Крик дафэна (fb2)


Настройки текста:



Елена Дорошкевич (Е.В.А.Дор) Крик дафэна

За основу взяты реальные события, но имена некоторых героев, ввиду их просьб, изменены.

ПРЕДЫСТОРИЯ

Душа моя — подстреленная птица,
клубок отчаянья и призрачной надежды.
Порой мне кажется, что всё лишь снится,
что живы все, и любим мы, как прежде.
И боль не в счёт. Я суть постичь хочу.
…И странно, но я всё еще лечу.
Сайлюш Доор Шиир

«…Все соки, выжатые или вытекающие из растений, следует запереть в стеклянных сосудах, все листья, цветы, корни — в глиняных банках, хорошо закрытых, чтобы под влиянием проветривания не выдохлась жизнь растений, как бы впавших в обморочное состояние».

Гиппократ
1

— Дин! Динни-и-и!

Жучиный поединок был в самом разгаре. Награда ждала рядом, спутанная, мягкая, беспомощно сучащая ножками. В косых лучах уже осеннего солнца удерживающие паутинки казались призрачными, ненадежно кружевными, однако толстое тельце, как приклеенное, болталось посередине. Кстати, а вы-то видели, как дерутся жрутиные жуччи? Нет? Жаль, вы много потеряли. Ну ничего, жизнь ведь еще не кончилась, правда? Может быть, когда-нибудь… Я вот уже десять минут, замерев и почти не дыша, наблюдала, как два великолепных жрутня молотили друг друга мельтешащими когтистыми лапками. Оскорбительно клацая жвалюстями и топорща усики, они вдруг сцеплялись в интимной близости, впрочем, прилежно попыхтев и потолкавшись, тут же распадались в разные стороны, как бы устыдясь своей секундной беспомощности. От этого сердились ещё больше, чуть пятились, но через мгновение всё равно притягивались — вновь и вновь, опять и опять. Потом, окончательно рассвирепев и перестав, наконец, сомнительно обниматься, они принялись яростно долбиться рогатыми лбами, будто вколачивая невидимые гвозди. Методично. Сухо. Сосредоточенно. Пока один из них, глянцево чёрный, не отступил, всего на полшажка, на полвзмаха. Но и этого было достаточно, чтобы второй, полосатый, вызывающе застрекотал, жадно чавкнул ртом и, взбрыкнув, перешёл в атаку… Как бы не так! Вместо того чтобы продолжать отступление, ещё секунду назад якобы побеждаемый им противник рванулся вперёд, поднырнул под него и резко наддал крыльями, чуть было не выбросив полосатого жучча за пределы листа. Зелёное поле колыхнулось и развело их на исходные позиции. Они, не отдыхая, тут же устремились навстречу друг другу, в этот раз осторожнее, хитрее, заходя по кругу, отвлекающе чертя усиками в воздухе угрожающие послания. Их движения можно было бы назвать неуклюжими, если бы в них не угадывался явный танцевальный ритм. Раз, два, трр-трр-тррррр-триии… Разззз… Быстрее, быстрее, ещё быстрее. Два шага влево, рассерженный треск крыльев, стремительный выпад, удар, отскок и на «бис» отрепетировано сначала… Из-за пористого стебля выглянул некрофор, но здесь ему нечем было поживиться. Тут он заметил меня, узнал и тотчас же, с торопливым поклоном, сконфужено скрылся. Я шикнула ему вслед — не мешайся! — и снова повернулась к жуччам: мне нравился чёрный — он действовал непредсказуемо, и, если бы это не был самый обычный жрутень, я бы добавила — весело и цинично… Долго ждать не пришлось. Как будто моя симпатия перетянула чашу весов. Вероломно перескочив через вражеское тело, он, откинув голову, рубанул загнутым вниз рогом, обманно сверху и вбок, — как матадор рапирой, несколько театрально, но зато очень действенно, — целясь в уязвимое сочленение между плечевыми пластинами панциря. Рог хрустнул и обломился, оставшись торчать нелепой, лишней деталью, этаким авангардным украшением, навсегда утерянным для своего хозяина. Что ж, потеря себя оправдала. Второй жучч зло и неуклюже дёрнулся, обречённо закрутился, пытаясь дотянуться до противника, и… а-ах, вдруг завершающе трагично канул вниз, словно утонул в прорвавшемся лиственном настиле.

— Дин! Ну, ты же ведь обещала-а-а! А-а-а-а…

Всё. Придётся выходить, так и не узнав, что же станется с той розовой глатэрией. Скорее гастрономический финал. Увы… Ззззз-заслужжжженный, вполне ззззаслуженный, — запикали, захихикали вокруг комары. Цыц, мелкотня!.. Ну, что ты так обмякла? А? И ножки бахромой обвисли?.. Ладно уж. Спасу! Не достанься ты никому! Возьму тебя домой. Родись-ка лучше бабочкой. Бабочкой-бабулечкой… Ля-ля-ля! Извини, симпатяга жучч. И не трещи! Рога-то теперь у тебя нет. Забыл?.. Ты, конечно, настоящий боец, как говорят мальчишки — крутой парень, но в жизни всегда так бывает — до последнего момента не знаешь, кому же всё-таки достанется победа? В смысле, награда… Кстати, о ней о самой. Иди-ка сюда, эй, несчастная жертва!

Невнятно бормоча и явно соглашаясь с комарами, трава расступилась, распрямляясь и выталкивая меня наружу — к солнцу, к ветру, к ритмичному голошению птиц, смешанному с желто-зелёным запахом текущего в листьях сока, к нагромождению облаков, округлым краем зацепившихся за верхушки далёких берёз.

Васька стоял на поляне и ревел, уже не стесняясь, шумно всхлипывая и озираясь вокруг. Его рыжая голова торчала над частоколом стеблей, как одинокий неожиданный подсолнух, обречённо поворачивавшийся в поисках утерянного солнца.

— Ты опять? Опять??? Мы же в прятки играем… Понима-а-аешь — прячемся! А не пропадаем… Ух-ты! — он сразу перестал плакать. — А что это у тебя? Какая огромная гусеница!!! Дай??? Ну, пожа-а-алуйста… Почему опять «нет»?! Как чё-ооо, так я снова маленький…

Что на это ответишь? Я подтверждающе закивала, попадая в такт начавшемуся неподалёку отсчёту кукушкиного приговора. Пять, шесть… Кукушка умолкла, Васька насупился и, выдав носом возмущённую руладу, развернулся, не оборачиваясь, пошагал с поляны. Ничего! К вечеру отойдёт, обижаться он не умел, как все дети не в силах удержать в себе столь глубокое чувство… А мне и подавно без надобности. Глупо разменивать синее небо на чёрный яд гнева, затмевающий разум и гулко стучащий в висках, игольчато-ржавой растительностью протыкающий уши. Сердиться?.. Ха!.. Снова подала голос кукушка. Спокойствие птицы передалось и мне. Я вздохнула, откинулась назад в бесстыдно глазевшие в спину ромашки. Васька — единственный мой друг, пусть совсем ребёнок, ему тем летом исполнилось всего-то шесть, но зато настоящий, всамделишний. Хоть и человек.

2

Я, конечно, тоже не с рогами и крыльями — всё у меня на месте, хоть с какой стороны разглядывай, так же, как у людей: две руки, две ноги и голова только одна. Если я падала, то на ладонях и коленях появлялись синяки, весной на носу проступали веснушки, от ледяной воды и мороза кончики пальцев деревенели и болезненно ныли. К вечеру я уставала, а в воскресенье долго нежилась в кровати. Я любила абрикосы и имбирное мороженое… Да, внешне я была такой же, как все — все остальные люди, жившие рядом со мной в большом и суетном городе. Наш дом — обычная пошарпанная пятиэтажка — стоял на самой его окраине. Народ там обитал добродушный, степенный, но бабушка всё равно говорила, что мы даже здесь чужие, непререкаемо, безнадёжно чужие, никто не поможет, не защитит, а только оттолкнёт жестом, взглядом, молчанием — вокруг отчуждение, со вздохом изрекала она. Я не возражала, но и не соглашалась: люди есть люди, в них не было ничего загадочного. Они лишь подражают природе, — думала я, — не будем о них. Город, их хозяин и кумир, именно он был мне непонятен, притягивал и завораживал… Он нас так и не принял, хоть я очень пыталась с ним подружиться. Да-да, более людей меня тогда волновал именно Город.

В прохладные часы, за миг до рассвета, я выходила босиком на его незыблемые мостовые. Тихо. Короткие полоски газонов спасительно, поспешно пропитывались росой. Парковые пурпурные пионы старательно прихорашивались, вытягивая и без того прямые стебли. Разговаривать они не могли, а может и не хотели, отягощённые своей непосильной значимостью… Я смотрела на пустые улицы, уже покинутые теми, кто жил лишь огнями фонарей и ночных кафе, и еще не заселённые теми, кто нуждался в солнечном свете. В этой бесконечной ничейной паузе, в сладком промежутке одиночества, я шла сквозь лабиринт домов, которые казались отчего-то выше, а их стены, посеребрённые утренним туманом — мягче, сглаженней. Спрятав на время колючую остроту углов и непримиримость линейной перспективы, они расступались передо мной узкой тропинкой в сказочном лесу, и в такие мгновения мнилось, что мы понимаем друг друга, и я здесь не лишняя… Но нет. Вставало солнце, будто нажималась невидимая красная кнопка, и мир вокруг включался, озвучивался, заполняясь ярким светом, действующими персонажами и соответствующими им запахами. Раз — и желанная тишина отодвигалась, комкалась, замещалась бормотанием, обрывками фраз, гудками, лаем собак и чужими мыслями. Ветер гонял обрывки вчерашних газет, разметая их, как и мои бесплотные старания. Что ж…

Приходил новый день, и я снова пробовала говорить с Городом, но Он, ослеплённый своим величием, зациклено перечислял и перечислял, сколько жителей, машин и чего-то там ещё функ-ци-они-ру-ет в его беспредельном чреве. Я же, мол, как сорная трава, была для Него чужда и опасна. Смешно!.. Я отвечала, что жизнь ведь не сказка про Маугли, где джунгли пожирают города. В конце концов, если присмотреться повнимательнее, пусть даже подозрительно прищурившись, кругом, от самых тёмных, сырых его подвалов до никогда неосязаемых шпилей, Он просто кишит нами — «чужаками». Всё шевелится, шуршит, растёт, заполняется, отвоёвывает и плодится: собачьи блохи, вши, улитки, комары, жужжалки, зелёные падальницы, уховёртки, крестовики, тараканы и клопы, бабочки, ящерицы, двухвостки, моль — серая мучная или обычная, помогающая избавиться людям от забытых вещей, рассованных по шкафам, крысы и мыши, брошеные кошки, собаки, многочисленные вороны, сплетники-голуби, воробьи, галки, бурый мох-пасацинус, мокрым войлоком выстилающий подвальные стены, пупырчатые ромашки, подорожник, дробящий асфальт, тополя, расточительно теряющие в непогоду ветки, сирень, официозные тюльпаны, розы, роскошные и вычурные, сгущающие духоту в июльские вечера… и так далее, так… далее… далее… — перечень нескончаем, при чём уж тут я? Но Он всё равно рассердился. Сме-еш-но! Пришлось наговорить комплиментов, назвать Великим Каменным Лесом и пообещать, что ёлки на Центральной площади опять станут голубыми.

Дни шли… Шли, вытягивались, вырастали навстречу свету и опадали к закату сорванными листьями. Порой меня забавляло то, как, глядя на знакомые вдоль и поперёк пейзажи, мы видели и, в особенности, чувствовали несравнимо разное. Он, как бы изнутри себя — жёсткую конструктивность растущих кристаллов, ибо камни — Его живые камни — пребывали в постоянном движении. Я, скорее дыханием и поющей гармонией — плавную соразмерность, завершённость линий, будь то стволы колонн или паутина проводов с нанизанными на них птицами, стеклянные озёра витрин или бархат замшелых гранитных берегов. В одном мы были едины — соборы и мосты. Они, и только они, не несли на себе тяжкий груз наших многочисленных споров. Лёгкость и свобода, с которыми они существовали, наполняли моё сердце восторгом, а Его — гордостью и удовлетворением хорошо выполненной работы. У нас имелась даже крошечная тайна — место, о котором мы никогда не разговаривали, ибо нечего было добавить, да и незачем — слова лишь слова. Маленькая часовня, затерянная в парке, похожая на золотистый песчаный водопад, с разноцветными бликами витражей и с колокольней, напоминавшей взлетающую в облака птицу, являлась, по нашему единодушному мнению, восьмым чудом света… Я как-то привела туда Ваську, так он молчал полчаса, потом заплакал, раскапризничался и не захотел уходить — спрятался, вжавшись в нарисованные колени святых… Правда, тогда он был ещё совсем несмышлёный. И мы только-только познакомились.


Малыш потерялся во время грозы, сам не помнит как. Говорит, очень испугался. Страх парализовал его, а тело больше не слушалось, раздавленное, прибитое к земле качающимся враждебным лесом. Он бы не вынес всего этого ужаса, если бы не светящиеся огни, удивительные и непонятные, которые прилетели неизвестно откуда, покружили вокруг его лица, а потом указали безопасное место — дупло. Он и заснул там — канул в сон, как в спасенье — а, проснувшись, не смог узнать поляну. Противные сильсы — не люблю их развлечений! Высшие существа, а заманивают детей, будто серые грольхи.

Он так обрадовался, что даже сказать ничего не мог, только уцепился за мою шею мёртвой хваткой, всхлипывал да тепло сопел мне в ухо. Худенький, нескладный, лет пяти-шести, с мягкими золотистыми волосами. Он напоминал заблудившегося бельчонка. Да и запах от него шёл, как от бельчат — молочно-ореховый.

Его звали Вася. Оказалось, что мы жили совсем рядом. Перед своим домом он вдруг снова разволновался и затараторил, упрашивая меня не уходить. Что ж, я и не ушла… Долго ещё ему было невдомёк, почему его перестали бояться птицы, а тропинки всегда выводили к дому.

Бабушка тогда головой покачала и посмотрела на меня устало, печально. Затем по голове погладила и сказала, что всё бессмысленно. Когда я услышу Зов, эта жизнь перестанет иметь значение, не говоря уже о каких-то нечёсаных малышах. Я была категорически не согласна.

В то время я ничего не понимала, да и не хотела понимать. Спроси меня тогда — удивилась бы — о чём это вы?.. Мир был прекрасен. Мир был оглушительно великолепен и до него можно было дотронуться рукой. Я пила его жадными глотками, захлёбываясь и всё равно не насыщаясь. Образы и ощущения переплетались во мне ажурным узором просвечивающего на солнце листа. Я опять сочинила новую песню и спела её на закате перед травами и звездами. И, наконец-то, — о великое чудо неожиданности! — обрела настоящего друга. Получилось случайно, как в сказке — нежданно-негаданно. Сначала было вроде бы никчему. На первых порах лишь забавляло, до чего же мальчишка оказался смешной и не по-человечески искренний. Потом я вдруг поняла, что в его маленькой груди бьётся большое преданное сердце, и он заслуживает если не уважения, то хотя бы недолгого внимания. Но я ошиблась. Наши первые молчаливые встречи (впрочем, молчаливые только в моём исполнении — он-то тараторил, не переставая) постепенно переросли в настоящую дружбу. Да, может быть это со стороны выглядело и нелепо. Что могло связывать одиннадцатилетнюю девочку и шестилетнего мальчика, даже по людским меркам, не говоря уже о лесных жителях, которые считали себя более достойными моего расположения? Но… чему вырасти, тому не засохнуть. Через пару лет к нам привыкли и те, и эти: людям стало безразлично — посмеялись и забыли, незнакомые принимали нас за брата и сестру, а Лес… Лес терпеливо ждал, время текло в нём по-иному. Я же открывала для себя мир людей, как в окно заглядывая в него глазами своего нового друга, в мир, который я раньше не замечала. Город отступил, отодвигаясь на второй план вчерашней театральной декорацией. Наверное, только бабушка знала, что происходило со мной на самом деле. Я как бы заново проживала своё детство, на этот раз с головой окунувшись в беспечность и задор детских игр, не думая, не рассуждая, спрятав в шкаф книги Гиппократа и стихи Лройх’на Доор Шиира, и забыв об утренних прогулках по городским улицам. Вася подрос и уже не напоминал того трогательного, беззащитного малыша, которого я нашла во время грозы, однако прозвище «Малыш» прилепилось к нему накрепко. Втайне он обижался, но я тогда не обращала на это внимания. Дни летели, как подхваченные ветром листья, разные и одинаковые одновременно. После уроков он дожидался меня у школьных ворот, и мы бежали есть мороженое или забирались в соседский сад воровать абрикосы, воображая себя то ли суперагентами, добывающими секретные материалы, то ли сказочными персонажами, ищущими волшебные яблоки бессмертия. Я действительно стала «обычной девочкой», среди многих и многих прочих. Да здравствует детство, как мы были искренни и беспечны!.. Тогда я хотела учиться в школе, стать лётчицей и найти своих родителей, которых никогда не видела… Школьные годы пролетели так же быстро, как жизнь синих бабочек Мохолонело.

Беззаботная пора оборвалась, неотвратимо и безжалостно, как умирает невесомый тополиный пух после летней грозы. Только что казалось, пушистый снегопад будет кружить вечно… И вот уже ничего, кроме грохота падающей водяной неизбежности и жалких грязно-белых клочков на траве.

Вроде бы, это случилось в воскресенье, хотя теперь, наверное, день недели совершенно не важен. Было нестерпимо жарко. Стволы деревьев так раскалились (я даже сквозь стены слышала их стон), что ещё чуть — и они вспыхнули бы простыми поленьями. Просевший асфальт дешёвой халвой прилипал к подошвам и приторно пáхнул. Каменные карнизы на домах нависли с угрожающей кровожадностью, выжидая замешкавшегося внизу прохожего. Занавески в открытых окнах поникли безжизненно, жалко, будто белые флаги всеобщей капитуляции. И главное — духота, почти болезненное ощущение вдоха, когда горячий плотный воздух с трудом проталкивался, утрамбовывался в распаренные лёгкие и уж совсем тяжело извлекался наружу. Васька куда-то уехал, и я маялась, не имея ни малейшей возможности поделиться с кем-нибудь тем ужасом, который свалился на меня в одну секунду.

Бабушка умирала. Бабушка. Умирала. Ба… У-ми-ра-ла… И я ничем не могла ей помочь. Только сидела рядом и гладила, гладила её по прохладной руке, ставшей такой невесомо прозрачной и незнакомой. Тепло её ладоней растворялось и уходило навсегда.

Она, цепляясь взглядом за моё лицо, задыхаясь в немоте, пыталась что-то говорить, одними губами, но я сквозь душно-вязкую пелену, как сквозь водную толщу, безуспешно ловила каждый жест, каждый звук. Тщетно… И только несколько лет спустя (события соскальзывают, путаются) я осознала, что бабушка в последний раз пыталась защитить меня, спасти от всего того, что было мне предначертано. Она шептала, что не нужно искать родных, потому что их нет и никогда не было, что не надо бояться, так как она всегда будет со мной, стоит лишь позвать Фрийс’ху, что она ничего не успела… не… успе… лааа… Я хотела сказать ей — не волнуйся, живи, живи, живи… Я хотела крикнуть ей это или кому-нибудь другому — тому, кто был за всё в ответе, крикнуть в глаза, с отчаяньем, с негодованием и любовью, но не могла так же, как не могла уже сказать никому, никогда слово «люблю», а лишь видела белое лицо, опутанное сетями времени, и знала, что буду помнить его среди бесчисленных многих других, слышать неясное бормотание среди неистребимой какофонии звуков, чувствовать родное дыхание, днём и ночью, всегда рядом с собой, как собственное дыхание, как голос, зовущий домой*… А когда я совсем обезумела от горя и пряталась в углу за кроватью, ослепшая и оглохшая, мир вдруг треснул и разорвался со звуком лопнувшей материи, хлынул в меня, удушая и болезненно коробя. И тотчас же с неприятной отзывчивостью кто-то закричал рядом — визгливо, пронзительно, остро ввинчиваясь в голову, кто-то из тех, кто всегда бесполезно и выжидательно топчется около умирающих. Что-то падало и катилось, дребезжала посуда в буфете, оконное стекло радужно выгнулось и выплеснулось тысячами звонких капель вниз на тротуар.

И сквозь образовавшийся проём, на секунду заслонив собою небо, завораживающе плавно вылетела и растворилась в солнечном мареве большая призрачная птица, чем-то отдалённо напоминавшая сову.

Тишина. Смятая постель, как брошенная скорлупа. Хоронить было некого. Бабушка ушла навсегда.

Пытаясь подавить панический, безотчётный страх, соседи суеверно поставили на кладбище крест, хоть под ним никто и не лежал. Пустое, ни о чём не говорившее сочетание букв на могильной табличке так и не стало именем умершей. Моей бабушки.


Васька меня сторонился, но я на него не обижалась. Он совсем вырос и, как мне казалось, поглупел (пустой накал и мнимая чувственность, бесполезное сотрясание воздуха — нашёптывал мне на ухо ветер). Мечтал выиграть первое место хоть в чём-нибудь, к тому же влюбился в новенькую девчонку из параллельного класса. Хм!.. Попался на смесь томной взрослой походки и лживо-наивного взгляда.

Мы почти не встречались.

Но иногда… Иногда случались сиреневые сказочные вечера, когда мы, как раньше, притягивались друг к другу и, без слов, убегали к старому омуту. Корявые толстые ивы, вздыхая, полоскали в воде струящиеся ветки, а между корнями мельтешили крохотные рыбки-синехвостки вперемешку с зыбкими солнечными зайчиками. Мы говорили ни о чём и обо всём, а потом долго молчали, чертя на песке какие-то неведомые символы. Под неуловимой насекомостью этих знаков мне чудилось живое существо, разорванное на куски и разбросанное по выдуманному лесу, знавшее скрытую причину нашего отчуждения, но неспособное воспроизвести её из-за непреодолимого барьера — зеркального отражения несуществующего ландшафта. Про бабушку Васька старался не вспоминать, как-то неловко обходя эту тему. Да и прилетавшие птицы вызывали у него теперь безотчётное раздражение. Болен, как так?.. — взволнованно вопрошали они меня. Я вздыхала — если бы! — а впрочем, лучше бы было так. Он же косился на них, хмурился, кусал губу, потом резко взмахивал руками, отгоняя птах на высокие ветки. То, что когда-то радовало и волновало, обернулось некой запретной темой, разрушавшей привычный и такой понятный для него мир, не требовавший верить и любить всем сердцем.

Но эти встречи случались редко, а потом и совсем прекратились. Тропинка к омуту затерялась среди разросшегося кустарника. Васька поступил в институт и перебрался жить в центр, в общежитие, забыв не только обо мне, но и о своей матери. Она замкнулась, не желая делиться своим горьким одиночеством. Я так и не смогла ей помочь, да и как тут чужую тоску осилить, руками развести, если своё собственное одиночество не давало вздохнуть, иногда всплывая во мне с такой силой, что несколько дней могли тянуться месяцами, с усилием передвигая сопротивляющиеся стрелки часов.

Только Лес ждал меня всегда, оставаясь самым надежным и желанным местом.

С ним мы были знакомы давно. Так давно, что время уже не имело значения, превратясь в немую бессмысленность описывать первое мгновение, когда Он позвал меня.

Однажды, как и предсказывала бабушка (как же она была права!), всё изменилось: сначала шелест листьев приобрёл живую, дрожащую трепетность, ощутимую почти физически, звуки и запахи вспыхнули, усилились и захлестнули, наполняя душу радостным ожиданием грядущего.

Лес стал другим.

Теперь и всегда… Теперь всегда, когда бы я ни окуналась в его влажное бархатное величие, он принимал меня в себя, поглощая без остатка, прорываясь насквозь тугими острыми побегами, разворачиваясь шёлковыми блестящими лепестками, оседая звездами росы и толстыми пушистыми шмелями, давая и давая жизненную силу, рождая и обновляя заново. Кожа моя всё более приобретала неуловимый оттенок, сливаясь с осенней листвой вечереющего лесного безмолвья, и глаза начинали переливаться в темноте, включаясь в сияющий хоровод лиц танцующих дриад и сильсов. Хлопая крыльями, гоня перед собой теплый ночной воздух, тяжело и немного неповоротливо старая Фрийс’ха опускалась ко мне на колени. Осторожно переступая когтистыми лапами, она устраивалась поудобнее и начинала говорить. О том, что я, рождённая дриадой, была утеряна для всех и всё забыла, о том, что потеряться и забыть всё нельзя, а голос души заглушить невозможно, что суть неизменна, и рано или поздно мы слышим её Зов. Ведь каждый, так или иначе, ищет своё единственное зернышко истины, прорастающее и раскрывающее ответ на главный вопрос, который задаёт Жизнь.

И становились понятны те маленькие чудеса, которые происходили со мной, сколько я себя помнила: цветы, распускавшиеся под моими ладонями, шелестящие длинные травы, скрывавшие меня, если я того хотела, бесчисленное количество живых существ, всегда готовых прийти ко мне на помощь, и сам Великий Лес — мой отец, хранитель и защитник.


Я, как ни странно, продолжала жить в городе. Окружавшие меня люди делали вид, что ничего не происходит, пребывая в своих рутинных проблемах, думая только о деньгах, кастрюлях и болезнях. Иногда кто-то выводил мелом на заборе напротив моего окна что-нибудь вроде: «Динка — дикая собака!», но крапива вырастала в одночасье, закрывая надпись, а потом ещё и зацветала легкомысленными желто-белыми цветами, приманивая мотыльков и делая этот самый забор похожим на длинную ситцевую занавеску.

Чем я мешала?.. Не знаю. Те, кому я помогала, леча травами и пением, сначала плакали и готовы были руки целовать, а потом отчуждались, прятали глаза и натянуто улыбались. Вот и дед Никодим, старый дворник, заботившийся обо мне после «смерти» бабушки, сутулился при встрече и хмурил брови. А вчера пришел и долго сидел во дворе, задумчиво теребя седую бороду, вздыхая и качая головой. Так и ушёл, астматически прижимая к груди руку в незавершённом отвращающем жесте, ничего не сказав. Чужая, и ему чужая…

— Смотрите, смотрите, опять перед её окном танцуют лазоревые бабочки. Сколько их, сколько, наверное, целая сотня!.. Зачарованные они, что ли?..

— А вы видели старую яблоню, ту, в которую ударила молния? Знаете, она вся в цвету, и какой аромат, боже, какой аромат!.. Кажется, наша улица вдруг стала садом!

— У дворовой собачонки — резиновая она или как? — опять щенки. Только теперь их двадцать, и один полосатый…

— А в соседнем районе три коровы подохли — может, кто отравил?..

Меня это не касалось, не липло. Я словно видела себя со стороны, как летящее мимо облако… Пусть говорят. Я знала — им так легче. Но однажды прибежал Васька, взъерошенный, злой, долго топтался на пороге и вдруг перестал быть тем, кого я любила и берегла. Зря это было, зря. А бабушка мне говорила… Странное человеческое чувство всколыхнулось во мне, сжимая горло и перехватывая дыхание. Обеспокоено зашумели деревья во дворе, откликаясь на мою боль. Я будто вернулась в свою прежнюю, некогда беззаботную жизнь и поняла, что она не исчезла, не стёрлась, она есть как и прежде, но где-то там, неведомо где, а здесь… Я вздрогнула, пытаясь разглядеть в знакомом лице хоть отблеск того света, который так притягивал меня раньше… Пусто и зябко. Рослый рыжий парень кричал — почему мне? — бессмысленные обвинения. Как в день смерти бабушки я опять ничего не слышала, только видела, как корчится его рот, выталкивая наружу слова — горькие сгустки, шлепавшиеся на пол и растекавшиеся грязью. Что-то про то, что я мешаю ему нормально (как все!.. как все?..) жениться, что я, лесная ведьмачка, его околдовала, что чудес на свете не бывает, что теперь всё-всё-всё потеряно, потому что жить так дальше и больше он не в силах, и что лучше б я его в том клятом лесу и не находила — никогда!.. Никогда… Никогда

Никогда.

«Враз обе рученьки разжал… Жизнь выпала копейкой ржавою…», — услужливо прошептал мне кто-то на ухо давно забытые строки. Васька, милый, родной Васька, единственный друг, пусть такой сумбурный и непредсказуемый, и ты теперь не со мной… «Исчезни!!!» — прокричал он в довершение, одним своим словом припечатывая приговор.

Вот и конец. Одна.

Я подняла глаза и вдруг увидела за его плечом, в полуоткрытую дверь, нет, гораздо дальше, за ней — в лестничном окне — голубую кромку Леса, такую завершённую и исчерпывающе чистую, каким может быть движение к горизонту. И я хотела найти в нём опору, но оно затягивало меня, звало, и я почувствовала, что свободна, ибо уход мой из этого мира отнюдь не подводил черту и не означал отречения и отверженности. Моя задача была выполнена, роль сыграна, предназначение свершилось полностью и бесповоротно. Мне просто было пора в дорогу.

Хлопнула выстрелом дверь. Мир рухнул назад оглушительным всплеском листвы за окном, застучавшими ветками, ломающими и крушащими всё вокруг. Корни шершавыми змеями выбирались наружу, помогая покидать привычные места деревьям, устремившимся прочь из города в своё первое величайшее путешествие. Поблизости затрещала просевшая машина. Ветром сорвало, поволокло и зашвырнуло на крышу мокрое бельё. Туда же закинуло мусорный бачок, забытые детские игрушки, банки с вареньем, остывавшие на чьём-то подоконнике, старые стулья, шахматную доску, газеты, герань, облупленный скворечник, кактусы в горшках, кастрюли, метлу, собачью миску, резиновый крылечный коврик и множество другого, уже невидимого из-за поднявшейся посреди двора песчаной бури. С раскатистым грохотом рухнул старый сарай. Несколько досок тут же поднялись в воздух и улетели на юг в быстро темнеющие тучи. За ними, как настоящая летающая тарелка, стартовал вверх продуктовый киоск, рассыпаясь хлебами и проделами, засеивая город гречневой, рисовой и пшеничной крупой, тут же пробивавшейся сквозь асфальт невозможными побегами. Взрывались окна, разбрызгивая стеклянные ошметки. Кругом скрипело, визжало, орало и лаяло. Как завершающий аккорд, с неба долгожданно, спасительно хлынули потоки воды, очищая и обновляя, смывая реальность, как неудавшуюся акварельную картинку.


Где-то далеко в лесу лопнуло и проросло мое заветное зёрнышко, рванувшись сквозь толщу земли вверх — в небо, к благословенным звездам. И Лес раскрылся и принял меня. Как в первый раз, как в последний раз, заживляя и преображая, помогая простить и понять, так нестерпимо остро ощутить, что никогда и ничего не было утеряно, что запредельная истина бытия — основа основ — всегда пребывала во мне, горела во мне, звала с каждым ударом неугомонного сердца. Я существовала и буду существовать всегда, разлетаясь во Вселенной мириадами звёзд и снова соединяясь в прозрачно текущую каплю дождя, проявляясь в зовущем прикосновении ветра и шорохе жёлтых трав, в первом крике ребёнка и полёте взбалмошной стрекозы. Пусть правит миром Любовь. Пусть каждому будет дано пройти свою Дорогу дорог, ведущую к маленькому зёрнышку истины в душе, из которого когда-нибудь произрастёт Великий Лес.

3

Прошло несколько лет с тех пор, как исчезла Динни, а Васька приходил и приходил на заветную поляну, падал ничком в траву и слушал. Вот опять шаги где-то рядом, и стебли едва уловимо дрогнули и зашуршали. Мягкая нежность ветра напомнила знакомые руки.

— Дин, ты ведь слышишь меня, я знаю. Всё как будто было вчера. Прости…

Юркая фиолетовая птичка сегодня подобралась чуть ближе. Склонив крошечную головку набок, изучала его глазками-бусинками.

Вдруг, качнув ветку, вспорхнула и неожиданно уселась прямо в подставленные ладони.

Кажется, прошла целая вечность или один удар сердца. Птичка раскрыла клюв и выронила продолговатое семечко.

4

Побег вырос стремительно, выбрасывая сочные листья, прямо на глазах вытягиваясь вверх, и завершился белоснежно-золотистым бутоном. Пришла смешная мысль про Дюймовочку, и цветок не заставил себя ждать, с влажным шелестом разворачиваясь навстречу солнцу и сказке.


Тоска… Непобедимая тоска, всемогущая, всепожирающая… Толстое стеклянное отчуждение, упавшее тесным куполом: трудно дышать, невозможно думать, тягостно жить… Слышишь гулкий стук моей бьющейся души? Где ты, отзовись? Одному не пробиться, не раскинуть крылья… Что мы ждем и что ищем? Смотри! Капелька за капелькой утекают минуты нашего бессмертия, прозрачные стеклянные слёзы, крошечные кирпичики одиночества. Льются, льются, текут, сливаясь, переливаясь и сворачиваясь душным кольцом великого Змея Печали, хранителя потерь и утрат.

ГЛАВА 1. Васька

Но ты… ты — ускользаешь.
А я — смотрю в небо.
Если бы звездам упасть…
Прошли бы мы тот же путь?
Крик… Крик… Птица моя, молчи.
Не разглашай присутствия.
Дай еще миг.
Звенящая боль, отпусти…
Вааль Силь Хаэл
1

Цветок пел. Хотя тот необыкновенный, мелодично шелестящий звук, с которым выбрасывались листья, вряд ли можно было назвать музыкой в прямом понимании этого слова.

Мир замер.

Среди чутко наблюдающей тишины, поскрипывавших вокруг деревьев прямо на глазах рос хрупкий замок моей мечты, не давая вздохнуть, пошевелиться, обещая несметное богатство надежды — жизнь, когда-то перечеркнутую одним моим словом.

Сколько же времени прошло с тех пор?

Детство, юность… Вспоминая, я словно перекладываю толстую стопку дней, которые сейчас кажутся затёртыми и одинаковыми, подобно бумажным листам. Первые из них чисты или содержат лишь обрывки предложений, другие заполнены от края до края, однако их очередность неслучайна и подчинена как бы чужой воле, проявленной на некоторых страницах резкими замечаниями и комментариями. Всё моё детство было испорчено вмешательствами и комментариями со стороны и воспринималось мною как умопомрачительный калейдоскоп незаслуженных нелепостей и недоразумений. Взять хотя бы имя, которым мать наградила меня с быстротой выбитого в магазине чека, ничуть не заботясь о последствиях. Склонилась надо мной, погружаясь в раздумье, и, неожиданно чихнув, с облегчением произнесла: «Васька… Самый настоящий Васёк! И что тут думать, в конце-то концов…». Предположим, для неё скорое решение и впрямь было облегчением (я догадываюсь, что назвать ребёнка — дело весьма и весьма непростое) и, конечно же, она не хотела мне неприятностей. Но для меня как раз всё началось именно тогда и явилось не «концом концов», а началом начал. Моё детство дало опасный крен и чуть не пошло ко дну, как корабль от прямого торпедного попадания. Впрочем, я как-то исхитрился, извернулся и удержался на плаву, лишь морщась на обидные приставочки и склонения моего незатейливого кошачьего имени. Имя-то, может, и греческое, но ни греки, ни святые Василии моими обидчиками в расчёт не брались, а вот коты, по их мнению, во дворах прогуливались все, как на подбор, Василии. В портфель ко мне тайком пихали порченую колбасу, однажды даже дохлую крысу, а вслед орали истошное: «Мяу!!!». Если прибавить к этому цвет моей шевелюры — рыжий-прерыжий — и её неистребимую способность путаться и торчать во все стороны, а так же мою неистребимую способность впутываться во всё и вся без разбора, то легко представить, во что вылилось моё первое десятилетие, как, впрочем, и второе тоже. Не будем трогать третье — оно только началось, и хочется, ох как хочется надеяться на лучшее!

Отца своего я помнил плохо. Осталось ощущение пьянящего запаха уставшего после работы мужчины и воспоминание о моей робости, постепенно переросшей в необъяснимый страх — страх, граничивший с молчаливым обожанием, возможным лишь на расстоянии и в очень нежном возрасте. Он меня не замечал, никогда со мной не играл, никогда не хвалил, впрочем, и не ругал тоже, только однажды, столкнувшись в дверях, досадливо смерил взглядом и процедил сквозь зубы: «И в кого такой конопатый уродился, будто и не мой…» Протянул руку, но так и не дотронулся. Каждый день я тихонько устраивался в уголке и незаметным рыжим гномиком наблюдал за огромным силуэтом, жившим в кресле у окна. Отчуждение между нами росло и вскоре стало непреодолимым. Когда мне исполнилось пять лет, отец ушёл из моей жизни, и я ещё очень долго не мог приблизиться к высокой отполированной спинке, из-за которой, как мне чудилось, вот-вот покажется он. Став немного старше, я сформулировал-таки вопрос — где отец? — но так и не осмелился задать его. Маялся около матери, с опаской вышагивал вкруг неё, откладывая и откладывая момент истины. Таким образом, протянул почти три года, а когда всё же промямлил что-то, оборвавшееся на высокой ноте, она, отяжелев фигурой и вмиг став потерянно безликой, уплыла куда-то вглубь дома, забывая закрывать за собой двери и оставив на столе безнадёжно остывающий чай. Ещё через два года мне случайно попалась на глаза свадебная фотография улыбающейся пары: в невесте я узнал маму, а вот жених… Высокий тёмноволосый мужчина не напоминал мне ни-ко-го, не говоря уже о моём отражении в зеркале, и уж тем более никак не ассоциировался с детскими страхами и мечтательными ожиданиями, пережитыми мною в далёком углу одиночества. И, в конце-то концов, какая разница — умер он или продолжал где-то своё неведомое существование, счастлив ли был в новой семье или в новой жизни?.. Для меня отец исчез навсегда. Вместе с вынесенным на помойку креслом и позже тайком сожжённой фотографией.

Но свою роль он сыграл окончательно и бесповоротно — я замкнулся, начал сторониться сверстников. Тогда же начались мои побеги в лес, в котором я пытался спрятаться, прежде всего от самого себя. Городской парк одной стороной переходил в лесной массив, где строгие английские лужайки постепенно зарастали лопухами и репейниками. Юные мамаши с колясками туда уже не догуливали, уступая эстафету рьяным собачникам и скучающим мальчишкам. У меня была своя личная тропа, едва различимая среди травы, ведущая в сказочный мир шепчущих великанов. Я напрочь отказывался называть это место дубовой рощей. Кто бы говорил!.. Любой, соизволивший услышать, как переговариваются деревья, соприкасаясь в вышине ветками, согласился бы со мной, не раздумывая. Я не представлял для исполинов опасности, копошась где-то далеко внизу вместе с жуками и полёвками. Воспоминания леса были пропитаны солнцем, утоптанная труха в дуплах и на лесной тропинке пахла земляной влагой и муравьями… Мои ощущения были сумбурными. Однако сильнее прочих помнился аромат дикой сирени, распускавшейся с щедростью и напором хмельного лета. Её было неисчислимое множество на дальних заливных лугах за рощей, и с холма она смотрелась бело-розовым океаном, изрезанным изумрудными течениями колеблющейся листвы. Аромат сирени… Чуть горький, чуть сладкий, в меру густой, в меру лёгкий и никогда ненадоедающий. Твой запах, Динни.


Ещё один лист развернулся, глянцево упругий, весь покрытый сеточкой прожилок, как будто исписанный замысловатыми иероглифами истории моей жизни.

Однажды я заблудился, как говорится, в трёх деревьях. Знакомое вдруг разом обернулось чужим и неприветливым, налетел ветер, небо затянуло тучами. Тропинки назад больше не существовало. Дубы сгрудились вокруг, впервые враждебно потряхивая ветками, и прицельно, больно, предательски сыпали сверху желудями. Мой крик утонул в надвигавшемся шуме дождя. Я готов был кинуться сломя голову куда угодно, лишь бы не стоять на месте. Но тут от ближайшего дерева отделилась стайка светящихся огоньков и, выстраиваясь в колышущуюся на ветру линию, потянулась к моему лицу. Сквозь слёзы я так и не понял, были ли это ночные светлячки или что-то иное — это уже не имело никакого значения, ибо другой конец сверкавшей ленточки исчезал в узком отверстии, расположенном почти у самой земли. Залезая в дупло, как в материнское лоно, я почти с обморочным восторгом устроился внутри и, наконец-то, обрёл покой.

Ты нашла меня в лесу, нашла для жизни. Но это было после, а тогда — тогда я просто ревел, выплакивая своё тайное горе, окунувшись в ласковую волну твоих пахнувших сиренью волос. «Всё будет хорошо, малыш!» — пообещала мне ты и отвела назад к людям.

Ты, Динни, вернула мне способность воспринимать мир целостно, если так можно было выразиться о шестилетнем ребёнке, которому вдруг возвратили потерянную часть души. Я долго играл всерьёз, что ты моя старшая сестра, и это было самое счастливое и понятное время. Но однажды — мне стукнуло уже лет десять или одиннадцать, не помню точно, — я случайно заметил, как красиво изгибаются твои губы, когда ты улыбаешься, как рождаются ямочки на щеках. Необъяснимое чувство, волнующее и непосильное, захлестнуло меня, скручивая живот сладкими спазмами. Я почти испугался, ещё не зная, что банально взрослею. Я готов был бесконечно наблюдать за тобой, но ты уже на другой день обеспокоено перехватила мой взгляд: «Что с тобой, малыш, ты заболел?» Я смутился — до одури, до горячей волны внезапного стыда, до липких ладоней и разбегающихся мыслей. «Ничего», — промямлил я и спасительно влюбился в Наташку из соседнего класса. Так зародилось моё предательство, давшее всход из пустяка, из мимолётной робости и начинающейся гормональной подростковой истерии. За Наташкой уже ходило трое мальчишек, и поэтому мои пробные чувства не заметил никто, включая саму Наташку. Это был первый опыт, и во второй раз я внутренне был готов: Маша, сидевшая со мной за одной партой, разрешила носить её портфель, что, впрочем, очень скоро мне надоело. Дальше я увлёкся Тамаркой — бледной, тихой девочкой с тёмной косой и вечной скрипкой в кожаном футляре. Она каждый день играла и играла, и, кажется, ей прочили великое будущее. В конце концов, она уехала поступать в музыкальное училище, и я её больше не видел. Потом кто-то влюбился в меня и забрасывал почтовый ящик записками. Я подозревал, что это ехидно и выжидательно шутит мой бывший друг, толстый Петька, безответно вздыхавший по Машке и отчего-то не простивший мне её портфель. Короче, школьные годы пронеслись незаметно, хоть и излишне путанно. Вспоминать можно было много. Вспомнить — нечего.

С Динни я виделся всё реже. С определённого момента пять лет разницы в возрасте становятся непреодолимым барьером. Я стал тяготиться ею, то ли стесняясь, то ли теряясь в собственных чувствах. Она понимающе молчала и не задавала никаких вопросов. Сколько раз я клялся себе, что завтра же утром позову её — как раньше — за абрикосами или купаться на нашем заветном месте, придумывал без труда нужные слова, но наступало роковое утро, и я со стыдом понимал, что вот эти самые слова — просто улыбнуться и сказать — совершенно немыслимо. Так и проживал я две жизни: одну в своих мыслях, другую — в одинаковых днях. Привык. И лишь когда случались необыкновенно сиреневые сказочные вечера, мы вдруг натыкались друг на друга прямо на людной улице и, облегчённо рассмеявшись, заговорщически убегали, как и прежде, к далёкому омуту, болтали, мечтали и вновь были счастливы. Недолго, ах, как недолго!..


Побег продолжал расти, а с ним вместе росла и крепла моя надежда.

Когда же это случилось по-настоящему, разом и бесповоротно? Я не смог бы назвать день и час, когда я забыл о Динни окончательно. Есть время безумству и безудержному гону, когда невозможно усидеть на месте, когда хочется неизвестно чего, но чтобы этого чего-то было очень и очень много, когда каждый прожитый день считается бездарно потерянным, если не провести его в шумной компании, а вечером не прижаться к таким же ищущим губам. Аллилуйя! Да здравствует молодость и будь она проклята! Ибо именно тогда мы можем получить всё и всё потерять.

Непредсказуемо и неизбежно я окунулся в сладостный мир ошибок.

Я встретил Люсинду на набережной. Был предрассветный час, и одинокая фигура девушки на берегу показалась мне почти трагической. Я непроизвольно устремился к ней, полный щекочущего ожидания, волнения и забытой робости — чувствами, которыми когда-то в далёком детстве я болел, о которых позже мечтал, а потом, на первом курсе, зачитываясь Верленом, мечтал уже осознанно и нетерпеливо. Она повернулась ко мне, будто у нас было назначено свидание, и вместо изумления или недоверия, смутно мною ожидаемых, я услышал ироничные слова уверенной в себе женщины. Чуть наклонив голову набок, более чем выразительно, придерживая развевающиеся волосы, она улыбнулась откровенно и ободряюще, обнаруживая на щеках две маленькие округлые ямочки. Что-то дрогнуло внутри меня, сердце вспомнило что-то давно забытое, детское, но не удержало, упустило, покоряясь первому впечатлению. А оно определённо впечатляло, сразу и безоговорочно. Девушка была немыслимо, неправдоподобно, чертовски хороша. Гладкий широкий лоб, иссиня-чёрные волосы, фиолетовая помада на узких губах и такого же цвета узкое платье, крохотная жилка на виске, просвечивавшая через тонкую матовую кожу — Снежная Королева, да и только. Поверил бы, что заморозит, если бы не жаркий огонь в прищуренных глазах. В силу своей природной неукротимости я, кажется, без остановки вещал: о погоде и друзьях-оболтусах-студентах, о бандитах и беззащитных барышнях на ночных улицах, о… не помню уже о чём. Она понимающе кивала и улыбалась. Её улыбку можно было снимать в рекламе зубной пасты.

Я провожал её до дома и не знал, что делать дальше. «А дальше… — сказала она, помолчала секунду и неожиданно погладила меня по щеке. — Какой ты, право слово, милый. Милый и редкостно рыжий». Ещё через секунду я отчаянно целовал её сомкнутые губы, настойчиво, сумасшедше, умоляюще, пока она, наконец, не ответила.


Ещё один лист с шелестом развернулся.

Теперь, когда прошло столько времени, я понимаю — Люсинда играла со мной, как с котёнком, то беспричинно отталкивая, то подпуская поближе, обволакивая, дразня и обещая. Яркая, уверенная в себе, ни разу не проигравшая. Зовущее движение точёной руки — иди сюда, милый, какой же ты, право, всё-таки рыжий, — запах морозного утра, свежий и обжигающий, зелёная кристальная глубина глаз, притягивающих, заполоняющих и подавляющих разум. Опадало к её ногам снежное кружево, чуть задерживаясь стрелочками лямок на твёрдых горошинах сосков. Перешагивая через белоснежный ворох одежды, она опускалась ко мне, скользя мимо моих пересохших губ восхитительными линиями тела. Сгорая от стыда и нетерпения, я топил в глубину ложбины меж её грудей своё онемевшее от желания лицо и забывал обо всём. В моей душе всевластно цвела зима.

Дрожь вдоль спины, классические, почти обязательные следы от ногтей на плечах, давящее прикосновение гладких бёдер, обхвативших, поймавших меня в неразрывное кольцо. Крошечная снежинка на её левой груди — оживающая татуировка — вздрагивающая лучиками в такт нашим движениям. Блестящие волосы, змейками расползающиеся по подушке. Вдруг отрезвляюще спокойный голос — ну, что ты так навалился, мне же тяжело! — и рука, тянущаяся за сигаретой.

Вспоминая, я засмеялся. Какой же я был дурак! Что ж, за что боролся — на то и напоролся. Это позже я понял, что, как правило, что хочешь, то и получишь, что ищешь, то обязательно и найдёшь. Рано или поздно. Так или иначе.

Мы зачастили в театры и на выставки, в клубы и на тусовки. Я почти не посещал лекции, я принадлежал ей днём и ночью, следуя любым её прихотям и капризам. Она научила меня не терять голову в драке и совершенно не заботиться ни о чём в ночных безумствах. «Чувствовать себя подмятой — без сонетов — напором страсти… Быть мишенью рук грубых, быстрых… Ласки ж грустные меня не воспламеняют*…» — шептала-цитировала она, вздрагивая подо мною. Я прерывал её, как она того и просила, грубо, утверждающе, входя в неё раз за разом. Моя душа была подмята, как и её тело, и хотела неизвестно чего — боли? хохота? вечного оргазма? — чем хуже было, тем было лучше. В поисках острых ощущений мы записались на запрещённые занятия по тай’джийдо, где обучались смертельному стилю — бою без правил и на поражение. Это добавило мне уверенности и незапланированного цинизма. Я сменил друзей и распорядок дня. Однажды Люсинда заявила, что я не должен якобы бросать институт. Вроде кто-то сказал ей, что философ-историк — это звучит тоже гордо. Я пожал плечами и экстерном сдал все экзамены за второй курс. Весь последующий месяц мы не вылезали из её спальни, куря траву, изучая Кама Сутру и умопомрачительно экспериментируя. Но всё когда-нибудь заканчивается. Рано или поздно. Так или иначе. Впрочем, я опять не заметил, как и когда наступило начало конца. Зима не может длиться вечно. Нельзя бесконечно наслаждаться хрустальным совершенством построения логических отношений. Холод обжигает так же, как и огонь. Огонь её сердца пылал синими всполохами и не давал живительного тепла.

Как-то раз ночью мне приснилась Динни. Солнечным утром, плывущим под шум июльского леса, под аккомпанемент комариного оркестра и перекатывающийся шорох трав она сидела на холме и, подперев ладонью локоть, ела абрикос, аккуратно откусывая по крошечному кусочку, так как оранжевая ранка тут же начинала обильно сочиться влагой. Она не видела меня, а я никак не мог взобраться к ней, вдруг став опять маленьким и одиноким, раз за разом съезжая по пологому склону, как будто специально облитому чем-то скользким. Вроде бы, я кричал, но сон в моём варианте превращался в немое кино. Я всё равно кричал, чувствуя, что сейчас произойдёт нечто ужасное, непоправимое. Оно не заставило себя ждать: на очередном неуклюжем пируэте, глянув вверх, я обнаружил вместо Динни сосредоточенную Люсинду, методично обсасывающую крупную чёрную косточку. У косточки медленно отросли шесть когтистых лапок и пара жёстких крылышек. Не обращая на это внимания, девушка закончила трапезу и, привстав с травы, подбросила новоиспечённого жука в небо. Тот взмыл в воздух и, басовито загудев, унёсся прочь. Люсинда облизнулась и пристально посмотрела на меня, обнажая в улыбке мелкие острые зубы.

Я проснулся с криком, который, я думаю, услышали далеко вокруг. Люсинда спала рядом, даже не пошевельнувшись, мертвенно белела в темноте откинутая рука, чётко выделяясь на фоне разметавшихся волос. В лунном свете чуть приоткрытые губы казались синими. Зубы, естественно, были нормальными, но стальной маникюр на пальцах выглядел хищно заострённым. Когда она резко открыла глаза, я чуть не закричал снова. Но меня успокоили весьма старым и действенным способом.

На следующую ночь кошмар повторился опять.

Люсинда купила мне снотворное, но то, что я больше не помнил своих снов, не вернуло мне прежнего состояния. Она же была само очарование, терпение и предупредительность. Я не помню, когда сделал ей предложение стать моей женой, но отлично помню, как она спокойно ответила: «Да».

Неделя пролетела незаметно. Я жил будто в тумане или гипнозе, изредка всплывая на поверхность, чтобы ещё раз убедиться, что творится что-то неладное. Я был рад и одновременно страдал, примерял новый костюм и задыхался в тугом воротничке. Увидев мою невесту (мою невесту? МОЮ???) в только что законченном прозрачно-облачном подвенечном платье (вроде плохая примета? А ей всё нипочем!..), не мог оторвать восхищённого взгляда, желая её как впервые и отчего-то опасаясь целовать в губы. Что-то было не так, неправильно, нелогично. Наши отношения перестали быть образцом совершенства — они утратили утончённый смысл. Я мучительно оппонировал сам себе, доказывая и утверждая прописные истины, путаясь в простом и раздражаясь на очевидное. Опоры больше не было, мир смазался и потёк, сворачиваясь и мутя рассудок. Я предприимчиво решил плыть по течению, остерегаясь резкими движениями ещё более усугубить ситуацию.


Новый глянцевый лист с шумом вырвался на волю и развернулся подобно зелёному победному флагу.

Пригласительные билеты на свадьбу были глубокого чёрного цвета с золотой витиеватой каймой по краю и двумя колечками посредине, накрепко соединёнными в бесконечность. Я отправил почти все. Осталось несколько, среди которых я вытянул один, предназначенный моей матери, решил не посылать, а отвезти и отдать прямо в руки: мы давно не виделись, и глупо было не использовать такой удачный момент и всепрощающий предлог. Не будет же она вздыхать и корить меня в столь знаменательный день. Сама же каждый раз не унималась — когда женюсь да когда внучатами порадую?

Старый трамвай полз по расхлябанным рельсам, грохоча на перекрёстках. Дорога на край города была неблизкой. Я наслаждался самим процессом ничегонеделания, глядя на проплывавшие мимо родные, но забытые улицы, низкие пяти- или трёхэтажные дома с осыпающейся штукатуркой на линялых фасадах, обломанные тополя, стёртую брусчатку пешеходных дорожек и новое, неуместное здесь кафе — слишком красочное, со слишком кричащей вывеской. Дворовые собаки казались ниже ростом и добродушнее, чем в центре. На остановке я заметил свою бывшую классную учительницу, постаревшую, в домашних шлёпанцах на подагрических ногах. В трамвай она не села, но, увидев моё лицо сквозь стекло, заулыбалась, и у меня впервые за последнюю неделю потеплело на душе.

К матери я вошёл, насвистывая и неся перед собой только что купленный торт. Начался переполох: захлопали соседские двери, и за пять минут я успел повидаться практически со всем населением нашего двора, лишь окно Динни осталось занавешенным. «Она скоро придёт», — торопливо сообщила мне мать, но, увидев моё изменившееся лицо, тихо добавила: «А ты разве не к ней приехал?» Я сердито оттолкнул блюдечко с тортом и процедил сквозь зубы: «Вот ведь… просроченный подсунули!» Потом вздохнул и, глядя в её озадаченное лицо, выложил пригласительный билет. «Красивый, — только и вздохнула она, но в руки брать не стала. — Ты как хочешь, Василёчек, но… Не пара она тебе, Люсинда эта, ох, не пара!» Я вскочил, опрокинув табурет, и сердито зашагал по комнате. Мать семенила следом и тараторила, будто у нас кончалось время на армейском свидании: «Васенька, не торопись, я ещё не завтра помру, будет у меня минута на внуков полюбоваться. А всё одно эта Люсин… да просто Люська!!! — Люська твоя никого тебе рожать и не думает, вот чует моё сердце!.. Беда… Ой, чует…». Она не выдержала и вдруг тоненько заголосила: «Мечтала, Диночку будем сватать… Она о тебе вот давеча опять спрашивала-а-а…» Я так резко остановился, что мать налетела на меня со всего маху, мягко толкнув бюстом, ойкнула, испугалась, увидев мои глаза, и осела прямо на пол, зажав рот ладонью. Я вышел, в сердцах так сильно хлопнув дверью, что ручка осталась в моей ладони. Я швырнул её прочь, чуть не выбив лестничное окно, и без того треснутое. Решительно пересёк пыльный двор. Ну, погодите у меня! Диночка, говорите?! Ладно!.. Сейчас я ей всё скажу!!!

Прохладная парадная приняла меня, как тысячи тысяч раз когда-то давным-давно. Я помнил здесь каждую ступеньку, каждую выбоину и царапину. Помнил и теперь ненавидел. Не было больше сил терпеть эту муку, враз проявившиеся ночные кошмары и былые детские обиды, несбывшиеся надежды и невысказанные даже самому себе потаённые желания — предала, ты меня, конечно же, предала! — всё, всё, всё, что так тяготило и разрывало мою душу.

А кругом дышал летний вечер — душный, пропитанный травами, цветами и жарившейся где-то неподалёку картошкой. После раскалённого суетного дня всё вокруг, наконец, расслабилось, замерло, оседая пылью, кружась и осыпаясь невесомым дождём одуванчиков. Из открытых окон неслась тихая мелодия — дом дружно смотрел сериал, пытаясь хоть на время отвлечься от сериала своей собственной жизни — милого безразличия однообразной повседневности.

Не помню, как оказался перед знакомой дверью. Злой, измученный, спина взмокла от пота — казалось, что это не я молотил кулаками, а ярость моя бушевала, пытаясь найти выход безумию, которым я был тогда болен.

Дверь распахнулась. Неожиданно. Долгожданно.

Я провалился внутрь — в благословенную прохладу.

И упал прямо к ногам Динни.

Упал, больно ударившись носом, запачкал пол кровью и от этого ещё более разозлился. Какого чёрта?!

И тут меня понесло. Кажется, я не хотел говорить и половины того, что сказал. Я вообще совсем не то хотел. А что?! Не знаю что! Может быть, душа моя вопила, молила о чудесном исцелении.

Я выплеснул на Динни свои страхи, боль, гнев, обиды и сплетни, нашёптанные нам в спину ещё в школе — всю ту ложь и фальшь, в которой я существовал, попавшийся и запутавшийся. Я орал, требовал какой-то отнятой у меня свободы, что-то доказывал, а потом не выдержал и разревелся — как последний идиот, как маленький потерянный мальчишка. Впервые за эти годы. Слёз почти не было — сухие раздирающие спазмы, скручивавшие горло и выдавливавшие из глаз одинокие капли. Как же я себя ненавидел! А заодно и её.

Динни стояла, смотрела на меня и молчала. Господи, опять молчала! Скажи же хоть что-нибудь!!! Почему ты молчишь?!.. Хрупкая, беззащитная, она едва доходила до моего плеча — когда я успел так вырасти? На фоне стены с цветочным узором она казалась феей, нереально прекрасной, нарисованной Боттичелли. Только глаза — огромные, влажные, понимающие и всё равно безмерно удивлённые — жили и любили меня, дурака, по-прежнему. Лишь в зрачках росла и множилась печаль.

«Ну, что ты смотришь на меня?! Чтоооо?!.. Уставилась… Не нравлюсь??? Приручила меня, как зверя!.. — я не мог остановиться. — Что ты вмешиваешься в мою личную жизнь?! Она моя!!! МОЯ!!! Слышишь??? Только моя!!! Тебе в ней не место! Ни в ней, ни в моих снах!!! Оставь меня в покое! Исчезни!!! Навсегда!!!»

Она не осуждала меня. Нет. Только вдруг что-то лопнуло, порвалось. Что-то жизненно важное, соединявшее её со мной и, более того, её — с этим миром.

«Исчезни!!!»

Будто я своими словами подтвердил какие-то сомнения и, не желая того, отпустил её на волю, туда, где затерялся настоящий дом.

«Исчезни!..»

Она судорожно вздохнула и закрыла лицо руками.

«Ис…чез…ни…»

Столько отчаянья и безысходности было в этом простом жесте, что я вдруг на секунду прозрел, будто всплыл на поверхность и глотнул свежего воздуха, враз приходя в себя. Растерянно замолчал, провёл по лбу ладонью. Морок, всё морок… Динни?!.. Динни, ты наконец-то рядом??? Я сто лет хочу сказать тебе — Дин, прости…

И, ещё не осознавая чудовищность потери, я шагнул к ней.

И, как водится, не успел.

Реальность заволновалась, словно водное зеркало, небрежно разбитое камнем, и, закрутившись в спираль, внезапно развернулась, разделившись на тысячи лепестков, жадных язычков, слизнувших окружающую действительность.

Боль, пронизывающая насквозь.

Крик. Чей?

Сознание возвращалось. Слишком медленно. Слишком быстро. Я сидел посреди разрушенной прихожей, вжав лицо в колени, и кричал, закрывая голову от оседавших на меня клочков обоев, штукатурки, щепок и листов рассыпающихся книг. Опустошенный от собственного бреда и ещё не понимавший до конца, что же произошло на самом деле. Рухнула входная дверь, забив горло пылью, окончательно и бесповоротно поставив печать на отпущенном мне времени. Некому было говорить те немногие короткие слова, так мало и так много значившие. Некому и незачем.

Динни исчезла, исполнив моё последнее желание.

Так же таинственно и безвозвратно, как и её бабушка.


Ещё один лист, ещё одна горькая страница.

Обратная дорога была бредом, сном наяву, маетой, смертью и возрождением. Я почти спятил, хотя давно не чувствовал себя столь ясно и болезненно чутко, замечая каждый камень под рельсами, каждый чужой взгляд, шоркнувший вскользь, каждое дуновение сквозняка, каждую вспорхнувшую за окном птицу. Где я пребывал все эти годы? Как смог перечеркнуть образ, когда-то спасший меня от меня самого? Что значат теперь мои полуистлевшие обиды, так трепетно и бережно хранимые всё это время? Тлен, пустота, бесполезность.

