, забыв, что в ней неразбавленный кипяток, но, хватив обжигающей жидкости, сморщился и со стуком отставил ее подальше от себя. — За последнее время ты меня своими недомолвками просто извела. Или ты скажи всё сразу, или прекрати дуться как мышь на крупу. Всему есть предел, и даже моему терпению!

— Даже? Вот как? — отправив на сковородку лук, Люба накрыла её крышкой и неожиданно развернулась к Кириллу лицом. — Судя по всему, предел есть только у твоего терпения. Ну, если хочешь, давай поговорим, только не ори, дай ребёнку поспать, сегодня суббота.

— Я весь внимание, — Кирилл откинулся к стене, забросил ногу на ногу и, как бы отгораживаясь от грядущих неприятностей, скрестил на груди руки. — Начинай, а я послушаю, только особенно не затягивай, мне через полчаса уходить.

— Полчаса твоего драгоценного времени я занимать не намерена, мне будет достаточно двух минут, — прислушавшись к звукам, доносившимся из-под крышки небольшой сковородки, Любаша нагнулась, убавила газ, и её жёлто-зелёные кошачьи глаза холодно посмотрели на Кирилла. — Ответь мне, если сможешь, где ты был вчера вечером?

— Я?.. — зрачки Кирилла на какую-то микронную долю секунды испуганно расширились. — Где же мне быть — на работе.

— Мне ещё что-нибудь добавить, или тебе всё и так понятно? — отвернувшись, Любаша взяла ложку и, сняв крышку со сковородки, принялась тщательно перемешивать лук.

— Что ты имеешь в виду?! — в голосе Кирилла прозвучало неподдельное возмущение. — Что это ты ещё удумала? Я работаю в поте лица, как проклятый, лишь бы лишнюю копейку в дом принести, а ты городишь чёрт знает что! Ты что, издеваешься надо мной?

— Я же просила тебя — не кричи, Минька спит, — Люба сняла с кастрюльки крышку, чтобы переложить туда пассерованный лук. — Мне кажется, ты неправильно меня понял, я не обвиняю тебя в неверности, упаси меня бог, в этом отношении лучшего мужа, чем ты, не найти.

— Тогда в чём же дело? — огромная тяжесть свалилась с плеч Кирилла, но другая половина, придавливая его своим весом, осталась.

— Дело в том, что я устала жить одна, — спокойно проговорила Люба. — Ты меня прости, но иногда у меня складывается такое впечатление, что я вижу тебя реже, чем тогда, когда ты ходил к нам с Минькой в гости.

— Но я же не гуляю, я же работаю, просто у моей работы такая специфика, только и всего.

— Я устала от твоей специфики, — заправив суп, Любаша прикрыла кастрюлю крышкой и убавила огонёк до минимума. — Неделями ты в разъездах, и уследить, где ты есть, в Магадане или в Лондоне, просто немыслимо. Неделями тебя нет в Москве, а когда такое случается и ты каким-то чудом оказываешься в родном городе, ты до ночи задерживаешься на своей проклятущей работе, забывая о том, что у тебя есть семья.

— Но бывают такие ситуации, когда работа не терпит отлагательства, — попытался возразить Кирилл.

— Зато семья терпит всегда, — пресекла его попытку Люба. — Я устала всё делать одна. В эту субботу ты обещал поехать с Минькой к Артемию Николаевичу за велосипедом. В отличие от тебя, генерал слово держит крепко, хотя Минька ему даже не седьмая вода на киселе.

— Ты пойми, сегодня в Москву прилетает одна англоязычная делегация, и так сложились обстоятельства, что, кроме меня, поехать на эту встречу просто некому, — проникновенно проговорил Кирилл.

— Конечно, конечно, я в этом даже нисколько не сомневалась, ты же у нас незаменимый! — гортанный голос Любы снова надломился. — Разумеется, к Горлову Мишу могу свозить и я, но какими глазами ты будешь смотреть ему в лицо? Мальчик ждал этого дня целых две недели.

— Но не могу же я заявить, что не поеду на встречу иностранной делегации только потому, что сегодня я пообещал ребёнку забрать у деда велосипед! — развёл руками Кирилл. — Бред какой-то! Ты сама-то слышишь, что говоришь?

— Все слова без исключения можно вывернуть наизнанку, только смысл от этого не изменится: каждый раз, когда ты обещаешь что-то сделать, находятся объективные причины, заставляющие тебя поступиться своими обещаниями.

— Но я занятой человек! — не находя веских аргументов, способных пробить броню жены, возмутился Кирилл.

— Между прочим, я тоже не тунеядец, — негромко возразила Люба. — Но сейчас дело даже не в твоих обещаниях.

— А в чём же? — поняв, что неприятная тема сама собой отодвигается в сторону, Кирилл вздохнул с невольным облегчением.

— Дело в том, что я жду ребёнка.

— Господи, Любаша! — карие глаза Кирилла заблестели от счастья. — Какая же ты умница! Как долго я об этом мечтал!

— Подожди. Не торопись, — пушистые ресницы Любы дрогнули, и, боясь поверить в неизвестно откуда возникшее дурное предчувствие, Кирилл испуганно застыл. — Мне тяжело об этом говорить, но, по всей видимости, второго ребёнка я рожать не стану.

— Что… что значит… «не стану»? — губы Кирилла стали непослушными. — Но ты же не хочешь сказать…

— Я устала жить одна, устала от того, что моя жизнь превратилась в зал ожидания, — совсем тихо произнесла она, и, боясь пропустить хотя бы звук, Кирилл всем корпусом подался вперёд. — Рождение ещё одного ребёнка окончательно загонит меня в тупик, и выхода из этого тупика для меня уже не будет. Поэтому я приняла решение… — собираясь с духом, Любаша сделала длинную паузу. — Второго ребёнка я рожать не стану.

Чувствуя, как его спина покрывается холодным потом, Кирилл медленно поднял на Любу глаза.

— Пока я жив, этому не бывать.

— Мне жаль. — В лице Любы на миг промелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Мне правда жаль, ещё не так давно я хотела этого не меньше, чем ты. Но другого выхода ты мне просто не оставил.

* * *

— Ты думаешь, у нас получится? — Люба скептически взглянула на замысловатые детали сложной выкройки и открыла картонную коробочку, полную булавок.

— А чему тут не получиться? Ручки у тебя золотые, материи — до фига, знай крои, — подбодрила подругу Лидия.

— Ну, так что решаем с длиной: будем делать ближе к макси или к миди? — пощупав пальцами кромку, Любаша убедилась, что материал лежит лицевой стороной вверх.

— Я даже не знаю, это же ты специалист, а я только любитель-завистник. Смотри, — Лидия поднялась с пола, — она должна заканчиваться где-то вот тут, — наклонившись, она коснулась ребром ладони середины икры, — значит, ближе к миди. Да?

— Допустим, на твой рост мы отложим по краю восемьдесят сантиметров, — Любаша сделала отметку на миллиметровке, — или лучше всё-таки семьдесят пять? Ну-ка, дай я соображу. Семьдесят пя-я-ять… — приложив измерительную ленту к поясу Кропоткиной, Любаша отыскала нужную цифру на сантиметре. — Точненько, как в аптеке: семьдесят пять. Лидка, стой, не дёргайся, а то я сейчас намеряю, будешь знать!

— А чего ты взяла полоску? Юбка-колокол, по-моему, эффектнее в клетке. Представляешь: клеточка — наискось, ты идёшь, бёдрами крутишь… — Лидия кокетливо стрельнула глазами, — а юбка вокруг твоих ног спиралью так и ходит!

— Ты представляешь, сколько с клеткой возни? — сложив материал по долевой, Любаша стала прикалывать детали выкройки булавками. — С полоской, и то умотаешься, пока всё совместишь, а с клеткой и вовсе погибель.

— Хм! Знаешь, чего я вспомнила? Когда я училась не то в девятом, не то в десятом, сейчас уже точно не скажу, наша учительница труда велела нам купить шерстяные отрезы для юбок. Ну, все люди как люди, чего смогли раздобыть, с тем и пришли, а мне же всегда нужно было выпендриться, — усмехнулась Лидия, — вот я и упросила мать достать мне ткани в клеточку. Что бы-ыло! — Лидия закатила глаза и громко рассмеялась. — Ты же знаешь, мне прихватку сшить, и то труд, а тут юбка! Ну, сделала я выкройку с горем пополам; чтобы чего не вышло, Людмила Георгиевна её выверила — исчеркала всю обоину вдоль и поперёк красной ручкой, и я стала кроить.

— Надеюсь, ты её кроила под чьим-нибудь чутким руководством? — стараясь уместить детали в одну длину, Любаша передвинула часть выкройки поближе к краю.

— Как бы не так! — задорно проговорила Лидия. — Взяла я эту бумажную штукенцию, вырезала и, как смогла, приляпала на ткань, а того не рассчитала, что клетка-то у меня не сойдётся. Мне бы, дурёхе, подумать об этом раньше — куда там! Взяла я ножницы побольше, и — крык! — наглядно демонстрируя, как было дело, Лидия соединила указательный и средний пальцы на правой руке.

— И до чего ты докрыкалась — всё на выброс пошло? — сквозь смех поинтересовалась Любаша.

— Да кто ж мне позволит шерсть в помойку бросать? Нет, конечно, — Лидия опустилась на пол и уселась рядом с подругой. — Когда я сметала это творение великого мастера и появилась в нём вечером перед матерью, её чуть столбняк не хватил: шутка ли, столько деньжищ на ветер пустить! Взяла она мою юбочку, сняла всю намётку и раскроила заново. Только после перекроя вещичка стала до того коротенькой, что пришлось к ней фигурную оборку пришивать.

— Да… С тобой, Лидк, одни убытки, — задумчиво глядя на разложенную выкройку, протянула Любаша.

— Точно, никакой прибыли, — не задумываясь, согласилась Лидия.

— Мам, а какой краской лучше цифры нарисовать? Мишка говорит, что тысяча девятьсот лучше сделать синими, а семьдесят шесть — красными, чтоб каждый сразу видел, какой год наступает, — в проёме двери большой комнаты неожиданно появился Славик. — А я думаю, что на стенгазете цифры разными быть не должны. Год-то один!

— Чего ж у нас всё одним цветом будет? — из-за его спины выглянула вихрастая голова Миньки. — Новогодняя газета должна быть яркой, мы же это всей редколлегией обсуждали, а теперь Славка упёрся и ни в какую!

— А если сделать цифры зелёными, как еловые лапы? — Люба подняла на ребят вопросительный взгляд.

— Зелёными?! — в один голос удивились мальчики.

— Ну да, зелёными. А поверх еловых лап мы с вами насыплем серебристых блесток, и выйдет, что у вас на ёлке лежит иней.

— А из чего мы сделаем блестки, из фольги? — карие глазёнки Миньки заинтересованно блеснули.

— Нет, фольгу мелко не нарежешь.

— А тогда из чего?

— Мы достанем коробку с ёлочными игрушками — через неделю так и так доставать, — возьмём какой-нибудь старый ненужный шарик и истолчём его в порошок. А потом намажем клеем раскрашенные цифры, посыплем их блёстками, они и приклеятся, а всё лишнее, что не приклеилось, сдуем.

— Ну, тёть Люб, у вас и голова! — уважительно протянул Славик. — Вот бы ни за что не додумался до такого!

— Теперь наша газета победит на конкурсе, это точно! — безапелляционно заявил Минька. — Ладно, Слав, хватит глазеть по сторонам, пошли, нам ещё красить сколько, а мы с тобой к математике даже не притронулись.

— А может, ну её, эту математику? До конца четверти два дня осталось, не станет же математичка ставить двойки перед самым Новым годом? — глаза Славика приняли умоляющее выражение.

— Ещё как станет, за милую душу! — критически оценил способности вредоносной училки Минька и потянул Славика за рукав в маленькую комнату.

— Какой же у тебя Минюшка толковый! — провожая взглядом неразлучную парочку, с завистью вздохнула Лидия. — А мой как тютей был, так тютей и остался. В пятый класс пошёл, а всё как дитятко малое — ни бе, ни ме, ни кукареку.

— Напрасно ты так о своём Славике, — Люба на минуту оторвалась от чертежей. — Он у тебя очень интеллигентный, воспитанный, скромный, — принялась перечислять она, — а скромность, между прочим, людей украшает.

— Скромность украшает только тогда, когда больше нечем украситься, — тут же перебила её Лидия. — Вот я, всю свою школьную жизнь была серой мышью. Сидела в уголке за последней партой и сопела в тряпочку. Другие девчонки уж с ребятами в кино ходили, а у меня даже подружки не было, какие там мальчишки!

— Как же ты за своего Кропоткина умудрилась выскочить? Вроде бы он не из последних, — убедившись, что выкройка приколота верно, Любаша взяла засохший обмылок и принялась тщательно обрисовывать припуски на швы.

— Как, как… Дурное дело нехитрое, — отмахнулась Лидия. — Смешно сказать, когда я за него замуж согласилась выйти, мы даже и месяца не были знакомы.

— Вот это да! — лицо Любы вытянулось. — А за мной Кирюшка хвостом ходил, сколько я себя помню. Мы и в казаки-разбойники вместе играли, и у Архиповых недозрелые яблоки из огорода по ночам воровали, и за одной партой сидели — я у него всё математику списывала, потому что сама в ней была ни бум-бум, — косясь на дверь, за которой скрылись ребята, шёпотом добавила она.

— Везёт тебе, ты знала Киру как облупленного, когда согласилась надеть колечко на пальчик, а для меня Кропоткин был котом в мешке, совершенно непонятной фигурой. Ты не поверишь, до церемонии в загсе я даже его отчества не знала, — увидев, что подруга ищет глазами затерявшийся обмылок, практически слившийся по цвету с бумагой, Лидия привстала и, сняв его с миллиметровки, подала Любе.

— Спасибо, — Любаша снова склонилась над тканью. — А зачем же ты согласилась, если толком и человека-то не знала?

— Мне тогда казалось, откажись я от Кропоткина, на меня больше никто в жизни не взглянет, так и останусь старой девой на выданье, — честно созналась она. — Что собой представляет Игорь, я узнала намного позже, даже не тогда, когда он ко мне переехал, — когда он ко мне переехал, он был тише воды, ниже травы. Я его раскусила позже, когда уже Славкой была беременная, а сразу-то после свадьбы я на него иначе как на икону и взглянуть не смела. Как же, при костюме, при галстуке, весь такой гладкий, как сытый кот.

— Но если он на тебе женился, значит, любил?

— Да со своей мамашей он больше жить в одной квартире не смог, вот и вся любовь! — решительно тряхнула светлой чёлкой Лидия. — А я тогда жила в двухкомнатной квартире вместе с родителями, а комната на Соколинке у нас пустая стояла. Это уж потом мы на Бережковскую переехали, а поначалу-то мы в коммуналке ютились, как все люди.

— Не пойму я тебя, Лидка. Если ты видишь своего Игоряшу насквозь, зачем ты его обратно в семью тянешь? Если бы он ещё образцовым отцом был, что ли… А то так, ни с чем пирожок.

— Ох, кабы я сама знала, что творю! На Новый год Игорь переезжает к нам обратно. Как-то всё будет? — Лидия выразительно хлопнула ресницами и тут же, боясь неодобрения подруги, поспешила перевести разговор в другое русло. — А ты к этой юбке что надеть собираешься?

— Я ещё не думала.

— А мне кажется, к ней бы мягкий джемперок и мужской ремень, во было бы! — в виде одобрения Лидия протянула сжатую в кулак ладонь и выставила большой палец вверх.

— Ну, с богом? — взяв большие портняжные ножницы, Любаша осторожно, стараясь не сдвинуть материал, принялась раскраивать ткань.

Боясь помешать столь ответственному делу, Лидия замолчала и с невольным восхищением взглянула на подругу, которая могла всего за один вечер сделать то, что было за гранью её собственных возможностей.

— Сла-адку ягоду рвали вме-сте, горьку я-агоду я одна… — потихоньку мурлыкая себе под нос, Любаша безотрывно следила за огромными тяжеленными ножницами, отсекающими лишнюю ткань, и, стараясь не отступить от намелённой черты, придерживала материал левой рукой. — Сла-адкой ягоды только го-орстка, го-орькой я-агоды…

— Люб, а Люб, — вполголоса заговорила Лидия, всё ещё боясь неудачно сказать под руку, — а что-то я твоего Кирилла сто лет не видела. Он что, всё время пропадает на работе?

— Наверное, — односложно ответила Любаша.

— Что значит наверное?

— Я не знаю, мы с ним вторую неделю вместе не живём.

— Что?! — от изумления рот Лидии приоткрылся.

— Он от меня ушёл, — ножницы в руках Любаши дрогнули.

— Да ты что?! — скользнув, руки Лидии безвольно повисли. — Как же так?

— Вот так. Две недели от него ни слуха ни духа, так что где он и что с ним… — вскинув длинные стрелы бровей, Любаша неопределённо пожала плечами.

— Любаш, не расстраивайся ты так. Кирка — он же отходчивый. Вот увидишь, он скоро тебе сам позвонит… — Лида растерянно захлопала пшеничными ресницами.

— Не позвонит, — твёрдо отрезала Люба.

— Почему ты так думаешь? — изумление Лидии росло с каждой секундой. — В прошлый раз, когда ты его выгнала…

— Это было в прошлый раз, а сейчас всё по-другому.

— Да что по-другому-то, что по-другому? — не понимая, в чём дело, Лидия развела руками, и вдруг её голос упал до шёпота. — У него что, есть кто-то ещё?..

— Никого у него нет, — неохотно ответила Люба и, отложив ножницы, принялась собирать выкройку.

— Тогда я вообще ничего не понимаю.

— Лид… — Любаша замялась и, тяжело вздохнув, поднялась с пола. — Я пока не готова об этом говорить… даже с тобой.

— Значит, всё серьёзно? — вопрос Лидии прозвучал как утверждение.

— Серьёзней не бывает.

— А может, тебе только так кажется, и всё на самом деле не так уж и плохо? — Лидия заглянула Любаше в лицо и улыбнулась, стараясь подбодрить подругу. — Ну, поругались, потом помиритесь, с кем не бывает? Может, всё само собой обойдётся?

— Да нет, Лидусь, на этот раз не обойдётся, — подняв на подругу глаза, Любаша какое-то время помолчала, а потом медленно, словно через силу, произнесла: — Я жду второго ребёнка… — прикрыв глаза, она несколько раз провела пальцами по переносице. — Да что тут объяснять? Куда ни кинь — всюду клин. Оставить малыша — значит засунуть голову в петлю, а избавиться от него — значит, потерять Кирилла навсегда.

— Глупая! Какой клин? Какая петля? — лицо Лидии вдруг озарилось улыбкой. — Да это же здорово: бантики, косички, кукольные одежки. Слава богу, Кирюха не нищий, он и третьего прокормить сможет. Ты ей имя-то уже подобрала?

— А почему ты решила, что будет девочка?

— Мальчик у тебя уже есть.

— Это аргумент, — уголки Любиных губ едва заметно дрогнули, и на лице у неё появилась слабая улыбка.

— Если бы мой Кропоткин был как твой Кряжин, я бы ему целый детский садик родила, — мечтательно протянула Лидия.

— Ну, подожди, может когда-нибудь твоему Игорю тоже девочку захочется.

— Да что ты, ему и мальчик-то не нужен, — отмахнулась Лидия, — а ты — девочку. Мне иногда кажется, ему, кроме генерального секретаря, вообще никто не нужен. И за что я его, дурака, так люблю, ты не знаешь? Слушай, Любаш, — вдруг неожиданно, безо всякого перехода проговорила Лидия, — а давай мы твою девочку назовём Анной, в честь Кирюшкиной матери, а?

— Анной? — переспросила Люба. — Анна Кирилловна Кряжина… Ну, что ж, пусть будет Анной, — после недолгого раздумья кивнула Любаша, и Лидия поняла, что через семь с половиной месяцев на земле одной Анной станет больше.

* * *

— Шелестова? Сейчас посмотрю, — проводя пальцем сверху вниз, пожилая регистраторша в накрахмаленном белом колпаке не спеша прошлась по строчкам амбарной книги, разграфлённой по палатам. — Шелестова… Шелестова… Где-то здесь я её видела… Да вот же: пятнадцатое августа, четырнадцать двадцать пять. Всё правильно. Родила.

— А кого? Кого? — от нетерпения Кирилл переминался с ноги на ногу и буквально поедал глазами пожилую медицинскую сестру в белом халате и колпаке, которую он отчего-то сразу прозвал про себя поварихой. — У меня мальчик, да? Или девочка? Да что же вы молчите? Я сейчас умру от нетерпения.

— Значит, вы будете папашей? — как на грех, «повариха» говорила медленно, с чувством растягивая слова, как будто наслаждаясь каждым произносимым звуком.

— Женщина, миленькая, я — папаша, я! — Кирилл посмотрел в степенное приплюснутое лицо и даже вытянул трубочкой губы, как будто это могло ускорить речевой процесс накрахмаленной особы.

— Шелестова Любовь Григорьевна, правильно? — по опыту зная, к каким последствиям может привести малейшая неточность в столь серьёзном деле, регистратор не торопилась.

— Да правильно, правильно! — вытягивая шею, Кирилл пытался разобрать записи в журнале, но перевернутые кривенькие буковки хранили информацию надёжнее любого банковского сейфа, напоминая скорее закодированную тарабарщину, чем осмысленное письмо.

— Пятнадцатое августа, четырнадцать двадцать пять. Девочка, рост — пятьдесят два, вес — четыре килограмма двести граммов. Поздравляю вас, хороший, крепкий ребёночек, — неожиданно накрахмаленная «повариха» широко улыбнулась, и на её кругленьком, как блинчик, розовом лице появились две симпатичные ямочки.

— Девочка! Девочка! — схватив стоявшую рядом Лидию, Кирилл закружил её в воздухе. — У меня есть дочка!

— Кряжин! Сейчас же поставь меня на место! — Лидия замолотила по груди Кирилла своими маленькими кулачками.

— Лидка, если бы не ты!.. — держа Лидию за плечи, будто боясь выпустить её из рук, Кирилл задохнулся от переполнявших его эмоций.

— Я думаю, Кира, что как порядочный человек ты обязан подарить мне ящик шампанского и хорошую коробку конфет. А лучше — две, — охлаждая его пыл, намеренно неторопливо проговорила она.

— Лидка, да я готов скупить для тебя весь Елисеевский!

— Папаша! Папаша! — голос позабытой регистраторши за окошечком заставил Кирилла обернуться. — Двадцать первого числа у вас выписка. Приходите сюда же к двенадцати, только, пожалуйста, не опаздывайте, а с собой принесите вот это, — из полукруглого отверстия появилась небольшая бумажка со списком.

— Это что? — Кирилл протянул руку за серо-жёлтым бумажным прямоугольником.

— Как что? Список того, что необходимо для маленькой. Я не поняла, у вас это первый ребёнок или второй? — брови фарфоровой неваляшки с ямочками на щеках обиженно потянулись одна к другой.

— Второй, второй, — забирая листок из рук ошалевшего от счастья Кирилла, Лидия выразительно кивнула регистраторше. — Вы же знаете, у мужчин от счастья и не такое бывает.

— Уж мне ли не знать! — полукруглые ниточки бровей «поварихи» медленно вернулись на своё место, и её круглое симпатичное личико вновь засияло доброжелательностью. — И чего я только не насмотрелась, пока тут работаю, а я уже тут ни много ни мало — больше тридцати лет. Ну, так вы уж не забудьте, проконтролируйте, а то мало ли что? — сделав рукой так, будто выкручивает электрическую лампочку из плафона, явно намекая на временно повредившегося от великой радости молодого отца, регистраторша кивнула на Кирилла.

— Конечно, присмотрю! — серьёзно заверила её Лидия и, взяв Кирилла, словно маленького, за руку, повела его к выходу.


Двадцать первое августа семьдесят шестого выдалось тёплым и солнечным. Играя в чехарду, на асфальте резвились беспечные солнечные зайчики; лазурное небо, пропуская через себя, словно через сито, лучи света, сочилось изнутри сладкой патокой, а в воздухе, разливаясь духмяным ароматом горьковатой травы, чуть подопревшей от ночной росы, висел едва уловимый запах раннего бабьего лета.

Стоя у дверей роддома, Кирилл прижимал к себе огромный букет белых лилий и безотрывно смотрел на двери, из которых с минуты на минуту должны были вынести белоснежный кулёк в розовых бантиках. Его сердце томительно замирало, он блаженно улыбался, и, отражаясь в его тёмно-карих, почти чёрных глазах, огромное лазурное небо сияло тысячами лучей необъятного, сладкого на вкус счастья.

Рядом с Кириллом стоял Минька. Беспокойно поглядывая на отца снизу вверх, он никак не мог решить, к добру или к худу случившиеся в семье перемены. Он оглядывал собравшихся людей, и его сердце искренне радовалось и за деда Гришу, разодевшегося ради такого великого случая в парадный тёмно-синий костюм, и за бабушку Анфису, глаза которой светились неподдельным счастьем, и за деда Артёма, почему-то время от времени тайком ото всех вытиравшего глаза.

Но на самом дне его души, где-то в дальнем тёмном уголке шевелился червячок непонятного сомнения, сходного, пожалуй что, со страхом. Отчего возникло это странное чувство, Минька сказать не смог бы, как не смог бы объяснить и того, что творилось в его сердце, но крохотные холодные молоточки, колотящиеся где-то в животе, постепенно забирались выше и, поднимаясь к голове, вызванивали в ушах незнакомую мелодию безотчётной тревоги и ревности.

— Токаревы! — держа на весу белый кулёк, перевязанный синими капроновыми лентами, на ступенях роддома появилась молоденькая медицинская сестра в белом халате, и, отделяясь от общей толпы, счастливые родственники хлынули навстречу молодой мамочке.

— Ну, когда же мы? — за последние полчаса Кирилл, наверное, в сотый раз бросил взгляд на запястье.

— Нервничаешь? — щёлкнув золотым портсигаром, Горлов протянул его Кириллу, но тот, не отрывая глаз от входных дверей, только мотнул головой. — Как решил назвать-то?

— Аннушкой. Как маму, — в глазах Кирилла появилась нежность. — Если честно, Артемий Николаевич, это не я так решил, это девчонки, Любаша с Лидией…

— Шелестовы! — наверное, оттого, что он слишком долго этого ждал, голос худенькой девушки в белом медицинском чепчике прозвучал для Кирилла абсолютно неожиданно.

— Ты червонец приготовил, папочка? — видя, что Кирилл впал в ступор, Горлов по-доброму усмехнулся и, вложив в свободную руку бывшего зятя красную шуршащую денежку, подтолкнул его вперёд. — Ну, что, Михаил Кириллович, пошли встречать твою сестрёнку? — Артемий Николаевич протянул Миньке свою большую тёплую ладонь и совсем не по-генеральски подмигнул. — Дрейфишь?

— Немного, — зябко поёжился Миня.

— Я тоже, — генерал наклонился к самому уху внука. — Только ты никому об этом не рассказывай, ладно?

— Замётано, — глазёнки Миньки весело блеснули, и страшные холодные молоточки, донимавшие его изнутри своим беспрерывным звоном, внезапно замолчали.

Увидев на ступенях Любашу, Кирилл ринулся через двор и, одним махом миновав несколько ступеней, замер перед молоденькой медсестричкой, державшей в руках белое облако кружев, перевязанное розовыми ленточками.

— Поздравляю вас с рождением дочери, — пиликающий голосок сестрички раздался откуда-то снизу, из-под белого круглого колпака, надвинутого чуть ли не на самые глаза. — Желаю ей крепкого здоровья и огромного счастья, — вздёрнув узенький острый носик, будущее медицинское светило лучезарно улыбнулось. — Приходите к нам ещё.

— Спасибо вам большое, — поспешно сунув в капроновый кармашек медсестры шуршащий червонец, Кирилл протянул руки и, ощущая собственную неловкость, со страхом взял перевязанное розовыми капроновыми лентами кружевное облако.

— Пусть у вас будет всё хорошо.

Одарив молодого папашу лучезарной улыбкой, остроносая пигалица приоткрыла тяжёлую железную дверь корпуса и отправилась за следующим маленьким гражданином, которому посчастливилось родиться в великой стране под названием Союз Советских Социалистических Республик.

А Кирилл стоял, прижимая к своей груди крошечный посапывающий кулёк и глядя в глаза любимой женщине, благодарил Бога за своё бесконечное счастье, щедро отмеренное маленькому грешному человечку на огромной грешной земле.

* * *

… — А вот и не скажите, время ещё покажет, хорошо это или плохо, что в новых паспортах не стало отметки о месте работы! — поправив на переносице очки, пожилой гражданин в светлой шляпе с заутюженным саржевым бантом на тулье задумчиво провёл по губам коротким, как обрубок, толстым пальцем и, прислушиваясь к перестуку колёс пригородной электрички, глубокомысленно вздохнул. — Раньше было как: перешёл на новое место — получи отметку в паспорт, перешёл снова — будьте любезны, ещё одну — не очень-то и побегаешь. А сейчас начнётся такая текучка, только успевай поворачиваться! Нет, я вам говорю, зря это сделали, зря!

— Ничего не зря! Кому нужны все эти отметки? — левая бровь интеллигента, сидящего напротив, изогнулась почти ровным полукругом. — Кто отработал на одном предприятии двадцать лет, тот и без отметки никуда не побежит, а кто так, перекати-поле, тому отмечай — не отмечай, он всё равно в бега пустится.


… — Нет, единые водительские удостоверения нужны, это правильно сделали. Вот, к примеру, я шофер с двадцатипятилетним стажем, и у меня, к примеру, имеются две категории, заместо одной, В и С. Так на кой мне таскать с собой кучу бумаг, вот ты мне растолкуй? Сделай в одной две пометки — как хорошо, всё сразу видно, кто и что…


… — А я никак их не различу, какая из них Зита, а какая Гита, они для меня все на одно лицо, — женщина в цветастом платке подтянула узел под подбородком.

— Да что вы! Они же совсем разные! — с горячностью вступилась за поруганную честь индийских кинозвёзд её соседка. — Которая повыше, с родинкой на переносице и такими бровями, — она прижала большие пальцы рук к указательным и провела неправдоподобно длинную линию от носа к самым вискам, — эта Гита. А которая пониже и почернявей — Зита.

— Да они обе чернявые и обе с родинками…


… — Нет, вы всё перепутали: в Инсбруке Сметанина была первой на десяти километрах и в общей эстафете, а на пяти она пришла только второй, — аккуратно сложив газету, молодой человек в клетчатой рубашке покачал головой.

— Да нет же, в пятикилометровой гонке она вообще не принимала участия.

— Ну как же не принимала, вспомните!


… — А мне больше нравится «Ядран». Пусть он самый дорогой, но там югославские вещи, а это же почти капиталистическая страна, не то что ваша Болгария, — дородная женщина в стильном импортном свитерке многозначительно повела бровями. — Вот на прошлой неделе мы с подругой приехали пораньше, заняли очередь у входа в «Ядран» и к обеду сумели отхватить такие обалденные чашки! Красные, с чёрной каймой — шик-блеск!

— А лично мне нравится «София», и нечего её ругать, я специально езжу на Полянку и покупаю в этом магазинчике чудесные летние вещи.