Дин! Ты была в моей жизни всегда, и я, где-то в глубине души, был уверен — прости! — что так и будет вечно. Привычное, близкое и родное не уберёг, не понял, не постиг. Права была мать, но что ей до того теперь. И что мне теперь до того, кто меня ждёт дома. Дома?.. Я ведь никогда не чувствовал себя у Люсинды дома. Я надолго задумался, очнувшись лишь у её парадной. Шаркая, как старик, неспешно поднялся на знакомый этаж и остановился у квартиры. Озадаченно уставился на ключ — он не соответствовал дверному замку. Позвонил, с удивлением вслушиваясь в чужие шлёпающие шаги.

«Кого-о-о?» — прокричал чей-то голос, и дверь приоткрылась, звякая массивной цепочкой. В щель выглянула подозрительная старуха, кутаясь в застираный халат и ногой не давая ускользнуть нечёсаному полосатому коту. — «Лю-юсю-ю?! Нет такой!.. И не было никог…да!»

Дверь скрипнула и гулко захлопнулась, дохнув на меня нафталиновым старческим духом. Изнутри недовольно поскрёбся кот и, обиженно мяукнув, затих.

Я ошарашенно огляделся вокруг: общее и частности на месте. Может, я и сошёл с ума, но не до такой же степени? Вот и у Кутькиных справа, как всегда, газета торчит из ящика. Они его на цифровой замок запирают, а почтальонша из вредности пихает, как она выражается, «прэссу» только наполовину. Слева хирург живёт — дверь блестящая, будто в операционное отделение. Грозится покрасить, но до сих пор так и не… Господи!.. Я вновь надавил на звонок.

«Кого??? — визгливо вопросил уже знакомый голос. — Хулиганы??? Счас милицию!..»

Шаги удалились. Я остался один. Теперь действительно один и на самом деле — окончательно и бесповоротно. Я, со всей широтой своей рыжей души, умудрился потерять сразу двух девушек, хоть ни одна из них по-настоящему и не могла бы называться моей.

«Добрый вечер, Вася», — дружно поздоровались старушки, высаженные в ряд на скамейке у парадной.

«Добрый… — непроизвольно откликнулся я и чуть не схватился за голову — они меня знали?!.. Притормозил около них и осторожно поинтересовался: — А в пятнадцатую кто-то новый переехал?»

«Что?! — не поняли хором старушки. — Там же Яфремовна! Она уж, считай, полвека в ней проживает, — они нестройно захихикали, — и ещё полвека проживёт! Назло всем нам!.. На свадьбу-то пригласишь?»

Я медленно, не отвечая (хватит уже вестись на провокации, нет смысла спрашивать о Люсинде и удивлённо узнавать, что я женюсь не на ней, а на какой-нибудь Клаве, кассирше из соседнего магазина. А здесь тогда что я делаю? Нет, стоп!), развернулся и пошёл в никуда, ибо другой дороги у меня отныне не было.

2

Цветок продолжал расти. Но вместо очередного листа вверх вытянулась аккуратная зелёная стрелочка, и на её конце неторопливо, торжественно завязался бутон.

Я сидел и смотрел на него, не в силах шевельнуться. Я чувствовал себя ребёнком, впервые попавшим в театр и поверившим, что на сцене разыгрывается настоящая прекрасная сказка.

Я сидел и ждал. Неотвязно крутилось в голове, что нужно зачем-то обязательно дотронуться до бутона. Он раскроется, и там окажется Дюймовочка. Пренепременно.

Время шло.

Это было трудно, немыслимо, желанно и почти невозможно — вот так взять и поверить, согласиться с тем маленьким мальчиком, который всё ещё жил внутри меня.

Цветок ждал.

Мальчик тоже.

Медленно, осторожно, опасаясь неизвестно чего, я прикоснулся к бутону. Он был прохладный и необыкновенно живой наощупь.

Вдруг что-то шевельнулось внутри него, нарушая зыбкое равновесие. Он качнулся.

Я тотчас отдёрнул руку. Уставился, соображая, что же мне делать. Додумать я не успел.

Раздался звучный хлопок, как будто выскочила пробка из бутылки шампанского. Цветок дрогнул и раскрылся.

Он походил на большую бело-золотистую лилию, очень крупную, с круглым синим пестиком размером с ажурное кофейное блюдечко.

Блюдечко было занято.

Существо, вальяжно расположившееся на нём, Дюймовочку не напоминало совершенно.

— Ну, и что ты таращишься на меня, как кикимóрра на вызревшую поганку? Я несъедобный, ни в сыром, ни в жареном, ни в гугельхуповом виде, — высказалось оно, глядя на меня с некоторым внимательным сожалением, лениво поскребло пушистый живот, икнуло и закинуло ногу на ногу. Чуть-чуть помолчало и, вздохнув, возобновило разговор: — А может, ты вообще говорить не умеешь? А?..


Выбор — это относительная смерть, уничтожающая, стирающая из жизни друзей, привычки, устоявшийся образ существования: любимые пирожки с капустой, газеты по утрам и вечерние телефонные звонки, герань на окне и старого кота в измятом кресле. Раз — и ты уже летишь в пропасть, неизвестно куда, непонятно зачем, с пустыми руками и тревогой в сердце… И лишь единицы прыгают в эту пропасть сами, следуя тайным велениям души, зову зерна истины, устремляясь в чудесный полёт за мечтой, наконец убеждаясь в том, что всегда умели летать. Лишь они используют свою привилегию выбора, пытаясь осознать и постичь смысл происходящего с ними, чтобы потом вновь уяснить, что и этот шаг был им предопределён изначально.

ГЛАВА 2. Привилегия выбора

Достоин мир звенящей пустоты
единожды несказанного слова…
Взмахнувши бровью, улетела ты,
прорвав собою целостность былого.
Лэ По
1

Его звали Врахх.

Если точнее — Уль Враххильдóрст зинф Дóфрест из рода потомственных почтовых дóфрестов, которые с самого начала великой лесной Династии обладали привилегией доставлять информационные семена. Данное послание было передано мне конфиденциально, попросту говоря, тайно. От некой влиятельной персоны с пометкой «совершенно секретно».

Врахх был необыкновенно горд своей миссией и считал, что выполнил ее великолепно.

Как же он ошибался! Но об этом мы узнали гораздо, гораздо позднее.

А пока мы удобно устроились прямо на поляне и мило болтали. Спасибо Враххильдорсту, терпеливо дождавшемуся, пока схлынут первые яркие впечатления, так потрясшие меня до глубины души — иные существа?.. да! ну, конечно же, живут по соседству… только вы их не замечаете… так сказать, параллельные миры?.. ну, что ж, и не без этого!.. ой, чего только не сыщется, если оглядеться повнимательнее! — и вот я уже сидел, как ни в чем не бывало, совершенно спокойный, — да здравствует моё пристрастие к фантастическому чтиву!.. спасибо Лему и Рэю Бредбери! — будто всю мою жизнь газеты и письма мне бросали не в ящик, а приносили и отдавали прямо в руки всякие диковинные существа.

На первый взгляд дофрест напоминал миниатюрного дракончика размером с шиншиллу, не больше, — такой же толстый и пушистый, — но с полагающимися для дракона кожистыми крылышками, на которых редкие волоски топорщились серебристыми мягкими иголочками, и гребенчатым хвостом, длинным и гибким, служившим ему дополнительной опорой, так как перемещался он исключительно в вертикальном положении. Однако вместо драконьей морды у дофреста имелось самое натуральное лицо — да-да, именно лицо! — выразительная и весьма гротескная физиономия с налётом загадочной многозначительности и в подвижных бровях, и в глубоко посаженных глазках (видимых из-под этих самых бровей только благодаря перекатывающимся в зрачках красным бликам), и в саркастически поджатых губах, впрочем, без труда растягивающихся в широкой улыбке. Его изящные лапки-ручки с чуткими пальцами пианиста во время разговора постоянно пребывали в движении, лишь изредка замирая сложенными на круглом животе. Он понимал всё с полуслова, обладал чувством юмора и отличался отточенными манерами пожилого мажордома, мудрого и немного уставшего от жизни.

А жил он очень давно, помня те времена, когда вместо нашего города было заросшее лесом болото — богом забытая дыра. На философско-историческом факультете, на котором я учился, представляя не лучшую половину четвёртого курса, он мог бы читать блестящие лекции. Я улыбнулся и сказал, что студенты, справившись с первой неадекватной реакцией, вызывали бы его на «бис», и аудитория ломилась бы от благодарных слушателей.

Врахх долго смеялся, растягивая рот и комично хлюпая носом. Потом обозвал меня умелым притворщиком, качал головой, хихикал и говорил, что я далеко пойду, ой как далеко-о-о-с, и что со мной не всё так просто, как кажется с первого взгляда.

— Василий, друг мой. Разговор наш, конечно, очень занимателен, но время идёт, а вместе с ним и нам пора собираться в дорогу. Ты нам нужен. Зачем? По пути я частично введу тебя в курс дела — прямо скажем, весьма необычного. Более подробные объяснения ты получишь по прибытии — от того, кто меня послал. Его имя я пока назвать не уполномочен, но, поверь мне на слово, что в высших кругах нет более влиятельной и значимой персоны. Естественно, после её Величества — пресветлой Королевы Великого Леса.

— Врахх, друг мой, — я никак не мог начать воспринимать дофреста серьёзно, не до конца ещё осознавая смысл происходящего. — Ну, почему я должен куда-то идти? Мне что, нобелевскую премию дадут и по телевизору покажут, в смокинге и блестящих ботинках? И если я вам нужен, то зачем был устроен этот розыгрыш с птицей?

Я спрашивал и спрашивал, пытаясь засыпать словами образовавшуюся неизвестно откуда бредовую ситуацию. Говорил, говорил и говорил… Идти — куда, почему? Какая королева?.. Я им нужен. Кому им? Зачем? И откуда они про меня столько знают? А?..

Ответом мне была тишина.

Дофрест сидел, неспешно разглаживая пушистое колено, раскладывая шерсть на идеально ровный пробор. Откровенно скучая.

Я решил выдержать классическую паузу и тоже надолго замолчал. Это не произвело на него никакого впечатления и не прервало его методичного занятия.

Вокруг шумел лес. Плавно качались деревья, размышляя о чём-то своём, глобальном и незыблемом. Самоотверженно стучал дятел, совершенно не заботясь о драгоценном содержимом своей красношапочной головы. Наперегонки носились, сверкая на солнце, лёгкие вертолётики-стрекозы. Монотонно шуршала под ветром трава, перетряхивая в своих плетеных лабиринтах стрекочущих кузнечиков. На краю поляны беззастенчиво буйно, пьяняще ароматно цвела сирень, пенисто-розовая и фиолетовая. Стоял месяц май.

Всё казалось бы сном, пустым наваждением, если бы не маленькое сказочное существо, ждущее рядом.

— Я не сказочное существо. И совсем не маленькое. Мы, дофресты, живём гораздо дольше вас, людей. И ещё вопрос — кто кому снится? Хм. И — хи-хи! — кто проснётся в холодном поту?

Врахх немного помолчал, потом небрежно взъерошил шерсть на колене, испортив при этом свою длительную, почти ювелирную работу, встал, потянулся и внимательно, грустно посмотрел мне прямо в глаза.

— Почтовые семена, мой юный друг, просто так не рассылаются! — веско изрёк он. — Кто же по пустякам беспокоит почтенных дофрестов? Когда мы берёмся доставить письмо — а это очень дорого стоит! — посылающий должен быть совершенно уверен, что оно дойдёт в полной неприкосновенности. Мы быстры, неподкупны, надёжны, и нас невозможно отследить. Ты зря смеялся над передаточной птицей. Настоящего посыльного легко поймать и убить, а маленькое семечко практически невычислимо и всегда находит адресат. Просто и элегантно. В данном случае, задача была более сложной и ответственной. Я прибыл лично и должен не только объяснить, но и сопроводить тебя, помогая в пути, указывая дорогу, по-возможности, оберегая.

— По-возможности… Очень мило. Многообещающе! — я хмыкнул.

— Не надо иронизировать. Легко отказываться от того, чего никогда не видел, и, представь себе, о чём совершенно ничего не знаешь. И если ты не мечтаешь и ни во что не веришь, а все твои желания выражаются одной незатейливой фразой — жить, чтобы просто жить! — то, я прибыл не по адресу. Жаль!

— Жаль? Вы предлагаете мне неизвестно что?.. И вам жаль?

— Я предлагаю тебе жизнь, полную чудес, опасностей и… любви. Если это слово ещё хоть что-нибудь для тебя значит. А оно значит, иначе ты не сидел бы на этой поляне и не твердил бы зацикленно имя нашей пресветлой Королевы.

Врахх замолчал, видимо решая, стоит ли вообще продолжать этот затянувшийся разговор. Но потом, увидев моё лицо, ставшее в одно мгновение напряжённым и сосредоточенным, он вздохнул и снова пожал плечами.

— Ну, хорошо. Об этом я хотел поговорить несколько позднее — в том случае, если бы ты дал своё согласие на совместную прогулку. Вопрос выбора пока ещё стоит перед тобой, так сказать, остро назревающий. Ладно. Наверное, с этого надо было начинать, — дофрест поёрзал на месте, устраиваясь поудобнее. — Мы знаем о твоём горячем желании увидеть одну особу, некогда исчезнувшую из поля зрения, кстати, по твоей же вине. Да-да! Из-за твоей глупой безрассудности, несдержанности и амбиций. Здоровый юношеский максимализм, знаешь ли, может быть хорош и своевремененно результативен, но причём же здесь очаровательная барышня, чьё положение оставляло желать лучшего, а, попросту говоря, нуждалось хотя бы в эпизодической дружеской поддержке, которой, с некоторого момента, ты её не баловал… Не перебивай!

— Я не желаю обсуждать это, да ещё с крылатым болтливым комком шерсти, — разговор начал меня раздражать, а с другой стороны это странное создание что-то явно знало и умалчивало.

— Ни слова больше, Василий. Это же всего лишь некий экскурс в прошлое, ни о чём не говорящий, только констатирующий некоторые факты. В конце концов, ты действительно прямо сейчас можешь встать и отправиться домой к своему дивану и незатейливому распорядку дня под названием «дежавю». Вот только про меня тебе придётся забыть — раз и навсегда. И сюда потом не приходи! Никаких птиц больше не будет! Нет? Тогда изволь дослушать меня до конца. Идёт? Вот то-то и оно!.. Никто тебя ни в чём не упрекает. Можно сказать, ты даже сыграл нам на руку. Так или иначе, время вернуться назад пришло. Я говорю о девушке. (Я только теперь до конца начал сознавать, что наш разговор — не шутка сознания и ведётся об исчезнувшей… Динни?! Всё-таки о ней! Или мне просто этого хочется? Я окончательно запутывался. Да, я хочу вновь увидеть Дин, но при чём же здесь весь этот бред? Королевы, дофресты и передаточные зёрна?) А с твоей помощью этот процесс прошёл хоть и болезненно, но зато естественно и быстро. Свой выбор она сделала добровольно. Тем более, это совпадало с нашими целями.

— Цель оправдывает средства? — я размышлял, пытаясь сопоставлять несопоставимое, соединяя весь свой институтский опыт по философии, весьма скромный, и опыт жизненный, тоже не глубокий, а вообще-то, банально выигрывая время. — И цель, наверное, великая. Может, нужно спасти человечество? — я сделал резкий выпад, в принципе не зная — зачем, но так или иначе пытаясь схватить дофреста. Ладони больно хлопнули по пустому месту.

— Не так резво, молодой человек, не так резво, — Врахх продолжал сидеть, даже не поменяв позы, только теперь не с левой, а с правой моей стороны, непонятно как успев переместиться на два метра вбок. — И что бы ты предпринял, окажись я в твоих руках? Крылья бы повыдёргивал и вставил вместо них теннисные ракетки? Обрил наголо в шахматном порядке, выкрасив в сине-буро-малиновый цвет, или что?

— Или что, — буркнул я, так глупо никогда ещё себя не чувствуя. Раздражение вдруг куда-то улетучилось, уступив место странному чувству успокоения, окутавшему меня подозрительно быстро. — Ну… хорошо. Сдаюсь. Запутался. Объясняй мне с самого начала.

— Вот так-то гораздо лучше. А то я начал уже беспокоиться, что ты никогда не поверишь до конца в моё существование. А сначала-то как восторгался… Фантастика! — кричал. — Фантастика!.. Ну, хорошо. Если не возражаешь, я, всё же, расскажу тебе сказку. Не вздыхай — короткую. Про симпатичную девочку, беззаботно жившую вместе с бабушкой в одном городе. Бабушка, как водится, её очень любила и всячески баловала. А когда она сшила внучке модную зелёную шапочку…

— Мне помнится, что шапка была красной!

— Это носы у алкоголиков поутру красные, а шапочка была умопомрачительного зелёного цвета, да ещё и с вышитыми цветочками по краю, — улыбнулся Враххильдорст. — Надо ли говорить, что, когда девочка надевала шапочку, даже кровожадные серые волки были готовы стричься под овечек и маршировать рядом с ней в торжественном почётном карауле. Все птицы и звери выполняли любое её желание, потому что девочка была заколдованной принцессой великого лесного королевства и пряталась в городе от злых-презлых колдунов, претендовавших на престол. Они искали её, чтобы убить. Шапочка же обладала волшебным свойством делать своего владельца невидимым для врагов. И сказка сказывалась бы как нельзя лучше, но у принцессы появился друг, с которым она проводила свободное время. Они росли вместе, наслаждаясь смешными безобидными глупостями, делающими детей такими счастливыми — шалили, купались, загорали, воровали яблоки…

— Абрикосы. Мы воровали абрикосы, и не было у неё никакой зелёной шляпки!

— Василий, ну, где свободный полёт фантазии, радужные видения освободившегося разума? Это же сказка. Так вот, вернёмся к нашим баранам, точнее детям. Они уже далеко не дети — юноша и девушка, влюблённые друг в друга, но ещё не осознавшие свои чувства. А шапочка-то потихоньку истончалась, ветшала, с каждым днём всё меньше прикрывая свою хозяйку. Но это уже было неважно. Пришло время вернуться принцессе назад и приступить, так сказать, к исполнению своих непосредственных почётных обязанностей. Но как сообщить её высочеству об этом? Ведь она выросла среди людей, и теперь у неё было горячее, любящее, почти человеческое сердце. И тут великому советнику приснился вещий сон, одним махом разрешивший казалось бы неразрешимые противоречия. Была найдена подходящая претендентка, своей фигурой и характером исключавшая любые промахи, своевременно подстроена случайная встреча — и вот юноша и думать забыл о своём первом непорочном увлечении. С этого момента у него практически не было свободного времени. Ему некогда было даже думать!

Вот теперь мне стало по-настоящему плохо. Боль, спрессованная где-то в глубине души, ожила и с новой силой разливалась по всему телу.

— А дальше пошло как по маслу! — дофрест не замечал моих переживаний. Или же удачно делал вид. — Побежало, покатилось, полетело… Юноша превзошел самого себя и наши ожидания. В довершение устроил шикарную — до безобразия! — сцену, тем самым, поставив не то что точку — жирную кляксу, запятнавшую его репутацию, а заодно и репутацию всех остальных людей, если не сказать более напыщенно — человечества. Большего нечего было и желать. Принцесса вернулась, лесные жители возликовали, но радоваться оказалось несколько рановато. Спутав все карты, от молодого человека сбежала его подставная подружка…

— Где Динни?! — собственный голос показался мне чужим. Я был готов на что угодно, лишь бы услышать ответ. Вся моя жизнь, весь смысл сконцентрировался в маленьком нелепом существе, сидевшем рядом.

— Возьми себя в руки! Фи! — продолжал Врахх. — Ты сейчас взглядом прожжёшь на мне дыру или сам захлебнёшься от ярости. Трупа мне только не хватало!.. — он, хрустнув пальчиками, потянулся. — Значит, ты хочешь услышать, где она? Ну, и что ты сделаешь, когда узнаешь? Пойдёшь, как герои в ваших человеческих сказках, за тридевять земель стаптывать железные сапоги и грызть чугунные хлеба, лбом и кулаком прошибая преграды? Чтобы что? Чтобы сказать, что ты её любишь? Так этого теперь недостаточно. Маловато-с. Да-да. И — увы. Впрочем, и Динни больше нет. Та девушка исчезла, умерла… растворилась на обойном рисунке.

Он вздохнул грустно и проникновенно мудро. Его осведомлённость меня уже не удивляла.

— И знаешь ли ты те единственные заветные слова, которые могут вновь разбудить сердце прекрасной Королевы — великой Диллинь Дархаэллы?

Он замолчал.

А мои губы тихо повторили, складывая буквы в мелодичную песнь колокольчика:

— Великая… Диллинь Дархаэлла.

2

— И ты ещё говоришь, что у меня есть выбор?!

Возмущение моё было скорее притворным, нежели настоящим. Решение принялось как бы само собой и, наконец, осело в душе неким промежуточным пониманием. Я уже согласился на временное незапланированное помешательство, если от него будет хоть какой-нибудь толк. Дофресты, драконы, да хоть космические мутанты, сказки или параллельные миры — какая разница!.. Мои губы сами собой растянулись в улыбке. «Личностно-исторический характер времени через его связь с такими экзистенциями, как „надежда“ и „решимость“, подчеркивающие в феномене времени определяющее значение будущего». Неплохой заголовок для дипломной работы!.. Моя любимая девушка оказалась лесной Королевой — белая кость, голубая… вернее, зелёная кровь и всё такое прочее… Чёрт! Я перестал улыбаться. Проклятье! Сижу здесь и рефлексирую на свои мечты, как подросток на очередной брэнд, а вокруг — сплошная реальность! Я на самом деле умудрился попасть в самую гущу какой-то небывальщины — какая уж тут писанина! — настоящей сказочной истории! И Королева, если я сумею найти её, действительно станет моей женой. Откуда же весь этот сарказм, почему я упорно цепляюсь за мысль, что всё это — бред? Может быть, потому, что Динни оказалась не такой, какой я её себе представлял? И я готов поверить во что угодно, но только не в то, что она теперь Великая Диллинь Дархаэлла. Ведь эта девушка, скорее всего, меня забыла. И непонятно, как добиться её любви, ибо она накрепко усвоила правило, что люди не достойны её внимания. Я могу совершать подвиги, могу умереть ради неё, разбиться в лепёшку, но не в силах вернуть назад даже нашу дружбу. Меня затягивает странная игра, которую ведут неизвестные силы, и в ней мне отведена второстепенная роль. Конец же сей истории непредсказуем, пусть рядом со мной и оказался такой удивительный сопровождающий, как дофрест…

— Понимаешь ли, Василий, — вещал между тем Враххильдорст, — это с какой стороны посмотреть. Иные люди абсолютно уверены, что имеют право на выбор и используют его — каждый день, каждую секунду, — решая, как и с кем им жить, что есть, где спать. Но, на самом-то деле, всё ими уже прожито и съедено, и они идут по проторенной дороге, следуя велению рока, не в силах изменить хоть что-нибудь, даже меню заказанного обеда или цвет туалетной бумаги… Немногие начинают задумываться над тем, куда же ведёт эта дорога, больше напоминающая глубокую узкую колею. Когда же на ней встречается развилка, тут-то неизбежно приходится делать выбор, как правило, полностью и бесповоротно изменяющий всю жизнь. Выбор — это относительная смерть, уничтожающая, стирающая из жизни друзей, привычки, устоявшийся образ существования: любимые пирожки с капустой, газеты по утрам и вечерние телефонные звонки, герань на окне и старого кота в измятом кресле. Раз — и ты уже летишь в пропасть, неизвестно куда, непонятно зачем, с пустыми руками и тревогой в сердце… И лишь единицы прыгают в эту пропасть сами, следуя тайным велениям души, зову зерна истины, устремляясь в чудесный полёт за мечтой, наконец убеждаясь в том, что всегда умели летать… Читал Фрая? Я, кстати, цитирую. Так вот… Лишь они используют свою привилегию выбора, пытаясь осознать и постичь смысл происходящего с ними, чтобы потом вновь уяснить, что и этот шаг был им предопределён изначально.

— Но ведь тогда в этом нет никакого смысла! — удивился я.

— Отнюдь! Определенный смысл есть во всём: и в ползущей улитке, и шумном дворцовом перевороте. Кстати, я затрудняюсь сказать, где его больше. Ладно, я думаю, что у нас будет ещё достаточно времени для занимательных философских споров и бесед. Оч-чень на это надеюсь!

— Ну, и куда мы дальше?

— Только не куда, а как. Извини, но я сяду тебе на шею… вернее, на плечо. В этой комбинации мы и будем перемещаться в дальнейшем — так удобнее нам обоим. Если ты не возражаешь, конечно.

Я не возражал.

Врахх оказался удивительно лёгким, тёплым и слегка щекотал мне щёку своим пушистым боком. Немного поворочавшись, он уцепился коготками за куртку и крепко обвил мою шею длинным хвостом, умудряясь при этом не царапать её гребнем. Потом заставил повернуться на север и, немного поколебавшись, громким вибрирующим фальцетом начал нараспев читать какую-то тарабарщину.

Через некоторое время всё повторилось вновь. Потом опять.

Я почувствовал, что дофрест занервничал.

Время шло.

Ничего не происходило.

3

— Факир был пьян, и фокус не удался, — я усмехнулся. — Может, стоит превратиться в зёрнышки и позвать передаточную курицу? Она нас клюнет, а потом снесёт, как два золотых яйца? По прибытии, так сказать.

— Дела обстоят гораздо хуже, чем ты себе представляешь. Нам придётся идти совсем другим путём, и путь этот устлан далеко не коврами и розами.

Договорить он не успел. Земля под моими ногами дрогнула и стала расползаться, разрывая зелёный травяной настил на неопрятные куски, сверху лохмато-стебельчатые, а снизу жирно-чернозёмные. А из образовавшихся щелей попёрли, стремительно окружая и замыкая нас в кольцо, странные серые грибы, вонявшие гнилой картошкой.

Из оцепенения вывела резкая боль — спасибо Врахху, вцепившемуся в мой затылок острыми когтями и верещавшему прямо в ухо:

— БЕГИ!!!

Раздался громкий, сухой хлопок. Прямо у моих ботинок лопнул первый гриб, разбрасывая вокруг пыльную труху и маленькие тугие шарики, которые, стукаясь о землю, тут же прорастали шевелящимися ножками и усиками. Что-то дикой болью обожгло мне ногу. С дурным предчувствием я посмотрел вниз: несколько насекомых, толкаясь и стрекоча, деловито лезли под штанину в радостном предвкушении обеда.

Я выругался и отпрыгнул. Затопал ногами, крутясь на месте.

Дофрест намертво прилип к моей голове, напоминая старинный боевой шлем из шкуры загадочного животного с торчащими вверх крылышками. При этом он визжал и выкручивал мне уши, явно пытаясь управлять.

Теперь грибы взрывались повсюду, разбрасывая и разбрасывая смертоносные ядра. Жуков становилось всё больше. Они напирали, суетливо переговаривались, постепенно выстраиваясь в некое подобие осмысленной структуры и, наконец, хлынули мне под ноги, будённовской лавиной заполоняя всё вокруг и не оставляя ни малейшего шанса к отступлению.

Я, неожиданно для себя и, видимо, для них тоже, резко скакнул навстречу катившемуся потоку и, с хрустом круша вражеские ряды, бросился к лесу. Сзади послышалось что-то вроде щёлкающей команды, и шевелящаяся ковровая дорожка, не сбавляя скорости, начала разворачиваться, методично направляясь по моим следам.

Я бежал к омуту.

Я летел к нему, нёсся, не чуя под собой ног.

Не помня себя, я стремился к заветному месту, которое мы с Динни когда-то давно, играя, считали «волшебным».

Врахх сидел на моей макушке, слегка ослабив хватку, и только хвост его так же крепко обвивал мою шею.

Добежав до берега, я с размаху бросился в воду, пытаясь хоть как-то приглушить жгучую боль в искусанных ногах.

Вода приняла меня, смывая и унося вцепившихся насекомых, остужая раны.

У берега оказалось непривычно глубоко, хотя память подсказывала обратное. Я потянулся ногами вниз, судорожно нащупывая дно. Его не было. Поднявшаяся волна вернулась назад и скрыла меня с головой.

И тут пришла запоздалая мысль:

— Интересно, а умеет ли плавать дофрест?


…Смерть дерева не является окончательной смертью в нашем понимании этого слова. Оно продолжает жить в предметах и вещах, окружающих нас. Но тихая грусть, исходящая, истекающая мне в руки, вызывала состояние некой печальной незавершенности, непоправимой утраты смысла, прерванности пути существа, так и не ставшего чем-то значительным.

ГЛАВА 3. Суета вокруг дофреста

Нет более грубой ошибки, нежели чем перепрыгивать пропасть в два прыжка.

Ллойд-Джордж Хаэлл
Былого нет.
Есть только страх и мука,
бессмысленных побед
хранимый нежно груз,
и список лет,
зачёркнутый разлукой,
размытый след
когда-то жданных уз.
Вааль Силь Хаэлл
1

Я задыхался.

Пузырьки воздуха кружились вокруг меня в феерическом танце, то уносясь куда-то, то прилипая к телу прозрачным скафандром, не дающим, впрочем, ни воздуха, ни тепла. Я медленно парил в текучем пространстве, потеряв счёт времени, не осознавая больше — жив я или умер.

Что-то тяжело давило мне на лоб, съезжая на глаза. Я мотнул головой, стараясь сбросить непрошенного наездника. Резкое движение вернулось в тело тысячами иголок, пробуждая сознание, возвращая желание жить.

Я снова дёрнулся. Ещё. Ещё и ещё. Забарабанил руками и ногами, извиваясь и отталкиваясь. Где-то слева ударил поток солнечного света.

Я потянулся к нему каждой клеточкой, каждой частицей своего тела, превратившись в единую летящую стрелу — видящую цель и не видящую препятствий…

И со звонким чмокающим звуком, разбрызгивая сверкающие на солнце капли и гоня от себя волну, я всплыл посреди фонтана. В самом центре города.

Кто-то простуженно вскрикнул, а маленькая девочка, стоявшая у парапета, уронила в воду едва начатое мороженое, посмотрела сначала на тонущее сокровище, а потом на меня. С глубочайшим упрёком в голубых глазах.

Я шагал к краю фонтана, с трудом переставляя ноги, ставшие непомерно тяжёлыми из-за мокрых брюк и разбухших, пускавших пузыри ботинок. Воды было по колено.

Вслед мне, благосклонно-небрежно, смотрели три обнажённые нимфы с отбитыми носами и с кувшинами в красивых каменных руках.

А навстречу, радушно протягивая живые и не такие красивые руки, шёл милиционер:

— Жарко стало, голубчик? Пойдём, дорогой, в отделение! У нас прохладно — остудишься… Суток, этак, на пятнадцать. А то сразу видать, что у тебя от жары крыша совсем утекла. Так мы её быстро прилепим на место…

Пролетавшая мимо ворона, внезапно изменив курс и отрывисто каркнув, спикировала прямо на блюстителя порядка и со снайперской точностью обгадила ему фуражку.

Сбоку кто-то радостно заржал.

Милиционер, тут же крутанувшись на смех, шагнул в сторону, выискивая весельчака.

А я, в свою очередь, сделал несколько шагов в противоположном направлении и растворился в праздно слоняющейся толпе, спрятавшись за необъятных размеров тётю, тащившую на поводке упиравшуюся левретку. Вслед неслись сочувственные комментарии:

— Эй, молодой, ты по траве иди, по траве, а то следы мокрые за тобой тянутся, как взлётная полоса. За километр видать… Модная у тебя кепочка однако. Даже водой не попортило. Откуда достал-то? Подари, а мы ментов в другие края пошлём. Куда подальше… Эй, молодо-о-ой!!!

2

Дом встретил меня запустением, некой затхлой брошенностью и забытыми деталями интерьера. Почудилось, что я не был в нём, по крайней мере, год. Знакомые с детства предметы воспринимались чужими, как будто только что привезённые из комиссионного магазина. Повезло хоть, что мать уже месяц в санатории, а то был бы я хорош — этакий мокрый. Объясняй ей потом — не поверит…

Не включая свет, стягивая на ходу брюки, при этом неловко размахивая штаниной и брызгая на стены, я пропрыгал на одной ноге в свою комнату и плюхнулся в любимое кресло. Хотелось курить, но сигареты разбухли, а за новыми пришлось бы идти на улицу. Произошедшее со мной казалось навязчивым бредом.

— Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, — шепотом продекламировал я сам себе. Звук собственного голоса неприятно резанул уши, показавшись неуместным в полутемной, враждебной, болезненно напряжённой квартире. Не покидало стойкое чувство, будто я в доме не один.

— Что они там несли про кепку? Не было ж на голове ничего, — кажется, разговор с самим собой постепенно входил у меня в привычку. Я провёл рукой по влажным взъерошенным волосам, пытаясь придать им хоть какую-то видимость причёски. И тут меня прошиб холодный пот. Я всё вспомнил. Абсолютно ВСЁ.

— О, боже, где же дофрест? — я метался из угла в угол, не зная, что предпринять и куда кинуться. Злюка-судьба сыграла со мной гадкую шутку. В какой-то миг я заставил себя остановиться и, вложив все отчаянье, всю мою веру в невероятно-несбыточное, что было силы проорал:

— До-оф-ре-е-ест!!!

— Ну, что ты так надрываешься, мальчик? Какой же ты, право, нервный. Гимнастику по утрам надо делать или медитировать, хотя бы на горшок с кактусом, — Врахх сидел в кресле, удобно развалившись, сложив ручки на животе, и с интересом наблюдал за моими акробатическими этюдами. — Как я понимаю, ты опять жаждешь дружеского философского разговора с приятным во всех отношениях собеседником. Пожа-алуйста! Как я могу отказать такому симпатичному молодому человеку?!

Он был сухой.

3

— Ну! Сделай её, Василий! Она того заслужила!

По моему лицу тёк струйками пот. Шёл третий час жестокой битвы с картофелиной, лежавшей на столе прямо передо мной. Я проигрывал.

— Ты не должен стараться заставить её! — суетился рядом дофрест. — В конце концов, она же женщина. Пусть, и такая своеобразная. Ты обязан понять её, прочувствовать целиком и полностью, ощутить её тонкую нежную кожу, белую сочную плоть, вкусно-аппетитную и отказаться от своих низменных гастрономических желаний, приняв её высшее предназначение — родить! А потом попробуй объяснить ей, почему именно здесь, в таком неподходяще экстравагантном месте ты просишь её… прорасти.

— Врахх, я, наверное, самый бестолковый твой ученик. Ничего не выходит, — я устало развёл руками.

— Не волнуйся, не самый бестолковый! — хохотнул он. — Ты мой первый ученик. Я ещё никогда и никого не учил. Так что мне не с кем сравнивать. Лучше наберись-ка терпения. Раз уж сам напросился в ученики, то теперь терпи! А если хоть раз получится, то и дальше пойдёт, как по маслу. Это как на слаломных лыжах учиться ездить — стоит однажды правильно повернуть ноги, и процесс становится привычным и, кстати, потом никогда не забывается. Хоп — и поехал с горы. Куда и когда надо.

Я посмотрел на дофреста, пытаясь представить его на лыжах, да ещё на слаломных. Не выдержал и расхохотался.

— Ну, это ты сказал, так сказал! А на лыжах любой дурак сможет. Чего там уметь-то? Пару шишек разве что поставить придётся, бывает, руки-ноги ломают, но редко. А тут… Заставить расти!!!

Я, не глядя, сделал неопределённое вращательное движение рукой, показывая всю бессмысленность данного занятия.

Картофелина дрогнула, слегка развернулась и выбросила тонкий прозрачно-розовый побег, извивающийся, стремительно вытягивающийся и слепо шарящий по гладкой поверхности.

Прошла минута. Другая.

Посреди стола лежала безглазая голова медузы Горгоны, шевелящаяся, разве что только не шипящая. Ростки-щупальца цеплялись за всё, до чего только могли дотянуться, постепенно передвигая мамашу к краю, видимо в поисках более благодатных угодий. Чашки и сахарница на столе мелко дребезжали.

Зрелище было неприятное, и я, схватив новоявленную картофельную осьминожицу, выбросил её прямо в окно на ближайшую клумбу. Земля чмокнула и тут же выдала несколько новых зелёных ростков.

— Великолепно! Отлично! Что ж, Василий, ты способен меня расстрогать, право слово!.. — просиял Враххильдорст.

— Ну, так и поаплодируйте моим скромным достижениям. Мелочь, а приятно, — я облегчённо вздохнул, вытирая вспотевшие ладони о штаны.

— Хм. Очень ты впечатлительный. Небось еще скажешь, что теперь с трудом будешь засыпать по ночам, вздрагивая от каждого шуршащего звука и заставляя меня лежать с тобой в обнимку. Так я тебя обрадую — скоро по ночам вообще спать не придётся. Чем дальше, тем будет любопытственнее и любопытственнее. Какой уж тут сон?

Я не ответил. Кругом мерещились оживающие морковки, говорящие пауки и ещё какая-то безумная дребедень, пищащая и шустро разбегающаяся.

Хотелось есть, но было непонятно, как и что теперь отправлять в рот, не боясь получить кучу сюрпризов на моё бедное чрево. В голове крутилась единственная спасительная мысль о пищевых добавках и таблетках, которыми якобы питаются космонавты.

— Нé к чему так переживать и забивать себе голову ерундой, — заворчал Враххильдорст. — Кушай, пожалуйста, всё подряд — к чему привык или что больше нравится. Пища всегда остается пищей. Живая она или нет — это не мешает ей становиться неотъемлемой частью тебя самого и эволюционировать в твоём теле, так сказать, на халяву. Простой жизненный принцип гармоничного дополнения и перетекания одного в другое на взаимовыгодных условиях. По твоему лицу видно, что ты понял, и я больше тебя не задерживаю на пути к долгожданному холодильнику. Передавай ему привет. Кстати, и на мою долю захвати пару яблок и ванильную плюшку — ту, которая сверху и так давно меня соблазняет, строя изюмные глазки.

Мы удобно расположились в кресле, поглощая булочки и запивая их: я — пивом, а дофрест — лимонадом, очень ему понравившимся. Выпив уже литр, — непонятно, как это в нем поместилось, — и явно не собираясь останавливаться, он сидел, крепко держа третью бутылку обеими ручками, любовно прижавшись щекой к влажному горлышку. Напиток произвел на него ошеломляющее, странно возбуждающее, прямо-таки магическое действие, и если бы Врахх был человеком, я сказал бы, что он в зюзю-стельку пьян.

— Вась…ся, ты слушшаешь м…ня? Слушай! — он с трудом удерживал на мне блуждающий взгляд. — Ваакруг всё живое! Ну, абсолютно всёоо!.. Видишь стол? Так это и не стол вовсеее! А настоящий дуб. Только пре-об-ра-зо-ван-ный в стол. А он про этто ничего знать не хооочет… и упрямо думает, что он — дуб. И ведь прав, сучок ему ввв… Ну, ты поонял?.. Саавершенно прааав!!! И коль хошь, чтоб стол, то есть дуб, задравши четыре ноги, скакал, как горный к…зёл, надобно его попросить… Веж-ли-во. А еще лучше назвать, для начала, по ииимени! Как — имя не знаешь? Научу!!! — тут дофрест рыгнул и чуть не выронил драгоценный сосуд. — Лет через сто вааще будешь у меня тааакой молодец! Как так — столько не живёте?! Это вы зряяа… — он взгрустнул. — Возможностей своих не знаете. Раньше люди по несколько сотен лет… и ничевооо… А теперь?.. Совсем вы себя не бережёте… Эх… Эх-эх-эх…

С каждым словом Врахх бормотал тише, неразборчивее, и, наконец, захрапел, так и уснув в обнимку со своим стеклянным сокровищем, мелодичным эхом повторяющим раскатистые рулады. Я осторожно пододвинул его на середину кресла. Он засопел, чему-то улыбаясь во сне, и шевельнул хвостом.

Я сидел рядом. Настроение у меня было самое решительно-боевое.

Я пристально посмотрел на стол.

Посмотрел. На стол.

И упорно не мог отделаться от ощущения, что стол, в свою очередь, смотрит на меня. Не менее пристально. И даже с некоторым любопытством.

Мы долго изучали друг друга в полумраке наступающего вечера. Я догляделся до того, что мне стало казаться, будто резные, деревянные ножки начали деформироваться, местами выпирая сучками и ветками, удлиняясь и покрываясь корой.

Я встал и подошел к столу, обходя его по периметру. Потом вдруг протянул руку и погладил полированную поверхность. Она оказалась неожиданно тёплой и приятной на ощупь. Я стоял, водя пальцем по столешнице, повторяя замысловатые узоры и зигзаги, и мне чудилось, как из маленького желудя вырывается крошечная стрелочка ростка, как поднимается над землей молодой дуб, как…

Острая боль пилой резанула мне бок.

Я отдёрнул руку.

Потом, превозмогая себя, положил её обратно.

Смерть дерева не является окончательной смертью в нашем понимании этого слова: оно продолжает жить в предметах и вещах, окружающих нас. Но тихая грусть, исходящая, истекающая мне в руки, вызывала состояние некой печальной незавершенности, непоправимой утраты смысла, прерванности пути существа, так и не ставшего чем-то значительным.

За десять минут нашего безмолвного диалога я узнал о жизни леса больше, чем за всю свою жизнь. И обрёл нового необычного друга.

4

Дофрест мирно посапывал в кресле.

Я дружески беседовал со столом, а вокруг сгущался вечер.

Конечно же, я пропустил тот момент, когда полутьма из милого уютного сумрака жилой комнаты превратилась во враждебную, тревожно дышащую субстанцию, мерцающую и клубящуюся вдоль стен. Предметы как бы смазались и поплыли по краям, теряя чёткость и плотность. Лишь большое овальное зеркало, висевшее у двери, набирало силу, полыхая красными огонями в глубине, уже напоминая проём, ведущий в другую, такую же комнату, с каждым мгновением всё более и более материальную.

Врахх заметался во сне, но так и не проснулся, лишь заскулил и выпустил тонкую, прозрачную нить слюны, потянувшуюся на подушку из уголка его приоткрытого рта.

Не помню, как я оказался посреди комнаты. Мне было отвратительно, нестерпимо худо. Я стоял и не мог пошевелиться, не мог даже оторвать взгляда от изменяющегося мира за невидимой границей зеркальной рамы. Единственное, что я знал точно, что это страшное место, как бы оно ни смотрелось. И мне туда не надо. В довершение всего я почувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд, бесцеремонно ощупывающий и примеривающийся. Так, наверное, смотрит перед броском удав, размышляющий, как лучше съесть свою жертву — с хвоста или с ушей.

Это оказалась не змея. Посреди комнаты — той комнаты! — медленно сконцентрировался тёмный мужской силуэт. Не знаю, почему я решил, что это мужчина, — фигура была плотно закутана в длинное подобие плаща с капюшоном, накинутым на голову, полностью скрывающим лицо, — может быть, из-за высокого роста и неимоверного чувства силы, исходившего от него. Он стоял и смотрел, наслаждаясь страхом и безвыходным положением, в котором я пребывал, как беспомощное насекомое, запаянное в кусок янтаря. Кажется, за это время я прожил не одну, а несколько жизней, и все они были с мерзкими и трагическими финалами. Наконец, мне надоело умирать, снова и снова воскресая, чтобы вновь окунаться в леденящий душу ужас. Судорожно зацепившись за хрупкое, ненадёжное, едва зарождающееся чувство раздражения, — не хочу быть сожранным!!! — я рванулся на волю… Безуспешно.

— Не надо трепыхаться… Ваша жизнь — суета сует… Томление духа… Иди сюда… сюда, сю… да… — голос притягивал, манил, опутывал липкой паутиной, уже видимой, уходящей белыми пульсирующими канатами прямо в открывшийся проём. Казалось, звучащие слова управляют нитями, настойчиво подтягивающими меня к замершему в ожидании силуэту.

Вот и всё. Хотелось закричать, но и это сейчас было мне не под силу. Как глупо.

Я закрыл глаза, не в силах больше смотреть на приближающуюся фигуру. Стало ещё хуже.

Действие продолжалось с методичностью затянувшегося спектакля, который меня почему-то обязали досмотреть до конца. Угасающее сознание выхватило запоздалую картинку: я, в неестественной позе, деревянными шагами бредущий по комнате, и жалкое тельце дофреста, измятой, скомканной тряпкой валяющееся на полу… Опрокинутый стул, разлитая бутылка недопитого лимонада и фотография Динни, смеющейся на фоне весеннего леса.

И тут я, всё-таки, заорал что-то банально-привычное, вроде «Пожар!!!», «Убивают!!!», и в один миг мир ответил мне грохотом, звоном бьющегося стекла и падающей посуды. Что-то, большое и тёмное, пронеслось мимо и с размаху ударило в зеркало, оглушительно взорвавшись с ослепительной вспышкой пламени и разлетающимися повсюду кусками дерева и стекла. Это дубовый стол, прыжками покрывший расстояние до врага, врезался в него и, разбив, перестал существовать сам.

Будто отвечая на мой крик, потихоньку начал разгораться огонь, заметая следы погрома, треща и осыпаясь искрами. Повалил густой дым, застилая глаза и забивая горло.

Сунув за пазуху бесчувственного дофреста, я вылез в окно и, не сознавая, что же делаю, спрыгнул вниз с пятого этажа. Уже в полёте, с ужасом глядя на стремительно надвигающуюся землю, я успел подумать, что умереть мне придется-таки сегодня, но если я выживу, может быть через дыру в пробитой голове мне вложат хоть немного ума… Зажмурился… и рухнул в упругие, извивающиеся картофельные ростки, образовавшие под моим окном нечто вроде живого батута, мягко и аккуратно принявшего меня в свои надёжные объятия. Я лежал на подрагивающей подушке, потрясённый и невредимый.

Вслед мне полыхнуло по-настоящему, высадив окно и вышвырнув остатки горящей мебели.

Теперь «Пожар!» кричали все хором, выскакивая из дому кто в чём, таща детей и канделябры, выкидывая из окон вещи, тряпки и тюки. Оперативно подкатила ярко-красная пожарная машина, громко и победно завывающая. Пожарники один за другим бросались в огонь, заливая и заливая всё вокруг густой белой пеной, скрывающей следы нашего бегства.


…Магары — страшные существа и необыкновенно могущественные. В чём вы, молодой человек, уже имели возможность убедиться, так сказать, на собственном опыте. Но они не принадлежат здешнему миру. И в этом, пожалуй, единственное наше спасение и надежда. А теперь можно с уверенностью добавить, что и встречи с ними могут иметь некий иной финал, отличный от обычной отвратительной развязки. Прошу не просить меня описывать детали трапезы, завершающей их разговоры с живущими на земле, к кому бы они ни относились. Тут одинаково не везёт и людям, и другим существам, проявленным в данной реальности. Бедолаги. Светлая им память…

ГЛАВА 4. Город

Мысли скачут… Пьяный сторож,
Пёс цепной — рассудок мутный
Охраняет сердца морок.
Страх и холод… Скоро утро.
Сон во сне — двойные двери.
Не пройти и не проснуться.
Всё, во что я только верил,
Позади… Не оглянуться.
Скоро утро. Или вечер.
Тьма кругом — не разобраться —
Опустилась мне на плечи…
Что ж, пришла пора прощаться.
Вааль Силь Хаэлл

Когда я играю со своей кошкой, я допускаю, что она развлекается со мной больше, чем я с ней. А с некоторых пор я нахожу, что и моя судьба имеет непосредственное отношение к этому пушистому и вкрадчивому народцу…

Личные наблюдения
1

Врахх болезненно застонал и заворочался.

Мы поднимались на чердак институтского здания, куда удалось пройти только благодаря тому, что на вахте дежурила тетя Катя, старая мамина приятельница. Было поздно и институт закрывался.

— Ты, Васёк, чего на ночь-то глядя?.. В библиотеку?.. После ко мне заходи. Пирожками домашними угощу. А библиотека-то… бог с ней, она, наверное, уже и не работает… Странный ты какой сегодня — весь взъерошенный… А кругом что творится, что творится-я-аа! Слыхал, небось, в лесу-то на поляне саранча объявилась. Говорят, полдня куда-то топала, а потом вдруг затормозила и в пять минут сама себя и пожрала. Академики наши затылки чешут, так ничего и не поняли. А в городе, рассказывают, террористы совсем обнаглели: дом взорвали средь бела дня. Хорошо хоть, никто не погиб. Люди не спали — так все успели выскочить. Да и огонь потушили быстро, а сам дом старый, так ему хоть бы хны, да и это вроде бы где-то рядом с вами… Ладно Ильиничны нашей в городе нет, пущай себе отдыхает… а то она, маманя твоя, точно бы перенервничалась… Вот уж была охота лишний раз вздыхать да ойкать за других… — тараторила, не умолкая, тетя Катя и даже ловко пихнула мне в руки пирожок, который, обнаружив ночью, мы и съели с превеликим удовольствием.

Врахх растерянно молчал, страдая от головной боли. Мне было его искренне жаль, но лимонада под рукой не имелось, а похмельный синдром в данном случае больше ничем не лечился. Впрочем, мне было не лучше: очень хотелось курить.

Чердак был оборудован ребятами с нашего курса под художественно-экспериментальную мастерскую, естественно, совершенно официальную, с разрешения декана. Надо ли говорить, что небольшая группа студентов — естественно, совершенно неофициально — пользовалась помещением для собственных нужд, в какой-то мере тоже очень художественных и экспериментальных. Был установлен строгий распорядок и очередность. Сегодня мы пришли не в своё время.

Я так устал за этот бесконечный день, что, кажется, забыл постучаться. Территория была занята и, судя по происходящему, уже давно. Целеустремленно пройдя через мастерскую к холодильнику, где, якобы, должны были храниться какие-то очень необходимые для творческого процесса ингредиенты, среди плотного строя водочных, винных и пивных бутылок я выудил непонятно как попавшую туда единственную бутылку лимонада и облегченно вздохнул — дофрест был спасён! Тут же на подоконнике обнаружил две невскрытые пачки Chesterfield, блаженно вздохнул и экспроприировал их тоже.

За моей спиной раздалось яростное шушуканье, заскрипел старый, продавленный диван.

— Васька, какого чёрта тебе здесь надо?! — из-под покрывала на меня смотрела разъярённая девица, растрёпанная и раскрасневшаяся. Я изобразил раскаянье и пожал плечами: «девица» была знакомая, мы вместе учились, — можно было не церемониться. Она не унималась: — Я свою очередь три недели жду. Думаешь, раз ключ себе сделал, так можно являться в любое время?!

— Ласточка моя, я о тебе же и пекусь, — сказал я, а потом сымпровизировал: — Слышишь голоса? Через пять минут здесь будет куча народа. В институте тараканов травят, а заодно какую-то новомодную отраву проверяют. Так зверюшки шестиногие изо всех щелей полезли, всех цветов и калибров. И скажи своему кавалеру, что урок по практической эротике на сегодня закончен.

Под покрывалом заворочались. Из-под него высунулся парень с параллельного потока, медленно багровеющий от злости и что-то бурчащий в весьма невежливой форме. Если он меня знает, то выждет минуту, возьмёт брюки и спокойно…

Оказалось, что не знает. За брюками-то он потянулся, но потом, забыв о своих обнажённых телесах, резко вскочил и размахнулся, собираясь ударить. Я уклонился. Тот не удержал равновесия, саданул кулаком об угол стоящего рядом шкафа и взвыл. Не дожидаясь, пока он опомнится, я несильно, больше для порядка толкнул его в плечо, разворачивая, и одновременно сделал подсечку. Парень охнул и неуклюже плюхнулся на пол. К нему, вскрикнув, кинулась подружка.

— Ещё полезешь — ударю по-настоящему, — наставительно пообещал я ему. — Тогда свидание окончится раньше времени…

— Зря ты, Вась, — девушка укоризненно посмотрела на меня, прикрывая и себя, и его стянутым с дивана покрывалом. — Ведь нет же никаких тараканов. А если так сильно нуждаешься, сказал бы — мы понятливые, и нечего разыгрывать боевое нападение… Не шуми, мы уже уходим.

— Да, ладно. Я ж не нарочно…

Заворочался, завздыхал дофрест. Я придержал его рукой и отвернулся, давая ребятам возможность одеться, а главное — пряча шевелящуюся на груди куртку. За моей спиной сдавленно ахнули и выругались. И замолчали, как будто их разом кто-то проглотил. Не выдержав такой красноречивой тишины, я осторожно посмотрел через плечо — картина была впечатляющая.

Вскочив на диван, обнажённая и открывшая от удивления рот, стояла моя знакомая, окончательно забывшая, что её одежда лежит аккуратной стопкой рядом. Тут же, так и не успев до конца натянуть штаны, медленно поднимая руку и показывая на что-то, теперь уже бледнел, а не краснел парень с параллельного.

А по стене, из-под двери, изо всех щелей лезли тараканы — рыжие, черные, большие и маленькие. Казалось, им не будет конца. Обивка дивана напоминала дорогой персидский ковёр золотисто-коричневых оттенков. Только узор на нём постоянно трансформировался, складываясь то в древние письмена, то в горные вечерние пейзажи. Игра формы и цвета завораживала. Потом один из тараканов решился обследовать новый свободный участок и неспешно, обстоятельно, полез по голой девичьей ноге.

Девушка взвизгнула, высоко подпрыгнув, соскочила на пол и бросилась бежать. В приоткрытую дверь было видно, как в полумраке коридора постепенно растворялось белое пятно её тела. Стихли вдалеке шлёпающие шаги босых ног.

— Ну, что ты стоишь, вдумчиво, как в туалете? Догоняй! — я сунул забытую впопыхах одежду ничего не соображающему парню и толчком придал ему направление и скорость.

Мы, наконец-то, остались одни.

Закрыв за сбежавшими влюблёнными дверь, я повернулся и не обнаружил ни одного насекомого.

Пришла моя пора удивляться. Не много ли сюрпризов на сегодня?..

— В самый раз. И может быть, ты вынешь меня, наконец, из-под своей нестиранной куртки? Уверяю тебя, это не лучшее место во вселенной. Тем более, что здесь не подают шикарнейший из напитков. А лимонадная бутылка, изъятая тобой из холодильника, катастрофически нагревается.

— Извини, Врахх, я ещё не привык к твоей новой привычке, — я хотел пошутить, но фраза получилась серьёзной.

Я высадил его на освободившийся диван, устроив из покрывала весьма сносное ложе, и выдал реабилитационную бутылку лимонада.

— Только смотри, а то опять плохо будет. Еще помрёшь. Как я без тебя?

— А что, было бы весьма интересно посмотреть, как ты — и без меня? Кстати, букашек-таракашек я сюда не вызывал. Так что, поздравляю с боевым крещением. С меня ящик лимонада. Потом. И не смотри на меня, как старая девственница на порнографическую картинку. Мелкая ложь — это не в моём вкусе… Так что, кадет, равняйсь, смирно! Обучение идет успешно. Ордена и медали после войны. А пока, в ружьё! Марш по борделям. По бабам, по бабам, по ба-а-абам…

— Врах, родной, по-моему, тебе уже можно ничего не пить. Ты опять несёшь…

— Это курицы несут, а я так, только чуть-чуть нам настроение поднимаю… Всё нормально, Вась, сядь, не надо за меня так волноваться. Я в полном порядке, — дофрест вдруг заговорил обычным, чуть усталым голосом, — уж и пошутить нельзя. Иногда.

— Но откуда же, на самом-то деле, взялись эти чёртовы тараканы?! Я ведь просто так говорил, хотел только, чтобы ребята побыстрее куда-нибудь испарились…

— Это ещё хорошо, что он у тебя, достопочтенный Уль Враххильдорст, только начал обучение, — сзади тактично кашлянули. — А то ведь бедные дети и на самом деле могли исчезнуть. Испариться… Ex abrupto[1], так сказать… Было бы жаль — оч-чень старательные студенты, — раздался спокойный, старческий голос.

2

Я повернулся и встретился глазами с заведующим библиотекой, профессором Вяземским Трояном Модестовичем, читавшим иногда у нас интереснейшие лекции по философии и вопросам нестандартного мировосприятия. Он доброжелательно улыбался. Сквозь его силуэт просвечивал стоящий за ним стол, табурет и плакат на стене с лозунгом: «Студент! Ты готов совершить эксперимент?!».

— Добрый вечер, Василий. Весьма было приятно наблюдать за вами. Весьма. Я всегда говорил, что вы — очень способный, многообещающий молодой человек. С таким творческим подходом к жизненным трудностям, поверьте мне, вы далеко пойдёте. Жаль, что сегодня не экзамен — обязательно поставил бы вам отличную оценку. Ex animo, ex cathedra[2]

Я смотрел на него и ничего не понимал. Кажется, глаза мои в соответствии с какой-то сказкой увеличились до размера тележных колёс. Нестандартно квадратной формы.

А Троян Модестович просто наслаждался ситуацией. Стоя в величавой позе, небрежно облокотясь на стол, он был похож на графа (или князя?) — высокого, сухощавого, элегантного, с длинным породистым лицом и слегка тяжеловатой челюстью. Его тонкий горбатый нос являл собой отдельное произведение искусства. Обычный костюм сидел на профессоре, как новый фрак, сшитый по частному заказу. В данный момент он выдерживал классическую паузу. Фигура его постепенно уплотнилась, а в воздухе завитал свежий аромат Kenzo.

— С вашего позволения, я присяду. Dura necessitas.[3] Возраст, понимаете ли, даёт себя знать, — он изящно взмахнул рукою.

Сбоку захихикал, зажимая рот, давясь и булькая, Враххильдорст. Потом, видимо не выдержав напряжения, он расхохотался уже в голос, упав на спину и комично подрыгивая ножками, не обращая на всё ещё удивлённого меня никакого внимания.

— Возраст ему, видите ли, не позволяет… Ха-ха-ха! Ну, Троян, повеселил, порадовал… Да… Рассказывают, на приёме у Королевы, кажется в прошлый четверг, ты кому-то по морде заехал, извиняюсь, по наглому аристократическому профилю, а позднее, приударив за новенькой фрейлиной, уронил её прямо в цветущие кусты пиоркоктусов, упав следом прямёхонько сверху. Конечно же, совершенно случайно. Наверное, радикулит разыгрался. Надеюсь, девушка оказала тебе своевременную первую помощь?

— Я тоже очень рад встрече, уважаемый Уль Враххильдорст. Прошедшую сотню лет о твоей персоне тоже слышно только хорошее, — произнёс Троян Модестович, церемонно кивнув головой и делая ударение на слове «тоже». — А в последний день события, происходящие с вами, столь увлекательны, что я решил лично засвидетельствовать вам свой восторг. И познакомиться с твоим учеником, так сказать, заново. Успокойтесь, Василий. На вас лица нет. Пора уже начинать осваиваться со своей новой ролью, тем более, что это у вас получается преотменно, — он улыбнулся мне ободряюще, выжидательно и облегчённо вздохнул, когда я улыбнулся ему в ответ. — Disce libens: quid dulcius est quam discere multa?[4] А всяческие неуверенности, страхи-ахи, непонятности — это дело банальное, житейское, без этого никак нельзя. В конце концов, надо же с чего-то начинать. Поверьте, dimidium facti, qui coepit, habet[5]. Начало — пожалуй, самый ответственный момент, для большинства так ни во что и не переходящий, — сразу бросают дело или гибнут по неопытности, — а вам дан такой прекрасный шанс в лице несравненного Враххильдорста. Disce, sed a doctis[6], - Троян Модестович чуть приподнял бровь и подмигнул дофресту.

— Docendo discimus,[7] — к моему удивлению пробурчал в ответ тот.

— Может, мне было бы легче, если бы я хоть что-нибудь понимал, — в свою очередь пожал плечами я, имея в виду одновременно и латинский язык, так мною в институте и недоученный, и мои приключения с дофрестом. Первые сумбурные впечатления схлынули, и теперь я почему-то был несказанно рад вдруг появившемуся профессору. — А уважаемый Враххильдорст только нагнал тумана, но так ничего и не объяснил. Куда-то меня тащит, а с недавнего времени события и вообще вышли из-под его контроля. Тут вы появляетесь неизвестно откуда. Кстати, ничему не удивляясь, мило и ненавязчиво вливаетесь в нашу странную компанию. Чему я, между прочим, рад. Рад, рад, и снова рад! А то дофрест — ещё тот спутник по путешествию… Как вы сказали про начало? Гибнут по неопытности?.. Так вот: я готов на решительные действия, но только на те, о которых я хоть что-то знаю наперёд. Тем более, что в этой непонятной истории у меня есть и личный интерес.

— Личный интерес — это хорошо, — обрадовался профессор и, наконец, забывая о латыни, доверительно сообщил: — Не вдохновляют меня бескорыстные порывы. Героические и романтически прекрасные. Совершать их способны лишь глупцы или безумцы. На первый, беглый взгляд вы, Василий, не напоминаете ни тех, ни других. А пояснения — будут вам и пояснения. Думаю, довольно скоро и не без моего горячего участия. Чем могу, помогу, уж не обессудьте… Итак — милости прошу, пройдёмте.

3

Мы сидели в институтской библиотеке и пили кофе. После трёх выкуренных, одна за другой, сигарет чашка горячего кофе воспринималась как подарок свыше.