— Да нет, а чего упираться в «Ядран»? Чем хуже чешская «Власта»? Или «Ванда»? А «Польская мода» или «Лейпциг»? Кстати, вы были в «Лейпциге»? Нет? Обязательно съездите, я вам очень советую. На прошлой неделе мужу удалось купить там потрясающую железную дорогу, ну, такую детскую игрушку, знаете? Мы убрали её на антресоли, подарим внуку к Новому году…


… — На французской стороне, на чужой планете

Предстоит учиться мне в университете.

До чего тоскую я…

Бренча металлическими струнами, одна студенческая компания бродила по волне Тухмановской памяти, а другая, разместившись в противоположном конце вагона, с завидным упорством перебирала весь репертуар нашумевшей под Новый год «Иронии судьбы…»

… — На Тихорецкую состав отправится…


Прикрыв глаза, Марья прислонилась головой к трясущейся стенке вагона и прижала к себе дамскую сумочку. До Москвы оставалось ещё минут сорок. Через пыльные разводы оконных стёкол пробивались слабые лучи сентябрьского солнышка. Открывать глаза не хотелось. Хотелось сидеть, погрузившись в полудрёму, и, перепрыгивая с одного на другое, листать странички собственной жизни.


— Дядь Миш, а какая она, Москва? — сделав несколько шагов к столу, Маша уселась на стул и, сняв шпильки, влезла ногами в привычные тапочки.

— Москва-то? Москва — она гордая и очень красивая, такая красивая, что и не расскажешь, — проговорил он и неизвестно отчего глубоко и горестно вздохнул. — Представь, Маняшка, асфальтовые дороги на много-много километров, резные ограды парков и скверов, театры и концертные залы, чугунные дуги мостов и набережных. И огромные дома, такие огромные, что между ними не всегда видно небо.

— А как же звёзды? — потрясённо произнесла Марья. — Неужели в Москве совсем-совсем нет звёзд?

Звёзды… Марья тихо улыбнулась. А ведь и вправду, в Москве совсем нет звёзд. Наверное, там, высоко-высоко, в тёмно-фиолетовых чернилах неба они и есть, но, занятые своими мыслями, спешащие по тротуарам люди никогда не смотрят вверх, предпочитая серебристой канители звёздных кружев растрескавшуюся сетку мостовых. Пытаясь обогнать время, глупые самонадеянные человечки бегут вперёд, пропуская мимо себя вечную красоту дивного покоя, рассыпанную на тёмном бархате небосклона блестящими крупными бусинами…


… — А мои в пятницу открытку на «стенку» получили, два года в очереди стояли, представляете, какая радость? — умильный женский голос донёсся откуда-то из-за спины Марьи и вывел её из задумчивости.

— А на какую вы записывались?

— Не то на «Карину», не то на «Рамону», я точно и не помню, знаю только, что она должна быть высокая, почти под потолок, пятисекционная, и полочки у неё будут на разных уровнях.

— Тогда, наверное, это «Мария»…

Передёрнув плечами, Марья сильнее прижала сумку к коленям и плотнее закрыла глаза. Мария… Мария Николаевна… Как-то незаметно и до обидности обыденно время не глядя отмахнуло больше тридцати лет её жизни и, приставив к имени отчество, добавило в густые пшеничные волосы тонкие пряди ранней седины. Весёлое босоногое детство утонуло в тёмно-карих глазах мальчишки, отнявшего у неё всё и не давшего взамен даже ломаного гроша…


… — Сколько тебе нужно за то, чтобы ты забыла обо мне навсегда? Сколько?!! Говори!!! — перекошенное лицо Кирилла было густо-малиновым, и злые, навыкате, глаза, пересечённые густой сеткой полопавшихся прожилок, смотрели на Марью с яростью и негодованием. — Я не люблю тебя, в состоянии ты это понять или нет?! Я ненавижу тебя! Не-на-ви-жу! — по слогам выплюнул он и, со всей силы сжав кулаки, скрипнул зубами…


— Я не люблю тебя, Марьяша, — боясь, что Марья сумеет не заметить его жалкой правды, Кряжин говорил неторопливо, роняя слова, словно тяжёлые круглые камни. Старательно уничтожая ее недолгое счастье.

Плавясь под горячим солнцем июля, нагретый асфальт пах жжёной резиной; на зелёные листья деревьев ложилась жёсткая бурая пыль, а в замёрзшей душе Марьи ледяным звоном отдавались бессердечные слова родного человека. С наслаждением укладывая их одно к одному, Кряжин вслушивался в них, как в музыку, и, хмелея, чувствовал, как по его жилам все быстрее бежит молодая горячая кровь.

— Это не может быть правдой! — чувствуя, как её трясёт с головы до ног, Марья скрестила руки на груди и зябко передёрнула плечами.

— Но ты согласилась, — будто не слыша её слов, продолжал он. — Тебе было всё равно, что я любил другую, а она любила меня, ты готова была довольствоваться объедками с барского стола. Зачем ты это сделала, зачем, я тебя спрашиваю?


…Внезапно по всему телу Марьи пробежал холодок, и перед её глазами поплыли картины лесов и полей родимых Озерков. Как можно объяснить, за что ты любишь малиновые полосы заката или оглушительно-звонкую трескотню кузнечиков в луговой траве? Разве можно понять и разложить на какие-то составляющие великое чувство любви, огромное, как рыжее полуденное солнце? Знала ли она, что у них с Кириллом никогда ничего не сложится? Конечно знала, знала с самого начала, но иначе просто не могла…

— Москва-пассажирская, конечная, поезд дальше не пойдёт, просьба освободить вагоны.

С трудом выйдя из оцепенения, Марья нащупала рукой сумочку и разлепила глаза. Люди с авоськами и сумками, толпясь в проходе, настойчиво продвигались к выходу. Встав, она потихоньку влилась в этот разношёрстный гудящий поток и, мелко переставляя ноги, вместе со всеми остальными стала приближаться к дверям.

На платформе было шумно и тесно. Ворочая тяжеленные сумки, люди что-то кричали друг другу и, подпрыгивая над толпой, махали руками. Бесцеремонные по молодости студенты в неподъёмных походных рюкзаках собирались в отдельные группы и почти полностью перегородили платформу, не обращая внимания на образовавшиеся заторы. Натужно пыхтя, граждане протискивались сквозь толпу, волоча за собой тяжеленные тюки и коробки, доверху набитые свежими кабачками и картошкой.

— Только их здесь не хватало, ворьё проклятое! И куда милиция смотрит? — рассерженный голос женщины прозвучал над самым ухом Марьи, и, подняв глаза, она увидела, что на перроне, перемешиваясь с общей толпой, появились цыгане.

— Ну, всё, держи карманы! — обречённо проговорил сосед Марьи, сухонький старикашка в хлопчатобумажной кепке, надвинутой на самые глаза, и, прижав ладонь к боку, с опаской шагнул на платформу.

Смешиваясь с толпой, разодетые в пёстрые тряпки цыганки растеклись по всему перрону и, руками прокладывая себе дорогу, громко переговаривались на непонятном гортанном языке.

— И лопочут, и лопочут, а что лопочут, сам чёрт не разберёт! И как их только земля носит? — недовольно ворча, вслед за старикашкой на платформу спустилась женщина.

— И за что вы их так ненавидите? — не выдержала Марья. — Что они вам сделали?

— Как же, буду я стоять и ждать, пока они мне что-то сделают! — возмутилась та и, посмотрев на Марью, словно на больную, сострадательным взглядом, быстро пошла прочь.

Марья хотела что-то возразить, но внезапно слова застряли у неё в горле. Она увидела, как молодая цыганка, протискиваясь между низеньким старичком и огромным толстопузым дядькой в костюме, неожиданно споткнулась и, толкнув старикашку в плечо, повисла у него на руке. Нащупав кошелёк, ещё недавно так бережно охраняемый этим грибком в белой хлопчатой кепке, она скользнула рукой в прорезь старенького кармана.

— Дедушка! Дедушка! Ваш кошелёк!

Подлетев к старичку со спины, Маша попыталась ухватить цыганку за руку, но та, ловко извернувшись, перекинула полукруглый кожаный блин кошелька в другую руку, и не успела Марья моргнуть глазом, как тот уже оказался у другой цыганки и с ней вместе окончательно сгинул.

— Что вы делаете! — задохнулась Марья, но тут же ощутила, как её правое подреберье ошпарила горячая волна нестерпимой боли. Рассыпавшись перед глазами ярким снопом искр, боль бросилась выше, и, прижав ладонь к боку, Маша ощутила, как между её пальцами полилось что-то отвратительно липкое и тёплое. — Мамочка…

Волна оглушительного страха сомкнулась над Марьей, накрыла с головой, и, разлетаясь на клочки, голубое сентябрьское небо начало опадать кривыми, рваными кусками цветной бумаги. Чувствуя, как, подкашиваясь, сгибаются её колени, Марья попыталась что-то сказать, но перрон, закружившись, поплыл у неё под ногами и, выронив из рук свою сумочку, она закрыла глаза и начала медленно оседать на платформу. Звуки и цвета стали постепенно меркнуть, и, подчиняясь нестерпимой боли, пульсирующее сознание начало затягиваться полупрозрачной тёмной кисеёй, очень похожей на высокое ночное небо, на котором для Марьи так и не вспыхнуло ни одной счастливой звезды.

* * *

В парке Горького было многолюдно и шумно. Ласковое сентябрьское солнышко покрывало верхушки ясеней и тополей сухой сеткой осенней латуни. Лето остывало. С трудом пробиваясь сквозь жёсткую листву, лучи выводили на дорожках последние замысловатые вензеля, а в воздухе, подёрнутом запахом чуть подгнившей травы, ощущалось едва уловимое предчувствие лёгкой октябрьской стыни.

Взяв отца под руку, Полина шла по ровной асфальтовой дорожке и думала о том, что было бы намного лучше, если бы вместо него рядом был кто-нибудь другой. Она искренне сожалела о том, что один из последних тёплых дней осени проходит даром, и, с неохотой подстраиваясь под упругие, широкие шаги отца, ощущала, как, вздуваясь едкой горячей кислотой, к горлу постепенно подкатывает гадкая тошнота.

Глядя на то, как, улыбаясь во весь рот, тупые, недалёкие людишки с удовольствием катаются в игрушечных вагончиках дурацких аттракционов, она испытывала самое настоящее отвращение к их пустяковой радости и грошовому счастью, купленному за пятнадцать копеек. В выходные, оттрубив неделю от звонка до звонка, они брали своих сопливых чад за руку и, накупив целую кучу билетиков, шли получать свою законную долю общего счастья. Обменяв свои жалкие медяки на три минуты сладкого страха, это тупое блеющее стадо с визгом скатывалось с новомодных «американских» горок в дребезжащих вагончиках и ощущало себя на вершине блаженства.

Заразительное общее счастье гремело из громкоговорителей навязшим в зубах «Арлекино», пахло шашлыками и репчатым луком, мигало тысячами разноцветных лампочек и продавалось абсолютно всем желающим согласно вывешенным государственным прейскурантам. Доводя Полину до тошноты и головокружения, чужое дешёвенькое счастье вязло в зубах и, набив оскомину, отдавалось терпкой горечью. Будь её воля, она бы ни на минуту не осталась в этом орущем зверинце, но папеньке нравилось это копеечное веселье, и, превозмогая острое отвращение, она плелась рядом с ним, вынужденная уступить его глупому капризу.

— Отличная сегодня погодка, — бросив незаметный взгляд на надутые губы Полины, генерал едва заметно усмехнулся. — Я знаю, тебе не нравится в парке, и ты терпишь всю эту толкотню исключительно ради меня. Крайне признателен.

— Да нет, отчего же… — нахмурившись ещё больше, Полина передёрнула своими точёными плечиками, потому что очень не любила, когда отец, будто читая мысли, заставал её врасплох.

— То, что ты девочка с двойным дном, я понял уже давно, — хмыкнув, Горлов уже не скрываясь посмотрел в лицо дочери, — но, слава богу, я знаю тебя двадцать пять лет, и прочитать по твоему лицу, что творится в твоей мелкой душонке, для меня не составляет никакого труда.

— Ты вызвал меня для того, чтобы обидеть? — мгновенно ощетинившись, Полина резанула отца взглядом своих небесно-голубых глаз, ставших вдруг похожими на две колючие холодные льдинки, — тогда я ухожу.

— Если хочешь — уходи, — неожиданно легко согласился Горлов, — я тебя больше держать не стану.

— И что всё это значит? — на лице Полины отразилось недоумение. На время позабыв о надоедливо гремящих аттракционах, она скосила глаза и, зацепившись взглядом за густую седую бровь отца, нависающую над глазом жёсткой серебряной щёточкой, удивлённо моргнула. — Что ты этим хочешь мне сказать?

— Я хочу тебе сказать, что я женюсь.

— Что-что?! — остановившись на месте, как вкопанная, Полина прищурилась и, не думая о том, как это будет смотреться со стороны, уцепилась за лацканы отцовского плаща. — Ты?! Женишься?! Ты?! — в три захода потрясённо выдохнула она.

— Давай обойдёмся без сцен, на нас люди смотрят, — аккуратно отцепив пальцы Полины от плаща, Горлов поправил галстук и, поведя шеей, будто проверяя, не жмёт ли воротник, сверху вниз посмотрел на дочь.

— Ты пошутил? — ошарашенная, Полина без сопротивления опустила руки вдоль тела и растерянно посмотрела на отца. — Ты ведь не можешь жениться.

— Почему ты так решила? — седая бровь генерала медленно поползла вверх.

— Хотя бы потому, что ты до сих пор хранишь память о своей покойной жене, — постепенно приходя в себя, Полина обретала свой прежний апломб.

— А кто тебе сказал, что, женившись, я перестану её хранить? — правая бровь Горлова достигла своего верхнего предела и, изломавшись, приняла очертание крыла птицы. — Скажи мне на милость, что мне мешает помнить об одной и одновременно жениться на другой?

— Но ты же однолюб! — Полина даже не старалась скрыть своего изумления.

— Это ты так решила? — в голосе генерала послышалась плохо скрываемая ирония.

— Ты надо мной смеёшься? — отказываясь верить в происходящее, Поля капризно оттопырила нижнюю губку.

— Да нет, мой ангел, я говорю вполне серьёзно, — Артемий Николаевич привычным жестом поправил чёлку. — Какие уж тут шутки?

— Замеча-а-ательно! — гневно дёрнув ноздрями, Поля вскинула точёный подбородочек. — Значит, ты женишься… А обо мне ты подумал?

— А почему я должен о тебе думать? Ты часто обо мне думаешь? — спокойно спросил Горлов, не дрогнув ни единым мускулом.

— Но перед смертью ты пообещал матери, что станешь обо мне заботиться. Как же быть с этим? — в голосе Поли проскользнули язвительные нотки.

— Разве я нарушил своё обещание? — уголки губ Горлова опустились. — По-моему, я выполнил всё, что пообещал, и даже с лихвой. После смерти Ларочки я только и делал, что денно и нощно заботился о тебе, не жалея сил. Теперь, слава богу, ты выросла, не грудной младенец, и в свои двадцать пять вполне способна позаботиться о себе сама.

— Ты что, задумал лишить меня наследства? — особенно не вдумываясь в смысл произносимого, брякнула она.

— А что, у нас в семье скоро намечаются похороны? — последнее слово Горлов произнёс с особенным нажимом.

— Прекрати ёрничать! — в густо-голубых глазах Полины появилось злое отчаяние, и в ту же минуту, словно издеваясь над её несчастьем, проклятущий громкоговоритель плюнул парой дребезжащих аккордов и, проникая в каждый уголок парка, истошно заголосил:

…Жил да был чёрный кот за углом,
И кота ненавидел весь дом.
Только песня совсем не о том…

Инстинкт самосохранения придал Горловой новых сил, и она, гневно полыхнув глазами, остановила на отце укоризненный взгляд.

— Какая женитьба? Одумайся, тебе скоро семьдесят, в таком возрасте люди присматривают себе подходящее местечко на кладбище, а ты — под венец!

— Весьма признателен тебе за ценный совет, — приложив руку к груди, Горлов повернулся к дочери и, изогнувшись в изящном полупоклоне, манерно прикрыл глаза. — Даже не знаю, что бы я делал, если бы не твоя дочерняя забота.

— Хорош отец, нечего сказать… — Полина, подцепив рантом полуботинка опавший кленовый лист, сбросила его с дорожки на землю, и из её груди вырвался неподдельно горестный вздох. — Лихо ты со мной, папочка, лихо… Променять бедную, беззащитную дочку на пройдоху, гоняющуюся за генеральскими погонами! — в глазах Поли появилась артистическая боль.

— Это кто тут беззащитный? Это ты беззащитная? Да если тебе нужно, ты без лопатки и грабелек в одиночку пророешь туннель от одного полюса к другому!

Не удержавшись, Артемий Николаевич громко рассмеялся, и из уголков его глаз к вискам брызнули острые стрелки частых морщин. Нервы Полины были натянуты, как струна. Наверное, если бы вопрос, о котором шла речь, не касался её так близко, она бы, не думая, немедленно развернулась и ушла прочь, но сейчас на кону была её жизнь, поэтому, молча проглотив обиду, она только крепче сжала зубы, и её глаза, сузившись, превратились в две злые щели.

— Значит, ты решил жениться, а там хоть не рассветай? — процедила она сквозь зубы. — А если твоя престарелая невеста окажется элементарной авантюристкой, тогда что? Об этом ты не подумал? Как мы будем жить, если она обчистит тебя, как липку, до последней нитки?

— Мы? Отчего ты решила, что я по-прежнему намерен содержать такую бездельницу, как ты? — при последних словах лицо Полины вытянулось и, покрываясь красными пятнами, приняло беспомощно-испуганное выражение.

— Ты что, совсем хочешь лишить меня своей родительской заботы? — по-детски потерянно пролепетала она, и её губы жалко задрожали.

— Почему же совсем? — усмехнулся Горлов. — На день рождения, Новый год и Восьмое марта мы с твоей новой мамой будем посылать тебе почтовые карточки с трогательными стариковскими поздравлениями.

— И это… всё? — не поверила своим ушам Поля.

— А что ещё ты хочешь от стариков, которым уже давно пора приискивать себе место за кладбищенской оградой? — иронично вскинул брови Горлов.

— А на что я буду жить? — ощущая, как земля начала уплывать у неё из-под ног, Полина невольно вцепилась в руку отца.

— А на что живут все остальные? — вопросом на вопрос ответил он. — Ты никогда не задумывалась, откуда все остальные берут денежки? Они работают, и за это государство выплачивает им заработную плату.

— Но я — не остальная, я твоя дочь! — со злостью проговорила она. — Я никогда в жизни не работала, я даже не знаю, как это делается!

— Вот заодно и узнаешь, не всю же жизнь тебе быть тунеядкой, — никак не реагируя на её тон, спокойно произнёс он.

— Я знаю, это всё она… — внезапно глаза Полины сверкнули нехорошим блеском. — Это она, гадюка подколодная, сам бы ты никогда на такое не решился! Кто она, говори сейчас же, я хочу знать!

— Ты свою прыть поубавь, а то как бы кондрашка не хватила, — жёстко сказал генерал, и впервые за время разговора на его лицо набежала тень.

— Может, ты мне прикажешь броситься ей в ноги? — от напряжения на лице Полины выступил пот.

— Если будет надо — бросишься, — холодно отрезал тот.

— Даже так?! — от обиды сердце Полины бешено заколотилось.

— Даже так.

— Оригинально ты приглашаешь на свадьбу, папочка, — побелевшие губы Полины растянулись в беспомощной улыбке.

— Я тебя пока никуда не приглашал, — Артемий Николаевич смерил дочь неприязненным взглядом с головы до ног.

— А я и не нуждаюсь в твоём приглашении, — скривив безразличную гримасу, Полина нарочито дёрнула плечами. — Если ты считаешь, что я сплю и вижу встретиться со старой грымзой, на которую ты променял маму, то глубоко заблуждаешься. По большому счёту, мне наплевать и на неё, и на тебя, и на вас вместе взятых. Вы мне оба противны, несчастные старики, решившие поиграться в любовь!

— Да что ты можешь знать о любви, ты, пустое и неблагодарное существо!.. — в сердцах бросил Горлов, но внезапно умолк на полуслове, и в его глазах промелькнуло странное выражение. — А если я тебе заплачу? Много заплачу? Сможешь ли ты смириться с тем, что другая женщина займёт место твоей матери?

— Много — это сколько? — деловито спросила Полина, и глаза её жадно блеснули.

— А сколько по-твоему это может стоить? — с расстановкой спросил он.

— Сколько стоить?.. — не желая продешевить, Поля стала в уме прикидывать, каким могла бы быть сумма отцовского откупа, устраивающая её и одновременно посильная для него. — Ну, скажем… — задумчиво вытянув губы трубочкой, она уже приготовилась ошарашить богатенького родителя кругленькой цифрой, как над её ухом совершенно неожиданно прозвучал насмешливый голос Горлова.

— Предлагаю тебе тридцать три сребреника, большего не дали даже за Иисуса Христа.

— Надеюсь, это шутка? — оскорбилась она.

— Всё, девочка, шутки кончились, — внезапно голос Артемия Николаевича обрёл металлический призвук. — Много лет я терпел твои безобразные выходки, но у всего есть предел. Я не хочу тебя больше видеть, маленькая продажная дрянь! — обдав Полину презрительным взглядом, Горлов болезненно сморщился и, повернувшись, быстро зашагал прочь.

* * *

— Танечка! — вслушавшись в тишину, царившую в квартире отца, Полина перешагнула через порог и, неслышно щёлкнув замком, опасливо осмотрелась по сторонам. — Татьяна, ты дома? — выдержав несколько томительных секунд, Горлова с облегчением выпустила из груди долго сдерживаемый воздух. — Вот и хорошо, вот и славненько! — прошептала она и, сбросив туфли, босиком двинулась вдоль длинного коридора прихожей к кабинету отца.

Вообще-то Полина знала почти наверняка, что в это время прислуги не будет дома. Каждую пятницу, взяв в руки две большие корзины, Татьяна уходила на рынок за продуктами и возвращалась не раньше двенадцати, так что, в общем-то, особенно беспокоиться не стоило. Шанс встретить в доме отца был и вовсе равен нулю, потому что раньше четырёх-пяти генерал не мог успеть возвратиться с работы. Нет, конечно, полностью сбрасывать со счетов возможность его случайного появления в квартире было бы тоже неумно, но ведь риск есть в каждом деле, главное, чтобы он был не слишком велик.

Поскольку в доме, кроме неё самой, не было ни единой живой души, красться на цыпочках было совершенно необязательно. Безбоязненно открыв дверь отцовского кабинета, Полина небрежно бросила на спинку ближайшего стула волглый от измороси плащ и, скользнув взглядом по дверце стоявшего в самом углу комнаты сейфа, решительно направилась к столу. Ключ от несгораемого шкафа Горлов хранил в нижнем ящике, за двойной перегородкой, отделяющей основное отделение от задней стенки, и Полина прекрасно об этом знала.

Ещё в детстве, ковыряясь во всякой всячине, водившейся в столе папеньки в немереном количестве, Поля нашла это секретное отделение, но не сказала об этом ни слова. Безусловно, в любой другой ситуации девочка не утерпела и обязательно проболталась бы о своей чудесной находке в тот же день, но Артемий Николаевич строго-настрого запрещал не только копаться в ящиках его рабочего стола, но даже и близко подходить к нему, именно поэтому, боясь отцовского гнева, маленькая Полечка решила держать рот на замке. Долгое время страшная тайна буквально жгла ей рот, заставляя испытывать нестерпимые муки, а блестящие брелочки и пухлые записные книжечки в ярких обложках даже снились ей по ночам, но со временем ореол загадочности этой находки стал меркнуть, оттесняемый на задний план более важными делами, а потом и вовсе исчез.

Став старше, Полина окончательно потеряла интерес к тайному досмотру отцовских богатств, и только изредка, когда ей был срочно нужен новенький карандаш или ручка взамен утерянных, скоренько залезала в какой-нибудь из ящиков письменного стола отца и так же скоренько закрывала его, нимало не интересуясь тем, что сталось с двойным фанерным кармашком.

Лишь однажды, перед самой свадьбой с Кириллом, когда Горлов был вынужден срочно уехать в командировку, она случайно вспомнила о своих детских приключениях. Каково же было её удивление, когда, открыв ящик, она обнаружила, что потайное отделение с двумя карманами не только находится на своём прежнем месте, но и не пустует!

Первое мгновение Полина не могла понять, к какой двери смог бы подойти хранящийся в столе тяжёлый литой ключ с широкими кривыми бороздками, но длина круглого железного стержня с массивным набалдашником особого выбора не оставляла, и, робея от мысли, что впервые в своей жизни она вторгается в святая святых, дрожащей рукой Поля поднесла тяжёлый ключ к скважине. Боясь навлечь на себя огромные неприятности, ни бумаг, ни хранящихся в сейфе денег она тогда не тронула, но на всякий случай крепко-накрепко запомнила место, куда Горлов убирал драгоценный ключ.

И вот теперь, когда всякие отношения между ними были порваны навсегда, Полина пришла за тем, что ей причиталось по праву и что, благодаря странной прихоти отца, могло в один момент уплыть из её рук. В то, что отец сменит гнев на милость и вернёт ей своё расположение, она не верила, слишком уж резким был их последний разговор, но оставаться у разбитого корыта только из-за того, что какая-то аферистка решила наложить руки на их фамильное добро, она не желала.

Конечно, этот её поступок назывался не иначе как воровством, но другого выхода она просто не видела. В том, что уже через пару часов, самое позднее к ночи, отец обнаружит пропажу, она нисколько не сомневалась, так же как и в том, что, умудрённый житейским опытом, он совершенно точно определит, кому обязан подобным происшествием. Но перешагнуть через самого себя и через память покойной жены он не сможет, поэтому ни о каком заявлении в милицию и речи быть не может. Схватившись за сердце, он будет обрывать ей телефон и взывать к её сознательности, но ей это абсолютно до фонаря, потому что каждый получает ровно столько, сколько заслуживает, ни больше ни меньше.

Вспоминая упругие пачки денег, перехваченные тонкой резинкой, Полина ощущала, как к её груди приливает спасительное тепло. В том, что она возьмёт наличность из заветного железного ящика, не было ничего постыдного или страшного. Если бы у отца не случилось помутнение рассудка, он бы выдавал ей те же самые деньги, но только частями. И потом, должна же быть в мире хоть какая-то справедливость? Отец должен хотя бы один раз в жизни получить урок, способный отучить его распоряжаться чужими жизнями по своему усмотрению, и пусть этот урок он получит от родной дочери, а не от чужого человека.

В доме по-прежнему было тихо, только на письменном столе генерала размеренно тикали часы, вмонтированные в дорогой подарочный набор красного дерева, да, издавая глухое мерное гудение, на кухне пришепётывал полупустой холодильник. Не испытывая никаких угрызений совести, Поля спокойно открыла ящик стола и, толкнув двойную перегородку, взяла в руку заветный ключик. В эту минуту она не испытывала ничего, кроме чувства презрительного превосходства над старым умником, решившим поучить её жизни.

Громыхнув по металлу, Полина вставила тяжёлый железный стержень в скважину и, повернув его дважды по часовой стрелке, потянула дверку на себя. Скользнув как по маслу, петли бесшумно распахнули широкую стальную пластину, и внезапно из груди Горловой вырвался звук, похожий на хрип. Обе полки сейфа были забиты почти до отказа, но не деньгами, как рассчитывала Горлова, а всей той бумажной мелочёвкой, которую отец обычно хранил в ящиках стола.

— Это ещё что?.. — опешив от неожиданности, Поля протянула руку и, взяв первый попавшийся блокнот, с недоумением уставилась на его цветастую обложку. — А где же деньги? — постояв мгновение перед кучей ненужного канцелярского барахла, в беспорядке накиданного на полках, Полина прикрыла глаза и крепко стиснула зубы. — Ах ты, сукин сын!!! — хрипло закричала от злости Горлова и, запустив руки в этот бумажный хлам, принялась, неистово загребая ладонями, скидывать на пол свой богатый улов. — Значит, ты всё просчитал наперёд, да?! Значит, ты всё это нарочно подстроил, старая беззубая уродина в генеральских лампасах?! Да чтоб ты сдох где-нибудь под забором, сволочь ты поганая!

Швырнув на пол последний ластик, она упёрлась локтями в опустевшую верхнюю полку сейфа и, не в силах сдержаться, громко, в голос, зарыдала. С ресниц потекла густая чёрная тушь, обжигая роговицу, и, размазывая её по лицу, Полина обиженно заскулила. Не желая верить в то, что отец в очередной раз сумел её обыграть, она провела ладонями по холодной железяке опустевшей полки, словно проверяя, не осталось ли там что-нибудь ещё, но несгораемый шкаф был совершенно пуст.

Её не держали ноги. Полечка придвинула к себе стул и, плюхнувшись на кожаную подушку сиденья, постаралась успокоиться. Разумеется, сидеть в отцовском кабинете и лить горькие слёзы ей сейчас не стоило. Скоро с рынка должна была вернуться домработница, да и любимый папочка, с таким неподражаемым мастерством расставивший ей ловушку, мог заявиться каждую минуту хотя бы затем, чтобы полюбоваться плодами своих рук.

Окинув взглядом бедлам, устроенный ей в отцовском кабинете, Полина тяжело вздохнула и посмотрела на свои перепачканные тушью руки. Хороша же она, нечего сказать, а на лицо, наверное, и вовсе без слёз не взглянешь! Поборов в себе желание ещё себя пожалеть, Горлова встала и отправилась в ванную.

Ну уж нет, она не доставит папочке удовольствия видеть себя раздавленной и перемазанной соплями. Схватив с раковины кусок мыла, Полина попыталась смыть безобразные разводы с лица и рук. Зажмурив глаза, она натирала кожу до красноты и, давясь глухими, сдавленными всхлипами, старалась придумать хоть что-нибудь, что помогло бы ей выбраться из тупика, в который её загнал негодный родитель.

Деньги в доме были, это Полина знала наверняка, другой вопрос — где. Можно было бы, конечно, вынести из дома что-нибудь ценное, например старинное столовое серебро. Но что она потом станет с ним делать, продавать? Представив себя, торгующую ложками и вилками из-под полы, Поля с отвращением передёрнулась, и на её лице появилась гадливая гримаса. Нет, торгашки из неё не выйдет, это отменяется. Неважно, будет в её руках серебро или что-нибудь ещё, унизиться до того, чтобы продавать домашнюю утварь, она не сможет никогда. Но должен же быть какой-то выход!

Взглянув на своё отражение в зеркале, Полина сняла с вешалки светло-жёлтое, похожее на цыплячий пух, махровое полотенце и, тщательно прижимая его к лицу, принялась стирать с глаз остатки косметики. Деньги… деньги… Тихонько колотя молоточками в виски, сознание настойчиво возвращало её к какой-то мысли, ухватиться за которую она почему-то никак не могла. Полина села на край ванны и прислушалась к плеску воды в раковине, уверенная в том, что разгадка находится совсем рядом.

Жадно урча, крестовидная труба поглощала водяной поток, льющийся из крана упругой, крепкой струёй, и, наблюдая за тем, как, свиваясь в воронку, он устремляется в тёмную бездну вертикальной трубы, Поля задумчиво перебирала в уме один за другим все возможные варианты. Внезапно её глаза широко раскрылись. Это же надо быть такой дурищей, чтобы не подумать об этом с самого начала! Серебро! Она бы ещё слона с собой прихватила!

Рывком закрыв краны, Горлова запустила полотенцем в зеркало и, услышав, как за её спиной, разбиваясь о кафельный пол, запели стеклянные пузырьки с отцовскими одеколонами, бегом бросилась в гостиную. Дверка секретера была прикрыта, но ключ от неё торчал в створке платяного шкафа, и, надеясь на удачу, Полина потянула дверку на себя. Клякнув, подставка отвалилась, и перед её глазами открылись мелкие квадратные ячейки, в которых хранились документы. Полина протянула руку к верхнему правому отделению и не долго думая достала две серых тощеньких книжечки сберегательного банка.

— Ты думал, меня можно провести? Как бы не так! — в её голосе зазвучало торжество. Не сомневаясь, что на книжках лежат очень приличные суммы, Поля открыла титульный лист одной из них и, убедившись, что она оформлена на предъявителя, чуть не закричала от радости. — Можешь подавиться своими ластиками, старый идиот! — звонко взвизгнула она. — А заодно и попрощаться со своими денежками!

Забрав из кабинета свой плащ, Поля наскоро надела на ноги туфли и, засунув обе книжки в один карман, быстро выбежала из квартиры. Медлить было нельзя, потому, заставляя себя быстрее шевелить ногами, она почти бегом добралась до отделения банка, расположенного через остановку от её бывшего дома.

— Девушка, будьте так добры, я хочу снять деньги с обеих книжек, — протянув операционистке свой паспорт, Полина склонилась к узкому окошечку.

— Сколько вы хотите снять?

— Всё, что есть, — простой вопрос девушки за стеклом наполнил душу Полины неописуемой радостью.

— Счета будете закрывать или что-то оставите? — аккуратно развернув первую книжку, служащая запустила её в щель машинки.

— Нет, оставлять ничего не нужно, закрывайте, — еле сдерживаясь, чтобы не завизжать от восторга, Поля прикусила губы и представила себе лицо убитого горем родителя, вдруг обнаружившего, что от его огроменных деньжищ не осталось даже кошкиных слёз.

— Пожалуйста, пройдите в кассу, — Полине выдали квадратный жетончик с номером, яснее ясного говорящий о том, что сейчас в её руках окажутся настоящие деньги.

— Спасибо! — торопливо схватив жетон, Поля ринулась к соседнему окну. — Будьте добры, — одарив пожилую кассиршу ласковым взглядом, она положила номерок на самый край.

— Восьмой номерочек, — женщина в вязаной кофте сверилась с записями. — Получите. Рубль двадцать восемь и сорок две копеечки — итого ваших рубль семьдесят, — из полукруглой щели окошка высунулся уголок ее паспорта.

— Рубль семьдесят?! — Горлова недоуменно разинула рот.

— Рубль семьдесят, копеечка в копеечку, — довольно подтвердила кассирша.

Внезапно Полине стало очень смешно. Ухватившись за край деревянной стойки, она откинулась назад и, закрыв глаза, начала тихо подёргиваться. Потом засмеялась громче, сотрясаясь всем телом, и по её щекам второй раз за этот день побежали слёзы. Она хохотала во всё горло и одновременно плакала навзрыд, поминая недобрым словом любимого папочку, не пожалевшего для родной дочки ломаного грошика.

* * *

— Что же мне теперь делать, Люб? Ох!.. — схватив ртом воздух, Лидия на какую-то секунду затихла, а потом снова отчаянно захлюпала носом. — Надо же мне было быть такой дурой! Сто восемьдесят рублей коту под хвост! Да на эти деньги целый месяц можно всей семьёй жить, — длинно всхлипнув, она провела дрожащими пальцами по лицу, — если, конечно, с умом.

— Да что случилось, ты мне толком рассказать можешь? Или так и будешь носом шмыгать? — Любаша с тревогой посмотрела в распухшее от слёз личико подруги. — Какие сто восемьдесят рублей и при чём тут Астраханский переулок? Тебя что, обворовали? У тебя украли кошелёк?

— Нет… Да. — Оба ответа прозвучали почти одновременно. — О господи! — запутавшись в собственных словах, Лидия уткнулась лицом в ладони и горестно заскулила. — Да никто у меня не крал никакого кошелька, я всё отдала сама, в состоянии ты это понять или нет?

— Пока что — нет, — одним глазом следя за тем, чтобы кофе не перепрыгнул через край турки, Любаша слегка наклонилась и взялась за ручку конфорки. — Лидусь, прекрати сейчас же реветь и говори по существу, что случилось, — дождавшись, пока пенная шапка подберётся к самому краю, она убрала газ и сняла с огня потемневшую медную турку. — Сейчас кофе малость осядет, и я приведу тебя в чувство, а пока выкладывай всё по порядку. Чего тебя понесло с утра пораньше в такую даль?

— Вчера вечером Игорёк подарил мне ко дню рождения двести рублей, — сиплым голосом начала Лидия, — и велел купить себе что-нибудь хорошенькое. Вот я и решила: отправлю-ка я Славика в школу, а сама тем временем рвану по магазинам, всё равно они с Минькой раньше трёх дома не появятся, — жалобно пояснила она. — Положила я денежки в кошелёк, взяла ключи и поехала в Астраханский.

— А почему именно туда? — открыв кухонный шкафчик, Любаша вынула две кофейных чашки.

— Ты же знаешь, я столько мечтала о фирменных джинсах, а их разве в простом магазине купишь?

— Так ты в «Берёзку» рванула? — догадалась Люба.

— Ну да, в «Берёзку», будь она трижды неладна! — не удержавшись, Лидия снова громко всхлипнула.

— Там же всё на чеки, — выдвинув ящик обеденного стола, Любаша достала чайные ложки. — Подожди-ка секундочку, вроде Анютка проснулась, — она замолчала, насторожившись, но в доме по-прежнему царила тишина. — Нет, показалось, — Люба сняла с полки сахарницу, разлила кофе по чашкам и села напротив Лидии. — Ну и что было дальше?

— Пока я Славку в школу проводила, пока доехала, у «Берёзки» уже была очередь, наверное, с километр, — Лидия безнадёжно махнула рукой и принялась размешивать сахар. — Ну, люди стоят, все злые как собаки, ругаются — холодно, всё-таки март месяц — не лето.

— Подожди, а откуда ты взяла чеки? Ты же сказала, Игоряша дал тебе двести рублей?

— Не было у меня никаких чеков, я собиралась их купить у спекулянта, их у любой «Берёзки» пруд пруди, сама же знаешь, — отложив ложечку, Лидия осторожно поднесла чашку с кофе к губам и, подув на него, сделала маленький глоточек.

— Ну ты даёшь! А если бы в магазине взяли да и проверили, откуда у тебя эти сертификаты? — Любаша с удовольствием вдохнула горьковатый аромат Арабики. — Что бы ты тогда запела, птичка?

— Во-первых, не сертификаты, а чеки, темнота ты таёжная, — сквозь слёзы улыбнулась Лидия. — Ты со своими пелёнками и колясками полностью отстала от жизни. На сертификаты Внешпосылторга «Берёзки» торговали раньше, а с этого года они перешли на чеки единого образца, хотя, честно говоря, особой разницы между ними нет. А во-вторых, неужели ты и вправду думаешь, что каждый, кто стоял в хвосте этой километровой очередищи, был за границей? Да брось ты, — понемногу приходя в себя, Кропоткина неопределённо передёрнула плечами. — Ты думаешь, в магазине не знают, откуда люди берут чеки? Пошёл к ломщику, заплатил два к одному, и — пользуйся, — со знанием дела проговорила она.

— Ну, купила ты чеки… — взяв с плиты турку, Любаша добавила в чашки понемногу горячего кофе.

— Ничего я не покупала! — чайная ложечка нервно звякнула о край блюдца. — Я же говорю тебе, там была очередь на полдня, а у меня — Славик, вот я и подумала, что стоять без толку, только зря время потеряю. Мне бы, дурочке, идти домой, а я — глазами хлопаю… — губы Лидии снова подозрительно изогнулись, и, вновь приготовясь зареветь, она несколько раз подряд мокро шмыгнула носом. — Понимаешь, Любаш, мне и джинсов жаль, и очередь ползёт, как червяк, в час по чайной ложке, и стою я пугалом посреди огорода, не зная, куда податься. А тут — она, змеюка подколодная… — от воспоминаний о событиях сегодняшнего утра на глаза Лидии снова навернулись слёзы, и, горестно всхлипнув, она вытерла ребром ладони мокрую щёку. — И откуда она только взялась — не знаю, как из-под земли выросла. Подошла, у самой глаза такие чистые-чистые, как на иконе, а через руку сумка переброшена. Сначала я даже не поняла, зачем она отирается рядом со мной, а потом вижу — она так подмаргивает, на свою сумку кивает и глазами косит, будто за угол дома зовёт. Мне бы ноги в руки — и бежать, а я как к земле приросла. Не знаю, Любаш, какой чёрт меня дёрнул, — тяжело вздохнула Лида, — да только пошла я за этой бабой как миленькая. Иду, у самой ноги ватные, заплетаются, как у пьяной, а в голове — ни одной мысли. Зашли мы с ней за угол, она сумку так приоткрыва-ает… — Лидия слегка раздвинула руки в стороны, — а там… Любанька, ты не поверишь: одна фирма… — светло-голубые глаза Лидии широко распахнулись. — Хочешь тебе Левис — пожалуйста, хочешь Вранглер — бери, а хочешь — у неё и Монтана, и Ли, и Супер райфл — чего только твоей душеньке угодно.

— Подожди, Лидусь, а откуда она узнала, что ты приехала именно за джинсами, а не за чем-нибудь ещё? — удивилась Люба.

— Да кто её знает, мне ведь тогда это даже странным не показалось, вот до чего я обалдела при виде штанов, провались они пропадом! Стою, смотрю на сумку, а у самой внутри всё так и ёкает.

— Слушай, а как она выглядела? — встав, Люба наполнила турку свежей водой и снова поставила её на газ.

— Выглядела?.. — Лидия задумчиво прикусила губу. — Да чёрт её знает, как она выглядела. Шапка у неё была из чернобурки, высоченная такая, лохматая, я ещё подумала, что в такой сейчас уже жарко.

— Значит, ни волос, ни лица ты не запомнила, — констатировала Люба.

— Да какое, к чёртовой матери, лицо? — повысила голос Лидия, но тут же осеклась и посмотрела на стену, за которой находилась комната маленькой Ани. — Я же тебе о чём толкую: у неё до самого носа шапка была нахлобучена. Да и потом, я же в сумку смотрела, а не на неё, — добавила Лида.

— А что дальше было?

— Дальше? Дальше стою я, прикидываю, во сколько мне эта покупочка может вылиться, ведь, ясное дело, фарцовщица же не будет за здорово живёшь по холоду с сумкой носиться, рублей двадцать сверху ещё попросит. У меня в кошельке те двести, что отвалил Игоряша, да ещё рублей двадцать пять-тридцать моих собственных.

— За такие деньги можно двое джинсов купить, — заметила Люба. — И сколько она с тебя запросила?

— Сто восемьдесят.

— Если за Левис, то по-божески, — бросив взгляд на часы, Любаша полезла в холодильник и достала оттуда бутылочку с детским питанием. — Насколько я понимаю, за свои сто восемьдесят рэ ты получила рабочую одежду с кучей поддельных лейблов, так?

— Не так, — в голосе Лиды послышалась явная обида. — Ты меня совсем за дуру-то не держи. — Прежде чем расставаться со своими кровными, я проверила всё: и отстрочку, и клёпки, и лэйбаки, и даже потёрла спичкой по джинсе, чтобы убедиться, что штаны и впрямь пилятся.

— Пилятся? — глаза Любаши удивлённо округлились.

— Ну, линяют, — пояснила Лидия. — Понимаешь, если индиго натуральный, спичка должна окраситься в синий цвет, а если нет — значит, толкают барахло.

— Ну, и как, окрасилась? — Люба сняла турку с огня и отставила на выключенную конфорку.

— Представь себе, да. И спичка окрасилась, и размерчик мой, и отстрочка рыжими нитками — всё как положено.

— Тогда я не понимаю, чего ты ревела, тебе что, денег стало жалко? — удивлённо спросила Любаша.

— Сейчас поймёшь, — губы Лидии изогнулись в горькой улыбке. Поднявшись с табуретки, она на цыпочках прошла в прихожую, достала из своей сумки объёмный пакет с джинсами и, вернувшись в кухню, положила его на стол перед Любой. — На, смотри.

— И что я должна обнаружить? Джинсы как джинсы, очень даже ничего, — Любаша, непонимающе пожав плечами, приоткрыла угол пакета и провела пальцем по материалу. — Чего ты так убиваешься, Лидусь?

— А ты разверни, — коротко бросила она.

Открыв пакет, Любаша достала из него сложенные в несколько раз фирменные джинсы и, взявшись за пояс, слегка встряхнула. Развернувшись, брюки предстали во всей красе, и Люба обмерла от удивления: у джинсов была в наличии всего-навсего одна штанина.

— А где вторая? — поражённо проговорила она.

— Судя по всему, у такой же дуры, как я, — самокритично отозвалась Кропоткина.

— Так чего же ты сидишь, Лидусь?

— А что, по-твоему, я должна делать, искать ветра в поле?

— Может, обратиться в милицию? — неуверенно предложила Любаша.

— И что я им скажу? Что сегодня утром в Астраханском переулке баба в лисьей шапке продала мне одну штанину вместо двух?

— Эх, Лидка, Лидка, — на выдохе проговорила Любаша. — Как же ты не догадалась развернуть их там полностью?

— А ты бы догадалась? — с несчастным видом спросила Лидия.

— Лид… — забыв об остывающем на плите кофе, Любаша сочувственно взглянула в осунувшееся от переживаний лицо подруги. — Вчера Кирилл получил зарплату. Возьми у нас эти несчастные двести рублей, а отдашь когда-нибудь потом, когда у тебя будут лишние деньги.

— Ну, во-первых, не мне тебе рассказывать, лишних денег не бывает, — Лидия отрицательно покачала головой, — а во-вторых, это не выход. Ладно, с Кропоткиным я как-нибудь объяснюсь, а в следующий раз умнее буду. Спасибо тебе, я, пожалуй, пойду, скоро Славик из школы придёт, а у меня даже обед не готов.

— Так приходите к нам, я только сегодня кастрюлю кислых щей наварила, такие щи — пальчики оближешь, — предложила Любаша.

— А сметана будет?

— Целая банка.

— Если целая банка, тогда придём, — благодарно улыбнулась Лидия и, подхватив фирменную добычу под мышку, пошла обдумывать, как будет оправдываться.

* * *

Закатываясь за дальний берег реки, красный шар солнца ложился в розовую пену плюшевых облаков и, подёргиваясь сиреневатым пеплом, оставлял за собой на воде длинную дорожку, искрящуюся сотнями разноцветных огней. В прибрежных камышах надрывались лягушки, рассыпая по воздуху лопающиеся пузыри жемчужного смеха, в высокой духмяной траве истово стрекотали кузнечики, а над крышами домов, рассеиваясь едва уловимой туманной дымкой, расплывался испариной тёплый аромат нагревшейся за долгий летний день земли.

Сидя на ступеньках крыльца, Шелестов смотрел в расчерченное фиолетовыми полосами розоватое небо и с удовольствием вдыхал запах только что скошенной травы.

— А что он, город-то? Одно название, что город, а ведь ничего хорошего: пыль, гарь, толчея, суета с утра до ночи, машины…

— Ну, не скажи, — зевнула Анфиса. — В городе и выставки, и концерты, и театры, а тут что? Целыми днями дойка да покос, а зимой и вовсе скучища смертная.

— И часто наша Любка по театрам ходит? — Григорий иронически хмыкнул. — Вот она как-нибудь приедет, ты её спроси, когда она в театре последний раз была, может, вспомнит. Нет, Анфис, ты меня даже не уговаривай, в городе страх один. Вон, по телевизору передавали, зимой у них в метро бомбу взорвали. Теракт, говорят, произвели. Сколько людей безвинных погибло! А ведь в том вагоне детишки с ёлок ехали… — тяжело вздохнув, Григорий поджал губы. — Ты только на минуточку представь, что с нами было бы, если бы в этом проклятущем поезде ехал наш Минька? Или Любашка?

— Я и представлять не хочу! — лицо Анфисы помрачнело. — Говорят, тех трёх армяшек, что всё это затеяли, приговорили к высшей мере наказания.

— Да их не только к стенке поставить, их на огне спалить — и то мало будет, — со злостью сказал Шелестов. — Это всё правильно, что их осудили, только людей-то назад не вернёшь, вот в чём дело. А пожар в гостинице… как бишь её?

— «Россия»? — подсказала Анфиса.

— Да, в «России». Объявили, что кто-то там позабыл включенный паяльник, а я так считаю, что это самая настоящая диверсия была. Горели все тринадцать этажей, а пожарные лестницы доставали только до седьмого. Это как? Люди заживо в огне помирали. А ты говоришь, город… — задумчиво протянул он. — Нет, я бы в город не поехал ни за какие коврижки. По мне лучше наших Озерков в целом свете нет.

— Старый ты стал, Гришенька, вот и брюзжишь целыми днями, — неожиданно выдала Анфиса. — Если бы в городе было уж так плохо, зачем бы туда молодёжь рвалась?

— Работать не хотят, вот и рвутся, — не замедлил с ответом Григорий. — В деревне нужно хребет гнуть, а кому ж охота в навозе ковыряться? Сейчас все перетрудиться боятся, вот и бегут, как крысы, в город, бумажки перебирать. Бегут… — недовольно сморщившись, Григорий взялся за поясницу и, прогнувшись назад, смачно крякнул. — Вон, Машка Голубикина, до чего добегалась! Ещё бы чуть-чуть, и бегать некому стало. Уж поваляла её жизнь, изломала до последней косточки, а всё потому, что нечего было от родного дома в бега пускаться. Жила бы в своих Озерках — нет, подалась неизвестно куда, и — на тебе, чуть на тот свет не отправилась. Хорошо, «скорая» вовремя приехала. А то бы Настасье с Николаем хоть в петлю лезь, ведь одна она у них, больше нет никого.

— А вообще-то, уж если на то разговор пошёл, так что в городе, что в деревне, а год от года жизнь только хуже становится, — Анфиса отмахнулась от назойливых комаров сломанной веткой сирени.

— Это чем же тебе плохо живётся? — прищурился Григорий. — Сыта, обута-одета, крыша над головой есть, своя корова, птица…

— А что хорошего в том, что по всей стране цены подняли? Пенсия прежняя, а цены новые. Это как, по-твоему, хорошо?

— Э-э, мать, подожди, давай разберёмся, — Григорий оторвал руку от больной поясницы и многозначительно выставил её перед собой. — От того, что в городе такси подорожало, лично тебе не горячо, ни холодно. Ты на нём хоть раз за всю свою жизнь ездила? — Анфиса отрицательно качнула головой. — И не поедешь, потому что тебе это ни к чему, у тебя рейсовый автобус есть. Так чего ты печёшься о городских толстосумах? У кого деньги есть, им всё равно, десять копеек будут брать за километр или двадцать, они как ездили на такси, так и будут ездить.

— Ну, ладно, насчет такси — я согласна, — уступила Анфиса, — а всё остальное?

— А что у тебя остального? Ателье? Оно тебе даром не нужно. Вон, сходи к Ванькиной жене, Верке, она тебе такую юбку сварганит, будешь первой красавицей на деревне, — уверенно отрезал он. — Самолёты, пароходы — это же всё не для нас с тобой. Нам-то чего горюниться? Нам что, каждый день ковры покупать? Куда их стелить-то, в сараюшку? Или что, озерковским мужикам под самогонку хрусталь надобен? Им было бы что пить, а уж из чего — они найдут, не сомневайся.

— А я и не сомневаюсь, — отозвалась Анфиса. — Таким, как Филька, вообще ничего не надо, была бы водка, а к ней кусок селёдки, вот и всё счастье в жизни.

— Ладно, Фильке ничего не надо, — Григорий согласно кивнул. — А тебе чего не хватает? Чем тебя государство обидело?

— Гриш, ну не всё же в колбасу упирается, — не отступала Анфиса. — Вот, например, книжки. Они почему подорожали? Лес в стране свой, макулатуру люди сдают, тогда зачем было задирать цены?

— Ну надо же, книжки ей понадобились! — всплеснул руками Григорий. — Грамотная ты моя! А что на баяны и аккордеоны цены упали, про это ты почему молчишь?

— Конечно, как же нам с тобой в хозяйстве без баяна? — мгновенно уколола мужа Анфиса.

— Ну, ладно, бог с ним, с баяном! — задним числом понимая, что выбрал не самый лучший пример, завёлся Шелестов. — А то, что машина новая вышла для села, «Нива» называется, и государство снизило на неё цену с десяти с половиной аж до девяти тыщ? На это ты что скажешь? — довольный тем, что наконец-то подобрал столь весомый аргумент, Григорий удовлетворённо улыбнулся, и его правая бровь победно взлетела.

— А то и скажу, что у таких, как мы с тобой, ни десяти с половиной, ни девяти тыщ нет. Вот и весь мой сказ, — спокойно ответила Анфиса.

Григорий хотел возразить ей, но возражать было нечего. Особенно богато Шелестовы никогда не жили, и запредельной суммы в десять тысяч рублей в доме действительно не было, поэтому, не придумав, что можно противопоставить простым доводам жены, Шелестов ограничился тем, что громко вздохнул и безнадежно махнул рукой, словно не желая попусту тратить время на беспочвенные споры.

— Э, что с тобой говорить-то…

Какое-то время Шелестовы сидели молча, слушая, как над их головами шумит густая листва деревьев. Вдали, за автобусной остановкой, блестело на солнце пшеничное поле и, переливаясь под закатными лучами, волны колосьев отсвечивали тёмным золотом. Высоко в небе, плавно взмахивая крыльями, парила какая-то птица, с земли казавшаяся крохотной.

— Смотри, Анфис, а ведь это сокол, — Григорий прищурился и приложил к глазам ладонь. — Я сколько раз замечал: кружит, кружит, а потом сложит крылья, и — камнем вниз — значит, учуял или мышь, или змеюку какую. Схватит — и обратно, в небо. Вот ведь что у него мозгов-то? Чуть, — соединив большой и указательный палец, Григорий поднёс их к самому лицу, — а ведь соображает, бродяга, как ему посподручней с этой гадиной справиться. Взовьётся высоко-высоко, зависнет над дорогой — и швырнёт её с высоты в самую пыль. Смотри, круги начал нарезать, знать, примеривается… — восхищённо прошептал Григорий. — Сейчас он её, родимую…

— Гриш, а кто это у остановки? — напрягая зрение, Анфиса попыталась различить человека у самой кромки поля, но глаза подводили, и, кроме того, что фигура была женской, она ничего больше разобрать не сумела.

— На остановке? Голубикина, легка на помине, — несмотря на свои шестьдесят три, Григорий видел отлично. — Ишь, марафет навела, платье новое, не иначе как встречает кого-то.

— Может, сама в город собралась?

— С пустыми-то руками? Ну-ну… — многозначительно протянул Григорий. — Смотрю я, Анфис, у них с Фёдором что-то намечается. Как Машка в деревню жить вернулась, он вокруг неё так кругами и ходит.

— Это какой же Фёдор, не Матвеевых ли старшенький? — вскинулась Анфиса.

— Он самый, — утвердительно кивнул Григорий. — Вспомни, он как узнал, что Голубикина здесь насовсем остаётся, сам не свой был, несколько дней по деревне ходил, аж светился, впору было масло с лица слизывать.

— Да он-то по Марье сколько лет сох, это всем известно, но только она в его сторону ни разу не взглянула, — усомнилась Анфиса. — И потом, какой он ей жених, он институтов не кончал, парень деревенский, а она барышня образованная, учительница… — уважительно добавила Шелестова.

— Жених или не жених, это мне неведомо, а что-то промеж них есть, это я тебе говорю, — упёрся Григорий.

— Ладно, знаток, время покажет, кто кому жених, — недоверчиво отмахнулась Анфиса.

— Смотри-ка, Анфис, рейсовый идёт, — Григорий протянул руку в сторону дороги, по которой, поднимая облако сизой пыли, двигался небольшой автобус. — Вот сейчас мы узнаем, кого наша королевна дожидается.

Буквально через минуту, пересчитав все дорожные ухабы, маленький ЛИАЗик описал около конечной остановки небольшой полукруг и, устало шлёпнув дверками, выпустил пассажиров наружу.

— Ну, что я говорил?! — в азарте Григорий хлопнул себя по коленке. — Федьку она ждала!

— Да может, он ещё сам по себе приехал, — упорствовала Анфиса.

— Ага, поэтому Машка его под руку взяла, — вглядываясь вдаль, деловито добавил Григорий, — только потому, что он сам по себе, а она сама по себе.

— Ну, мало ли что, встретились два человека, и всё, а ты уж и пошёл писать круги.

— Анфис, а чего ты так упёрлась? — глаза Григория подозрительно сверкнули. — Тебе что, обидно, что она от нашего Кирюшки нос отворотила?

— Да ты что такое удумал! — ахнула Анфиса. — Знаешь что, пойдём в дом, а то ты от нечего делать ещё что-нибудь измыслишь.

Вечером, лёжа без сна под тяжёлым ватным одеялом, Анфиса вспоминала две маленькие фигурки на косогоре у остановки, и её душа беспокойно маялась. Объяснить свою тревогу она не могла, но, пропуская удары, сердце то затихало совсем, то начинало биться часто и отрывисто: что-то будет… что-то будет… что-то будет…

* * *
— Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навеки великая Русь!
Да здравствует созданный волей народов…

Убрав громкость радиоприёмника, Григорий на цыпочках подошёл к кровати Кирилла и, боясь потревожить сладко спящую Любашу, тихонько затряс его за плечо.

— Слышь, Кирюх, вставай, — зашептал он, — а то весь клёв проспишь.

— А сколько сейчас? — не открывая глаз, Кирилл повернул к тестю голову.

— Так уже шесть, гимн играли.

— Ещё только шесть? — вздохнув, Кряжин дрогнул склеенными со сна ресницами.

— А сколько тебе надо, двенадцать? Вставай, если хочешь идти, а то вся рыба на дно ляжет, ни одной поклёвки не будет, — опасаясь, что своим перешёптыванием они разбудят Любу, Григорий ещё раз ткнул Кирилла в плечо костяшкой согнутого пальца и потихоньку вышел из комнаты.

Через минуту, зевая во весь рот и сонно потирая глаза, из-за шторы показался Кирилл.

— Утро доброе, дядь Гриш.

— Ну и здоров ты спать! — вместо приветствия вскинул брови Шелестов. — Тебя добудиться — легче самому за рыбой пойти. Ты хоть удилище-то с вечера настроил?

— Обижаете! — Кирилл несколько раз брякнул железным стержнем умывальника.

— Я вот тут тебе чуток теста замесил, вдруг на червя брать не станет, — Григорий выложил из кармана на стол круглый кулёк, завёрнутый в мягкую бумагу. — Ты, Кирилл, долго-то не сиди. Если будет клёв — одно, а если нет — времени зазря не теряй, ступай к дому, дел полно.

— А чего нужно-то, дядь Гриш? — Кирилл наклонил тяжёлую трёхлитровую банку с вечерним молоком, налил чашку до краёв и, приподняв холщовую тряпицу, отломил приличную горбуху белого хлеба.

— У сарайки чурбаки берёзовые лежат, их перерубить бы. Которые потоньше, я сам расколол, а с этими мне не управиться, больно тяжёлые, а у меня поясница не гнётся, — словно оправдываясь, добавил Григорий. — И ещё надо бы слазить на чердак: как дождь, так где-то возле трубы стукает, наверное, крыша прохудилась, посмотреть бы.

— Сделаем, дядь Гриш, — с набитым ртом пообещал Кирилл.

— Сделаем… Когда сделаем-то? У тебя отпуска неделя осталась, — с сомнением проговорил Шелестов, — скоро уж в Москву обратно. Мишка-то когда из лагеря приезжает, скоро?

— Скоро, двадцать пятого, — зажмурившись, Кирилл кивнул.

— Жалко, он у нас с бабкой всего-навсего месячишко погостил, — сокрушённо проговорил дед. — Мы думали, он на всё лето останется. А он, пострелёнок, пшик — и нету его!

— Да мы тоже с Любашей рассчитывали, что он здесь подольше поживёт, — Кирилл вытянул из чашки последние капли молока и вытер губы тыльной стороной руки. — А дня за три до моего отпуска позвонил Артемий Николаевич и предложил две путёвки в пионерский лагерь на юг, в Анапу, на вторую смену. Через профсоюз вышло почти бесплатно, ну, мы и решили, пусть мальчишки съездят, на море поглядят.

— Так он не один? — Григорий механически поправил загнувшийся уголок холщовой салфетки.

— Нет, они с Кропоткиным на пару отправились, — чтобы не шуметь, Кирилл встал и переставил табуретку руками. — Ну, я пойду, а то совсем клёв уйдёт.

— С богом! Я за тобой закрою, ступай, — ухватившись одной рукой за край стола, а другой за больную поясницу, Шелестов встал. — Иди в наш затон, я с вечера там прикорм раскидал, должно клевать.

— Спасибо, дядь Гриш! — Кирилл довольно улыбнулся. — И что бы я без вас делал!

— Ступай, подлиза ты эдакий! — брови старика разгладились. — Да не забывай на часы поглядывать.


Когда Кирилл дошёл до затона, уже полностью рассвело. От утренней росы трава была влажной и холодной. Сняв с себя брезентовую куртку, он свернул её в несколько раз и положил на землю. Кряжин неторопливо распутал леску, насадил на крючок червяка и, плюнув на него для везения, почти бесшумно забросил поплавок на воду.

На само́й реке течение было достаточно сильным, но здесь, в небольшом затоне, в окружении старых плакучих ив, вода стояла неподвижно, и высокий штырёк крашеного пера поплавка почти не шевелился. Усевшись на куртку, Кирилл поставил рядом с собой небольшое жестяное ведро, консервную банку с червями и, зацепившись взглядом за блестящую гладь реки, начал ждать.

По ровному, едва покачивающемуся зеркалу скользили невесомые жучки. Расставив длинные проволочки ног, они толчками передвигались по воде, и тут же по поверхности разбегались частые кружочки слабой ряби. Насекомые были до того лёгкими и прозрачными, что с берега их почти не было видно, и сверху Кириллу казалось, будто кто-то невидимый то и дело дотрагивается до воды остро заточенным карандашом. Изредка над рекой мелькала блестящая чешуя крупной рыбины. Оттолкнувшись от воды, она выпрыгивала на воздух и, сверкнув своим драгоценным нарядом, с громким всплеском уходила на глубину.