— Как вы говорите, Василий? Он появился прямо в зеркале? Очень, очень интересно. Вы знаете, что в рубашке родились? Какое везение! Первый раз слышу, чтобы кому-нибудь удалось уйти от магара. Да ещё и невредимым. Нет, вы действительно ничего не понимаете… Потрясающая удача! Потрясающая!

Троян Модестович вскочил и пошёл вдоль полок быстрыми шагами, меряя расстояние до тёмного окна и обратно. Была глубокая ночь. Дофрест сладко спал, устроившись прямо на широкой книжной полке в отделе научной фантастики, подложив под голову двухтомник Стругацких.

— Магары — страшные существа и необыкновенно могущественные, в чём вы, молодой человек, уже имели возможность убедиться, так сказать, de actu et visu[8], — он опять заговорил на латыни. — Но они не принадлежат здешнему миру. И в этом, пожалуй, единственное наше спасение и надежда. А теперь можно с уверенностью добавить, что встречи с ними могут иметь некий иной финал, отличный от обычной отвратительной развязки. Прошу не просить меня описывать детали трапезы, завершающей их разговоры с живущими на земле, к кому бы они ни относились, — он на секунду притормозил на повороте. — Тут одинаково не везёт и людям, и другим существам, проявленным в данной реальности. Посоветовать можно только одно: ни в коем случае нельзя бояться. Alia omnia![9] Хоть это звучит и абсурдно, в таком-то положении. Однако… стоит попытаться. И необходимо любой ценой, вы слышите — любой! — используя малейшую возможность, да-да, нарушить зрительно-осязательный контакт. Что в вашем случае и было сделано путём разбития зеркала. Скажите спасибо столу — если бы не он, не сидеть бы нам тут за чашечкой кофе.

— Знаете, Троян Модестович, мне до сих пор не по себе. Он ведь, спасая меня, покончил жизнь самоубийством… Жил бы себе и жил. А так только горстка пепла и осталась. И той уж, наверно, нет.

— Я думаю, с тобой, Василий, позволь мне перейти на «ты», случилось нечто особенное, уникальное, — профессор сделал неопределённое движение рукой, это могло обозначать что угодно. — Это удается очень немногим людям. Ты сумел отождествиться с сущностью предмета, поняв и прочувствовав его изнутри, выражаясь понятнее — дойти до самой сердцевины. А он, в свою очередь, пророс в тебе, принимая твои радости, заботы и печали как свои собственные, насколько это вообще возможно. На какой-то краткий миг вы стали друг другом! Vivat!!![10] — он хлопком соединил свои длинные ладони, породив эхо, побежавшее вдоль бесконечных полок. Дофрест заворочался во сне. — В результате, нападение на тебя стол воспринял как непосредственную угрозу себе. С твоей смертью часть его тоже перестала бы существовать. Поэтому сейчас ты ощущаешь некоторую пустоту в душе, и так будет всегда, — он вздохнул. — Стол — лишь первая твоя потеря в длинном списке утрат, составляемом всеми нами в течение жизни. Но в твоём случае именно эта смерть оказала тебе неоценимую услугу. Существует некая закономерность, обнаруженная очень и очень давно. Если какая-нибудь сущность жертвует добровольно — заметь, по собственному желанию! — свою долгую жизнь в обмен на жизнь человека, ценность которого обычно ставится под сомнение — я имею в виду точку зрения растений, животных и всех остальных существ — то этот самый мир этих самых растений, животных и других разнообразных существ изменяет к нему своё отношение, начиная общаться с ним, помогая советом, выручая в сложных ситуациях. Отдавая дань памяти погибшему, человека как бы допускают в огромный разнообразный мир, о котором до сего момента он даже не имел понятия.

— Точно. Тараканы прибежали, как дрессированные… И картошка внизу поймала меня, будто баскетболист удачно брошенный мяч, когда я падал из окна. Тоже жизнь спасла. Второй раз за день. Надо же.

От волнения я начал говорить незатейливо просто. События последних дней промелькнули в голове, складываясь, как в калейдоскопе, в сложный, закономерный рисунок.

— А что, была ещё и картошка? — Троян Модестович в задумчивости остановился около окна. — Что ж, события развиваются более чем стремительно. Может, это и к лучшему. Тогда и нам надо поторопиться. Carpe diem![11] — он прищёлкнул пальцами. — Забирай дофреста, ему всё равно пора просыпаться. Мы отправляемся в весьма примечательное место. Думаю, что там найдутся ответы и на твои вопросы. По крайней мере, на те, которые ты в состоянии сформулировать на данный момент.

Мы шли между книжными стеллажами. Я нёс Врахха, прижимая его к своему плечу. Что ни говори, но это уже стало входить в привычку. А ведь в начале он собирался вести меня куда-то сам. Лично. К неведомому своему нанимателю. Теперь же мы только и делали, что куда-то бежали и явно не в нужном направлении, а по пятам, скрежеща и жарко дыша в затылок, следовала госпожа Неизбежность, тяжелым катком давя всех окружающих, встречных и поперечных.

Пройдя завершающий отдел исторической литературы, мы упёрлись в глухую стену, на которой висел портрет Карла Маркса — в полный рост, с развевающейся шевелюрой и пламенным взором (когда начались перестроечные времена, картину перенесли в библиотеку подальше за стеллажи, где она и пылилась в тишине и забвении). Перед ней мы и остановились: я — в нерешительности, а Троян Модестович — задумчиво примериваясь.

— Пожалуй, подойдёт. Хотя никогда не знаешь, как это сработает на сей раз, — сказал он, склонив голову набок и прищуриваясь. — Bona venia vestra[12]… Начнём-с!

Стремительно шагнув вперед, профессор вытянул руку и пальцем начертил замысловатый знак прямо на лбу у идеолога пролетариата. Нарисованный символ тут же засветился, став видимым и объёмным, делая лицо Карла Маркса немного фривольно игривым и живым. Одно мгновение мне казалось, что он посмотрел на меня и многозначительно приподнял левую кустистую бровь. Я до того удивился, что пропустил момент, когда изображение испарилось, истаяло, как мокрая бумага, оставив после себя пустой прямоугольный провал — дверь в мерцающую темноту. Удовлетворенно хмыкнув, Троян Модестович решительно ухватил меня за локоть и увлёк за собой — прямо в только что созданную им чёрную дыру.

У меня заложило уши и закружилась голова. Хотелось сказать: «Полёт прошёл нормально, можно отстегнуться, мы прибыли к месту назначения».

Огромное всемогущее Ничто сглотнуло, а потом выплюнуло нас неизвестно где.


…Мне виделся милый, изящный профиль: чуточку вздёрнутый нос, тревожные ресницы, пушистыми крыльями бабочки вздрагивающие над глубиной фиалковых глаз, губы, чей нежный четкий рисунок прятал неуловимость лёгкой улыбки. Гордый поворот головы, всплеск волос, текущих, струящихся бесшумным водопадом, разбивающимся кольцами у стройных колен. Странный, непривычный покрой одежд, сложный и одновременно простой — незатейливостью листвы, переплетеньем трав. И знакомый аромат сирени после летней грозы. Имя, звучащее переливом лесных колокольчиков. Где ты, Диллинь, отзовись…

ГЛАВА 5. Библиотека

Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы
Звезды — невод, рыбы — мы,
Боги — призраки у тьмы.
В. В. Хлебников*
1

— Проходи, располагайся поудобнее. Кстати, глаза можно уже открыть. Здесь лучше смотреть перед собой, а то что-нибудь невзначай уронишь.

Ронять, действительно, можно было очень и очень много.

Мы находились в великолепном помещении, напоминавшем старинную гостиную — с громоздкими золочёными креслами, камином в форме средневекового замка и галереей портретов, развешенных по стенам. Скользнув взглядом по ближайшему, я обнаружил Мону Лизу работы Леонардо да Винчи и неожиданно понял, что могу спорить на что угодно, но передо мной висит подлинник.

— Здесь вообще не бывает подделок. Все вещи в этом удивительном месте истинные. И не вздрагивай, пожалуйста. Я не читаю твои мысли — они и так светятся прямо у тебя на лице sub corona[13], - Троян Модестович, улыбаясь, провёл пальцем себе по лбу, кивнул в мою сторону и, вздохнув, удобно расположился на небольшом диване, неспешно вытянув ноги по направлению к камину, в котором понемногу самопроизвольно разгорался огонь. — Сие замечательное хранилище содержит в себе редчайшие ценности. Есть некогда утерянные или уничтоженные человечеством, а так же спрятанные и ждущие своего часа клады и термы. По сути дела, мы находимся в отражённой реальности всех существующих библиотек и музеев. Здесь можно увидеть лучшие произведения искусства, когда-либо созданные людьми, и ещё не созданные никем и получить ответ на любой вопрос, если он правильно сформулирован. Не теряй времени, мой юный друг. Ищи, и да сопутствует тебе удача. Если, конечно, тебе что-нибудь нужно. Как у тебя с вопросами? Ещё имеются?.. — он улыбнулся и, потянувшись к ближайшей полке, выудил себе книгу в потемневшем кожаном переплёте.

Библиотека как отражённая реальность?!.. Я по-новому огляделся вокруг. Вместо только что висевшего портрета — улыбка Моны Лизы заменилась на плотоядную ухмылку какого-то незнакомого субъекта, бородатого и не в меру кровожадного — висел другой портрет, такого же размера, но в узкой чёрной раме. Субъект повёл плечами, подмигнул мне и растянул рот, что называется до ушей, являя мне и всем присутствующим коричневые косые зубы. Отсутствие передних давало возможность лицезреть красный мясистый язык, беспокойно подрагивающий в глубине. Я не успел удивиться, как меня отвлекло непонятное движение сбоку — кто-то шмыгнул из-за шкафа под диван. Диван качнулся и изменил цвет своей обивки. Троян Модестович даже бровью не повёл. Сквозь пламя в камине просвечивало бездонное, звёздное небо.

Впоследствии я описывал происходящее в библиотеке — или, лучше сказать, саму Библиотеку — каждый раз несколько иначе. То, что видели мои глаза, не соответствовало тому, что слышали мои уши. Я как бы одновременно пребывал в нескольких местах и в нескольких временах, которые жили, дышали и двигались совершенно обособленно, но, тем не менее, взаимосвязанно.

— Карвука хрумст? — вкрадчивым шёпотом поинтересовался злодей из траурной рамы.

— Это сэр Синь Боорда, — не отрываясь от чтения, сказал Троян Модестович. — Изощрённейший был убийца и негодяй, но прославился сочинительством — именно его перу принадлежат первые паталомические детективы. А впрочем… Фак пошт вонн! — выкрикнул он уже портрету. Тот хмыкнул и отвернулся, на ходу трансформируясь в старинную, чуть размытую фотографию молодой женщины. В нижнем углу изображения шла порывистая надпись: «Марина Цветаева. Коктебель 1913». Ниже, очень мелко: «Милому Серёжень…» — дальше расплылось. Девушка моргнула и указала взглядом на что-то за моей спиной.

Итак. Вопросы, говорите, имеются ли у меня?.. Я устроил спящего Враххильдорста в роскошном кресле и с нетерпением начал свою экскурсию. На что, интересно, указывала девушка с фотографии?.. Чего тут только не было: ящики и резные инкрустированные коробочки сменялись пожелтевшими рукописями, сваленными прямо поверх высоких стопок книг, сложенных на столах, полках и даже прямо на полу. Вдоль стен высилось бесчисленное множество стеклянных шкафов, этажерок и подставок, тоже забитых различными вещами, большими и маленькими, новыми и старыми. На первый взгляд здесь царил полный хаос. Но, приглядевшись, я уловил некую закономерность расположения — угадывалась взаимосвязь предметов по смысловым и территориальным признакам.

— Направо пойдёшь — богатым станешь, налево — голову потеряешь, а вот к тому шкафу, как раз в самый раз, досье на магаров отыщешь, — сонный Враххильдорст, потягивающийся и довольный, устраивался в кресле по примеру Трояна Модестовича, подставляя огню пушистый бок.

Следуя его совету, я направился к громоздкому шкафу невероятных размеров, сделанному из красного дерева, приоткрыл дверцу и едва успел отскочить в сторону — с полок на меня хлынул поток книг, папок, отдельных листов и скрученных рисунков. Всё это живописно высыпалось на ковёр, образовав беспорядочную кучу. Я опустился рядом. Мелькали корешки с надписями на египетском, китайском, иврите. На некоторых стояли непонятные знаки и символы. Протянув руку, я взял ближайший ко мне свиток и развернул.

Изображённое существо оказалось хорошо знакомым, что называется до боли, до мгновенно вернувшегося ужаса. Холодный, оценивающий взгляд из-под надвинутого капюшона обещал быструю и жестокую смерть.

Сильный толчок в плечо вернул ощущение реальности. Я клюнул вперёд носом и выронил рисунок.

— Ну, нельзя быть таким впечатлительным, ты же не юная барышня, впервые увидевшая обнажённого гусара, — не удержался дофрест от едкого замечания. Он сидел на мне верхом, привычно обернув хвостом мою шею. — Василий!.. Это лишь картинка, а к ней, кстати, и текст прилагается. Весьма и весьма любопытный.

Я возобновил попытку и… ничего не почувствовал. Горел огонь в камине, Троян Модестович увлечённо читал книгу, Врахх от нетерпения слегка подёргивал жесткими крылышками, приятно задевая меня по уху, тоже пытаясь заглядывать в манускрипт.

Рисунок смотрелся просто рисунком, а сбоку шла колонка крошечных вытянутых буковок, написанных сверху вниз. Приглядевшись, я понял, что написано по-русски, но не современным, а дореволюционным шрифтом, витиевато изогнутым, пестрящим ятями и фитами.

— Перестань топтаться, я буду читать вслух. И пересядь, пожалуйста, на соседнее кресло! — я решительно ссадил Врахха в мягкие подушки: — Ммм… «Магары — жители планеты Мардук, это имя так и осталось за ней, но шумеры называли её Нибиру. Поэтому магары иногда в хрониках упоминаются как нибирийцы». По мне, так как их не называй, всех отвести за бруствер и из пулемета, да от бедра… Читаю дальше. «Мардук — огромная планета, которая вращается… ретроградно».

— Мальчики налево, девочки… направо! — не удержавшись, прокомментировал теперь уже дофрест, показывая пальцами в разные стороны. — Все планеты нашей системы движутся в одном направлении, а эта летит в другом, к тому же сверху вниз относительно остальных — по огромному эллипсу.

— Вы совершенно правы, уважаемый Враххильдорст. Её путь пролегает где-то между орбитами Марса и Юпитера, — неожиданно подал голос Троян Модестович. Он отложил свою книгу и продолжил: — Кстати, шумеры знали, что Мардук проходит через нашу Солнечную систему каждые три тысячи шестьсот лет и каждый раз, когда она появляется, это большое несчастье для Земли.

— Ну, и что им от нас нужно? — поинтересовался я, изучая непривлекательное изображение.

— Им хочется есть. У нас бы сказали «panem et circenses»[14], - развёл руками Троян Модестович. — И они не упускают такую редкую возможность. В определённый момент на короткий срок устанавливается непосредственная связь между планетами, уподобляющаяся широкому проспекту, по которому без лишних хлопот и затруднений магары могут гулять туда-сюда сколько душе угодно. С той только разницей, что никакой души у них нет и в помине. И им хочется кушать, кушать и кушать, а питаются они исключительно отрицательными эмоциями людей — страхом, злобой, жадностью, гневом, — высасывая человека, оставляя вместо него лишь пустую оболочку. Времени им отпущено всего ничего — месяц, пока не полетят дальше. Но за этот месяц можно уничтожить или подчинить целую планету. По прошествии срока контакт разрывается, и Мардук улетает за орбиты внешних планет, исчезая из нашего поля зрения. До следующего раза.

— Так что ж таки было со мной? Меня ведь чуть не съели, а никакой «морды» Мардука в небе пока не наблюдается?

— Иногда, Василий, это совершенно неважно, — грустно улыбнулся профессор. — Существуют пространственно-временные туннели, черные дыры, искривления пространства, коими магары великолепно умеют пользоваться. Им совсем необязательно выходить в наш мир, так сказать, в собственном теле, они могут создать окно, через которое жертва сама прыгает им в рот. Только открывай его пошире. Как это выглядит, ты проверил на собственном бесценном опыте. Кстати, до тебя ещё никому не удавалось похвастаться чем-то подобным, так как встреча заканчивалась не в их пользу… Считай, тебе повезло, — я медленно кивнул в ответ. А Троян Модестович продолжал: — Для их цели как нельзя лучше годятся зеркала. Существует даже теория, по которой идею их изготовления подкинули нам именно магары — этакая извращённая услуга с далеко идущими последствиями. Через зеркало можно не только кушать, но и управлять человеком, провоцируя его на безобразнейшие поступки, формируя личность, воспитывая неких уродов, способных изменить ход истории, даже государства. Хорошо хоть не целой планеты. Воистину, abyssus abyssum invocat… [15]

— Так что же получается, сказка про Белоснежку — это не вымысел? Ведь королева-мачеха пользовалась именно таким услужливым зеркалом, — у меня вдруг возникло подозрение, что если бы я заглянул в него, то, скорей всего, узнал бы лицо главного потустороннего советника.

Я задумался. Внутренне пообещал себе, что не буду больше глядеться в зеркала, невелика потеря, кого я там не видел!

— Троян Модестович, у меня такое чувство, что я зря искал этот свиток. Вы и так рассказываете, как по писаному читаете.

— Что ты, Василий, я могу дать только небольшую историческую справку и не более. Единственное, о чём действительно стоит упомянуть, а может быть уже пришла пора кричать на каждом перекрёстке — это то, что до следующего пришествия планеты Мардук осталось всего пятьдесят два года. Сущие пустяки, по меркам-то вечности. Ad restim res rediit.[16] И это совершенно некстати совпадет с парадом планет.

— Но ведь она же прилетала и раньше. И ничего, обошлось, — пожал плечами я, теребя в руках свиток. Мысли мои путались… Впрочем, одно я знал точно — что я вляпался в какой-то неразрешимый лабиринт, настоящий клубок событий, существ и целей. Хотел найти исчезнувшую девушку, а наткнулся бог знает на что. И главное, что назад дороги нет, и билет в один конец… Хотя, я уже и не очень-то хотел в этот самый на-зад.

— Может и обошлось, но далеко не для всех, — вещал Троян Модестович. — В прошлый её приход, примерно три с половиной тысячи лет назад, взорвавшимся вулканом Санторин в Эгейском море была полностью уничтожена крито-микенская цивилизация — тебе, как начинающему историку, это должно быть известно. Образовался пролив Гибралтар, затопило всю Месопотамию, а из Красного моря ушла вода, которая, вернувшись назад, на огромной территории уничтожила, сравняла с землёй всё на своём пути. Так сказать, произошла маленькая репетиция конца света, к слову сказать, использованная некоторыми в своих целях. Именно в этот сложный период Моисей вывел еврейский народ из Египта на Синайский полуостров. Судя по содержанию Ветхого Завета, они шли по дну Красного моря как посуху, а потом вернувшиеся волны смели преследовавшее их войско фараона.

— Надо же, никогда не смотрел на эту историю под таким углом, — улыбнулся я.

— Да, да, carpamus dulcia: nostrum est Quod vivis: cinis et manes et fabula fies,[17] — профессор задумчиво помолчал. — Не выдержал даже большой Сфинкс: его голова отломилась и рухнула вниз, а сам он был засыпан песком и пеплом. Пришлось Аменхотепу откапывать его, а уж голову водружал на место Тутмос четвертый… Ладно. Пусть мертвецы смотрят свои сны спокойно. Ты помнишь, что до повторения осталось пятьдесят лет, — он помахал в воздухе указательным пальцем. — Обрати внимание: противостояние планет бывает каждые сто семьдесят шесть лет. Неприятно, конечно, но далеко не смертельно. Однако, когда это совпадает с пришествием Мардука, вот тут-то уж всё летит в тартарары. Туц-тын-дын, как говорят мои студенты… Пришлое небесное тело оказывается лишним, полностью разлаживая хрупкое равновесие и дополнительно усиливая и без того негативное энергетическое воздействие. Здесь уже «натянутая тетива» из планет может не выдержать. А в прошлый раз нам повезло — Мардук опоздала на двадцать три года. Всего лишь на двадцать три. На целых долгих двадцать три года, хотя подробности ее прилёта были весьма неприятны… Читай, давай дальше. Обязательно отыщется что-нибудь новенькое. У меня такое чувство, что каждый раз я возвращаюсь в несколько другую Библиотеку, место, отличное от предыдущего, и в руки мне попадаются книги, которые, может быть, и не стояли на полках в прошлое мое посещение. Здесь всё течёт и изменяется, оставаясь неизменным в целом. Читай. Да, между прочим, не надо читать подряд, выхватывай главное.

— Главное?… — переспросил я себе под нос и громко продолжил: — Например, про конец света? Уже отрепетированный. Куда ж главнее, о нём все пишут, кому не лень, — я быстро пробежался глазами по мелко исписанным страницам. — И понятно, тема-то такая увлекательная, нервы щиплет и душу холодит. Да и завершающее шоу придётся посетить всем. Тут уж не отвертеться. Вот. «…Периодически планеты Солнечной системы выстраиваются по одной линии, резонируя и усиливая энергетический потенциал каждой в отдельности, в целом же представляют собой некую линзу, соединяющую энергии всех планет наподобие единого луча. Воздействие столь велико, что существует конкретная вероятность гибели…» Вот и допрыгались. Всем благотворительная, праздничная раздача простыней и белых модных тапок, основной сбор на кладбище… А, нет, тут ещё не конец. Надежда, кажется, действительно умирает последней. «…Из-за сильнейшего резонанса может произойти расслоение планеты на две составляющие: из основной физической массы будет выделен эфирный двойник, совершенно самостоятельная планета, но более высокого уровня развития». Вот это да-а! — я удивлённо посмотрел на профессора.

— Да-да. Понимаете, Василий, ведь это уже было однажды. Причем, именно с Мардуком, — Троян Модестович вдруг опять обратился ко мне на «вы». Он уже давно перебрался к нам поближе, пристроившись в кресло около молчащего, внимательно слушающего и кивающего Враххильдорста. — Много десятков тысяч лет назад, в очередной раз появившись в нашей системе, Мардук попала во всеобщее построение и, не выдержав колоссальной энергии, расслоилась на две составляющие, отделив от себя вторую планету — светлую Даэйю. Легенда про исчезнувшую, путешествующую во вселенной прекрасную планету — абсолютная истина. Вот только сами магары не смогли переселиться на свою новую, чудесную родину, недоступную для весьма злобных, хищных и агрессивных существ, как они. Им досталась территория подстать им самим: Мардук — весьма мрачное место, излучающее тяжелые вибрации, сплошь покрытое камнем, изливающееся лавой и огнём. Попав на очередной, так называемый парад планет уже без опоздания, подтолкнув своим присутствием течение событий, магары надеются на то, что какое-нибудь небесное тело последует их примеру. И тогда возможен захват отягощённой части, вторая — эфирная — их не интересует в виду своей несъедобности, — он ехидно усмехнулся и покачал головой.

— Вы рассказываете, а у меня весьма нехорошее предчувствие, — недовольно поморщился я, — про конец света и ад на земле. Ну почему, почему такое чувство, что следующая очередь — наша?

— Ваша-то ваша, но ведь существуют весьма точные путеводители на сии небеса, делающие этот путь даже безопасным, — не согласился со мной профессор. — Со времён Будды и Христа написаны тонны, только люди почему-то не спешат ими воспользоваться. Может быть, придёт кто-нибудь и объяснит им. Не надо отчаиваться раньше времени, молодой человек, ещё не вечер. Calamitas virtutis occasio. Certa viriliter, sustine patienter. Certum est omnia licere pro patria.[18] И даже если обратиться к народным сказаниям, как к древней и наиболее понятной информации, то на злодеев-разбойников обязательно отыскивались добрые молодцы. Земля-матушка ещё не перестала рожать своих удальцов, и не в первый раз на неё катится вражеская лавина…

— Сейчас ещё скажете, что мне надо срочно записываться в ряды спасательного отряда. Вокруг меня несомненно что-то происходит, но на роль народного героя? Нет уж, увольте, — я уже устал от столь глобального разговора и решил свести его к нелепой шутке.

— А что, Вася, внешние данные у тебя хоть куда. И эти замечательные рыжие кудри — сказочно — раз зашла речь о сказках, — хороши. Все девчонки будут наши, — подключился оживившийся Враххильдорст, видимо тоже решивший сменить трагическую тему. Он легкомысленно хихикал, свесив ножки и болтая ими в воздухе.

— Да уж, конечно. Вот только меч-кладенец поищу, — улыбнулся я, — и вперёд — искать Кощея или Соловья-разбойника, которые сидят и ждут меня на перекрёстке с хлебом-солью и распростёртыми объятиями, делать им нечего, — я повернулся и, изобразив на лице максимально героическое выражение, засунул руку поглубже, роясь в куче свитков и бумаг. Что-то гладкое, приятно тёплое толкнулось в ладонь, змеёй опутывая пальцы. Я резко вытащил руку, извлекая из разъезжающейся кучи необычный предмет — плоский медальон с массивной цепочкой. Он был сделан из непонятного материала и украшен резьбой в виде переплетающихся листьев и цветов, а посредине блестел круглый синий камень. С обратной стороны было что-то написано и подкреплено объемным изображением короны, увитой побегами.

За моей спиной не раздавалось ни единого не то что звука, даже вздоха. Я повернулся. Выражение лиц Трояна Модестовича и Враххильдорста не отличалось широким разнообразием — выжидающее, слегка напряжённое и очень нетерпеливо заинтересованное. Желание шутить исчезло в одно мгновение.

— Вы оба такие отчаянно торжественные, — вопросительно глядя на них, осторожно произнёс я, — что мне хочется встать на вытяжку. Что происходит? А?!.. Как будто я нашёл, по крайней мере, корону царя Соломона или отгадал тайну Бермудского треугольника, разом вернув оттуда всех пропавших… Троян Модестович, хоть вы-то что-нибудь скажите. Это что, всё-таки, такое? — тут я сделал непроизвольный жест, протягивая медальон своим замершим собеседникам. Они колыхнулись в сторону, подальше от диковинной вещицы. Потом Троян Модестович кашлянул и заговорил со мной как со смертельно больным человеком, которому каким-то образом надо сообщить час смерти. Очень и очень близкий.

2

— Ты сядь, Вася, сядь. Вот сюда, в кресло! — участливо приговаривал профессор. — Хватит на сегодня поисков. Откопал ты уже в куче свою жемчужину, более копать нечего. Можешь находку на шею надеть, с этого момента она теперь от тебя никуда не денется. Ad finem saeculorum[19] — хоть выбрасывай.

— Вы о ней говорите, как о живой, — удивился я, внимательно разглядывая своё новое приобретение, так смирно лежащее на моей ладони. — Она ж не дикая собака, которая вдруг спятила и, непонятно зачем, выбрала себе хозяина.

— Очень похоже на истину. Оч-чень похоже! — согласился Троян Модестович. — По крайней мере, я ни за что не стану проверять, что будет, если вдруг мне захочется отнять у тебя твоё новое сок-кров-вище и повесить себе на шею. Даже думать об этом не стоит. И опять же, мне никогда не нравились галстуки и ювелирные украшения. Носите сами себе на здоровье, — профессор так увлёкся, что, говоря, потирал шею, будто прогоняя неприятные навязчивые ощущения. Он опять расхаживал по комнате, оживленно жестикулируя.

Враххильдорст сосредоточенно разглядывал находку, старательно вытягивая шею. Повинуясь внутреннему порыву, я сам подошел к нему и сел рядом как раньше, взяв его к себе на колени. Вмиг став неподвижной плюшевой игрушкой, дофрест обречённо замер, выкатив глазки и топорща крылышки. Я засмеялся и погладил его по блестящей серебристой шёрстке.

— Врахх, дружище, мне кажется, ты ей нравишься. Будем считать, она поведала мне великую тайну о том, что якобы для тебя она совершенно безопасна, можешь даже потрогать, если хочешь.

К моему удивлению он тут же вытянул ручку-лапку и погладил резные завитки. Раздался мелодичный, едва слышный звон где-то в глубине головы, как эхо далеких-предалеких металлических трубочек, раскачиваемых ветром.

— Это она так разговаривает, — сказал вдруг Враххильдорст и, помолчав, добавил: — Знаешь, мы почему-то воспринимаемся ею как одно неразрывное целое. Что ж, мне несказанно повезло. Кто бы мог подумать, что я буду прикасаться к знаменитому артефакту, который никто и в глаза-то не видел. Поздравляю тебя! — он патетично раскинул ручки и крылышки. — Ты держишь в руках именную королевскую печать, принадлежавшую истинной, изначальной Королеве растительного и животного мира, а так же мира стихиалий и духов. Сей предмет был создан так давно, что постепенно превратился в миф, легенду, в нечто недоступное — то, что никто из ныне живущих никогда и не лицезрел. До сегодняшних дней дошли только диковинные, чудесные истории, повествующие о необыкновенных возможностях, дающихся её владельцу. Истории столь невероятные и фантастичные, что стало совершенно невозможно отделить правду от вымысла. На протяжении тысячелетий небылицы обрастали всё более пикантными и волнующими подробностями, гибли отважные рыцари, исчезали и находились прекрасные дамы, разрушались и вновь возводились города, замки, лабиринты, а через это мерцающей нитью проходила тайна утерянной загадочной печати великой Королевы. Никто так толком и не знает, что же она может на самом-то деле… Теперь же, раз она нашлась, я думаю, не придётся долго ждать, — вдруг коротко пообещал Врахх, косясь на объект нашего разговора. — Тем более, что события и без неё разворачиваются непредсказуемо и стремительно.

Слушая дофреста, я с интересом рассматривал её вновь и вновь, скользил пальцами по сложному орнаменту, вырезанному из необычного, темно-коричневого материала, удивляясь красоте камня, зажатого между лепестками. Его синий глубокий цвет завораживал, притягивал взгляд. Камень успокаивал, утешал, спрашивая о горестях и бедах, понимая, как понимает близкий друг, сопереживая и обещая помощь, как никто из друзей. Печаль моя с неослабевающей силой всколыхнулась в глубине души, поднимаясь изнутри воспоминаниями, застилая глаза, гася звуки, оставляя одно единственное желание…

Я грезил наяву.

Мне виделся милый, изящный профиль: чуточку вздёрнутый нос, тревожные ресницы, пушистыми крыльями бабочки вздрагивающие над глубиной фиалковых глаз, губы, чей нежный четкий рисунок прятал неуловимость лёгкой улыбки, когда-то даримой и мне. Гордый поворот головы, всплеск волос, текущих, струящихся бесшумным водопадом, разбивающимся кольцами у стройных колен. Странный, непривычный покрой одежд, сложный и одновременно простой — незатейливостью листвы, переплетеньем трав.

И знакомый аромат сирени после летней грозы.

Имя, звучащее переливом лесных колокольчиков. Где ты, Диллинь, отзовись…

И как ответ на призыв, долетел, зазвучал тихий неторопливый разговор.

3

— Нет, это невозможно. Времени осталось так мало. А нам предъявлена немыслимая ноша обвинений и угроз. Магары совсем обезумели. Они требуют отдать им людей, неспособных совершить Переход.

— Моя Королева, прошу Вас выслушать… Магары не так уж и неправы. Люди Вам неподвластны. Вы никак не можете помочь им. Они сами не в силах принять нашу помощь, погрязнув в невежестве, омрачении и гордыне, называя себя «царями природы», что же тут можно сказать. Вы ведь убедились в этом на своём собственном горьком опыте. А теперь почему-то их защищаете.

— Советник, мы все способны заблуждаться. Да, они мне не близки и не симпатичны. Но люди не все таковы, какими вы их описываете. И даже те из них, которые одержимы, несут в своём сердце Великое Зерно.

— …которое у них никогда не прорастёт!!!

4

Голоса таяли, растворялись, утекая сквозь пальцы мелким сухим песком, рассыпаясь в пыль, уносимую ветром забвения. Песочные часы времени снова перевернулись, схлопывая пространство, как пустой надутый пакет бумаги.


Никто не дерётся так зло, неоправданно беспощадно и свирепо, как бывшие друзья. Убивая насмерть. Зная своего противника как самого себя, чувствуя и предугадывая любое его движение. Встречая его болью и яростью. Здравствуй, друг. Умри, враг.

ГЛАВА 6. Дэльфайса

Странны пути любви, диковинны обличья,
нет правил и мерил, и легче разгадать
сколь стоит по утру безумный гомон птичий?
Чем пахнет солнца круг, упавший в море спать?
1

— Какой хорошенький!..

Мне на голову лилась вода.

Вздрогнув, я приоткрыл один глаз, уклоняясь от тёплой солёной капели. На меня смотрело очаровательное личико, улыбающееся, с озорно прищуренными глазами. Обрамляющие его длинные развевающиеся волосы были очень светлыми, со странным зеленоватым оттенком. Они пахли водорослями, морской глубиной и живыми рыбами.

Стояло раннее утро. Где-то рядом шумела, накатываясь волнами, вода, отдаваясь глухим приливом в моей нагретой солнцем голове. Я вдруг почувствовал горечь во рту, занемевшие ноги, мелкие камешки, врезавшиеся в спину.

— Где я, врахх меня побери?! — я с трудом поднялся, потирая затылок и постанывая. Немного посидел, прикрыв ладонью воспалённые глаза. — Где..?

— Где, где, на бороде. Очнулся, и то хорошо. На солнце можно так перегреться, что кожа потрескается, и мозги в яичницу. В таком виде только в кино сниматься. Фрэдди Крюгером.

Прикосновение тонкой руки было неожиданно прохладным, снимающим боль и возвращающим память.

Ну, что же, очередной перелёт, то есть перенос, переброс, выкрутас прошёл но-ормально. Я опять неизвестно где, с чем себя и поздравляю. Порадовавшись тому, как мало это событие меня теперь трогает, — надо же, к чему только ни привыкнешь! — я осторожно огляделся вокруг.

Окружающее радовало и душу, и тело. Солнце только-только появилось над далёкой линией горизонта, придавая воде неповторимый золотистый оттенок, проявляя разноцветное многообразие прибрежной гальки и выхватывая лучами резвящихся в воздухе чаек. Неподалёку ровной линией тянулась растрескавшаяся от времени и солёного ветра белая каменная полоса пирса. Повернув голову, я встретился с выжидающим взглядом синих глаз, таких немыслимо ультрамариновых, что казалось, будто в пушистое обрамление ресниц заключены частички самогó моря. Девушка сидела рядом, немного откинувшись, небрежно облокотясь на руку и подставив утреннему солнцу обнажённое тело, не прикрытое ничем, кроме развевающихся прядей.

Наверное, я дольше положенного не мог отвести взгляд, но зрелище того стоило. Её влажная гладкая кожа напоминала шелковую поверхность подводных растений, мягких и упругих одновременно. Маленькая грудь такой же завершенной формы, как раковина-пателла, сама просилась в ладонь. Длинные вытянутые ноги заканчивались небольшими аккуратными ступнями с ноготками, подобными ряду перламутровых лепестков.

— Нравлюсь, — не спросила, а скорее констатировала моя новая знакомая. Неожиданно рассмеявшись, она вскочила и бросилась к морю, с разбега нырнув в волны.

А я остался сидеть дурень дурнем, отгоняя навязчивое ощущение, что никакой девушки не было и в помине, тупо смотря на волны и ловя себя на том, что если она сейчас вернётся верхом на дельфине, я совершенно, ну совершенно не удивлюсь. Даже если вместо дельфина будет зубастая акула…

Она вернулась и не одна. С ней, неизвестно откуда взявшись, вынырнуло ещё несколько молодых пловчих, тоже обнажённых, но странное дело, это казалось теперь абсолютно естественным. Удивительно же было то, что одна из них вывела на берег девочку лет пяти, темноволосую и ясноглазую. Трудно было себе представить маленького ребёнка, ныряющего на глубине.

— У вас что, сегодня конкурс морских красавиц или акция в поддержку нудистов? — вместо приветствия непроизвольно поинтересовался я.

Девушки дружно рассмеялись, а кроха спросила:

— Дяденька, а зачем на вас столько надето? Вам холодно? Или у вас ласты кривые, и вы стесняетесь?

Ответом ей был новый взрыв всеобщего веселья.

Я молчал, не в силах сказать хоть что-нибудь и откровенно наслаждаясь сей ошеломительной компанией. Они чинно расселись рядом, подставляя солнцу и ветру тела, слегка тронутые загаром. Малышка отошла и у прибоя принялась строить ракушечный замок, заталкивая внутрь упирающегося недовольного краба, который отчего-то не хотел быть королём.

Мою первую знакомую звали звучным именем СэйерИя Лайютáйся. Я сначала подумал, что это розыгрыш, ведь таких имён не бывает. Они снова засмеялись и сказали, что не бывает у людей, а у них возможно. Я поинтересовался, у кого это у них. Все замерли. Удивление было написано на их лицах столь явно, что я даже растерялся. Молчание затягивалось. Потом кто-то из них робко поинтересовался, что же я делал здесь в такой ранний час и в таком странном виде. Моё появление их очень озадачило. Они сказали, что приняли меня за путешествующего дриальда — такое и раньше случалось, только редко — и долго не верили, что я всего лишь человек. Мне так и не удалось их убедить. Перейдя на необычный певуче-свистящий язык, девушки что-то долго доказывали друг другу, возбуждённо размахивая руками и тыча в мою сторону тонкими пальчиками. Потом, видимо, им надоело, и разговор опять перешёл в привычное русло на привычном языке.

Сэйерия улыбнулась мне и ободряюще кивнула:

— Ты действительно странный. В тебе есть что-то необычное, недосказанное, как в чёрном ящике фокусника, из которого вдруг вылетают рыбы, сыплются кораллы и жемчуга. Мне кажется, что ты и сам не знаешь, кто ты и что тебе надо. Вот и бросает тебя из стороны в сторону, как корабль без руля и парусов, а волны выбрасывают то на один берег, то на другой.

Наверное, она и сама не знала, насколько была права.

Мы перебрались с ней поближе к пирсу. Я скинул куртку и штаны, правда, рубашку снимать не стал, пряча под ней печать, сидел на большом камне, болтая ногами в тёплой прозрачной воде, и курил. Столько лет мечтал попасть на море… И вот, воистину не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Кто-то говорил мне, что рано или поздно, так или иначе, все наши желания обязательно исполняются.

— Ты называй меня для простоты Тася. Таисия. Меня и в городе так зовут. Что ты удивляешься, не вечно же мы здесь на берегу сидим. Скучно. Ну и что, что мы не люди. Нет, к русалкам не имеем ни-ка-ко-го отношения. Не ляпни нашим — обидятся. Мы — дэльфáйсы! — она вызывающе вскинула прелестное личико. — А русалки… русалки по рекам и озёрам прячутся. Просторы не для них! Сами бледные, глупые, рыбы полудохлые, только и способны что кого-нибудь на дно тащить. Тоже мне хобби — трупы коллекционировать!.. Ладно, ладно, не смотри на меня так. Ну, приукрасила, ну, чуть-чуть! Хорошо. Не глупые. Не бледные. Не полудохлые, в море тоже встречаются, и мертвецы им ни к чему, но ведь они нас и сами не сильно-то любят. Мы для них изгои, хоть предки у нас и общие — уродины, скрестившиеся с людьми, — только русалки от воды ни ногой, то есть ни хвостом, а мы можем и так, и сяк. Как угодно. И хвост нам без надобности — только мешает. В определенных моментах так особенно.

Склонив голову набок, Таисия посмотрела на меня лукаво-изучающе, демонстративно вытягивая неправдоподобно красивые ноги.

— Слушай, извини за любопытство… — я чуть смутился и решил сменить тему: — А как вы под водой разговариваете? Там же ведь… Ну, никак же не… Вот имя твоё, например… Как оно звучит по-настоящему, по-вашему — по-морскому?

Девушка быстро глянула на меня, улыбнулась и вдруг, сильно запрокинув голову, издала переливчатый свиристящий звук, оборвавшийся на высокой ноте, выпрямилась и пояснила:

— Мы так дельфинов призываем, а имя моё звучит… — она снова улыбнулась, а потом вдохнула поглубже и выдала такой пронзительный крик, невыносимо тонкий, вибрирующий, что я от неожиданности зажмурился, хватаясь за уши, а сидящие на пирсе чайки, заполошно крича, взвились в воздух. На нас оглянулись, но Таисия помахала подругам рукой, и те снова вытянулись на песке.

Я покачал головой и рассмеялся: — Вот это да!

Неторопливо, чутко оценивая ситуацию, подошла, уставшая играть одна, маленькая дэльфайса и уселась рядом на камне. Тася положила ей руку на голову, нежно перебирая тёмные мягкие кудряшки. Девочка вздохнула и прижалась к ней щекой. Потом неожиданно пересела на мои колени, с любопытством разглядывая лицо, трогая волосы и шею. Наткнувшись на витую цепочку, осторожно вытянула из-под рубашки печать. Я аккуратно накрыл её ладонью, хоть никакой опасности и не ощущалось, ссадил ребёнка с колен, хлопнул по мягкой попке, посылая играть к загорающим девушкам, и повернулся спросить что-то у Таисии.

И упёрся в застывший, испуганный взгляд распахнутых синих глаз.

— Почему ты не сказал?! — голос выдавал непомерное усилие, с которым девушка удерживала себя на месте.

— Не сказал что?.. — опешил я.

— Кто ты?! Почему здесь?! Почему я?! Уплывай!!! — она не давала мне слово вставить, отодвинулась на безопасное расстояние и сидела, скрестив руки и плотно сжав колени, как будто это могло спасти её от меня и от неотвратимых теперь неприятностей. — И не надо мне врать, что ты нашёл её на дороге, в кустах. С дарственной надписью и инструкцией по эксплуатации. Мы, дэльфайсы, может, и отсталые по чьим-то меркам, но про эту вещицу тоже наслышаны, и что-то рассказы о ней не напоминают забавную сказочку — всё больше какая-то жуть.

— Прошу тебя, погоди! Я, правда, нич… — начал я, но Тася, не слушая и не оборачиваясь, уже пошла к подругам.

Неожиданно завизжали девичьи голоса, радостно и слаженно, приветствуя подъезжающих мотоциклистов. Раздались ответные гудки. Рядом с пляжем остановилось несколько «Харлеев», на которых, как когда-то мы шутили, ездят одни только Дэвидсоны. Ребята, прибывшие на них, без всяких шуток и выглядели настоящими «дэвидсонами»: татуировки, кожаные ремни, чёрные очки, тёмная одежда и повязки на головах — всё было в наличии, не говоря уже об их легендарном транспорте. По реакции моих недавних приятельниц можно было догадаться, что они здесь более чем желанные гости. Быстро натягивая неизвестно откуда взявшуюся нехитрую одежду, еле-еле прикрывающую самые интимные места, — хотя я думаю, что при таком-то эскорте можно танцевать канкан абсолютно голыми даже на центральной площади, — перешучивающиеся дэльфайсы расселись по мотоциклам. Туда же посадили счастливую малышку, которая смеялась и кулачком жала на гудок.

Лишь Тася не спешила окунуться в беззаботное веселье, слишком тщательно расправляя короткий полосатый сарафан, оглядываясь на меня задумчиво и нерешительно. Парень, стоящий около неё, стрельнул в моём направлении цепким, оценивающим взглядом, что-то негромко спросил, махнул рукой остальным — мол, уезжайте, догоним! — и решительно направился в мою сторону.

Я поднялся ему навстречу.

2

— Послушай, Василий. Мне глубоко плевать, что говорят о нас с Тасей и те, и эти. Я её люблю… и точка! Я ещё в детстве знал, что у меня всё произойдет не как у всех. Да и тошнит уже от этого игрушечного жития-бытия, когда женятся из-за квартиры или стремительно растущего живота невесты. В гробу я видал такие сходки-разводки с кучей брошенных детей, алиментами, судами и ненавистью до конечного старческого маразма. Деньги меня не волнуют, сколько надо — столько и будет. Да не в них дело и не в их количестве. И даже не в старине Харли! — он усмехнулся, кивнув в сторону своего мотоцикла.

Вот уже полчаса мы сидели на том же самом камне, курили и разговаривали, глядя в зыбко колеблющуюся воду. Тасе быстро надоело нас слушать. Успокоившись и снова скинув сарафан, она улеглась загорать рядом.

Парня звали Артёмом. С первой же секунды было ясно, что я ему не враг и Тасе не угроза, что сам нуждаюсь в помощи и совете. Мне даже ничего не пришлось говорить. Он просто подошёл ко мне мягкой уверенной походкой профессионального бойца, спокойно протянул для рукопожатия крепкую ладонь и, когда наши руки встретились, сдержанно улыбнулся, признавая во мне своего. Потом посмотрел на Таисию и, подмигнув ей, заулыбался уже широко. Та вздохнула и пожала плечами.

Теперь она загорала неподалёку, делая вид, что мы её совершенно не интересуем.

Выслушав компактный вариант моей истории, Артём почему-то сразу же поверил в её истинность, по ходу задавая лишь короткие дельные вопросы и иногда смешно комментируя.

Потом рассказал свою историю, не менее впечатляющую.

Невесту себе он выловил, ни много, ни мало, в море-окияне сетью, лет семь-восемь назад, проходя практику на небольшом рыболовном судне. Когда вытащили улов, среди копошащейся рыбы обнаружилась неподвижная холодная рука. Сбежалась команда во главе с капитаном. Галдя и мешая друг другу, стали раскапывать. Вытащили тело, облепленное тиной и чешуей, плеснули из ведра водой — тут-то всё и закрутилось. Кажется, кто-то сдавленно ахнул и выругался: «Русалка, мать её…». Разом забыли про искусственное дыхание. Стояли и глазели. Вперед протиснулся Петрович, в прошлом неплохой фельдшер, пощупал у неё запястье, отыскивая пульс, обнаружил за ушами слегка трепещущие жабры, хмыкнул и подытожил: «Жива, стерва». Потом капитан предложил перенести её к себе в каюту, при этом прятал взгляд и сделавшиеся лишними руки. Команда топталась рядом, выражая собой полную бесполезность. Мнения разделились: половина предлагала продать неожиданно свалившееся богатство в институт на опыты или секретным службам на экстренные задания, другая половина большей частью молчала, пристально разглядывая очевидные достоинства девичьего тела и что-то бормоча про то, что море не война — уж точно всё спишет. Артём не помнил, как оказался около девушки, прокладывая себе дорогу локтями и кулаками, расходясь не на шутку, понимая, что нет у него дороги назад, удачных уловов и капитанского будущего. А если он выживет, то не будет иной судьбы кроме этого морского чуда, так и не открывшего своих распрекрасных глаз. Тем временем обе половины команды сплотились в единое целое, видимо решив, что приемлемы и тот, и другой варианты вместе, а последовательность можно обсудить позднее, после того как будет устранён свихнувшийся стажёр. Драка была жестокой. Молодой человек никак не соглашался добровольно прыгать в море, явно предпочитая умереть на месте. Наконец, схватив за руки и за ноги, его швырнули в набежавшую волну. Удостоверившись, не всплыл ли, рванули к русалке, опять не сходясь во мнениях относительно первоочередности использования. И долго стояли, растерянно и молчаливо, понимая, что проклятая девка как есть сбежала, и теперь ищи-свищи ветра в поле, а рыбу в море.

…Сквозь слегка приоткрытые глаза девушка прекрасно видела всё, что разыгралось на палубе. Подождав, когда хрустнула первая кость, и дикий крик оповестил о наличии пострадавшего в команде атакующих, она, стараясь не привлекать внимания, передвинулась поближе к борту. Почему-то медля, с непонятной для неё тревогой наблюдала, как полетело вниз бесчувственное тело, неловко ударившись о воду. Она прыгнула следом, не только обретая свободу, но и желая отблагодарить человека, только что спасшего ей больше, чем жизнь.

Сразу же нырнув как можно глубже, увидела его, парящего в синеве подводного неба и постепенно опускающегося всё ниже и ниже. Схватив юношу за волосы, она вытолкнула его на поверхность. Позвала дельфинов, но те не откликнулись, видно были слишком далеко, поэтому долго сама буксировала к берегу. Девушке повезло: в том месте, где она выползла на камни, волоча за собой тело, совсем рядом, прямо по берегу проходило шоссе. Первая же машина, сигналя и визжа тормозами, свернула на обочину и остановилась.

О «юноше, якобы подружившимся с дельфинами», писали местные газеты. Артём тогда изрядно устал от назойливых корреспондентов, но тут в соседнем посёлке родился двухголовый телёнок, и история чудесного спасения затёрлась, сменяясь новыми событиями.

Артём же ничего не забыл. Немного поразмыслив и сопоставив расстояние от места, где он очутился в воде, до берега, на котором его нашли, он пришел к невероятным выводам: оказалось, что в бессознательном состоянии он поставил новый местный рекорд на пятикилометровой дистанции… В дельфинов он не верил.

Друзья отмечали, что после больницы он стал задумчивым и замкнутым, пристрастился гулять в одиночестве, оставляя в гараже свой Харлей (?!) и, как правило, по самому берегу «самого синего моря», купаясь и заплывая далеко за буйки. Но они списывали это на посттравматическое состояние. Договорились оставить его в покое и ждать — авось, само пройдёт.

Артём не помнил, кто уговорил его пойти в ночной клуб. Всё потеряло смысл, умерло и родилось заново, когда маленькие прохладные руки легли ему на плечи, и мелодичный голос спросил, можно ли пригласить его на танец. Знакомые очень светлые волосы теперь были убраны в сложную прическу, но фигуру и лицо он узнал бы из целой толпы даже пьяным.

С тех пор прошло два года.

Несколько друзей были посвящены в невероятный факт существования дэльфайс. Удивление и сомнения улетучились при первом же взгляде на девушек. Ребята шутили, что они — тайная ложа «Водных байкеров», и что пора крепить к «Харлеям» паруса да уходить в открытое море. Не нужно было просить хранить молчание. Все прекрасно понимали, что реакция рыбаков на Таисию была скорее обыденным правилом, нежели исключением. В худшем случае девушек просто и цинично забили бы камнями. Во избежание неприятностей и для всеобщей призрачной безопасности.

А вдруг они топят и пожирают детей?

3

— Вась, печать-то покажи. Не буду я руками её трогать. Обещаю. Есть у меня за что приятно подержаться, — он бросил ласковый взгляд на нежащуюся неподалёку дэльфайсу. — Что ты сам-то о ней думаешь? Естественно, о печати…

— Думаю, что это, в какой-то мере, простейший телепорт, — я пожал плечами и добавил: — Только не определил пока, как им пользоваться. Уверен, печать работает ещё и как определённая защита. К тому же, она сама выбирает себе хозяина, и отнять её невозможно.

— А вот я сейчас проверю! — Артём засмеялся и, грозно сдвинув брови, протянул вперёд руку, усиленно изображая бандитское нападение.

Я непроизвольно отодвинулся, но из центра камня уже вырастало, ветвилось голубое деревце. Секунда, две. Молния образовала как бы искрящуюся живую арку, соединяющую синий камень и лицо Артёма, ставшее удивленным и по-детски беззащитным.

Я отскочил, но печать существовала сама по себе, зависнув в воздухе маленьким летающим объектом, гудящим и горячим, натягивающим цепь на моей шее.

От пронзительного крика заложило уши — Тася, в невероятном затяжном прыжке пролетев в нашу сторону, отбросила Артёма вбок, вместо него попав под мерцающую голубую ветку. На секунду молния обтекла девушку, заключив её в переливающуюся ртутную скорлупу, чуть приподняла, потащила по воздуху над полосой пирса и зашвырнула далеко за линию прибоя, с неприятным звуком сильно ударив об воду, и тут же исчезла, будто выключилась, напоследок шмякнув печатью по моей груди.

— Не успею, — только и выдавил я, бросаясь бежать по каменному молу, пытаясь не потерять то место, где в волне скрылось тело.

Сзади заревел двигатель, пахнуло бензином и, обгоняя меня, по каменной полосе мимо рванул на своём Харлее Артём. Не останавливаясь на краю причала, грохочущая машина оторвалась от твёрдой поверхности и, описав дугу, тяжело рухнула в море вместе со своим седоком.

Припекало полуденное солнце. О камни разбивались прозрачно-зелёные волны с белой зефирной пеной. Кружили чайки. Пейзаж совершенно не соответствовал моменту.

Прошло минута. Две. Три. И, наконец, показалась… Таисия со шлейфом блестящих волос, тянущихся из глубины.

— Помоги, — только и выдавила она, с трудом выпихивая на камни Артёма. Он не дышал. — Какой дурак! О море, какой дурак! Ну, что со мной будет?! Ведь не изжарило, а если сразу в воду окунуть, так и вообще ничего не страшно. Васенька, ну сделай что-нибудь! Что-нибудь!!! Ну же!!! А-а…

Дэльфайса рыдала уже в голос, закусив в отчаянье губы и заламывая руки, как обычная человеческая женщина.

Я тронул её за плечо… Хорошо. Ладно. Хуже (куда уж хуже?!) не будет. Я зажал печать в ладони, закрыл глаза и сосредоточился. Сиди смирно, нервная ты моя защитница!.. Что же делать?! Как там первая помощь-то оказывается?.. Вот чёрт, неужели забыл?!.. От ужаса, что не смогу и не сумею, похолодело в груди. Панически обмерло сердце… Сердце, сердце, сердце… Шум прибоя звучал прямо в сердце, попадая под его удары. Тик-так, так… Сердце или часы времени отбивают неустойчивый ритм?.. Море, море, море, но не живое, а нарисованное на картине Айвазовского. «Смотри, какая прелесть, — говорит кто-то рядом и берёт меня под руку, — Тёма, слышишь… Ну, куда ты смотришь…». Почему же Артём, ведь я Василий. Или уже нет?..

Кто-то действительно взял меня за руку, не надо так трясти, оторвёшь же… Тася, зачем ты мечешься от одного к другому? Я в полном порядке, вот только Тёме надо физиотерапию…

Постепенно я приходил в себя. Теперь я точно знал, что мне делать дальше. Пришлось отвесить Таисии оплеуху и резко оттолкнуть в сторону, чтоб не мешала.

Я нагнулся над Артёмом и поставил печать символом вниз прямо на солнечное сплетение — раз, наложил сверху руки — два, и с силой надавил! Ттррриии!!! Готово.

— Друг, ну, что ты так орёшь? Тьфу, точно дурак, бить-то зачем, синяк ведь будет.

Печать послушно выдала порцию тепла и света, и теперь Артём сидел рядом, ничего не соображая, молотя в воздухе кулаками. Одежда на нём была совершенно сухая. Я хмыкнул — хорош! — пожалуй, не достаёт только гвоздики в петлице.

— Ну вот, Тася, получи в целости и сохранности. Подписи не надо, а печать поставили. Любимый твой, смотри, уже в себя пришёл — молодец! И взгляд вполне осмысленный. Кстати, куда вы оба смотрите с таким интересом? — продолжая говорить, я заинтриговано повернул голову.

На берегу на ближайшем камне сидел Враххильдорст.

Он улыбался.

И нарочито медленно аплодировал.

4

— Браво, Василий. Ты делаешь явные успехи.

Он помолчал, заулыбался ещё шире и обратился к моим новым знакомым:

— Моё почтение, леди. Восхищён вашей несравненной красотой. Вы самая очаровательная дэльфайса, какую я когда-либо встречал. В этом мире. Юноша, примите мои поздравления. У вас умопомрачительная невеста. Буду рад посетить свадебную церемонию. Весьма. Разрешите, я ненадолго украду вашего нового знакомого, на пару минут и пару слов. Василий, пойдём, прогуляемся за вот эту живописную кучу камней. Моё почтение, мы не прощаемся.

— Вася, это что еще за клоун? — услышал я вслед удивлённый голос Артёма. Я обернулся и молча развёл руками.

Я, как всегда, посадил дофреста на плечо. Он безостановочно говорил:

— Ты прав, конечно же, прав. Если не считать королевской печати, я — единственный твой способ перемещения туда-сюда-обратно, а с ней ты обращаться пока что не умеешь. Как мы недавно убедились… Пришлось же нам попотеть, пока мы тебя обнаружили, и ведь несказанно повезло, что печать оставляет за собой некое подобие призрачного шлейфа. След держится несколько минут, а потом растворяется. Кстати, представляешь, каково нам было, когда ты вдруг начал исчезать. Едва удалось засечь направление, хоп! — тебя уже уволокло. Так шустро даже у меня бы не вышло. Что ж, пришёл момент менять тактику, практику и энфактику. Теперь я тебя удивлю. Назад поедем весьма экстравагантным способом. У нас времени до вечера, на закате возвращаемся, а то профессор волнуется, понимаешь ли — нравишься ты ему, что поделать. Да и книжек поучительных раскопали аж целую стопку. А ведь их ещё и прочесть нужно, причём, тебе, а после топать дальше. Ты не забыл, что у нас есть великое «дальше» и не менее великая цель с посещением особо важных персон, включая королевский приём с торжественным обедом?

Враххильдорст тараторил и тараторил, перепрыгнув на ближайший камень и развернувшись ко мне носатым лицом:

— Как же здесь хорошо-о-о. Может, искупаемся? Ты тут уже полдня — в море-то залезал, а? Вась, ты чего хохочешь? Что я такого сказал смешного-то, а? Перестань…

Кажется, я сто лет так не веселился. Всё напряжение прошедших дней разом свалилось мне на плечи, и я сбрасывал его, смахивал, как прилипший мусор, мелко трясясь от смеха, обретая, наконец, возможность хоть ненадолго расслабиться и насладиться морским ветром, прозрачностью сверкающей водной глади и ослепительным южным солнцем — когда потом выпадет такая удача снова? Вдруг впереди тьма, промозглые болота с комарами, насморк, сырые ботинки и затяжные дожди?

Выскочили из-за камней ребята, чтобы узнать — по какому случаю такое оживление? Ничего не поняли, но через минуту смеялись вместе с нами, даже Врахх захихикал, всё громче и громче по мере нашего совместного рассказа.

— …Я и не собирался её лапать, я ж пошутил, — вещал в свою очередь Артём, — а она — зануда, оказалось, шуток не понимает. Как шарахнет меня — в глазах замельтешило, глюки пошли классические. Стало казаться, что печатка живая и говорит мне что-то, только я не разобрал: язык был непонятный, певучий такой, и слова растягивались. Потом второй раз шарахнуло, но уже по-свойски, как в спарр… хоп!.. ринге — привычно, я сразу в себя пришел. Смотрю, Тася в небе парит и сияет. Финиш, думаю, приехали, ангелом стала. Потом чувствую, нет, что-то здесь не так. С таким выражением на лице не возносятся. А уж когда гадость эта её в море зашвырнула, понял, — хана! — не видать мне больше Таисии, как своих ушей. А про такое я думать не могу-у!!! Сам знаешь, сержусь сильно. Вот и опять осерчал не на шутку. Одна только мысль и осталась — мне без неё не жить. А тут ещё ты под руку, только и твердишь, что не успеем. Ага, не успеем, а кони у рыцарей на что?! Вот это был прыжок так прыжок. Ну, и донырялся я до конца. До победного. До темноты в глазах и шума в голове. Казалось, что я не в море утонул, а в собственном горе. Пожрало меня отчаяние. Целиком. И вдруг сердце как толкнет что-то, да так резко, так нестерпимо больно, будто оно футбольный мяч, и по нему пробили решающий пенальти. Решающий всё. И ведь главное, что попали. Вась, ты прости, я, кажется, дрался. Вон у тебя какой фингал расплывается. Красотища! Это у меня с детства — чуть что, сразу в глаз. Привычка — дурища, вторая натурища… А в груди до сих пор болит. Может, тоже синяк остался? — продолжая говорить, Артём, не глядя, задрал рубашку, показывая то место, где у него «якобы болит».

Прямо в центре, на месте солнечного сплетения резко отпечатался багровый след от королевской печати. Настолько чётко, что видна была каждая буковка, каждый листик на веточках, обвивающих изображение короны.

Артём присвистнул.

— Вот это да, татуировка просто super! Получилась, что надо, на всю оставшуюся жизнь. Я теперь меченый-считаный, что ли? Или это вместо почётного ордена на память?

— На вашем месте я бы не радовался, молодой человек, — дофрест задумчиво тёр лоб, поглядывая то на оставшийся след, то на притихшую дэльфайсу. — Вот и девица-красавица такого же мнения. Сомневается в оказанной чести. Молчит весьма и весьма красноречиво.