Звенели комары. Кирилл больше часа безотрывно следил за поплавком, но сегодня клёва не было. Устав от постоянного напряжения, он откинулся на взгорок спиной и, прикрыв глаза, принялся слегка массировать веки. Наверное, Григорий Андреевич был прав, за рыбой нужно было приходить раньше, по утрянке, часа в четыре, а сейчас, в начале восьмого, в затоне нечего было делать.

Кирилл, запустив пальцы в волосы, с силой провёл ими по коже головы и сладко потянулся. Вот дуралей, спал бы сейчас в тёпленькой постельке под боком у жены и в ус не дул — нет, надо было тащиться за полкилометра на реку на съедение комарам! Да лучше бы он дрова тестю переколол, и то бы пользы было больше. Лениво подняв голову, Кирилл взглянул на неподвижно торчащий из воды поплавок и снова откинулся на траву. Ну, что ж, пора закругляться, от такой рыбалки толка всё равно не будет.

Подавшись вперёд, он уже хотел протянуть руку за удилищем, как совсем рядом с ним, на бровке косогора, чуть левее затона, послышались чьи-то голоса. Облокотившись на землю, Кирилл приподнялся и вытянул шею, пытаясь углядеть ранних прохожих, но трава была слишком высокой, да и длинные висячие ветки плакучих ив отгораживали от него панораму плотной зелёной стеной. Судя по шуршанию травы под ногами, людей было двое, причём по тихому смеху можно было понять, что одна из них — женщина. Парочка обошла затон слева, спустилась вниз и, расположившись почти у самой воды, пропала из глаз.

Поплавок по-прежнему стоял неподвижно, и, подождав ещё несколько минут, Кирилл решил сворачивать удочку. Возвращаться с пустым ведром было обидно, тем более что на середине реки играла крупная рыба, но, видимо, сегодня был не его день, и, с досадой вздохнув, Кирилл принялся скручивать леску. Подняв куртку с земли, Кряжин стряхнул с неё налипшую грязь и начал не спеша подниматься на пригорок.

Идти назад было тяжелее. Подсохшая трава, сплетаясь вокруг ног, то и дело цеплялась за сапоги, и, чтобы не споткнуться, Кириллу приходилось внимательно смотреть на тропинку. Солнце поднялось над полем уже довольно высоко, и, хотя его лучи ещё не были пронзительно горячими, воздух нагрелся вполне достаточно для того, чтобы Кирилл ощутил, насколько тяжёлым было всё его обмундирование. Из-за налипших на каблуки комьев глины каждый шаг в гору давался с трудом, да и брезентовая куртка, насквозь пропитавшаяся влагой, подъёма, увы, не облегчала.

Сделав несколько шагов, Кирилл снова услышал где-то совсем рядом приглушённые голоса и, подавшись чуть вправо, увидел, что в высокой траве, почти у кромки реки, сидят двое. Лиц этих двоих Кириллу видно не было, но даже со спины он безошибочно определил, что женщина, прижавшаяся щекой к плечу высокого чернявого мужчины, — Марья.

Внутри него неожиданно что-то ёкнуло, и, не вдумываясь в то, что делает, он пригнулся к траве и, стараясь не шуметь, снова спустился по косогору и оказался у ближних ив, шагах в пятнадцати от того места, где сидела Марья. Зачем он это сделал, Кирилл не знал, да и, честно говоря, едва ли задумывался об этом. Поставив ведро на землю и положив рядом удочку, он бесшумно прокрался к густым ветвям, касающимся воды, и, оказавшись за импровизированным занавесом, принялся наблюдать за ничего не подозревающей парочкой.

О том, что произойдёт, если его укрытие по случайности будет рассекречено, Кирилл не думал. Глядя сбоку на Марью, он испытывал странное чувство. Сосущая сладкая боль разливалась волной по всему его телу и, заставляя поднывать сердце, отдавалась где-то между лопатками. Загорелые пальцы Фёдора неспешно перебирали пшеничные локоны Марьи, а Кирилл чувствовал, что внутри него зарождается приступ неукротимой злости. Испытывая необоримое желание вцепиться в эту загорелую руку, он с замиранием следил за тем, как грубые пальцы прошлись по нежной шее Марьи, и, ощущая, как внизу живота тихо заныло, скрипнул зубами. Кирилл был не в силах подняться и уйти. Он сверлил взглядом эту деревенскую идиллию и чувствовал, как с каждой минутой к его горлу всё сильнее и сильнее подкатывает дурнота.

Слушая приглушённый бархатистый смех, Кирилл испытывал поистине танталовы муки и, не понимая, что с ним творится, что есть сил сжимал гладкие ветки ив. Будь его воля, он немедленно развернулся бы и ушёл, но его ноги, обутые в тяжёлые резиновые сапоги, словно приросли к месту. Стиснув зубы, Кряжин смотрел на то, как Фёдор, наклонившись над его бывшей женой, слегка подтолкнул её в траву и принялся нежно целовать.

Смеясь, Марья без сопротивления принимала поцелуи Фёдора, а в ушах Кирилла стоял такой колокольный звон, что, казалось, ещё немного, и его черепная коробка треснет на части, как сухой грецкий орех. Облизывая языком пересохшие губы, он был готов выть от досады, забыв и о брошенных в траве ведёрке и удочке, и о неколотых дровах у сараюшки тестя. Он сжимал кулаки, с ненавистью глядя на чернявого парня, и хрящеватые желваки на его скулах ходили ходуном.

Навалившись на Марью, Федор прижал её грудью к земле. Тут Кирилл до крови прикусил губу, и его голова пошла кругом. Тихо постанывая, Марья извивалась под тяжестью огромного тела, и, смелея, Фёдор всё крепче и крепче вжимался в маленькую худенькую фигурку на траве. Чувствуя, как внутри него всё гудит, Кирилл сдавленно захрипел, и перед его глазами поплыли яркие круги. Разрывающая боль в голове становилась всё невыносимее, но он все стоял, как будто намертво приклеенный к месту, и не мог заставить себя отвести взгляда от бывшей жены.

— Машенька… — рука Федора скользнула по бедру Марьи, и Кирилл не выдержал.

Подхватив ведро, он, не разбирая дороги, ринулся вверх на взгорок и, петляя, словно заяц, помчался к дому. Острая режущая боль пульсировала в висках, разрывала ему голову и, обжигая глаза, отдавалась в переносице. Издавая хриплые рыкающие звуки, Кряжин аршинными шагами удалялся от проклятого затончика, приминая сапожищами траву и размахивая пустым ведром.

Волна безумной ревности, захлестнувшая Кирилла, была настолько сильной, что он ничего не видел и не слышал вокруг себя. Перед его глазами ежесекундно всплывала загорелая рука чужого мужика, ласкающая бедро Марьи, а в ушах, отдаваясь многократным рефреном, звучал её переливчатый бархатистый смех.

— Зараза! Вот зараза! — сквозь зубы зло цедил он и, сшибая пустым ведром толстые стебли цветущего репейника, от всей души ненавидел маленькую хрупкую фигурку с разметавшимися по траве пшеничными волосами. — Да что ж ты вытворяешь, мать твою?!

Волна ярости достигла своего апогея и, заслонив от Кирилла белый свет, ударила в голову ослепительной вспышкой, от которой перед глазами всё поплыло кроваво-алым. Не соображая, что творит, Кирилл размахнулся и с плеча рубанул сухим ореховым удилищем по стоявшей у дороги берёзе. Удочка оглушительно хрустнула и разломилась на две равные половины, обдав сдуревшего от ревности Кирюху мелкой острой щепой. Внезапно отрезвев, Кряжин бросил испорченную уду в сторону и, прислонившись спиной к дереву, тихо засмеялся.

— Ты бы ещё ей в горло впился, собственник несчастный! — увидев себя, на карачках крадущегося к кустам у воды, он зажмурился и, не переставая смеяться, замотал головой. — Ну и хорош же ты был! Повезло ещё, что никто не застукал, в век бы не отмылся! — на глазах Кирилла выступили слёзы. — Многоженец! Деревенский султан! — протянув руку, Кирилл взял то, что осталось от удочки, и, приставив одну половинку к другой, громко выдохнул: — Ещё одна такая рыбалка, Кряжин, и ты свихнешься от ревности.

* * *

— Любушка, а ты случайно не знаешь, что такое произошло с нашим Кирюшей? — усадив маленькую Аннушку к себе на колени, Анфиса протянула ей бутылочку с молоком. — Какой-то он странный сегодня, вроде как не в себе. Пришёл с рыбалки — есть отказался, удочку где-то сумел поломать… — она недоуменно пожала плечами. — И вообще… весь день долбит колуном, как будто чью-то душу вышибает.

— Так отец же сам попросил его переколоть все оставшиеся чурбаки, — удивилась Любаша, — вот он и колет.

— Колет-то колет, да как-то… странно… — задумчиво протянула Анфиса. — Может, случилось у него чего?

— Не выдумывай ты, мам, лишнего, — Любаша бросила взгляд в окно, — ну что у него могло случиться?

— Да мало ли что… — томимая дурным предчувствием, Анфиса опустила глаза. — И опять же, где он ухитрился так удочку разбить?

— Далась же тебе эта удочка! — громко проговорила Любаша. — Вот ведь ценность нашла: кусок орешины да два метра лески!

— Разве дело в леске? — неохотно уронила Анфиса, и отчего-то перед её глазами всплыло узкое личико Марьи с пронзительными серо-зелёными глазами и огромной копной золотисто-пшеничных волос.

— А в чём? — Любаша непонимающе посмотрела на мать. — Знаешь что, не забивай ты себе голову всякими глупостями.

— Ты думаешь? — Анфиса попыталась выбросить нехорошие мысли.

— Я не думаю, я уверена.


…Над Озерками уже спустилась глубокая ночь, когда Анфисе показалось, будто бы в сенях скрипнула дверь. Прислушиваясь, она привстала на локте, затаила дыхание и стала вглядываться в кромешную темноту, но в доме больше не раздавалось ни единого звука. Подождав пару минут, она опустила голову на подушку и уже решила, что скрип ей почудился со сна, как вдруг в дверном проёме горницы появилась чья-то высокая тень.

— Кирилл, ты, что ли? — от испуга сердце Анфисы часто заколотилось.

— Я, тёть Анфис, — стараясь не скрипеть половицами, Кирилл на цыпочках переступил дверной порожек и, словно цапля, высоко поднимая длинные ноги, на ощупь двинулся к своей комнате.

— Ты чего полуночничаешь? — негромко прошептала она.

— Мне на двор надо было, — так же тихо ответил он. — По нужде.

— Нечего было на ночь молоко глушить, — успокоившись, Анфиса зевнула и, укрыв одеялом ухо, уже повернулась на другой бок, как вдруг снова привстала на локте. — Кирюш, а ты дверь за собой запер? — внезапно ей показалось, что от зятя тянет сигаретным дымом.

— А как же, запер, — шёпот Кирилла уже слышался у самой шторки.

— Ну и хорошо, — устроившись поудобнее, Анфиса закрыла глаза и тут же провалилась в сон.


Проснулась она оттого, что где-то далеко-далеко, чуть ли не на другом конце деревни, слышались неясные крики.

— Гриш, а Гриш! — Анфиса затрясла мужа за плечо.

— Чего тебе? — сонно выдохнул он.

— Слышишь, на улице кто-то кричит? — Анфиса с тревогой прислушалась.

— И что тебе неймётся? Спи, ночь на дворе, — Григорий недовольно закряхтел и, повернувшись на другой бок, плотнее укрылся одеялом. — Мужики нажрутся и ходят по деревне, горланят почём зря, а ты всё слушаешь. Спи давай, нечего скакать.

Закрывшись одеялом до самой макушки, Григорий затих, но вскоре зашевелился снова.

— Анфис, ты уже спишь?

— Нет ещё. А что?

— Слышь, — Григорий отбросил край одеяла, — а ведь и впрямь где-то кричат. Что это может быть, как думаешь?

— Не знаю, — лёжа на спине, Анфиса во все глаза глядела на тёмный силуэт мужа.

— Уж не пожар ли где? — испуганно прошептал Григорий, глядя на редкие слабые отсветы, время от времени отражавшиеся на крашеных переплётах дальнего окна.

Стараясь не перебудить весь дом, он потихоньку сдвинулся к краю постели и, опустив ноги на пол, на цыпочках подошёл к окну.

То, что он увидел, заставило его на миг оцепенеть. На дальнем конце деревни, разрывая черное небо огромными рыжими всполохами, пылал пожар, и его длинные ржавые языки вылизывали тёмную высь августовской ночи, поднимаясь к самому небу.

Рванув кверху железный шпингалет, Шелестов обеими руками распахнул окно, и тотчас же до слуха Анфисы донёсся сухой оглушительный треск, отдалённо напоминающий ружейные выстрелы, и чьи-то хриплые крики.

— Гриш, что это? — боясь поверить в страшное предположение, Анфиса сжалась под одеялом в комок и почувствовала, как между лопаток побежали холодные мурашки.

— На том конце что-то горит, — с беспокойством отозвался Шелестов.

— Не Матвеевы ли? — вопрос вырвался сам, ещё до того, как Анфиса успела что-либо сообразить.

Испугавшись того, что случайно сказала лишнее, Анфиса прижала к губам руку и с тревогой посмотрела на силуэт мужа, выделявшийся на фоне окна неровным тёмным пятном, но Григорий, поглощённый зрелищем далекого зарева, не придал значения её странным словам.

— Чёрт знает, может, у них, а может, где ещё, отсюда толком не видать, — Григорий закрыл окно. — Пойду Кирюху будить, надо бечь помогать, неровён час, ветром по крышам пойдёт.

— Да куда тебе на пожар, сиди дома, там и без тебя пожарников хватит! — со страхом проговорила Анфиса.

— Ты в своём уме? А если б у нас горело, а все, как мыши, по домам попрятались?! — в голосе Григория послышалось плохо сдерживаемое раздражение. — Пойди лучше вёдра нам с Кирюхой приготовь, да пошевеливайся!

— У тебя ж радикулит! — громким шёпотом проговорила Анфиса. — Кому ты там нужен такой неповоротливый?

— Дура! Там у людей беда, а она меня к своей юбке пристёгивает! Беги в сарай за вёдрами, я сказал! — не на шутку разозлившись, Григорий прихлопнул кулаком по подоконнику, и, поняв, что муж шутить не намерен, Анфиса пулей метнулась с кровати и, нащупав в темноте халат, наощупь выскользнула из комнаты.

Августовская ночь выдалась холодной и волглой. Включив в сенях свет, Анфиса открыла настежь дверь и, подперев её лежащим у входа круглым булыжником, поспешила к сараю. Свет из освещённых окон кухни и распахнутой двери падал на дорожку, и какое-то время Шелестова могла почти бегом бежать, но в нескольких метрах от сарая он рассеивался и, смешиваясь с кромешной тьмой, пропадал совсем. Жалея, что впопыхах она не догадалась прихватить с собой фонаря, Анфиса скрипнула дверью сараюшки, шагнула вовнутрь и ощупью двинулась по левой стене.

В углу, наставленные одно на другое, стояли жестяные и пластмассовые вёдра. Определить, какие из них целые, какие прохудившиеся, в темноте было невозможно, поэтому, подняв всю стопу целиком, Анфиса понесла её на освещенное пространство. Вёдер было много, но часть из них совсем старые, насквозь ржавые, которые использовались только для того, чтобы во время ночных заморозков накрывать молодую рассаду огурцов, а часть — с хлипкими ненадёжными ручками, явно негодные на то, чтобы в них переносили тяжести.

Кое-как выбравшись из сарая, Анфиса добежала до освещённой части дорожки и, уронив вёдра на землю, спешно принялась выбирать из них самые лучшие. Эмалированные десятилитровые вёдра с круглой деревянной ручкой посередине выгнутой дужки отлично подходили, но их было только три, поэтому Анфисе пришлось бежать в сарай снова.

Когда Григорий и Кирилл выбежали на крыльцо, около лавочки уже стояло четыре добротных ведра и лежала почти что новая железная лопата. Кутаясь от холода в халат, Анфиса стояла у лавки и со страхом вглядывалась в дальние всполохи, разрывающие тёмное небо своими длинными рыжими когтями. В темноте дыма видно не было, и от этого грандиозное багровое зарево казалось ещё страшнее.

Любаша в одной ночной рубашке стояла на верхней ступени крыльца и, грея босые ступни, часто переминалась с ноги на ногу. Обхватив себя руками, она тоскливо смотрела на приготовления мужчин, но отговаривать их не решалась.

— Ну, мать, не поминай лихом! — Григорий подошел к жене, коротко ткнулся носом в её щёку и, подхватив два ведра, быстрым, слегка прихрамывающим шагом заспешил к калитке. Ему вдогонку бросился Кирилл.

Скрипнув в темноте, калитка отворилась, и в руках Григория тут же зажёгся маленький электрический фонарик. Прыгая по выбоинам, крохотный огонёк начал удаляться и скоро пропал совсем.

— Любаш, пошли в дом, на улице холодно, ты босая, как бы не простудилась, — Анфиса закашлялась и стала медленно подниматься по ступеням. — Вот что значит последний дом. Живи мы где-нибудь в серёдке, уже сто раз бы кто-нибудь мимо пробежал да в окно стукнул, а тут мы на отшибе… — закрыв за собой входную дверь на засов, Анфиса погасила в сенях свет и вошла в кухню.

— Беда-то какая, — всё ещё находясь под впечатлением от зрелища гигантских языков огня, проговорила поражённая Любаша. — Интересно, отчего дом загорелся? Может, свечку забыли?

— Может, и так, — замявшись на секунду, быстро зашептала Анфиса. — Ты бы, Любка, спать ложилась, а то Анютка вскочит ни свет ни заря, и будешь завтра как сонная муха. Я сама наших подожду, а ты ступай.

— Нет уж, давай ждать вместе.

— И что толку куковать на пару? Иди, я тебе говорю, ложись, — неожиданно в тоне матери проступило раздражение.

— Не шуми, Аньку разбудишь, — решив, что мать ворчит от волнения, Люба подошла к ней со спины и обняла за плечи. — Мамочка, не сердись, я ведь всё равно не смогу уснуть, пока отец с Кирюшей не вернутся, так что я уж лучше тут, с тобой, посижу, чем буду крутиться под одеялом с боку на бок. Хорошо?

Анфиса ничего не ответила, а только тяжело вздохнула.

— Ну что ты так переживаешь? — стараясь хоть как-то успокоить мать, сочувственно проговорила Люба. — Вернутся, никуда не денутся, они же не на войну ушли.

— Да лучше б на войну, — неожиданно произнесла Анфиса. — Ведь чуяло же моё сердце, чуяло…

— Мам, не говори так, — на лицо Любаши набежала тень.

— Хорошо, больше не стану, — взяв себя в руки, Анфиса подняла голову и нашла в себе силы улыбнуться дочери.


Пожар смогли погасить только к утру. Бушевавший огонь был настолько силён, что ни сбить его, ни даже подойти к горящему дому было попросту невозможно. Черпая воду вёдрами из неглубокого зацветшего прудика метрах в тридцати оттуда, люди больше трёх часов заливали соседние дома, боясь, что пламя перекинется дальше. Озерковцы окатывали водой бревенчатые стены и ждали пожарных машин, но те почему-то ехали слишком долго и смогли прибыть на место, только когда от Матвеевского сруба остался один полыхающий остов.

К пяти утра всё было кончено. Бывший дом Матвеевых растащили баграми на обугленные брёвна, и он превратился в жалкое пепелище, всё ещё курящееся едким, вонючим дымом. Ни сарая, ни бани, ни хлева спасти не удалось, только в самом конце участка, будто насмехаясь над былым достатком владельцев, огороженная высоким крепким забором, стояла крохотная будочка покосившегося туалета.

— Что, Кирюха, досталось нам с тобой сегодня? — подхватив вёдра, Григорий последний раз взглянул на разбросанные по земле дымящиеся головешки и громко вздохнул. — Вот так, живёшь, живёшь, а потом — раз, и ни кола ни двора. Хорошо ещё, все спаслись. А ты — ничего, не растерялся, ловко Федьку за шкирку из огня вытянул! Если бы не ты, задохнулся бы Матвеев, как пить дать, угорел в дыму. Ну, ладно, пойдём отсюда, а то меня от гари уже с души воротит. Молочка бы глотнуть, что ли…

Медленно переставляя ноги, Кирилл и Григорий двинулись по направлению к дому и в половине шестого уже стучались в дверь.

— Мать, тащи молока, умотались мы с Кирюхой — дух вон, — ноги Шелестова подкосились, и он буквально мешком рухнул на табуретку. — Стар я стал для таких подвигов.

— Гриш, а отчего загорелось-то? — Анфиса поставила перед мужчинами по литровой кружке, до краёв наполненной свежим молоком, и стрельнула глазами в сторону Кирилла.

— Да кто ж его знает? — Шелестов залпом выпил половину и, крякнув, вытер губы рукой. — Может, Федька с самокруткой закемарил, может, ещё что, разве теперь дознаешься? Мать, а зять-то у тебя — герой!

— Герой? — Любаша и Анфиса одновременно посмотрели на Кирилла.

— Ещё какой герой-то! — гордо проговорил Григорий. Отхлебнув молока, он бросил на женщин интригующий взгляд. — Ты глазки-то не прячь, — Шелестов взглянул на смутившегося от его слов Кирилла.

— Да какой я герой, дядь Гриш! — на смуглых щеках Кряжина заиграли желваки. — Вы наговорите!

— А что? — Григорий выдержал паузу. — Вот лично я считаю, что нашему Кирюшке правительство обязано выдать орден — за спасение человека на пожаре. Если бы не он, Федька Матвеев уже передавал бы привет всем покойным тётушкам. И как его Кирюха углядел? Там такая копоть была — носа собственного не видать, а он, — Шелестов кивнул на зятя, — вдруг сорвался и, как оглашенный, бросился в самое пекло. Я сначала даже не понял, зачем он туда полез, а уж потом сообразил, что он в эту дымину за Федькой сиганул. Вытащил этого балбеса за шкирку, как котёнка, и сам рухнул, насилу мы его водой отходили. Вот так оно все и было.

— Кирюшенька! — прижав руку ко рту, Анфиса села на табуретку и, закрыв глаза, устало покачала головой. — И чего только в голову не придёт! Господи, совсем я на старости лет из ума выжила!

— Это ты о чём, мать? — допив молоко, Шелестов с удивлением уставился на жену.

— Бог меня простит, — светло засмеявшись, Анфиса встала, подошла к сидящему у стола зятю и, обняв его за плечи, погладила по густым, пропахшим дымом тёмным волосам.

* * *

— Ты чего сегодня так рано? — пропуская Игоря в квартиру, Лидия отступила в глубь коридора и бросила на него беспокойный взгляд. — Что-то случилось?

— Да нет, с чего ты взяла? — Кропоткин, стараясь не глядеть в лицо жене, быстренько проскользнул в дверь и, повернувшись к вешалке, начал тянуть время. — Вот до чего дожили, а? Муж приходит с работы всего на какой-то час раньше, а жена уже готова броситься в панику! — стряхнув со шляпы несуществующие пылинки, Игорь скинул с себя плащ и, повесив его на крючок, принялся расшнуровывать дорогие кожаные ботинки. — И что вы за народ такой, женщины, всё-то вам не так, всё-то вам не то! — убрав шнурки внутрь обуви, он распрямился, выдавил из себя неестественную улыбку, и вдруг, побледнев как полотно, неожиданно выдал: — Лидуся, у Наташи скоро родится ребёнок, — Кропоткин, на секунду замешкавшись, беспомощно искривил губы и, чувствуя, как в ушах нарастает противный звон, торопливо уточнил: — Мой.

— Ребёнок? Какой ещё ребёнок? — в первое мгновение Лидия растерялась до такой степени, что не сразу сообразила, о чём идёт речь.

— Ну… хм, — Кропоткин неопределённо хмыкнул и, скользнув по лицу Лидии взглядом, снова отвёл глаза в сторону, — Лидочка, ты меня удивляешь: что значит какой? Обыкновенный, — неловко приподняв одно плечо, он наклонил к нему голову. — Прости, малыш, что я вот так, с порога, но уж лучше сразу, чем ходить вокруг да около, — зацепившись взглядом за верхнюю пуговицу Лидиной блузки, он ожидающе замер. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

— А что ты ожидаешь от меня услышать?

— Ты же не немая, скажи хоть что-нибудь.

— Поздравляю, — бесцветно бросила она.

— И это всё? — в тоне Игоря послышалась обида.

— А что тебе ещё нужно? — шевельнула губами Лидия.

— Ну, знаешь ли… — скривившись, Кропоткин презрительно хмыкнул и, не надевая тапочек, направился в большую комнату. — Интересная у нас с тобой кадриль получается. Я сообщаю тебе, что скоро стану отцом, а ты молчишь, словно в рот воды набрала. Ты хоть поняла, что я тебе сказал, или нет? — Игорь, сунув руки в карманы, на пятках развернулся к дверям и, совершенно уверенный в том, что онемевшая от неожиданности жена стоит у него за спиной, приготовился смерить её уничижительным взглядом, но, кроме него самого, в комнате никого не было. — Лидия! Что за идиотские штучки? Ты где?

Вытащив руки из карманов, Кропоткин в несколько шагов пересёк коридор и оказался в кухне. Лидия курила, стоя лицом к окну, и, нахмурившись, задумчиво смотрела через стекло на улицу.

— Между прочим, я с тобой разговаривал, — в тоне Кропоткина послышался упрёк. — Что ты тут делаешь?

— Скорблю, — над пышной шапкой белокурых волос Лидии появилось мутно-белое облачко дыма. — Большое знание рождает большую скорбь.

— Может, ты повернёшься ко мне лицом? Меня доконала твоя дурацкая привычка при каждом нужном и ненужном случае демонстрировать свою спину! — опустившись на табуретку, Кропоткин положил правую руку на стол и начал беспорядочно барабанить по столешнице длинными музыкальными пальцами. — Что же это за наказание такое, в самом деле? У других жёны как жёны, одна ты у мамы дурочка!

Затянувшись, Лидия не спеша выпустила дым через ноздри и повернулась к Игорю.

— Скажи мне, друг мой Кропоткин, а зачем тебе потребовался второй ребёнок, если тебе не нужен первый? У такого, как ты, даже хомячок сдохнет голодной смертью, не то что живой человечек.

— Да что бы ты ещё понимала! — от язвительного тона Лидии Игоря всего передёрнуло. — Совсем скоро мы начнём с Наташенькой новую жизнь…

— …на старый лад, — кивнула Лидия. — Знаешь что, Игоряша, нечего откладывать исполнение замечательных проектов на потом: собирай-ка ты свои манатки и катись в светлое будущее прямо сегодня.

— Ты решила меня выгнать? — на губах Игоря заиграла ироническая улыбка. — Какая прелесть! Милая, ты, наверное, забыла, кто ты и кто я. Без моих денег ты — ноль без палочки, пустое место, тьфу, — символически плюнув, Кропоткин демонстративно покрутил носком по линолеуму. — Я уйду отсюда тогда, когда сочту нужным, так что, будь добра, прикуси язык и прекрати мне указывать.

— Да подавись ты своими деньгами! — рванув дверцу кухонного шкафчика, Лидия схватила жестяную коробку из-под чая и подковырнула плоскую крышку. — На, жуй свои деньги, удав ты поганый! — вытряхнув верхний слой лаврового листа, она выдернула из банки сложенные купюры и, размахнувшись, бросила их Кропоткину в лицо. Разлетевшись по кухне, двадцатипятирублёвые сиреневые бумажки усыпали пол. — Забирай! Забирай всё, что есть, и выметайся отсюда, чтобы мои глаза тебя не видели!

— Собери… — при виде валяющихся на полу денег глаза Игоря сузились.

— Пошёл к чёрту! — ошпарив мужа взглядом, Лидия сделала шаг к дверям, но тут же почувствовала на своём запястье горячий обруч.

— Я сказал, собери! — Кропоткин, страшно сверкнув глазами, со всей силы сжал кисть Лидии и, рванув за руку, толкнул её на пол. — Ты, овца безмозглая, за всю свою жизнь копейки не заработала! Кто тебе дал право швыряться чужими деньгами? — От ощущения собственной беспомощности глаза Лидии наполнились слезами. — Или ты сейчас же соберёшь все до единой бумажки, или… — от злости лицо Игоря стало белым.

— Или что? — от страха губы Лидии еле шевелились.

— Лучше тебе не знать, — не моргая, Кропоткин смотрел в лицо Лидии, и от его пронзительного взгляда у неё по спине бежали мурашки. — Ну что, будешь собирать?!

— Нет. — Голос Славика прозвучал неожиданно, и, вздрогнув, оба родителя повернулись к дверям.

— А ты что здесь делаешь, сопля можайская! Ступай в свою комнату, пока я тебе все рёбра не пересчитал! — в остервенении выкрикнул Кропоткин. — Ишь ты, защитничек выискался! Пошёл вон отсюда!

— Нет. — Сердце Славки было готово остановиться.

— Это ещё что?! — не веря своим глазам, Кропоткин шагнул к сыну.

— Сынок, иди к себе в комнату, мы с папой разберёмся сами, — Лидия заставила себя улыбнуться, но Славка даже не посмотрел в её сторону.

— Сейчас же оставь маму в покое! — кулаки мальчика сжались.

— Это ты мне, сопляк? — левый глаз Игоря задёргался. — Да я же тебя…

— Ничего ты мне не сделаешь.

— Да что ты? — растянув губы в резиновую полосу, Кропоткин угрожающе приблизился к сыну вплотную, но тот, сжав зубы, даже не сдвинулся с места.

— Игорь, прекрати, он же ещё ребёнок!

Боковым зрением Кропоткин увидел, как Лидия поднялась с пола.

— Ребёнок, говоришь? — протянув руку, он ухватил Славку за ухо. — Ну, так я этому ребёнку сейчас уши пооткручу, чтобы неповадно было на отца голос поднимать.

— Отпусти. — Глаза Славки зло сверкнули.

— Сейча-а-ас, — пообещал Кропоткин и что есть силы крутанул ухо.

Присев, Славка вскрикнул от острой горячей боли и вдруг, резко выкинув руку вперёд, ударил отца кулаком по лицу. От неожиданности Кропоткин отпустил ухо и, прижав ладонь к щеке, отступил назад.

— Никогда, слышишь, никогда больше не тронь маму! — зубы Славки скрипели. — Если только ты ещё хоть раз посмеешь поднять на неё руку, я тебя убью! — ломающимся от волнения голосом выкрикнул он. Чувствуя, как к глазам и горлу подступает обжигающая солёная волна слёз, Славка совсем по-детски хлюпнул носом, и губы его задёргались.

— Щ-щенок! — отступив ещё на шаг, Кропоткин смерил сына ненавидящим взглядом. — Ну и оставайтесь здесь подыхать с голода! Чёрт с вами! Только не ждите от меня больше ни копейки!

— Обойдёмся! — ощущая, как правое ухо полыхает огнём, Славка хотел прижать к нему руку, но, решив, что этот жест доставит отцу удовольствие, сдержался.

— Я посмотрю, волчонок, что ты запоёшь, когда у тебя в холодильнике даже тухлой кильки не останется, — сквозь зубы процедил Кропоткин и, криво усмехнувшись, отправился собирать вещи.