— А что тут скажешь. В легендах о таких отметинах нет ни всплеска, ни шороха, лишь намёки, — глубоко вздохнула Таисия. — Я читала, что печать являет собой некое мерило истины, проявляет настоящие чувства и поступки. Носящий её непроизвольно вмешивается в ход событий, обостряя, ускоряя ситуацию и стремительно приближая развязку, влияя на людей, заставляя их вести себя естественно и более соответствующе их натуре. И не только на людей. Посмотрите, сегодня всё началось из-за печати: она спровоцировала несчастный случай, правда, потом сама же и исправила последствия. Я же ей очень благодарна, — чуть тише прошептала девушка. — Не будь сегодняшнего происшествия, я, может быть, так никогда и не узнала бы — люблю ли… — она виновато глянула на Артёма. Тот лишь качнул головой и улыбнулся. — Люблю ли я тебя… Да, милый. Сначала я ощущала лишь благодарность — ведь ты спас мне жизнь. Потом — любопытство: ведь никто и никогда не любил меня. Но однажды… Помнишь, как-то я не ушла ночью в море, а осталась с тобой смотреть на закат? Вот тогда-то всё и началось. Губы, твои губы были настолько тёплыми… не чужими, не безразличными, а бережными и такими ласковыми… Я вдруг почувствовала, что моё сердце стучит чаще, а тело заполняется волнами тепла. Будто само море перекатывалось в моих венах. Это было так необычно, удивительно. И самое главное, что это мне понравилось! Потом были и другие закаты. Подруги, естественно, меня не одобрили, и я, наверное, всё же согласилась бы с ними, если бы не твой приход, Василий. И если бы не печать…

— Уважаемая Сэйерия Лайютайся, — закивал Враххильдорст. — Сейчас уже можно говорить о том, что вам троим несказанно повезло. Происшествие закончилось благополучно, но могло быть и по-другому. Если бы молодой человек не любил вас по-настоящему, если бы то, что он чувствовал и чувствует к вам, вдруг оказалось подделкой — страстью, привязанностью, привычкой, просто желанием обладать вами, как диковинной вещью, возвышающей его в глазах окружающих, — он бы погиб. Потому, что только истинная любовь обладает способностью творить жизнь.

— Любимый, — синие глаза Сэйи наполнились слезами. — Сегодня я впервые испугалась, что потеряю тебя. Только увидев, как ты умираешь, я поняла, что… Артём, ты для меня — больше, чем море.

С грохотом разбилась о камни очередная волна, и наступила необычная тишина, будто море отреагировало на слова дэльфайсы и растерянно отхлынуло, обидевшись на её признание.

— Может, нам отойти подальше от берега? — спросил я, внимательно разглядывая колеблющуюся поверхность. Чувство опасности не давало мне покоя.

— Тась, ради тебя я готов проститься и с жизнью, и с Харлеем… — не обратив внимания на мой вопрос, промолвил Артём, крепко обнимая Сэйю.

— Что ж, — как ни в чём не бывало продолжал дофрест, — вы проверили свои чувства, а Василий получил неоценимый урок. Но сердце мне подсказывает, что это далеко не конец, — он посмотрел на нас с выражением строгого школьного учителя, поставившего за экзамен пятёрки, и, однако, чем-то недовольного, как будто мы использовали шпаргалки.

— Ух, Василий, так и знал, что это из-за тебя, — сказал Артём, легонько толкая меня в бок. — Я тут думаю — пора всё менять. Каждый день, как подарок, а в воздухе давно уже что-то витает, вот-вот прорвётся какой-нибудь дрянью. Девчонкам-то, как они говорят, до морской каракатицы, им лишь бы пляж их любимый не портили. Наивные… В городе давно слухи ползут. Поговаривают, что инопланетяне из воды выходят, ночью дно светится, а в небе тарелка висит. Тась, ну, что ты так на меня смотришь? Я на центральной площади народ не агитировал. Вести себя твоим подружкам нужно было скромнее — глазки в пол и волосы в косичку. Бабки потихоньку звереют, местные девицы стервенеют. Ну, не бить же их, какие ни какие, а они тоже женщины. А сегодня мне передали, с утра прикатил подозрительный субъект, назвавшийся спецом-корреспондентом. Очень дотошный. Интересовался у народа про тарелку, место просил показать. Хм, за деньги любой согласен! Так что мы — да, Тася? — уезжаем, перебираемся в город побольше, где люди — толпа, и ни до чего ей нет дела!..

Дэльфайса, не ответив, высвободилась из его объятий и со странным выражением на лице посмотрела вдаль, потом вздохнула, глянула себе под ноги и непроизвольно подняла несколько камешков.

— А купать ты её в ванне будешь? — с сомнением поинтересовался дофрест.

— Если надо, купим надувной бассейн. И каждый год — отдыхать на побережье! — уверенно возразил Артём.

— Что-то энтузиазма на лице у девушки не видно. И загрустила опять же.

Таисия сидела задумчивая и складывала маленький Стоунхендж. Вдруг подняла голову и прислушалась. К нам медленно спускались уже знакомые байкеры. За ними чуть поодаль шли девушки. Все были странно притихшими и печальными, только маленькая дэльфайса с упоением доедала подтаявшее мороженое, не поддаваясь всеобщей меланхолии.

— Сэйя, мы уходим. Быстро. Прощайся! — крикнула ближайшая девушка. — У нас очень мало времени. Сейчас здесь будет людно…

— Я уже знаю, — сказала Тася, даже не двинувшись с места, только ещё ниже опустила голову.

— Раз знаешь, так быстро! — недовольно добавила другая. — Прости, Тёмочка, любовь окончена. Подругу себе ещё найдёшь. Ты у нас парень видный, до Сэйи, небось, девицы гроздьями на шее висели — выбирай любую или всех сразу, а нас волна зовёт! Говорили нам — чем ближе к людям, тем хуже для здоровья. Ну, что вы, мальчики, так обиделись. Конечно, с вами было очень весело, весьма познавательно, а теперь, чао, милые.

Дэльфайсы суетились по берегу, производя непонятные с первого взгляда манипуляции, перекладывая камни на берегу и что-то бросая в воду, в которой постепенно начинала высвечиваться мерцающая зеленоватая полоса, уходящая от берега прямо в морские глубины. Сквозь переливающуюся толщу угадывалась ровная наклонная дорога, выложенная каменными плитами, уводящая неизвестно куда, и в этой неизвестности светились, пульсируя и разбегаясь, размытые живые огоньки — путеводные маячки отступления.

Среди озабоченно собирающихся дэльфайс в молчании замерли брошеные байкеры, в одно мгновение переставшие существовать для них, став ушедшим прошлым, легко забытым и теперь несущественным. Это было настолько явно, так оскорбительно очевидно, что, казалось, ещё секунда, и назреет скандал.

— Вы не можете вот так взять и уплыть. Только из-за того, что накрылось это фиговое место, вы даёте дёру??? Перейдём куда-нибудь дальше — побережье тянется до горизонта. Вам что, мало?! — заговорил один из них, видимо, из последних сил пытаясь оставаться спокойным. Потом, не выдержав, перешёл на крик. Его, наконец, услышали:

— Это место единственное в своём роде, и если вы не понимаете, то нам вообще не о чем разговаривать. И мы сами решаем, где и с кем нам быть. Никто не смеет нами командовать, — старшая дэльфайса остановилась около него и говорила размеренно, монотонно, наставляюще. — Красавчик, не капризничай! Мне было с тобой так чудесно. Не грусти, всё когда-нибудь кончается. Прилив сменяется отливом, а шторм — штилем. Я буду вспоминать о тебе… ну хочешь, с нежностью. Прощай.

И тут она совершила грубую ошибку — видимо, желая как-то исправить зыбкое положение, протянула руку и погладила по щеке своего бывшего любовника. Он отшатнулся, как от пощёчины, зло выругался и замахнулся на растерявшуюся девушку, но, передумав, цепко схватил её за руку и поволок к мотоциклу.

— А может, и не было никакого корреспондента? Может, это ты и проболтался о нас??? — взвизгнула та, безуспешно пытаясь вырваться.

— Заткнись! — прошипел в ответ парень, на секунду остановившись, глянул на неё уничтожающе, одним своим видом подтверждая её догадку. Девушка ахнула и от неожиданности — неужели правда? — на какой-то момент перестала сопротивляться.

Но тут остальные дэльфайсы бросились ей на выручку, вмиг образовав единую кучу малу. Байкеры тоже не зевали: воодушевлённые поданным примером, вытаскивали по одной своих бывших подружек, явно намереваясь не дать им беспрепятственно скрыться.

— Тася! Ни шагу! Вась, присмотри за ней… Я сам разберусь! Сам!!! — бросил мне Артём и решительно вклинился в общую свалку, раскидывая сцепившийся клубок на отдельные разъяренные составляющие. Развернулся, прикрывая собой девушек. Тут же получил ощутимый короткий тычок в бок. Не раздумывая, ответил, уходя в сторону и успевая удивиться жесткости и силе удара, нанесённого по нему. По своемý. Крутанулся, разворачиваясь, плавно нагибаясь и одновременно выбрасывая назад ногу, жёстким концом ботинка приходя кому-то по голени. Привет, чувак, получи — распишись. Отступил на полшага в сторону, уклоняясь от летящего в висок кулака, пропуская его мимо лица и слегка разворачивая своей ладонью, захват, вперёд, вверх, сильный толчок. Бывай, не кашляй. Удар… Ну, что же вы все на одного?! И про барышень совсем забыли. Удар… Остановитесь! Удар… Откуда такая ненависть? Никогда не думал. Что когда-нибудь. Придётся. Биться. Со своими…

Никто не дерётся так зло, неоправданно беспощадно и свирепо, как бывшие друзья. Убивая насмерть, зная своего противника, как самого себя, чувствуя и предугадывая любое его движение, встречая его болью и яростью. Здравствуй, друг. Умри, враг.

Стремительно короткая, ожесточенная схватка. Кровь на камнях, разбавленная солёными брызгами. Дэльфайсы, замершие по колено в воде в сиянии набегающих волн.

Потом всё разом закрутилось, закричало, задвигалось. И не нужно мне больше удерживать Тасю, рвущуюся в драку за любимым. И неважны и бессмысленны угрозы уезжающих байкеров.

Подошёл Артём:

— Тась, не плачь. Тася… Я живой! А кровь — так она не моя. Если что, меня Василий опять пропечатает, и буду, как новенький, — он гладил и гладил её по вздрагивающим плечам.

— Сэйя, уплываем! Быстрее!!! — подошла одна из подруг. Она скинула одежду, и я с удивлением заметил, что тело девушки начало медленно трансформироваться, выступая серебристым плавником вдоль позвоночника и наращивая перепонки между пальцами рук.

— Барышня! Вы что не видите, что она не хочет? — проговорил я, заслоняя собой обнимающуюся пару. — И вообще, влюблённым мешать — это моветон.

— Ну, не будь же дурой… Сэйя!!! — с трудом стараясь не замечать меня, продолжала дэльфайса. — Зачем он тебе?! Тебе?! Если останешься с ним — никогда не сможешь вернуться в наш город. Ты всегда поступала по-своему, но сейчас мы просим тебя, умо-ля-ем — пойдём с нами! — она явно нервничала. Другие, замерев, молчали, но и без слов было видно, как они расстроены перспективой потерять подругу. — Скорее, коридор меркнет. Надо спешить. Сэйерия! Сэййй!!!

— Простите меня… но я не с вами. Я с ним! — девушка лишь сильнее вцепилась в обнимающие руки, всем телом прижимаясь к Артёму.

— Что ты несёшь? Быстрее! И ради какой бездны ты его тогда вытаскивала?.. Пусть дельфины людей спасают!.. Идём же!!! Нет?.. Но почему нет?? — последние слова слились и перешли в пронзительное свиристение.

— Я люблю его!!!

— Какая ещё любовь?! Ты что, воздуха передышала?.. Он же человек!!!

— Не-е-ет!!!

Крик, хлёсткий, как удар прибоя, отгораживающий, перечеркивающий то, что было, и то, чего не было.

Крик, проступивший в воздухе подобно черте между нами и уходящими в море девушками.

Неожиданно вернулась маленькая дэльфайса, теперь похожая на перламутрового ангела, но вместо крыльев с мягким полупрозрачным плавником между лопатками. Подойдя к нам вплотную, поступью, не оставляющей следов на песке, она потянула меня за рукав, заставляя присесть. Её грустные глаза были так близко, что превратились в две огромные голубые планеты, переливающиеся и живые. Они придвинулись, постепенно заслоняя собой небо и море. Я ощутил дуновение теплого ветра, маленькие нежные губы еле ощутимо прикоснулись к моей щеке.

— Прощай… — прошептала девочка и, чуть помедлив, протянула мне плотно сжатый кулачок, осторожно разжимая пальчики.

На ладошке лежала большая жемчужина, неправильно вытянутая, густого жёлтого цвета, чем-то напоминая большую косточку лимона. Я зачарованно взял её двумя пальцами, не зная, что же делать со столь необычным подарком. Кажется, всего только мгновение я разглядывал своё новое приобретение, но когда опять посмотрел перед собой, малышки уже не было, и только волны монотонно набегали на пустой берег.

5

К вечеру похолодало. Наползли тучи, пузатые, клубящиеся, заполнившие собою всё небо. Они постоянно двигались, сталкивались и перетекали друг в друга, переливаясь всевозможными оттенками синего и серого. Море потеряло прозрачность, накатываясь теперь тяжёлым свинцовым одеялом, оставляющим после себя на берегу обрывки гнилых водорослей и медуз. Невесть откуда налетело множество чаек, принёсших на своих крыльях суету и непрекращающиеся крики.

Мы перебрались повыше, нашли укрытое от ветра место и уселись на траву.

— У меня такое чувство, будто сегодня день моего рождения. Подарки сыплются с неба, точно его расстреляли картечью, и оно напоминает решето. Только не ленись собирать, — я задумчиво крутил в руках загадочный подарок маленькой дэльфайсы.

Таисия кивнула и взяла у меня жемчужину. Та тут же ответила на прикосновение, медленно разгораясь изнутри золотистым неярким свечением. Уже через минуту она стала похожа на крошечного светлячка. Подержав немного, девушка вздохнула и протянула мне её обратно. Помигав на прощание, мой драгоценный подарок угас, снова став обычной жемчужиной, если это определение вообще можно было к ней как-то применить.

— Это косточка плода подводного дерева, растущего на такой немыслимой глубине, что никто из живущих людей никогда и не видел нашего сада. Наверное, мне тоже больше не доведётся. Сердце подсказывает, что вчерашний день утонул безвозвратно, и ничто не может вернуть его беззаботность и праздничность. А мне путь домой заказан. Навсегда. Что ж, я сделала свой выбор и ни о чём не жалею, — дэльфайса взяла Артёма за руку и, развернув её широкой ладонью кверху, удобно устроилась на ней щекой. Тот, приблизившись к уху девушки, что-то нежно ей прошептал. В ответ она фыркнула и счастливо рассмеялась.

— И куда вы теперь?.. — улыбнулся и я. В груди тоскливо защемило, напомнило о себе своё собственное, бережно хранимое воспоминание.

— А ты? — вопросом на вопрос ответил Артём. Я пожал плечами. Он усмехнулся и продолжил: — Вот то-то и оно, что какая разница. Куда бы мы ни пошли, есть у меня глубокое убеждение, что мы с тобой теперь связаны накрепко в один неразрывный узел, — Артём потёр место, где под рубашкой пряталась весьма специфическая отметина. — Дороги у нас, может, и разные, да вот судьба одна. Как я понял, конец света всё-таки ожидается, хоть его многие и не заметят. Вопрос выбора встанет перед каждым, а отказ от выбора тоже есть своеобразное решение поставленной задачи, — он резко рубанул в воздухе ладонью. — Каждый имеет право на то, что слева, и то, что справа. Выбирая свою жизнь, мы выбираем прежде всего то, каким образом она закончится. Короче, если суждено — свидимся!

Тася легонько коснулась моего плеча, снимая с него невидимую глазу пылинку:

— Ты, Васенька, береги себя. Себя, дофреста, печать, жемчужину… Великий океан, как много получается! Про последнее твое приобретение скажу, что если она и не обладает такой же силой, как королевская печать — тут ей и по рангу не положено — но что-то она умеет несомненно. Например, определяет отравленную или заговоренную жидкость, изменяя её цвет на чёрный, имеет небольшую власть над водой — тут уж ты сам пробуй, экспериментируй. Каждая жемчужинка творит чуть иное, что-то неповторимо своё, личное. Если же она получена в подарок, сделанный от чистого сердца, то сила её увеличивается троекратно. По крайней мере, в этой вещи нет тёмной глубины, как в первом твоём сокровище…

Прощание наше явно затягивалось. Мы понимали, что стоит лишь подняться и разойтись, как события сегодняшнего дня окончательно завершатся. Настал момент, когда всё было сказано и повторено неоднократно. Нам осталось лишь одно мгновение из тех, которые помнятся потом всегда: спокойный взгляд глаза в глаза, хлопок по плечу, рукопожатие, может, встретимся ещё. Обязательно встретимся — когда-нибудь.

И вот лишь два силуэта быстро удаляются по дороге, держась за руки и не оглядываясь. Вслед, провожая, потекли погрузневшие тучи, осыпаясь мелким моросящим дождиком, не долетающим до земли и зависающим в воздухе влажной микроскопической пылью.

Врахх выразительно зевнул и вытянул намокший хвост.

— Пора, — только и сказал он.

Решительно, по-собачьи отряхнувшись, он звонко хлопнул в ладоши и что-то невнятно пробормотал. На подставленной ручке, медленно материализуясь, сгустилась из воздуха металлическая коробочка, напоминающая табакерку.

— Эта табакерка, — подтвердил он мои мысли, — содержит внутри весьма любопытный порошок, свойства коего так и не изучены окончательно. На чём основано его действие — до сих пор остаётся загадкой, темой для бесконечных разговоров и гипотез. А по мне — так без разницы. Службу свою он служит исправно.

Враххильдорст очень осторожно приоткрыл коробочку и высыпал себе на ладонь небольшое количество её содержимого. Внешне это напоминало ровную горку обычной пыли, серой и невзрачной.

— А это и есть самая что ни на есть прозаическая пыль, но собранная, — дофрест сделал многозначительную паузу, подняв кверху указательный палец, — на полках библиотеки, которую тебе посчастливилось посетить. Ощущая себя неотъемлемой частью этого удивительного пространства, пыль стремится вернуться назад, так как не принадлежит этому миру. Направляясь домой, под прикрытие книжных полок, она прокладывает дорогу, как путеводная нить Ариадны, и поможет попасть туда, где нам настоятельно следует быть уже давно.

Он разделил горку на две неравные части, бóльшую протянул мне, аккуратно сместив её на тыльную сторону моей ладони.

— Давай быстрее, пока она не намокла.

— А что быстрее-то? — не понял я.

Врахх не ответил, лишь картинно что-то обрисовал в воздухе ручкой. Я вздохнул и посмотрел на крошечную серую Фудзияму — что там дофрест говорил о необычном способе перемещения, которым мы должны якобы вернуться назад? Подождав немного неизвестно чего, ощущая себя заправским наркоманом, я наклонился к плотной маленькой горке. Она пахла книгами, мятой и еще чем-то знакомо забытым. Задумавшись, я непроизвольно вздохнул. Кучка ожила, рассыпаясь лёгким облаком, летящим мне прямо в лицо.

Я не удержался и чихнул.


… Тогда я впервые задумался о том, что мы давно уже не дети, и что разницы в возрасте для любви не существует. Но, увы, в молодости мы неспособны ждать — время измеряется монотонной бесконечностью, а необдуманный кивок головы в чужую сторону, глупое неосторожное слово может повлечь за собой непредсказуемые последствия. Человеческая жизнь якобы не стоит ничего, а смерть воспринимается как игра воображения. К сожалению, за ошибки молодости порой приходится расплачиваться все последующие годы. И даже смерть иногда не является достаточно весомой и убедительной ценой…

ГЛАВА 7. Опять библиотека

Так зыбко было, словно в летней дрожи
пух одуванчика, одно мгновенье
живущего… И так исчезновенье
улыбки в смехе незаметно тоже…
Дыханье ветра, одуванчик, крылья
весны июньской, тонкая улыбка…
О, память горькая, судьба слепая!
Всё перешло в ничто — и без усилья
Малейшего… всё так легко, так зыбко…
И знать — что ты была, какой — не зная!
Хуан Рамон Хименес*
1

— Si finis bonus, laudabite totum.[20]

В голосе Трояна Модестовича сквозила лёгкая ирония, но для меня его слова прозвучали долгожданнейшей музыкой. Впрочем, его я не увидел — вокруг была сплошная темнота.

— Я ослеп, или мои глаза ещё в пути?

— Ох, прости, конечно же ты в полном порядке. Иногда забываю, насколько вам, людям, важны условности, всякие там мелочи и детали, вроде интерьерного окружения.

Пространство вокруг меня вспыхнуло белым неоновым светом. Мы находились в сверкающем современном зале, скорее напоминающем рубку космического корабля, нежели виденную ранее библиотеку. Никаких шкафов и камина не было и в помине, впрочем, говорящих портретов мне, всё-таки, не хватало. Под ногами так и осталось лежать прежнее ковровое покрытие, тянущееся от стены до стены, скрадывающее звуки шагов и создающее некое подобие уюта в столь грандиозном помещении. Естественно, за центральным столом, положив на него ноги прямо в направлении монитора, в мягком кожаном кресле удобно устроился Троян Модестович. На экране перед ним возникали и пропадали какие-то таблицы, тексты и рисунки.

— Присаживайся рядом, а Враххильдорст сейчас придет. Любопытный он. Пошёл на экскурсию — осмотреться. Библиотека же каждый раз выглядит по-иному. Omnia mutantur, nihil interit.[21] Сегодня она удивила даже меня! Ни разу ещё не видел её в столь суперсовременном виде: небось, пришли новые поступления из области научной фантастики.

— А книги куда подевались? Враххильдорст говорил, вы что-то раскопали интересное? — я обвёл взглядом пустую, стерильно чистую мебель, как будто недавно привезённую из дорогого магазина и только что распакованную.

— Так вот же оно, на экране! — серьёзно, чуточку рассерженно сказал Троян Модестович, показывая прямо в центр мелькающего изображения. Лишь заглянув в его глаза, я увидел, что в них притаилась улыбка, совершенно необидная и даже по-отечески доброжелательная.

Я устроился поудобнее, сосредоточившись на пробегающих мимо буквах, цифрах и символах. Так прошло минут пять. Профессор небрежно стучал по клавишам, откинувшись в кресле, правда, ноги со стола он убрал.

— Вот снова про магаров, — говорил он. — Смотри, Василий, как выглядело небо три с половиной тысячи лет назад. А это алое пятно на небосклоне справа и есть Мардук. Картина, кстати, весьма точно отражает грозную реальность, посетившую Землю в далёком прошлом.

Я заворожено смотрел на развернувшееся передо мной феерическое зрелище. Небо пылало, чем-то напоминая северное сияние, вдруг решившее сменить гамму на багрово-алые и золотисто-черные тона, вертикальными всполохами расчертившее воздушное пространство до далёкого горизонта. И над всем этим великолепием царила жаркая красная планета.

— И вы хотите сказать, что через некоторое время это повторится?

— Молодой человек, я, может, и не хочу, — саркастически улыбнулся Троян Модестович, — но вероятность сего прискорбного события очень велика. Скорее, будет даже несколько хуже. Omnia orta cadunt.[22] Вот хотя бы Библию взять — весьма живо описано. Если принять во внимание возможное расслоение нашей Земли, то события обещают быть очень накалёнными. Во всех отношениях и для всех без исключения.

— Ну, хорошо. Pereat mundus, fiat justitia,[23] — от волнения я вдруг вспомнил давно забытую фразу. Профессор с интересом поднял на меня глаза. Я продолжал: — Допустим, прибыли магары, планеты стоят в ряд, Земля находится на грани рас-сло-е-ния — и что?! Вверх уносится прекрасная новорожденная планета, а род человеческий, стеная и корчась, гибнет в ненасытной пасти пришельцев?

— И да, и нет! Для кого-то — «да», для кого-то — «нет». У меня сложилось ощущение, что часть людей, например, естественно и непринуждённо, может быть даже ничего не заметив, вознесётся вместе со светлой планетой, только однажды невзначай обратив внимание, что мир вокруг отчего-то стал лучше, чище, светлее, а соседи, некогда отравлявшие жизнь окружающим, куда-то дружно уехали.

— Представляю себя на их месте, — хмыкнул я. — Или, вернее, не представляю!

— Вряд ли подобное случится с тобой. Ты относишься к той редкой породе людей, которые не согласны плыть по течению и хотят, по возможности, сами докопаться до сути происходящего. Для них — super omnia veritas[24]. А потом — добровольно принять решение, сделать, так сказать, попытку выбора. Грудью на амбразуру — как приятно! Головой об стену — вопрос ещё, что крепче?! Полюбить — так королеву, проиграть — так миллион! А ты ещё, к тому же, не чужд сострадания — весьма гремучая смесь. Не сможешь ведь смотреть, как погибают дети…

Я хмуро посмотрел на Трояна Модестовича:

— Превыше всего истина — согласен! Но причём же здесь дети?

— А ты думаешь, когда начнётся светопреставление, их вежливо отведут за ручки в сторону? Хорошо. Действительно, причём тут дети? — он устало прикрыл глаза. — Люди в пожилом и зрелом возрасте бывают столь же наивны и несведущи. Прожив долгую, спокойную, порой, жизнь, радуясь маленьким приобретениям и сетуя на невзгоды, они так и не задают себе вопросы «почему?» и «что дальше?». И вот тут-то и возникает проблема: а что с ними-то? Ведь они внешне очень симпатичные граждане. Где то мерило, тот незримый пропуск, по которому человек получает право на поездку в иную, сказочно прекрасную реальность… или не получает? А, Василий?

— Не знаю… Вопрос, достойный Достоевского! Ни много, ни мало — мерило истины? Скажу лишь то, что я ощущаю внутри себя самостоятельную силу, поселившуюся вот здесь, — я прикоснулся ладонью к середине груди, чуть правее сердца и чуть выше висящей печати. — Когда я делаю что-то не так, то почти сразу же ощущаю боль, иногда сильную, иногда еле заметную, некое беспокойство, тянуще-ноющее чувство неправильности случившегося и в какой-то момент вдруг понимаю, как надо поступить правильно. Как будто существует незримый кодекс, проявляющийся столь своеобразным способом — то самое мерило, по которому следует жить.

— Зерно истины! — отрешённо кивнул Троян Модестович.

— Зерно?..

— Где-то уже слышал про него? — не удивился тот. — Что ж, термин далеко не новый. Некогда мне примерно также описывала наличие «зерна истины» внутри себя одна знакомая дриада. Что ты смотришь на меня? Небось, ещё скажешь, что и дриад не существует. Так спешу тебя обрадовать — есть!!! Надо признать, очень своеобразные особы, — Троян Модестович прищёлкнул языком и мечтательно заулыбался, видимо вспоминая нечто приятное. — Живут весьма организовано, правда, sub alia forma[25], имея централизованное государство во главе с королевой. Уверяют о наличии некоего нематериального начала, находящегося в зародышевом состоянии практически у каждого разумного существа — сильсов, грольхов, дэльфайс, русалок, кикиморр, да мало ли их существует, и даже, представь себе, у людей, правда, не у всех.

— А что? Люди в самом конце списка? Мелочь, а неприятно.

— За державу ему, видите ли, обидно. Хм! — усмехнулся он. — А за какие такие заслуги ставить их на почётное место? Да, человечество преуспело в техническом и иных прогрессах, но мало кто из людей в своём яром рвении, научных поисках и производственных достижениях замечает, сколь стремительно человечество катится в пропасть одиночества — некую мёртвую зону отчуждения, добровольной самоизоляции, постепенно ведущей к смерти. Не очень ли дорогая цена за десяток «сенсационных» открытий? Нобелевская премия за оружие массового уничтожения? И причём же здесь природа? Если невозможно достичь знаний, не мучая собак, не лучше ли вообще обойтись без знаний?

— Но ведь не всё человечество таково. Вас послушать, мы монстры какие-то!

— Оно, в смысле человечество, таково, каково есть, и более не каково! — поучительно, истинно по-профессорски ответствовал Троян Модестович. — Во-первых, я сказал «мало кто», а не все. Есть, конечно, отдельные личности, которые своими же воспринимаются как больные или, по крайней мере, странные. Не любит кушать китовый фарш — смешной. Не срубил дерево посреди огорода, красивое мол, — шизофреник. А сами потихоньку начинают вводить в меню суп из человеческих эмбрионов. Говорят, молодит несказанно быстро. Согласен, это крайности, между которыми чего только не сыщется. Но, тем не менее, solitudinem faciunt, pacem appellant.[26]

— А что во-вторых? — не унимался я.

— Во-вторых… А во-вторых, существует спорное мнение, что спасти человечество может только само человечество, путём приятия в себя природу как живую сознательную субстанцию, естественную среду обитания, существующую как вовне, так и внутри всего! Кстати, природа должна ещё и сама согласиться пойти на столь интимное сближение. Одна надежда, что она мудра и способна понять всех своих детей, даже и таких неразумных.

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих?

— Конечно же, Васенька, конечно, — со вздохом согласился Троян Модестович и вдруг улыбнулся: — Представляешь, что было бы, если бы утопающий перестал трепыхаться и понял, что вода не враг ему, а изначальная прародина. Может, волна сама бы его на берег доставила, причём, не вышвырнув на камни, а выложив осторожно, под музыкальное сопровождение прибоя.

Я пожал плечами и вдруг, представив сию картину, улыбнулся:

— Mare amicus?[27]

— Вася, такой идиотически счастливой улыбки я у тебя ещё не видел, и, кажется, ты что-то вещал… по-иностранному? — прямо из монитора на стол вылез дофрест, таща за собой початую бутылку лимонада.

— Можно подумать, мы с тобой сто лет знакомы, чтобы ты мог помнить все мои улыбки. А по-иностранному я знал, но только забыл! — фыркнул я. — Откуда лимонад-то взял, добытчик?

— Где взял, там уж нет! — насупился Враххильдорст, крепко обнимая горлышко. — Я думаю, у меня талант прорезался — а может, он у меня всегда был, но только я про него тоже забыл? — находить сей чудесный напиток в любом месте и при любых обстоятельствах. О чём спор-то идёт?

— Сей молодой человек, — Троян Модестович картинно повёл рукой в мою сторону, — ищет неведомый путь спасения целого человечества в свете грядущих эпохальных событий. Пока не нашёл.

— А что, человечество надо спасать? Эт-то новость. Да ещё и грядёт что-то? Не слыха-ал, — дофрест удобно расположился, свесив, по обыкновению, ножки и устроив бутылку между зажатыми коленями. Он загадочно улыбался. — Тебя-то что так мучает, Васёк? Quid brevi fortes jaculamur aevo multa?[28]

— Quia nominor…[29] человек. Чёрт, уже по-русски разучился говорить, — смутился я. — Ну, правда, не понимаю я, как с природой на слияние-понимание идти? Что делать-то? На лебеду медитировать, слушая шум ветра в голове, цветы не рвать и собак бродячих пристраивать?

— Вот так-так. Тебя-то, Василий, этот вопрос должен заботить менее всего, — икнул Враххильдорст. — Ты-то давно идёшь на сие сближение, даже если этого ещё и не знаешь, поскольку ты уже прошёл некоторый селекционный отбор путём естественного скрещивания с природными сущностями. Соединяешься с природой, так сказать, изнутри на генном уровне. По-моему, это самый быстрый и надёжный путь. Ну, что ты так на меня смотришь, уважаемый результат эксперимента? Как будто я сказал, что ты родился от пьяного сторожа Филимона и старой треснувшей оглобли? Нет и нет. Это, несомненно, произошло очень давно и совершенно иначе, чем ты вообразил, — захихикал дофрест, наслаждаясь выражением моего лица, — и не с тобой, а с твоим прадедушкой, наверное. Или прапрабабушкой, может быть…

Троян Модестович внимательно посмотрел на болтающего дофреста. Потом хмыкнул и перевёл взгляд на меня, уже выжидательно.

— Значит, Враххильдорст тебе ничего не рассказывал. Ай-ай-ай. Молчание, конечно, золото…

— Да ни… ничего он мне не говорил! — выдавил я из себя. Возмущению моему не было предела. — Тоже мне, золотце.

— Да! Мне некогда было! Попробуй-ка озвучивать серьёзные вещи в процессе длительного бега по пересеченной местности, — он ненадолго оторвался от сладкого горлышка, демонстративно насупив лохматые брови, видимо, пытаясь изобразить обиженного и оскорбленного. Получилось не очень-то убедительно.

— Лимонад надо употреблять реже, может времени будет больше! — чуть миролюбивее откликнулся я, поскольку не мог обижаться на него более чем… ну, пять секунд. — Ладно, ладно. Святое. Я понимаю. Так что, всё-таки, про моё природное естество? Пока ещё я ничего не понял!

— И потом вряд ли… — икнул Враххильдорст.

— Ты пей, любезный мой, пей, а я Василию кое-что покажу, — заступился за меня улыбающийся Троян Модестович. Его пальцы забегали по клавишам. На экране мелькали и раскрывались страницы. — Вот, например, весьма занимательный документ. Intus et in cute.[30] Полюбопытствуй, Василий.

Весь экран заполняло схематическое изображение дерева и стоящей около него девушки. Снизу шел текст:

«Дриады, или дриальдальдинны, — это изначальные сущности Великого Леса, несущие на себе почётные права и обязанности покровительства, защиты и заботы обо всех деревьях, произрастающих на земле — прошлой, нынешней и грядущей.

Жизнь дриады полностью и неразрывно связана с деревом, её породившим. Младшие дриады, или гамадриады, как правило, живут не более двухсот лет, рождаясь и погибая вместе с деревом. Они нежны, пугливы, беззащитны и, практически, не вступают в контакт с людьми, видя в них источник опасности. Гамадриады не могут далеко удаляться от своего родительского дерева, фактически являясь зависимыми территориально. Внешне они напоминают девочек-подростков, хрупких, с короткими пушистыми волосами, ореолом окружающими их головки, и, как правило, не носят никакой одежды за исключением цветочных венков и бус».

— Девочки-одуванчики, — я улыбнулся, представив сей скаутский отряд юных защитниц зелёных насаждений, марширующий по лесной опушке, и пробормотал себе под нос: — Так, а я-то здесь причём?

«…Но некоторые деревья легко доживают до пятисот и более лет. Связанные с ними махадриады называются старшими или дриальдальдиннами. Их количество очень незначительно: по всей земле едва можно насчитать более трех десятков тысяч таких долгожителей. Они обладают куда более широкими возможностями и привилегиями и способны накапливать опыт и обучаться, что ставит их на несколько ступеней выше гамадриад, предоставляя шанс выйти на более высокий уровень эволюции. Постепенно их влияние с одного дерева может распространиться на целую рощу и даже лес. В этом случае, живущие там гамадриады и иные обитатели переходят в их непосредственное подчинение».

— Вот, представляю, жили, не тужили, и вдруг, раз, появилось непрошеное начальство, — ухмыльнулся я, не отрываясь от текста. — И, тем не менее, причём здесь я?!

— Что ты, Василий, всё не так уж плохо, — возразил профессор, пропуская мимо ушей мой последний вопрос. — Старшие дриады, конечно, не подарок, и характер немного крут, да и умны даже слишком, но…

— Легко себе представить, дама, которой несколько сот лет, да ещё и старая дева, наверное, — я немного преувеличенно поёжился. Решил занять выжидательную позицию — сами обо мне вспомнят. Хотят говорить о дриадах — отлично!

— У них немного другое мнение по данному вопросу! — заулыбался Троян Модестович. — Тем более, что и мыслят они в этом направлении очень даже свободно и творчески.

— А я всё думал, о чём это шумят деревья? А они, оказывается, эротически фантазируют. То-то шелест листьев столь сладостно завораживает и тянет на размышления. Ладно. Читаю дальше.

«Около двухсот пятидесяти лет назад по сообществу дриад был нанесён массированный удар, унесший немало их жизней… — я озабоченно посмотрел на профессора. Тот махнул рукой, мол, чего объяснять, просто читай и всё. Я продолжил: — В связи со стремительным прорывом в области науки и техники были уничтожены огромные территории зелёных насаждений. Например, на острове Гаити почти все деревья были обращены в уголь, несмотря на то, что это привело к экологической катастрофе, грозящей смертью всем жителям острова. И так повсюду. Уничтожение деревьев резко сократило количество дриад. И если старшие дриальдальдинны способны защитить свои участки — их магия необыкновенно сильна, — то гамадриады совершенно беспомощны, и гибель их, как правило, ужасна».

Профессор вздохнул. Врахх оставил свою бутылку и сидел, задумчиво ковыряя в ухе. От комментариев воздержались оба.

Выдержав минуту молчания, я продолжил:

«В день лунного противостояния в год поющего единорога состоялся большой Совет пяти великих маххимус-дриальдальдинн, под чьим покровительством находятся пять основных земель планеты. После долгих споров и обсуждений была принята программа по защите оставшихся дриад, а с ними и деревьев, находящихся под их контролем».

— Их решение можно было назвать даже оригинальным, — сказал Троян Модестович. — Они решили действовать исподволь, в обход, не привлекая к себе внимания. Это был своего рода шедевр стратегического искусства, этакое внутреннее биологическое оружие. Sub certa specie…[31] Зачем уничтожать противника, если можно его изменить — взгляды, мысли, мотивацию — и при этом ещё получить массу удовольствия.

— Вы так об этом говорите, что можно подумать, вы попали в список испытуемых объектов, — пробормотал я. — Ну, и как? Приятно быть подопытным кроликом?

— Не без того, не без того… Кстати, кролик ведь не знает, что он испытуемый объект, как ты изволил выразиться, — профессор немного помолчал, глядя на меня задумчиво и сочувственно. Я так и не понял, серьёзно он говорил или нет. — Это была величайшая жертва и величайший дар людям. Можно, конечно, спорить, — чуть помолчав, сказал он и прочитал дальше вместо меня: — «Дриадам позволили вступать в контакты с людьми мужского пола, целью которых было рождение детей смешанной крови. Ребенок-дриальд, зачатый от дриады и человека, соединял качества отца и матери, гармонично совмещая в себе технологическое и природное восприятие мира. Оставаясь внешне обычным жителем города или деревни, который так же как все учился в школе, институте, работал, женился, воспитывал детей и т. д., он обладал способностью слышать Зов великого Леса, неся в своей душе Зерно Истины, передавая его своим детям и внукам», — он оторвался от чтения. — Лет сто назад, может меньше, учёные обнаружили у некоторых людей лишний ген, непонятно для чего существующий. Было отмечено, что имеющий его человек чаще других обладает паранормальными способностями. Сей доклад был изъят одной весьма специфической службой и там и растворился. А случаев смешных поначалу было множество. Да и сколько их было-то!!! Tempus omnia revelat.[32] Давно мы так не веселились, правда, Враххильдорст?

— Да-а-а… — тут же откликнулся тот. — Помнишь целительницу бабу Настю, которая лечила больных наложением на них живых кошек и собак? И ведь успешно! А малец один… забыл его имя. Так у него птицы, как попугаи, все подряд разговаривали. Да-а… Одна мадам чуть умом не тронулась, когда поняла, что по тараканам может погоду предсказывать. Те к дождю в ряд выстраивались, а перед магнитной бурей организованно к соседям уходили, оставляя её в полном ошарашенном одиночестве, — закатив глазки, дофрест предавался воспоминаниям.

— Да-да! Тронешься тут умом! — передразнил его профессор. — А случай в зоопарке?! Когда сторож сего заведения, всеми уважаемый дядя Лёша, извините, Ляксей Сямёныч, вдруг повадился спать в клетке с удавами. Говорил, что чувствует, как им у нас холодно и неуютно. Вобщем, за сотни лет можно многотомные труды написать, что кто-то, наверное, и делает в виде докладов и донесений. Но это лишь замеченные и зафиксированные случаи, а ведь большинство людей пока ещё не осознало степень своего изменения. Чудесные зёрна крепко спят в их неразбуженных душах.

— По вашим словам, дриады подвиг совершили, — задумчиво проговорил я, и веря, и не веря в услышанное. — А о людях тех вы подумали? Как им-то было?

— Ну, что ты, Василий. Конечно, подумали! — почти хором отозвались мои собеседники, а Троян Модестович договорил за обоих: — Теперь, мне кажется, весь природный мир только о них и думает. Мнения, кстати, очень сильно расходятся. Одно очевидно и несомненно — спасти человечество от тотального исчезновения, каким бы путём это не случилось, может только его слияние с природой. Возможно, не таким образом, но…

— Вы опять вернулись к тому, с чего начали.

— Конечно, и постоянно будем возвращаться! Все дороги ведут… куда? Правильно. Именно туда. Выход только один — не обособляться, а чувствовать себя частью единого целого под названием «живой мир», ощущая каждую его частицу, будь то пылинка на дороге, трава в лесу или же завод, успешно выполняющий план. Что же делать, людям придётся совместить в себе эти два несовместимые начала. Птица не полетит с одним крылом, человек не найдёт смысл бытия, если не распахнет двери своей крепости, в которую он сам себя замуровал, и не впустит туда все многообразные проявления существующей реальности. Так что вам надо лесным девам только «спасибо» сказать за открывшуюся возможность, даже если она минимальна и призрачна.

— А если люди не захотят? Ведь такое тоже может случиться. Ведь жили же они как-то раньше, и чем раньше, тем более в ладу с этой самой природой.

— Так то раньше! А теперь… Может случиться что угодно! Никто и не спорит, но только не надо делать из человеческой массы этакий бестолково смешаный винегрет. В финале судьба каждого будет зависеть только от его стремлений и мотиваций, но это — в конце. Unusquisque sua noverit ire via. Usque ad infinitum, usque ad finem, usque ad mortem, usque ad absurdum.[33] А сейчас всем дана некая возможность переосмысления жизни, и многие уже хотят переосмысливать. Правда, ещё не могут чётко сформулировать как, а только ощущают тревогу и понимают — дальше так жить нельзя. А как можно — для них пока тайна, покрытая мраком.

— Остаётся только дёрнуть за верёвочку, и мировой торшер зажжётся, всем станет светло, тепло, и прорастёт в душе крупа истины! — моя ирония прозвучала грустно и неубедительно. — И как это будет выглядеть? Вместо волос на груди заколосятся ростки пшеницы или полезут зелёные листья?

— Нет, конечно, нет! — почти ласково возразил Троян Модестович. — Ничего подобного не случится, хотя тебе, Василий, это и пошло бы: к рыжим волосам — зелёные побеги. Классическое сочетание! Ingenui vultus puer ingenuique pudoris…[34] Ладно, шучу. На самом деле, внешне никто ничего, может, и не заметит. Изменения будут происходить постепенно и на всех уровнях — физическом, эфирном и т. д. Надеюсь, ты понимаешь, о чём это я? Проще говоря, проснётся лишний ген, сработав как бомба замедленного действия, провоцируя перестройку на молекулярном уровне, очищая и обновляя организм, создавая его практически заново. А если… si finis bonus, laudabile totum![35]

— Суперлюди. Но ведь это же бред!

— Mirabile dictu[36], но… почему же бред? Наш организм итак постоянно обновляется каждые десять лет — весь целиком, включая кровь, ткани, кости. Правомерно говорить о полной смерти человека, так как по прошествии этого срока от него не остаётся вообще ничего, ни одной клетки, ни одной капельки или волоса. Можно сказать, что тело — абсолютно иное, новое, вновь рождённое, вот только свежий вариант в большинстве случаев, к сожалению, несколько хуже предыдущего, — он посмотрел мне прямо в глаза: — Загляни в себя! Я же вижу, что ты согласен.

— Когда-то в детстве я почему-то верил, — задумчиво и осторожно я перебирал далёкие воспоминания, — что никогда не буду дряхлым, что со временем на финишной прямой мне будет выдан приз не в виде обязательного старческого маразма, больничной койки и груды бесполезных таблеток, а в виде бесценного багажа мудрости, здоровья и силы. Однажды я безрассудно смело заявил себе, что лучше уж умереть, чем пИсать под себя, брюзжать и портить нервы окружающим. И вот по прошествии лет, оглядываясь назад, мне нечего добавить или изменить в том обещании. Я полностью согласен с тем, как вы говорите, давно исчезнувшим мальчиком. Мало того, он живёт во мне и сейчас, и я иногда слышу его голос. Verum est…

— Verum est quia absurdum,[37] — закончил за меня Троян Модестович. — Браво, Василий. Браво! Не ожидал от тебя таких способностей к языкам и ярким воспоминаниям.

— Я и сам от себя не ожидал…

— Всё когда-нибудь случается впервые! Не беспокойтесь, молодой человек, это не затянувшийся приступ маниакальной депрессии. Я, как ты понял, возвращаюсь к нашему разговору, правда, к конкретному мальчику, жившему двадцать лет назад, это тоже имеет весьма отдалённое отношение. Я предполагаю, что зерно истины — зов леса, совесть, назовите как хотите, — присутствовало у тебя с первой же секунды рождения, не говоря уже об утробе матери. И ты не единственный: каждый второй, третий или пятый, не знаю, но таких, как ты, очень и очень много. Вы, несомненно, неповторимо разные, но не стоит вас сваливать в одну кучу. И всё же нечто общее, объединяющее вас — есть. Конечно, большинство людей способно воспринимать мир как единое гармоничное целое, возможно, даже и без пресловутого зерна истины в душе. В конце концов, бог с ним с этим героическим экспериментом, которым так гордятся древесные дамы, но вся проблема в том, что это народное большинство преспокойно, аморфно, амёбообразно существует в своем кисельно-студенистом пространстве и ничего не хочет менять. Вам не кажется, юноша, что мы пошли по кругу?

— Да, есть такое ощущение, — откликнулся я. — Проблема всеобщего спасения, как привязанная, следует за нами безотрывно. Кто-то однажды мне сказал, что если удастся спастись самому, то рядом спасутся тысячи. Может, стоит пойти этим путём? А там глядишь, остальные и сами собой как-то выкарабкаются. И действительно, ни к чему притягивать сюда дриад за их прелестные ушки — пусть себе живут спокойно в своих женских героических глупостях, думая о том, что это именно они спасают мир.

— А ты хочешь сам? Ладно, ладно!.. С тобой, говоришь, разобраться — и кто ты у нас таков? Вот я смотрю на тебя, смотрю и думаю, кого же ты так сильно мне напоминаешь? Кого-то хорошо знакомого. Но кого?! — Троян Модестович многозначительно помолчал, прищурил глаза, разглядывая меня то под одним углом, то под другим. Вздохнул. — Пока не даётся мне в руки твоя призрачная бабушка. Или прабабушка? Или ещё дальше? В конце концов, tempus omnia revelat![38] Есть у тебя в семейной биографии какая-нибудь история, граничащая с чем-то неправдоподобным — с тем, во что не верят и, тем не менее, тайком передают внукам и правнукам?

Он даже подался вперёд, вдруг оживившись и глядя на меня столь нетерпеливо, что я передумал говорить заранее приготовленную фразу, замолчал и надолго задумался.

Он ждал.

В моей голове бессвязно возникали, проносились и исчезали лица, даты, обрывки событий, но все старания были тщетны — одна пристойная и прозаическая банальность и ничего более.

— Можешь не комментировать, — усмехнулся профессор. — Твоё лицо как раскрытая книга, итак видно, что поиск окончился ничем. Лес с ними, с родственниками. Может реликвия какая-нибудь имеется? Лучше бы, чтобы с дарственной надписью и прилагающейся фотографией в полный рост. Шучу, можно без портрета — я непривередливый.

— Да вроде нет никаких реликвий. Вот только крестик мама носит, даже в бане не снимая, хоть сама и неверующая. А крестик тот странный, скорее на руну похожий, деревянный, витой, как будто и не вырезанный вовсе, словно ветка сама в узелок завязалась. Он у мамы с детства. Передается эта вещица по женской линии и вроде бы приносит удачу.

— А откуда взялась, не вспомнил?

— Да тут и вспоминать нечего. История на три копейки! Вроде бы прапрадед мой был женат на приёмной дочке лесника. Совсем недолго. Та родила ему ребенка, девочку, и сбежала, как в воду канула. Болтали, что медведь загрыз… Ерунда! Какие там медведи? Отродясь не водились! А девочка та — моя прабабушка — рассказывают, странная была, слегка умом тронутая, нелюдимая: только с птицами да кузнечиками и играла, а других детей сторонилась. Правда, потом отошла, с отцом в город жить переехала, а большая стала — выучилась на ветеринара. Сам бог велел, раз ей с животными здорово удавалось. Да у меня мама тоже ветврач, получается, что потомственный, в третьем колене, — с каждым предложением я рассказывал медленнее и медленнее, как будто бы слышал это впервые и от постороннего человека.

Профессор аж подскочил с кресла, собираясь что-то сообщить, но не успел.

— А я всегда говорил, что твои рыжие кудри, Васёк, далеко неспроста, — Враххильдорст, уже изрядно захмелевший и от этого настроенный благодушно, решил, наконец, поучаствовать в разговоре. Но последующая его тирада так и не была высказана, прерванная раскатистой отрыжкой, плавно перешедшей в мучительную икоту. Замахав ручками, он с мольбой в вытаращенных глазках посмотрел на Трояна Модестовича. Тот изучающе обошёл меня вокруг и продолжил за дофреста, пытаясь попадать в промежутки между душераздирающими звуками:

— Принимая во внимание твои, Василий, рыжие кудри, как изволил выразиться Враххильдорст, немного вытянутый разрез глаз тоже не очень часто встречающегося чуть золотисто-зелёного цвета, и… позволь тебя повернуть и заглянуть за правое ухо, вот же она — probatio liquidissima![39] — родинку в форме трилистника на обратной стороне мочки, можно сделать осторожное предположение относительно твоей родословной.

— Вы меня как породистого щенка рассматриваете — родословная, масть, лапы, уши. Глядишь, скоро на выставку поведёте за золотой медалью и дорогим ошейником!

— А как же, пренепременно! Но это в будущем, а сейчас, в настоящем, скажи мне, пожалуйста, в каком лесу резвилась твоя прааа…бабушка? Естественно, перед тем как быть съеденной медведем. Название сего загадочного места сохранилось в ваших семейных хрониках?

— Да что в нём загадочного-то? У нас там и домик есть, старенький правда, почти развалился. А леса те давно уже объявлены заповедными — Солнцевские заказники. Это в двухстах километрах от города по южному направлению, — я хотел ещё что-то добавить, но по выражению профессорского лица понял, что говорить больше ничего не придётся.

Троян Модестович, резко крутанувшись в направлении компьютера, застучал клавишами, через минуту откинулся и картинно поманил рукою:

— Прошу знакомиться — твоя дальняя родственница и прааа…прааа…родительница… Великая герцогиня Лаас Агфайя Хаэлл! — маха-дриальдальдинна, владеющая девяносто девятью лесами и рощами, живущая уже более… более чем. В случае с данной особой опасно даже думать о количестве прожитых ею лет: вдруг узнает о посетившем нас дерзком интересе — хлопот не оберёшься! Лучше просто делать комплименты, по возможности изысканно умные.

Дама, изображённая на экране, заслуживала не только комплиментов, но и откровенного восхищения, потому что была прекрасна. Не как женщина — скорее, как вечерний осенний лес. Её красота сияла тем совершенством, которое приводило меня когда-то в трепет. Может, я был ещё слишком молод и мало встречал женщин, но я готов был спорить — передо мной была одна из тех, редчайших, которые кажутся слепленными из другого теста. На вид ей можно было дать не более тридцати пяти. Она улыбалась одними глазами, а плотно сжатые губы выражали презрительное спокойствие. Волосы действительно были такого же глубокого рыжего цвета, как и у меня. Или, скорее, у меня были, как у неё?

На этом сходство и кончалось.

— Хороша?! — прищёлкнул пальцами профессор. — Весьма скандальная особа! Одна из немногих, отказавшихся подчиниться решению всеобщего Совета, за что, между прочим, и понесла серьёзное наказание. Её лишили некоторых прав, званий и территорий, а в назидание другим строптивым дриадам, не желающим ничего видеть дальше опушки своего леса, обязали родить детей смешанной крови, чтобы великое зерно дриальдальдинны-махадриады смогло размножиться и передаться по наследству, неся людям и деревьям надежду на спасение. Пусть не думает, что она особенная, absque omni exception![40] Употребив весь свой ум, изворотливость, связи, угрозы и обещания, Лаас Агфайя избежала оскорбительного для неё принуждения, — да уж, necessitas caret lege![41] — при этом ещё и сумела вернуть себе все отнятые леса, титулы и привилегии. Хм!.. Оказывается, она, всё-таки, родила единственного ребенка, правда, особо не обременяя себя родительскими заботами. Вообще-то, легче представить умиляющегося дракакурда в окружении вылупившихся куксов, нежели эту даму с младенцем на руках. К тому же её всегда заботила идеальная фигура и великолепие бюста, полностью исключающие радости и заботы материнства.

— Представляешь, Троян, я сплю и вижу, как мы познакомим эту чопорную леди с её симпатичным нежданно-негаданным отпрыском. Вот это будет номер!.. — Враххильдорст мечтательно зажмурился.

— Спорим на сто бутылок лимонада, что тебе не удастся даже приблизиться с Василием к герцогине, не то что заговорить. А если случится чудо, и она примет его как родного, я, клянусь книжными полками, исполню любое твоё желание! Однако… Adhuc sub judice lis est![42] И надо же так размечтаться! Caelum capite perrumpere conaris! [43]

— Ловлю на слове! И оставь в покое мою гениальную голову и, тем более, небо. Ха!.. А я уже, кажется, кое-что придумал! — нетерпеливо затряс оттопыренным хвостом дофрест. — Что ж… Я получу тройную радость: от зрелищного воссоединения семьи, исполнения моего желания и огромного количества лимонада, поскольку моё желание будет о нём, о нём и только о нём. Я вижу, что ты уже испугался и передумал. Поздно, батенька, поздно!

— Ничего я не испугался! Absurdum![44] Это тебя уже пьянит пока не выигранный и, соответственно, не выпитый лимонад. Успокойся — он пока не твой. Лучше подумай, как воплотить в жизнь свою нереальную идею.

— Даже и не собираюсь! Жизнь прекрасна и удивительна, а споры решаются сами собой, по мере прохождения событийного ряда.

— Словосочетание-то какое знаешь — «событийный ряд». Нет, чтобы сказать по-простому: поживём — увидим! — не унимался Троян Модестович.

— За «простого» ты мне ещё ответишь. Я очень сложный, глубокий, мудрый и всеми уважаемый дофрест, — тут Враххильдорст опять икнул, и это несколько подпортило весомость его заявления. Ничуть, однако, не смутившись, он продолжил: — А ты на слова реагируешь, как катт на гнездо иичéну.

Тут я не выдержал, оторвался от досье на мою прапрабабушку и, глядя на дофреста, воскликнул:

— Пожалуйста, можно я дочитаю, интересно же! Троян Модестович, на вас одна надежда, возьмите нашего ува-жа-е-мо-го Враххильдорста и, если вас это не очень отяготит, прогуляйте его по периметру зала: он хоть в себя придёт, а я пока быстренько дочитаю. В конце концов, она мне, всё-таки, какая-ни-какая родня, хоть и в N-ом колене. Я, правда, быстро…

— Et tu, Brute,[45] — улыбнулся Троян Модестович. — Ты посмотри, Враххильдорст, мы ему, оказывается, мешаем. Где благодарность?! И как быстро он, однако, осваивается, если не сказать иначе. Теперь уж молчите, молодой человек. Ладно, мы уйдём, но недалеко и ненадолго! — он заговорщически подмигнул дофресту. — У меня тут за поворотом спрятан в стене выдвижной бар с оч-чень приличным коньяком в ассортименте — Хенесси Ричард третий, отличнейший купаж — слышали о таком? И что вы смотрите на меня, ува-жа-е-мый, — он очень точно спародировал мою интонацию, — с такой отчаянной надеждой во взоре? Коньяк вам уже не в радость? Тогда ответьте мне на элементарнейший вопрос: а знаете ли вы, что такое «кока-кола»? Нет? Ну-у-у, батенька, я вас умоляю! Пройдёмте, пусть сей юноша грызет сомнительный гранит знаний всухомятку. В гордом одиночестве к тому же. Ergo bibamus![46]

Воцарилась тишина.

2

Я читал, погружённый в невероятные, сказочные истории существ, очень разнообразных внешне, чьи жизни тянулись столетиями или трагически обрывались раньше срока.

Вот, например: ближайшая родственница, названная сестра моей прародительницы, дриальдальдинна, — великая герцогиня Эвил Сийна Хаэлл — не менее экзотическая особа, обожающая бои дракакурдов с дикими каорхарами, печёные лиловые персики в соусе из редчайшего корня Cicutra Verosa[47] и, в отличие от своей разборчивой подруги, частые беспорядочные связи с мужчинами, независимо от того, кем эти мужчины являются. Говорят, что она была замечена даже с грольхами и лешайрами. Мнения разошлись только в количестве и комбинации участников, что, кстати, никак не задело чувств и достоинства самой герцогини. Обычно, как сообщали многочисленные документы, сплетни и наговоры лишь стимулировали её неуёмную натуру.

Далее: ближайший советник королевы, сильс — лорд Йафэй Рист Хросс — с виду милейший старик, которому больше бы подошли шлёпанцы, халат и трубка, чем управление некоей конторой под безликим названием «Лесное сообщество коммерческих и гражданских консультаций», но с небольшой пометкой в тексте, — смотри сноску код 31783, - отсылавшей меня к тайной организации по решению насущных государственных проблем. Старо как мир. Под внешностью респектабельного джентльмена скрывался местный пожилой Джеймс Бонд со всеми вытекающими последствиями, что только ещё раз подтверждало золотое правило минного поля, призывающее к осторожности и ещё раз к осторожности.

Его единственный сын, тоже сильс, тоже лорд — Енлок Рашх Хросс — имел безукоризненное, тщательно прорисованное лицо леонардовского condottiere, где каждая черта несла отпечаток ума и благородства. Впрочем, впечатление могло быть ошибочным: порой я наблюдал, как даже самые красивые лица являлись таковыми, лишь оставаясь неподвижными. Нечто же скрытое, глубинное, отталкивающее проявлялось, как только они приходили в движение. Мои предположения не были безосновательными и теперь: едва я посмотрел молодому лорду в глаза, как тут же подумал — эти глаза лучше было бы прятать под чёрными очками или держать зажмуренными. Лицо источало благонравие, а они не лгали и выглядели как глаза змеи, безжалостной и смертельно опасной. Первое впечатление, приправленное этим взглядом, наводило на мысль, что сильс был не тем, кем старался казаться. Кем же тогда, на самом-то деле? За ответом пришлось бы прыгать в тёмную бездну, ибо чем дольше я разглядывал портрет, тем сильнее он притягивал и настораживал меня. Каждой своей чертой, каждой деталью, начиная от гениального рисунка рта до изящной серьги в левом ухе в виде дракона, кусающего свой хвост, он будто рассказывал о некой страшной тайне, надёжно спрятаной и преданой забвению. Пожалуй, только широкие, слегка надломленные брови напрямую указывали на его властную натуру, свойственную личностям неординарным и излишне самоуверенным. Что ж, тут ему можно было только посочувствовать, ибо старший Хросс явно не собирался уступать место Хроссу младшему — своему единственному сыну, которому, с одной стороны, и так дозволялось многое, а с другой стороны, как я понимаю, никак не удавалось обойти своего влиятельного отца. Впрочем, куда же выше? Выше только королева…

Кстати, вот и о… нет, ещё не о королеве, а о королевской наставнице — отдельная внушительная глава — о старейшей из племени оборотней вар-рахáлов клана птигонов, Фрийс’хе пти Рахáл, оберегавшей и воспитывавшей нынешнее юное Величество.

Что-то шевельнулось в моей душе, вырастая в тревожное предчувствие, долгожданную недосказанность, далёкое воспоминание. Кажется, Динни как-то пару раз упоминала это имя, а может похожее, сразу же после смерти её бабушки. Не знаю почему, но раскрывая документ, я надеялся увидеть знакомые старческие черты, однако около её имени была запечатлена лишь большая птица, чем-то напоминавшая серую сову, видимо олицетворявшую основной облик сущности птигонов.

Далее было написано, что большинство вар-рахалов (оборотней) — будь то птигоны, существующие бóльшую часть своей жизни в птичьем обличье, вулфы, принимающие вид огромных волков, катты, предпочитающие ласково-свирепые повадки лесных кошек или змиуры, использующие за образец мудрость и спокойствие змей, — при необходимости могут принимать любой человеческий образ, некогда ими увиденный. Но тут же делалась сноска, что ввиду их чрезвычайной гордости, они, как правило, выбирают себе один единственный прототип на всю жизнь. Ниже прилагалась схематическая фигура человека без каких-либо отличительных признаков, зато ещё ниже значился длиннейший список заслуг каждого представителя племени в отдельности, который, естественно, я и не собирался читать, с упорством барабаня по клавишам, глядя в светящийся экран, ища неизвестно чего, выхватывая из текста имена, отдельные события и даты. Вар-рахалы. Дальше. Дриады. Дальше. Дэльфайсы. Дальше. Сильсы… Опять сильсы?

«Сильсы — высшие изначальные сущности, живущие с момента образования мира, но ему не принадлежащие, пришедшие из-за Предела Вселенной». Понятно, явились неизвестно откуда и, небось, к тому же и командуют. Хотя нет — если они умны, то к видимой власти, скорее всего, не рвутся, формируя ситуацию интригами, советами и угрозами. Ах да, ведь главный советник королевы, этот… лорд Хросс, он же сильс! Что ж, надо признаться, они преуспели. Тогда вступает в силу правило номер раз: от сильных мира сего держись ка-ак можно дальше.

Дальше. Грольхи. «Злобны, хитры, осторожны, агрессивны. Информация закодирована. Код № 6666». Хм, и тут есть белые пятна… или чёрные дыры?

Сколько всего, надо же! Одних названий, заковыристых и понятных, грозных и смешных хватит на увесистый том. По каждому виду существ или отдельной выдающейся личности — целые художественные отступления — маленькие главы чужой удивительной жизни. Хотя нет, вот опять, как и в случае с грольхами, про кого-то всего две сиротливые фразы:

«Хийсы — трансформирующиеся рэйвильрáйдерсы, в виде почётного исключения причисленные земными вар-рахалами к своему племени оборотней. На самом же деле родина хийсов — …» А после тире опять значился какой-то умопомрачительный пятизначный код пресловутой секретности, набрав который, я обнаружил чистый документ, то ли предварительно стёртый, то ли ещё ненапечатанный. Таинственные рэй-виль-рай-дерсы пожелали остаться в не менее таинственной неизвестности.

Так, дальше. Конгрессы, советы, балы…

Я глянул на часы, прислушался к оживлённым голосам в отдалении — импровизированная пьянка постепенно достигала апогея, мне же сколько ни пей, догнать их было невозможно, вот и не пойду туда! — решил напоследок не читать подряд, а воспользоваться поисковой системой, наугад введя: «Великая лесная Королева». Компьютер натужно загудел и неожиданно быстро выдал список. Кликнув по первому попавшемуся названию, я с недоумением уставился в ночное звёздное небо, развернувшееся во весь экран.

Хм. А дальше пошла сплошная астрология, планеты, кометы… Причём же здесь лесные угодья? К тому же — опять Мардук?! Так, в момент построения планет земля стонет и страдает, живое гибнет, деревья превращаются в пепел, птицы обугливаются на лету… Я уже понял, что будет не сладко, а глобально гадко. Лекарство от смерти-то прилагается? Так… не то, не то, не то, опять не то… А вот, интересно: «Как некое отражение, отклик на всеобщую мольбу планета порождает необычную сущность, совмещающую в себе единый принцип жизни, способность гармонизировать и уравновешивать, разрешая неразрешимое, соединяя несоединимое, давая толчок к началу трансформации на всех планах бытия. В мир приходит Великая Королева всего живого, рождаясь в том народе, который наиболее полно на данный момент отражает существующую реальность. После выполнения своей миссии Королева исчезает так же невероятно, как и появляется — из ниоткуда в никуда. Последнее пришествие Королевы было вызвано прилётом планеты Мардук, совпавшим с парадом планет Солнечной системы, что уравновесило противостояние сил, удержав Землю от несвоевременного тогда расслоения». Было бы интересно заглянуть в лицо этого главного принципа… Ну-ка.

Друг-ящик опять загудел, щёлкнул и выдал целый раздел под названием «Исторические документы», в котором обнаружилось ещё с десяток папок. Вскрыв одну под грифом «Картины», в ожидании пока загрузится долгожданное изображение, я тихонько отстучал по столу жизнеутверждающее «Сердце красавицы склонно к…» и повернулся к экрану, на котором уже появилась верхняя часть лица.

Знакомые чуть вьющиеся светлые пряди, украшенные сверкающими каплями росы или, может, драгоценными камнями, освещённые сбоку неярким утренним солнцем, которое превращало ореол волос в подобие нимба, чистый высокий лоб с едва заметными вертикальными морщинками меж гордо изогнутых бровей…

В вакууме тишины я ждал продолжения. Серая пелена экрана опадала, постепенно, послойно проваливаясь вниз и отставляя мне женский портрет.

Непривычный цвет спокойных ласковых глаз, состоящих из россыпи синих звезд и комет, фиолетовыми и кобальтовыми росчерками разлетающихся от бездонного центра, прямой нос с изящным вырезом маленьких ноздрей, чуть приоткрытые улыбающиеся губы…

Имя, уже готовое сорваться навстречу любимому облику, так и осталось непроизнесённым.

Это была она и не она. Как отражение в слегка изогнутом зеркале — чуть темнее глаза, более синие и серьезные, чуть тоньше губы и прямее нос — как если бы существовала её старшая сестра, невероятно близко на неё похожая, растворившаяся давным-давно в глубине времён и миров и призрачным немыслимым сходством проступившая в чертах своей младшей сестры.

Я грезил наяву, погружаясь в омут воспоминаний, в бездонный ларец желаний, тяжёлым грузом покоящийся у меня на сердце. Диллинь Дархаэлла, Великая лесная Королева, как занесло тебя в мир людей, для чего? Что искала ты среди нас? Или это насмешка судьбы надо мной? И над тобой? Воистину знание умножает скорбь души. Может, лучше было пребывать в неведении? Понятно, почему ты, но почему я? Все вопросы оставались без ответов. Пока. Я точно знал, что они где-то есть, эти самые ответы, готовые, упакованные и перевязанные ленточкой, с моим именем на обёртке, ждущие за каким-нибудь следующим поворотом этой странной истории.

Я смотрел на всё-таки чужое лицо, а видел тебя. Как будто не было этих лет, разделяющих и одновременно пока ещё связывающих нас. Память услужливо развернула страницу беззаботной юности, тщательно спрятанную даже от самого себя.


…Мы договорились встретиться, но я опоздал. Побежал искать Динни в лес, на наше заветное место. По дороге вдогонку пошёл дождь, тёплый летний дождь, дробно стучащий по нервно вздрагивающим листьям, с трудом прорывающийся через них и опадающий в пересохшую землю. Словно отвечая на благодарный вздох почвы под ногами, капли застучали всё быстрее и быстрее, сливаясь в единые прозрачные жгуты, живыми столбиками упирающиеся в грозовое небо. Откуда-то сбоку неожиданно буйно ударил солнечный свет, проходя сквозь водопад дождя тысячами бликов крошечных светил. Я шёл среди феерического великолепия огней, проходя под радугами как под разноцветными воротами, отмечающими весь мой путь до озера. Ещё издали я услышал её смех — казалось, что это просто дождевые капли звенят, ударяясь о поверхность воды. Я заспешил напрямую через мокрый кустарник, выскочил на берег и вдруг увидел купающуюся Динни. Она меня не заметила, увлеченная игрой с рыбками, стайкой мелькавшими у её колен. Дождь опять усилился, на стыке вод вздувая пузыри, превращающие поверхность озера в пупырчатую кожу невиданного зверя. Распугав рыбок резким движением, Динни тряхнула головой, собирая в пучок волосы, до этого скрывавшие её наподобие накидки, и, запрокинув лицо, разведя в стороны руки, подставила под сияющие струи своё обнажённое тело. Я непроизвольно шагнул назад под защиту ветвей, растерянный, оглушённый, понимая, что с каждым мгновением у меня всё меньше шансов выйти, посвистывая, и как ни в чём не бывало спросить: «Привет, как водичка?». Я стоял и смотрел, наплевав на все условности и запреты, потому что именно в такие мгновения и приходит ощущение того, что ты живёшь и любишь по-настоящему. Я стоял и смотрел, вспоминая и удивляясь, как же я пропустил тот момент, когда из угловатой смешливой девчонки она превратилась в красивую молодую женщину. Я стоял и смотрел…

Потом повернулся и молча ушёл.

Тогда я впервые задумался о том, что мы давно уже не дети, и что разницы в возрасте для любви не существует. Но, увы, в молодости мы неспособны ждать — время измеряется монотонной бесконечностью, а необдуманный кивок головы в чужую сторону, глупое неосторожное слово может повлечь за собой непредсказуемые последствия. Человеческая жизнь якобы не стоит ничего, а смерть воспринимается как игра воображения. К сожалению, за ошибки молодости порой приходится расплачиваться все последующие годы. И даже смерть иногда не является достаточно весомой и убедительной ценой.

Неожиданно напомнил о себе компьютер, что-то прогудел и, щёлкнув, затих.

Изображение дрогнуло и истаяло цветными точками, оставив после себя чёрный прямоугольник такого густо непроницаемого цвета, что он казался дырой в пустоту. Намерение у меня родилось самое идиотское, но я решил с собой не бороться и протянул руку, собираясь коснуться экрана. «Не стоит… этого… делать…», — голос был неприятный, безжизненно тихий и, тем не менее, властный. Я завертел головой — естественно, никого не увидел. Лишь вокруг сгустилась тишина, как будто бы я угодил под стеклянный колпак. «Условности, опять условности… Не надо суетиться… Сегодня мы хотим… говорить, не убивать… Только говорить». Опять магары?! И зачем я им нужен? Почему именно я?… Хм. Поговорить им, видите ли, надо… Ну, да. Убить всегда успеют, слышали уже про такое. С их точки зрения подопытная крыса должна быть благодарна за продолжение эксперимента, а не за смерть во имя науки? Что-то горячее и тяжёлое недовольно зашевелилось на моей груди под рубашкой, очень своевременно напоминая о своём присутствии. Я улыбнулся и накрыл рукой королевскую печать. Отчего-то полез в карман, достал жемчужину и положил перед собой. Она гневно светилась красным. Ах вы мои бдительные! Втроём нам никто не страшен. Мне сделалось легко и безудержно весело. Я представил, что опасный гость как бы не настоящий, а нарисованный, и тут же окончательно успокоился, откинувшись в кресле, по примеру Трояна Модестовича важно взгромоздив ноги на стол — грязными подошвами по направлению к монитору. Достал сигарету, но закурить не успел.

«Мы вполне понимаем ваше человеческое желание поиграть в героя. Это позже. У вас непременно будет такой шанс, но сейчас у нас мало времени, а поговорить необходимо». Теперь, кроме звучащего в голове холодного шепота, прямо передо мной, зависнув в черноте, неспешно ползла светящаяся полоса готического шрифта.

— Что нужно-то? — беседовать с непрошеным гостем не хотелось совершенно, но где-то в глубине меня разгоралось любопытство: «А что будет, если все-таки?..»

«Нужно-то вам — остаться живым и невредимым, как минимум. Как максимум, мы можем доставить вас в конечную точку вашего путешествия. Немедленно. И вы встретитесь со своей возлюбленной. Взамен мы ничего не требуем — своим согласием вы решите проблемы многих».

— С чего это вдруг такая благотворительность? — насупился я. Упоминание о Динни ушатом ледяной воды как нельзя вовремя вернуло действительность. — От вашего предложения несёт сэконд хэндом: не ново и уже где-то применялось. Нет уж, увольте. Да и вообще, я не ищу лёгких путей, а бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Тем более, не люблю, когда мотивы собеседника мне непонятны. Испокон веков такие альянсы приводили на плаху.

«Зря. Другого раза не будет. Вы не понимаете, от чего отказываетесь».

Экран за моими ботинками вдруг сгустился голубым. Изображение вновь ожило, дыша дождевой прохладой и набегающими волнами. Из озера прямо на меня выходила освещённая солнцем Динни. Мокрые волосы струились по плечам и спине, спадая почти до колен. Влажная кожа на груди и бёдрах при каждом шаге переливалась и вспыхивала множеством радужных искр. В памяти опять всплыла картина Боттичелли, только теперь Афродита была мне знакома. Знакома, желанна и… недоступна.

Что ж, как всегда — игра без правил. Получи-ка опять ниже пояса. А чего я, собственно, ждал?

Печать неожиданно рванулась вперёд и, сдёрнув меня с кресла, увлекла моё тело за собой, в полёте скорректировав направление удара. Головы. Естественно моей. Прямо в центр экрана. Гол. Десятка. Бис… Чуть отдышавшись, растирая стремительно растущую на лбу шишку, я сидел около разбитого монитора, глядя то на паутину трещин, солнышком разбегающуюся от середины, то на печать, скромно висящую как ни в чём не бывало на своём обычном месте, то есть, на моей многострадальной шее. Увидев упавшую на пол вторую свою спутницу, ставшую привычно жёлтой, я машинально нагнулся, собираясь её поднять. Тут же надо мной бухнуло, слегка посыпав стеклышками, и повалил густой дым. Подхватили почин соседние мониторы, ответно разбрасываясь экранами и беспорядочно вспыхивая то тут, то там. Запихнув жемчужину в карман, я ползком в нижнем ярусе отступил под прикрытие широченного директорского стола.

Прибежал Троян Модестович, засуетился, подпрыгивая и что-то крича про винчестеры и «убитую» систему.

Следом притащился, волоча хвост и безвольно поникнув крыльями, Враххильдорст. Пьяно икнув, полез на ближайший стол. Покряхтел. Перекинул через край толстое брюшко. Наконец, как-то преодолев подъём, он выпрямился, обведя окрестности мутным взором, резко хлопнул ручками и, видимо для убедительности, что-то визгливо прокричал в пространство. После чего его вырвало вниз, прямо на шикарное ковровое покрытие. Неизвестно, какая из произведенных манипуляций подействовала более всего, но дым и буханье прекратилось тотчас же, пелена рассеялась, открывая нашим взорам прискорбнейшее зрелище грандиозного погрома. Посреди всего этого безобразия с немым укором на лице восклицательным знаком возвышалась фигура профессора.

— Ну, Ва-а-ася, hrenus тебя дери… Amabilis insania! Destruam in zadus, perdus, pizdus, mordus ex auribus asinum! Da chtob teba pripodninum et horribile pripustinum! Senilis progresus! Mus in pice! Bla… bla… bla…[48] — он судорожно вздохнул и чуть спокойнее продолжил: — Ну… Sit modus in rebus[49], студент бешеный. Asinus in tegulis![50] Ну нельзя же так часто и так продуктивно, ex abrupto[51] разносить всё вокруг. Или кто-то за тобой охотится? Не пойму, у тебя что, спина крестом помечена? Или что-нибудь пониже спины?! Ты случайно фамильное серебро у кого-нибудь не позаимствовал? А?! Почему вдруг такой интерес к твоей скромной персоне? XY(z)…!!!

— А меня преследуют? — начал было я и осёкся.

— Ex Cathedra![52] Именно так! Оглянись вокруг — явно присутствует injuria realis[53]! Даже беглого взгляда достаточно, чтобы констатировать факт бандитского нападения. Или ты будешь упираться, настаивая на том, что здесь имело место землятресение?

— Ладно, Троян. Не видишь, ему и без нас тошно, — вытирая рот, вступился за меня Враххильдорст. — Сейчас вон, по моему примеру, его ещё и вырвет на многочисленные факты и доказательства участия-причастия к, как ты выразился, бандитскому нападению. К тому же, сам ведь говорил, что здесь всё мираж, иллюзия, обман зрения, так что будь добр — окажи услугу, уж помаши руками, сделай, как было, а то спать ложиться среди мусора неэстетично. Могу перевести: magis inepte, quam ineleganter…[54] Да, Вася? Или тебе уже всё равно?

Мне было всё равно. Как говорится: по барабану, до лампочки, едино и без разницы, короче всё-рав-но! Плевать на жуткий бардак и чихать на звучную латынь.

Устроившись в ближайшем кресле, я вытянул ноги и устало закрыл глаза — пусть хоть рота пьяных дракакурдов скачет верхом на пушистых каттах, а мне бы хоть пять минут — в тишине и покое — с мыслями собраться…


Что ж… Свобода — понятие относительное. Спросите у цветка — свободен ли он, или корни — это цепь, которая приковала его к кормилице-земле? И он обречён в своём заточении? А может быть, для него не существует этого плена, потому что он никогда о нём и не думает? Тогда, может быть, свободен баловень-ветер, качающий его листья? Стоит только спросить его об этом… Безбрежный мир переплетений, связей и пут. Бесконечный лабиринт. Может, тогда свобода — это только миг перед уходом, когда ты, наконец-то, остаёшься только наедине с собой и со смертью?

ГЛАВА 8. Лес

Зеленый лабиринт души подобен лесному царству,
Ибо он огромен до бесконечности.
И входов в него множество.
Да выход только один,
крошечный, как укол новорожденного комара.
1

— Милая Фрийс’ха, мне так тревожно сегодня. С момента моего возвращения прошло всего несколько лет, а я только теперь постепенно начинаю осознавать, зачем я пребывала среди людей. В груди, вот здесь, растёт и копится чувство тревоги и ожидания неотвратимой беды. Я ощущаю каждое дуновение ветра, трепет листьев за тысячи миль отсюда, слышу, как отчаянно крикнул пойманный умирающий зверь, тысячи зверей, сотни тысяч — крики, шепоты, мысли, чувства. Вокруг тысячи тысяч, миллионы, бесчисленное количество сущностей, населяющих наш мир. И не только птицы, звери и растения — мудрые сильсы, беспечные дэльфайсы, ненасытные грольхи, лешайры, кикиморры, вар-рахалы, корневики, дракакурды, русалки, гномы, черхадды, йокли, хуччи, крошечные дараины — множество множеств форм жизни… Я везде и нигде. Одновременно мне понятны мысли и чаянья людей — совершенно иные и, как ни странно, такие же. Мне тяжело. Невыразимо тяжело!..

— Это душа, моя госпожа. Величайший дар и величайшее испытание. Но только она знает ответ на мучающий Вас вопрос.

2

Дофрест заворочался у меня подмышкой, в довершение ещё и начал икать, ритмично вздрагивая брюшком. Наконец, окончательно проснувшись, он широко зевнул, громко хрустнув челюстями, и уселся мне прямо на грудь увесистой теплой тушкой.

— Вась, перестань притворяться. Ты давно ведь уже не спишь.

— Нет, сплю.

— Нет, не спишь. Открывай глаза, а то в нос рыгну!

— Будешь угрожать — в карман засуну!

Из вредности, зажмурившись посильнее, я попытался спихнуть Враххильдорста, но он удержался, крепко уцепившись ручками за карман моей рубахи. Упорно не желая просыпаться, я попытался опять погрузиться в желанное сновидение, но состояние было утеряно безвозвратно: я слышал, дышал и чувствовал. Я проснулся. Мало того — что-то жёсткое ощутимо врезалось мне под лопатку, а над головой кто-то свистел и копошился, сыпля сверху мелким мусором.

То, что я принял за ковёр в библиотеке, оказалось толстым слоем мха, покрывавшим всё пространство под могучими деревьями, заслонившими кронами небо, лишь местами пробивались отдельные солнечные лучики, высвечивавшие в воздухе летавшие невесомые пылинки. Пахло папоротником. Где-то в вышине пели невидимые птицы.

Я отодвинулся вбок от узловатого корня, пересадил дофреста на колени и огляделся.

— Хорошо хоть, что не пустыня и не дно океана. Интересно, какое бюро путешествий составляет маршрут круиза? Как я понял, над выбором путёвки я, всё-таки, не властен?

— Как знать, как знать… Возможно, именно твоё горячее желание определяет направление перелёта, — Врахх чесался, зажмурившись от удовольствия.

— А профессор? Он с нами не ездок?

— А ему зачем? У него и так всё имеется. Библиотека — шикарное место, а Троян, своего рода, её неотъемлемая часть. Пытался он как-то пару раз отделиться от неё и воплотиться в нормальных условиях бытия — влюбился он, видите ли! — да так ничем это хорошим и не кончилось. А потом, профессор не настолько реален, как ты думаешь. Вернее, не в том смысле существует, как может показаться. То есть, не так, как на первый, беглый взгляд… Тьфу, запутался. Одним словом, довольствуйся моим приятным обществом и точка! Или тебе по-иностранному повторить?

— А вот этого не надо. От латыни голова уже по швам расползается. И потом, ты меня совершенно устраиваешь. Как товарищ по… путешествиям, — я заулыбался. — Кстати, Сусанин, помнишь, что ты куда-то меня вёл? Или уже лимонадная амнезия прогрессирует? Рановато. А может у вас, почтовых дофрестов, как у чукчей и индейцев, алкогольная зависимость с полбутылки, с полглотка?

— Куда вёл, туда и веду. Когда надо, тогда и дойдём. Терпение, мой юный друг — ещё не вечер! Ещё не выкурена последняя сигарета, есть патроны, запасной анекдот и фляга лимонада. Попробуй, скажи, что нам не весело. Когда так развлечёмся?

— Да уж, развлечения! Меня чуть не убили, а ему весело!

— Так ведь не убили же…

— Ладно, пойдём умоемся. Тут за деревьями вроде бы ручей журчит.

Я привычно подхватил его на плечо и двинулся в сторону мелодично перекатывавшегося звука. Ручей оказался совсем недалеко, прямо за деревьями, беря начало между корней и извиваясь сверкающей лентой, то пропадавшей, то появлявшейся среди высокой остроконечной травы.

На берегу, опустив в воду ноги, сидела девчушка лет девяти, с кудрявым затылком и тоненькой нежной шейкой. По её золотистым на свету рукам и ногам шла сложнейшая татуировка, изображавшая перевитые ольховые ветки. Пожалуй, это было единственное, что покрывало её загорелое худенькое тело, но и того хватало с избытком. Обернувшись на мои шаги, она сначала вздрогнула и, видимо, хотела убежать, но, заметив дофреста, заулыбалась и осталась сидеть на месте. У неё был доверчивый взгляд и мелодичный, подстать ручейку, голос.

— Доброе утро, — напевно произнесла она. — Извините, вы появились столь внезапно, что я немного растерялась. Могу ли я чем-нибудь быть полезна?

— Не волнуйся, мы здесь неофициально, — опередив меня, важно ответил Враххильдорст. Он приосанился и восседал, как известный киноартист, собирающийся дать автограф начинающей статистке. — К тому же мы немного устали в пути и с радостью отдохнули бы в столь приятном месте. Нам необходимо умыться и позавтракать!

Она повела нас вглубь леса, по дороге что-то беспечно рассказывая и постоянно оглядываясь, не отстаём ли мы. С первого взгляда было понятно, что к обычному ребёнку она не имеет никакого отношения, и даже не в татуировках было дело… Я пригляделся к ней повнимательнее — создавалось впечатление, что в любую секунду девочка могла исчезнуть, раствориться в обступивших нас деревьях и кустах. Её фигурка бесшумно мелькала впереди, и пару раз мне чудилось, что детская рука проходила заслонявшие тропинку ветки насквозь. В остальном вопросов не было — она отбрасывала тень, не летела по воздуху и, главное, вела нас к долгожданному завтраку, который так громко требовали наши бурчавшие животы.

Девочку звали Юнэйся, и она была гамадриадой ольхового дерева, о чём через некоторое время сообщила сама. Что означало полное несоответствие её внешнего облика и преклонного, по моим меркам, возраста.

— Пришли! — радостно сообщила она.

Открывшееся нашим глазам место походило на небольшую гостиную под открытым небом. Толстые стволы деревьев образовывали здесь надёжную защиту от посторонних глаз: местами они плотно смыкались, представляя собой единую шершавую стену с удобными выпуклостями и углублениями, напоминавшими полочки и ниши. Густая мягкая трава под ногами была неправдоподобно ровной и казалась выращенной по предварительному заказу. Слева располагалось крошечное озерцо с чистейшей водой и плотным песчаным берегом, с одной стороны сморщившимся в подобие ступенек. Поверхность слегка бурлила — на дне водоёма бил ключ.

Я разделся и почти благоговейно вошёл в воду.

Я ожидал, что вода будет ледяной, но она лишь приятно холодила, слегка касаясь струями уставшего тела. Вволю наплававшись, смыв с себя нечто большее, чем просто грязь, я вылез на солнышко и растянулся на траве.

Дофрест, как ни странно, тоже полез купаться, чуть-чуть поплескался на мелководье, плывя мехом, брызгаясь крылышками и фыркая, и вдруг, взвизгнув, прыгнул на глубину, по-детски подобрав ножки, зажав нос пальцами и зажмурившись. Шумно вынырнул и, мастерски работая хвостом, стремительно пересёк водоём. Выбравшись на берег около меня, расположился рядом сушиться.

Мы откровенно блаженствовали.

А вокруг разворачивалось настоящее феерическое действие. Невесть откуда вылез здоровенный корень, свернувшийся спиралью и тут же прямо на глазах обросший слоем коры, сравнявшим все шероховатости и неровности. Тем самым, в одну минуту был готов отличный стол. Рядом с ним из земли выкарабкивались корни поменьше, разрастаясь в уютные кресла с высокими спинками и подлокотниками.

Надо всей этой конструктивной невообразимостью суетилось множество существ: летающих, ползающих, прыгающих и бегающих, деловито суетящихся, озабоченно стрекочущих. Все они что-то тащили, двигали, перекатывали, сортируя и раскладывая на столе ягодно-плодово-ореховые пирамидки. В деревянные чаши разливались напитки, тягуче-медовые или прозрачно-пенистые. Чашечки, блюдечки и вазочки заполнялись разноцветными и разнопахучими смесями, мешанинами и отдельными кусками, знакомого и незнакомого вида. Закончив приготовления, шебуршаще-копошащееся войско разбежалось кто куда, вмиг растворившись в траве и листве. Нас тактично оставили одних. Не мешкая, мы уселись за стол.

Сразу же моё внимание привлекло огромное блюдо с крапчатыми яйцами, снесёнными кем угодно, но только не курицей, однако они завлекательно пахли жареными грибами со сметаной. Не удержавшись, я взял одно и аккуратно надкусил плотную, упругую оболочку. Результат превзошёл все ожидания: внутри оказалась ароматная сочная мякоть, чуть пряная, чуть острая, действительно напоминавшая по вкусу грибы — лисички! — запечённые в печи с приправами и деревенской сметаной.

Враххильдорст поглощал ярко-оранжевую кашицу, черпая её из мисочки непосредственно пальцем, ничуть не заботясь о манерах и приличиях. Впрочем, кто их знает, что принято здесь и не принято там? Может, у кого-то высшим достижением воспитания считается умение наступить ногой и рвать зубами? Или изящно ковыряться ноготком в цветочном пестике?

Умяв три пары грибных яиц, я решил экспериментировать дальше. Для начала тоже копнул пальцем оранжевой кашицы у замешкавшегося дофреста, на секунду онемевшего от такой наглости и тут же отодвинувшего чашечку на недосягаемое для меня расстояние. Вкусно! Даже очень вкусно — мангово-сливочный джем? Цветочное мороженое?

По-хозяйски оглядев огромный стол, я цепко определил для себя некую очередность экзотических блюд, решив «обожраться-таки и помереть молодым», но перепробовать хотя бы половину пищевой экспозиции. Единственное, что усложняло реализацию задуманного, было расстояние до выбранных мною кушаний. Заметив напряженный мыслительный процесс, так некстати отразившийся на моём лице, Юнэйся махнула мне рукой, мол, нечего беспокоиться, и слегка прищёлкнула пальцами. Появились смешные существа, похожие на крошечные белые колпачки. Сверху у каждого имелся ещё один колпачок поменьше, вроде головы, и пара полупрозрачных ручек-крылышек, которыми они необыкновенно ловко подцепляли нужное мне блюдо, вдвоём или втроём транспортируя его в мою сторону, невесомо переплывая прямо по воздуху. При этом колпачки издавали шелестящий звук, напоминавший тихое, тактичное перешептывание.

— Это дараины. Мои первейшие друзья, трудолюбивые и разумные. Звук, который вас заинтересовал, действительно является их формой общения между собой, — Юнэйся явно гордилась своими старательными помощниками. — Они заботятся о семенах и зёрнах растений, охраняя и наполняя их силой. Им ведомы процессы превращения семени в дерево или цветок. Если бы не дараины, то тёмные силы могли бы вмешаться, преобразовывая растительный мир в хищную, ненасытную флору…

— И нас бы всех скушали, — перебил я симпатичную, серьезно вещающую хозяйку, принимая от дараинов объёмное блюдо с полосатыми плодами.

— Вы зря смеетесь, — по-детски надула губки Юнэйся. — Поверьте, это совсем не весело!

— А что за тёмные силы, которые нас злобно гнетут? Повсюду враги, убийцы и шпионы кардинала? — я никак не мог заставить себя говорить серьёзно.

— А что такое «кардинал»? Ну вот, вы опять смеетесь! А зря! Большие неприятности часто начинались с незначительных мелочей: проезжавшие мимо туристы оставляли после себя огромные выгоревшие пространства, вслед за проходившим по лесу лесником начинались очередные вырубки. И это только люди! Не говоря о других жителях нашего мира и миров за его Пределом.

— Например, Мардук?

— Вы знаете про магаров? — дриада так неподдельно искренне удивилась, что я еле удержался, чтобы не рассмеяться.

— Да кто ж не знает про магаров?!.

— Вы опять шутите!

— Да нет, просто до сих пор не могу привыкнуть, что столь юная особа вещает как… ну, как…

— Как старый мудрый лешáйр, — обстоятельно закончила за меня Юнэйся.

— А лешайр — это, в смысле, леший?

— Странно, знаете про магаров, а в простом путаетесь. Нет ведь леших. Только в сказках придумали, что по лесу ходит дед весь во мху и народ заманивает. Лешайры не такие.

— А какие? С сучками вместо рук и ног? Как пеньки или колоды?

— Да нет же!!! Как пеньки и с сучками — это корневикИ! — она уже чуть не плакала.

Дофрест оторвался от обсасывания пальцев, вздохнул и отодвинул чисто вылизанную мисочку.

— Вы бы пошли прогуляться, — предложил он. — Заодно и в терминах определитесь. Уважаемая Юнэйся, у сего молодого человека преобладает зрительное восприятие над всеми остальными. Вы ему покажите, и дело в шляпе, то есть, в дупле! Тут же живёт где-то почтенный Илэйш Эшх. Если мне, конечно, не изменяют остатки памяти.

— Точно! Дедушка Эшх! — дриада оживилась и, соскочив со своего кресла, резво обежала вокруг стола, явно намереваясь прервать мою трапезу. — Пойдёмте, ведь вы же наелись. Правда-правда. Вы больше совершенно не хотите есть. Ни-чу-точ-ки.

Это походило на заклинание, я решил было возмутиться, но опоздал — аппетит растворился, как вчерашние мыльные пузыри — раз и нету. Осталось лишь чувство полного удовлетворения — поел, как песню сложил.

— Пойдёмте же! — её голос мог растопить и глыбу, не то что моё и без того сговорчивое сердце.

— Идём. И давай на «ты», а то слишком витиевато, извини, не привык. Да и вроде бы, ты меня старше получаешься.

Юнэйся кивнула, соглашаясь то ли со своим почтенным возрастом, то ли с более приватным обращением, и потащила меня куда-то прямо через расступавшиеся кусты, оставив на поляне удовлетворенно улыбавшегося Враххильдорста, как я успел заметить, придвигавшего к себе очередную тарелочку с чем-то диковинно бирюзовым.

3

Наша прогулка напоминала скачки с препятствиями и совсем не походила на культурно-просветительскую экскурсию — я уже начал опасаться за содержимое моего желудка, нещадно взболтанное и перетряхнутое, но очередной поворот внезапно окончился круглой лужайкой с лубочной избушкой посредине. Не снижая скорости, Юнэйся подскочила к двери и энергично забарабанила в неё кулачком.

— Дедушка! Ты дома? Деда-а!!!

Я присел на вросшую в землю завалинку под вдавленным пыльным окошком.

— Она всегда была такая суетливая. Белки — и те меньше скачут, — неторопливый, чуть шамкающий голос раздался у меня прямо над ухом. — Молодо-зелено.

Я повернулся к внезапному собеседнику и чуть не стукнулся с ним носом. Рядом, почти вплотную, сидел, закинув ногу на ногу и сложив на коленях кряжистые руки, невысокий сморщенный старичок в чистой клетчатой рубахе, плотных, защитного цвета штанах и соломенных плетёных лаптях. У него были ласковые смеющиеся глаза под нависающими бровями и колоритные усы, неровно подстриженные явно неприспособленными для этого ножницами. Тут же лежала медленно угасающая трубка с потемневшим янтарным мундштуком и полустертой резьбой.

— Дедушка, ты опять куришь?! Тебе же вредно. Вот поймаю поганцев, которые снабжают тебя этой гадостью. Небось, опять грольхи?

— Здравствуй, ладушка! Что ж ты перед гостем-то ругаешься? Ай-яй-яй… Пойдёмте-ка лучше в дом, — покряхтывая, он поднялся с завалинки и, уже входя в дверь, снова повернулся ко мне, на всякий случай ещё раз приглашая за собой. — Илэйш Эшх, к вашим услугам. Прошу, проходите.

Внутри оказалось чисто и уютно. Комната была маленькая, с закопченой печкой, лавкой, сундуком и столом посредине. Терпко пахло сохнущими повсюду пучками трав, подвешенными прямо к потолку. Единственное окошко давало столько света, сколько было нужно, чтобы не стукаться об углы. Впрочем, сам хозяин, мастерски лавируя между незатейливой мебелью, проворно забежал за печь и вынес оттуда старую керосиновую лампу. Взгромоздив её на стол, он тихонько поскрёб крутой бок и вежливо попросил: «Зажгись, пожалуйста». Лампа тут же засветилась. Старичок развернулся к нам и, потрепав по щеке девочку, спросил:

— Ну, егоза, знакомь, кто сей добрый молодец? Зачем пожаловал?

Юнэйся замялась, вдруг разом растеряв весь свой пыл, и в смятении глянула на меня: действительно, не рассказывать же о наших пустяковых спорах. Как там дофрест говаривал — надо определиться в терминах? Сейчас определимся.

— Меня зовут Василий, — пришёл я ей на помощь. — Я, понимаете ли, здесь проездом… Вернее проходом. Скоро назад, и следа не останется, не то что тропинки.

— Василий, говоришь? Ну, Лес с тобой, пусть будет Василий. Каждый зовётся так, как о себе думает, а имена, что листья, опадают и вырастают новые. Эх-эх-кхех… Глядишь, и из Василия произрастёт что-нибудь нежданно-негаданное, — он зорко окинул меня взглядом, будто примериваясь. — Проездом-проходом? Случайно? Эх-эх… Ты идёшь своей единственной, незримой тропой, думая, что осторожно пересекаешь нетронутый луг, а сам оставляешь после себя такую колею, по которой может пройти даже табун каорхáров.

— Какую колею? Табун кого? Каар…херроф?..

— Ка-ор-ха-ров! — терпеливо поправил меня дед. — Какую, какую… Широкую! Твоя судьба, как и тень, следует за тобой повсюду! Что под рубашечкой-то, а? И карман, вон, правый светится. Скажи ещё, что фонарик забыл выключить? Смотри-и, светляк-то перегорит али штанину протлеет.

Я потянулся рукой к штанам — какой такой фонарик? — опомнился и замолчал. Постепенно пришло чувство, что дофрест, паршивец, опять всё знал наперёд, решил очередное занятие мне устроить по ликбезу. Ну, что ж — поликбезимся! Ещё и удовольствие получим: собеседник-то попался редкостный и очень мне симпатичный.

Я улыбнулся и неожиданно успокоился.

— Вот то-то и оно. И ножки свои уставшие протяни, — не унимался удивительный старичок. — Для спешки время не пришло. Отдыхай пока, ума набирайся. Добрый молодец не плечом, а умом силён. Слыхал, небось, как Иванушка в сказке со Змеем Горынычем бился? Ведь пока не изловчился, не смог его победить. Кстати, он не Горыныч, а Горынович — отчество у него такое.

— А ведь верно. Меня ещё в детстве этот вопрос занимал: что значит «изловчился»? Что он такого сделал-то? — мне было опять легко и весело. Компания приятная, а остальное не имело значения. Чем дальше в лес, тем глубже в сказку? Что ж, в чудеса я поверил уже пару дней назад, так что пусть будут и Иваны со Змеями Горыновичами! До кучи, так сказать… Русский я человек али как, в конце-то концов?

Лешайр, глядя на меня, хмыкнул в усы и понимающе кивнул:

— Что сделал, то и сделал. Каждый ловчился по-своему.

— А их много было?

— Да словно клопов лесных. Все в Иванушки лезут, кому не лень! Каждому охота царевну в жёны, да за просто так, и полцарства в придачу. Кто попроще — мечтают о сокровищах Горыновича, да чтоб без драки, потихоньку стащить и бегом дворец покупать. Будто Змей — полный кретин — дома не ночует, только за красными девицами и летает. Делать ему нечего! Он у нас гуманист и джентльмен, девушки его и так любят, отбоя нет. Чего за ними бегать-то?

— Угу?! Поня-я-ятно…

— Ага! Что ж ты думаешь, он постоянно в чешуе щеголяет? Сам попробуй — спокойной жизни конец! — он поучительно воздел к потолку узловатый палец. — Надо уступать дорогу дуракам и сумасшедшим. Уступив — сразу выиграешь.

— Вы меня заинтриговали. Какой-то совершенно немыслимый парень. Познакомьте на досуге! — развеселился я.

— Легче лёгкого! Он у нас общительный, в хорошем смысле слова — глупцов жрать перестал, почитай, уж лет семьсот назад. У него от них изжога. Говорит, яд человеческий в десять раз сильнее змеиного.

— Да ладно уж, может, я и глупец, не знаю, но точно глупец неядовитый, — фыркнул я, старательно поддерживая беседу и по старой привычке переводя разговор на себя.

— Значит, не глуп. Дурак никогда себя дураком не признает. А с Горыновичем, пожалуй, ты и сам встретишься, уж больно он фигура колоритная — мимо не пройдёшь, конём не объедешь, на ковре не облетишь.

Притихшая Юнэйся с явным интересом слушала наш разговор. Потом, как будто что-то вспомнив, оживилась и, улучив момент, встряла в беседу:

— Дедушка, посмотри в свою книгу, а? Что ждёт Василия? Чего ему опасаться?

— Стоп, стоп! — я аж привстал на месте. — Я не красна девица, а дед не цыганка. Не надо мне гадать, а то предсказания обладают премерзким свойством сбываться, да с точностью до наоборот. Я уж сам как-нибудь, не нужно за меня выбирать дорожный указатель. Не лишайте удовольствия вляпаться в какую-нибудь бяку самостоятельно и обкушаться ею до одурения.

— Ну, Василий, ты даёшь. Думал, что ты умён, но чтобы настолько!.. — лешайр преувеличенно восторженно поцокал языком.

— Без оскорблений попрошу! На себя посмотрите: классический почётный член Академии наук, — я решил поддержать намечающееся веселье. Когда ещё попадётся такой понимающий собеседник?! В следующую секунду мы, всё-таки, не выдержали и дружно захихикали, не обращая внимание на удивлённо распахнутые глаза замершей рядом Юнэйси. Старичок махнул на меня рукой.

— Гадать, как просит внучка, я тебе, конечно же, не буду: ты и так много чего знаешь, а что не ведаешь — полезно через собственные шишки да синяки постигать. Вернее приложится. Вон на лбу какой красавец! Уж точно, того, кто его поставил, не забудешь… Да мало ль тебе советов по жизни дадено было? Помнишь хоть один?

— Естественно. Не писать мимо горшка, мыть руки перед едой, не целовать чужих девушек, не обижать маленьких, не дразнить собак, уступать дорогу поездам и место пенсионеркам, не… — я старательно загибал пальцы, в глубине души понимая, что я действительно не могу вспомнить ни одного стоящего совета — одни прописные «умные глупости». Дедушка Эшх улыбчиво кивал, казалось, ещё минута и он скажет: «За экзамен тебе ставлю five…» и подпишет зачётку.

— Про горшок и девушек — это ты молодец, правильно подметил. Так что говорить я тебе, всё-таки, ничего не буду. И не смотри на меня так жалостливо, Юнэйся, ты уже не маленькая, должна понимать, почитай, на вторую сотню лет перевалила, — тут он окончательно развернулся ко мне, покрутил усы, оглядел с головы до ног и добавил: — А вот в дорогу, пожалуй, дам я тебе, Василий, в коллекцию к висюльке с фонариком, одну полезную вещицу, правда, одноразового пользования. Ну, ничего, чтобы голову врагу срубить и одного замаха достаточно, а в любви важен, по сути, только один поцелуй — самый первый. Да и…

— Откуда вы про любовь-то?.. — улыбнулся я.

Он меня уже не слушал да и не слышал, кряхтя, залез под лавку, что-то продолжая бубнить, сбившись на учительские интонации. Из-под лавки остались видны только его лапти и полосатые носки с пронзительно-оранжевыми заплатками. Что-то гремело и шершаво переставлялось. Выкатилась кастрюля, яблоко и пара свечек. Выскочил огромный, толстый кот, сверкающий глазищами и недовольно мяукающий. Натолкнувшись на меня, он приосанился и, задравши хвост, гордо прошествовал к печи, на которую, впрочем, запрыгнул еле-еле, натужно скребанув когтями по известке. Заняв ключевую позицию, уставился на нас с важно-презрительным видом генеральской жены, случайно увидевшей километровую очередь за сосисками.

Наконец вылез и лешайр, пыльный, но очень довольный собой. В кулаке он сжимал небольшой зелёный клубок то ли ниток, то ли какой-то непомерно длинной травы.

— Вот. Правда, остатки. Запамятовал, извините старика.

— Ух ты-ы!.. Дедушка, это ж путеводная трава! — глаза Юнэйси стали уж совсем невообразимой формы и размера. — А поговаривали, что она давно нигде не растёт. Врали, значит, чурки дубовые!

— Почему врали? И точно, не растёт. Считай, что у меня просто закатилась, — отряхиваясь, проговорил он.

— И сколько у тебя всякого разного закатилось, а, деда? — недоверчиво прищурилась дриада.

— Много будешь знать — корни посохнут, и листва опадёт! Придётся тебя окучивать да окапывать — была забота! Я уж лучше помолчу, а то от работы не только корни сохнут, то есть кони дохнут… А ты, Василий, смотри сюда. Сказки читал? Вот и молодец. Если потерялся али заблудился где — кинь клубок о землю, притопни, прихлопни, он и покатится, а ты за ним следом ступай. Правда, куда выведет — это наверняка сказать нельзя, но то, что выведет — точно! Получай.

Я попытался преисполниться важностью и торжественностью момента — не получилось. Мысленно плюнул и обыденно засунул клубок в свободный карман: — Спасибо!

На печи насмешливо фыркнул кот. Лешайр, погрозив ему кулаком, сказал:

— Не твоё дело, Васька. Знай — молоко лакай.

— Тоже Василий? Тёзка?

— Вот и я говорю: имя пора тебе менять, а то действительно, кто-нибудь с котом перепутает. Ничего, срок придёт, всё само собой произойдет. И рот не успеешь захлопнуть, а муха уже влетела…

Дед так и не договорил, наверное, опять что-то очень важное. Вот так всегда по жизни — не хватает слова, вздоха, шага.

За оконцем вспыхнуло, замерцало пульсирующее живое марево. Потом вмиг стихло, успокоилось и вернулось назад многоголосьем и смехом.

Оглянулся назад — дед усиленно приглаживал усы, кот спрятался, а Юнэйся замерла, всматриваясь в мутное стекло, старательно протирая его пальчиком.

— К нам прибыл ревизор? — осведомился я, но ответа не дождался.

Дедушка Эшх, приосанившийся и важный, предварительно крякнув, отряхнул и без того чистую рубашку, приоткрыл низенькую дверь и вышел наружу.

4

Поляна перед избушкой была забита до предела.

Сначала было непонятно, как в такое маленькое пространство умудрилась поместиться вся эта говорливо-шевелящаяся пёстрая толпа. Приглядевшись, я увидел, что лужайка, слегка смазаная по краям, с проступавшими сквозь расплывающиеся деревья мраморными колоннами и гобеленами (будто лес совместился с покоями дворца), растянулась до размеров небольшого конференц-зала, вместившего в себя около ста человек. То есть, на первый, очень беглый взгляд собравшихся можно было назвать людьми. На второй, тоже весьма беглый, становилось совершенно очевидно, что к людям сии персоны имеют весьма отдалённое отношение. Например, ближайшая дама, стоявшая перед окном избушки, основательно загораживавшая нам обзор своей великолепной спиной в декольте, открытом гораздо ниже пояса, вдруг рассмеялась на настойчивое бормотание склонившегося к ней кавалера и, похлопав его по плечу веером, развернулась, что-то говоря ему в ответ. Ого!!! Бриллиантовая стрекоза, сидевшая на её ухе, не скрывала его необычную удлинённо-острую форму, гармонично сочетавшуюся с таким же удлинённым разрезом показавшегося глаза — золотистого, при полном отсутствии белка. У мужчины, целовавшего подставленную руку, обнаружился аккуратный, чуть выступавший гребень, идущий вместо шейных позвонков, раздваивавшийся и исчезавший под волосами. Дальше — больше! Подошедшая к ним нарядная девочка оказалась и не девочкой вовсе. Стоило мне приникнуть к стеклу, и я понял, что впечатление юности было вызвано лишь стереотипом мышления, связанным только с маленьким ростом, так не гармонировавшим с мудрой усталостью глаз и сеточкой морщин на всё ещё очень красивом лице. На плече «девочки» восседала небольшая птица: что-то среднее между вороной и попугаем. Дама в декольте и гребенчатый кавалер церемонно поздоровались и с птицей, и с её миниатюрной хозяйкой, слегка наклонившей голову (причём, именно в этой последовательности — птица, а потом дама). За хозяйку, как и следовало ожидать, ответила ворона-попугай, чья длинная тирада вызвала очередную серию кивков, поклонов и приседаний, после чего экзотическая пара отбыла, уступая место следующему занятному персонажу, щеголявшему чешуйчатой кожей и беспокойным раздвоенным языком, во время приветствия то и дело выскакивавшим наружу.

— Может, выйдем? — прошептала Юнэйся над самым ухом. От неожиданности я подскочил, чуть не выдавив лбом оконце. Тьфу ты, сову тебе в дупло, кто ж под руку-то?..

— Выйдем, выйдем. А смокинг? Я не при параде, — прошипел я, растирая многострадальный лоб. — А за окном он самый и наблюдается, если это не сплошные глюки, конечно…

— Что такое плюки… глюки? Не путай меня! — суетилась дриада. — Пойдём! Да нас даже никто и не заметит, в такой толчее-то, а так ничего не слышно. Чего стёкла-то вышибать? Они в лесу большая ценность.

Она в последний раз потянула меня за рукав и первая выскочила из избушки, легонько хлопнув дверью.

С печи выжидательно смотрел кот.

— Ну-рр? — спросил он, привставая на лапах.

— Пока, усатая морда, — вздохнул я. — Береги деда.

Всё моё было при мне — собирать нечего, ожидать некого. Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец!

Я шагнул следом.

Меня никто не заметил: кто скользил скучающим взглядом, кто заученно, не всматриваясь, кивал головой. Хоть сиди на крылечке, хоть курсируй по залу-поляне — никому до меня не было никакого дела. Красотища! Я огляделся повторно, так сказать, в непосредственной близости. Интригующая мешанина из сногсшибательных красоток и сказочных персонажей, как будто только что сошедших с экрана фантастического сериала о звёздных войнах. Для начала изучил первую названную группу — никогда не видел столько роскошных женщин разом и так близко. Впечатление не портили ни сюрреалистическая форма ушей, глаз, рук и голов, ни цветовое сочетание волос и кожи. А что, по мне так фиолетовая кожа весьма неплохо дополняется изумрудными кудрями и золотой помадой на губах. Не без труда оторвавшись, наконец, от созерцания окружавших меня соблазнительных форм и объемов, проглядывавших, просвечивавших и просто откровенно выставленных напоказ, я попытался-таки найти ушедшего лешайра и его внучку, высматривая их среди толпы — безрезультатно! Жаль. В данный момент их общество было бы как нельзя кстати: сформулировались вопросы, требовавшие наискорейших ответов. Ладно, подожду… Я решил следовать своему обычному правилу — не сопротивляться событиям. Когда ещё попаду на подобное сборище? А вопросы, как говаривал дофрест, разрешатся по мере… Кстати, как-то там дофрест?

Кто-то резко схватил меня сзади за локоть. Юнэйся?.. Она поспешно затащила меня за огромного субъекта, напоминавшего неудачно наряженного бритого медведя.

— Наше дело плохо! — заговорщически прошептала она. — Что-то случилось. Лет шестьдесят к нам не прибывала великая герцогиня. Если приехала сама — жди беды! Не зря же говорят: не радуйся долгому затишью — обязательно встретишь Эвил Сийну.

— А нас осчастливила именно Эвил Сийна?.. Знаком!

— Знаком?! — поперхнулась Юнэйся.

— Господи, ну что ты так испугалась? Заочно, конечно. Наслышан, начитан, ни разу не видел воочию. Вот ведь судьба: только прочитал — сразу практическое занятие. Забавно.

— Заба-авно??? Может, тебе и весело, а мы живём под её властью. Ах, если бы она нас просто не замечала! Герцогиня же использует свои законные территории для игрищ, не соответствующих лесному этикету, представь себе, потому что придумать такое способен лишь больной хрумм или помешанный кикимрýх.

— Но она, как я понимаю, не может сменить поле деятельности на Париж или Гавайи? — уточнил я, вспоминая прочитанное про дриад в библиотеке и одновременно отмечая про себя названия новых лесных жителей. Надо же, хрумм и кикимрух?

— Да, как всякая дриада и она скована рамками леса, — Юнэйся чуть погрустнела. — А ты её защищаешь?

— Да нет, отчего же. Пытаюсь понять.

— Да что тут понимать?! Да, мы — дриады. Да, мы прикованы к месту и дереву, нас породившему, но ведь можно воспринимать это не как тюрьму, а как высшее предназначение — служение Лесу! Вот, например — не надо ходить за тридевять лесов — соседняя дриальдальдинна, тоже герцогиня, Сейрин Ния Хаэлл, её любят и уважают. Все-все, даже самый крошечный новорожденный дараин знает, что махадриада сделает всё возможное и невозможное для каждого своего подопечного, будь то цветок или живое существо.

Стоявший рядом медведь обернулся и подозрительно зыркнул на нас из-под лохматых нависающих бровей: «Цыц, мелкота!». Юнэйся машинально кивнула и, утянув меня пониже, возбуждённо зашептала мне прямо в ухо.

— А мы живём, как на муравейнике — сплошная суета и, того гляди, подожгут. А она!.. — девочка сделала многозначительную паузу. — Она-то набрала себе бездельников и весело проводит время. Вот, полюбуйся. Они-и — её свита. Глаза б мои не смотрели! Тебе в новинку, понятно — с первого раза завораживает, но потом быстро привыкаешь. Мыльный пузырь тоже играет всеми цветами радуги, а внутри него пустота. Пшик. Рукой тронешь, хлоп и нету, стоИшь весь в мыле.

— Может быть… А наверху-то что? Разве никто не знает?

— Знают! — помрачнела Юнэйся. — Но дриальдальдинна имеет полное законное право на свои фантазии. Конечно же, наказывать и осуждать её не за что — ведь никто не погиб, трава зелёная и кора не облезла. Так это же не её заслуга! Дедушка Эшх трудится с утра до вечера и с ночи до утра.

— А где он, кстати?

Ответа не последовало. Толпа, замолкая и разворачиваясь в одну сторону, спрессовалась, очищая посредине свободное место. В наступившей тишине, шурша и выбрасывая листья, распускаясь цветами, прямо из-под земли полезли побеги, стремительно свиваясь в некое подобие зелёной арки. Минута — и цветущий проём был завершён. Он вспыхнул изнутри, засветился и загустел. Из него выкатилась ковровая дорожка, вслед за которой появилась женская фигура, вышедшая наружу с достоинством коронованной особы.

Я сглотнул, Юнэйся скривила губы и отвернулась. Остальные склонились в глубоком поклоне.

Вновь прибывшая неспешно прошествовала по дорожке. Теперь она была слишком близко, чтобы не заметить, что она не просто красива, а царственно хороша, притом, что весь её облик бросал вызов всем и каждому, поднимая из глубины души самые противоречивые чувства: восторг и желание, преклонение и жажду, безумие и отрешенность. Я никогда не понимал, как за одну ночь с Клеопатрой кто-то платил жизнью. Теперь вопрос отпал сам собой. Может и правы были те, кто за несколько часов умопомрачительного взлёта могли распроститься со всем, чем обладали.

Эвил Сийна была невысока ростом, что, тем не менее, не мешало ей смотреть на всех сверху вниз. Обнажённое тело сплошь покрывали изображения растений, руны и знаки. Спереди, с пояса до колен, ниспадал каскад из нитей с нанизанными драгоценными камнями, оставляя открытыми бёдра. На высокой груди, закрывая расправленными крыльями соски, замерли две красно-белые бабочки. В комплект к ним такая же бабочка примостилась на узеньком бриллиантовом ожерелье, плотно обвивавшем шею. На каждом пальце на руках переливалось кольцо. Густые волосы, собраные на затылке, удерживались хрустальными шпильками и вспыхивали искрами. Через пару минут от изобилия украшений у меня зарябило в глазах. Да уж, всего было по-царски слишком…

Вслед за ней на поляну выступили две чёрные лоснящиеся фигуры. Охранники? Любовники? Или то и другое вместе? Обведя толпу обжигающим взглядом, они встали за спиной герцогини, демонстративно поигрывая мускулами, готовые в любую секунду прыгнуть и вцепиться в горло каждому, невзирая на ранг и комплекцию. Толпа подалась назад. Эвил Сийна удовлетворённо улыбнулась и приветственно подняла руку.

Арочный проём постепенно угас, цветы роняли лепестки, листья засыхали и опадали прахом. Всего несколько секунд за спинами чёрных телохранителей бушевала осень. Миг, и двери не стало.

В последнее мгновение из затухающей глубины выскользнула невзрачная фигурка, прошмыгнула вперёд и примостилась у ног дриальдальдинны, едва доставая ей до бедра.

— Грольх, надо же, — вот теперь Юнэйся удивилась по-настоящему. Я присмотрелся повнимательнее.

Человечек, — а более всего он походил на уродливого человечка — щуплый, лысый, с белёсым лицом, с непомерно длинными пальцами на худых руках, завёрнутый в некое подобие накидки, скрывавшей его до кожистых серых стоп, примостился около герцогини, заглядывая ей в глаза со смешанным выражением преданности и хитрости. Под мышкой он держал футляр продолговатой формы — то ли музыкальный инструмент, то ли незнакомое оружие.

— Отчего он такой незагорелый и неупитанный? Мама в детстве не любила? — улыбнувшись, поинтересовался я. — Или собратья кашу отнимали? Характер, небось, от этого сильно испортился — брюзжит перед дождиком и не любит птичек с цветочками?

— Грольхи живут под землей, а наружу выкапываются только ночью — покушать. Кстати, они плотоядные, — не отрываясь от происходящего на поляне, сухо сообщила дриада.

— Еще скажи, хищники.

Юнэйся серьёзно посмотрела мне прямо в глаза и промолчала. Мне сделалось неуютно. Шутить тут же расхотелось. Вспомнилась Динни, которая однажды что-то такое говорила про грольхов и заманиваемых ими в лес детей. Я тогда, конечно, ей не поверил, теперь же поглядел на щуплую фигурку внимательно, оценивающе запоминая. Будто что-то почувствовав, человечек вздрогнул и уставился в нашу сторону — холодный взгляд выкаченных рыбьих глаз скользнул по толпе, распахнулась щель рта, образуя горизонтальную линию, растянутую от уха до уха. Это могло обозначать и улыбку, и предупреждение, в зависимости от фантазии смотрящего.

— Герцогиня предпочитает экзотику? — я зябко сдвинулся за широкую спину стоявшего впереди медведя.

— И экзотику, и эротику… Смотри, дедушка Эшх!

Действительно, обнаружился протискивающийся вперёд лешайр, всё ещё не перестающий приглаживать усы и покряхтывать. Подошёл к Эвил Сийне, слегка склонил голову, что-то тихо сказал ей. Та снисходительно улыбнулась в ответ одними губами, одновременно приподняв брови, и сделала рукой неопределенный жест собравшимся, мол, вольно, разойдитесь, можно и расслабиться. Из-за поднявшегося облегченного гула я не расслышал последовавшие слова, лишь по выражению её лица догадался, что лешайру было предложено прогуляться. Небрежно оттолкнув коленкой грольха, дриальдальдинна двинулась по поляне, впрочем, не сходя с ковровой дорожки. Следом пристроился задумчивый Эшх и пара бесшумных телохранителей, воспринимавшихся уже как естественное, почти неодушевленное дополнение. Они неспешно шли в нашу сторону.

Я прислушался.

— …нет, госпожа, позвольте не согласиться с вами, — донёсся до меня голос Илэйш Эшха. — Свобода — понятие относительное. Спросите у цветка — свободен ли он, или корни — это, всё-таки, цепь, которая приковала его к матере-земле, и он обречён в своём заточении? Может, свобода — это только миг перед уходом, когда наконец-то остаёшься только наедине с собой и со смертью?

Герцогиня грациозно мерила шагами дорожку, не возражая, но явно оставаясь при своём мнении. Потом неожиданно продекламировала:

Свобода — мечты легкий ветер,
Рождённый улыбкой Творца.
А вновь унесённые листья?
То Вечности вздох без конца…

— Великий Лройх'нн Доор Шиир*. Кто не читал сих великолепных стихов?! — лешайр понимающе кивнул и продолжил:

Свобода — надменное эхо.
Кто сможет его удержать?
А может, то хрупкая птичка
В руке, что боишься разжать?..

Они немного помолчали, затем Эшх осторожно возобновил разговор:

— Слишком быстрый взлёт таит в себе не менее стремительное падение, а большая удача вызывает массу мелких бед. Не совершайте необдуманных поступков, госпожа. Порою повернуть назад бывает уже невозможно. А вырвавшись из так называемой клетки, ничего не стоит тут же угодить в другую, более крепкую.

— Мне кажется, ты забываешь, с кем говоришь! — герцогиня продолжала улыбаться, но глаза её прищурились, прикрывая ресницами медленно копящийся в них гнев. На лешайра она больше не смотрела. Ещё три шага — дорожка закончилась. Собеседники плавно затормозили, останавливаясь у самого края коврового полотна. — Здесь решаю я. Я! Только я и больше никто! — Эвил Сийна помедлила. — То, что ты являешься прекрасным собеседником, делает тебе честь, конечно же, но не дает права — никакого! — заваливать меня советами, пусть даже, на твой взгляд, и удачными. Я уже не маленькая, времена вытирания носа и попки, слава Лесу, давно миновали.

Оба выдержали паузу, прекрасно понимая, что никакие насморки и грязные подгузники маленьким дриадам не грозят и в помине.

— Госпожа, — Илэйш Эшх первым прервал молчание, грустно посмотрев на красную линию ковра, отделяющую их от зелёной травы. — Я осмелюсь — не сочтите за дерзость! — добавить, что ваш выбор касается не только вас. Подумайте об этом перед тем, как сделаете последний шаг! Всё имеет начало и финал, две природы, две стороны. Палка — и та о двух концах. Монета о двух сторонах, и пусть на одной у неё выгравирован прекрасный профиль, но на второй — всегда выбита цена. В данном случае цена может оказаться слишком высокой. Хватит ли у вас сил и мужества оплатить по счёту, пройдя этот путь до самого конца?!

— Сил и мужества?! — голос герцогини дрогнул и перешёл на злое шипение. — Ещё добавь «ума и смелости». Одно и тоже, что обозвать меня трусливой идиоткой! Да как ты смеешь, короед! Я не нуждаюсь в твоём сочувствии. Ха! Обвинять меня в трусости и глупости, сомневаться в моей судьбе? Моё расположение совсем вскружило твою старую п-лешивую голову! А зря! Смотри, так недолго и в немилость попасть — будешь гнить в болоте с дурами-кикиморрами!

Лешайр слушал молча, покорно, моргая на каждое «моё» и «меня», лишь однажды его седая голова чуть заметно качнулась — видимо, хотел возразить, но удержался. Может быть, когда оскорбления коснулись кикиморр?.. Стоял, низко склонившись в почтительном поклоне.

— Вот так-то лучше! — Эвил Сийна ткнула в него лакированным ногтем, заставляя наклониться ещё ниже. — Так ты смотришься гораздо уместнее и естественнее: почтительному возрасту должна быть присуща почтительность. Живи тихо, и жизнь твоя продлится долго.

Она глубоко трижды вздохнула, успокаиваясь, развернулась и сделала несколько шагов по дорожке. Эшх остался стоять на месте, не разгибаясь и не поднимая глаз. Герцогиня недовольно возвратилась.

— Зачем же так демонстративно и принародно?

Лешайр выпрямился.

— Кстати, я не открыла тебе ещё самого главного. Можешь радоваться: всю власть над моими лесами и рощами я передаю тебе, а сама ухожу, отбываю, растворяюсь… Надеюсь, безвозвратно. Это вопрос уже решённый. Я выбрала: назад пути нет!

— И каким образом?.. — едва слышно прошептал Эшх.

— О! Конечно же, удивительным и непредсказуемым! Надеюсь, это поразит воображение, и не только твоё. А уж след в истории…

— ?!.

— Кхм, — кашлянула Эвил Сийна, чуть скосила глаза от досады — немой вопрос в глазах лешайра сбивал её с мысли — и, повысив голос, продолжала: — Мне преподнесли в дар преобразующий жезл. Да! Фатш Гунн теперь у меня! У ме-ня!!! И я собираюсь во что бы то ни стало пустить его в ход, — казалось, она сейчас заорёт или расхохочется.

Илэйш Эшх вздрогнул и поражённо уставился на дриальдальдинну.