* * *

— Доброе утро, — достав из кармана плаща пропуск, Кирилл предъявил его на вахте и, не останавливаясь, толкнул турникет от себя.

— Кирилл Савельевич, не торопитесь! — неожиданно локтя Кряжина коснулась маленькая женская ручка в кожаной перчатке. — Вы будете очень против, если я вас ненадолго задержу?

— Вы мне? — в глубине подсознания у Кирилла промелькнула мысль, что женский голос, прозвучавший только что, был ему знаком, но сообразить, кому он принадлежит, Кряжин не успел. Отступив на шаг от турникета, он обернулся, и его глаза широко раскрылись. — Полина, ты?

— Собственной персоной, — промурлыкала Горлова, и на её губах появилась довольная улыбка. — А чего ты так задёргался, боишься, передадут папочке, что видели нас с тобой под ручку?

— Ничего я не боюсь, — ощущая неловкость, Кирилл на мгновение замялся. — Ты зачем сюда пришла?

— По тебе соскучилась, — хмыкнула она и, оглядев бывшего мужа с ног до головы, нахально ухмыльнулась.

— Полин, что тебе от меня надо?

— Если я скажу, что любви, ты же мне не поверишь, — придвинувшись к Кириллу ближе, Горлова обеими ладонями обняла его руку выше локтя.

— С каких это пор тебя стали интересовать подобные глупости? — Кряжин попытался вывернуться из рук Поли. — Насколько я помню, кроме денег, тебя ничего не занимало.

— Тогда зачем спрашиваешь? — обвившись вокруг руки Кирилла ещё сильнее, Полина прильнула щекой к его плащу.

— Это не ко мне, — Кирилл дернулся в сторону, чтобы освободиться от цепких лапок Поли, но она, прижавшись ещё крепче, по-кошачьи потёрлась щекой о его рукав.

— Кирочка, миленький, ну ты же не злой! — надув губки, она бросила на бывшего мужа умоляющий взгляд.

— Полина, оставь свои ужимки для более подходящего случая, — наигранная невинность бывшей жены начала действовать Кириллу на нервы. — После нашего развода прошло уже бог знает сколько времени, нас с тобой ничего не связывает, мы совершенно чужие люди. Почему же ты решила, что я стану содержать тебя пожизненно?

— Какой же ты жестокий… — в огромных голубых глазах Полины плеснулась боль. — Чужие… содержать… — поджав губы, она длинно вздохнула. — Ты никогда не будешь мне чужим, слышишь? Никогда.

— Это не поможет, — глядя на артистические потуги Горловой, Кряжин усмехнулся одной стороной рта.

— Что ты хочешь, чтобы я бросилась перед тобой на колени и начала умолять о помощи?! — Полина громко сглотнула. — Кирюшечка, милый мой, хороший…

Слова давались ей с великим трудом, и, наблюдая за тем, как лицо Горловой покрывается бледностью, Кирилл отдавал должное её необычайным артистическим способностям.

— Кирочка… добрый мой, любимый мальчик… — сообразив, что её занесло не в ту сторону, Поля сделала длинную паузу. — Мне не к кому больше пойти… Я во многом перед тобой виновата, но, если бы ты только знал, как я упрекаю себя за всё, что когда-то натворила. Верь мне, если бы можно было начать всё заново… — не договорив, она всхлипнула, и по этому влажному всхлипу Кириллу стало понятно, что долгожданная влага наконец-то дошла до глаз.

— Не пойдёт, — Кряжин отрицательно качнул головой.

— Что не пойдёт? — растерявшись, Полечка на миг расслабилась, и драгоценная влага тут же отхлынула от её глаз в обратную сторону.

— Если ты хотела, чтобы я, преисполнившись жалости к твоей нелёгкой доле, пустил скупую мужскую слезу, нужно было отрепетировать эту душещипательную сцену более тщательно.

— Как ты можешь! Я выворачиваю перед тобой всю свою душу, а ты!.. — задохнулась Полина.

— Я не знаю, как там обстоят дела с твоей душой, — Кирилл усмехнулся, — но то, что ты пытаешься вывернуть мои карманы, — это определённо.

— Кирюша, ну ты же не такой! — уцепившись обеими руками за рукава плаща Кирилла, Полина потерянно подняла на него глаза и, словно не выдержав эмоционального напряжения, прижалась к его груди лицом. — Кирочка, я знаю, прошлого не вернёшь, — жарко зашептала она, — но ты — лучшее, что было в моей бестолковой жизни. Ты — самое хорошее и светлое, самое-самое доброе и чистое… — откинув голову, она прикрыла глаза, и её губы, готовясь к поцелую, слегка приоткрылись.

— Скажи, Полин, ты совершаешь рейд по всем своим бывшим мужьям, или я один удостоился такой чести? — хмыкнул Кряжин и перевёл взгляд на настенные часы над проходной. — Если это всё, чем ты хотела со мной поделиться, то я, с твоего позволения, пойду, а то уже и так опоздал на пятнадцать минут.

— Но ты же не можешь бросить меня без средств к существованию! — оторвавшись от груди Кирилла, Полина кинула на него умоляющий взгляд.

— Почему же, очень даже могу, — Кирилл потянулся в карман за пропуском, и Полина поняла, что она проигрывает.

— Но кто-то должен обо мне позаботиться! — чуть не заплакала она.

— Кто-то должен. Но это явно буду не я, — Кирилл отвесил Полине церемонный поклон. — Желаю вам, Полина Артемьевна, удачной охоты. Надеюсь, со следующим мужем вам повезёт несколько больше.

— Да чтоб ты сдох! — запустив в спину удаляющегося Кирилла это доброе пожелание, Горлова шумно выдохнула и поняла, что из двух попыток у неё осталась только одна.

* * *

— Юрий Иванович? — пригладив рукой выбившуюся из пучка прядь, заведующая недоумевающее вскинула брови и скользнула рассеянным взглядом по неровной кафельной плитке стены. — Юрий Иваныч… Юрий Иваныч… — нараспев повторила она. — И кто бы это такой мог быть? — окинув взглядом незнакомую посетительницу с ног до головы, Екатерина Владиславовна задумчиво прикусила нижнюю губу.

Женщина, стоявшая перед ней, выглядела элегантно и чертовски дорого, чего стоили одни модельные кожаные перчатки с отстроченным верхом и крохотными пуговками на запястьях! А часы? Когда эта эффектная барышня отодвинула обшлаг плаща и взглянула на изящный циферблат, украшенный самыми настоящими бриллиантами, у Екатерины Владиславовны буквально перехватило дыхание. Конечно, тяжёлые золотые перстни с рубинами и турмалинами, оттягивающие собственные пальцы многоуважаемой заведующей, были тоже не из последних, но что уж там говорить, до брюликов этой цацы им было ох как далеко!

Юрий Иванович… Заведующая напрягла свою память. Один Иваныч в овощном был, шофёр, невысокий седоватый мужчина лет пятидесяти — пятидесяти пяти, но, судя по внешности этой примадонны, речь шла не о нём, тем более что звали его Фёдором, в этом Екатерина Владиславовна была совершенно уверена. Больше Иванычей в её подчинении не было.

— А вы ничего не перепутали, тот, кто Вас интересует, действительно работает здесь? — уголки губ заведующей, густо накрашенных алой помадой, поползли вниз. Подняв глаза, она как будто случайно взглянула на красивые серьги, блестевшие в ушах богатой девицы, и из её груди невольно вырвался приглушённый завистливый вздох.

— Нет-нет, это совершенно точно, — женщина с трудом сняла обтягивающую перчатку, поочерёдно потянув за каждый пальчик, и на её ладони показалась белая бумажка, сложенная в несколько раз. Небрежно бросив дорогую перчатку в сумочку, она стала разворачивать замявшийся листочек, и на её безымянном пальце блеснуло кольцо, при виде которого по спине Екатерины Владиславовны побежали мелкие мурашки самой настоящей зависти. — Вот, посмотрите, — отразившись от прозрачных белых камушков, лучи искусственного света ударили заведующую в самое сердце, — разве это не ваш адрес? — наманикюренные ноготки пробежались по обрывку ученического листочка в линейку.

— Да нет, адрес и в самом деле наш, но никакого Юрия Ивановича… — внезапно Екатерина Владиславовна запнулась. — Постойте, есть у нас один Юрий. Уж не знаю, насколько он Иваныч… — усмехнувшись, заведующая прикрыла глаза и повела головой из стороны в сторону, — но, кроме Юрки-грузчика, предложить мне вам больше некого.

— Юрка-грузчик? — вслух повторила женщина, и в её лице появилось что-то брезгливое. — Да нет, вероятно, мы говорим о разных людях. Тот, кто мне нужен, никогда бы не стал копаться в гнилых овощах.

— Милочка, у нас овощной магазин, а не отдел парфюмерии, — замешательство богатенькой дурочки доставило Екатерине Владиславовне массу положительных эмоций, — поэтому все, кто находятся в моём подчинении, время от времени вынуждены копаться в гнили, поскольку овощи и фрукты имеют отвратительное свойство тухнуть и вонять, — последние два слова заведующая произнесла с особенным наслаждением.

Презрительно изогнутые алые колбаски полных губ и белые, обесцвеченные гидроперитом волосы высокомерной полногрудой тётки действовали Полине на нервы. С самого первого момента, как только она увидела это «нечто», претендующее называться женщиной, она поняла, что разговора между ними не выйдет. Ловя короткие завистливые взгляды этой квадратной особы, обросшей многоярусными жирами, Поля испытывала приливы тошноты, но у неё не было выбора.

— Скажите, а этот Юрка-грузчик… — стараясь не встречаться взглядом с ухмыляющейся начальницей, Полина опустила глаза на свои розовые ноготки, и её носик слегка дёрнулся, — его фамилия случайно не Берестов?

— Случайно Берестов, — Екатерина Владиславовна с интересом посмотрела на Полину, прикидывая в уме, кем могла бы приходиться Юрке эта разодетая фифочка.

— Я могла бы с ним увидеться? — преодолевая резкое отвращение к особе с обесцвеченным перманентом, Полина заставила себя приветливо улыбнуться.

— Даже не знаю, это зависит от того, насколько он занят, — протянула Екатерина Владиславовна, как будто речь шла не о грузчике, а по крайней мере о руководителе средней руки. — А вы, если, конечно, не секрет, кем ему приходитесь?

— Я… — на какую-то долю секунды Полина замешкалась, не зная, стоит ли говорить, но, подумав, что, возможно, без помощи этого столпа отечественной торговли ей ещё долго придётся ждать Юрия, решительно вскинула подбородок. — Я — бывшая жена Юрия Ивановича, так что будьте добры, пригласите его в зал.

— Жена?! — представив оборванца Юрку в замызганном рабочем комбинезоне рядом с этой богатой цацей, Екатерина Владиславовна откинулась на спинку стула, и на её лице проступило откровенное удивление. — Вы — жена Юрки? Этого не может быть.

— Я не считаю нужным обсуждать свои семейные дела с кем бы то ни было, в том числе и с вами, — мгновенно отреагировала Полина, и Екатерина Владиславовна совершенно отчётливо поняла, что от этой цацы в золоте и брюликах она больше ничего не узнает.

— Мне абсолютно неинтересна ваша частная жизнь, — тон заведующей стал предельно холодным, — и если вам необходимо увидеться со своим… мужем… — алые колбаски губ скривились на сторону. — Что ж… Я готова лично проводить вас до подсобки, — не желая упускать забавного зрелища встречи бывшей четы, заведующая встала из-за стола.

— Буду очень вам признательна, — естественно, Полина предпочла бы другого провожатого, но спорить в данном случае было всё равно что плевать против ветра.

— Пойдёмте, — криво усмехнувшись, Екатерина Владиславовна высоко подняла правую бровь и, тряся мясистыми телесами, торжественно двинулась впереди Полины.

Прикидывая, на что можно рассчитывать, исходя из скромной зарплаты грузчика овощного, Полина кривила губы и брезгливо озиралась по сторонам. Надо же, как неудачно! Неужели Берестов не смог подыскать себе что-нибудь поприличнее, чем этот вонючий подвал? Вспоминая белые накрахмаленные манжеты рубашки и элегантные расклешённые брюки Юрия, Полечка с недоумением смотрела на заляпанные кафельные стены подсобки.

Острый запах гнилых овощей вызывал тошноту; тёмные, плохо освещённые коридоры были пропитаны затхлой сыростью; в углах с пропылённой штукатурки потемневших от времени потолков свисала махровая плесень. Вдоль стен возвышались штабеля ящиков, сколоченных из грубых неструганых досок.

Гадливо кривясь, Полина осторожно шла по маленьким квадратиками жёлто-красной плитки, стараясь не наступить на скользкие пятна. Знай она, через какую мерзость ей придётся пройти, чтобы добраться до тощего берестовского кошелька, возможно, она бы сто раз подумала, прежде чем решилась на подобные подвиги. Но поворачивать назад было уже нелепо, тем более, что до встречи с её скромной дойной коровкой оставались какие-то считанные метры.

— Витя, где у нас Берестов? — голос заведующей разнёсся эхом по полупустому тёмному залу и, затерявшись в его необъятных просторах, затих где-то в углах.

— А хрен его знает, пять минут назад где-то здесь мотался, — по голосу мужчине можно было дать лет сорок.

— Каретников, найди мне его сейчас же и приведи сюда за шиворот, — распорядилась Екатерина Владиславовна.

— Я ему что, в няньки нанялся? — судя по интонации, отправляться на поиски заплутавшего Берестова мужику явно не хотелось. — Нашли мальчика на побегушках!

— Поговори у меня ещё! — повысила голос заведующая. — Дождёшься, уволю тебя к чёртовой матери, будешь знать!

— А кто у вас будет ящики таскать, Берестов, что ли? — выйдя из темноты на свет, парень зацепил большие пальцы рук за лямки комбинезона, и Полина поняла, что ему никак не больше тридцати.

— Каретников, хватит тары-бары разводить, к человеку жена приехала, — громко сообщила крашеная тётка, и по ноткам ее голоса, прозвучавшим в вонючих потёмках подвального помещения, Полина поняла, что это сообщение доставило ей удовольствие.

— Так он же с утра был холостым, — сально хохотнул парень и с интересом уставился на Полину. — Ну, если жена, тогда пойдём, покажу, где он есть.

Стараясь не отстать от парня в тёмно-синем комбинезоне, Полина двинулась в глубь зала мимо громоздящихся ящиков с овощами. Она одной рукой придерживала пышные складки блестящего плащика, а другой крепко прижимала к груди кожаную сумочку на длинном ремешке, боясь испачкаться.

Дойдя до самого дальнего и тёмного угла подсобки, Каретников остановился перед каким-то огромным контейнером, почти доверху набитым репчатым луком. В этой части зала было особенно темно и сыро. От ящика с луком несло сладковатой прелью разлагавшихся овощей. Толстый стояк отпотевал каплями воды, и в самом углу, видимо, от постоянной сырости, стена покрылась тонким тёмно-зелёным налётом, похожим на болотную жижу.

— Эй, Берестов, слышь, вставай, харэ валяться, тут к тебе пришли! — Юрка! — запустив руку в шелуху, парень с силой тряханул кого-то, и из ящика донеслось невнятное бормотание.

— Ну, прошу любить и жаловать, Юрий Берестов собственной персоной! — театрально поведя рукой, словно приглашая полюбоваться на старинный особняк, Екатерина Владиславовна с усмешкой остановилась перед грязным контейнером.

Чувствуя, как на неё наваливается гадкая тошнота, Полина заставила себя сделать несколько шагов и заглянуть в контейнер.

Удобно подложив локоть под голову, Юрий крепко спал, распространяя вокруг себя вонь вчерашнего перегара, и в углу его полуоткрытых губ висела короткая густая слюна. Он едва заметно дёргал во сне щекой, словно отгоняя с лица назойливых навозных мух.

— Будем будить или ограничимся созерцанием? — голос заведующей наполнился сладкой патокой.

— Это не он, — отшатнулась от ящика Полина.

— Как не он? — Екатерина Владиславовна досадливо поджала губы. — А кто же, по-вашему?

— Я не знаю этого человека, — замотала головой Полина, — я никогда его раньше не видела.

— Берестов!!! — завопила заведующая, как иерихонская труба.

— А?! — подскочив на месте, Юрий схватился за свой берет, приоткрыл заплывшие щёлочки глаз, и лицо его приняло умоляющее выражение. — Екатериночка Владиславна, вы не подумайте, я ведь только так, на минуточку прилёг… — часто заканючил он и вдруг осёкся, узнав Полину.

Даже в потёмках подсобки можно было разглядеть, как, побледнев, дрогнуло его лицо. Берестов медленно приподнялся, неотрывно глядя Полине в глаза, и его губы мелко-мелко затряслись. Беспомощно моргнув, он сжал пальцы рук, и под его грязными ладонями зашуршала вонючая шелуха.

— Узнаёшь? — заведующая подошла к самому борту контейнера. — Всё-таки жена…

— Жена?.. — Берестов с трудом проглотил терпкий комок. — Вы что-то перепутали, Екатерина Владиславовна, нету у меня никакой жены.

— А это кто, по-твоему? — заведующая ткнула пальцем в Полину.

— Эта слишком хороша для того, чтобы быть моей женой, — Берестов посмотрел на Полину долгим прощальным взглядом и, откинувшись на вонючий лук, крепко закрыл глаза.

* * *

— Вэц-цамое, Любовь Григорьевна, вы уж меня извините, что я позволил себе вас побеспокоить, — обаятельно улыбнувшись, Зарайский одарил Любашу исключительно тёплым взглядом, — как говорится, появился ряд определённых обстоятельств, требующих, так сказать, вашего непосредственного присутствия.

— И что же это за обстоятельства, благодаря которым вы удосужились вспомнить моё отчество спустя два с половиной года после моего увольнения? — жёлто-зелёные глаза Любаши холодно царапнули Зарайского.

— Да я, собственно, никогда его и не забывал… — склеивая слова между собой, сладко протянул Вадим Олегович.

Он взял в руки стопку бумаг, лежащую на столе, аккуратно выровнял её края и, полюбовавшись на получившийся ровный прямоугольник, тихонько отложил листы на угол.

— Дело, вэц-цамое, вот в чём. В августе семьдесят пятого с вашим увольнением произошла, если можно так выразиться… — Зарайский поиграл пальцами в воздухе, — э-э-э… досадная накладочка, — подобрав более или менее подходящую формулировку произошедшему, несомненно, выражающую его негативное отношение к случившемуся, но не бросающую тень ни на кого конкретно, Вадим Олегович радостно моргнул, и на его лице появилось выражение удовольствия от столь тонко и, что самое главное, столь аккуратно подобранного определения. — Из-за этой неприятной оплошности наши с вами отношения на какое-то время вынужденно прервались…

— Принудительное увольнение по статье вы называете досадным недоразумением? — длинные тёмные стрелки бровей Любаши дрогнули. — Давайте будем называть вещи своими именами. Задним числом, за моей спиной вы оформили бумаги, фактически оставившие меня и моего ребёнка без куска хлеба. Мало того, у вас хватило бесстыдства объявить во всеуслышание о моей некомпетентности.

— Любочка, не стоит кипятиться, что было, вэц-цамое, то прошло, — Зарайский невинно хлопнул короткими бесцветными ресницами. — Никогда, вэц-цамое, не мог понять людей, постоянно обостряющих любую ситуацию. Зачем столько громких слов? Послушать тебя, так можно подумать, что по моей вине ты и твой мальчик умирали с голоду на улице, — как-то незаметно Зарайский снова перешёл на привычное «ты». — Давай не будем утрировать: ни ты, ни твой ребёночек не стояли на церковной паперти с протянутой рукой и не просили подаяния. Что до твоей трудовой книжки, так это вообще, вэц-цамое, пара пустяков, — тонкие бесцветные губы Зарайского вытянулись полукругом. — Был бы хороший человек, а бумага — она всё стерпит.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я хочу сказать, было бы желание, а всё остальное приложится, — увильнул от прямого ответа Зарайский.

— И как мне расценивать ваши слова?

— Вэц-цамое, расценивай как предложение, — Зарайский вытянул шею и посмотрел в окно, боковым зрением следя за реакцией Любаши.

— Предложение чего? — смуглое сердечко Любиного лица напряглось.

— Ох, боже мой, какая пошлость лезет тебе в голову! — деланно хохотнув, Вадим Олегович вытащил из настольного прибора ручку с золотым пером и, поднеся её к самым глазам, начал медленно вращать из стороны в сторону. — Любочка, я хочу предложить тебе своего рода сделку.

— Сделку? — грудной голос Любаши отозвался внутри Зарайского сладкой волной.

— Суть нашей… договорённости будет проста: ты возвращаешься на своё прежнее место работы, а я поспособствую тому, чтобы в твоей трудовой книжке исчезла запись об увольнении по статье и появилась другая, допустим… — золотое пёрышко совершило полный оборот вокруг своей оси, — допустим, о поощрении в виде почётной грамоты. Как ты к этому отнесёшься?

— Вы это серьёзно? — зрачки желто-зелёных кошачьих глаз, полыхнув, сузились, и внезапно он ощутил давно забытое приятное гудение внизу живота.

— Вполне, — вернув ручку на место, Зарайский поставил локти на стол и наклонился вперёд. — Как тебе такой поворот событий?

— Отчего вы решили, что я должна согласиться? — усмехнувшись, она тоже наклонилась над блестящей полированной поверхностью стола, и её лицо приблизилось к лицу Зарайского.

— Во-первых, оттого, что подобные предложения делают далеко не каждому и далеко не каждый день, — потянув носом, Вадим Олегович уловил давно забытый тяжёлый аромат ее духов и от удовольствия слегка зажмурился. — Во-вторых, оттого, что за эти два с половиной года мне не попалось ни одной хоть сколько-нибудь стоящей секретарши, ни одна из тех, что служили в моей приёмной, не стоила твоего мизинца.

— А как же быть с моей некомпетентностью? — хрипловато проговорила Любаша, и Зарайский почувствовал, как его сердце забилось в рваном ритме.

— Да чёрт с ней, вэц-цамое, забудь и не вспоминай, — торопливо произнес он и, протянув руку, взял ладонь Любаши в свою. — Ну, так что, договорились?

Наклонившись, Зарайский коснулся тёплой кожи губами, и неожиданно Любаша увидела то, что Вадим Олегович пытался скрыть от постороннего глаза с помощью высоких скошенных каблуков фирменных ботинок: на самом темечке, под начёсанным хохолком блёклых волос пряталась лаковая белёсая лысина, похожая на уродливый блин плафона, красовавшегося в горкомовском туалете на первом этаже.

— И вы всерьёз считаете, что я могу согласиться? — глядя на лаковую лысину, Любаша вспомнила, как уборщица вытирала этот крашеный доморощенный плафон пропылённой серой тряпкой, и, с трудом удерживаясь от смеха, тихонько закусила нижнюю губу.

— А почему бы и нет? — Зарайский оторвался от ее мягкой белой ладони, поднял голову и посмотрел на Любашу осоловелыми глазами. — Если честно, вэц-цамое, ты всегда мне нравилась. Было бы в тебе поменьше норова, мы бы смогли с тобой сработаться и два года назад, но, видимо, для того чтобы твои мозги встали на место, действительно нужна была такая профилактическая мера, как увольнение по статье, — неожиданно выдал он.

— Так это было воспитательным моментом? — уточнила Любаша.

— Вэц-цамое, в какой-то мере да, — расслабленно произнёс он. — Жаль, конечно, что наше сотрудничество пришлось прервать на столь долгий срок, но я, вэц-цамое, не привык ничего делать наполовину.

— А не пошёл бы ты куда подальше? — хищно улыбнувшись, Любаша вцепилась своими кошачьими зрачками в глаза Зарайского, и самоуверенное лицо высокого начальника, вытянувшись, стало напоминать малосольный баночный огурец.

— Что ты сказала? — не поверил он своим ушам. — Это ты мне, первому секретарю горкома партии?

— Ах, да, я и забыла, тебе же исполнилось пятьдесят, и ты у нас перекочевал в новенькое кресло, — язвительно проговорила Любаша. — Что же это я, бестолковая, не подумала о том, какое передо мной восседает высокое начальство? Это всё исключительно по неопытности и некомпетентности, — с удовольствием уколола она. — Слушай, Вадик, а ты посчитал, когда ты доберёшься до верха всей этой партийной пирамиды, ты переплюнешь вечного жида или нет?

— Да что ты себе позволяешь, вэц-цамое, девка уличная?! — осерчал Зарайский.

— А что? Представляешь, стоишь ты на трибуне, пристёгивают тебе очередной орден, а из тебя песок сыпется.

— Ты совсем стыд потеряла?! — неказистое лицо первого секретаря покрылось красными пятнами. — Ты на кого намекаешь? — мутно-голубые глаза большого партийного босса от возмущения готовы были вылезти из орбит. — Да тебя за такие слова в Сибирь сослать, и то мало будет!

— Ты забыл добавить «вэц-цамое», — Любаша поднялась из-за стола, бросила на Зарайского насмешливый взгляд и неторопливо двинулась к выходу. — Когда станешь Генеральным, зови, потолкуем, — она усмехнулась и, шагнув через порог, бесшумно прикрыла за собой тяжёлую дубовую дверь кабинета первого.

* * *

— Полюшка, верь мне, другого шанса у нас не будет никогда, — опустившись на пол, Ясень обнял колени сидящей в кресле Полины и, прижавшись к ним щекой, закрыл глаза.

— Жоржик, то, что ты предлагаешь, — полнейший бред, абсурд, нелепица! — Полина запустила пальцы в густые волосы Георгия и покачала головой. — Нет, даже не проси меня об этом, я всё равно отвечу тебе отказом.

— Но почему? — отклонив голову, Ясень поймал пальцы Поли губами.

— Всё, что у меня осталось от былой жизни — это несколько золотых побрякушек, за счёт которых я всё ещё на плаву, — негромко произнесла Полина, — и лишиться их — значит не просто потерять последние деньги, но и утратить уверенность в самой себе.

— Котёнок, почему тебе в голову лезут всякие чёрные мысли? — Георгий откинулся назад и мягко улыбнулся. — Почему нужно обязательно что-то терять? Я предлагаю тебе не только руку и сердце, я предлагаю тебе снова стать состоятельной женщиной, независимой ни от каких катаклизмов. Через две недели я улечу в Тель-Авив, а ещё через две — вызываю тебя к себе, — чёрный бархат его глаз окутал Полину мягким теплом. — Подумай, Полечка, твои побрякушки всё равно уйдут водой в песок, просочатся сквозь пальцы, будто их и не было никогда. Неужели ты не понимаешь, здесь, в Союзе, с этой крохотной горсткой золотых финтифлюшек ты никогда не сможешь стать богатой? — взяв ладонь Полины в свои руки, Ясень принялся по очереди целовать каждый её пальчик. — Полюшка, дурашка моя маленькая, глупышка ненаглядная! Да такой шанс даётся только раз в жизни, а может, и того реже! Представляешь, уже меньше чем через месяц ты будешь греться под благословенным солнцем Израиля, с трудом веря в то, что совсем недавно над твоей головой висело серое московское небо.

— Ясень Полина Артемьевна… — мечтательно протянула Полина. — Как странно…

— Почему странно? — бархатно засмеялся Георгий. — Ягодка моя сладкая, любимая моя девочка, ты заслуживаешь самого большого счастья, которое только есть на земле, верь мне, родная! Всего какой-то месяц, и в твоей жизни всё изменится. Мы откроем с тобой крохотный ресторанчик у самого побережья и назовём его твоим именем, а кругом будут цвести апельсиновые деревья, и жизнь твоя превратится в сказку.

— Как бы мне хотелось, Жорж, чтобы все твои слова оказались правдой, — тонкие пальцы Полины дрогнули.

— Не бойся, котёнок, теперь ты со мной, и я никому не позволю тебя обидеть, только верь мне, — проникновенно проговорил Ясень и поднялся с колен. — Две недели, у нас с тобой всего-навсего две недели, этого чертовски мало, — устроившись на ручке мягкого кресла, он склонился над Полиной, и его жаркий шёпот коснулся её щеки. — Полечка, я не знаю, как это принято, но я… — словно набираясь смелости, Ясень на секунду замолчал и сделал глубокий вдох. — Когда мы познакомились с тобой, я не думал, что ты, маленький ангел с ясными голубыми глазами, станешь моей судьбой, самым дорогим человеком в моей жизни, — слова давались Георгию с трудом. — Я старше тебя на целых пятнадцать лет, и, поверь мне, котёнок, между двадцатью шестью и сорока одним лежит целая вечность, которую не так-то легко перешагнуть…

Ясень замолчал, и в комнате вдруг стало очень тихо. Вслушиваясь в эту необыкновенную тишину, Полина смотрела на длинные красивые пальцы Георгия, намертво вцепившиеся в плюшевую обивку мягкого кресла, и в её душе поднималась волна необыкновенной нежности к этому взрослому мужчине, решившемуся ради неё перекроить свою жизнь заново.

— Две недели для счастья — это так мало, — поднявшись на ноги, Ясень опустил руку в карман брюк и, краснея, как мальчишка, вытащил оттуда небольшую бархатную коробочку. — Когда самолёт оторвётся от взлётной полосы, я хочу знать, что здесь остался человек, который любит меня и помнит обо мне.

Осторожным движением, словно боясь, что хрупкая коробочка развалится прямо у него в руках, Ясень открыл крышку, и на белой атласной подушечке блеснул тонкий золотой ободочек кольца с крохотным фианитом по центру.

— Я знаю, такой бриллиант, как ты, достоин лучшей оправы, и поверь, если бы это было в моих силах, я бы бросил к твоим ногам все богатства мира, но пока что это всё, что я могу себе позволить… — Ясень отвёл глаза в сторону, и на его щеках проступили два красных пятна. — Я знаю, настанет такое время, когда я смогу осыпать тебя бриллиантами самой чистой воды, но этого придётся немного подождать.

— Я согласна ждать столько, сколько потребуется, — Полина протянула руку и вытащила из прорези в атласной подушечке простенькое золотое колечко.

— Так ты выйдешь за меня замуж? — Ясень затаил дыхание.

Поля поднесла кольцо к безымянному пальцу правой руки:

— Да.

За хлопотами две недели пролетели почти незаметно. Покупая новые рубашки и галстуки для Георгия, Поля ощущала необыкновенную лёгкость, и её душа пела от радости. Тоненький золотой перстенёк поблескивал на её безымянном пальчике счастливой путеводной звездой, обещая безоблачную жизнь под чужим благословенным небом.

— Как я буду без тебя все эти дни? — закрыв глаза, Ясень нежно коснулся губами Полиной макушки. — Если бы я мог взять тебя с собой сегодня, не потом, а сегодня, сейчас!

— Глупый, мы же расстаёмся ненадолго, всего на какой-то месяц-два! — Полина прижалась к широкой груди Георгия и почувствовала, как по его телу прошла слабая дрожь. — Я поеду провожать тебя в аэропорт.

— Не нужно, — прижавшись к Полине, Ясень затряс головой. — Мы не будем прощаться, малыш.

— Девятнадцатое августа тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, пятнадцать сорок, — Поля взглянула на бесстрастные цифры голубенького авиабилета. — А знаешь, Жорик, у меня ведь завтра день рождения, — Поля неожиданно всхлипнула, но тут же через силу заставила себя улыбнуться.