— Вы?!.. Ты?.. Ты собираешься порвать изначальную связующую нить — нить со своим родовым деревом?! — забыв про условности, торопливо заговорил лешайр. — Ах, безумное дитя! Остановись! Ты погубишь себя! Ещё никому не удавалось…

— Молчать!!! Старый болван! Раскаркался, как обожравшаяся трупами ворона! — отбросив приличия, герцогиня визжала, словно обокраденная торговка. — У меня всё получится! ВСЁ!!! Мне обещана полная свобода и целый мир в придачу! — она в упоении развела руки в стороны и вдруг яростно оглядела собравшихся. — А от «родной» лужайки меня, простите, тянет бле-вать!..

Толпа начала панически редеть, выдавая ретировавшихся вихреобразным колебанием воздуха, хлопком и образующимся после этого пустым местом. Из желающих высказаться остался только лешайр, которого как раз никто и не собирался слушать.

По всей вероятности, считая беседу законченной, герцогиня что-то отрывисто крикнула через плечо, подзывая грольха. Не глядя, протянула руку. Тот бережно вложил в неё загадочный футляр. Повернувшись к оставшимся немногочисленным зрителям, у которых любопытство победило чувство самосохранения, Эвил Сийна, победно улыбаясь, демонстративно медленно щёлкнула застежками, раскрывая футляр, и достала наружу продолговатый предмет — витой, узорчатый, с остриём на одном конце и внушительным рубином на другом. Теперь уже всем было понятно, что это отнюдь не музыкальный инструмент. Кругом загалдели, задвигались, приближаясь вперёд или наоборот ударяясь в бегство вслед за уже исчезнувшими ранее. Дриальдальдинне это было безразлично. Она поудобнее обхватила руками Фатш Гунн, высоко подняла его над головой и, наслаждаясь гротескной значимостью момента, вдруг расхохоталась, откинувшись и закрыв глаза. Сверкнула алая молния, наискосок пронзившая камень, небо потемнело, быстро набухая и провисая тяжёлыми тучами.

И тут лешайр, казалось, до этого поникший и безучастный, рванулся к герцогине, пытаясь достать до неё, метя по жезлу, но явно не дотягиваясь. Время потекло медленнее, вязко обволакивая присутствующих. Все замерли. Лишь два чёрных охранника стремительно трансформировались, вытягивая тела и обрастая короткой шерстью. Миг, и две крупные кошки, обогнув хозяйку, устремились на Эшха, отшвырнув его в траву, комкая и топча старческое тело. Рядом со мной кто-то сдавленно ахнул: «Великий Лес, геркатты!»

— Стойте!!! — не помню, как я кинулся вперёд, лупя криком, точно хлыстом. Мне навстречу неспешно разворачивалась герцогиня — глаза её метали молнии.

— Кто таков?! — рявкнула она.

— Отмените экзекуцию! Именем пресветлой Королевы! — я постарался вложить в свои слова максимальную твёрдость. Брови Эвил Сийны поползли вверх. Она оглядела меня не в пример внимательнее, нахмурившись, задумалась.

— Кто пустил сюда… примата?!

— Я — человек. И это звучит гордо!

— Человекообразное нагло дерзит… Глупо и безрассудно. Что ж, я жду продолжения и поскорее! — резюмировала она. Подняла руку, щелчком приостанавливая своих старательных слуг. Те замерли над распростёртым телом, лишь их чёрные хвосты раздражённо нахлестывали бока.

— Итак, прыткий молодой че-ло-век, что же вам угодно?! Надеюсь, что ваш героический порыв таит под собой хоть ничтожную каплю ума. Ну!!! — без усилий включившись в игру, герцогиня отрепетировано надела на себя маску благожелательно-холодной заинтересованности, поглядывая то на меня, то на переливающийся маникюр на ногтях.

Помня, что разговор с женщиной лучше начинать с комплимента, а впрочем, всё равно надо же было с чего-то начинать, я произнёс:

— Я слышал, что вы столь же умны, сколь красивы. А видя как вы красивы, я надеюсь на вашу мудрость, сравнимую лишь с вашей привлекательностью, — тут я сделал паузу и, глядя в её ничего не выражающее лицо, решил перейти к делу: — Глупо убивать лешайра. Он же вам потом и пригодится.

— Хм. Ещё один советчик. Бесплатный. Ишь, расплодилось. Год, что ли, урожайный? Или к дождю?.. — она мечтательно посмотрела на небо, потом гораздо жёстче на меня. Сказала, брезгливо отворачиваясь, в одну секунду теряя интерес. — Пшел вон, наглец!

— Вам стоило бы обращаться чуть вежливее с тем, кого вы видите в первый раз…

— Надеюсь, и в последний, — не оборачиваясь, категорично отрезала она.

— Смотрите, чтобы потом не было мучительно больно. Вдруг я имею высокопоставленных родственников?!

— А ты имеешь?.. Ну-ну, врёшь и не зеленеешь, — скосив глаза, спокойно возразила Эвил Сийна, но мне показалось, что в её голосе прозвучало сомнение. Взгляд стал более цепким, сравнивающим, глаза заледенели, будто беря меня в прицел. Так и не вспомнив, кому же я могу приходиться седьмой водой на киселе, она приняла решение. — Что ж, имеешь, так имеешь. А мы поимеем тебя. Эй, киски! — обольстительно улыбнувшись, она скомандовала, снова прищёлкнув пальцами. — Нет времени, после. Деда и этого нахала ко мне — живыми!

Ткнув в моём направлении жезлом, дриальдальдинна развернулась и осторожно сошла на траву. Кругом всё замелькало, снова ускорившись и завертевшись вокруг нас.

Я же со всех ног ринулся к лешайру, не забыв, однако, на ходу выдернуть у какого-то зазевавшегося щеголя весьма крепкого вида дубинку, которой и огрел по спине ближайшую кошку. Верхом на второй, уцепившись за круглые уши, как заправский ковбой, восседала Юнэйся, отчаянно визжавшая и, по всей вероятности, тоже решившая взять огонь на себя. Кошка шипела и отмахивалась от неё, как от назойливой мухи, при этом не забывая наступать деду на грудь. Моя же киска развернулась ко мне со свирепой стремительностью, жарко дохнув пастью и продемонстрировав нешуточный набор острых клыков. Особо не раздумывая, я ткнул между ними дубинкой, заталкивая её как можно глубже, прокручивая и раня клокочущее горло, одновременно уклоняясь вбок от летящей мне в живот когтистой лапы. Стоп, подруга! Или же друг? Стоп! Не так быстро!.. Геркатты, говорите? А по мне так обычные кошки, только переростки. Стоп! Кишки мне ещё самому пригодятся. А не хочешь ли пальцем в глаз? В желтенький. Нет?.. Прилипнув к сопернице как можно плотнее, я лупил и лупил её куда попало, не давая возможности кромсать меня когтями. Что, не сильна в ближнем бою? Она утробно выла, напирая и дёргая головой, безуспешно пытаясь сняться с воткнутой в пасть палки. Не нравится?! Получай! За деда! За родной Лес!

Я дрался яростно, нанося удары вслепую, не раздумывая, вкладывая в них всего себя, стараясь не обращать внимание на скребущие по спине лапы и что-то тёплое, струйкой ползущее вдоль позвоночника. Я радостно отметил, что давным-давно забытые занятия по тай’джийдо (вот оно как бывает: спасибо, Люсинда, кем бы ты ни была — спасибо!), наконец-то, пригодились по-настоящему — тело само собой вспоминало и воспроизводило нужные движения и захваты, уберегая себя, то есть меня, от действительно опасного противника.

В очередной раз рванувшись вбок, кошка-оборотень сбила меня с ног. Мы покатились по траве, удаляясь от лежавшего лешайра.

Юнэйся же давно свалилась со своего рычащего «скакуна», отчасти добившись желаемого, поскольку тот, тоже бросив деда, стоял теперь над ней, горя глазами, капая тягучей слюной ей прямо в лицо и придавив раскинутые в стороны руки, татуировка на которых была заляпана кровью — нежно салатового цвета. Девочка не сдавалась и отчаянно пинала ногой открытый вражеский живот. Геркатт ждал, явно издеваясь над своей жертвой. Сытый и холёный, он никуда не торопился, абсолютно уверенный в своих силах, явно получавший удовольствие непосредственно от самого процесса.

В это время под крики, суматоху и паническое бегство последних свидетелей Эвил Сийна довершила задуманный эксперимент, одним сильным движением вонзив Фатш Гунн в густое переплетение травяных стеблей под ногами — земля застонала, дрогнула и прогнулась, родив зелёную волну, разбежавшуюся кругами от торчащего жезла. Вспыхнула и ударила из туч ветвистая синяя молния, нижним концом устремляясь к герцогине, обтекая её блестящей оболочкой и вздёргивая над землёй, как тряпичную куклу, застрявшую в ветвях старой яблони. Неожиданно стала заметна переливающаяся изумрудная пуповина, связывавшая дриальдальдинну с земной поверхностью под ней. В данный момент изумрудный цвет менялся на алый. Изменения сопровождались побочными, явно неприятными ощущениями: Эвил Сийна больше не смеялась, куда-то растеряв всю свою спесь. Её тело агонизировало, скрючивались пальцы, а немой рот жадно хватал воздух. Выпученные глаза слепо отражали небо.

И тут она закричала — пронзительно завизжала, перекрывая раскаты грома.

Будто сжалившись, небо и земля одновременно отпустили свою распятую жертву. Лопнула связующая пуповина снизу, угасла синяя молния сверху.

Без чувств, тяжело и нелепо, рухнула в траву герцогиня, рассыпав шпильки и драгоценные камни. Вспорхнули освобождённые бабочки, отцепившись от карминовых сосков, и красно-белыми лоскутками улетели в клубившееся небо.

Окончательно исчезли проступавшие ранее покои дворца, унося с собой последнего зрителя. Возле тела дриальдальдинны суетился грольх, длинными пальцами прищёлкивая и помахивая над её лицом, что-то бубня и напевая. Эвил Сийна вздрогнула, застонав, с трудом села и отсутствующе огляделась вокруг.

Поверхность поляны уже перестала колыхаться, но волны, достигшие ее края, перекинулись на растущие там деревья, раскачивая их всё сильнее и сильнее, выдирая корни, с хрустом ломая ветки и обрывая листья. Рухнуло одно, потом другое дерево. То тут, то там с треском валились стволы, картечью разлеталась земля, образуя рваные ямы. Навстречу рушащемуся лесу из туч снова ударила молния, потом ещё и ещё. Вспыхнули и занялись упавшие ветки, повалил дым.

Прямо с застрявшей в горле дубинкой, полоснув меня на прощанье лапой, убежала к очнувшейся хозяйке кошка, на ходу трансформируясь и опять преображаясь в чёрную мужскую фигуру. Оборотень, зло выдернув изо рта окровавленное орудие, смерил меня запоминающим взглядом. Конец, сфотографирован и сосчитан. Стало на одного смертельного врага больше…

Я обернулся к Юнэйсе.

В этот момент вторая кошка, державшая девочку, наступила когтистой лапой ей прямо на лицо и переместила туда всю свою тяжесть. Тело под ней конвульсивно выгнулось и замерло окончательно. Где-то далеко в лесу раздался оглушительный треск падающего дерева, умершего вместе со своей дриадой.

— Не-е-ет!!! — нащупывая на бегу печать, я устремился к Юнэйсе.

Исковерканное тело девочки мерцало и таяло, растительный орнамент татуировки ожил, прорастая из земли крошечными ольховыми побегами. Но они тут же падали в тлевшую траву, сбитые обжигающим потоком ветра.

Сквозь дым и колебавшийся воздух я ещё различал, как во вновь созданный портал, уже без демонстративной пышности геркатты унесли на руках «великую» герцогиню Эвил Сийну Хаэлл — растрёпанную и грязную. Замыкал отступление грольх, прижимавший к груди жезл.

Мы остались одни.

Кругом горело, трещало и часто сыпало искрами. Трава чернела и скручивалась.

Застонал лешайр. Приподнялся.

— …Юнэйся. …Где? …Юнэйся?

— Молчи, дедушка, береги силы, — я старался не смотреть ему в глаза. Он сразу всё понял и обмяк на моих руках.

— Вася, помоги подняться. Где эти… остальные?

— Отбыли, разумеется, а мы вот тихо жаримся. Ещё чуть — и будет полная готовность с румяной хрустящей корочкой. Может, пора выбираться, а то у меня волосы дымятся, да и твои усы не лучше? — я плавно перешёл на фамильярности. Что ж, неприятности сближают. Котлеты на сковородке далеки от церемоний.

— Кабы не горело кругом, я бы вывел, а так…

— Да-а, водички бы не помешало! — мечтательно сказал я и с удивлением уставился на свои штаны, быстро набухающие влагой. — Эт-то что ещё такое?

Сунул руку в карман и вытащил жемчужину, которая, стремительно увеличившись в размерах, превратилась в пористую губку, исходящую тонкими струйками воды. Извлеченная на свет, губка вмиг потяжелела и брызнула во всю силу. Не удержав, я бросил сей фонтанирующий источник на землю, тут же разлившийся огромной лужей. Вырвавшаяся водная стихия азартно бросилась в бой. Поле битвы закипело, забулькало, непроницаемо покрываясь белым паром. Стало душно, как в бане. Когда, наконец, поутихло и развеялось, нашим глазам предстало жалкое погорелище, на добрый километр простиравшееся вокруг. У моих ног плавала жемчужина — опять маленькая, желтенькая. Выловив её и запихав в мокрый карман, я поднял на руки Илэйш Эшха и зашагал в сторону нашего с дофрестом завтрака.

Стоит ли говорить, что никакой поляны мы не нашли, как и кушавшего на ней Враххильдорста.

5

— Васёк, ты правее бери. Правее, — еле слышный голос лешайра сипел и прерывался, по морщинистой щеке катилась слеза, прочерчивая в саже извилистую дорожку. — Тут недалеко река.

Минут через десять я действительно вышел на берег лесной речушки, густо заросший кустами и тонкими невзрачными берёзками, нашёл место с удобным сходом, защищённое с трех сторон ветками, уложил на траву деда, умылся и, стянув рубашку, выполоскал её тоже. Сигареты, к моей радости, частично уцелели, и я с блаженством затянулся.

— Так вот в чём корень, — задумчиво проговорил Эшх, глядя на моё нательное украшение. — Эх, эх. То-то я чувствовал, что у тебя что-то есть под рубашкой. Шутил. Подумал, что другое. А это, оказывается, печать! Какие уж тут шутки… Ускорили, значит, события. Что ж, муть со дна поднимается быстро, истину не спрятать даже в самом глубоком дупле. Вот только девочку жаль… Эх!

— Они мне за неё заплатят! Они мне… ответят… за… — я задохнулся, не в силах говорить: перед глазами стояла Юнэйся, живая и невредимая. — Если бы я знал, если бы не печать, если бы не я…

— Если бы не ты, Юнэйся всё равно бы погибла, — задумчиво ответил лешайр, с трудом выговаривая родное имя. — Не ведаю, что наплели Эвил Сийне — глупости всякие, наверное, — но даже каждый дараин знает, что отрыв от родного леса любой дриады, пусть и высшей дриальдальдинны, влечёт за собой катастрофу для неё и, более того, для этого леса… с коллективной гибелью проживающего населения. Герцогиня должна была бы это знать.

— Но она кричала что-то про жезл, дающий кучу возможностей? — переспросил я, отжимая рубашку.

— Фатш Гунн?.. Преобразующий жезл? Да нет. Слухи о его могуществе сильно преувеличены. Конечно, он может освободить дриаду, оторвав её от места, как правило, уничтожая последнее, то есть, это самое место (он ожесточённо выдрал из бороды волосинку и покрутил её передо мной, демонстрируя как этот самый отрыв происходит), но он же не восполняет источник силы, необходимый для дальнейшего обособленного её существования. Старая подпитка уничтожена, а новой недостаточно. В конце концов, если ты дерево, то глупо рубить себе корни — птигоном, как не старайся, не стать, а ветки засохнут непременно.

— И, тем не менее, это странно. Герцогиня производила впечатление женщины очень и очень неглупой.

— Конечно, она не гнилая колода! Но и тех, кто окрутил её, пеньками не назовёшь. Били наверняка, по самому больному месту: всем ведь известна нездоровая тяга Эвил Сийны к новому и неизведанному. Я думаю, что ей пообещали что-то сверхъестественно заманчивое, иначе она не была бы так уверена в себе.

— Грольхи. Это грольхи! — высказал я свою версию, вспоминая маленького уродца. — Я читал, они весьма изворотливы, лживы и умны.

— Может, и грольхи. Только сдается мне, что за этим стоят силы более значительные, скорее нездешние. Уж больно гадко попахивает последняя история. А печать? — он задумался и, наконец, медленно докончил: — Что печать… Только ускорила развязку, как я и говорил. Ты ведь уже в курсе сего замечательного предмета?

Я хмуро промолчал. В голове проносились последние сумбурные дни… Ускоряет. Да уж. И укорачивает, несомненно. Чужие жизни, например. Вот дрянь! Рука сама непроизвольно потянулась к шее, срывая непрошеное украшение. Юнэйся, прости! Спасибо за науку, а опыт, жизненно-горький, я, пожалуй, буду набирать в обычном рабочем порядке.

Размах — и печать полетела в реку. Без плеска ушла на дно, сразу же пропав из вида.

Дед лишь молча усмехнулся в усы и от комментариев воздержался. Да и кому они нужны — эти комментарии? И так тошно. Потом он покряхтел, поднялся, глянул в воду как в зеркало, но умываться не стал, поводил по себе руками, оглаживаясь и отряхиваясь. Раз-два, и рубашка у него вновь стала чистой, штаны высохли, на ноги вернулись лапти, и даже усы с шевелюрой оказались расчёсанными — как и прежде. Оглядев себя снова, он удовлетворенно кхекнул и подмигнул своему отражению.

Подозвал меня, ощупал мне спину как заправский хирург, повздыхал:

— Знатно тебе располосовали… Ничего. Зато будешь настоящий добрый молодец. Шрамы останутся, а они, как известно, только украшают мужчину. Что, болит? — он снова прохладно заводил руками. Боль тут же улеглась, лишь слегка стянуло кожу. — Вот и готово. Ближайшие два дня, больной, вам противопоказано биться с драконами и скакать на боевых дракакурдах, а то швы разойдутся.

— А ожидаются драконы и… дракакурды? А эти, которые вторые, они обязательно должны быть боевыми? — блаженно выгнув вылеченную спину, поинтересовался я.

— Ожидается дальняя дорога и то, что связано с ней, — отрезал Эшх.

Вечерело. Что делать и куда идти было непонятно. Моя рубаха подсохла, мы отдохнули, вот только где-то в области сердца нестерпимо ныло, как будто часть его была выдрана по-живому и рана пока не затянулась.

Неподалёку неожиданно ухнуло, бухнуло, в довершение ещё и плюхнуло, вспугнув птиц и нарушив вечернюю тишину. По воде животами кверху проплыло несколько рыбин, потом ещё и ещё.

— Опять рыбу глушат, поганцы, — всерьёз встревожился дед. — Каждый год наезжают, труху им в печёнку!

Он ещё немного поохал, повздыхал:

— Ладно, засиделись. Пошли, прогуляемся. У меня идея проклюнулась, может, и не самая удачная, но другой-то ведь, увы, нет. А под лежачий камень, как известно, вода не течёт, а только москитник мочится. Это уж точно. Точнее не бывает.

6

— Эй, парень! — из кустов, на ходу застёгивая ширинку, вывалился небритый мужик, с виду классический турист — в кедах, ветровке, потёртых штанах и с плеером в нагрудном кармане, с крошечными наушниками, лихо перекинутыми через плечо. — Ты откуда здесь взялся? С неба, что ли, свалился — парашютист?

— Да нет. Мы тут с дедом отдыхаем неподалеку, вольным способом, так сказать. Вот, решили перед сном прогуляться, — я машинально придал своему лицу наиболее соответствующее выражение.

— А дедок? — мужик хохотнул. — В соседнем кусту присел и не смог разогнуться?

Я непонимающе огляделся — рядом никого не было.

— Странный ты, вроде бы не пьяный… может, укуренный или грибов замахнул? Да нет, для грибов рановато… — турист поскрёб щетинистый подбородок, с трудом пытаясь откопать смысл там, где его никогда и не было. — Хрен с тобой, водки хочешь? Пошли, компанию обновишь. Гвоздь программы, дорогой гость на вечер, — он снова хохотнул, по-свойски хлопнул меня по плечу и безапелляционно потащил за собой в сторону мерцавшего костерка, раньше мною отчего-то не примеченного. — А дедок твой, признайся, ведь язвенник-трезвенник, да ладно, не слепой же — сам дорогу найдёт, как облегчится. К нам или к вам…

У костра сидело человек семь таких же небритых субъектов. В руках одного тихонько тренькала расстроенная гитара. Ароматно экспансирующая вокруг удивительнейший из запахов, варилась уха, видимо, из только что набитой той самой рыбы. Поодаль стояла пара машин и палаток. Из одной, слегка подрыгивавшейся, раздавалось девичье хихиканье, иногда прерываемое настойчивым мужским бормотаньем, но на это никто не обращал внимания, поскольку наступал торжественный момент разлития первой бутылки. Остальные же стеклянные близняшки ждали своей неотвратимой очереди под соседней берёзой. Вечер обещал быть долгим и насыщенным.

На нас глянули умеренно заинтересованно, молча подвинулись, давая место у костра, и тут же вручили специнвентарь в виде гранёного стакана и хрусткого мокрого огурца.

— Вася, — честно признался я.

— Не рыбнадзор — и ладно, — добродушно отозвался сосед слева, толстый, щекастый парень примерно моего возраста, и пояснил: — Разговор до второй не начинают.

Выпили. Дружно закусили. Повторили.

Гитарист перестал мучить народ настройкой и бойко ударил по струнам. Для распевки затянули привычную «милую мою», не забывая при этом чокаться и отхлебывать из стаканов.

Из палатки, восприняв песню как призыв к трапезе, вылезла растрепанная, раскрасневшаяся деваха, расстегнутая до пупка и продолжавшая хихикать. Подошла к костру, успев на ходу запахнуться и живописно подобрать волосы. Заметив меня, плотоядно оглядела с ног до головы, улыбнулась ещё шире и, обойдя вокруг, решительно втиснулась рядом со мной справа, без раздумий принимая полный стакан. Чуть с опозданием из той же палатки выбрался такой же как все небритый мужчина средних лет, настороженно блеснувший на меня очками и лысиной — я ему явно не нравился. Подойдя, выжидательно присел с другой стороны костра, стакан не взял, а закурил самокрутку, осторожно затягиваясь и по-хозяйски косясь на развеселившуюся девушку.

— Илона, — многозначительно сообщила мне та, одним махом выпивая водку и закусывая брызнувшим огурцом. Глядя мне в глаза, медленно слизнула текущий по руке рассол, игнорируя неослабевающее наблюдение своего кавалера.

— Илонка, не пугай гостя! — пожурил её мой сосед слева и добавил, понижая голос: — Она у нас проказница. Ух! Не обращай внимания.

Девушка несогласно захихикала, правда, уже не глядя на меня, но при этом не забывая плотно прижиматься бедром и коленкой. Как я понял, серьёзно здесь к ней относился только очкарик напротив, уже докуривший и теперь пьющий, но еще не поющий.

Компания оказалась давняя, закадычная: в леса и поля они ездили ни много ни мало — лет десять, балуясь рыбалкой да охотой, причём в очень широких рамках. Места здесь были сплошь глухие, лесник свой, знакомый, купленый. Хоть рыбу, хоть зверя бей, хоть кого хочется, хоть с песнями по поляне прыгай — никто и слова не скажет, потому как и нет никого на многие километры вокруг. Вот чему так удивились мои новые знакомые: действительно, как с неба свалился! Впрочем, меня так по-настоящему и не допросили, приняв на веру неубедительную историю про дикий отдых на дикой природе. Теперь толстяк слева, назвавшийся Федором, сидел со мной в обнимку, благодушно пьяный, распевающий про белогвардейского офицера, мечтающего о встрече с ненаглядной прелестницей почему-то обязательно в колючем стоге сена. Между песнями бурно и говорливо обсуждались погода и водка, удачный лов и спущенное колесо, деньги, политика, футбол, микс-файт и мототриал, постепенно съехали на женщин и собак, анекдоты приобрели пикантную остроту и длинную бороду. Ко мне привыкли и перестали замечать.

Илона, всё чаще смеявшаяся невпопад, так и не дождавшаяся ухаживаний с моей стороны, под конец свалилась с бревна, мелькнув гладкими ногами, и разразилась очередным приступом истерического смеха. Её подняли и на руках унесли в палатку. Она для вида побрыкалась, но была явно довольна оказанным вниманием.

Я почти не пил, скорее делал вид — сидел и курил, одну за другой: свои давно кончились, но меня тут же щедро одарили пачкой Кента. Однако настроение так и не исправилось, хоть я очень старался, поддерживая беседу и даже пробубнив пару знакомых песен. Зачем-то спросил у соседа про недавний пожар. Пожар? Какой, мол, пожар — удивился тот. А, пепелище… Так это уж лет пять прошло с тех пор, зарастать начало помаленьку. Отчего случилось? Да оттого: хипаны мимо топали, костёр плохо затушили — пИсать надо было гуще да прицельнее, вот и не загорелось бы. Я слушал и не слышал. Смысл сказанного доходил до меня частями, рвано обособленно, путаясь в лабиринтах измученного разума. Я потрясённо огляделся вокруг. Значит, не было ничего и никого? Ни лешайра, ни дофреста, ни избушки с котом? Пять лет я где-то плутал да пропадал в беспамятстве? Пока не пропал окончательно… Вот так, наверное, и сходят с ума. Привет, ку-ку, с кем не бывает. Как тебя зовут, дорогая моя подруга — шизофрения или белая горячка? А, впрочем, неважно. Какой с меня спрос, а с тебя ответ. Так, маньячу помаленьку, безобидно депрессивный… Что ж теперь блюсти чистоту линии? Наливай, Фёдор! И поскакали, братишка, в рай!

Часа через два я уже был хорош несказанно. Мужики оказались что надо — свои, близкие и понятные. Я расслабился, растёкся, подобрел и, кажется, даже запел, бурно принимая участие в музыкальном сопровождении, выбивая ритм ложкой по котелку, стакану, полену, колену, голове, чужому стакану и чужой голове — вобщем, по чему придется. В связи с неожиданной песенной амнезией я приспособился громко выкрикивать окончания строчек и быстро запоминавшийся припев, за что был крепко и влажно расцелован Федей, с которым мы решили не расставаться — никогда!

Часов в пять утра ряды наши изрядно поредели. Нас оставалось только трое… как… не помню, кого?.. Как много их людей хороших… лежать осталось в тишине… Нет, эта песня, всё-таки, не по этому случаю. Окончательно решив добить спиртной запас, мы с Федей и лысым очкариком, оказавшимся умнейшим и добрейшим дядей, устроились потеснее к угасающему костру и торжественно дали друг другу клятву верности и уважения. Федя порывался скрепить договор кровью, но ножик для чистки рыбы куда-то завалился. Поэтому общим голосованием было принято брататься водой, для чего, объяснили они, необходимо всем вместе нырнуть в реку, а потом крепко обняться, и пусть знает мир, что нет ничего крепче настоящей мужской дружбы! Ввиду количества выпитого, к реке не шли, а бойко ползли на четвереньках, немного прокатились по отлогому берегу, но удачно и своевременно притормозили как раз на прибрежных камнях. Решили не раздеваться — так показалось торжественнее — и в воду рухнули почти одновременно.

Светало. Над рекой поднимался туман — сизый, плотный, осязаемо ватный. Было тихо и по-утреннему свежо. У берега оказалось неглубоко. Мы плескались как дети, валяясь и перекатываясь на мелководье, распугивая мальков и просыпающихся птиц. Мне было легко и весело. Сон. Всё — сон…

Освежая гудящую голову, зажмурившись, я окунулся лицом в воду, гордо изображая ныряльщика. Что-то холодное и длинное скользнуло по шее, обвиваясь дважды и проваливаясь под одежду. Я заорал: «Змея!» и, пытаясь сорвать её, но лишь затягивая, шальной пробкой выскочил на берег, продолжая вопить: «Помогите!» и стремительно трезвея. Рванул на груди рубашку, глянул и обомлел.

На своём излюбленном, привычном месте висела моя старая знакомая — королевская печать. Как говорится, и года не прошло. Хотел было снова её в реку, но пальцы обожгло предупреждающей болью — цепь секундно полыхнула жаром, мол, не тронь, побаловались и хватит! Ладно, понял, не дурак, видать судьба наша такая. Будем жить вместе, дружно и весело, круша окружающую реальность, раз уж у нас такая планида.

Из реки медленно выползали мои новоиспеченные братья. На их лицах отражалась гремучая смесь остаточного алкоголя, жадного интереса и полного непонимания происходящего.

— Васек, эт-то чегой-то? А?.. Да-ай посмотреть! Как же ты эт-то выловил? Исхитрился, да? Скажи, исхитрился? — Фёдор чуть не плакал от обиды. — Почему-у всегда не мне-е?

— Во везёт! Она ж золотая, наверное. И камень потянет карат так на… десять… — прищурившись, констатировал мой лысый «брат», более спокойный, как-то уж слишком вдумчиво выливавший воду из своих карманов. — Дай посмотреть!

— Ва-сек, эт-то чегой-то, говорю? Иди-и сюда. Ты представляешь, сколь каждому получится на нос? Конкре-етно!.. Слышь?! Мы — богачи!!! — сияя, не унимался Фёдор.

— Успокойся, не видишь что ли, он и не собирается делиться, — раздражённо оборвал его второй.

— В каком смысле «не со-би-ра-ет-ся»? — взгрустнул тот. — Я не по-онял.

— Сейчас поймешь. Васёк тебе быстро растолкует!

Я и попытался, что-то горячо и искренне утверждая, вразумляя и доказывая, размахивая руками и бия себя в грудь — безрезультатно!

Очарование утра рухнуло со стремительностью падающей гильотины, отсекающей остаточные иллюзии и смешные несбыточные планы. Я что-то трепетно объяснял, но слова звучали неубедительной сказкой. Что значит — она и раньше была моя? С каких это пор? Потерял? Ага. И мы тоже потеряли, даже чуточку быстрее… до тебя. Нельзя трогать? Хорошо, не будем. Завернем в тряпочку и поменяем. На что? На стойкую валюту, чудак. Ёш…ты, только время зря теряем!

Было такое ощущение, что я кричу им с экрана телевизора, а звук предусмотрительно выключен, что я слепоглухонемой и живу на другой планете и в другом времени. Меня не слышали. Меня вообще больше не существовало. Была только ОНА, близкая и доступная, осталось руку протянуть и… Из калейдоскопа выражений на их лицах стойко укрепилось одно — жадно-выжидательно-агрессивное. Стой, братан, не уйдёшь! Заповеди велели делиться. Да и по понятиям…

Ну, ровно дети малые. Вот ведь…

Я, ещё нетвердо держась на ногах, отступал в сторону кустов. Лысый брат с братом Федей, покачиваясь, также нетвердо, но целеустремлённо огибали меня по кругу, разделяясь и заходя с двух сторон. Что, братцы, любовь прошла, загнили помидоры? А как же нерушимость мужской дружбы?

— Чой-то вы здесь делаете? А? Тонул что ли кто? — на берегу стояла заспанная, примятая с одной щеки Илона.

— Дуй быстро в лагерь и буди народ! — вдруг приказал лысый и, видя, что она так ничего не поняла, а главное не тронулась с места, фальцетом заорал: — Чего встала, дурында?! Пшла за подмогой! Бы-ыстра-а-а!!!

Девушка взвизгнула и унеслась в сторону палаток.

— Всё! — хрипло подвёл черту Федор. — Копец тебе, парень.

Со стороны лагеря раздались заполошные крики и перебранка. Дальше пошло бойчее: прибежали остальные, ругаясь, натягивая на ходу штаны и рубахи, затормозили на берегу, вмиг оценивая ситуацию и широко распахивая глаза на мою нежданную находку. Кто-то присвистнул.

Что говорить, действовали они слаженно и без лишних разговоров — куда только подевалась благостная мягкотелость прошедшей ночи? Кольцо окружавших уплотнилось, надвинулось и замерло неподалеку — да здравствуют переговоры?!

— Ну что, парень, сам отдашь или просить придётся?

— Лучше, конечно, попросить, — осторожно начал я. — Только она и сама к вам не хочет. Правда, милая?

Мужики загоготали.

— Что ты, что ты. Мы с ней по-джентельменски — без рук и грязных намерений.

— Да вы что, ребята?.. Вот спросите у них, — я ткнул в сторону Фёдора пальцем. — Расскажут. Нельзя мне её отдавать. Никак!

— Что расскажем-то? — сердито ответил за Фёдора лысый. — Ты совсем свихнулся, приятель, бредишь, наверное. Хватит языком полоскать. Давай сюда висюльку и точка!!!

Я отвернулся, накрывая печать рукою.

В ответ щёлкнули затворы.

У двоих оказались небольшие обрезы, в данный момент направленные мне прямо в грудь — лирика закончилась, начались серые прозаические будни.

— Убедили… — я потихоньку отступал к воде, почти касаясь её ботинками.

— Э-э-э… Не балуй! Бежать-то некуда, — на всякий случай напомнил кто-то.

— Стреляйте по ногам, — деловито посоветовал мой бывший лысый побратим. — Мы ж не звери! — пояснил он мне. — К обеду, авось, доползёшь до дороги.

Я повернулся к говорившему, и одновременно прозвучали два выстрела. Печать дрогнула и, вибрируя, зависла в воздухе. Пули изменили траекторию и, чиркнув меня по штанам, с шипением ушли в воду. Стрельба повторилась, но патроны снова были растрачены впустую. Сбоку удивлённо выругались, и ещё раз щёлкнули затворы.

Не дожидаясь продолжения, я прыгнул в реку и понесся, уже на ходу соображая, что шлепаю по поверхности воды как по мелкой луже, совершенно не проваливаясь в глубину. Быстро достиг недалекого противоположного берега, на бегу придерживая успокоившуюся печать и теперь ярко мерцая карманом с жемчужиной. Вспомнил, что говорила про неё дэльфайса — вот она какая, власть над водной стихией-то!

Над головой свистели пули, пролетая в опасной близости. Кто-то пытался «бежать» следом, но для него река стала обычной рекой — глубокой и стремительной у моего берега.

Повинуясь жгучему желанию, я повернулся и выразительно показал мечущимся и орущим мужикам согнутую в локте руку, стараясь максимально доходчиво изложить свою собственную точку зрения на поставленный вопрос, надеясь, что меня поймут с первого раза. Меня поняли однозначно, и без задержки ответили красноречиво-похабно, подкрепив свои слова маленьким непримиримым аргументом, устремившимся мне прямо в грудь.

Что-то происходило вокруг: звуки и очертания смазались, фигуры напротив задвигались, как в немой пантомиме — раскрывая рты и нелепо разводя руками. Прямо в сердце мне летела пуля — постепенно замедляясь и замедляясь, оставляя чуть мерцающий след. Окончательно остановившись напротив печати, она зависла в воздухе. Я аккуратно взял пулю двумя пальцами — она была горячая и гудела, как пчела. Сильно бросил обратно, случайно попав по тому, кто стоял ближе. Тот вскрикнул и схватился за рукав, на котором моментально расплылось тёмное пятно. Вот это да! Хорошо хоть, что никого не хотел убивать.

Тут уж в воду полезли все кроме верещавшей Илоны и скрючившегося раненого парня.

— Что ж ты стоишь, Василий? — укоризненно спросил лешайр, выходя из-за моей спины. — Пошли уж. Более ждать нечего.

Кусты как по команде расступились, пропуская нас и задёргиваясь следом импровизированной занавесью, обрывавшей действие у реки — смена декораций. Спасибо актёрам за водку и ночлег!


И падёт на головы всех живущих ад, смерть покажется им желанным избавлением, и станут они звать её, но она не придёт. Лишь спустятся с небес её посланники, и вид их будет ужасен, и падут многие от рук их. Спасения не найдут они нигде. Только те, кто светел и чист духом, окажутся им не подвластны, не видимы и не осязаемы ими. Ибо будут они уже далеко: примет их в своём саду пресветлая Королева, и вознесутся они, обретая пристанище — свою новую Родину.

ГЛАВА 9. Баба Яга

Мы слишком склонны верить, что то, что мы видим в предмете, и есть все, что в нем вообще можно увидеть. Устремившись же взором в свое сердце можно постичь истинную природу того, что находится перед нашими глазами.

1

— Ты меня бросил! Просто бросил и всё! А сейчас идёшь и усмехаешься в усы. У вас у всех такая замечательная манера — исчезать в самый неподходящий момент? В конце концов, меня же чуть не застрелили!!!

— Ведь не застрелили же! — пожал плечами лешайр, сразу напомнив пропавшего Враххильдорста. — Что ты так кипятишься, Василий? Ты ведь хотел отдохнуть, да? Ещё скажи — не отдохнул.

Я что-то промычал в ответ невнятно-несогласное.

— Ну уж, не правда, говоришь? И, кстати, тебе действительно ничего не грозило, или почти ничего.

Я не удержался от ехидного замечания:

— Что, следуя указаниям печати и учитывая истинность происходящего, смерть теперь будет топать мимо? Мне ничего не грозит, как ты утверждаешь, до назначенного срока? Время танцам и время белым тапкам, так сказать?

— Как ни странно, молодец, соображаешь! Шути, шути. Во всякой шутке есть своя доля шутки, впрочем, и правда тоже отыщется, а печать действительно является для тебя некоей охранной грамотой, не всегда, но… Глядишь, смерть мимо и пролетит. Вот и живи играючи- припеваючи, встречая каждый день, как последний!

— Угу! — зыркнул я на него исподлобья. — Посмотрит смерть на меня и подумает: «Какой славный, симпатичный да смелый юноша! Дай, полюбуюсь на него ещё годков этак сто! Право слово, красавэц!» Кстати, она за мной откуда наблюдает-то? Следом крадётся или в бинокль подглядывает?

— Ты бы поуважительнее к ней. Вон она — стоит, улыбается, — и он слегка поклонился кому-то за моим левым плечом. Я оглянулся, но, естественно, никого не увидел. Или увидел?.. А может, просто показалось, что в лицо дохнуло прохладным ветром, и пронеслась тень от набежавшей тучи? Я ещё раз глянул через плечо и задумался.

— Вась, ты уже закончил внутренние изыскания? Не боись! Прямое дерево погибает стоя. В конце концов, не умирать же от страха перед смертью, да и не пришёл ещё твой срок, хотя… В жизни бывают моменты невезения, когда то ли звёзды не так сойдутся, то ли чёрный катт дорогу перебежит, а только помереть можно так же легко, как моргнуть али чихнуть — бестолково и безвременно.

— Могу откинуться, могу не…

— Если сильна твоя судьба, то не откинешься, не издохнешь и не засохнешь — одним словом, будешь жить! Госпожа Смерть, идущая за тобой, сама убережёт тебя от любой напасти, выступая в роли хранительницы и защитницы. Заботливой и неутомимой.

Я задумчиво шёл рядом с философствующим лешайром, неожиданно для себя начиная ощущать нашего третьего спутника, незримого и молчаливого. Вернее, спутницу. На память пришли строки из давно забытого стихотворения, и я процитировал:

Жить и творить, мечтая и любя,
Не опасаясь жизни круговерти…
О, птица белая у левого плеча,
Ты сбереги меня до срока, Ангел Смерти.

Только теперь смысл стихов раскрылся для меня совершенно по-иному.

— Там, кстати, была ещё одна птица, — продолжил я. Илэйш Эшх быстро глянул за моё правое плечо и улыбнулся, а я продекламировал:

Года чем дальше, тем стремительней летят,
Яснее суть и откровенней лица.
О, птица светлая у правого плеча,
Хранитель-ангел мой,
не дай мне ошибиться.

— Да, человек, это сочинивший и проживший, вероятно, уже бóльшую часть жизни, знал, о чём писал и очень близко был знаком как с одним спутником, так и с другим. Надо же — птицы на плечах? Ну-ну. Может и птицы… Иные сообщают о том, что кто-то жарко дышит им в затылок. Их смерть вряд ли напоминает белого голубя, скорее голодного пса-фурра.

— Собаку Баскервилей, — усмехнувшись, предположил я.

— Что ещё за собака басер… вий… лей?

— Да был у нас, у людей, писатель, запечатлевший одно милейшее создание, кушавшее заплутавших путников.

— А, серый волк, — понимающее поддержал беседу дедушка Эшх. — Так бы и сказал…

Я рассмеялся. Слишком уж неожиданный поворот получился от детектива к детским сказкам.

— А что, он прямо так вот всех и кушал?

— Нет, сначала вежливо знакомился! — пробурчал лешайр.

— Тебя послушать — кругом сплошная сказка!

— Кругом жизнь! А люди конкретно и банально описали то, что видели и о чём слышали.

— Скажи ещё, что за поворотом избушка на курьих ножках, баба Яга и Кощей Бессмертный притаились?

— Почему на курьих? — не понял лешайр. — Избушка как избушка, не хуже моей… — тут он загрустил и, шмыгнув носом, еле слышно прошептал: — То есть, теперь уж точно не хуже.

Он ускорил шаг и надолго замолчал, сосредоточенно поглядывая то на небо, то себе под ноги, пряча опять нахлынувшую тоску за якобы очень важным и ответственным делом. Я озадаченно шёл следом.

Лес сгущался. Деревья становились толще. Самые обычные стволы вдруг разом потеряли привычную шершавую стать и словно бы обрядились в сказочные одеяния, сшитые вычурно, громоздко и очень талантливо. Пространство вокруг наполнилось значительностью и скрытым смыслом, как бы невзначай меняя декорации: трава — шелковые полоски лесного интерьера — постепенно замещалась бархатом мха и ажуром разлапистого папоротника, птичий щебет, бабочки, стрекотанье кузнечиков, ветер и бегущие облака остались где-то позади, солнце уже не пробивалось сквозь плотную крону деревьев, только тонкими лучиками простреливая через редкие прорехи в зелёном своде. Спустились тишина и покой, пахнущие влажными опавшими листьями, трухой и грибами. Под ногами сама собой обнаружилась тропинка, с каждым шагом всё более утоптанная и удобная, услужливо огибающая корни и частые завалы.

Дед повеселел и опять заговорил, как будто продолжая прерванную беседу:

— Ядвига Балтазаровна, конечно, натура сложная, прямо скажу, непредсказуемая. Да и кто их поймёт, этих женщин? Особенно ведьм. А ведьма, почитай, каждая вторая… Ничего, авось, не выгонит. Повезёт, так ещё и в баньке попарит да за стол усадит, как и положено. Ты уж в гостях особо не умничай, веди себя вежливо, не наглей до времени, а то она наглецов и проходимцев враз вычисляет. А коли выгонит — останемся без завтрака, да и почитай без обеда тоже, а очень бы хотелось подкрепиться.

— Обед — это было бы кстати. А вам, лешайрам, разве нужна обычная еда? — машинально поддержал я разговор, на ходу соображая, о ком же идёт речь, и постепенно приходя к неправдоподобной мысли о том, что мы держим путь прямо к бабе Яге… К бабе Яге?!

— А что, я деревянный что ли? — возмутился лешайр. — К тому же Ядвига так печёт, что можно пирожки вместе с пальцами кушать — вкус, как ни старайся, не испортишь!

Тропинка опять повернула, крутанулась кольцом, огибая необъятных размеров дуб, и вывела нас на отлогий берег, сплошь покрытый цветущим вереском так густо, что земля под ногами смотрелась розовой кисельной пеной.

— Молочная речка, кисельный бережок! — с идиотским смешком констатировал я.

Прямо перед нами стояла избушка, вместо фундамента взгромождённая на два огромных валуна, формой действительно напоминавшие ноги. Правда не куриные, а…

Сзади сердито зашипели. Скосив глаза, я наткнулся на небольшой табунок упитанных крупных гусей, — или лебедей? — которые бочком, бочком, бочком обступали нас со всех сторон, вытягивая шеи в моём направлении с явно дурными намерениями. На Эшха они не обращали никакого внимания: понятное дело, старое мясо — жёсткое. А может, старый знакомый? Тот, по-хозяйски распинав длинные шеи, деловито направился к избушке, на ходу громко взывая: «Ядвига-а!». Кто-то мелькнул в единственном окне, низенькая дверь скрипнула, и на порог торжественно выступила весьма колоритная старуха — костистая, сутулая, с непомерно длинным лицом и соответственно непомерным носом, крючком нависавшим над верхней усатой губой. Глубоко посаженные глаза горели недобрым огнём, причём левый, какой-то вороний, был чёрен, как ночь, безбрежен и полыхал красными углями, а правый, человеческий, льдисто-голубой и ясный как зимнее утро, прицельно остро буравил крошечным осколком зрачка. Косматые седые пряди и пара волосатых бородавок как нельзя более кстати дополняли живописнейший образ прямо-таки натуральной, классической бабы Яги. Уперев руки в бока и крепко расставив ноги, она как полководец, огляделась вокруг, одним махом выцепив мое бедственное положение. Звучно цыкнула на гусей, — или все же лебедей? — и повелительно махнула им рукою. Те сразу потеряли ко мне всякий интерес, загоготали и разбрелись, что-то выискивая в зарослях вереска.

Я облегченно вздохнул и подошёл к крылечку, остановившись у нижней ступеньки.

— Здравствуйте, Ядвига Балтазаровна! — выдавая максимально обаятельную улыбку на какую был способен, произнёс я. — Спасибо, что отозвали ваших подопечных…

Старуха фыркнула, глянула чуть благосклоннее, развернулась и ушла в дом, в последний момент махнув и нам тоже — мол, заходите и вы, что ли, куда от вас теперь денешься.

Внутри оказалось очень просторно, тепло и чисто. Комнат было целых две, вход в соседнюю закрывало цветастое покрывало с пасущимися оленями. В той, куда мы вошли, был тщательно выскобленный пол, беленый потолок и вместо мебели только стол и широкие лавки. Ещё один проём вёл в кухню, где обнаружились газовая плита и миксер на подоконнике. Несмотря на это, в углу высилась изразцовая печь — небольшая, ладная, в данный момент потрескивавшая сухими поленьями и дребезжавшая крышкой на кипящей кастрюльке. Уютную деревенскую обстановку удачно дополняло несметное количество старых книг и журналов, смесь баночек, вазочек, сухих букетов, пучков травы и корней, коробочек и совсем уж странных предметов непонятного мне назначения. Всё это было аккуратно расставлено по многочисленным полкам, на подоконнике и единственной этажерке, кособоко примостившейся в углу.

Центром круглого стола, покрытого кружевной скатертью, служило огромное плоское блюдо с горой аппетитно пахнущих пирожков. Рядом с ним стояла вазочка с янтарно-прозрачным вареньем, сметана в керамическом горшочке и плошка с солеными огурцами. Одним из огурцов, периодически макая его в сметану, хрустел дофрест. Он устроился на горке подушек, сложенных друг на друга пирамидой.

— О, Ва-ася! — с набитым ртом возликовал он. — А мы тут с бабулей заждались вас… Вы где бродите-то? Уж дней пять прошло — забеспокоились.

Старуха промолчала, лишь сверкнула на нас левым бездонным глазом, взгромождая на стол блестящий самовар.

Враххильдорст между тем покончил с огурцом и, выискав пирожок порумяней, откусил изрядный кусок, полюбопытствовав, что попалась за начинка, засопел от удовольствия, глянул на меня, на улыбавшегося лешайра и проговорил:

— Чего ждёте, любезные? В ногах правды нет. Присоединяйтесь! А бабушка Яга, — он сделал ударение на первом слоге, — сейчас ещё и картошечку принесет. Эх, картошечка у нее… Загляденье. Вернее, объеденье!

— Жив?! — только и выдавил я, обрадованный и сердитый одновременно. — А почему пять дней-то? Ночь да утро и не виделись только.

— Это у вас ночь да утро, а у нас больше. Со слов уважаемой Ядвиги Балтазаровны я понял, что к её дому ведут разные дороги: одни доводят путника за час, другие за пять дней, например, как вас, а по некоторым можно колесить хоть всю жизнь, но так и не выйти на сей благословенный бережок. Вот так-то. Но сколь бы ни плутали путники, время в избушке течёт иначе, чем на тропах, ведущих к ней.

Тем временем на стол был поставлен чугунок с картошкой. К огурцам добавились помидоры, укроп и прочая зелень, квашеная капуста, чеснок, соль в расписной солонке, сливочное масло, завернутое в чистую тряпицу, каравай домашней выпечки и внушительная бутыль явно дореволюционного образца, почти полная полупрозрачной жидкости, с корешками у самого дна, среди которых просматривалась пара здоровенных коричневых тараканов. Появились и рюмки подстать бутыли — такие же древние, но изящные, хрустальные, со сложным вензелем на боку: переплетающиеся буквы «Я» и «Б». Тарелки, как и рюмки, тоже поражали хрупкостью, сложно сочетавшейся с якобы простой деревенской обстановкой.

Старуха, будто прочитав мои мысли, глянула на меня пронзительно, на этот раз голубым, утренним глазом, призадумалась, а потом изрекла:

— Что, молодец, дивишься? Ну-ну, дивись покудова. Многого тебе в жизни ещё не открыто, ну да ничего, ты юноша прыткий да хваткий, наверстаешь быстро.

Она присела рядом на скамью, вытирая мокрые руки о расшитый передник.

— Дай-ка ладонь — гляну, а то Враххильдорст мне про тебя такого наплёл! М-м… Непростой ты парень, теперь и сама вижу.

— И где же это у меня написано? Точно на ладони, а может на лбу? — я протянул ей руку, забыв, что был ярым противником всяческих гаданий.

— Корова не чувствует тяжести своих рогов, — подсказал Ядвиге Балтазаровне лешайр.

— То-то и оно, что не чувствует, — кивнула та. — Пока до человека дойдёт, что ему от жизни надобно, и куда она его ведёт — ах да ох, а жизнь-то уже и тю-тю… кончилась! Была, да вся вышла. Вот незадача! — старуха внимательно посмотрела мне прямо в глаза. — Ты, Василий, знаешь ли, для чего живёшь и чего от своей судьбы хочешь?

— Да он не знает даже, кто он таков на самом деле, — промямлил с набитым ртом за меня дофрест и, опережая моё возмущение, ласково добавил: — Пирожок-то, Васенька, бери — он вкусный!

— Правильно. Как только Василий узнает, кто он таков, так сразу же и поймёт, зачем он живёт на свете, — в дискуссию подключился Илэйш Эшх. Меня, похоже, уже никто больше в расчёт не брал.

Ядвига Балтазаровна, нависнув длинным носом, сосредоточенно изучала мою руку, то, разминая ее с ухватками заправского хирурга, то наоборот — собирала лодочкой, тем самым проявляя многочисленные линии, крестики, звездочки и треугольники, проступавшие на моей ладони.

— Жить буду? — пошутил я, с интересом наблюдая за исследовательскими манипуляциями бабы Яги, хирологические способности которой теперь не вызывали никаких сомнений.

— Будешь, будешь, куды денешься, покудова не помрёшь, — добродушно проворчала она. — А коли смерти боишься, так зачем тогда рождался? Мм?

— Мне кажется, все боятся смерти, кроме, наверное, грудных младенцев, безумцев и стариков, безнадежно пребывающих в маразме.

— А почему ты думаешь, что существует кто-то ещё? — глянув пристально-иронично, она улыбнулась обоими глазами сразу и потрепала меня по плечу. — Ладно, ладно. Конечно же, есть ещё и четвертые — должно же быть у правила исключение, и это исключение — мудрецы, преодолевшие страх, а значит, постигшие жизнь и смерть. Но они уже не принадлежат этому миру. Их душа скачет на коне времени по множеству дорог и без них. Они никогда не умирают, а значит, и не рождаются вовсе. Сама смерть над ними не властна. Они всё — и ничто!

— Понятно, бессмертные! Но для меня-то они — некая абстракция. Увы, не встречал ни одного, а людей вокруг видимо-невидимо — толпа, не пропихнуться. Продолжительность жизни, как я помню, несущественная. Умирают весьма регулярно, совершенно не считаясь с научными открытиями, по которым жизнь должна, ну просто обязана длиться хотя бы сто двадцать пять лет. С ними со всеми-то как?

— Они, милок, смертны, потому что не зна-ают, — помахала перед моим носом указательным пальцем старуха.

— Не знают — что? — оживился я, уже чувствуя свою причастность к этой удивительной и очень милой компании.

Бабушка Яга вдруг с досадой отбросила мою ладонь и ушла за занавеску, колыхнув вышитыми оленями. За неё ответил Враххильдорст:

— Василий, ты же юноша начитанный, как-никак студент. Слышал, небось, что человек одновременно живёт в нескольких измерениях. С каждым его вздохом, каждую секунду в нём пересекаются различные грани бытия. Он живёт на Земле, живёт среди звезд, живёт, говоря вашим человеческим языком, в неком Абсолютном принципе, иногда вами называемом «Богом». Но постигать это ему совершенно не хочется. Его маленькое «Я» знает и помнит только метровую квартирку, несколько друзей, несколько врагов и заботы, заботы, заботы…

— Но ведь именно так и живут все кругом!

— Увы, Василий, увы! — шумно вздохнул дофрест. — А их возможности сладко дремлют, оставаясь, проще говоря, только потенциальными. Наиболее ярко они проступают в детях, пока те ещё не заключены в рамки условностей, правил и предрассудков.

— Точно! Именно в школе мы жадно хватали всё вокруг, от попадавшихся в руки книг безразлично какого содержания до старых деталей, выброшенных в мусорный бак, мечтали убежать в лётное училище, построили фанерный самолет с крыльями, затянутыми простынями, но он так и не полетел, потом был плот и почти вечный двигатель…

Стало неуютно от одной мысли — в кого превратились мои сотоварищи, почему?

— Вася, они смирились, сдались, согласившись и успокоившись, — дофрест придвинул в мою сторону блюдо с пирожками, видимо, тем самым проявляя некую степень сочувствия мне и заодно моим бывшим друзьям. Мы помолчали.

— Да уж, в десять лет — чудо, в двадцать — гений, а в тридцать — обыкновенный человек, — у лешайра и на этот случай отыскалась подходящая поговорка.

— И что? Что делать-то, чтобы не растерять свою гениальность? — поинтересовался я.

— Что делать, что делать, — буркнул опять с набитым ртом Враххильдорст. — Сухари сушить. И — в путь! Дорога судьбы всегда ждёт своего путника, — тут он сосредоточился и важно процитировал, умудряясь при этом не прекращать пережёвывание очередного куска: — «Действительное понимание происходящего, увы, субъективно для каждого человека. Оно может быть достигнуто только им самим. А знание, полученое от другого, даёт очень и очень мало, почти ничего». Так что давай, Василий, сам бултыхайся. Нельзя научиться плавать, только рассуждая о том, как это делается — надо, по меньшей мере, хотя бы один раз войти в воду.

— По-моему, я уже дня три как барахтаюсь! Давно превзошёл бедняжку Муму. Хотя нет, не буду трогать её честное имя: она-то свой опыт точно не в книжке прочитала. И тем не менее, неужто действительность столь сурова и печальна? Не обязательно ведь тонуть в каждом случае. Что же другие-то — не верят и не стремятся?

— Это не так важно, верят или нет, стремятся или не стремятся. Дело в том, что путь для них, по крайней мере сейчас, недоступен. Пока! — дофрест утверждающе поднял вверх тщательно облизанный палец.

— Пока?

— Всё просто! Для того, чтобы ступить на этот самый «путь», необходимо быть достаточно сильным, а силёнок-то и нету.

— А у меня — есть? — я не смог удержаться от улыбки.

— А у тебя есть я! — Врахх важно выпятил набитое брюшко. — И это сейчас главное, поскольку я твой и кнут, и пряник, и советчик, и проводник. Я — сталкер, наконец! Я — мудрый сталкер! Я — смелый сталк…

— Молчи уж, Иван Сусанин. Сталкер он… Ну-ну. Нашёл зону!

— А что, сейчас бы ты лежал на той поляне, молотился бы головой о пригорок и звал бы свою королеву…

— Добрый ты, Враххильдорст, умеренно жалостливый.

— Вот и я говорю, что добрый. Добрый, единственный и незаменимый. Вспомни, как я всё шустро провернул — тяп-ляп, выбор сделан, дышите полной грудью, живите полной жизнью!

— Подожди. Со мной понятно, а как же, всё-таки, другие люди? У них ведь нет личного дофреста, великого и могучего.

— Вот заладил! Ну, хорошо. Вспомни, забывчивый мой: у каждого, или почти у каждого, есть внутри маленький жилец, крошечный детонатор — прорастающее зерно, которое, как известно, выделяет огромное количество энергии подобно небольшому взрыву.

— Зерно? Опять оно! Это не я заладил, а ты.

— Оно, оно! — бодро перебил меня Враххильдорст. — Именно при его прорастании или трансформации — называй как хочешь — человек начинает изменяться, получая возможность по-новому воспринимать мир. Хлоп-хлоп глазками… Начинается это, естественно, со съезжающей крыши. Да-да. Сначала ему может показаться, что он сошел с ума, настолько отличается окружающее пространство от того, каким оно был прежде: слишком ярко, слишком звучно, слишком богатая гамма чувств и переживаний. Тогда и только тогда, так сказать, с ясным взором и трезвой головой человек сможет сделать свой выбор — идти по этому пути дальше или вернуться к привычным, таким понятным серым будням. Будь уверен — многие так и поступят, я имею в виду, к сожалению, последний вариант. Ведь чтобы удержать сей сказочный подарок, надо хоть немного соответствовать ему. Представь на секунду убийцу, у которого незапланированно проснулась совесть, или проросло зерно, — как ни называй, а последствия одни и те же.

Я представил и не смог решить — смешно это, глупо или грустно.

— Вот-вот. В пору ему пойти и самолично удавиться, — поддакнул дофрест.

Я усмехнулся и отрицательно качнул головой. Врахх продолжил за меня:

— Вот и я думаю, что это вряд ли — делать ему нечего, как вешаться. Его выбор очевиден, а собственной внутренней силы совершенно достаточно, чтобы придушить не себя, а так некстати проснувшееся зёрнышко. Ну и ладно. Каждому своё. Где ж кормиться вшам, как не на голове?

— Хорошо, я понял! — со сложным чувством в душе кивнул я. — Ворота открыты для всех, но не каждый туда войдёт: кто — не решится, кто — не сможет, а кто — просто резво устремится в обратную сторону — тоже выбор.

— Конечно! И дело даже не в зерне… Наша Земля скоро уже не будет существовать в незыблемом привычном виде, а грядущие события уравняют всех, всех до одного, поставив в один ряд на стартовую черту. И вперёд! Вниз или вверх! Кому как больше нравится.

— Тогда, конечно, во всём этом есть величайший смысл. Шанс должен быть у всех. Как говорят на Востоке — если хоть однажды видел Будду, то его можно найти и в аду. Было бы к чему стремиться, — совсем не вовремя мне вспомнился тёмный силуэт магара: вот кому на руку полное неведение и незнание людей. Представляю, какая начнётся паника. — Что ж, я за то, чтобы хоть ненадолго открыть людям глаза.

— Как складно излагаешь. Моя школа, — удовлетворённо кивнул дофрест.

— Дык, ёлы-палы! Твоя, конечно же твоя… Врахх, хватит жевать, лучше ответь: дело ведь за малым — надо сделать так, чтобы зёрна эти успели раскрыться вовремя, — я задумался. — Мне не дано, ты не можешь, лешайр не может, Ядвига Балтазаровна с гусями… не может? А кто может-то? Ведь кто-то может, это точно. А кто?!

Неожиданно вернулась баба Яга, неся в руках толстую книгу в потёртом кожаном переплёте.

— А мы сейчас глянем, добрый молодец, кто способен. Полистаем да и отыщем. Не кручинься. Ишь, как тебя проняло — чувствительный…

— Ух ты, книга мировых перемен, надо же! — лешайр с дофрестом слаженно подвинулись ближе.

— А то ж!!! — гордо сказала Ядвига Балтазаровна.

Щёлкнули металлические, позеленевшие от времени застёжки. Открыли. Осторожно сдули пыль с первой страницы. Дружно уставились в текст.

Язык был мне непонятен. Бабуля же бодро водила по строчкам слоистым ногтем, близоруко щурясь в насажанные на нос круглые треснутые очки.

— Не то, не то, не то… — бормотала она. — Нашла! «Пришествие тёмных адских сил, кончина Земли и спасение». Страница двести восемьдесят восьмая!

Зашелестела жёлтая бумага, подгоняемая узловатыми пальцами. На искомом месте лежала закладка из сухой лягушачьей лапки.

— Хм. Кто-то рылся до нас — тоже любопытствовал. И мне любопытно, что за незваный гость жаловал нас своим посещением? — её длинный нос задвигался, шевеля кончиком и принюхиваясь, будто лазутчика можно было определить по запаху, задержавшемуся в едва различимой книжной пыли. Прищурив правый светлый глаз и кругло выпучив тёмный левый, став при этом похожей на злую хищную птицу, баба Яга пристально уставилась в книгу, — мы напряжённо ждали, — повздыхала, что-то обещающе прошептала себе в ноздрю и затем провела над страницей рукою: — Внимайте… Василий, читай!

Буковки замелькали, тут же заменяясь на обычный Arial Cyr. Я начал с того места, куда указывал толстый неровный ноготь:

— «…И падёт на головы всех живущих ад, смерть покажется им желанным избавлением, и будут они звать её, но она не придёт. Лишь спустятся с небес её посланники, и вид их будет ужасен, и падут многие от их рук. Спасения не будет нигде. Лишь те, кто светел и чист духом, будут им не подвластны, невидимы и неосязаемы ими, ибо будут они уже далеко. Примет их в своём саду пресветлая Королева, и вознесутся они, обретая новое пристанище». Ничего нового, — подытожил я. — Форма только более поэтическая, а суть опять та же — ответа как не было, так и нет! Понятно, что надо стать достойным — путем йоги, голодания, молитв или просто раскрыть свой «зерновой потенциал». В принципе, одно и тоже. Но вот не могу я сидеть сложа руки и ждать. Точно знаю, что можно дать каждому минуту прозрения, тайм-аут так называемый, а там уж пусть выбирают сами. Почувствуют разницу, так сказать.

Я закончил свою пламенную речь и только тогда заметил внимательный взгляд Ядвиги Балтазаровны.

— К Оллиссу тебе надо сходить, вот что, — задумчиво проговорила она. — Он испокон веков живёт, значит был свидетелем многого.

— А три тысячи лет назад? — заинтересовался я. В голове рождался бредовый план.

— Да ты что, милок, гораздо больше, — укоризненно моргнула голубым глазом бабушка Яга, как будто даже обидевшись на меня за то, что я усомнился в авторитете предложенного долгожителя.

— Тогда подойдёт. Что ж, нашли свидетеля — непосредственного!

— Какого такого свидетеля? — опешила старуха.

Ответить я не успел.

2

За окошком вдруг громко, тревожно загоготали гуси и, разбежавшись, с шумом улетели в небо.

— Опять! — проникновенно вздохнула Ядвига Балтазаровна. — Сейчас внучок прибудет, — уже более бодро пояснила она, громко захлопывая книгу. Совещание по спасению мира закончилось непредсказуемо и безоговорочно. До лучших времен? — Давайте, ешьте, а то не успеете, а я пойду, конфет принесу — Петюня сладенькое любит! Василий, поднеси-ка самовар.

Навстречу нам из кухни вышел заспанный кот, старый мой знакомый, с обгоревшими усами и опалённой на спине шерстью. Я обрадовался ему, как родному: — Привет, дружище.

— Нурр-рур, — с достоинством поздоровался тот, слегка шоркнув по моим штанам толстым боком, и чинно проследовал в комнату, огласившуюся восторженными криками Илэйш Эшха.

— Ну, вот и ладушки, — обрадовалась за всех баба Яга, насыпая в объёмную вазу сладкие подушечки с кофейной крошкой, — встретились, голубчики! Ты самовар-то тащи на подоконник, вода в ведре за плитой, заливай, не стесняйся.

Наполнив самовар, я уселся рядом.

— Что на ладони-то углядела, бабушка?

— Любознательно? Ну-ну. Тебе приятное говорить, али правду? — вазочка, кажется, вместила в себя уже килограмма четыре конфет, причём подушечки давно кончились, и теперь в нее вываливались ириски и разноцветный горошек.

— А совмещать нельзя?

— Можно, конечно. Только мыло ведь не спасает шею повешенного.

— Добрые вы все сегодня, аж слеза просится, — улыбнулся я, протягивая руку.

Бабуля хмыкнула и глянула мне прямо в лицо, игнорируя подставленную ладонь.

— Странная у тебя рука, нетипичная — как будто живёшь ты сразу две жизни и не можешь решить, какую из них выбрать! — размышляя, она пошамкала губами, собирая лицо складочками и морщинками, бородавки на щеках задвигались, топорща волоски и меняя дислокацию. — Большие задатки, не меньшие возможности, любовь, слава, почести и богатства, только на пути к ним — серьёзные преграды и испытания. А поможет тебе, милок, преодолеть их только твоё любящее сердце. Опасайся зеркал и заманчивых предложений! — вдруг невпопад прервала она своё так и неначавшееся по-настоящему предсказание. — И вообще, ты ведь не веришь в гадания. Аль запамятовал? Да и сделаешь, как тебя ни уговаривай, по-своему.

— С зеркалами я и сам убедился. Лучше вовсе в них не смотреться, а причесаться можно и на ощупь, — я поёжился. Последний совет Ядвиги Балтазаровны отозвался внутри неясной тревогой. Я проигнорировал её скептическое замечание про мой недоверчивый характер и продолжил: — Предложений опасаться? Хорошо, буду осмотрительно капризен. Ишь, заманчивые они, а куда заманивают-то?

— Знамо, в беду, — насупилась бабуля, полыхнув на меня чёрным глазом. — Помни, что враг всегда ласков и обходителен. Торопись, но судьбу свою, как падающую звезду, жди до последнего.

— Что-то уж совсем неопределенно получается.

— Так не нужна же она тебе, определенность эта! — заулыбалась баба Яга, демонстрируя неполный ряд разнокалиберных желтых зубов. — А завтра, глядишь, подует завтрашний ветер. Надо спешить, пока он дует тебе в… спину.

Шумел самовар.

На поляне захлопали крыльями вернувшиеся гуси. Выглянув, я с удивлением обнаружил на шее одного из них кудрявого мальчонку лет трёх-четырёх в синей футболке с Микки Маусом, коротких летних шортах и экковских сандалиях. Он лихо скатился на землю и, расталкивая гогочущих птиц, полез вверх по крутым ступенькам.

— Внучок. Петюнечка! — умилённо констатировала бабушка, беря вазу с конфетами и устремляясь в комнату навстречу малышу. Тот не замедлил визжащим снарядом припечататься в её расшитый передник — она еле успела поставить на стол тяжёлую вазу — и, подхваченный на руки, полез целоваться.

— Ба-ся, ба-ся, лю-бью! — его глазки смотрели озорно и настырно. — Бася, лада? — спросил он и тут же сам себе ответил. — Бася лада. Питя тожа лад!

Он счастливо засмеялся, чмокнул бабушку в волосатую бородавку на носу и, задрыгав ножками, елозя, высвободился, спрыгнул на пол и весело утопал обратно во двор.

— Питя посёл гуять! — не оглядываясь, сообщил он нам с порога.

Ядвига Балтазаровна проникновенно вздохнула.

Наблюдавший трепетную семейную сцену лешайр прокомментировал факт пополнения гостей буднично утверждающим тоном:

— Петька, пострел, опять прилетел. Это, конечно, хорошо, но хлопотно. А за ним теперь жди сестрицу Альбинушку — как пить дать пожалует кр-расна девица!

— Ты б не иронизировал, старый пень, — сурово оборвала его баба Яга. — Ишь, расскрипелся. Сама знаю, что припрётся. Дылда холёная! И чего ей дома-то не сидится?

— Так не ты ж одна любишь Петю-то. Как никак, он ей брат родной.

— А мне крестник! — отрезала в ответ бабуля, в сердцах чуть не топнув ногой. Потом нежно глянула в окно и не удержалась от улыбки.

На поляне перед избушкой было громко и суетно. Задорно кричал Петюня, носясь с высоко поднятой на манер сабли хворостиной среди хлопочущих гусей.

— Ула! Ула! — он шёл в атаку, явно побеждая своего грозного неприятеля, круша направо и налево буйные вересковые головы.

— Да, единство и борьба противоположностей. Отцы и дети, так сказать, — поддержал неизвестно кого Враххильдорст.

— А в чём, собственно, проблема-то? — не удержался я, постепенно подключаясь к ситуации.

— Проблема в том, что Ядвига Балтазаровна занимается целительской практикой, — сказал лешайр, смотря на неё с непонятным выражением то ли уважения, то ли сострадания.

Та молча колотила пестиком по крупным сахарным комкам, старательно разбивая их на куски поменьше. Илэйш Эшх не унимался:

— А я ей говорил, — удар, — что не надо — удар, — было тех первых лечить. — Удар. — Теперь от людей отбою нет, — удар, удар, — а с Петькой-то и вообще морока…

Баба Яга гневно швырнула об стол увесистый ком сахара и ушла на кухню.

— Вот и я говорю, что она про это ничего слышать не хочет, — подытожил лешайр, вздохнул и укоризненно покачал головой. — А история сия проста, как обычный желудь, маленький такой желудóк, из которого вдруг вымахала одна большая могучая неприятность. — Эшх уселся поудобнее и начал рассказывать: — Года два назад притащили сюда грудного младенца — мальчонку — немого да ещё и параличного. Совсем он был плох тогда, угасал с каждым днём, да не по часам, а по минутам. Мать всю избушку на коленях за Ядвигой исползала, просила, умоляла, даже угрожала. Сама не знала, чего болтала, лишь бы сына вылечили. Денег целую кучу насулила, ясно дело — зажиточные: думают, что деньгами можно купить всё. Ха! А зачем нашей бабуле бумажки эти? В лесу-то? Долго она сопротивлялась — это ж не болезнь лечить, а судьбу править надо! А потом чего-то к малышу подошла, на руки взяла, подержала, да вдруг и согласилась. И ведь вылечила, ядрить те в дупло! Вон он, результат — бегает, палкой машет. Говорит, правда, ещё плоховато.

— Ну, а чем родня-то недовольна? Должна же быть счастлива! — я снова посмотрел в окошко, по-новому глядя на крепкую фигурку игравшего мальчика.

— Ты ж понимаешь, посеял ветер — жди бурю, родил волну — придёт прилив.

— А он придёт в виде сестрицы Алёнушки… фу, Альбинушки?

— Придёт, придёт. Сучок ей в печенку, трухи в карман. Она-то ладно, семья всполошилась: при лечении, так сказать, побочный эффект получился. Непредсказуемый. Мало того, что Ядвига с Петькой души друг в друге не чают, это понять можно, так ещё способность весьма занимательная у малыша обнаружилась — уж не знаю, может, корешки да отвары посодействовали, может, наговоры поспособствовали, только Петя теперь зверями и птицами словно заводными игрушками командует, а гуси бабкины от него и вообще без ума — обожают, короче, как только что вылупившегося гусёнка. Кстати, с ними у мальца мысленная связь. Вон, видел, как они за ним полетели? Вызвал птиц, будто по мобильному телефону. А теперь подумай сам, как относятся его папа с мамой к тому, что через день али два сыночек прямо с балкона на гусях-лебедях в лес укатывает? А назад добровольно сам ещё ни разу не вернулся.

— Небось, быстро позабыли обо всех своих обещаниях?

— О, что было!!! — патетично закатил глаза лешайр. — Сначала сами пытались доехать, но ведь к избушке, сам знаешь, так просто не попасть, дороги на картах не указаны, тропинки флажками и стрелками не помечены.

— Не нашли, значит, — подмигнул я.

— Нет! Сами не нашли. И позже посланые нанятые добры молодцы тоже не нашли: тропинка их три дня водила, вертела и крутила через болото да опять через болото. А там кикимóрры — ух, побаловаться любят! Они, шутницы, ещё два дня их путали-заманивали. На молодцев под конец уж и смотреть было жалко — грязные, голодные, истеричные какие-то — один ботинки и сотовый телефон утопил, второй сам с головой в жиже искупался, стал похож на болотного трясинника. Всё подрастеряли, включая гонор и бандитские замашки. На пятый день отпустил их Лес. Вышли к своей замаскированной в кустах машине, да и не признали её: подумали, что медведь, которого и изрешетили из единственного сохранившегося автомата. С последующим закономерным взрывом и сумасшедшей беготней с препятствиями.

Я не выдержал и расхохотался.

— А сестрица как же дорогу находит?

— Это всё Петька, — отмахнулся дед. — Если б не он, ни за что бы к избушке не вышла. А он, конечно же, рад её видеть, скучает, как ни странно, по ней, а не по папе с мамой. При всём при этом отношения у Ядвиги Балтазаровны с Альбиной весьма и весьма прохладные.

Я глянул на бабу Ягу, видневшуюся в кухонном дверном проеме.

— Она, небось, переживает?

— Понять-то можно. Без неё, наверное, и не было бы никакого Петюнечки. Поначалу она, всё же, пыталась, как могла, войти в родительское положение, пробовала убедить мальчишку, длительно разговаривала, даже пугала, обещая посадить на лопату и зажарить в печке, а тот лишь смеялся — не поверил ни единому её слову. Правда, лопату в тот же вечер утопил в реке. Молодец! Настоящий добрый мóлодец! К тому же, не она за Петром гусей своих гоняет: он сам такую жизнь себе устроил развесёлую, сделал выбор, так сказать, а поскольку ему ещё и четырёх лет не исполнилось, этот его выбор никем кроме Ядвиги и гусей во внимание не принимается. Вот и летает проказник туда, сюда, обратно — развлекается! Постепенно окружающие привыкать начали, куда деться-то? Да и вреда от этого никакого, хлопотно только: гуси прилетят, унесут, вслед им сестру посылают. Та приводит брата назад, и всё повторяется снова. Альбина, чтоб зря не ходить, стала с собой продукты прихватывать — надо же как-то отношения с бабушкой налаживать, что уж каждый раз ругаться-то.

Тем временем Петюня, видимо изрядно убегавшийся, с победными криками и торжественным выражением на порозовевшем личике ввалился в избушку, продолжая одной рукой размахивать хворостиной, а другой «стрелять» по нам из палки, как из воображаемого пистолета. Увидел вдруг незамеченного ранее Враххильдорста, чинно сидевшего за столом, взвизгнул от восторга, отбросил в сторону враз забытое «оружие» и, подбежав, метко смёл ошарашенного дофреста с верхушки подушечной пирамиды, крутя его и так, и сяк, потряхивая, с интересом разглядывая крылья и драконий хвост.

— По-моему, он принял его за плюшевую игрушку, — чуть скосив глаза, доверительно тихо сообщил мне лешайр.

— Пора спасать? — также тихо ответил я.

Как будто услышав мой вопрос, Врахх рыпнулся, лягнувшись всеми четырьмя конечностями сразу, забил крыльями и издал какой-то невообразимый звук — нечто среднее между кудахтаньем курицы и скрипением старого дивана.

От неожиданности мальчик выпустил из рук свою новую забаву, шмякнувшуюся на пол и быстро убежавшую под защиту свисавшей со стола скатерти.

— Где дла-кон? — изумленно спросил Петюня. — Почему убезал?

— Сейчас прибежит! — грозно сообщила появившаяся в дверях Ядвига Балтазаровна. — Эй, дррракон! Пирожки лопал исправно, теперь вылезай — с внуком познакомлю.

— Мы уже знакомы, — раздался из-под стола глухой непримиримый голос Враххильдорста.

— А я не видала. Выходи! — так же непримиримо ответствовала баба Яга.

— Длакон бои-и-ица, — понимающе заключил присевший на корточки и заглядывающий под скатерть Петюня. — Не бос-ся, длакон. Давай иглать. А?..

— Во что играть? — чуть миролюбивее поинтересовался из укрытия дофрест, впрочем, не делая попыток объявиться на всеобщее обозрение.

— В ахоту, в ахоту! — радостно захлопал в ладоши оживившийся малыш. — Ты чудовисие, а Питя ахотник.

— Я… чудовище?!

Мы с лешайром не выдержали и громко расхохотались.

— Чего гогочете, будто гуси на току? — обиженно проворчал дофрест.

— Гуси на току не бывают. Ха-ха-ха! Да это уже и не мы, — уже спокойнее возразил я, вдруг сообразив, что птицы за окном действительно что-то разволновались не на шутку, шумно отвечая на чьё-то внезапное появление. Вот это да — и собак сторожевых не надо!

3

Девушка была высокая и стройная, под стать манекенщицам — этакая взрослая Барби: тщательно намакияженное кукольное личико, длинные осветленные волосы, даже слишком неестественно обесцвеченные, красные туфли с узкими носами, ажурная блузка и короткая кожаная юбка — стандартный образец современной, независимой девицы, будто только что сошедшей с обложки модного журнала. Неуклюже проваливаясь высокими каблуками в землю, она сосредоточенно шла к крыльцу, в одной руке неся большой полиэтиленовый пакет, а второй прижимая к груди миниатюрную алую сумочку.

Ядвига Балтазаровна ждала её молча, заполнив своей внушительной фигурой весь дверной проём. Лицо её не выражало ничего, лишь оба глаза, несмотря на расовые различия, наконец, пришли к незапланированному согласию и жили в единодушном порыве «no pasaran!».

— Бабушка Ядвига, здравствуйте, — пролепетала девушка, теряя уверенность с каждым шагом, потихоньку сбавляя ход и окончательно тормозя у нижней ступеньки, куда она с облегчением и взгромоздила свою ношу. — Как ваше здоровье? Петечка у вас?

— У нас, у нас! — говорить это уже было не нужно, потому что «Петечка» выглядывал из-за бабушкиной юбки, лукаво строя сестрице смешную рожицу: — Пли-вет.

— Вот и хорошо, и замечательно, — оживившись, затараторила гостья. — Чаю попьем — и домой, да, Петя?

Ответом ей был розовый язычок, со всем старанием высунутый изо рта.

— Ла-ла-ла, Аля, иглать! Иглать тут! — он явно не собирался сдаваться сегодня без уговоров, которые, впрочем, последовали незамедлительно.

— Но, Пётр! Я ведь к тебе полдня добиралась, и мама с папой ждут, волнуются, машину тебе купили…

— Настояс-сюю? — схватился за щёки мальчик.

— Нет, пока игрушечную, но зато какую! Ты в неё поместишься целиком. У неё есть руль, педали и гудок.

— Не пайду-у-у! Не хачу иглусечную, хачу настояссюю!!!

Чем больше препирались брат с сестрой, тем довольнее становилась Ядвига Балтазаровна.

— Сегодня, Альбина, ягодка наша красная, налив-на-я, видать, назад одна пойдёшь, — удовлетворённо подытожила она. — Передай родителям поклон от меня. А через пару дней я его сама на гусях домой вышлю — с доставкой к балкону, так сказать.

— Сердца у вас нет, — обиженно надула губки девушка. — Думаете, мне интересно каждый божий день сюда мотаться?

— Ну уж, каждый день! Два-три раза в неделю.

— Вам всё шуточки, а я в прошлый раз каблук сломала и два ногтя…

— А не нравится, так не ходи. Маникюр нынче, поди, дорогой!

— Вы это специально говорите, чтобы меня позлить, — голос девушки предательски дрогнул, она чуть не плакала. — Ведь знаете же, что я сюда являюсь не по своей воле. Сам Петя ещё ни разу домой не возвращался — ведь ясно же, что ему лишь бы играть, а в три года без разницы — где и с кем, лишь бы было весело. Пользуетесь его возрастом, — чуть тише добавила она.

— Питя умный! — выдвинулся из-за юбки малыш. — Питя больсой!

Ядвига Балтазаровна молчала, возвышаясь над Альбиной неприступной крепостью.

— Зря вы так. Я опять продуктов принесла. Еле дотащила! У вас же тут кругом глушь, лес непроходимый, магазинов нет, а за домом в огороде одна картошка да огурцы с помидорами. А я тут вот… печенье, чипсы, лимонад, сгущёнку… — девушка явно начала волноваться. — Да консервов всяких!

Баба Яга глянула на непомерных размеров сумку и обречённо вздохнула. Петя заинтересованно полез вниз по крылечку, добрался до пакета и бойко стал вынимать из него разноцветные баночки и мешочки, раскладывая их прямо на ступеньках.

Мы наблюдали.

Между мной и Эшхом, отдуваясь и кряхтя старательно протискивался дофрест, уже давно вылезший из-под стола и непонятно как забравшийся на подоконник.

— Что, про лимонад услышал? — поинтересовался я. — Смотри, станешь лимоно…дофром.

Не обращая на меня внимания, Враххильдорст, наконец-то, добрался до оконного стекла, углядел пакет и три бутылки, рядком выставленные на солнцепёке, забеспокоился и стал проталкиваться между нами назад.

— Куда понёсся, Враххильмонад? Сумку Ядвига Балтазаровна сейчас и так в дом принесёт. Куда она денется.

— А вдруг нет? Он же на солнце… Надо что-то делать, — изнывал дофрест.

— Ну-ну, дерзай. Бандитским нападением или обманным маневром?

Ответом мне было удаляющееся сопение.

Мы снова заняли свой наблюдательный пункт.

Ядвига Балтазаровна явно засекла нашу толкотню у окошка, насупила брови, зыркнула, цыкнула, потом вздохнула, глядя как Петя ловко и задорно строит крепость, составляя друг на друга баночки и бутылочки. Снова вздохнула и махнула рукой замершей в ожидании Альбине:

— Ладно уж, пошли в дом, что ли, чай пить. Не дело на виду у всего Леса котомками трясти.

4

Мы допивали третий самовар.

Беседа понемногу оживилась.

Баба Яга и Альбина заняли противоположные позиции, расположившись по разные стороны стола точно друг напротив друга. Петюня бегал от одной к другой, залезая к ним на колени по очереди. Он был слегка обижен: пришлось признать, что дофрест не «длакон» и не игрушка, а такое же, как мы, взрослое, полноправное существо, хоть маленькое и пушистое. Было видно, что мальчик прилагает огромные, прямо-таки недетские усилия, чтобы, проходя мимо, не дёрнуть Враххильдорста за хвост или крылья.

Я же снискал расположение малыша, соорудив ему великолепную дальнобойную рогатку, и тут же научил его ею пользоваться, сшибая желудями пустую консервную банку, поставленную мишенью на пороге. Мы торжественно поклялись не бить по живым существам и остались очень довольны друг другом. Мой рейтинг в его глазах взлетел на недосягаемую высоту.

Петюня убежал к бабушке демонстрировать своё новое оружие, та же шутливо погрозила мне кулаком — итак, мол, озорник, а с рогаткой и совсем не будет с ним сладу. В ответ я притворно испугался. А сам со всё возрастающей тревогой внимательно следил за убывающим содержимым лимонадной бутылки — уже второй.

Ширина улыбки и огонь в глазах Враххильдорста прибывали прямо пропорционально количеству выпитой им жидкости.

— Кр-расота! — изрёк дофрест, когда уровень лимонада дошёл почти до середины сосуда. — И не смотри на меня так, Василий. Мы, к твоему сведенью, в любом случае останемся здесь ночевать: несравненная Ядвига Балтазаровна пригласила нас отужинать в её… мм… невыразимо прекрасном обществе, — он громогласно икнул. — Я взял на себя смелость согласиться за нас обоих. С благодарностью.

— Ты бы хоть Петру оставил — вдруг он тоже лимонада хочет? Поинтересовался бы.

— Он добро-овольно пожертвовал весь свой з-апас мне-е-е! — продолжал икать Враххильдорст. — Так сказать, возме-ещая моральный ущерб. Правда, Пётр?

— Плавда! — очень серьёзно отозвался мальчик. — Тятя Вах — холосый.

Бабушка ласково взъерошила ему светлые кудряшки:

— Ах, ты мой яхонтовый…

— И он всё равно дракон, только маленький, — улыбаясь, добавил я.

— А больсые длаконы есть?

— Только в сказк… — подала голос Альбина.

— Бывают, конечно же, бывают, солнце моё, — громко оборвала её баба Яга. — А сестрица твоя думает, что раз она не видала их своими собственными глазами, то они и вовсе не живут на свете. Много ли она видала?

— А что я такого… не видала, что? — едва слышно, обиженно прошептала девушка.

— Да ничего и не видала! У тебя очи твои нарисованные, наверное, только для того и существуют, чтобы ресницами хлопать да томно выпучиваться! — подалась вперёд Ядвига Балтазаровна, налегая грудью на стол. — Ты даже на себя в зеркало как следует посмотреть не можешь. На кого похожа-то!

— ?!

— Да-да! А кабы глянула по-настоящему, так сразу, может быть, и перестала бы на своё личико пре-релест-ное накладывать килограммами ту гадость, которую ты каждое утро на него намазываешь.

— А что? Плицертолиевая косметика — новое чудо двадцать первого века… — растерянно и непонимающе возразила Альбина. — Её все женщины употр…

— Вот все и дурищи! — отрезала Ядвига Балтазаровна. — Ну, что ты так на меня уставилась? Опять тебе нужно доказывать да объяснять — как слепые котята!..

Она недовольно ссадила с колен Петюню и, осуждающе качая головой, — эх, молодежь! — ушла в соседнюю комнату, чем-то там погремела, передвигая и перекладывая, через минуту вышла обратно, неся в руках большое пыльное зеркало в витой раме. Взгромоздила его на стол, оперев на бок самовара, тут же вытерла передником и гордо сказала:

— Вот, полюбуйтесь.

Что-то любоваться никто не спешил. Баба Яга насмешливо фыркнула.

К зеркалу храбро полез Петюня, заглянул внутрь и неожиданно рассмеялся, состроив озорную рожицу кому-то, увиденному в глубине.

— Ну-ну. Что, храбрости-то поубавилось? Один лишь Петя — герой? А ты, любезная сестрица, не желаешь ли поглядеть на себя, красоту свою девичью потешить?

— Хм! — Альбина раздраженно передёрнула плечиком и, посмотрев на кривляющегося братца, тоже подошла к зеркалу. Мы тактично заглянули следом.

Жуткая разлагающаяся маска была скорее частью недавно выкопанного трупа, нежели чем лицом привлекательной девушки. Ноздреватая, местами отстающая кожа, спекшиеся губы и вылезающие глаза — весьма колоритный образ для юной впечатлительной особы, а в том, что она впечатлилась, сомнений не было никаких.

Альбина остолбенела. Вцепившись в край стола, она не могла даже кричать. Отражённое существо действительно чем-то напоминало оригинал, как если бы тот заглянул в свою могилу лет примерно через сто.

— Алюся, эта со такое? — встревожено спросил Петюня, дёргая сестру за руку. От внезапного прикосновения та очнулась, растерянно поглядела на малыша, такого живого и тёплого, потом с невероятным усилием снова перевела взгляд на своё отражение и, наконец, завизжала. Отшатнувшись и чуть не уронив зеркало, шарахнулась прочь, бестолково заметалась по комнате, ударившись ногой о скамейку, не замечая ни боли, ни присутствующих и желая лишь одного — быть подальше от этого ужасного предмета на столе. Внезапно увидела выход и, просветлев лицом, рванулась наружу. Хлопнула дверь, и тут же раздался грохот падающего тела, поскользнувшегося на крутых ступеньках. Мы бросились следом.

— Оп-пля, — раздался приятный мужской баритон. — Куда так спешишь, ненаглядная?!


…Я готов целовать руки твои, дарившие мне тепло, глаза твои, вернувшие мне надежду. Слышишь?! И если нам никогда больше не суждено встретиться, с каждым своим вдохом я буду звать только тебя, с каждым взглядом я буду вспоминать только лишь о тебе и ждать… всё равно — надеяться и ждать. Потому что я не смогу жить без тебя вновь так, как жил без тебя прежде…

…Нет той силы, которая могла бы помешать мне найти тебя, где бы ты ни была, сколько бы для этого не пришлось пройти, Дорогой дорог или бесконечным путём коридора Времени, через сны и бред, потери и обман… Потому что я люблю тебя, любил и буду любить вечно.

ГЛАВА 10. Змей Горынович

…И медленно, замедленно плавно
Твои глаза заполняют полнеба,
Соединяя осколки души
В сияющее Главное…
Хийс Зорр (рэйвильрайдерс)

Говорят, что любовь слепа, но я встречал великое множество влюбленных парней, которые увидели в своих любимых вдвое больше того, что сумел увидеть в них я.

Генри Шоу*
1

— Не надо плакать. Кто тебя обидел? Только покажи негодяя — в куски нашинкую мерзавца! — уговаривал статный усатый красавец упавшую ему прямо в объятия девушку, отчаянно рыдавшую и крепко вцепившуюся в его широкие плечи. Казалось, что никакими силами теперь уже невозможно разжать девичьи пальчики. Впрочем, ситуация, в которой неожиданно оказался молодой человек, была ему явно знакома и приятна — до мелочей и последствий.

— А-а, Горынович пожаловал… И опять барышня в объятиях, — ехидно констатировала вышедшая вслед за нами баба Яга. — Когда красавице сопельные пузыри своими расшитыми рукавами оботрёшь, милости прошу в горницу, естественно, вместе с девицей. Вижу-вижу, приглянулась она тебе — ясно дело, внезапная роковая страсть. Понимаю.

— Кто ж отказывается от нежданно свалившегося счастья, когда оно, тем паче, падает прямёхонько в руки, — обаятельно улыбнулся в ответ новоприбывший молодец. Альбина потихоньку начала успокаиваться, всхлипывая уже больше для порядка и заинтригованно поглядывая на своего спасителя из-под опущенных мокрых ресниц. Облегчённо вздохнула и расслабилась, устраиваясь поудобнее на крепких мужских руках.

Горынович улыбнулся и без труда занес её назад в дом, осторожно опустил на лавку и обстоятельно устроился рядом.

Зеркала уже не было. На кухне закипал очередной самовар, а на столе появилось третье блюдо с пирожками, сопровождаемое теперь вазочкой с облепиховым вареньем и горкой шоколадного печенья, ставящего под сомнение дремучесть окружающего леса — может, затерялся, всё-таки, где-то неподалёку какой-нибудь крохотный магазин.

Промокнув расплывшуюся на глазах тушь и заплетя в косу волосы, Альбина стала гораздо симпатичней и естественней, сидела, потупив взор, застенчиво улыбаясь и мило рдея щеками, кокетливо наматывая на палец выбившуюся белокурую прядку.

— А тут прямо на меня выбегает девица красная — глаза горят, уста пылают, руки тонкие в отчаяньи заломлены, — рассказывал по-второму разу Горынович, изображая своё чудесное знакомство с прелестным созданием, трепетно замершим рядом. — Спаси меня, славный рыцарь, молвила она дрогнувшим голосом и, уронив хрустальную слезу, приникла ко мне гибким станом.

— Помнится, ревела как взбесившаяся корова и чуть не вышибла «гибким станом» дверь, хорошо хоть, та на петлях усидела, — не удержавшись, прошептал мне на ухо Илэйш Эшх. Поймав укоризненный взгляд молодого человека, замахал руками — молчу, молчу, было от чего бежать сломя голову, было, признаю, чай, тоже в зеркальце смотрел, от страха чуть не одеревенел весь!

Альбина замерла и снова начала меняться в лице, хотела было встать, но её вовремя перехватил бдительный кавалер, усадил снова рядом, завладев ладонью и целуя по очереди пальчики, чуть щекоча их усами, что-то тихонько сказал ей на ухо, за что был вознаграждён откровенно влюбленным взглядом.

Ядвига Балтазаровна демонстративно уронила на пол ложку и возмущённо полезла доставать.

За окном вечерело, сгущаясь тишиной и синим цветом.

Бесчувственное тело Враххильдорста давно уложили на печь спать, отгородив ситцевой в горошек занавеской, и теперь о его присутствии напоминал лишь негромкий храп да равномерное колыхание ткани. Через полчаса к нему присоединился Петюня, устроившийся в обнимку с любимым «длаконом», и к храпу добавилось сопение и причмокивание.

Лешайр ушёл, как он сказал, «смотреть ночь» и выкурить пару трубок табака.

Альбина заснула прямо в уютных объятиях своего нежданного кавалера, и её опять пришлось нести на руках в соседнюю комнату, где она и растянулась в соблазнительной позе, так и не проснувшись, продолжая кому-то улыбаться во сне и повторяя невнятно то ли имя, то ли потаённое желание. Закрыв девушку лоскутным одеялом, Горынович вернулся к нам за стол.

Выкатила на небо желтая, как сливочное масло, тарелка-луна.

Баба Яга принесла подсвечник с пятью зажженными, медленно оплывающими свечами и маленький графин с тёмно-вишнёвой жидкостью.

— Ну что, молодцы, за знакомство! — она налила три рюмки.

Мы чокнулись. Выпили. По вкусу напиток напоминал Арагви, но с легким ароматом вишен.

— А мне про вас Эшх рассказывал, — обратился я к красавцу-соседу, — и, представьте, только лестное да занимательное, так что весьма рад знакомству. Я — Василий. А вас как величать? А то всё по отчеству да по отчеству, как-то неудобно получается.

— Неудобно лететь с телегой в когтях, которая к тому же запряжена четвёркой лошадей, а остальное — мелочи жизни. Так что, давай на «ты» и по-простому! — он хлопнул меня по плечу. — Хорошо, что ты Василий, а не Иван. А то у меня от них…

— …изжога, — весело докончил я за него.

— Точно, изжога! — он лихо закрутил усы и налил себе и мне по второй.

— А даме? — кокетливо улыбнулась баба Яга, сияя правым глазом, в котором не осталось и намёка на морозную голубизну — лишь тёплая синева неба с чёрной точкой парящего в нём зрачка.

— А даме надо поберечь печень, от которой зависит прекрасный цвет её несравненного лица. Хотя, разве что ещё одну! — белозубо улыбаясь в ответ, сдался тот. — За что пьём-с?

— За удачу — капризную и непостоянную, без которой у Василия ничего не получится! — подняла за меня тост Ядвига Балтазаровна.

— А у него может ничего не получиться?

— Коне-ечно, — закивала многозначительно та, хитро глянув на меня из-под густых бровей — молчи, мол, Василий, сейчас мы быстро его обработаем, не вмешивайся. Будет у тебя спутничек, каких мало. Я вздохнул — а почему бы и нет? Она продолжала: — Без тебя уж точно пропадёт ни за понюшку табака: молодой, нездешний, леса не знает, постоянно в неприятности вляпывается, а очень нужно, чтобы он до Оллисса Ушранша живым и невредимым добрался и как можно скорее.

— А ему именно к Ушраншу надо? Не больше и не меньше? Шустрый у тебя гость однако оказался. Что ж, надо так надо — до гор провожу. С утра пораньше. Если женщина просит… — пропел он красивым баритоном, наливая бабе Яге незапланированную рюмочку. — А пока… Такая ночь чудесная, жаль торопиться — потом наверстаем, да и роман тут у меня случился непредвиденный. Не могу вот так вот взять и бросить девушку — не в моих это правилах.

— Да-а-уж. Мало ты их бросал!.. Правила? У тебя появились правила? Еще скажи, что жениться собрался.

— Собрался или нет, а на свадьбе у меня вы, Ядвига Балтазаровна, точно будете почётной гостьей!

— Приглашаешь?! Уже? — фыркнула та и вдруг неожиданно по-доброму рассмеялась.

— А вот с Василием и приходите, — теперь уже смеялись мы все. Наверное, слишком громко.

— Зорр, а о какой свадьбе идёт речь? — в дверях стояла заспанная босая Альбина.

— С тобой, душа моя, с тобой, — не задумываясь, ответил Горынович и даже бровью не повел на наши с бабой Ягой удивлённые взгляды. Во даёт!!!

— Вот так сразу? — растерялась девушка, не понимая, шутит он или серьёзно. — Ты ведь меня совсем не знаешь… А как же… Что же… ты… мы… я…

А его, значит, зовут Зорр, отметил я про себя. Зорр Горынович — ладно да складно. Как я понимаю, змиур. Или же дракон? По крайней мере, точно оборотень. Что-то я про драконов-оборотней ничего не читал в библиотеке. Надо будет спросить, так сказать, непосредственно.

Пока я раздумывал, на столе появилась четвертая рюмка, и наше общество украсилось ещё одной прекрасной дамой.

Надо же, как меняют человека сильный испуг и внезапная любовь, а с Петюниной сестрой успело приключиться и то, и другое вместе — вон как смотрит на своего спасителя, только глазищами хлопает. Даже Ядвига Балтазаровна постепенно сменила гнев на милость. Да и как же на неё сердиться — чисто дитя малое. На такую глядя, хочется раскинуть руки, как крылья — пошире, защищая её от всяческих напастей. Впрочем, Зорр так и сделал — нежно её подмышку поместил и по плечику гладит. Конец ему, что ли? Попался? По виду так такой крученый-верченый, небось, не одна светская барышня в отчаяньи ноготки пообкусала. И вот, сидит теперь рядом с ним их конкурентка, умом и красотой им явно уступающая, рот открыла, молчит, ресницами машет, каждое его движение, каждое слово ловит, а ему нравится. Хм! Либо к утру надоест, либо…

— А видела ты в зеркале, душа моя, одновременно себя и не себя, — он легонько щелкнул девушку по чуть вздёрнутому носику. — Ответь, пожалуйста, что ты мажешь на свое очаровательное личико? Такую гладкую и свежую щёчку можно получить только благодаря крему из лягушачьих лапок, медвежьей крови и капель «грибного» дождика, или я что-то забыл перечислить? А, Ядвига Балтазаровна? Кажется, еще слизь двухнедельных улиток?

Альбина слегка побледнела и, возражая, замотала головой.

— Нет, нет. Это называется «плицертолиевая косметика». Это новейшее суперсредство. Оно производится из плицерты… женщин… которые…

— ?! — выжидающе приподнял широкую бровь Горынович.

— Но ведь в этом нет ничего страшного? — сказала она уже менее уверенно.

— Конечно, ничего, если не считать того, что ты увидела в зеркале.

— Но ведь ты же сказал?..

— Я сказал, что ты увидела и не себя тоже. Подумай немного — ведь эти плицерты часто получаются при весьма печальных обстоятельствах, сопровождающихся смертью и страданием гибнущего маленького существа, так и не родившегося на свет. Всё это вместе с кремом преспокойно пакуется в красивую коробочку и продается за солидную сумму состоятельным дамам, которые старательно мажут на свои лица не только питательные вещества, но и боль, страх, отчаянье. Выглядит же это весьма колоритно — внешне очень привлекательно и гладко, а внутри… На лицо как бы одевается маска чужой смерти, которая не может не оказать влияния на своего носителя. Живые клетки кожи получают информацию о гибели и воспринимают это как руководство к действию, в чём ты убедилась лично.

— Уж лучше лягушачьи лапки, — поражённо пролепетала Альбина.

— Гораздо, гораздо лучше, — не удержалась от замечания баба Яга. — И более действенно, особенно если добавить слюну взбесившейся кикиморры.

— Точно, ещё же слюни, совсем забыл! — хлопнув себя по лбу, воскликнул Зорр Горынович.

— Хорошо… Пусть будут и слюни, — чуть не плача, согласилась девушка.

2

Под утро Альбина опять уснула в объятиях своего новоиспеченного жениха. Зорр опять унёс её на руках прямо в кровать. Зря он так: придётся потом всю жизнь на себе таскать, уж больно она быстро во вкус вошла. Впрочем, это их дело, можно сказать, теперь почти семейное.

Лешайр так и не вернулся.

На печи сопели Петюня с Враххильдорстом.

Мы остались вдвоём. Ядвига Балтазаровна, уже давно называвшая меня внучком Васенькой, вынесла ещё один полный графин и откуда-то из-за угла сотворила кастрюльку горячего грибного супа из настоящих свежих подосиновиков. На моё удивлённое заявление, что на дворе, кажется, стоит месяц май, она ответила, мол, май, конечно, май, а за углом начинается дорога в зиму. Потом долго рассказывала, что избушка её находится в очень удобном месте, в котором якобы пересекаются не только разные времена года, но и выходы в другие миры. Этакий пространственно-временной лабиринт.

— Так что будь осторожен, а то за кустик зайдёшь, а назад вернуться не сможешь. Кстати, во избежание подобных неприятностей для дорогих гостей я устроила в доме теплый туалет. Так что пользуйся на здоровье.

— Унитаз там случайно не бархатный? — усмехнулся я.

— Хочешь обитый бархатом? — тоже улыбнулась она, задумалась, потом моргнула два раза голубым глазом, а тёмный, птичий, на секунду остекленел круглой пуговицей. — Абра… кадабра… пожалуйста. Тебе синий с золотом подойдёт?

— Альбина точно будет в восторге, — сквозь смех выдавил я, всё более впечатляясь этой умопомрачительной бабулей. Она весело подмигнула в ответ, причём обоими глазами по очереди — знай наших!

— Это, позвольте узнать, от чего? — спросил вернувшийся Горынович.

— Не от чего, а от кого. От тебя, конечно — единственного и неповторимого! Ты ж для неё теперь царь и бог, а не какой-нибудь бархатный унитаз. На суше, в облаках и на болоте.

— На суше и в облаках — это точно. Я, кстати, обещал её на спине покатать.

— На чешуйчатой? Так ты ей рассказал о…?!

— А ты сам-то откуда знаешь? Я ж и тебе, вроде, не говорил. Или слава моя впереди меня бежит?

— Ну, вобщем, да. Наслышан я о тебе, можно сказать, заинтригован. Желаю дружить и всё такое прочее, — я смутился.

— Хм! Ты мне тоже приглянулся, хоть и не красна девица. Я тоже желаю, особенно «всё такое прочее», — ухмыльнулся он. — Правда, кое-что мне про тебя непонятно… Ну, да ладно. Путь дальний — в дороге и разберёмся.

— Так значит, вместе?

— А куда от судьбы деться-то? Пойдём, прогуляемся. А пока мы никуда не спешим, поведай-ка мне, дружище, свою быль-небылицу от начала и до конца. Быть в курсе дела — это уже полдела.

Я и поведал. Без лирических отступлений, исключая чувства и переживания, что-то недосказывая и умалчивая, впрочем, не по злобе и не по хитромыслию, а так, для краткости сюжета. По ходу повествования мы допили графин, затем ещё два, доели кастрюлю супа и горку пирожков. Потом я устроил перекур, битву же у избушки лешайра и последующий пожар мы запивали горячим чаем со смородиной.

— Да-а-а… Это ты дал так дал! Во заливаешь! — восхищению Горыновича не было границ. — Если хоть половина того, что ты рассказал, правда, а сдаётся мне, что правда тут всё, то нам действительно не помешает прогуляться до Оллисса Ушранша.

Я снова отметил про себя сказанное «нам». Значит действительно вместе.

— Юнэйсю жаль, — продолжил Зорр, вдруг, не соответствуя своему бравому образу, шмыгнув носом. — Хорошая была девочка, правильная. Что ж, лес рубят — щепки летят. И ведь беда пришла для всего Леса, теперь открывай ворота — не убежать, не скрыться.

— А как же Эвил Сийна? — не удержался я. — Ведь она-то как раз и сбежала.

— А с ней пока ничего не ясно. Во дворце она не появлялась, у своей подруги тоже, — Лаас Агфайя сейчас при Королеве. Я вчера ещё разговаривал с ней, в милой приватной манере за бокалом шипучего солса.

Ядвига Балтазаровна иронично усмехнулась, прикрывая улыбку нависающим длинным носом. Я подался вперёд — беседа вошла в интересующее меня русло.

— И? Что говорит Агфайя? Как дела во дворце? Как себя чувствует Королева?! О чём думает? Чем живет?.. Как?.. Что?.. Почему?.. Да как?.. Да сколько?.. И снова как?..

Я сыпал вопросами, а брови Горыновича медленно, но верно ползли вверх. Подперев щёку рукой он сидел и внимательно смотрел на меня, задумавшись основательно и надолго. Потом спросил, обращаясь то ли ко мне, то ли к бабе Яге:

— Я так и не понял, про кого начинать в первую очередь. А может, я что-то упустил раньше? В конце концов, зачем тебе, Василий, нужна Агфайя? Мало, что ли, тебе неприятностей? И, тем более, причем здесь сама Королева?!

За меня ответила Ядвига Балтазаровна:

— Это же очевидно, как ветки на дереве: Агфайя ему прапрабабка, а Королева… Королеву он осмелился назвать любимой девушкой. Я правильно излагаю, Василий?

Я лишь молча пожал плечами — ни убавить, ни прибавить — и кивнул.

Зорр потрясённо развёл руками, налил себе остатки из графина прямо в чайную чашку, одним махом выпил, дохнул и неспешно подкрутил себе усы.

— Вот это раскла-а-ад, — медленно протянул он, вздохнув как после долгого бега. — Это вам не партию в экт сыграть. Да-а-а, дела-а… Классические дворцовые выкрутасы!

— И что ты заладил? Только пугаешь парня. Делов-то тут на пару чашек чая, — заворчала баба Яга. — Подумаешь, дворец. Что мы дворцов что ли не видали? Сейчас метлу принесу, рукой махну, молодецки присвистну да притопну, как пойдут клочки по закоулочкам, и здесь тоже будет не хуже. Со всеми вытекающими последствиями — выкрутасами, как ты их называешь. Дело-то не в этом.

— А в чём? — подключился я.

— А в том, что великая Диллинь Дархаэлла собирается выходить замуж, — вдруг отозвался Зорр. Он как-то странно глянул на меня и поправился. — Впрочем, не она собирается, а её подталкивают к этому весьма тривиальным способом: как обычно — уговоры, интриги, обман, скрытые угрозы и лесть. Как ни крути, она ещё очень и очень молода, наша пресветлая Королева…

3

— С кандидатурой жениха пока полная конспирация. Да-да, не объявлена. Кто сей счастливец — пока не знает никто. Даже я, — тут Зорр усмехнулся, за ним хмыкнула и Ядвига Балтазаровна, но явно с другим подтекстом. — Так что погоди пока локти-то кусать, пожалей свой юный организм. Я и сам узнал об этом только вчера, да ещё и под кодовым названием «сплетня». Суета, шушуканье, полный декаданс. Неразбериха во дворце сейчас нешуточная. Первая эйфория по поводу возвращения её величества прошла стремительно быстро. Быть может за пределами Ульдроэля и продолжается всеобщее ликование…

— Ульдроэля? — переспросил я.

— Так называется королевский дворец. Место весьма примечательное во всех отношениях. К нему невозможно подойти незамеченным — оно, как бы точнее выразиться, обладает самостоятельным разумом, никому не подчиненным, кроме одной лишь Королевы. Только она может давать ему указания кого допускать внутрь, а кого нет. Естественно, она не дежурит у ворот, это и дараину понятно. Ульдроэль и сам прекрасно знает своих постоянных жителей, так сказать, в лицо. К тому же, существуют специальные пропуска разных категорий дальности и вольности прохождения: для сильса отдельно, для кикиморры отдельно. Вот, например, смотри! — Зорр вытянул вперёд руку, украшенную массивным перстнем с матовым камнем, на котором был выгравирован геометрический знак. — Могу свободно явиться даже к Советнику Хроссу, правда, с предварительной нудной церемонией объявления всех моих титулов, регалий, званий и «приятного» ожидания в гостиной.

— А если отнимут? — поинтересовался я, разглядывая занятную вещицу.

— Зачем? — не понял Горынович. — Кольцо именное, настроено только на меня, как и остальные высочайшие пропуска. Хоть в узел завяжись — не пройдёшь. Даже в моём кармане, за щекой или в желудке.

— А всякие балы, гулянья и праздники?

— Ну, это случаи особые! Всеобщих праздников и народных гуляний во дворце никогда и не бывает, а светские приемы тщательно готовятся и охраняются. Да что ты, смешной какой! У нас так же, как и у вас, у людей — куча телохранителей, шпионов, соглядатаев, лакеев, изумрудная гвардия одна чего стоит, на то она и личная охрана Королевы. А есть ещё и слуги Ульдроэля! — Зорр сделал страшные глаза, потянул паузу, но, глянув на меня, не выдержал и рассмеялся: — Душа моя, у тебя действительно всё на лице отражается, мило-непосредственно. Надо скрывать свои эмоции, хотя бы частично — в порядке этикета и личного самосохранения.

— Ничего, со временем по мне вообще будет ничего непонятно, — я состроил самую непроницаемую физиономию, на какую только был способен, чем вызвал новый приступ его смеха.

— Ну-ну. Дерзай, мой талантливый неугомонный друг! А с иными обитателями дворца у тебя ещё будет повод для более близкого и детального знакомства. Ты у нас, в отличие от многих, парень любопытный и доброжелательный, может, тебя и не съедят.

— Что, в Ульдроэле так страшно?

— Да нет… Среди его слуг нет злых или добрых существ, они просто совсем другие, непохожие на нас ни внешне, ни внутренне. Разумеется, они не обдирают до костей незадачливого грабителя, не душат и не рвут его на части, но ещё никто не уходил от них живым: пропавших просто больше нигде не встречали. Только от блуждающих огней можно вернуться назад, правда, уже ничего не помня и не осознавая, ведя в дальнейшем незатейливую жизнь домашней скотинки. Вот, например, одна нездешняя красавица имела глупость влюбиться в сына главного советника, — тут Зорр презрительно фыркнул, — нашла в кого! Естественно, она ему быстро наскучила. Когда же девица, трепеща от безнадежной страсти, решила дерзко проникнуть в покои возлюбленного, её угораздило вляпаться именно в блуждающие огни. И вот вам результат: мычит на задворках конюшен, такая же молодая и симпатичная, — жизнь-то у неё длинная — только малость перепачканная в навозе. Слабоумная утеха для конюхов. Какая жалость! Даже Королева, узнав об этом, ставила вопрос на Совете о прерывании жизненной нити сей несчастной особы.

— И?..

— Вопрос рассматривается.

— А Енлок Рашх? Это же был он? У Королевы ведь один главный советник? У советника только один сын? — поинтересовался я, вспоминая то, что прочёл о нём в библиотеке, а более всего, неприятное ощущение от запомнившегося лица, и с подозрением добавил: — Или сейчас ты порадуешь меня какими-нибудь многочисленными братьями-близнецами?

— Один… Слава Лесу, один! — вздохнул Зорр и вдруг заинтересованно глянул мне прямо в глаза: — Твоя осведомленность удивляет меня всё больше, впрочем, ничуть не пугая.

— Уж, надеюсь! — кивнул я, не в силах отделаться от чувства, что мы с ним очень и очень давно знакомы.

— А что тебе остается, кроме надежды и нашего милого общества, — Зорр шутливо толкнул меня в бок — видимо, ощущение старой дружбы посетило и его.

— Так что же Енлок Рашх? Я понимаю, что та барышня была не единственной пострадавшей от его несравненной персоны?

— Правильно понимаешь. А он? Что ему будет! Пока ни разу не удалось припереть его к стенке: на любое обвинение найдёт тысячи оправданий — умен, что поделать, на то он и сильс, а те, кто не внемлют умозаключениям, встречаются с его мечом… И больше уже ни с кем и ни с чем.

— Разрешены поединки?

— В том-то и дело, что нет, но каждый раз Рашху удавалось доказать, что это был и не поединок вовсе, а так, самая что ни на есть банальнейшая самозащита. На него, бедненького, нападают злоумышленники, — это в Ульдроэле-то! — и он просто обязан защищать свою драгоценную жизнь. По мере сил и возможностей.

— А много тех и других? В смысле, сил и возможностей? Неужели не нашлось достойного противника? — я по-хозяйски придирчиво оглядел крепкую фигуру Зорра.

— В пределах Ульдроэля он негласно признан лучшим! — отмахнулся тот. — И, тем не менее, кандидаты для поединка всё ещё находятся. Поводов миллион! Я и сам имел глупость однажды поспорить с ним из-за статуса вар-рахалов в дворцовой иерархии, — он задумался. Взял пирожок, повертел в руках и рассеянно положил обратно. Нехотя продолжил: — Вар-рахалы — это …

— … оборотни. Знаю. Всякие там птигоны, катты, змиуры.

— Правда, знаешь, — как-то отрешённо тряхнув головой, будто сбрасывая неприятные воспоминания, сказал Горынович. — Так вот, поскольку, я тоже вар-рахал, в некотором смысле, — по крайней мере они считают меня своим, — и к тому же их представитель во всеобщем Совете…

— Крутой парень? — улыбнулся я.

— Оч-чень круто сваренный! — усмехнулся тот. — Лучше сказать, высокого полета. Так что прошу со мной поделикатней!

— Птичка! — хихикнула баба Яга.

— Молчи, женщина! Забыла, с кем имеешь дело? В тайной канцелярии меня называют не иначе как «предводитель Зорр», и даже завели весьма объемное личное дело тома на три — неимоверной толщины! Сами пишут, сами читают, сами же и получают за это жалованье. Так вот. На очередном Совете Енлок Рашх выдвинул бредовую идею сокращения прав вар-рахалов, — с каждым словом он становился всё серьёзнее и серьёзнее. — Сюда ходить, а туда не ходить, звериный свой нос в пределах дворца высовывать не сметь, а то, якобы, псиной и прочим в залах воняет. Можно подумать, что кто-то из оборотней кусался или мочился по углам, помечая территорию. Чушь… Какая ерунда! Я битых полтора часа пытался доказать собравшимся всю абсурдность данной точки зрения — тщетно! Рашх так лихо закрутил ситуацию, что вар-рахалы получились чуть ли не позором Ульдроэля.

— Ты, естественно, не стерпел, небось наговорил ему при всех кучу гадостей? Перчатками в обидчика случайно не швырялся? Тортами и каретами?

— Ну, до перчаток дело не дошло, — не разделяя моего веселья, опять задумываясь о чём-то своём, медленно возразил Горынович. — По крайней мере, тогда. Если хочешь знать, мы даже голос друг на друга не повысили, нето что предметами бросаться. Да-да. К тому же было принято решение пока оставить общую ситуацию как есть — до следующего Совета. Этот высокопоставленный хлыщ, легко догадаться, был недоволен, но стерпел, лишь ядовито улыбаясь, шепнул мне сквозь зубы: «До встречи!». А я ему ответил: «Не опаздывай!». Он ушёл, а члены Совета ещё часа три обсуждали права и обязанности всех существ, допускаемых в Ульдроэль. Вопрос оборотней так и остался открытым… Василий, ты сам подумай! Как можно нам запретить вход на верхние этажи?! Приравнять к каким-то кикиморрам, трясинникам, москитникам и лешайрам? — тут Зорр быстро оглянулся на дверь, за которой скрылся Илэйш Эшх, и поправился: — К присутствующим это не относится. Наш дед — редкостное исключение.

— Кстати, что-то он запропал? — забеспокоился я, тоже оборачиваясь к выходу.

— Что с ним станется? — махнула рукой Ядвига Балтазаровна. — В лесу он везде дома. Не то, что в Ульдроэле. Хотя его и во дворце пускают гораздо дальше некоторых.

— Да уж, о нём вопрос на Совете не ставился, — вздохнул Горынович. — Дедуле нашему точно не придётся никому манишку рвать.

— А у тебя на счету стопка порванных манишек? — восхитился я.

— Твой щенячий восторг не уместен, — буркнул в ответ Зорр. — И нечего сучить лапами! Драка, всё-таки, случилась, и уж торжественное слово «дуэль» подходит к ней, как грольху кружевной чепчик.

Я чуть не рассмеялся, представив сие гротескное сочетание, но, глянув на задумчивые лица моих собеседников, решил скоропалительно воздержаться и только осторожно спросил:

— Но ведь обошлось без смертельных исходов?

Горынович вздрогнул и как-то неловко провел ладонью по груди. Баба Яга задумчиво потёрла бородавку на кончике носа и, так ничего и не промолвив, ушла в соседнюю комнату.

— Он ударил первым, — тихо сказал Зорр. — Без предупреждения и глупых реверансов. Прыгнул с места, без разбега, почти не замахиваясь, целясь прямо в горло — коротким молниеносным выпадом. Если бы я не был вар-рахалом!.. — он попал бы мне точно в яблочко, а так лишь слегка оцарапал шею. Спасибо звериному чутью! Я успел отскочить, крутанувшись и уходя влево. Этот мерзавец тоже закружился — в противоположном направлении, ничуть не теряя равновесия и напал снова, без промедления, разя одновременно мечом в одной руке и кинжалом в другой. Вот так, вот так!.. — всё более распаляясь, схватив со стола вилку и недоеденный огурец, Горынович вскочил с места и, балансируя на скамейке, демонстрировал последующие роковые события, размахивая руками и делая в мою сторону выпады и за себя, и за своего грозного противника. — Вот так!!! Хоп! Раз! Этот негодяй не останавливался ни на мгновение, бил снова и снова, стремительно наращивая и без того убийственный темп. Раз! Два! Клинок в его руках уже давно превратился в смертоносный вихрь, в ураган, в сверкающее убийственное нечто — вот так!!!

Скамейка подо мной вздрагивала и прогибалась, несмотря на свою солидную толщину, по-своему живо реагируя на опасные моменты поединка.

— Поначалу я мог только уклоняться да убегать. Представляешь, какой мы устроили погром — не щадя ни мебель, ни… Хм… Раз! И отлетела пара голов у бедных барышень, за которыми я имел наглость спрятаться. Два! И погибла еще одна!

Моё лицо вытянулось, наверное, до невообразимых размеров.

— Головы бедных барышень?..

Зорр расхохотался. Потом развернулся прямо на скамейке и, победно крикнув, спрыгнул на пол, неожиданно ловко перекувырнувшись через себя.

— Девушки были мраморные и, представь себе, не возражали, — ничуть не запыхавшись, продолжал он. — Зато три их очаровательные головы спасли одну мою. Кажется, погиб ещё стол и несколько стульев старинной работы — увы! Вдобавок, всякая фарфоровая дребедень и витражное окно, выбитое неудачно брошенной пепельницей, сорванный ковер, пара упавших картин и внушительная дыра в двери. С моей стороны — три царапины, и ни одной, к сожалению, у него. Правда, один раз мне удалось-таки удачно приложить ему вазой по лбу. Вот так!.. — Горынович схватил со стола ближайшую чашку.

— Посуду бить мы не будем, — тихо, с угрожающей интонацией в голосе сказала входящая Ядвига Балтазаровна. — Даже при всём моём уважении к твоим боевым ранениям… Чашечку-то поставь!

— Как всегда, придёте, мадам, и испортите мужскую беседу, — проворчал притворно-недовольный Зорр, потом подмигнул мне и продолжил, вернув чашку на стол: — К тому времени я уже добрался до стены с оружием и успел выдернуть меч, коллекционный, кстати, ничуть не уступающий тому, что был в руках у Рашха. Вот тут и началось по-настоящему, совсем уж прытко. Стараясь сбить его с толку, я закружился, трижды меняя направление вращения, отскакивая и нанося обманные удары. Он стал осторожнее, расчётливее: понимал видно, что первый момент уже безвозвратно упущен, и поэтому совершенно не собирался упустить второй. Его меч неожиданно вспорол воздух, пройдя низом — метил по ногам. Ха! Меня этим не возьмёшь. Подумаешь, хитрость! Что я прыгать, что ли не умею? Пры-ыгнул! Ещё и от кинжала уклонился, которым он мне в живот ткнул, а в прыжке успел крепко достать его ногой. Вот так! — Зорр ловко взвился в воздух и, как заправский каратист, сделал молниеносный выпад, просвистевший прямо у меня над ухом, впрочем, не задев, а лишь слегка колыхнув ветром волосы. — Тут Рашх сильно рассердился — мне всё же удалось сбить его с ног. Хоть приземлился он и красиво, мягко перекатившись через плечо и тут же вскочив, было видно, что он, наконец-то, серьёзно решил покончить с наглецом, ну, то есть, со мной. Паскудно заулыбался, — показал-таки своё истинное лицо! — пошел полукругом, по-кошачьи мягко, то замедляя, то ускоряя движения, потом бросился вперёд, откинув условности и лирику. Рубился яростно, дрожа от нетерпения и злобы. Когда понял, что быстро и тихо со мной не справиться, а шуму мы уже наделали порядочно, решил прикончить меня иначе: есть такие магические «фокусы», которые воздействуют на психику, полностью нейтрализуя противника. Я раньше думал, что на территории Ульдроэля их применять невозможно — там не действует ничего кроме истинной магии. Однако Рашх как-то смог. Я просто уверен, что не обошлось без чьей-то помощи. Кто-то стоит за ним, это точно. Кто-то очень сильный, — он тяжело вздохнул. — Если бы ты знал, Василий, если бы ты только почувствовал… Страшны не удары мечом. Страшна злоба. Вся та сконцентрированная ненависть и неудержимая жажда убийства, бьющая волнами, сминающая разум и волю, которая внезапно хлынула мне в мозг, во всё тело. Кажется, даже кровь застыла в жилах, оцепенели руки и ноги. Чего мне стоили несколько минут продолжения — к возрастающему удивлению этого мерзавца! — того немыслимого, нереального поединка! Эх, Вася…

— Но ты ведь жив?! — начал было я и осёкся: — Как???

— А вот так! — усмехнулся он, пряча в усах истинные чувства. — Он, конечно же, попал. Это должно было случиться, рано или поздно. Никто тогда не выстоял бы на моём месте. Никто. — Зорр печально пожал плечами, глянул на меня, на замершую бабу Ягу и неохотно расстегнул рубашку. — Его меч вошёл мне прямо в грудь — вот сюда, в самое сердце.

Я тупо смотрел на уродливый шрам, толстым бугристым шнурком идущий от левого плеча до самого солнечного сплетения — после такого не живут!.. Я не знаток ран и никогда не встречал ничего подобного, но почему-то был точно уверен, что после этого удара выжить было невозможно. После такого? Нет!