— Не стоит плакать, лягушонок, — Ясень ласково потрепал её по волосам. — Я буду думать о тебе.

— А я о тебе. Только ты поскорее мне звони, ладно?

— Я позвоню тебе так скоро, что ты не успеешь по мне наскучаться, звёздочка моя.

Телефонный звонок разрезал тишину Полиной квартиры в тот же день без четверти два.

— Алло? — прервав бесцеремонную трель телефонного аппарата на середине, Поля схватила трубку и услышала у самого уха тихий одиночный щелчок.

— Полина?

— Да…

— Это я, Георгий, — голос Ясеня звучал будто бы из закупоренной бочки, и Поля сразу сообразила, что он прикрывает трубку рукой.

— Жорик, что случилось, твой рейс отменили?

— Нет, Полечка, с рейсом всё в порядке, — голос Ясеня был до странности незнакомым, но Полина списала это на плохую слышимость. — Поля, через час я улетаю в Тель-Авив… — от его слов по залу аэропорта прокатилась гулкая волна эха, отразившаяся от мраморных стен и колонн огромного помещения нескладным рефреном, — … не один.

— Что? Жоржик, говори громче, я тебя почти не слышу! — крикнула в трубку Горлова и, прижав её что есть силы к самому уху, напряжённо прислушалась к тому, что творилось на том конце провода.

— Полина, я улетаю в Тель-Авив навсегда, — на этот раз слова Георгия прозвучали вполне отчётливо.

— Я знаю, милый, — представив несчастного Ясеня, одиноко стоящего у телефонной кабинки, Поля улыбнулась.

— Ничего ты не знаешь, — в трубке раздалось какое-то шипение, видимо, Ясень повернулся и задел соединительный провод рукой.

— А что я должна знать? — в груди Полины шевельнулся холодный червячок страха.

— Через час я улетаю в Израиль вместе со своей семьёй: женой и двумя сыновьями, улетаю навсегда, чтобы больше никогда сюда не вернуться.

— Что? — негнущиеся губы Поли едва дрогнули.

— Лягушонок, мне было с тобой очень хорошо, но, прости, никакого продолжения у наших отношений не будет.

— Ясень? — плечи Полины упали, и она почувствовала, как, расползаясь по всему телу нервной холодной дрожью, на неё надвинулось ощущение непоправимого несчастья. — Но ты же говорил…

— Говорил что? — в трубке послышался лёгкий смешок. — Неужели ты настолько наивна, что веришь каждому мужскому слову? Дурочка, мне нужны были твои деньги, не мог же я лететь в чужую страну с пустым карманом?

— Но ведь ты… — Поля подняла ладонь и посмотрела на тоненький девичий перстенёк с дешёвеньким камушком, — ты говорил, что любишь меня.

— Глупыш, любовь на бутерброд не намажешь, — ласково проговорил он, и в его голосе послышались до боли знакомые интонации.

— Что ты сделал с моими деньгами? — пересохшие губы не слушались Полину.

— Это лишняя информация, — небрежно бросил он.

— Я достану тебя из-под земли, слышишь, ты, подлец! — рявкнула в трубку Полина, и её губы беспомощно запрыгали.

— Это вряд ли, — скептически проговорил Ясень. — Если учесть, что твои денежки уплыли из страны уже с неделю назад…

— Боже мой, какой же я была дурой, что поверила тебе! — простонала в трубку Полина.

— Да, честно сказать, особым умом ты не отличаешься, таких легкомысленных дурочек нужно ещё поискать, — разговор с Горловой, казалось, забавлял Георгия, но до окончания посадки оставалось совсем немного. — Извини, лягушонок, я бы с удовольствием поговорил с тобой ещё, но у меня заканчивается посадка на самолёт, и если я не потороплюсь, то рискую встретиться с тобой снова, а мне бы этого не хотелось. Прощай.

— Ясень, подожди! — испуганно проговорила Полина. — Неужели всё, что между нами было, для тебя пустой звук?

— За такие-то деньги? — рассмеялся он.

— Жоржик, милый, не улетай, я прошу тебя, я умоляю тебя! — закричала в трубку Поля.

— Какой же ты всё-таки ещё ребёнок! — усмехнулся Ясень, и внезапно Полина услышала короткие прерывистые гудки.

Выронив трубку из рук, Поля съехала спиной по дверному косяку на пол, и её лицо болезненно перекосилось. Теперь у неё не осталось ничего и никого. Ощущая, как руки и ноги наливаются свинцом, Горлова откинулась на скользкие лакированные дощечки паркета, и из её груди вырвался странный хрип, не похожий ни на смех, ни на стон.

Зажмурив глаза, Поля скривилась, и её лицо мелко задёргалось.

— А-а-а-а-а… — прислушиваясь к своему голосу, ставшему вдруг до неузнаваемости чужим, Полина широко распахнула глаза и уставилась в белёсую муть полутёмного потолка прихожей. — Как же мне жить? Как мне жить?! — с трудом выдавила она, и из её огромных голубых глаз потекли слёзы. Ощущая, как выворачивая все суставы, страх заполняет её до краёв, Горлова замолотила по паркету ладонями. — Будь ты проклят! Будь проклят! Проклят!!! — раз за разом, словно заклинание, повторяла она. — Как мне жить?! Как мне теперь жить?! — на самой высокой ноте голос Поли сорвался, и неожиданно наступила тишина, посреди которой, отсчитывая бесполезные секунды её пропащей жизни, отрывисто гудела забытая телефонная трубка.

* * *

— Марья Николаевна, давайте заполним с вами карточку, — врач райцентровской консультации вытащила из ящика серую длинную картонку и сложила её пополам. — Итак, ваша фамилия —…

— Матвеева.

— Матвеева Марья Николаевна, — врач наклонилась над грубой бумагой обложки и начала старательно выводить крупные кругляшки буковок. — Адрес?

— Московская область, деревня Озерки, улица Ленина, дом двадцать.

— Дом двадцать… — повторила доктор и, сделав какую-то пометку в верхнем углу карточки, разложила картонку на столе. — Значит, Марья Николаевна, вы замужем. Как давно? — не глядя на Марью, докторица отвернула колпачок с пластмассовой бутылочки казеинового клея и, размазав лопаточкой по корешку желтоватую вонючую массу, вставила в неё первый лист.

— Полгода, — Марья неуверенно посмотрела на белый накрахмаленный колпак.

— Значит, полгода… — шариковая ручка быстро забегала по бумаге, оставляя за собой след из неровных синих каракулей. — А лет вам сколько, Марья Николаевна?

— Лет? — от волнения язык Марьи приклеился к гортани, а непокорная цифра напрочь вылетела из головы. — Тридцать три… нет, тридцать четыре… кажется… — с запинкой проговорила она.

— В общем-то, это не так уж и важно, — перевернув обложку, доктор посмотрела на дату рождения Марьи, — что в тридцать три, что в тридцать четыре, — вы уже, увы, проходите только как старородящая мамочка. Что же это вы, Марья Николаевна, так долго тянули с первым ребёночком? В вашем возрасте женщины уже по второму кругу к нам приходят, а вы только что опомнились. Тридцать четыре, да ещё почти год носить — тридцать пять. Поздновато…

— Тридцать пять?.. — следя за тем, как стерженёк простенькой шариковой ручки чирикает по сероватому листочку, Марья поднесла ладонь ко лбу и почувствовала, как её шею медленно сдавливает где-то у самого подбородка. Лимфоузлы затвердели холодными бляшками, и, не в силах вымолвить больше ни единого слова, Марья несколько раз с напряжением протолкнула в горло ставшую густой слюну.

— А что же вы хотите, дети за два дня не рождаются, — доктор перевернула исписанную страничку на другую сторону. — Патологии есть?

— Елена Дмитриевна, а вы ничего не перепутали? — трясущимися губами выдавила Марья и, словно ожидая пощёчины, сжалась на стуле в комок.

— Нет, деточка, я ничего не перепутала, — Староскольская подняла глаза от бумаги.

— Но этого не может быть, — бесцветно улыбаясь одними губами, Марья на миг прикрыла ресницы и отрицательно качнула головой.

— Вы сомневаетесь в моём профессионализме? — брови Староскольской сошлись у переносицы птичкой.

— Нет, что вы! — ту же выпалила Марья, боясь, что случайно обидела человека, и выжидательно заглянула ей в глаза. — Я нисколько не сомневаюсь, но…

— Ну, хоть на этом спасибо, — прервала её Елена Дмитриевна и, театрально поклонившись, снова принялась за свою нескончаемую писанину. — Аллергия, непероносимость к лекарственным формам?

— Вы неправильно меня поняли, — извиняющимся тоном проговорила Марья. — Дело в том, что… — резко выдохнув, она нервно облизала пересохшие губы, — дело в том, что у меня не может быть детей.

— Это кто вам сказал такую глупость? — Староскольская отложила ручку в сторону, устало прищурилась и двумя пальцами несколько раз с силой провела по переносице.

— Пятнадцать лет назад мне поставили диагноз «бесплодие», — с трудом проговорила Марья.

— И по этому поводу вы решили не рожать?

— Но за все эти пятнадцать лет у меня не было детей!

— Судя по всему, за все эти пятнадцать лет у вас просто не было стоящего мужика! — не выдержала пререканий докторица. — Деточка, я уже тридцать лет работаю в консультации и, слава тебе господи, отличить беременность от несварения желудка могу.

— Этого не может быть! — не глядя на врача, упрямо повторила Марья.

От нестерпимого звона ушам было больно; поднимаясь от затылка к макушке, звенящая стынь накрывала сознание, и Марья ёжилась от этой незнакомой холодной боли. Её голова буквально разрывалась на мелкие кусочки.

— Деточка, мне некогда разводить с вами дебаты, в коридоре огромная очередь, так что давайте не будем тратить время попусту и приступим к делу, — распрямив спину, Елена Дмитриевна повела затёкшими плечами. — Значит так. Срок вашей беременности на сегодняшний день — двенадцать недель, значит, скорее всего, рожать вы будете на майские…

— Подождите, подождите… — прижав ладони к лицу, Марья медленно провела ими по щекам. — Вы что же, в самом деле считаете, что я смогу родить ребёнка?

— А чем вы хуже других? — Староскольская пожала плечами. — Единственное что…

— Что? — сердце Марьи ухнуло в бездонную яму.

— Поскольку с первым ребёночком вы сильно задержались, второго придётся рожать спешным порядком.


Всю дорогу до Озерков Марья смотрела в окно, и душа её звенела от счастья. Ни вредоносные ухабы дороги, ни резкий запах бензина в автобусе, ни толстый слой махровой пыли на поручнях не могли затмить её радости. Подпрыгивая на сиденье, она улыбалась и, не в силах до конца объять всю полноту своего неожиданного счастья, незаметно прижимала руку к животу. Поднимаясь волнами восторга, колкие приятные мурашки бежали от её ног к груди, и, ощущая их весёлое покалывание, Марья довольно жмурилась.

Когда автобус свернул на Озерки, из пассажиров в салоне остались одна Марья да дед Аким, как всегда везущий на своих коленях какую-то коробку. Соскучившись глазеть по сторонам, Серафима Кузьминична поправила на шее связку билетиков и, ловко цепляясь за пыльные поручни родного ЛИАЗика, от нечего делать двинулась в народ.

— Аким, а чтой-то у тебя в коробке такое тяжеленное, уж не сало ли?

— Да какое там сало, — Аким махнул разбитой мозолистой рукой. — Вот, ездил в райцентр, купил два ведра картошки.

— У тебя же своей полно? — удивилась Серафима.

— Да эта какая-то мудрёная, как бишь её… сортовая, — Аким с трудом справился с незнакомым словом. — Говорят, с одной штуки можно три ведра по осени снять, во как.

— Ой, да, небось, брешут, собаки, им бы только свой товар впарить, а там — трава не расти, — усомнилась Голикова. — Вон, Ерофеич с Липок в запрошлом годе купил с рук на базаре саженец сливы. И что? — отпустив поручень буквально на секунду, Серафима выставила руку вперёд, но тут, как на грех, автобус сильно качнуло, и она, потеряв равновесие, вдруг мелкими шажками попятилась по проходу. — Петрович, ты чего творишь?! Давай там аккуратнее по ямам шуруй, чай, не дрова, людей везёшь! — громко возмутилась она. — Так вот… О чём я тебе говорила-то?

— Об Ерофеиче.

— Ах, да! — Серафима ударила себя ладонью по лбу. — Памяти никакой не стало! Это всё колдобины, будь они неладны, последние мозги вылетят, по ним трястись! И когда только колхоз дорогу залатает? Всё жмутся, жмутся, будто из своего кармана деньги тягают… Так вот, об Ерофеиче, — подпорченная память сделала резкий скачок обратно. — Купил он в запрошлом годе эту разнесчастную сливу, вёз её — дыхнуть боялся, как бы не обломить побеги, а сейчас всю голову сломал, как от неё, заразы, избавиться. Оказалась эта самая слива вовсе как и не сливой, а дичком — терновником, дала побеги по всему огороду, её же шиш теперя выковыришь из земли, она, как репей, приставучая, ни огонь её, ни топор не берёт.

— Так то слива, с картошкой-то сладить легче, — махнул рукой Аким.

— Я тебе про войну, а ты мне про арбузы! — осерчала Серафима. — Говорю тебе, не покупай ты на рынке чего не знаешь, ить обманут тебя, простофилю, и глазом не успеешь моргнуть.

— Нет, раз бабка велела, надо уважить, — словно подбадривая картошку, на которую набросилась доблестная Серафима, Аким похлопал по коробке рукой.

— А, с тобой говорить как об стенку горох! Ты ещё, Буратино, на огороде рупь железный закопай, глядишь, разбогатеешь, — в обиде на то, что её советами пренебрегли, Серафима в сердцах махнула на Акима рукой и двинулась к заднему выходу. — Вот, говоришь людям, говоришь, а всё без толку!

Голикова дошла до сиденья, в уголке которого ютилась Марья. Шлёпнувшись рядом, Кузьминична громко выдохнула из себя воздух, и от веса восьмипудовой русской бабы с билетиками вокруг шеи многострадальная дерматиновая скамейка накренилась.

— Ну что, Марьяша, домой? — Серафима облокотилась на круглую ручку сиденья. — Ты чего в райцентр каталась, так просто или по делу?

— Да всё больше по магазинам, — ушла от ответа Марья.

— А чего искала?

— Хотела в «Тканях» материала на новые шторки купить, да что-то ничего не выбрала, — боясь сглазить своё счастье, на ходу придумала Марья.

— А разве «Ткани» уже открыли, там же вроде, ремонт шёл? — бдительность Серафимы Кузьминичны была выше всяких похвал.

— Ну, да, магазин на ремонте, а на рынке одни тряпки висят, бросить глаз не на что, — выкрутилась Марья.

— Вот я про то и говорю, что на рынок и ходить не стоит! — Серафима повысила голос и даже обернулась назад, рассчитывая на то, что её слова долетят до ушей Акима. — Петрович, ты давай здесь потише, а то всю душу вытрясешь!

— Как скажешь, Фим, — переключившись с третьей скорости на вторую, водитель поехал тише.

— А ты с самого ранья в городе? — Серафима снова повернулась к Марье.

— Да, я на шестичасовом уехала.

— То-то я тебя не видела, меня на первый рейс на Вёшки поставили, а заместо меня тут Матвевна всем заправляла, — пояснила она. — Так ты, значит, ещё не знаешь, какое несчастье в Озерках-то сегодня стряслось?

— Нет… — Марья с тревогой посмотрела на кондукторшу. — А что?

— Пока тебя не было, тут такое приключилося, — беда, да и только! — поджав губы, Серафима трагически покачала головой, и солнечный зайчик Машиного настроения сам собой поблек. — На дальнем поле, которое за рекой, на том краю ваши озерковские сегодня траву подбирали на зиму. Уже почти всю покосили, осталась одна полоса у леса, когда всё это и произошло. Не знаю, кто у них там в этот раз был за старшего, — развела руками Серафима, — но только один из них поехал эту полоску добирать, а остальные стали подтягиваться к кромке, чтобы, значит, вместе потом к деревне. И чего они удумали… — Серафима изломала брови углом. — Вроде и не очень жарко было, хотя кто его знает, как оно в кабине, верно? Но только один из этих мудрецов решил забраться на крышу, ну, вроде как, чтоб проветриться.

— И что? — узкое личико Марьи побледнело.

— А то, что посерёдке поля висел пятитысячный кабель под напряжением, — громко выдала Голикова. — Тот, который за рулём, этого не видел, а тот, что на крыше, ему и в голову не пришло хорониться. Сел, ножки свесил, как на аттракционе, и закурил. Сам-то кабель до крыши не дотягивался, — доходчиво пояснила Серафима, — и трактор бы под ним как миленький прошёл, а до этого седока длины-то как раз и хватило, — густо вздохнула она. — То-олько этот верхолаз затянулся, как — вжих! — Серафима провела по воротнику ребром ладони, — кабель ему по шее так и прошёлся, как раз между рубахой и волосами.

— Насмерть? — бескровные губы Марьи дрогнули.

— Говорю тебе, там цельных пять тыщ было! — выпучила глаза Серафима. — Это что, разве игрушки? Мигом спалило, как головешку, считай, ничего от парня не осталось!

— Кто это был? — перед глазами Маши поплыли оранжевые и синие круги.

— Честно говоря, я толком-то и не поняла, там была такая страшеннная паника, что на дневной рейс к нам с Петровичем не село ни одного озерковского, и, если бы не Филька, прискакавший на остановку, мы бы так ничего и не прознали до самого вечера. А сама знаешь, с Фильки спроса никакого, он же бестолочь порядочная! Я ему — что да кто, а он ни мычит ни телится, — с досадой произнесла Серафима. — Слышь, Аким, а ты, часом, не знаешь, кого у вас в Озерках током шарахнуло?

— Как не знать? — продолжая обниматься с коробкой, как с родной, Аким неловко развернулся. — Люди говорят, вроде, Фёдора убило…

Пошатнувшись, мир раскололся на тысячи мелких осколков и, рухнув на Марью, вмиг похоронил её под своей тяжестью.

* * *

— Полечка-Полинка, папина картинка, — беззвучно прошептала Поля и, закрыв глаза, прижалась головой к окну троллейбуса.

Думать ни о чём не хотелось, хотелось просто ехать куда-нибудь, подпрыгивая на колесе и прислушиваясь к бестолковому бренчанию ходящих ходуном дверей. Ощущая внутри себя щемящую пустоту, Горлова вслушивалась в однообразное бряканье плохо прикрученных железок, и ей казалось, что огромный мир по какой-то странной, нелепой случайности вдруг сузился до размеров дребезжащего пространства троллейбуса, выхода из которого для неё уже не будет никогда. Старые гармошки дверей, шумно вздыхая, впускали спешащих по своим делам пассажиров и выплёвывали их обратно на тротуар, и ни одному из них не было никакого дела до того, что жизнь этой девочки с огромными голубыми глазами ангела покатилась под откос…

Полина опустила голову и посмотрела на зажатый в руке смешной четырёхкопеечный билетик. Интересно, если бы было можно обменять этот счастливый синенький талончик с шестью тройками подряд на один-единственный час настоящего счастья из своего прошлого, что бы выбрала она?

Перелистывая одну за другой порванные странички своей нескладной жизни, Полина вспоминала имена и лица людей, когда-то любимых ею, но не могла вспомнить никого, кто бы любил её саму.

К Кряжину её интерес испарился практически сразу после сакраментального «да» у алтаря, две недели брака с Берестовым не оставили в её памяти почти ничего, ни хорошего, ни плохого, а полгода фальшивого счастья с Ясенем обернулись для неё и вовсе кошмаром. Опустив руку в карман, Поля нащупала тонкий ободочек золотого колечка и горько усмехнулась. Да, Ясень заставил её заплатить за всех трёх мужей разом, вернее, за двух с половиной.

Внезапно перед глазами Поли совершенно отчётливо появился низенький круглый человечек с чёрной шапочкой на самой макушке. Сладко улыбаясь, он ловко хрустел сложенными в пачку незнакомыми цветастыми купюрами, и колбаски его толстеньких коротеньких пальчиков двигались в такт беззвучно шевелящимся губам. Конечно, это было глупостью, пустой выдумкой, но Полине отчего-то представилось, что странный незнакомый человечек считает вовсе не деньги, а пустые, потерянные дни её бестолковой жизни. Близко, будто наяву, Поля ощутила запах апельсиновых деревьев и увидела бездонную синь благословенных солнечных небес, до которых ей не суждено дотянуться.

Если бы можно было вернуться назад, она хотела бы снова попасть в тот день, когда, стоя на коленях, Ясень признавался ей в любви. Теперь, с высоты всего пережитого, она бы с удовольствием взглянула в его лживые глаза и, указав рукой на дверь, выгнала бы вон. Сжав билет в руке, Поля снова ощутила в горле горячий горький комок. Нет, этот человек не заслуживал того, чтобы тратить на него такой бесценный дар судьбы. Возвращаться в прошлое, чтобы снова пережить боль, которую хотелось бы похоронить в своей памяти навсегда, пожалуй, не стоило.

Счастье… А было ли оно вообще в её жизни? Светлое, воздушное, не оставившее в душе ни единой капли горечи и обиды, оно было, конечно, было, но слишком давно, так давно, что успело позабыться…

Полина погрузилась в воспоминания почти двадцатилетней давности, стараясь воссоздать по кусочкам тот единственный день, ради которого стоило бы вернуться в своё собственное прошлое и пережить всё заново.

…Крохотные лакированные туфельки с кружевной оборочкой звонко стучали каблучками по тротуару, и маленькая девочка с огромными, как у ангела, голубыми глазами не могла отвести от них своего восхищённого взгляда. В тёплом воздухе мая пахло сиренью и молодыми свежими листьями, а она шла, не замечая ничего кругом, глядя только на свои волшебные башмачки, которые ей накануне подарили родители. Из-за пышной юбочки девчушке были видны только носочки страшно дорогой обновки, и, чтобы получше разглядеть своё богатство, она то и дело высоко поднимала маленькие ножки.

В тот день воздух в парке был пропитан запахом горячих сахарных пончиков, и взрослая девочка, сидящая у окошка троллейбуса, улыбаясь, ощущала на своих губах сладковатый привкус самого большого в её жизни счастья. Двадцать лет спустя она снова шла по солнечной майской дорожке детского парка, доверчиво держа свою крохотную ручонку в тёплых ладонях отца и всё ещё живой матери…

Неожиданно рука Полины сжалась, и тонкие края колечка больно впились в её кожу. Боже мой, какой же она была дурой! Долгие годы, опустошая душу, она разменивала свою жизнь на блёклые грошики бестолковых дней, убегала от самой себя и обеими руками отталкивала то, что было всего дороже.

Перед глазами Поли, мелькая, проносились недели и месяцы её бесполезной жизни, выхолощенной до основания собственной глупостью и спесью. Родной человек, оставшийся на солнечной дорожке детского парка, ждал её тепла и понимания долгих двадцать лет, но маленькая девочка в лакированных туфельках не захотела услышать его боли и кричащего одиночества. Проносясь по жизни, она меняла игрушки и убеждения, костюмы и мужей, напрочь забыв о том, что где-то рядом есть близкий человек, отдавший ей всего себя без остатка и не получивший от неё взамен хотя бы сочувствия.

Крепко сжав в руке счастливый билетик, Поля до крови обкусывала губы, проклиная свою глупость, заставившую отвернуться от единственного человека, любившего её, Полечку-Полинку, ради неё самой. Дорогие побрякушки, блестящие тряпки, шуршащие купюры — то, чему она поклонялась всю свою сознательную жизнь, вдруг показалось ей жалким пустячным хламом. Если бы только было возможно, она, не задумываясь, отдала бы всё, что у неё было, за один-единственный час того майского дня в парке среди цветущей сирени…

Нащупав в кармане колечко, Полина взяла его двумя пальцами и, встав с сиденья, решительно двинулась в конец вагона. Она подошла к кассе, достала из кармана кольцо и, подержав его несколько секунд над щелью, опустила золотую безделушку в узкую прорезь для монет, а потом повернула круглую железную ручку кассы. Сверкнув между медными пятачками и копеечками, проклятое кольцо полетело в общий ящик. Без сожаления отвернувшись от кассы, Поля подошла к дверям. Теперь она знала, куда ей идти и где искать своё потерянное счастье.

* * *

Не разбирая дороги, Марья бежала по полю, а в её груди неповоротливо плюхало рваными ударами перепуганное сердце. Цепляясь каблуками за кочки, она то приседала, то неловко подпрыгивала, и, обжигая ноги засохшей колючей стернёй, тихо и безнадежно подвывала. Искусанные в кровь губы беззвучно шевелились, и изо рта Марьи вырывались какие-то нечленораздельные звуки, мало похожие на человеческую речь. Мокро всхлипывая, она втягивала воздух, на несколько секунд замирала и, изломав губы, хрипло выталкивала его назад.

В голове Маши метались неизвестно откуда взявшиеся сумбурные обрывки мыслей, не относящиеся ни к чему конкретному, необъяснимые и странные, а перед глазами, рябя синими и люминесцентно-рыжими искрами, плыли огромные круги, неровные и подвижные, словно туловища гигантских светящихся медуз. Приминая ногами засохшую стерню, Марья изо всех сил бежала вперёд, а в её мозгу мелькали лоскуты цветных картинок, никому не интересных и абсолютно бессмысленных.

Расширенными от ужаса глазами Марья смотрела на дальнюю кромку поля, где, встав в ряд, грозные в своей неподвижности, ощетинились наработавшиеся тракторы и грузовики, а перед её мысленным взором мелькали длинные деревянные полки озерковского магазинчика, в который вчера вечером вдруг завезли банки болгарских консервированных огурцов и помидоров. Отчего она вспомнила эти дурацкие банки именно сейчас, Марья объяснить не смогла бы, да и не пыталась; яркие буковки на глянцевой бумажке заграничных консервов плясали перед глазами так навязчиво и неотступно, были настолько зримыми и реальными, что казалось, будто во всём мире нет ничего важнее этих палочек и закорючин.

Цепляясь чулками за острые срезы засохших стебельков, Марья беспорядочно перебирала ногами, не обращая внимания на острую боль в подвёрнутой лодыжке и непереносимую резь в левом боку. Она через силу двигала ослабевшими ногами, а перед глазами кругленькие, истошно алые помидорины поворачивали к ней свои лакированные треснувшие бока. Словно наяву, трепыхаясь тонкими полупрозрачными пластинками, между помидоринами плавали невесомые хлопья резаного репчатого лука, похожие на обрывки белых столовых салфеток, а истерзанная душа Марьи плакала горючими слезами вселенской боли, перемешавшимися с солёным маринадом болгарского деликатеса.

Чувствуя, как, обдирая, внутри неё прокатилась дрожащая волна оглушительной боли, Марья схватилась за бок и, согнувшись, начала часто ловить ртом воздух. Громче, чем сейчас, её сердце не стучало ещё никогда. Мерцающие серебристые искорки перед глазами сменились алыми кругами, и, покачнувшись на ватных ногах, она остановилась.

Всю сознательную жизнь Марье не везло. Отчего-то судьба, дарившая других щедро и помногу, постоянно обходила её стороной, одной рукой протягивая скупую милостыньку, а другой тут же забирая обратно вдвое. Выйдя замуж по любви, она никогда не была любимой, имея свой дом, не сумела стать в нём хозяйкой, отдав душу чужим детям, не смогла родить своего собственного.

Сейчас, на четвёртом десятке лет, когда, казалось, она наконец-то сумела ухватить призрачное счастье за хвост, судьба снова решила сыграть с ней в кошки-мышки и в который раз забрала подаренное обратно.

Не в силах больше сделать ни единого шага, Марья осела на землю и, сотрясаясь от рыданий, бессильно замолотила ладонями по стерне:

— Да, я — неудачница, я — вечная свидетельница чужого счастья и третья лишняя, но за что? За что?! За что?!! — упав, Марья подтянула ноги к животу и, свернувшись в клубок, громко, навзрыд, закричала: — Если ты есть, где же твоя справедливость? Где?! Ты же всё видишь, ты знаешь, я никогда и никому не хотела зла! Так за что ты меня наказываешь?! За что?!

Тело Марьи колотила крупная дрожь; по щекам, струясь обильными тёплыми дорожками, не переставая, катились крупные слёзы и, смешиваясь с дорожной пылью, превращались в некрасивые грязные полосы. Размазывая их по лицу, Марья громко всхлипывала и до боли вжималась в жёсткую щетину старой стерни.

Земля, разогретая августовским солнцем, пахла скошенными травами и сладким соком спелого лета, давно перевалившего за свой зенит. Нелепо скорчившись, Марья сжимала в ладонях колкие острые прутики, и ей казалось, что в огромном бездушном мире остались только боль и беспощадное время, немилосердное и глухое, отнимавшее левой рукой всё то, что было даровано правой.

* * *

Разливаясь медной позолотой, предзакатное августовское солнце медленно садилось за край выступающего мыском березняка, и его мягкие лучи нехотя скользили по тонкой недоношенной полоске спелой пшеницы. Колосья, едва колышимые лёгким ветерком, отбрасывали вокруг себя частые отблески, и издалека казалось, что над полем, от края и до края, наброшено невесомое покрывало блестящей паутины.

Стоя у обочины дороги, озерковские трактористы тихо переговаривались между собой и, зажав в тёмных загрубевших пальцах дешёвые папиросы, неспешно выпускали из себя струи белёсого вонючего дыма. Время от времени кто-нибудь из них бросал взгляд на землю, где лежало неподвижное тело человека, накрытое стареньким гобеленовым покрывалом. Выцветшая и в некоторых местах протёртая до дыр материя была настолько засаленной, что было абсолютно невозможно определить её первоначальный цвет. Кем-то приспособленная как накидушка на сиденье трактора, тряпка была явно маловата и прикрывала тело только до колен.

Судя по очертаниям, человек лежал на спине, закинув голову чуть назад и вытянув вдоль тела длинные руки, но ни самих рук, ни лица видно не было. Из-под обтрёпанной кромки замызганной тряпки торчали только его ноги, обутые в огромные кирзовые сапоги, прошитые мелкими блестящими гвоздиками по всему краю подошвы.

Медленно переставляя отяжелевшие негнущиеся ноги, Марья приближалась к распростёртому на земле телу, с ужасом всматриваясь в то, что ещё несколько часов назад было живым человеком. Чувствуя, как её желудок сворачивается в тугой скользкий комок, она с трудом сглатывала густую слюну и безотрывно смотрела на эти мелкие гвоздики в подошве, а в её воспалённом сознании, делая круг и раз за разом возвращаясь обратно, неотступно билась одна и та же мысль: как же так могло произойти, почему на грязных мужских сапожищах остались нетронутыми эти блестящие кусочки железа?

У обочины стояло множество людей, Марья слышала их приглушённые голоса, но не могла разобрать ни одного лица; словно по краю мутного гранёного стакана, мир растёкся на отдельные составляющие. Она смотрела вокруг себя незрячими глазами, не узнавая никого и ничего, и только проклятые шляпки гвоздей, будто потешаясь над её бедой, выступали из всей окружавшей мути объёмно и неправдоподобно отчётливо. Не в силах заставить себя оторвать взгляд от грязных сапог мужа, торчащих наружу из-под тряпки, Марья подошла к телу вплотную, осела на землю, вытянула руку и, глядя в пустоту, провела пальцем по пыльному голенищу.

Неожиданно разговоры вокруг стихли, видимо, все, кто стояли неподалёку, смотрели на неё, но теперь это не имело ровным счётом никакого значения. Растерев между пальцами пыль, Марья обвела стоявших поодаль людей отсутствующим взглядом. Наверное, выглядела она ужасно: рваные чулки, растрёпанные волосы, красное, отёкшее от слёз лицо…

Впрочем, это тоже уже было неважно. Каждый из тех, кто стоял у обочины вместе с остальными, был по ту сторону её огромной беды и, если несчастье не коснулось его лично, обязан был соблюдать глупые условности, но её это уже не касалось. Упав на свежескошенные стебельки трав, Марья прижалась к сапогу Фёдора, прикрыла воспалённые, словно засыпанные колючим песком, горячие глаза и услышала позади себя глухой ропот толпы. Какая разница, что теперь о ней подумают те, кого на этот раз несчастье обошло стороной?

Наверное, им всем было бы легче, если бы она, стоя среди них, молчаливая и прямая как палка, вытирала слёзы кончиком чёрного платка, повязанного поверх её соломенных волос, и, ища сочувствия в их лицах, по-собачьи жалостливо заглядывала в глаза. Покровительственно обняв её за плечи, они бы выжимали из себя шаблонные слова соболезнования и с чувством выполненного долга, стараясь не глядеть на неё, отходили в сторону, со вздохом облегчения уступая своё место следующему…

— Что за комедию ты здесь ломаешь? — неожиданно прозвучал над ухом Марьи сердитый мужской голос. — Я не позволю своей жене стать посмешищем для всей деревни. Сейчас же поднимись и отправляйся домой.

Наклонившись над Марьей, мужчина крепко взял её за плечи и буквально поднял на ноги.

— Что вам от меня… — вскинув глаза, она внезапно осеклась. — Ты?!! — чувствуя, как под её ногами земля медленно поехала куда-то вбок, Марья ухватилась обеими руками за лацканы пиджака Фёдора. — Ты?!! Так ты живой?!!

— Да что с тобой такое?! — Фёдор с силой встряхнул жену за плечи и тут же вынужден был подхватить её, потому что ноги у Марьи, словно у тряпичной куклы, внезапно подогнулись и, обвиснув тяжёлым нескладным мешком, она начала медленно сползать вниз. — Марья, прекрати, люди же смотрят! — взглянув по сторонам, Фёдор затаил дыхание и увидел, как, перебрасываясь между собой короткими репликами, односельчане и впрямь с недоумением косятся в их сторону.

— Ну и пусть себе смотрят! Феденька, родненький мой!!! — повиснув на шее мужа, Марья в голос засмеялась и принялась безостановочно целовать его лицо.

— Что ты вытворяешь?! — Фёдор, задохнувшийся от неожиданности, попытался оттащить от себя жену, но та, плотно сомкнув руки в кольцо, вжалась в мужа всем телом. — Марья, поимей совесть, тут такое горе, а ты паясничаешь! Что люди-то скажут, ты подумала?

— Да мне-то какое дело? — громко произнесла Марья и с вызовом оглянулась по сторонам. — Пусть говорят, а ты не слушай. Феденька, миленький, — живой! Счастье-то какое! — захлебнулась радостью она.

— Ты в уме или нет?! Что ты мелешь? У Федотовых сына убило, какое уж тут счастье?! — брови Фёдора сдвинулись на переносице тяжёлым углом. С силой прижав голову жены к своей груди, Матвеев наклонился над Марьей и с нажимом прошептал: — Не знаю, какая муха тебя укусила, но лучше бы тебе помолчать, не то нас с тобой в деревне со свету сживут.

— Мне сам Бог теперь не судья, горе ты моё горькое! — даже не думая скрывать своего счастья, Марья улыбнулась, и её глаза засияли ничем не сдерживаемой радостью. — Федька, ведь я же думала, что это тебя… что это ты… — Марье не хватало воздуха, и, прервав себя на полуслове, она закрыла глаза и замотала головой из стороны в сторону. — А говорят, Бога нет, — отступив на шаг, она широко раскинула руки и подняла голову к небу. — А он есть, понимаешь? Он есть, Феденька!!! — Марьино сердце готово было разорваться от радости на куски. Устремив взгляд в высокую августовскую синь, покрытую ранними предзакатными всполохами, она что есть сил закричала: — Спаси-и-ибо тебе, Господи, спаси-и-ибо!!!

— Что ж ты делаешь?! — нервно дёрнувшись, Фёдор сгрёб Марью в охапку. — Как мы с тобой будем людям в глаза смотреть?

— Федечка, миленький! — неожиданно из глаз Марьи ручьём хлынули слёзы. — Понимаешь, доктор сказала — на майские, а тут — такое, я же думала, что не успела тебе рассказать, понимаешь, просто не успела, вот и всё. А потом я увидела эти гадкие гвоздики… — Марья смахнула со щеки слезу. — Тебе этого не понять. Всё кругом — в грязи, всё, а они — белые, понимаешь, белые и блестящие, как будто только что из магазина. Федечка… — по всему телу Марьи пробежала крупная дрожь. — Федечка, у нас с тобой будет ребёнок, — словно испугавшись, что она и впрямь не успеет сообщить самого главного, неожиданно выпалила она.

— Что? — на мгновение Фёдору показалось, что он ослышался. — Что ты сказала?

— Доктор говорит, на майские, — Марья закрыла глаза и уткнулась ему под мышку.

— Машуня, Машенька! — забыв о том, что он может сделать больно, Фёдор притиснул её к себе, и его сердце забилось неровно и громко. — Я люблю тебя, Марья!

Обнимая жену, Фёдор смотрел на неподвижное тело погибшего друга и думал о том, что жизнь — странная штука, в которой любовь и ненависть запросто ходят под руку друг с другом и где между отчаянием и счастьем — один шаг. Он любовался бело-розовым шёлком берёз, медным золотом недоношенной пшеницы и, вдыхая едва уловимый аромат уставшей за день земли, обещал себе сделать всё, чтобы эта маленькая женщина с огромной доброй душой наконец-то стала по-настоящему счастливой.

* * *

Заседание суда уже давно окончилось, а в ушах Лидии всё ещё звучал хорошо поставленный голос судьи, зачитывающей окончательное решение, и перед её глазами стоял полутёмный зал с высокими сводами и длинными рядами деревянных скамеек, поставленных почти вплотную друг к другу.

— Сегодня, двадцать девятого августа одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года в Киевском районном суде прошли слушания по делу о расторжении брака между гражданкой Кропоткиной Лидией Петровной и гражданином Кропоткиным Игорем Павловичем. В связи с невозможностью дальнейшей семейной жизни супругов и сохранения семьи суд выносит решение удовлетворить иск гражданки Кропоткиной Л.П. и расторгнуть…

— Ну что, дрянь, добилась своего?! — голос Игоря прозвучал над ухом Лидии как гром среди ясного неба. — Я тебя предупреждал, не затевай всей этой байды с разводом?

— Игорь, ты меня напугал, разве можно так? — Лида попыталась освободиться от цепкой хватки Кропоткина, больно сжавшего её руку повыше локтя, но тот только желчно ухмыльнулся и, демонстрируя своё превосходство, вцепился ещё сильнее.

— Что, не нравится? — не разжимая зубов, прошипел Кропоткин и вдруг стиснул ей руку с такой силой, что Лидия почувствовала, как его ногти буквально впились в её кожу. — Я просил тебя по-хорошему не ломать мне карьеры, но ты решила лезть на рожон. Что ж, выбор сделан, дурочка, но я тебя уверяю, очень скоро я заставлю тебя рыдать горючими слезами. Ты ещё тысячу раз пожалеешь о своей глупости, — скрипнув зубами, он с яростью полоснул Лидию взглядом по лицу и, оттолкнув её, демонстративно, словно очищаясь от грязи, вытер ладонь о штанину. — Ты, узколобая и недалёкая курица! Чего тебе не хватало? Денег?! Да ты пятнадцать лет купалась в них как сыр в масле, не зная удержу ни в тряпках, ни в жратве! Чего тебе ещё было нужно, я же тратил на тебя больше, чем всё наше государство на оборону страны! — от переполнявшей его злости лицо и шея Игоря покрылись отвратительными красными пятнами, а на лбу, у самых волос, проступили частые капли пота. — Я тебе что, мало приносил? Да у других не было и десятой части того, что обламывалось тебе и твоему паскудному выкормышу!

Сверкая глазами и кривя губы, Кропоткин с остервенением выплёвывал в лицо Лидии хлёсткие, обидные слова, а она удивлённо вглядывалась в знакомые черты когда-то близкого и любимого человека, неожиданно ставшего чужим и страшным.

— Что, сделал гадость — сердцу радость, да?! — глаза Кропоткина превратились в две узкие злобные щёлочки. — Да ты хоть понимаешь, что ты натворила? Ты же меня без ножа зарезала, мне же теперь никогда не очиститься от той грязи, которой ты меня облила, стерва! Всё, к чему я шёл столько лет, всё — коту под хвост, всё — прахом! — хрипло выкрикнул он. — Да ты же мне обязана всем, понимаешь ты это или нет? Все-ем!

Глаза Кропоткина были готовы выскочить из орбит. Дёргая напряжёнными ноздрями, он буравил бывшую жену яростным взглядом, и Лидии казалось, что ещё немного, и от взбешённой фигуры экс-мужа начнут разлетаться электрические разряды.

— И чем же я тебе обязана? — первый страх Лидии прошёл, и теперь этот плюющийся злобой посторонний человек не вызывал у неё ничего, кроме лёгкого удивления, приправленного толикой презрения и жалости.

— Как это чем? Всем! — сверкнул он глазами.

— Всем — понятие растяжимое, конкретнее, — Лидия усмехнулась, и Кропоткин вдруг сообразил, что бывшая половина, вопреки сложившейся годами привычке, на этот раз не собирается дрожать перед его праведным гневом осиновым листом.

— Ты совсем забылась, Лидка! Живёшь на мои деньги, в моей квартире и ещё позволяешь себе огрызаться, зар-раза! — пробежав по нёбу, раскатистое «р» застряло в гортани Кропоткина плотным комом.

— Да что ты говоришь? — неожиданно Лидия протянула руку и ухватила бывшего мужа за узел шёлкового галстука. — Кто из нас двоих забылся, это ещё нужно разобраться. Ты, шишка на ровном месте, индюк надутый! Пятнадцать лет назад у тебя не было ни кола ни двора, ни крыши над головой. Когда ты попросился жить у меня в коммуналке, у тебя не нашлось даже целых трусов, голь ты перекатная!

— Отцепись!

Кропоткин дёрнулся назад, но пальцы Лиды неожиданно скользнули между галстуком и воротником его новенькой накрахмаленной рубашки. Уперев костяшки в острый кадык, она резко подтянула узел вверх.

— Ты что, одурела?! — закашлялся он. — А если бы я задохнулся? Чокнутая! — решив не рисковать своей безопасностью, он отступил на шаг назад.

— Такое барахло, как ты, не жалко и удавить, ни от кого не убудет, — не задумываясь, отрезала она. — Значит, два засранца живут у тебя на шее и гадят тебе в карман, так получается?

— Получается, что так, — правая часть лица Кропоткина дёрнулась, растащив в разные стороны уголок рта и бровь.

Поведя шеей, будто проверяя, действительно ли обошлась без последствий дурная выходка его бывшей, он презрительно вывернул нижнюю губу и, уверившись в том, что находится от этой ненормальной на относительно безопасном расстоянии, едко ухмыльнулся.

— До поры до времени мне придётся терпеть твоё присутствие и присутствие твоего щенка в моей квартире, но не думай, что это продлится долго. У меня есть связи, и буквально через месяц-другой вы окажетесь там, где вы и должны быть, — в сраной коммуналке на глухой окраине Москвы. Что же касается денег… — Кропоткин гортанно хмыкнул, — о них ты можешь забыть. С сегодняшнего дня ты от меня не получишь ни копейки, заруби себе это на носу. Как ты будешь жить и по каким помойкам лазить — дело твоё, ты сама этого хотела, так что уж не обессудь, — наклонив голову, он картинно развёл руками.

— Надеюсь, ты мне подскажешь, в какой момент я должна начать лить слёзы? — к немалому удивлению Кропоткина, приготовившегося к бурной сцене со слезами и истерикой, Лидия усмехнулась.

— Ты действительно дурочка или просто прикидываешься, чтобы вывести меня из себя? — плечи Игоря невольно поползли кверху. — Я говорю, что оставлю тебя без гроша и выставлю вон из своей квартиры, а ты наивно моргаешь своими глазками и делаешь вид, что тебе на всё это наплевать. Если бы я предлагал тебе бесплатный круиз по Средиземноморью, я бы ещё мог понять твою глупенькую улыбочку, но я собираюсь перекрыть тебе кислород по всем каналам. Уже через месяц тебе небо с овчинку покажется, а через два ты просто взвоешь, я тебе это обещаю.

— Очень интересно, особенно в том месте, где ты говоришь о своей квартире, — слово «своей» Лидия произнесла с особым нажимом. — А это ничего, что Бережковскую мы обменивали на двушку моих родителей в Раменках и мою комнатку в Сокольниках? Или за давностью времени это уже не в счёт?

— Поверь мне, дурочка, сентиментальные воспоминания о квадратных метрах, добытых потом и кровью твоих стариков, неинтересны никому, кроме тебя, — Игорь хищно оскалился, — а вот что касается официальных бумаг, по которым я — ответственный квартиросъёмщик со всеми вытекающими отсюда правами…

— Ну, понятно, приблизительно так я и думала, — перебила его Лидия. — Твоя кристальная честность и порядочность не вызывала у меня ни малейшего сомнения. Боюсь, мои слова тебя несколько огорчат, но в мои планы не входит нищенская жизнь на помойке. Неделю назад я подала ещё один иск, о размене общей жилплощади, разделе совместно нажитого имущества и начислении алиментов, — мило улыбнулась она, — по совету судьи. Исключительно с целью защиты интересов несовершеннолетнего ребёнка.

— Какое ещё совместно нажитое имущество?! — Кропоткин даже задохнулся от негодования. — За все пятнадцать лет нашей совместной жизни ты не ударила пальцем о палец! Кроме того, чтобы навешивать на себя, словно на новогоднюю ёлку, золотые бирюльки да мазаться перед зеркалом, ты вообще ничего не делала. Какой раздел?! Ты не принесла в дом ни копейки, иждивенка!

— Ну, это ты, Кропоткин, поторопился. Какой же я иждивенец, если все пятнадцать лет я как примерная, законопослушная гражданка отработала на одном месте младшим научным сотрудником?

— Ха! Уж мы-то с тобой знаем, как ты работала, — пренебрежительно хохотнул Кропоткин. — Труженица ты моя! Эту сказку про белого бычка можешь рассказывать кому-нибудь ещё, только не мне. Да если бы я не подсуетился и не пристроил твою левую трудовую книжку в этот НИИ…

— А вот это уже лирика, — масляно улыбнулась Лидия. — Нет, если, конечно, хочешь, ты можешь рассказать о своем противозаконном деянии на суде, но только я в этом глубоко сомневаюсь. И потом, мне почему-то кажется, в НИИ поспешат подтвердить мою правоту, а не твою. По официальным бумагам, я — специалист с пятнадцатилетним стажем работы со всеми отсюда вытекающими правами честного советского труженика.

— Ишь ты, настрополилась-то как, от зубов отскакивает! — восхищённо протянул Игорь, и в его глазах появился недобрый блеск. — Посмотрю я на тебя, честный труженик, когда ты с ребёнком на руках окажешься в медвежьем углу и без копейки.

— Да, что касается медвежьего угла… — подняв вверх вытянутый палец, Лидия сделала выразительную паузу. — Нашу квартиру на Бережковской при желании и наличии времени можно разменять на приличную двушечку и средней руки однушечку в каком-нибудь спальном районе Москвы. Но если проводить эту операцию в срочном порядке, то перспектива у нас приблизительно такая: средней руки двушечка и маленькая клетушка в коммуналке. А поскольку мы со Славиком о-о-очень торопимся стать независимыми…

— Вот и отправляйся со своим щенком в коммуналку, откуда пришла, туда тебе и дорога, — язвительно перебил Игорь.

— А поскольку мы очень торопимся, — будто не слыша выпада Кропоткина, продолжала Лидия, — ждать у моря погоды мы не станем и согласимся на первый попавшийся вариант. Учитывая, что советское гуманное законодательство всегда стоит на страже интересов матери и ребёнка, двухкомнатная квартирка, — Лидия пожала плечами, будто извиняясь за причиняемые неудобства, — отойдет нам, а в медвежий угол придётся переселяться ответственному квартиросъёмщику со всеми его правами и обязанностями.

— Ты сама-то веришь в то, что несёшь? — Кропоткин нарочито громко рассмеялся. — Неужели ты всерьёз думаешь, что я позволю тебе оттяпать большую часть моей жилплощади?

— В данном случае неважно, что думаю я, а важно то, что по этому вопросу думает судья, — негромко произнесла Лидия и совершенно явственно увидела, как передёрнулось лицо бывшего мужа. — Теперь что касается алиментов.

— Я же сказал, что не стану платить тебе ни гроша! — взвился Кропоткин. — Мало ты попила моей крови, ты ещё и после развода решила жать из меня соки? Не выйдет!

— Выйдет, — уверенно проговорила Лидия, — ещё как выйдет! Через несколько недель в твой ненаглядный райком придёт во-о-от такая телега, — она расставила руки в стороны, с удовольствием демонстрируя длину исполнительного листа, — и вся твоя контора узнает, что за тобой тянется хвост алиментщика, а вот тогда уж твоя блестящая партийная карьера, твой образчик кристальной чистоты для простых смертных точно ахнется в тартарары. Не знаю, какая там у тебя официальная зарплата, но, какая бы она ни была, двадцать пять процентов из неё полагается Славику.

— А больше этому огрызку ничего не полагается?! — не выдержав, чуть ли не на всю улицу рявкнул разобиженный папаша. — Значит, давайте загоним Кропоткина в собачью конуру, покоцаем всё его имущество на мелкие кусочки, а вдогонку отправим исполнительную телегу! Вот ведь точно, в тихом омуте черти водятся! Не думал я, что ты окажешься такой оборотистой и пронырливой.

— А ты вообще никогда ни о ком, кроме себя, не думал, жил в своё удовольствие, а нас со Славкой и за людей-то не считал, так, мешки с трухой: захотел — передвинул, надоели — убрал. Ну, ничего, отольются ещё кошке мышкины слёзы. Бог видит — не обидит, ты ещё вспомнишь меня не раз.

— Лидка, стерва, не зли меня! — Кропоткин сжал кулаки, и его лицо снова пошло пятнами. — Забери своё дурацкое заявление, слышишь? Иначе я за себя не отвечаю!

— Страшно, аж жуть! — Лидия сложила руки на груди и безо всякого внутреннего трепета и волнения посмотрела в малиновое лицо своего бывшего. — Да на что ты теперь годишься? Чирей на попе, тебя даже шишкой на ровном месте, и то язык назвать не повернётся!

— Лидка, дрянь ты эдакая! Забери своё дурацкое заявление, последний раз тебя прошу! Забери, пока не стало поздно! — бессильно скрипнув зубами, Кропоткин сжал кулаки, и вдруг его губы болезненно изогнулись. — Лидка, ну не будь ты последней сволочью, не топи меня окончательно! Ну зачем нам с тобой эти делёжки? Давай договоримся по-хорошему, а?

— Нам с тобой больше говорить не о чем, — сделав шаг в сторону, Лидия хотела обойти Игоря стороной.

— Лидка, стой! Стой, паршивка! — рванувшись к ней, Кропоткин ухватил Лиду за плечи и устремил на неё ненавидящий взгляд. — Или ты сделаешь так, как я сказал, или будешь жалеть о сегодняшнем дне всю свою оставшуюся жизнь!

— Будем считать, что я уже начала, — резким движением скинув руки Игоря, Лидия горько усмехнулась. — Ты знаешь, Кропоткин, а ведь когда-то я тебя любила, а сейчас ты недостоин даже того, чтобы я тебя ненавидела.

Посмотрев на бывшего мужа долгим взглядом, она беззлобно усмехнулась и неторопливо зашагала прочь, а он, с обидой глядя ей вслед, остался стоять на месте, так и не поняв, почему в глазах Лидии появилась жалость.

* * *

Щедро расплёскивая жидкое золото, запоздалое бабье лето целыми днями разукрашивало верхушки ясеней и клёнов, а по вечерам стылый октябрьский воздух заворачивал жёлтые лоскутки листьев в ломкие шуршащие трубочки и, вызванивая извечную мелодию угасания, бросал их под ноги людям. Целыми днями глубокая ровная синь осеннего неба висела над Москвой отутюженной нетронутой холстиной, а по ночам, испугавшись прозрачной гулкой стыни, звёзды забирались в тёплый пух облаков, и над домами разливалась пугающая чернильная пустота…

Подняв воротник плаща, Кирилл неторопливо шагал по набережной и, глядя на мутную рябь реки, с удовольствием вдыхал горьковатый воздух, пропитанный дымом сожжённой осенней листвы. Над водой, расчерчивая небо сиреневыми и малиновыми полосами, плыли отблески слабого предзакатного солнца; где-то вдалеке, разрывая на части серебристый студень московских сумерек, билась сирена «скорой», а под крышами, в ветвях старых тополей, хрипло перекатывая по горлу сухие грохочущие горошины, ругались между собой обиженные вороны.

Дорога от метро до подъезда занимала у Кирилла немного — минут десять, не больше, — но в это короткое время, когда он был предоставлен только самому себе, он мог на несколько мгновений забыть о том, что он сотрудник важной государственной организации, муж, отец, и снова стать просто Кирюшкой, взрослым мальчиком с детской душой. Подбрасывая ногой шуршащие фантики осенних листьев, Кирилл шагал по тротуару, мечтая о чём-то далёком и несбыточно-приятном, и в его груди разливалась сладкая усталость ещё одного прожитого дня.

— Здравствуй, Кирюша, — тоненький голосок, прозвучавший совсем рядом, заставил Кирилла спуститься с небес на землю.

— Марья? Какими судьбами? — замедлив шаг, он остановился и с удивлением посмотрел на маленькую фигурку у парапета набережной.

— Да вот, пришлось заехать в бывшую школу, взять кое-какие справки. Я же теперь учительствую в Озерках, ты знаешь.

— Да, знаю, — Кирилл переступил с ноги на ногу. — А я вот только что с работы. Надо же, не ожидал тебя здесь встретить, — он натянуто улыбнулся. — Как живёшь, Маша?

— Хорошо, — на лице Марьи появилась знакомая Кириллу беззащитно-виноватая улыбка. — У нас с Фёдором свой дом, я — в школе, он — в поле на тракторе, в общем, живём как все, — пожала плечами она. — Недавно купили новый холодильник, теперь думаем обзавестись стиральной машинкой… А ты как?

— И я хорошо, — ощущая необходимость хоть чем-то заполнить неловкую паузу, повисшую между ними, Кирилл пытался подобрать тему для разговора, но в голову ничего не шло. Он улыбался одними губами и думал, глядя на её худенькую фигурку, что не испытывает к этой женщине, любившей его когда-то до самозабвения и даже бывшей целых пять лет его женой, абсолютно ничего.

— Странно, правда? Мы не виделись с тобой столько времени, а говорить, в общем-то, и не о чем, — как всегда, Марья сказала вслух то, о чём говорить не стоило.

— Ну, почему же не о чем? — уже жалея о своих словах, тут же отозвался он и сразу ощутил, как, нарастая, усиливается странное чувство неловкости, причину которой объяснить было очень сложно. — Я рад тебя видеть, Марья. Нет, правда, рад!

Кирилл прислушался к собственному голосу и, без труда уловив фальшивые интонации, отчётливо осознал, что сквозь его усиленно приветливые лицемерные уверения Марья читает его мысли как открытую книгу. Неприятное ощущение, словно ты в закупоренной стеклянной банке, доступный для обозрения со всех сторон, заставило Кирилла внутренне сжаться, и, мгновенно теряя свои цвета, неповторимо прекрасные осенние сумерки превратились в обычный будничный вечер.

— Я тоже рада, Кирюша, — Марья бросила взгляд на мелкую рябь воды и провела кончиками пальцев по чугунным завиткам парапета. — Наверное, хорошо, что мы встретились, только вот жалко, что мы стали с тобой совсем чужими.

— Ну, почему же чужими? Нас многое связывает и… — он замялся. — Знаешь что, Маш, расскажи-ка ты мне лучше про Озерки.

— Да, конечно… про Озерки… — густые пшеничные ресницы Марьи виновато моргнули. — У нас почти всё по-старому, только вот разве что Федотвы уехали. После того, как Фёдора не стало, они в две недели собрали вещи, продали свой дом кому-то из Липок и съехали.

— Далеко?

— Не знаю, говорят, куда-то в Орловскую область, к родственникам, — пожала плечами она. — Дядя Евсей заколотил окошки крест-накрест, повесил на калитку замок, и всё. Они даже не стали ни с кем прощаться, просто взяли и уехали.

— Понятно… — вздохнув, Кирилл переложил портфель с документами в правую руку, а левую опустил в карман и, будто стараясь что-то найти, начал перебирать пальцами мелкие монеты и ключи. — Ну, а… сама-то ты как?

— Лучше всех, — Марья подняла на Кирилла свои огромные, серо-зелёные глаза и, видимо, хотела сказать что-то очень важное, но в последний момент передумала. — А ты как?

— У меня тоже в основном всё по-старому. Работаю под началом Артемия Николаевича, мотаюсь по командировкам, устаю очень. Любаша пока дома, с маленькой, в конце августа Аннушке уже исполнилось два. Минька через две недели вступает в комсомол, ему на сборе отряда первому из класса дали рекомендацию в райком, так что он у меня молодец.

— Как время быстро летит, вроде только-только вступал в октябрята, а уже — комсомолец.

— Чужие дети быстро растут, — не задумываясь, брякнул Кирилл и тут же почувствовал, как на него накатила холодная волна сожаления о допущенном промахе. — Ну, я хотел сказать…

— Я всё понимаю, ничего, ничего… — стараясь сгладить ситуацию, поспешно проговорила Марья, но от её нескладной торопливости неловкость только усилилась.

— Ты в Москве на один день или надолго? — ощущая себя не в своей тарелке, Кирилл попытался совершить окружной маневр и уйти от скользкой темы.

— У меня электричка через час с небольшим, так что можешь не переминаться с ноги на ногу, я тебя надолго не задержу, — с привычной прямотой проговорила Марья, и её губы опять виновато выгнулись.

— Машунь, ну о чём ты говоришь?

— Я пошутила, Кирюш.

Наверное, для обоих было бы легче просто разойтись в стороны, но, не зная, чем окончить тягостный и для того и для другого разговор, двое взрослых людей стояли у чугунного парапета, словно прикованные к нему неподъёмными цепями, и, выжимая из себя по капле пустые, ненужные слова, натянуто улыбались друг другу.

— Значит, скоро уезжаешь?

— Да, скоро.

— Что ж, счастливой дороги.

— Спасибо.

— Ну, я пойду? — ощущая, что повисшее между ними тягостное молчание буквально давит ему на плечи, Кирилл вскинул руку и, приподняв рукав плаща, бросил взгляд на часы.

— Конечно, — словно извиняясь за все свои былые и будущие промахи, Марья снова растянула губы в виноватой улыбке. — Если хочешь, я сегодня же, прямо с автобуса, зайду к Любиным родителям и передам им от вас привет.

— Не стоит. Хотя… как хочешь, — коротко мотнув головой, Кирилл заставил себя улыбнуться. — Рад был с тобой увидеться, Машенька.

Стараясь не выдать своего нетерпения, он нарочно медленно повернулся и зашагал в сторону дома. Ощущая спиной взгляд Марьи, он несколько раз порывался обернуться и, как полагается, помахать на прощание рукой, но не мог. Наконец, когда пора уже было сворачивать во внутренний двор, Кирилл заставил себя развернуться, но на том месте, где ещё минуту назад стояла Марья, уже никого не было. Растворясь в слепых московских сумерках, Марья неслышно ушла из его жизни, предоставляя ему идти своей дорогой, а Кирилл так и не смог для себя решить, рад он этому или нет.

* * *

— И скажи мне, Кирюшка, отчего это все бабы, какие ни на есть, такие пакостливые создания? — остановившись у калитки старого дома покойного Савелия, Филька взялся руками за потемневшие дощечки штакетника. — Вот растолкуй мне на милость, отчего такое дело происходит: к примеру, У одного всю жисть от баб отбою нет, хоть бери, в пучки вяжи да на рынок торговать ими ступай, а на другого ни одна завалящая бабёнка даже и глазом косить не жалает?

— Да ты, дядя Филипп, никак опять свататься ходил? — Кирилл отложил инструмент в сторону и подошёл к распахнутой настежь калитке. — Ты не стой за воротами, заглядывай. Сейчас я сигареты принесу, посидим, покурим, о жизни поговорим.

— Заходи — не заходи, разницы никаковской, — обречённо махнул рукой Филька, но в калитку всё же вошёл. — Вот наш поп намедни мне толковал, что, мол, мы, человеки то есть, какие ни на есть, все одинаковые, а ить врал, зараза, как сивый мерин! — обиженно шмыгнув сплюснутыми ноздрями, Филька уселся на покосившуюся лавку и закинул ногу на ногу. — Вот смотри, взять, к примеру, ту же Клавку Гречихину. Ну что уж в ней такого? Подумаешь, Тэтчер нашлася! Печка русская, инфекция в юбке, ядри её корень, а всё туда же, морду косорылит! Шестой десяток на излёте, а вона нос в какую фигу закладывает: фотографиею я, вишь ли, не вышел! — обведя указательным пальцем вокруг своего лица, Филька яростно сплюнул в траву и, причмокнув, со злостью выдернул из петли засаленного кургузого пиджачка жёлто-рыжий цветок кабачка. — Нет, Кирюшка, верно, на роду мне написано помереть холостым, тут уж ничего не попишешь, придётся доживать свой век неприкаянным бобылём.

— Какие твои годы, дядя Филипп, ещё успеешь, женишься.

— Дык на ком жениться-то? Клавка, зараза, мне сегодня дала от ворот — поворот, так скалкой по загривку обласкала, теперь хоть шеей не верти; Таисья померла по июлю, царство ей небесное, хорошая бабёшка была, незлобивая, рукодельная. А остальным я уже предлагался, да толку чуть.

— Подожди, а у Фаины ты был?

— Это у Огольцовой, что ли? — насупился Филька. — Дык она же старая, из неё, как из поролонового матраца, пылюха сыплется. На кой ляд мне эта старая перечница? Ни подштанников постирать, ни пинжака отутюжить, только ложкой может по тарелке долбить. Я что, себе вражина, такой раритет в дом волочить? — искренне возмутился Филька. — Мне бы чаво помоложе.

— Помоложе? Так Фаине всего семьдесят два исполнилось.

— Вот далась же тебе эта укладистая торба, да у неё одного интеллекта пудов на девять, а у меня и четырёх не наберётся! — всерьёз осерчал Филька. — И потом, мне в ентом годе только шестьдесят девять стукнет, я ж, можно сказать, ещё мужчина в самом соку, а эту рухлядь, Фаину, на вторсырьё, и то уже не возьмут — износ больно велик.

— Ну, как знаешь, дядя Филипп, но с такими запросами тебе и впрямь мыкаться до гробовой доски холостым, — развёл руками Кирилл и, бросив сигарету на траву, тщательно примял её каблуком сапога.

— Да пёс с ними, с бабами со всеми, вот, добра-то ещё — с лопатки не соскоблить, было б об чём говорить, — махнул рукой Филипп. — Ты мне поведай, Кира, лучше об другом. В деревне балакают, ты дом приехал с рук спускать. Скажи, врут люди али нет? И если не брешут, почём цену держать будешь?

— Тебе это для чего, дядя Филипп? — Кирилл уже потянулся за топором, но при последних словах обернулся и с интересом посмотрел на соседа. — Не иначе как у тебя на примете покупатель.

— А если и так? — по-мужицки хитро сощурился Филька. — Так почём отдавать решил?

— Это смотря кому, — неопределённо протянул Кирилл.

— А коли я тебе скажу, что думаю дом покойного Савелия для себя взять? — бросил пробный камень Филька.

— У тебя ж своё подворье есть, зачем тебе наше?

— Значит, есть резон, коли торгую, — выражение лица Фильки было безмятежно-отстранённое, будто бы покупка кряжинского дома волновала его едва-едва, но по тому, как, дёргаясь, часто и напряжённо ходил из стороны в сторону носок его правого сапога, Кирилл ясно понял, что сегодняшняя встреча с Филькой случайностью не была.

— Ну-ка, дядя Филипп, не темни, — Кирилл снова воткнул топор в тяжеленный изрубленный кряж и потянулся за второй сигаретой. — Чем тебе так отцовский дом приглянулся?

— И-ех! — махнув короткими грязными пальцами с расплющенными обломанными ногтями, Филька смачно причмокнул губами. — Не хотел раньше времени говорить, но ты ить всё одно не отцепишься. Дело такое… — замявшись, Филипп опустил глаза в землю, и в первый раз Кирилл увидел, как Филька краснеет. — Дело в том, значица, что Клавдия меня сегодня попёрла со двора взашей, но как бы не совсем.

— Что значит не совсем? — Филькин смущённый вид привел Кирилла в полнейшее удивление. — Ты ж сказал, она вымела тебя с крыльца поганой метёлкой.

— Вымела, — согласился Филька. — И правильно, что вымела, потому как Клавдия — женщина исключительно практичная и умная. Сам-то я ей как мужчина, видно, давно глянулся, но её скворечник на ладан дышит, того и гляди, крыша на голову повалится, а в мой собашник она ехать отказывается, говорит, такую холостяцкую конуру довести до ума — жизни не хватит. Вот и выходит, что моя семейная жисть упирается в жиличный вопрос. Так почём просить станешь? Тыща рублев у меня за душой есть, а больше взять неоткуда.

— Тысяча? — Кирилл задумчиво вытянул губы трубочкой. — Маловато будет. Добавить бы нужно.

— Говорю же тебе, бестолковая твоя голова, больше нет. Тыща — последняя цена, хучь убей! — горячо всплеснул руками Филька, и его плоские ноздри несколько раз коротко вздрогнули.

— Ну как же нет, когда тебе Смердин в прошлом году за баньку две платил? — в глазах Кирилла появился весёлый блеск. — Куда ж они делись?

— А куды они обычно деваются? — Филька сложил пальцы и звонко щёлкнул себя по шее.

— Как же ты, надумал жениться, а сам за воротник закладываешь? — поддел его Кирилл.

— Это когда было?! — от волнения Филька даже привскочил со скамейки. — Ну, ладно, твоя взяла, даю тыщу сто — и по рукам, лады?

— Откуда же ты возьмёшь тысячу сто, когда у тебя «тыща и больше ни копейки?»

— И что ты за жмот такой? — возмутился Филька. — У человека жисть решается, а он цыганит. Ладно, бери тыщу сто пятьдесят, и считай, разговора не было.

— Что ж ты, дядя Филипп, на Клавдии решил сэкономить? Она к тебе, можно сказать, всей душой, а ты жмёшься? — Кирилл еле удерживался от того, чтобы не рассмеяться в открытую.

— Значит, не сошлись? — Филька нахохлился, подобрался и стал похож на замёрзшего воробья. — А ты хлеще покойничка Савелия будешь, жук семижильный, — в его голосе звучало разочарование. — А если частями платить буду, тоже никак?

— И много ты платить надумал?

— Больше двух твоя халупа не стоит, — уверенно отрезал Филька, — хучь чего хошь говори, не стоит.

— Знаешь что, дядя Филипп, бери-ка ты свою Клавдию под руку и въезжай в отцовский дом хоть сегодня, он всё равно который год без мужского глаза стоит, а так хоть будет кому следить, — неожиданно предложил Кирилл. — Продавать дом я всё равно не стану, кто знает, как жизнь сложится, Мишке уже шестнадцать, ещё года два-три, и совсем мужиком станет. А нам с Любашей он вроде как пока и ни к чему, мы в Озерках редко бываем, разве что в отпуске, да и то у дяди Гриши гостим, так что бери ключи и въезжай.

— Это как же, бесплатно, что ли? — от удивления Филька свернул свою кепку колбаской.

— Почему бесплатно? Будешь за домом смотреть, руки у тебя золотые, а у Клавдии и впрямь мышь не проскочит. А пока суд да дело, приводи свою халупу в порядок.

— Спасибо тебе, Кирюшка, век не забуду твоей доброты, — губы Фильки дрогнули. — Ты меня прости, если что не так сказал. Про тебя… да про отца твоего, Савелия… это я так… Он-то, покойничек, волком был, а ты не такой, ты — настоящий. Вот только… развязаться б вам друг с другом…

— Развязаться? — брови Кирилла слегка поднялись. — Это ты про что?

— Это я… — Филька замялся. — Отпусти ты его, Христа ради, а то ни тебе жизни, ни ему покоя.

— И как же я его должен, по-твоему, отпустить? — Кирилл удивлённо посмотрел на маленького, почти лысого человечка, который отчаянно крутил в своих коротких пальцах старую кепку.

— А это тебе виднее, — концы густых Филькиных бровей зацепились один за другой, — тут, кроме твоего сердца, тебе советников не сыскать.

* * *

После ухода Фильки Кирилл долго стоял у забора, сжимая в губах погасшую сигарету и задумчиво глядя на старый тополь у ближнего пруда. Тёплое августовское солнце обливало дерево полупрозрачным мягким золотом, и, изламываясь в трещинах толстой коры, свет становился жемчужно-розовым. Отчего-то этот старый тополь скинул лист раньше остальных деревьев, и теперь, когда слабый ветерок перебирал верхние ветви соседних клёнов и лип, он по-стариковски брюзжал, потрясая засохшими пластинками редких выцветших листочков, и, словно жалуясь на жизнь, тянул к высокой бездонной сини свои страшные, скрученные артритом руки.

Кирилл смотрел на больной тополь, на дальнюю кромку леса, плывущую в жарких волнах горячего августовского полудня, на жёлтое поле с коричнево-ржавыми проплешинами конского щавеля, а перед его глазами неспешно проходили совершенно иные картины, населённые тенями далёкого прошлого, так и не ушедшими из его настоящего.

Семнадцать лет назад не стало Савелия, но холодный металлический кружок самодельного обреза Кирилл чувствовал на своей груди до сих пор. Старательно ретушируя минувшее, время стирало запахи, краски и очертания, заполняя будни повседневными заботами и делами, но ржавый оскал отцовского капкана до сих пор стоял у Кирилла перед глазами, и никакие силы земные не могли заставить его забыть и простить.

…В эту ночь Кириллу не спалось. Задыхаясь под жарким ватным одеялом, он крутился с бока на бок, а перед ним, всплывая где-то на задворках подсознания, проносились обрывки настоящего и прошлого, причудливо слившиеся в одно неделимое целое и заполнившие всё пространство вокруг. Образы представали настолько объёмно и ярко, что по временам Кирилл не мог отличить явь ото сна и, открывая глаза, с тревогой всматривался в непроглядную августовскую темень за окнами.

В чёрном бархате ночи уже давно зажглись и пропали снова острые осколочки холодных звёзд, а он всё лежал без сна, вслушиваясь в равномерное тиканье ходиков. Отрываясь, маленькие круглые секундочки падали в зияющую пустоту, и Кирилл слышал, как, прыгая по старым половицам дома, они затихали где-то в сенях. Время от времени секунды застревали в щелях между половиц, и тогда древние часы давали сбой, и их длинные латунные стрелочки коротко щёлкали.

Горошины времени падали в вечность, а в затуманенном сознании Кирилла на пол летели шарики искусственного жемчуга Любиных бус. Ни с того ни с сего бусины оборачивались каплями солёных слёз и растекались по полу маленькими прозрачными лужицами. Латунные стрелочки ходиков цеплялись за выступ шестерни и глухо щёлкали, а солёные лужицы на полу, стекаясь, постепенно превращались в красивое овальное зеркало.

Слыша учащённый стук собственного сердца, Кирилл перевернулся на другой бок, но глаз открывать не стал. Странное жидкое зеркало притягивало его, как магнит. Чувствуя, как по лбу катятся крупные капли пота, Кирилл вытянулся в струну и мысленно заставил себя наклониться над гладкой блестящей поверхностью.

Неожиданно зеркало пошло рябью, и изображение, разломившись на сотни крохотных кусочков, стало распадаться у него на глазах. Боясь не успеть увидеть чего-то очень важного, Кирилл встал на колени и вдруг, вскрикнув, резко отпрянул назад, потому что из зеркала, посверкивая диковатым звериным блеском, на него глянули в упор холодные и острые, как сталь, глаза покойного Савелия.

— Отец? — губы Кирилла едва дёрнулись, и по всей груди, заполняя каждую клеточку, покатилась волна жуткого ледяного страха.

Ощущая, как страх разливается всё шире, Кирилл хотел оторваться от чёртова стекла, но не мог. Вглядываясь в знакомые черты, он отчётливо видел хрящеватые комья желваков под кожей отцовских скул, малиновую подкову ярких губ, обрамлённую густыми блестящими волосами окладистой бороды, и нечеловечески страшный зацепистый взгляд чёрных зрачков Савелия, безжалостно царапавших лицо сына.

— Ну, вот и свиделись, — рамка вишнёвых губ шевельнулась, и по спине Кирилла побежали мелкие колкие мураши. — Что, не ожидал?

— Нет, — неожиданно Кириллу стало очень холодно, и, с головой накрывшись тяжёлым ватным одеялом, он свернулся в комок и уткнулся лицом в Любашино плечо. — Отец, зачем ты здесь? Ты же умер?

— Умер? — вскинув бровь, Савелий посмотрел на сына долгим взглядом, и от этой пронзительной стали Кириллу сделалось окончательно не по себе.

— Ну да, умер, семнадцать лет назад, в лесу, разве ты не помнишь? — покрываясь холодным потом, Кирилл смотрел на изломанное лицо отца и, цепенея от страха, не мог заставить себя отвести взгляд.

— Разве? — в голосе Савелия послышались неестественные металлические нотки.

— Как же нет?! — Кирилл на мгновение зажмурился, будто отгораживаясь от страшной тени прошлого. — Вспомни, в шестьдесят втором, прямо перед Новым годом, тогда ещё стояли страшные холода?

— В шестьдесят втором… — изображение в зеркале вздрогнуло, и Савелий, будто стараясь что-то припомнить, вскинул широкие дуги бровей.

— Ты должен это вспомнить, ну же! — с отчаянием произнёс Кирилл и, низко наклонившись над зеркальным овалом, вдруг увидел, как в зеркале, плывя и покачиваясь, отразились стены старого отцовского дома.

Рубленная в лапу добротная изба, освещенная пламенем горящей у иконы свечи, была абсолютно пустой, только в углу у окна, цепляясь латунными стрелочками за выступ старой шестерни, бесстрастно тикали ходики. От фигуры Кирилла на зеркальное блюдце падала длинная тень, и от этого сталь в глазах покойного Савелия казалась совсем тёмной, почти вороной.

— Ну, как же, вспомни! Вёшки, лес, там ещё Филька расставил медвежий капкан, а потом появилась голодная волчья стая… — неожиданно Кирилл замолчал, и по его горлу пробежала судорога. — Отец, а где мама? Она тоже умерла, только в семидесятом, в начале сентября. Почему она не пришла вместе с тобой?

— Анна? Она в раю… А мне туда дорога заказана.

— Так ты… ты в аду? — с трудом выдавил из себя Кирилл.

— Туда мне пути тоже нет. Семнадцать лет назад ты схоронил моё тело, а душу отпустить так и не смог.

Перед глазами Кирилла внезапно промелькнули короткие тёмные пальцы Фильки, вертящие старую промасленную кепку.

— Отпустить? — цепенея от страха, Кирилл обвёл взглядом пустые, полутёмные углы дома и ухватился за край зеркала, но его пальцы неожиданно провалились в блестящую жидкую зыбь, и, коротко вскрикнув, он быстро выдернул руки обратно. — Ты пришёл просить у меня прощения? Ты?!

— Не по мне стоять с протянутой рукой, — скривился Савелий, — и, если даже моей душе случится вечно маяться между землёй и небом, я не стану ломать перед тобой шапку, не из такого теста сделан. Но хочу, чтобы ты знал… — вишнёвая рамка губ съехала на сторону, — я ни о чём не жалею. Если б мне довелось начать сызнова, я бы повторил всё, от рождения и до могилы, не переиначивая, — глубоко выдохнув, Савелий тяжело посмотрел на сына. — Я не нуждаюсь ни в твоём прощении, ни в жалости, но больше мы с тобой никогда не свидимся, поэтому ты должен знать… — Савелий сделал паузу, — я любил тебя, и всё, что я делал, я делал ради твоего счастья, потому что ты — моё отражение, лучшая половина меня самого.

— Счастья?! — слова застряли у Кирилла в горле. — Ты искромсал мою жизнь на куски, заставил узнать, что такое боль. И это ты называешь счастьем?!

— Я хотел, чтобы твоя жизнь сложилась лучше моей, — глухо уронил Савелий, — и мне наплевать, простишь ты меня или нет, отец перед сыном не в ответе. Я потоптал землю себе в радость и ни о чём не жалею, дай бог и тебе прожить так, чтобы за краем не пожалеть ни о чём, — неожиданно Савелий усмехнулся. — А насчёт прощения — чихать мне и на рай, и на ад, и на мою бессмертную душу, для таких, как я, есть вещи поважнее.

— Что же может быть важнее этого? — пытаясь вникнуть в смысл отцовских слов, Кирилл замер, и его брови соединились над переносицей одной сплошной линией.

— Тебе всё равно этого не понять, разного мы с тобой теста. Ты — мой сын, а значит, я остался на земле, и надо мной теперь не властны ни Бог, ни чёрт, ни само время… — от смеха Савелия зеркальная поверхность жидкого блюдца задрожала и, разделившись на капли, разлилась по полу, снова превратившись в крохотные бусины поддельного жемчуга.

* * *

Проснулся Кирилл поздно. За окнами уже вовсю светило солнце, с кухни тянуло волшебным ароматом кислых блинов, а по полу, пробиваясь через частый узор ришелье на шторках, прыгали беспокойные лучики света.

— Ну и спать же ты горазд, любому пожарному фору дашь, время уже почти одиннадцать, — Григорий оторвался от лежащей на столе газеты и сдвинул очки на лоб. — Соня ты несчастный. Вчера обещался: дядь Гриш, я с утра всё переколю, в сарайку перекидаю! — изображая зятя, в нос загудел Шелестов. — А сам дрыхнешь, как суслик, домкратом тебя не поднять.

— Не ругайтесь, дядь Гриш, я чего-нибудь перекушу, и мы с Минькой разом поправим дело, — Кирилл скинул ноги с постели.

— Ну-ну, давай, кусай, — согласился Григорий. — Только не знаю, останется на твою долю топором помахать али нет, Минька-то уже почти всю телегу переколол.

— Во сколько ж вы встали? — удивился Кирилл.

— Да ещё семи не было. Аннушка кушать захотела, Любашка пошла ей разогревать, пока туда-сюда, мы все и разгулялись.

— А чего меня не разбудили? — Кирилл сладко зевнул.

— Я собирался, да Минька не дал, пускай, говорит, отец поспит, а мы с тобой, дедуль, сами управимся, — махнул рукой Шелестов. — Он колол, а я потихоньку в тележку складывал да к сараю свозил. Вставай, мать блинов наделала, твоих любимых, в дырочку, — усмехнулся он, — и чайник уже готов, сейчас все за стол усядутся.

Пока Анфиса с Любашей накрывали на стол, Кирилл набросил на шею вышитое льняное полотенце и отправился к умывальнику бриться. Разминая о ладонь ссохшуюся щетину скромного старенького помазка с белой костяной ручкой, Кирюша открыл тюбик с кремом и мельком бросил взгляд в зеркало, висевшее немного наклонно.

Неожиданно его сердце гулко ухнуло, и тяжёлая горячая волна ударила по ушам: плоское овальное зеркало было точь-в-точь таким же, как в сегодняшнем сне, только по самым краям, разбегаясь угловатыми трещинками, темнели мелкие кривые надсечки отслоившейся амальгамы. Слыша частые удары сердца, Кирилл медленно протянул к стеклу руку и почувствовал под своими пальцами его твёрдую, прохладную поверхность.

— Дожил, параноик несчастный! — усмехнувшись, он облегчённо вздохнул. — Так и до сумасшедшего дома рукой подать, наснится же!

— С умным человеком разговариваешь? — на кухню заглянула Любаша. — У людей уже скоро обед, а некоторые ещё не завтракали.

— Обещаю наверстать упущенное, — Кирилл улыбнулся жене в зеркало, и внезапно его сердце снова пропустило удар: на шее Любаши висели дешёвые жемчужные бусики, похожие на капли перламутровых слёз, собранных чьей-то рукой на тонкую леску. — Откуда ты это взяла? — побледнев, он обернулся и легко коснулся бус.

— Кирюш, ты чего, совсем заспался? Я их третий год ношу, не снимая, — жёлто-зелёные глаза Любаши изумлённо блеснули. — Нет, всё-таки некоторым вредно так долго валяться в постели.

— А они не рассыплются? — Кирилл повернулся к Любаше лицом и с опаской подцепил пальцем блестящую нитку.

— Если ты потянешь чуточку сильнее, то не исключено, — она сняла руку Кирилла с бус. — Да что с тобой такое?

— Так, ничего… — неопределённо протянул он, — просто в голову пришло.

— Знаешь что, заканчивай мечтать и ступай к столу, мы все тебя ждём, — Любаша взяла из серванта банку с вишнёвым вареньем и скрылась в дверях, а Кирилл вопросительно кивнул своему двойнику в зеркале:

— Ты чего-нибудь понимаешь?

Когда Кирюша вышел из кухни в комнату, за столом уже собралась вся семья. Посередине, возвышаясь над вышитой льняной скатертью ароматной горкой, стояла огромная тарелка с блинами, вокруг неё пестрели небольшие вазочки с разными начинками, а в парадных фарфоровых чашках дымился тёмный душистый чай.

— Чур, мне с земляникой! — протянув маленькую пухлую ручку, Анютка ухватила верхний блин и потянула всю горку на себя.

— Погоди, а то сейчас всё свалишь, — Анфиса разложила на тарелке девочки кружевной блинчик и, намазав его земляничным вареньем, скрутила в узкую трубочку. — На, ешь на здоровье.

— Спасибо, бабулишка, — Анютка светло улыбнулась Анфисе, и в её жёлто-зелёных, кошачьих, как у матери, глазах, зажглись озорные искорки.

— Какая же ты у меня красотулечка! — Григорий провёл рукой по тёмным волнистым волосам девочки.

— Всё, дед растаял. И как это только ей удаётся? — подковырнул Григория Минька. — Тут не знаешь, с какого бока подойти, а Анька ресничками хлопнет — и готово дело, бери деда тёпленьким и вей из него верёвки.

— Красота — страшная сила, — с набитым ртом пробурчал Кирилл.

— Да, ох уж эти женщины! — тоном знатока с расстановкой проговорил Минька, и, переглянувшись, Любаша с Анфисой невольно рассмеялись.

— Слушай, знаток женских сердец, — дед подставил чашку под краник самовара и повернул резную ручку, — скоро сентябрь, а ты все отмалчиваешься, тебе в этот год уже в десятый, а что потом?

— Потом… — Минька искоса взглянул на мать, — я хочу поступать в МГУ на журналистику.

— Это в Университет, что ли? — дед с уважением посмотрел на внука. — Ну, ты даёшь! У нас на всю семью один Кирюшка в учёные выбился, но и он до Университета не дотянул. Что ж, мы будем тобой гордиться, внук! — у Григория защипало в горле, и, поджав губы, он с волнением посмотрел на Михаила.

— Нет, я больше не могу эти глупости слушать! — Любаша отодвинула от себя чашку и укоризненно взглянула на отца. — Я думала, хоть ты ему подскажешь, а ты туда же.

— А что тебе не нравится? — мгновенно вспыхнул Минька, и под кожей его скул зашевелились упрямые отцовские желваки.

— Мы сто раз с тобой говорили на эту тему, мало? Давай поговорим в сто первый. Если ты настолько взрослый, чтобы принимать самостоятельные решения, ответь мне на один простой вопрос: в год институты выпускают пять тысяч журналистов, десять из них находят себе место, а куда деваются остальные четыре тысячи девятьсот девяносто? Не знаешь? — с вызовом кинула Любаша.

— Люб, брось, давай спокойно попьём чайку, а поговорим в следующий раз, — чувствуя свою вину за происходящее, Григорий беспокойно заёрзал на табуретке.

— Не знаешь? А я знаю, — будто не слыша просьбы отца, резко произнесла Люба. — Те, кто остался не у дел, сосут лапу и ждут, чтобы им Христа ради какая-нибудь третьесортная газетёнка заказала завалящий репортажик, а пока суд да дело, разгружают вагоны по ночам и перетаскивают ящики в магазинах.

— Вот так уж все четыре тыщи и перетаскивают? — попытался разрядить обстановку Григорий.

— Нет, зачем же? Если кого такая жизнь не устраивает — добро пожаловать в пекло, под пули! — не отводя взгляда от глаз сына, уверенно бросила она. — Неужели на свете мало достойных профессий? Ну почему именно журналистика?

— Потому что я так решил, — твёрдо ответил Михаил. — Это мой выбор.

— Господи, Кирилл, ну хоть ты ему скажи! У человека должна быть уверенность в завтрашнем дне, на худой конец, просто кусок хлеба! Ну, что ты молчишь?!

— Я? — Кирилл внимательно посмотрел на бледное лицо сына.

— Да, ты! Ты же ему отец, а не чужой дядя! — глаза Любаши сердито сверкнули. — Неужели ты не хочешь, чтобы его жизнь сложилась лучше твоей?!

Внезапно всё, что окружало Кирилла, поехало кругом, и он яснее, чем когда-либо, ощутил холод коснувшегося его груди ствола отцовского обреза. Квадратная подкова сочных, вишнёвых губ, окаймлённая густыми, блестящими волосами окладистой бороды, презрительно скривилась, и, опрокинувшись, время вернулось в тот день, когда, онемев от дикого страха и бесконечного отчаяния, перепуганный до смерти, Кирюша дрожал осиновым листом у беленной мелом деревенской печи, а его родной отец, Савелий Макарович Кряжин, как умел, боролся за счастье своего единственного сына.


…Полыхнув звериным огнём безумных глаз, Савелий поднялся во весь свой почти двухметровый рост и, отшвырнув ногой тяжёлый дубовый стул, на котором сидел, сделал несколько неровных шагов к печке. Пошарив рукой у стены, он вытащил замотанное в толстую холщовую тряпку ружьё и, неспешно размотав промасленную холстину, сломал ствол о колено.

— Что ж, сейчас я тебя благословлю, — щёлкнув затвором, пьяно пробормотал он и, шагнув вперёд, упёр ствол в грудь сына. — У тебя есть одна минута. Или ты сделаешь так, как сказал я, или я пристрелю тебя своими собственными руками. Считаю до трёх.

— Отец! На дворе шестьдесят первый год, люди, вон, сам говоришь, до космоса добрались, а ты со мной, словно с крепостным. Пожалей ты меня, сын ведь я тебе родной… — от обиды и жалости к себе губы Кирюши задёргались и глаза наполнились едкими жгучими слезами.

— Раз. — По тёмным скулам Кряжина прокатились упрямые желваки.

— Бать, будет тебе, пошутил — и хватит, — всё ещё до конца не веря в происходящее, Кирилл попробовал дёрнуться, но стальной ствол ружья прижал его к стене крепче крепкого. — Ну что ты, в самом-то деле? — заискивающе улыбнулся Кирюха.

— Два. — Вишнёвые губы Савелия побелели, и на дне стальных глаз промелькнула звериная тоска. — У тебя последняя попытка. — С висков и со лба Савелия заструился пот, и, глянув в полные решимости глаза отца, Кирилл отчётливо понял, что сейчас раздастся выстрел.

— Хорошо, будь по-твоему, — трясущимися губами произнёс он.

— Вот и молодец, — опустив ствол, Савелий шумно выдохнул и внезапно почувствовал, что ему нужно сесть. — Даю тебе сроку — три дня, и чтобы с Любкой ты покончил раз и навсегда. Как ты это сделаешь — не моё дело. Но запомни: пока я жив, в этом доме я один хозяин, и моё слово всегда будет последним…


…— Почему ты молчишь? — голос Любаши донёсся до Кирилла как будто издалека. — Если тебе не всё равно, скажи что-нибудь, ты же отец.

— Хорошо, я скажу… — отодвинув тарелку, Кирилл пристально вгляделся в побелевшее лицо Миньки. — Самое дорогое и ценное, что есть у меня на этой земле, — это ты, потому что ты — лучшая половина меня самого. Я люблю тебя и горжусь тобой, и никогда не позволю себе ломать твою жизнь в угоду своим амбициям. Хорош он или плох, но это твой выбор, твой путь, и, что бы ни случилось, ты всегда помни одно: роднее и дороже тебя у меня никого и никогда не будет. Что бы ни случилось, и в горе и в радости, помни, в твоей жизни есть человек, который верит в тебя и любит таким, какой ты есть.


После слов Кирилла над столом повисла тишина, разрываемая только тиканьем стареньких ходиков. Не решаясь её нарушить, каждый сидел молча и, не поднимая глаз, смотрел в свою тарелку.

— Бабулиська, а посему все мольсят? — маленькая Аннушка непонимающе обвела взглядом странных взрослых, застывших у стола.

— Они думают.

— А мозьно, пока они все думают, взять исё один блиньсик?

— Конечно, можно, моё сокровище, — улыбнулась девочке Анфиса, и взрослые с облегчением ожили.

— Тебе с чем, с земляникой?

— Неть, с земляникой я узе ела, — рассудительно сообщила Аня. — Тепель буду с висенкой.

— Конечно, мой ангел, — Анфиса потянулась за розеткой с вишнёвым вареньем и вдруг услышала, как в сенях раздался стук в дверь. — Кирюш, кто-то пришёл.

— Кхе-кхе, извиняйте, я не помешал? — не успел Кирилл встать, как из дверей, прикрывая полой кургузого пиджачка какой-то свёрток, в комнату шагнул Филька.

— Дядя Филипп, проходи, как раз на чай успел, — Кирилл встал, взял Фильку под локоть и хотел проводить к столу, но тот, смущённо затоптавшись у порога, снял кепку и замотал головой.

— Не-не, я дальше не пойду. Тут такое дело… Я к вам с подарком, добрые люди, — шмыгнув сплюснутыми ноздрями, он приоткрыл полу пиджака, и оттуда высунулись торчащие треугольником уши, а за ними — мокрая чёрная пуговица носа. — Ты уж, Кирюха, как-нибудь его назови, — Филька отвернул засаленную материю, и все увидели у него на руках маленький глазастый комок шерсти, похожий не то на щенка, не то на волчонка.

— Кир, так это же… — глаза Любаши широко раскрылись.

— Капкан… — потрясённо прошептал Кирилл.

— А что, оченно даже неплохое имечко, — одобрил Филька и спустил щенка на пол.

Капкан, растопырив дрожащие лапки, принюхался к чужим запахам и, рыкнув для острастки, огляделся по сторонам. Наклонив голову к полу, он устрашающе вздыбил шерсть на загривке и, набрав побольше воздуха в лёгкие, тоненько-тоненько тявкнул. Потом, задёргав влажной блестящей пуговкой носа, волчонок обошёл всех по кругу и остановился у ног Кирилла. Тут Капкан снова вякнул, задрав остроносую мордашку, и, преданно посмотрев хозяину в глаза, положил голову на его тапок.

— Признал, сволота! — восторженно просиял Филька, и по его загорелому лицу побежали частые гармошки морщин. — Вот ведь какая умная животная! Ну, пойду я, пожалуй.

— Дядя Филипп, оставайся с нами на блины, — пригласил Кирилл. — С вареньицем, с печёнкой…

— Нет, я до дома, меня Клавдия ждёт, — негромко произнёс Филька. — У меня же теперь… это… дом есть, — с гордостью сообщил он и, перешагнув через порог, тихонько прикрыл за собой дверь.


Солнце уже садилось за горизонт, когда, сопровождаемый крохотным упрямым комочком на больших мягких лапах, Кирилл вышел за ворота. Стараясь не отстать от хозяина, Капкан пыхтел, как допотопный паровоз, и, подёргивая хрящеватыми треугольничками ушей, старательно переставлял свои плюшевые пухлые подушечки с острыми коготками. Расцвечивая небо розовой краской, закат, от нечего делать, рисовал между кучевыми облаками замысловатые вензеля, оседающие на крыши домов лёгким тюлем влажного тумана. Кирилл неторопливо шёл по тропинке, ведущей к деревенскому кладбищу за рекой, вдыхая горьковатый запах поздних трав и думая о том, что у любви и ненависти одни корни, но разный срок и что человеческая жизнь — чертовски короткая штука, чтобы растрачивать её на пустяки.

2006


Ветреное счастье

Танго втроём


Новый роман известной московской писательницы Ольги Дрёмовой


Говорят, любовь делает женщину слабой. Это неправда. Она делает женщину сильной. А если любовь несчастная — ещё и жестокой. Разве может быть иначе? Если ты откажешься от борьбы, твою любовь уведёт другая.

Но, может быть, не стоит держать своё чувство на поводке?

Может, отпустить его на свободу?

И тогда ты встретишь счастье там, где его совсем не ждёшь.

Оно ведь такое ветреное, это женское счастье…

«Танго втроём» — самый правдивый роман о любви.


По роману-трилогии Ольги Дрёмовой «Дар божий» на одном из ведущих телеканалов России снимается многосерийный фильм. Специалисты уже оценили его как один из самых рейтинговых сериалов последнего времени.


ольга

дрёмова

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.




MyBook - читай и слушай по одной подписке