— Вот и он ушёл, абсолютно уверенный в том, что убил меня, напоследок брезгливо пнув ногою. Я и умер, в каком-то роде, — неохотно продолжил Горынович. — Вернее, одна моя половина… Василий, сотри, пожалуйста, с лица скорбно-соболезнующее выражение — оно преждевременно. К тому же, я ведь вижу, что чем дальше, тем тебе становится всё интереснее. Отвечаю на немой вопрос, красноречиво написанный на твоём лбу. А? Нет, конечно, нет. Мм? Да, конечно, да.

— У оборотней два сердца, — не выдержала Ядвига Балтазаровна. — Звериное и человеческое. Это же очевидно, Василий, как два моих глаза. Раз они туда-сюда перекидываются, значит, они и то, и другое вместе. Или по очереди — понимай, как больше нравится.

— И… какое из двух пострадало?

— А ты сам-то как думаешь? — проговорил Горынович.

4

— Какого его ко мне принесли! О, если бы ты видел, Васенька — ужас, просто ужас! Словами не описать! — сведя кустистые брови домиком и сверкая глазами, рассказывала Ядвига Балтазаровна. — Кровища хлещет, дырища с кулак, ключица наружу торчит — картина! Где уж вашим фильмам ужасов, далеко им. Я, конечно, постаралась, что и говорить, но сделать, как раньше, не смогла — слишком сильно было распорото. Да и сердце звериное почти насквозь проткнуто. Так-то вот…

— И что теперь? Не может оборачиваться в дракона? Совсем? — сочувственно спросил я.

— Не в дракона, а в Змея, — вежливо поправил меня Зорр и задумчиво добавил: — Я, наверное, отношусь к змиурам. Правда, я не совсем змиур. В смысле, немного не такой, как все остальные. В отличие от других я могу летать, дышать огнем, да и размером чуть-чуть покрупнее уродился.

— Ну да, раз в тридцать, — рассмеялась баба Яга. — Куда уж местным оборотням до него! К слову сказать, здешним змиурам он даже и не дальний родственник — так себе, чужой подкидыш… Молчи уж! — махнула она рукой на пытающегося что-то возразить Горыновича и потом, повернувшись ко мне, доверительно продолжила: — Я его яйцо нашла далеко-о-о отсюда, аж за седьмым поворотом на девятой дороге. А знаешь, куда эта дорога ведёт?! Вот то-то и оно, что не знаешь. И Зорр не знает, потому как я ему об этом раньше ничегошеньки не говорила. Да-да. Воспитывала себе да уму разуму учила, как родного. Что глаза-то выкатил, а, Горынушка? Не ожидал такого поворота? Ха! Тут тебе не дворец. У нас тайны похлеще будут! Ладно, ладно… Шучу. Что уж, давно собиралась поведать тебе одну историю, да момент подходящий никак не выдавался, но, пожалуй, когда-то надо начинать. Так-то… А девятая дорога ведёт в мир великих Рэйвильрайдерсов — да-да, тех самых хийсов, которые теперь обитают неизвестно где, тех самых хийсов, одним из которых являешься и ты, Зорр. Кстати, я это от тебя и не скрывала!

Я с изумлением наблюдал за развивающимися событиями, явно незапланированными для всех присутствующих. Происходило что-то из ряда вон выходящее. По крайней мере, Змей Горынович переживал окончательное превращение в хийса или, вернее сказать, в Рэйвильрайдерса, с ощутимым и бурным волнением. Ах, как я его понимал! Живёшь себе, живёшь, никого не трогаешь, — ну сожрал два десятка Иванов, и что? — а тут оказывается, что ты — таинственный и ужасный неизвестно кто, никем невиденный и никем невстреченный?! Это уж слишком даже для такого могучего парня, как мой новый знакомый.

— Да?! Не скрывала?! А толком почему-то никогда ничего не объясняла!!! — возмутился Зорр и вдруг, повернувшись ко мне, ехидно прокомментировал: — В далёком детстве я думал, что меня так дразнят: хийс-хисюк, покажи писюк! — противным голоском заверещал он. — Потом думал, что это из-за моих голов: «хси» у змиуров обозначает цифру три. Когда поселился во дворце, решил, что это почётный титул какой-нибудь, ведь к тому времени вар-рахалы выбрали меня своим представителем — должен же я как-то от них отличаться, хотя бы приставкой — предводитель хийс Зорр. Да и называли они меня так очень редко, только в особо торжественных случаях.

— Что ты так разволновался? — укоризненно засопела баба Яга. — Разве раньше тебя мучил вопрос: хийс ты, змиур или розово-пушистый мусюдильник?! Ха! Будто есть какая-то разница, как тебя обзывают, когда ты с кем-нибудь дерёшься или тискаешь красну девицу. Короче — я не говорила, а ты не спрашивал!

— Может, и не нужны мне ваши семейные тайны, а, Ядвига Балтазаровна? Целее буду, — растерялся я.

— Не будешь! — отрезала та. — Времена меняются, тайны перестают быть тайнами, а вам на вашем пути лучше знать друг о дружке побольше: никогда неизвестно, что впоследствии может пригодиться. Ничего-оо, Зорр не из гурьма слеплен, не растает. Подумаешь, услышал о себе ещё одну пикантную подробность! Как будто это в нём что-то изменило! А повзрослеет от этой новости — так ещё и на пользу!

— Уже взрослею! Стремительно и бесповоротно! — глухо подал голос Горынович. — Что кроме этого таишь-то? Говори! Глядишь, всё брошу и побегу с папой-мамой целоваться.

— Про папу-маму твоих я ничегошеньки не ведаю, — хмыкнула баба Яга.

— Ну да, сейчас окажется, что меня ты подобрала на помойке или где похуже, — обречённо вздохнул Зорр.

— Ну, не совсем на помойке, но яма, в которой пребывало яйцо, легко могла сойти за отхожую, а уж та сине-зеленая пакость в ней…

— Вообще была радиоактивными отходами! — хохотнул я.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — поморщилась Ядвига Балтазаровна. — Но рос Змей очень и очень странно: слишком быстро и слишком непредсказуемо, даже для страны, куда ведет девятая дорога. А уж там полным-полно чудовищ да страшилищ. Тем не менее, Зорр оказался не похожим ни на одно из них. Кстати, к мнению, что он хийс, я пришла не очень давно — лет двести назад, не раньше. Сначала долго сомневалась, — что про них только ни придумывают! — да и сравнивать мне было не с кем, сама я не видала этих самых хийсовых Рэйвильрайдерсов — ни живых, ни жареных, — она хмыкнула и примирительно потрепала Зорра по плечу. — Что ты, родненький, ты ж мне как сын, кто б ты ни был и как бы ни назывался! А про хийсов, уж прости, истинно я больше ничего не знаю — ступой да метлой клянусь!

— А я сразу понял, что ты настоящее чудовище, самый обыкновенный рядовой монстр, — развеселился я.

— Признайся уж честно, что завидно, — тяжело вздохнув, но уже начиная улыбаться, ответствовал новоиспеченный великий Змей по прозванию «хийс».

— Завидно, завидно! Куда уж мне, простому смертному — я ж не с девятой дороги…

— Да, не повезло. Ничего, не плачь, маленький, голова у тебя не квадратная, к тому же только одна, может и не надо расстраиваться, — просюсюкал Зорр, складывая губы бантиком и водя рукой у меня над макушкой, явно обозначая некий невидимый ящик, одетый мне прямо на голову. Он явно быстро приходил в себя, становясь снова ироничным и обаятельно-привлекательным, правда, в уголках глаз его притаилось некое печальное раздумие.

— Шалопаи, — ласково пожурила нас баба Яга. — А Зоррушка у меня действительно уникальный в своём роде. Второго такого Змея нет: хоть по ста дорогам иди, хоть по тысяче — ни за что не найдёшь!

— Здорово, да? Понял теперь, с кем посчастливилось встретиться? Хийс я или Рэйвильрайдерс — это ещё бабушка надвое сказала (тут он хохотнул и подмигнул Ядвиге Балтазаровне), а вот то, что я Змей Горынович, уникальный и неповторимый — это точно! — он повернулся ко мне и расправил могучие плечи: — Цени!

— Какие возражения, дружище, конечно ценю! Называйся, как тебе удобнее, мне ты любой по душе! А раз хочешь быть Змеем Горыновичем, так и будь им! — тут мы одновременно кивнули друг другу и согласно переморгнулись. Лес с ними, с этими нововведениями — время покажет и всех рассудит. Хийс так хийс, да хоть сам великий Рэйвильрайдерс, лишь бы человек (или не-человек) был хороший. Я вздохнул с облегчением — ну их эти чужие тайны, пусть пока всё остаётся по-старому — и спросил: — Вот только позволь вернуться к одному вопросу: что же, всё-таки, сталось с твоим пробито-заштопанным сердцем? Что-то ведь с ним случилось, это точно.

— Случилось, увы, случилось, но, может быть, оно и к лучшему. По крайней мере, я ни о чём не жалею.

— Что, так грустно? Смотри, а то мне сейчас придётся тебя самого по головке гладить.

— А что, голова как голова — стандартно чешуйчатая, а вот с сердцем — да, тут не так однозначно… Выходит, что теперь оно у меня работает как бы не в полную силу. А результат? Результат очевиден, можно сказать, прямо у тебя перед глазами сидит. Не понял ещё?

— Ты стал человеком? — догадался я. — Или нет. Ты стал более человеком, чем Змеем или этим… Впрочем, договорились же, что неважно, так?

— Молодец, далеко пойдёшь, — уважительно кивнул Горынович. — Да, мне теперь более комфортно пребывать в том виде, в котором вы наблюдаете меня в данную минуту. Масса положительных моментов, начиная от размера — представляешь, я бы вломился в избушку тридцатиметровым чудовищем! — и кончая душевным фактором.

— Да уж, где бы я взяла столько пирожков? — пробурчала Ядвига Балтазаровна, потом глянула в сторону соседней комнаты, где спала Альбина. — Да и с душевным фактором, как ты это называешь, были бы определенные проблемы. Вот бы девица красная обрадовалась, увидев Змея Горыновича. В натуре, так сказать.

— Как я её понимаю! — фыркнул я.

— Да дело-то, вобщем, не в ней. Если судьба, так и Змей бы ей приглянулся, — отмахнулся Зорр. — Дело во мне. Как только моя звериная половина попритихла, и я огляделся вокруг человеческими глазами, в полную силу, неспешно и обстоятельно — тут-то и начались настоящие метаморфозы. Оказалось, что сей непритязательный взгляд на мир таит в себе массу достоинств. Может быть, я и потерял что-то — немного немеряной силы, а и чего по ней грустить-то, коли она не меряна (он улыбнулся), немного звериного чутья, немного быстроты реакции, — но я стал воспринимать мир и живущих в нём существ по-иному: более глубоко, мудро и контролируемо. А самое главное, я понял, наконец, что такое любовь.

Баба Яга хмыкнула и отвернулась.

— Да-да! — настойчиво продолжал Горынович. — Не страстное желание обладать молодой, призывно пахнущей самкой, следуя неистребимому зову тела или весеннему полёту. Нет. Совсем другое. Я понял, что можно связать свою жизнь с любимой женщиной, одной, единственной, и оставаться счастливым рядом с ней. И только с ней. До самого конца.

— И ты считаешь, что Альбина годится на эту ответственную роль? — иронично поинтересовалась Ядвига Балтазаровна. — По-моему, ты и пяти минут не думал…

— Это у тебя к ней личное. А вот если бы ты посмотрела на неё непредвзятым взглядом — не как на нелюбимую сестру любимого внука, — то заметила, что девушка просто немного запуталась, неправильно была воспитана в детстве и так далее. Не всем же повезло, как Петюне — к тебе на гусях на стажировку летать, да ещё и с малых лет.

— Ну-ну, флаг тебе в руки, или что там, Вася, выдают упорным и решительным?

— А я, как человеческий представитель, считаю, что в Альбине что-то есть! — неожиданно для себя возразил я. — В смысле, не всякие там ноги и ресницы, — это тоже само собой разумеется — а некая чистота и откровенность внутри. Так что я — «за»! Полностью и бесповоротно. Дерзай, Змеюка, и пусть тебе повезёт, как великому Рэйвильрайдерсу!

— Ну вот, осталось только уговорить девушку, — рассмеялся он. — Ладно, вернёмся от Оллисса Ушранша, и там видно будет. Итак, спать пора, уснул вулфчок, лёг тихонько на бочок, да и за окном уже светает. Пойду перед сном воздухом подышу, разомну крылья… Может, Эшха встречу.

5

Собеседники мои разошлись кто куда: Зорр — на свежий воздух, баба Яга — на печку к Петюне и Враххильдорсту. Я же задумчиво допивал остывший чай — из головы упорно не шёл голос Змея Горыновича: «…пресветлая Королева выходит замуж». Интересно, за кого? Что, у бедной девушки и выбора даже нет? Принуждают, так сказать, в политических интересах. А кто выдаёт-то, если Королева и есть самая что ни есть высшая власть?

Тут мой взгляд упал на одиноко лежащую книгу, ту, которую лешайр с дофрастом обозвали книгой мировых перемен. Как она здесь оказалась, ведь её вроде бы уносили куда-то за печку?

Я огляделся вокруг — испросить совета, как, впрочем, в большинстве случаев, было не у кого.

Книга ждала меня на подоконнике, какая-то уж очень призывная в своей тактичной ненавязчивости. В одно мгновение мне даже показалось, что старая потёртая кожа на обложке и металлические застежки мерцают чуть заметным, неярким светом.

Что толку в неудовлетворенном любопытстве? Говорят, что от него и заболеть недолго. Решение, как учат самураи, надо принимать за семь ударов сердца, а потом уже больше не думать и не сомневаться. Решившись, я взял себя в руки и бодро подвёл к окну, не останавливаясь и не раздумывая схватил книгу и вернулся назад. Она была очень тяжелая и горячая. Застежки открылись подозрительно легко, и фолиант тут же пружиняще распахнулся. Замелькали, как будто гонимые ветром, листы. Наконец, замерли, остановившись на странице номер сто восемь. Шрифт опять был непонятен, но я вдруг, по примеру бабы Яги, медленно провел над ним ладонью — буковки тотчас же заменились на привычные.

Кругом стояла мёртвая тишина. Даже Петя с дофрестом перестали храпеть и ворочаться.

Я наклонился над раскрытой книгой и тут же увидел знакомое словосочетание: «Пресветлая Королева…». Забыв про всё на свете, я погрузился в чтение.

«Пресветлая Королева приходит ниоткуда и уходит в никуда. Она есть высший смысл и высший выбор. Её совет и решение могут изменить ход истории не только целых государств, но и всей планеты в целом.

Королева является в мир маленьким ребёнком. В этом есть великая необходимость и таинство, ибо взрослея, она впитывает в себя мудрость мира — такого, каким он существует на данный момент. Это даёт ей возможность ответить на любые насущные вопросы. Но нужно беречь её, пока она уязвима и ещё не достигла возраста свершений, ибо до него Королеву можно обмануть и даже убить.

По достижении совершеннолетия она должна вступить во владение Ульдроэлем. С этого момента её жизни больше ничто не угрожает: королевский дворец является по сути защитником и помощником, но ответственное право принимать решения всегда остается за Королевой.

Пресветлая Королева рождается очень редко — могут пройти тысячелетия бесплодного ожидания. Она проявляется в мире лишь в годы испытаний, грядущих для целой планеты и несёт всем жизнь и возрождение».

Я оторвался от текста, чувствуя, что в горле опять пересохло, а от напряжения по спине побежала струйка пота. Порыскал по чашкам, обнаружил остатки настойки в графине, облегченно допил и опять погрузился в чтение.

Текст был другой, правда, требуемое словосочетание встречалось не менее часто.

«В момент тотальных изменений, грозящих планете, Пресветлой Королеве потребуется вся Изначальная Сила, которой она обладает. Отдав её, она потеряет и жизнь, но только тогда она снова вернёт мировое Равновесие. После этого, исчерпав себя, Королева исчезнет, уйдёт туда, откуда и пришла — исполнится её предназначение.

Но однажды, как гласят пророчества, и этой жертвы будет недостаточно — наступит срок незримого Перехода и тогда…»

Я задумался. Очень не хотелось верить, что все глобальные неприятности, описанные в книге, есть самая что ни на есть настоящая правда, тем более, что она касается Динни. Силу — отдай, жизнь — отдай, да ещё и замуж в дипломатических интересах… Кстати, а что тут про замужество говорится? Может и не надо вовсе над этим голову ломать? Я сосредоточился на тексте и тут же получил ответ:

«В год незримого Перехода Королева выйдет замуж. Более того, она родит ребёнка, хоть это и считается невозможным. Ребёнок унаследует силу матери, с самого рождения обладая всеми её способностями, и, к тому же, не исчезнет со временем вслед за ней, ибо по факту своего рождения он будет частью этого мира. Он вознесётся вместе со светлой частью планеты в момент её расслоения, чтобы править всеми спасёнными по законам мудрости и любви».

Я вздохнул — значит, не отвертеться ни ей, ни… Пожалуй, я впервые серьёзно задумался о том, на какую роль я замахиваюсь. Ведь мало найти Динни и сказать наболевшие слова: далее обязательно последует некое «далее». Впрочем, найти бы, а там разберёмся. Я вдруг улыбнулся — а может, и про меня пара слов где-то затерялась?

«Необыкновенно важно, из какого мира и из какого рода сущностей будет выбран претендент на руку Королевы, — гласила книга. — Поскольку: во-первых, ребёнок будет похож на отца, как две капли воды, что не может не сказаться на его характере и особенностях, во-вторых, после рождения наследника родной мир, к которому относится отец, получает все права на…».

Что-то зашуршало у меня под ногами, колыхнулась свисающая скатерть. От неожиданности я чуть не захлопнул книгу и с досадой глянул вниз.

Из-под стола вылез заспанный кот. Он потянулся и запрыгнул на скамейку рядом со мной.

— Мя-я-яса, — с энтузиазмом потребовал он, озабоченно рассматривая остатки нашего ночного пиршества.

— Мяса?.. — изумился я. — Какого мяса?

— Ноу-у? — по-английски уточнил кот.

Он укоризненно вздохнул и, кажется, пожал плечами. Или это у меня уже от бессонной ночи начались здоровые устойчивые галлюцинации?

— Мяса, родной, нет. А есть, — я осмотрелся вокруг, — два пирожка, один из которых с яйцом, картошка и сметана, — тут я не выдержал и рассмеялся: — Ну, ты даёшь, зверюга! У вас здесь, наверное, даже тараканы разумные.

— Ноу!!! — всё так же по-английски возмутился он. На его морде было написано такое высокомерно-презрительное выражение, что я чуть не упал со скамейки, только не от испуга, а от смеха.

— Уморил! Сейчас в обморок грохнусь.

Может быть, кому-нибудь другому ситуация показалась бы и не такой весёлой, но для меня было достаточно рассерженной полосатой морды, требующей «мя-я-яса», чтобы отсмеяться вдоволь. Спасибо, киса, это то, что доктор прописал. Хорошая порция юмора для моей нервной потрёпанной натуры сейчас мне просто необходима.

Кот снисходительно ждал.

— Ну-рр? — тактично поторопил он меня.

— Сейчас, сейчас, — всё ещё смеясь, я плюхнул в блюдечко немного сметаны и туда же покрошил кусок пирожка с яйцом. — Пожалуйста, кушайте на здоровье, ваше кошачество.

Я и не заметил, как перешёл на уважительное обращение к своему усато-полосатому собеседнику.

Кот увлечённо занялся сметаной, а я не менее увлечённо снова погрузился в чтение.

Кажется, я случайно перевернул страницу — может, когда кормил кота, может, когда смеялся. Текст опять был не тот, и вообще это был не текст, а какой-то диалог, к тому же написаный очень мелко и неразборчиво. А может, это у меня в глазах рябит? Перепил или не доспал? Я привстал и наклонился над книгой всё ниже и ниже, пытаясь разглядеть мельтешащие и расплывающиеся буковки, но так ничего и не разобрал. Тут же весь покрылся предательским потом, засуетился, расстегнул от волнения рубаху, придвинулся, почти чертя носом по ветхой бумаге. Не заметил, как из расстегнутого ворота выскользнула печать и тихонько улеглась рядом, прямо на строчки. Наконец, проступило долгожданное словосочетание, а за ним стала чётче и вся фраза. Потом ещё одна. Ещё.

«Признаться, милорд, я пока ничего не решила, да и с ролью великой пресветлой Королевы не успела освоиться…».

Я всматривался в текст, стараясь не моргать и уж тем более не отворачиваться — вдруг он опять пропадёт, сменившись кулинарными рецептами или прогнозом погоды?

Ладно, и что же ответил неизвестный королевский собеседник? Я поплотнее закрыл ладонями уши, чтобы не слышать чваканий кушающего кота и окунулся в чтение, позабыв даже, где я нахожусь…

«Резонно. Однако рано или поздно вам надоест вся эта суета вокруг. Конечно же, многие, или, лучше сказать, почти все готовы постоянно проводить свое время в забавах и безобидных приключениях, которые они именуют жизнью. Вы же не такая. Вы родились для величайших дел и величайших свершений, и даже если вам будет угодно забавляться, это всё равно станет историческим фактом, достойным для подражания и восхищения».

Приятный мужской голос обладал невыразимым обаянием и убедительностью заправского оратора, умело выделяющего нужные слова и мастерски выдерживающего эффектные паузы. Он звучал то ли в моей голове, то ли чуть правее от меня. Я невольно оторвал взгляд от книги и повернулся, с удивлением обнаружив неподалеку стоящего ко мне боком блистательного мужчину в сиренево-черном костюме, с массивной золотой цепью на груди и мечом в ножнах, усыпанных драгоценными камнями — прямо-таки персонаж из рыцарского романа! Незнакомец был красив той яркой, хищной, мужественной красотой, которую так любят летописцы и юные барышни. Светлые глаза смотрели проникновенно-холодно и спокойно, густые тёмные волосы небрежно рассыпались по плечам, придавая образу некоторую фривольную романтичность. В левом ухе посверкивала небольшая серьга в виде дракона, кусающего себя за хвост. Он мне напомнил кого-то, но я слишком был ошарашен происходящим, чтобы сразу же делать хоть какие-то выводы.

Около мужчины, спиной ко мне стояла молодая девушка, хрупкая и невысокая, с ног до головы закутанная в шелковую синюю накидку. Виднелась только узкая кисть руки, придерживающая ткань на плече. Задумчиво и несколько отрешённо девушка слушала своего собеседника. Что-то шевельнулось в моей душе, может быть, мы и с ней где-то встречались? Неуловимо знакомым движением она чуть качнула головой. Сердце в груди тревожно сбилось с ритма — кто же это, чёрт меня побери, такая?

И кстати, откуда в избушке появилась эта пара? Не поинтересоваться ли у Ядвиги Балтазаровны?

Только тут я сообразил, что никакой избушки нет, а я сижу за изящным инкрустированным столиком, находящимся в небольшой уютной комнате. Столик был расположен с учётом открывавшегося вида: из стрельчатого окна просматривался лес в стиле Мане, слегка подсвеченный встающим из-за розовых облаков и ещё негреющим платиновым солнцем, широкая лента реки, постепенно меняющая свой цвет с кобальтового на лиловый; едва ощутимый ветерок чуть шевелил прозрачную занавеску, принося с собой запах росы на травах, а с ним и свежесть зарождавшегося утра.

Не берусь описать охватившие меня чувства, но удивления моего хватило ровно настолько, чтобы усидеть на месте, ошеломлённо озираясь вокруг.

Меня не заметили.

Я взял себя в руки и осторожно огляделся.

Из деталей интерьера этого маленького помещения играючи можно было бы составить небольшую художественно-антикварную выставку в Эрмитаже. Мебель и отделка стен были не только тщательно продуманы, но ещё и выполнены с высочайшим мастерством и вкусом, не говоря уже о всяческих мелочах и безделушках.

Впрочем, в данной ситуации радовало то, что книга мировых перемен так и лежала прямо передо мной — как некий якорь из привычной реальности.

Пока я осматривался и приходил в себя, старательно прикидываясь деталью обстановки, мужчина в сиренево-черном продолжал разговор:

— Мой отец, наверное, не раз говорил вам, что вы необыкновенны! — он сделал эффектный, театральный жест рукой. — Не смею описывать вашу несравненную, блистательную красоту и глубочайшую, всеобъемлющую мудрость, — слова не достойны их, лишь песни и стихи, — но более всего необыкновенна ваша судьба, подобная ярко вспыхнувшей звезде. То, что вам предначертано совершить, сделает ваше имя одним из самых значимых имён всех миров и народов!

— Ах, оставьте этот восторженный тон. Я уже наслышана о своих так называемых «несравненных красотах» и неординарных умственных способностях. Я же понимаю, что всем от меня что-то надо. И не делайте такое изумлённое лицо! Выражение милого непонимания совершенно не сочетается с вашим мужественным подбородком. Лучше ответьте: вы ведь мне друг? Скажите, ведь друг? А мне так нужен совет, настоящий дружеский совет, — девушка вся вдруг как-то поникла, неловко махнула рукой, будто стирая невидимую слезу. Синяя блестящая ткань накидки зашуршала и сползла с головы… с плеч… переливаясь, стекла вниз.

Еще последняя складка шелка укладывалась, уютно сворачиваясь на полу, а я уже знал, кому принадлежит этот мелодичный голос, светлые, очень длинные волосы, своим ниспадающим потоком подчеркивающие плавные линии стройной и одновременно величавой фигуры. Замысловатое вычурное платье, состоящее из сложного переплетения листьев и лепестков не портило, а лишь оттеняло её красоту.

Меня так и не заметили. Душа моя рванулась вперёд, а тело осталось каменеть на месте.

Сомнения рухнули с грохотом обезумевшего барабана-сердца. В одно мгновение оно сбилось со своего обычного часового тиканья и ринулось в перепляс, выстукивая болезненную дробь о ребра и эхом забивая оглохшие уши.

Как трудно… мучительно трудно дышать…

…Откуда такой ужасный гул? Невыносимо… Будто морские волны накатываются и с шумом разбиваются о камни, отдаваясь волной и в моей голове, унося меня в душную глубину воспоминаний на самое дно.

Она что-то сказала и медленно повернулась ко мне, мельком глянув в окно.

Почему я ничего не слышу?! Почему?!

Почему её движения такие… медленные… тягучие… будто плывущие в прозрачной воде? Что это? Может, слёзы? Или поток времени слишком плотной пеленой разделяет нас? Прошу тебя, не исчезай… Диллинь… Видишь меня? Я так близко, стоит лишь посмотреть… Вот же я, здесь — отзовись!

Что-то жгучее изливалось из моих глаз, навсегда покидая душу.

Не было больше Динни — симпатичной, озорной девчонки, такой знакомой и уже такой далёкой. Где-то недосягаемо в детстве остался тёплый лесной омут и украденные абрикосы. Теперь, только теперь я понял, что прошлое действительно ушло безвозвратно, кануло в ненасытной пасти обжоры-времени — лишь моя любовь и мечта оказались ему не по зубам.

Я, всё-таки, вскочил ей навстречу, что-то поспешно выкрикивая, при этом невольно уронил раскрытую книгу. Оглянулся, ожидая непростительно громкого, неуместного хлопка.

Книга, кувыркаясь, упала, но беседующая пара так и не обратила ни на неё, ни на меня никакого внимания. Более того, на какое-то время их силуэты заколебались, чуть смазываясь по краям и становясь прозрачными.

Тут моё сердце снова ускорило и без того лихорадочный ритм, теперь уже от нахлынувшего страха — страха повторной потери. Кажется, я перестал дышать, пытаясь справиться с обуревавшими меня чувствами, которые — как я уже понял — каким-то образом воздействовали на происходящее.

Мои невероятные усилия не остались без внимания — разговаривающие уплотнились, вернулись назад звуки, движения вновь обрели чёткость и завершенность.

Что ж, теперь всё действительно стало понятно.

Это было невыносимо, жестоко и несправедливо. Я стоял всего в трех шагах от своей мечты и ничего, абсолютно ничего не мог поделать. Постепенно возвращался разум, окончательно определивший границы моих возможных метаний. Хотел посмотреть? Смотри!!! Слушать — слушай, а больше — ничего.

Оставалось только ловить каждое движение, каждое слово. Ведь для чего-то это было нужно?! Вот так взять и безжалостно устроить мне первое свидание?! Что ж, правила игры я усвоил. Слышишь, невидимый гроссмейстер! Ты ещё пожалеешь, что сделал мне больно! Из глубины души поднималась волна обиды и ярости. Я погрозил кому-то кулаком — тоже мне, нашли шахматную фигуру! Ничего, бывает, что и пешки становятся… королями! Уж не знаю, как называется ваша игра — экт, фэкт, пэкт или как-то по-другому, — но… Что там говаривал дофрест про мою голубую кровь и белую кость? Вот-вот. Будет и на нашей улице праздник, а вам — хрен! Я пнул ногой стоящее рядом кресло. Это незатейливое движение, как ни странно, вернуло мне самообладание. Я глубоко вздохнул и вытер лицо. Пот ли, слёзы ли — пора приходить в чувство — хватит! Так любимой девушки не добиваются.

Я снова вздохнул и уже относительно спокойно осмотрелся вокруг: передо мной, кажется, промелькнула вся моя жизнь, а здесь прошло только несколько минут — ветер так же шевелил невесомую занавеску, солнце почти целиком выкатилось из-за облака, раздав деревьям пока ещё прозрачные и нечёткие тени.

— Признаться, вы меня ошарашили, — укоризненно покачал головой мужчина. — Помилуйте, разве я осмелюсь хоть взглядом, хоть словом, хоть намеком обидеть вас?! Я всегда в вашем полном распоряжении, даже более того, вы можете доверять мне как другу, как брату, готов помочь и мудрым словом, и метким ударом!

Я по-новому внимательно присмотрелся к говорившему, а затем, решив проверить скороспелую теорию полной моей невидимости, осторожными шагами, боком, боком придвинулся к беседующим — мы как будто бы играли в детскую игру «невидимку», договорившись до поры до времени не замечать друг друга. Вот только до какой поры и кто прозреет первым?

— Лорд Хросс (я вздрогнул — так вот он какой, этот скандально-знаменитый лорд Хросс!!! Господи… Великий Лес, конечно же, это он! Я ведь видел его изображение в библиотеке! Этот взгляд и серьга в форме дракона! А в действительности он более… более неотразимо г(л)адок!), я благодарна вам за ваши тёплые слова, — вздохнула Диллинь. — Они очень, очень много значат для меня. Действительно много. И может быть, я когда-нибудь отвечу вам на ваше признание — как другу, как брату или как… мужу.

Я удивленно посмотрел на Диллинь — и не поверил ни единому её слову.

— Я не имел в виду… — заторопился Хросс.

— Имели, — мягко возразила она. — Конечно же, имели. Любой здравомыслящий сильс, да и не сильс тоже, на вашем месте поступил бы точно так же. Успокойтесь, я не сержусь. Я понимаю.

Девушка снова вздохнула и, перешагнув через упавшую накидку, подошла к открытому окну, по пути чуть не задев меня рукою. Она была так близко, что я ощутил знакомый запах её тела — аромат сирени после летней грозы.

Мýка, какая мýка находиться от неё так близко, что, кажется, ещё вздох, ещё миг — и наши глаза увидели бы друг друга… Невыносимая пытка — табу прикосновений.

Она же действительно меня не замечала.

С лордом Хроссом мы проследовали за ней к окну и почти одновременно встали с разных сторон.

Для него я тоже не существовал. В этом случае можно сказать, что и слава богу.

— Мне что-то грозит? — вдруг встрепенулась Диллинь. — Я чувствую, вокруг что-то сгущается. Все такие торжественно-загадочные и, по-моему, что-то скрывают или, по крайней мере, не договаривают.

— Да! — крикнуло моё сердце.

— Нет! — слишком поспешно, одновременно со мной ответил Хросс. — Нет, что вы. Вы же находитесь в Ульдроэле!!! Здесь вы вне опасности.

— Я — может быть. Сейчас — может быть. Но очень скоро всё изменится: я вижу тревожные сны о всеобщей гибели, как бы банально это ни звучало. Мир рушится, а я ничего не могу поделать. Этот сон преследует меня каждую ночь, а тут ещё и магары… опять требуют назначить день переговоров, а я пока не готова для этого. Я склонна, вы же меня знаете, браться только за то, о чём имею полное представление. Насколько это возможно.

— Ничего, подождут! — фыркнул Хросс.

— Я бы не стала их недооценивать, — покачала головой юная Королева. — Их уверенное ожидание настораживает меня более всего. Я не сомневаюсь в том, что смогу помочь планете в момент незримого Перехода, но не знаю, что будет дальше.

— Дальше будет скучно и буднично. Если, конечно, верить древним пророчествам, — с убийственным спокойствием пообещал Енлок Рашх.

— Скучно и буднично, — непроизвольно повторила за ним Диллинь. — Может быть.

«Не верь ему! — кричало моё сердце. — Посмотри в его холодные змеиные глаза — там свернулась тугой пружиной смерть. Берегись, душа моя — он необыкновенно опасен!»

Весь её облик был исполнен такой нежности и чистоты, что у меня перехватило дыхание. В душе росло и крепло новое чувство: я никому тебя не отдам, слышишь? Чего бы мне это ни стоило!

— Если верить древнему пророчеству, — снова заговорила она, — то мне открыта только одна дорога, и ведёт она под венец.

За окном стремительно мелькали, покрикивая и переворачиваясь прямо в воздухе, маленькие проворные ласточки. Королева молчала, с трогательно-отчаянным выражением на лице наблюдая их вольный полёт. Снова вздохнула и присела на подоконник, оперевшись на него рукой.

У меня сжалось сердце: если бы я хоть как-то мог её утешить!.. Непроизвольно потянулся к Диллинь, накрывая её пальцы своей ладонью — рука прошла насквозь, как будто девушки не существовало вовсе. Я попробовал снова, забыв о том, что три минуты назад она чуть было не исчезла как мираж. На этот раз Диллинь слегка шелохнулась и неуверенно посмотрела в мою сторону. Задумалась и недоуменно пожала плечами.

— Вам холодно? — забеспокоился Хросс. — Отойдём от окна?

— Нет!.. Да… Не знаю. Так, что-то показалось, — и она снова глянула в моём направлении, сказав вроде бы не к месту: — Замуж попасть — хорошо бы не пропасть.

Соскочила с подоконника и беспокойно заходила по комнате.

Хросс сначала устремился было следом, но передумал, присел на её место, молча, отрешённо водя рукой по рукояти меча, вдруг неожиданно резко повернул голову и пристально посмотрел мне прямо в глаза.

Сказать, что это было неприятно — всё равно, что не сказать ничего. Этот взгляд был сродни классическому ужасу, когда на пороге чёрной-чёрной комнаты медленно открывается чёрная-чёрная дверь и к вам заходит чёрный-чёрный человек…

— Страсти какие, — выдавил я из себя и медленно стал смещаться влево.

Он продолжал смотреть туда же, куда и смотрел, не мигая и не поворачивая за мной голову: так видит или нет?!

Я поднял руку и решительно — бред? глупость? — толкнул его в плечо. Хлоп! Не встретив никакого сопротивления, я от неожиданности чуть не улетел носом в ковёр, пройдя сквозь Хросса как через объёмную галлюцинацию — вот это да! Как там говорит лешайр? Великий Лес! Да уж, воистину, великий… Что ж, выходит, всё-таки, можно не стесняться. Я уже более уверенно, если не добавить «нагло» прошёлся по комнате и уселся в кресло, закинув ногу на ногу. Из него было удобно наблюдать за говорящими. Книгу мировых перемен предусмотрительно положил себе на колени — а вдруг что да чего?

Странно, но мой эксперимент повлиял и на лорда Енлока Рашха Хросса, — так ведь, кажется, звучит его полное имя? — который теперь отчего-то забеспокоился, хоть внешне это выразилось лишь в едва уловимом подрагивании уголков губ да руке, с этого момента уверенно лежавшей на рукояти меча, так сказать, в полной боевой готовности. Он больше не выглядел праздным кавалером, скорее уж бойцом, авантюристом, интриганом-политиком, первым рыцарем, наемным убийцей — кем угодно, только не скучающим придворным, высокопарно воспевающим свою прекрасную даму. Моё неосторожное движение как-то отразилось на его внутреннем состоянии: что-то сдвинулось, изменилось, возможно окончательно сформулировалось некое решение — взгляд стал обволакивающим, даже ласковым. Хросс томно воззрился на Диллинь и, улучив момент, поднялся с подоконника ей навстречу. Получилось так, что она сама подошла к нему почти вплотную и остановилась рядом. Я не выдержал и тоже встал с другой стороны.

— Пресветлая Королева… несравненная Диллинь Дархаэлла! — Хросс торжественно опустился на одно колено, умудрившись при этом завладеть тонкими девичьими пальчиками, но целовать не стал, а лишь поднёс ко лбу, вложив в этот жест столько достоинства и восхищения, что куда там великим актёрам — сцену объяснения в любви можно было снимать без репетиции! Впрочем, девушка ничуть не смутилась, воспринимая происходящее как должное. — Будьте моей женой — на все времена, в радости и печали, в потерях и приобретениях. Я знаю великие пророчества и готов пройти Дорогой дорог рядом с вами, моя любовь, оберегая, заботясь и принимая на себя тяготы и невзгоды!

У меня перехватило дыхание — что я натворил?! Спровоцировал его на явно незапланированный поступок! Диллинь, не верь ему! Я же здесь! Слышишь, это я, а не он, прошу твоей руки! Это я, а не он, преклоняюсь перед тобой, как перед единственной любовью. Слышишь?!

Я и не заметил, как тоже опустился перед ней на одно колено и проговорил:

— Нет той силы, которая могла бы помешать мне найти тебя, где бы ты ни была, сколько бы для этого не пришлось пройти, Дорогой дорог или бесконечным путём коридора Времени, через сны и бред, потери и обман… Потому, что я люблю тебя, любил и буду любить вечно.

Я почти коснулся её свободной руки — создавалось полное впечатление, что наши пальцы, несмотря ни на что, встретились:

— Я готов целовать руки твои, дарившие мне тепло, глаза твои, вернувшие мне надежду. Слышишь?! И если нам никогда больше не суждено встретиться, с каждым своим вдохом я буду звать только тебя, с каждым взглядом я буду вспоминать только лишь о тебе и ждать… всё равно — надеяться и ждать. Я не смогу жить без тебя так, как жил без тебя прежде!..

Юная Королева отрешённо молчала. Я не знаю — откуда, — но я был уверен, что она каким-то образом услышала и мои слова тоже. Она вздохнула и чуть повернулась ко мне, качнув головой — то ли соглашаясь, то ли удивляясь. Это неприметное движение, неуловимое, как дуновение ветра из окна, пообещало мне больше, чем счастье и весь мир в придачу. Оно вернуло мне надежду. Я снова был жив.

— Я буду верен вам душой и телом! — не унимался со своей стороны Хросс.

Диллинь вздрогнула и приподняла бровь, отвернулась от меня, ускользая узкой ладонью, провела по лбу кончиками пальцев. Молча посмотрела на торжественного сильса, не соглашаясь, но и не возражая. Это вдохновило Хросса на продолжение, с каждым словом всё более и более пылкое.

— Я сделаю вас счастливой! — сулил он. — Я покажу вам соседние миры, близкие и далёкие, прекрасные и пугающие. Мы опустимся на дно океана планеты Тогг и пронесёмся на спинах крылатых драконов в мире яштов. Сам великий Дракон Фир Ахест Д`хетонг Хет почтит нас мудрой беседой. Моя восхитительная Королева, я с радостью и гордостью поведаю вам обо всех тайнах Вселенной и…

Даже на мой непритязательный взгляд это было уже слишком. По-моему, претендент в женихи немного перебрал с обещаниями. Это даже маленьким дараинам понятно. Все тайны Вселенной?! Вот загнул! Я улыбнулся.

Диллинь тоже улыбнулась — чуть-чуть, едва заметно и, как мне показалось, немного лукаво. Дорого бы я сейчас дал, чтобы эта улыбка не была игрой моего истосковавшегося воображения.

— Встаньте, мой рыцарь! — патетично изрекла она уже с явной иронией в голосе, на которую, впрочем, Рашх в порыве излияния страсти совершенно не обратил внимания. — Я объявлю о своём решении на следующем всеобщем Совете.

Она осторожно высвободила свою руку и отступила на шаг назад, незаметно разминая пальцы:

— Это ведь недолго? Я, надеюсь, ничем не затронула знаменитую гордость сильсов?

— Вы оказали мне честь лишь тем, что выслушали меня, моя несравненная Королева. Каким бы ни был ваш ответ, я буду любить вас всегда, служа вашему пресветлому Величеству верой и правдой всю мою оставшуюся жизнь.

Енлок Рашх Хросс склонил голову и эффектно прищёлкнул каблуками.

Диллинь неожиданно рассмеялась и облегченно закружилась по комнате.

Я снова занял свой удобный наблюдательный пункт.

— Что вы, право! — почти пела она. — Я думаю, мы выполнили ритуал правильно от начала и до конца? Это ведь первое предложение мне руки и сердца, — на этом месте Диллинь на секунду замолчала и отчего-то глянула на пальцы, до которых я только что пытался дотронуться. — Я очень волновалась: вдруг что-нибудь скажу не так, как надо, — она остановилась около замершего Хросса и, заметив странное выражение на его лице, тут же поправилась: — Что с вами, дорогой Рашх? Вы действительно мне очень и очень небезразличны, но, пожалуйста, не торопите меня, хорошо? Сейчас решается судьба целого мира, да ещё, наверное, и не одного, а многих. О, не смотрите на меня так! Конечно же, вы достойны! Можно сказать, лучший из лучших! — Диллинь подарила своему новоиспеченному жениху одну из самых очаровательных и искренних улыбок, на которую была способна в данном случае.

И Хросс поверил ей, улыбнулся в ответ, отвесив церемонный поклон маленькой царственной обманщице — такой серьёзный, умный дядя, а купился… Воистину, обманываться рад! Я поймал себя на том, что злорадствую. Надо же, никогда не замечал за собой, что я умеренно злобен, да еще и ревнив.

Хотя, в общем-то, нечестно вот так, со стороны, сидя в удобном кресле решать за другого, оценивая его слова и поступки. Неизвестно ещё, как бы я сам… На этой мысли меня основательно заклинило и повело куда-то в сторону. Я загрустил, разволновался — как тут быть спокойным, когда вот же она, Диллинь, только руку протяни! — даже с места привстал. Ну, и дальше-то что?! Вздохнул, сел обратно, вытащил из кармана сигареты — закурить, что ли?

В чувство меня привело настойчивое мягкое прикосновение: кто-то толстый и пушистый тёрся о мои ноги, толкаясь и топчась мне прямо по ботинкам. Посмотрев вниз, я обнаружил там своего старого знакомого, усатого и полосатого.

— Привет, котище, серый хвостище, — грустно сказал я ему. — Как тебя-то занесло в эту виртуальщину, а, Матроскин? Что-то забыл или меня спасать пришёл?

— Мя-я-яса! — требовательно возвестил хвостатый спасатель. — Нау!

— Опять ты за своё, — устало восхитился я, постепенно приходя в чувство и старательно вытягивая себя из депрессивного болота, как Мюнхгаузен за косичку. Потрепал кота по загривку и спросил уже с явной насмешкой: — А морда не треснет?

— А его сколь не корми, ему всегда мало! — флегматично констатировал кто-то за моей спиной. — Брысь отседова, наглая харя!

Кот презрительно фыркнул, но послушался и полез под стол, окончательно скрывшись где-то под низко свисающей скатертью и заняв выжидательную позицию — вдруг кто-нибудь да что-нибудь уронит. Какой-нибудь завалящий кусок «мя-яса».

— А ты, Вася, чего над тарелкой спишь? Сидючи разве ж удобно? — укоризненно спросила Ядвига Балтазаровна, неспешно спуская с печи ноги.

— А я и не спал. То есть… — я ошарашено огляделся вокруг, не зная радоваться мне али что?.. Куда всё подевалось и откуда опять появилось? Моё вещее сердце печально возвестило, что короткое свидание закончилось, правда, весьма плодотворно: если верить воспоминаниям, то я даже успел объясниться в любви!

— Ну-ну, не спал он. Храпел, как рота гусар! Чего сидя-то, спрашиваю? — не унималась баба Яга.

— Да я книгу читал. Зачитался, вот и заснул, — предположил я.

— Какую книгу-то? Не преувеличивай своего литературного рвения. Спал-то ведь явно лицом в пирожках, — упрямо повторила она, критически оглядывая моё помятое лицо.

— Какую книгу?.. Да вашу же и читал. Вот эту! — я осмотрелся вокруг, ища её глазами, даже под стол заглянул для собственного успокоения и… ничего не обнаружил кроме обиженного кота и пары упавших яблок. Как впрочем, и на подоконнике, и на этажерке, и на…

Книги мировых перемен не было нигде.


…В нескольких шагах от камня, прямо в чистом поле стоял высокий человек с бледными, бесцветными чертами лица, что, возможно, объяснялось серой пасмурностью погоды. Весь его облик выражал задумчивое ожидание и сосредоточенность. Он и сам был серым, и одежда на нём, более чем скромная, тоже была серой. Сначала он показался мне старым, потом я понял, что это его пепельные, почти белые волосы сбили меня с толку. Он бесшумно подошёл к нам и слегка поклонился, с необыкновенным достоинством и скупой соразмерностью движений.

ГЛАВА 11. Вар-рахалы

.


Я с гордостью вспоминаю о том, кем была моя бабушка Шулдзуа'х, но гораздо больше меня заботит то, кем станет ее внук, последний из рода горных вулфов.

1

— Значит, это правда, — Зорр отнёсся к моему рассказу более чем серьёзно и даже разнервничался. Выслушав, потребовал у бабы Яги кофе, бурча что-то про необходимость срочно проснуться и жить дальше исключительно на ясную голову. Просьбу не пришлось ни повторять, ни мотивировать. К нашему изумлению, Ядвига Балтазаровна с Альбиной дружно накрывали на стол, не сказав за утро друг другу ни одного язвительного или даже насмешливого слова. Когда же я услышал: «Милая Алечка, принеси сахар из кухни!», то чуть не упал со скамейки. Мы многозначительно переглянулись с Зорром, и тут прозвучал ответ «Алечки», повергший нас обоих в состояние глубокого шока.

— Бабушка, отдыхайте, пожалуйста, я сама на стол накрою, самовар вскипячу и хлеб порежу. Не волнуйтесь. Вы лучше с Петей поиграйте, я ведь знаю, вы это любите. Да и он, посмотрите, вокруг вас волчком вьётся. Петюня, перестань сейчас же отрывать подол Ядвиге Балтазаровне, ведь она всё же твоя бабушка!

— У нас теперь всеобщее благоденствие, мир да любовь? — опешил Горынович.

— А что, когда-то было по-другому? — воинственно приподняла густую бровь баба Яга. — Не припомню!

— Логично, — растерянно подтвердил он и осторожно уточнил: — Может быть, Аля тогда поживёт тут, в семейном кругу, так сказать, пока я не вернусь за ней? После того как мы с Василием немного гульнём налево?

— Да хоть направо! — фыркнула наша бабуля. — Гуляйте себе на здоровье, дышите воздухом, ума набирайтесь. В конце концов, невеста моего приёмного сына имеет полное право на проживание в этой избушке. Если хотите, могу даже прописать её здесь… временно.

— Стойте, а как же её родители? — поинтересовался я. Как мог, я старался не думать о ночном происшествии, принудительно обрекая себя на активную повседневность — лучшего средства от сердечных заноз и не сыскать. — Пошла, получается, за братцем и не вернулась. Ни братца, ни сестрицы. Они ж тоже живые люди, волнуются, небось.

— Это ты волнуешься, а не они, — снисходительно возразила баба Яга. — Если Альбине приспичит домой, то ведь можно и по сто пятнадцатой дороге в город вернуться. Родители её разлюбезные будут думать, что она отсутствовала… — бабуля задумалась на минуту, что-то высчитывая в уме и, цыкнув зубом, добавила: — Ровно семь часов. Это, заметь, притом, что совершенно неважно, сколько времени пройдёт у нас. Так-то, Васенька. Вон, посмотри на девицу-красавицу. Я ей сегодня как это объяснила, так она до сих пор птичкой летает, только что не поёт.

— И запою! — откликнулась Альбина, ставя на стол блюдо со свежей клубникой. — Сами бы попробовали жить, когда постоянно рядом строй родственников, поклонников да телохранителей всяких. И потом, это не я, а папа с мамой решили, что мне надо быть фотомоделью и удачно выйти замуж, а я замуж вообще не хотела — с детства мечтала стать орнитологом. Я птиц люблю.

— Они ж какают, клюются и во время линьки перьями сорят. Еще аллергия случится, — хохотнул Зорр.

— Вот-вот, — она заулыбалась в ответ. — Родители именно так и говорили, даже интонации у вас совпадают. Представляете, что я им тогда ответила?

— Ну?

— Я их спросила, как же они со мной-то тогда живут? Ведь я тоже какаю. А ещё… Впрочем, ладно. Они не понимали, что я мечтала летать, как птицы! И, кстати, не понимают этого до сих пор.

— Можно себе представить их лица, когда Петюня уселся на гусей — тоже ведь птицы — и улетел в неизвестные края, — поддержал её я.

— Да уж, гуси-лебеди добили их окончательно. Папа за ружьём побежал, кричал, что давно не ел гусятины.

— Не попал? — деловито осведомился Горынович.

— Не попал, — хихикнула девушка.

— А попал бы, я сама бы из него суп сварила, — проворчала Ядвига Балтазаровна.

— Да нет, бабушка шутит, — отмахнулась Альбина. — Она сама мне рассказывала, что не ест людей, да и гуси у неё зачарованные: их пуля не берёт, и поймать очень трудно.

— Нет, не тлудно! — звонко сообщил всем Петюня, успевший незаметно подкрасться к нашей тёплой утренней компании. — Оп! Ля-ля! Во так нада лавить!

Он засмеялся и отважно прыгнул сзади на сидящую бабу Ягу:

— Питя — тигл! Л-ллл!

Рычание у него вышло неубедительным, но бабушка притворно закрыла лицо руками, якобы безуспешно пытаясь спрятаться от грозного «тигра».

— Петюнечка, я ж не гусь.

Вдоволь навеселившись, мы уселись завтракать.

Стол ломился от изысканных яств: от свежей клубники до курицы «гриль» в сочетании с красным марочным вином.

— Мы завтракаем, обедаем или ужинаем? — поинтересовался я.

— И то, и другое, и третье, — пробурчал с набитым ртом Зорр. — Ты лучше не спрашивай, знай себе, уплетай за обе щеки. Кто его ведает, когда ещё так повезёт?

— Резонно, — легко согласился я, придвинув поближе сразу три тарелки.

— Я уже проспал главное или не очень? — из-за гороховой занавески на печи на нас уставился взъерошенный и недовольный дофрест.

— О-оо! Враххильдорст пожаловал! — сказали мы чуть ли не хором. — Милости просим к нашему столу.

И рассмеялись. Громче всех веселился Петюня, восторженно прыгая под печкой и выкрикивая что-то вроде: «Ула! Длакон пласнулся!»

— Я что-то пропустил? — озадаченно проговорил Врахх, с сомнением оглядывая нашу дружную компанию. Чуть дольше задержался взглядом на мне, хмыкнул, будто что-то отметив. — Ну-ну, просто репетиция всеобщего помешательства!

Это вызвало новый приступ веселья. Дофрест покачал головой — безнадежно! — и без приготовлений спрыгнул вниз, вовремя успев уклониться от подставленных Петюниных ручек.

— Ну что, братцы-клоуны, развлекаемся? — пожурил он нас, обращаясь явно ко мне и Зорру. Умственные способности женской половины не вызывали у него никаких сомнений. — Есть ещё порох в пороховницах, ягоды в ягодицах, а шары в шароварах?

— Да вот, Василий грустит, — выдал меня Горынович. — С утра сам не свой.

— Что так? Сон что ли не пошёл на пользу? — сочувственно поинтересовался Враххильдорст. — Надо было просто спать, а не участвовать. Из иных снов и вовсе дороги назад нет.

— Сам-то всю ночь на печи сопел — что снилось-то? Рассказывай! — коротко потребовал Зорр. — С самого начала и подробно.

— Ага. С пикантными нюансами, — сладко зевнул дофрест. — Счас. Не дождётесь. Мои сны детям до ста пятидесяти смотреть воспрещается. Вам сколько лет, молодые люди?

— Уж больше ста пятидесяти!

— Ага, сто пятьдесят пять. На двоих, к тому же.

— Как к Ушраншу за тридевять земель шагать, так мы большие, а как сны смотреть, так дети малые… — притворно заканючил я.

— Точно! — обрадованно подтвердил Врахх.

Зорр лишь обречённо вздохнул, но тут к нему подсела Альбина, и его лицо сразу же приобрело благостно-счастливое выражение.

Теперь вздохнул я — хоть у кого-то всё хорошо, и не надо добиваться взаимности непонятно каким способом…

— А мы пойдем вас провожать, — проворковала девушка, вкрадчиво заглядывая по очереди в глаза каждому. — До первого поворота, конечно.

— Само собой, солнце моё, само собой, — ответил за всех Горынович, бережно обнимая девушку за плечи.

— Ты вернёшься? — вдруг вырвалось у неё. Глаза предательски, непростительно быстро наполнились слезами.

Занятый собственными переживаниями, я как-то совсем позабыл, что сегодняшнее утро может принести печаль не только мне одному.

— И недели не пройдёт! — успокаивающе ответил Зорр, плечом закрывая от нас плачущую девушку. Он что-то тихо и уверенно говорил ей на ухо, но во взгляде читались боль и грусть. Она замерла в объятиях, чувствуя, как бьются два его сердца совсем рядом с её, ну и что, что одним единственным… И не было никого вокруг. И лишь стремительно утекало время.

— Я вернусь и останусь с тобой, — сказал он почти одновременно с ней, уже говорящей: — Я дождусь и останусь с тобой.

— Тебя будут искать родители, — напомнил ей Зорр с горьким смешком.

— Нет, — шепнула она. — Ты забыл про сто пятнадцатую дорогу.

2

К полудню, после плотного завтрака и активных сборов мы, наконец-то, выступили в путь-дорогу. Пока было решено идти пешком: Зорр вдохновился познакомить меня с местными оборотнями, а попросту говоря, откровенно хвастался своим особым положением среди вар-рахальего содружества. Дело дошло до того, что он самоуверенно присвоил себе звание лесного «короля» и, гордо выпятив грудь, возглавил наше шествие по «принадлежащим ему владениям».

За ним шла уже начавшая улыбаться Альбина в только что сплетённом венке из колокольчиков и с пакетом пирожков в руках. Далее, неспешно беседуя, следовали мы с дедушкой Эшхом, который вернулся с ночной прогулки лишь к концу завтрака, свежий и отдохнувший, пахнувший лесом и туманом, — под кустом он спал что ли, да и спал ли? Я сжато пересказывал ему события прошедшей ночи.

Ядвига Балтазаровна по торжественному случаю выкатила из-за избушки рассохшуюся ступу — что-то среднее между большой бочкой и деревянной корзиной для воздушного шара — удовлетворённо обошла кругом, придирчиво водя вдоль неё носом и по-хозяйски уперев руки в бока — осталась довольна, хмыкнула и, задравши подол, без труда перемахнула внутрь. Оглядела ступу и там, зычно крикнула в сторону избушки. На её призыв из открывшейся двери медленно выплыла метла и метко спланировала прямо в подставленные руки. Теперь же баба Яга летела рядом с нами на постоянной скорости на высоте полметра от земли, ловко огибая кусты и стволы деревьев. Вокруг неё, без остановки молотя пятками и гикая от восторга, носился на гусе Петюня. Гусак косился на седока и иногда начинал неодобрительно гоготать, изгибая сильную шею, впрочем, слушаясь мальчика беспрекословно.

Надо ли говорить, что Враххильдорст, сытый и выспавшийся, привычно сидел у меня на плече, крепко уцепившись хвостом за мою шею и ручкой придерживаясь за мочку уха. Он выклянчил в дорогу последнюю бутылку лимонада и был очень доволен собой.

Шествие замыкал кот — шёл, как и полагается, поставив хвост трубой и распушив его наподобие полосатой щетки.

Перед уходом Ядвига Балтазаровна, немного поразмыслив, объявила нам, что идти следует обязательно по восьмой дороге, так вроде бы не ближе, но намного безопасней, после чего мы тронулись в путь, к моему недоумению — вокруг избушки, огибая её, как дети наряженную ёлочку в новогодний праздник, разве что за руки не держались. Только пройдя три или четыре круга, я заметил перемены: лес начал постепенно редеть и зарастать кустарником. А когда, вывернув в очередной раз из-за угла, мы не обнаружили на привычном месте речку и вересковый берег, баба Яга повеселела, заморгала голубым правым глазом и, плавно затормозив, объявила нам безапелляционным тоном, что пора прощаться — дальше идти нам нужно исключительно одним.

— Ах, — сказала Альбина, крепко прижимая к груди пакет с пирожками. — Как быстро…

Надо отдать ей должное, она решительно взяла себя в руки, обойдясь без запланированных слез и причитаний. Молча отдала Зорру кулёк с едой, ласково, запоминающе посмотрела в глаза, говоря взглядом больше, чем можно сказать словами, неожиданно сняла с себя венок и увенчала им его буйную голову.

— Вот теперь ты настоящий король вар-рахалов, — прошептала она.

3

— И что, этих дорог, а с ними и миров, действительно бесчисленное множество? — спросил я, оглянувшись назад.

— Разумеется, а как же ещё? — невозмутимо ответил Зорр. — Или тебе пришло в голову пересчитать и пронумеровать соседние миры как и дороги, ведущие к ним? В данном случае математика бессильна. Тут только Ядвига Балтазаровна может разобраться. Вокруг всё меняется, и невозможно попасть в одно и то же место одной и той же дорогой. Кстати, пока лучше не смотреть назад: мы ушли ещё недостаточно далеко, а избушка слишком сильна — если слово «сильная», конечно, может хоть что-то тебе сказать применительно к лужайкам и домикам — и она неохотно отпускает от себя путешественников. Тем более таких симпатичных, как мы.

На последней фразе Горынович рассмеялся и подмигнул дофресту:

— Что, мудлый длакон, как зизнь? — спросил он, так удачно изобразив Петюню, что Враххильдорст вздрогнул, чуть не свалившись с моего плеча.

— Тьфу ты! Нашёл, над чем смеяться. Лучше под ноги смотри, тропинки-то давно уж не видать, — буркнул «длакон», возмущённо потыкав вниз пальцем.

Тропинка действительно пропала, впрочем, исчезла она давно, ещё два часа назад, когда мы, наконец, распрощавшись с провожающими, переобнимавшись и перецеловавшись со всеми по сто раз, двинулись куда-то вбок от избушки, активно углубляясь в густые заросли черёмухи. Кусты тоже уже давно закончились, сменившись березовой рощей, в свою очередь плавно перешедшей сначала в смешанный, а потом в сосновый лес. Для меня так и осталось загадкой, каким образом Зорр выбирал направление движения, но до сего момента мы двигались весьма бодро и целенаправленно, прямо «вперёд!».

— Ты прав, пора остановиться, — невпопад ответил Горынович, высматривая что-то за деревьями. — Сейчас пройдём первую границу, и можно будет так не спешить.

— Границу? — переспросил я, недоуменно оглядываясь на совершенно одинаковый лес вокруг нас. — А…

И тут впереди мелькнул просвет, постепенно разрастаясь в горизонтальную полосу обозначившегося горизонта. Немного активного марширования, и мы вышли на открытое пространство — прямо перед нами расстилалось огромное поле, которое иначе и не назовёшь, как «русское». И, что более примечательно, в десяти метрах от нас лежала внушительная серая глыба, этакий могучий и несокрушимый монолит, неаккуратно исписанный нитрокраской. «Направо пойдешь, — гласила надпись, — коня потеряешь…»

— Коня у нас нет, придётся отдать «длакона», — притворно сокрушаясь, констатировал Зорр. — Что поделать…

Дофрест молча надулся, демонстративно отвернувшись в другую сторону, мол, на глупости не обижаюсь.

— Таких как он — «коней» — десяток надо, — ответил я за него, ласково почесав ему пушистый бок. — К тому же, помнится, он ведь меня куда-то ведёт. Не забыл ещё, а, Враххильдорст?

— Веду, веду, — оживился тот.

— Так что придётся тебе, Змей Горынович, срочно превращаться, ну… в кого там полагается? По объему, небось, на целый табун потянешь! — я кровожадно оглядел намечающуюся жертву.

— На два, — ехидно поправил меня Зорр. — Мог бы и на три, так кормить перед уходом надо было лучше. Подумать только — я не стал есть жареного индюка перед дорогой, потому что эта неугомонная Ядвига Балтазаровна навязчиво твердила, что нужно срочно тащить тебя за тридевять земель, можно сказать, схвативши ноги в руки. Вот я и ломанулся…

— Ноги-руки не переломал? — поинтересовался я.

— Не надейся! — расправил он широченные плечи.

Вот так, в шутливой перебранке мы и подошли к вросшему в землю валуну. Остановились, восхищённо изучая письменное творчество, сплошь покрывавшее его неровные, испещренные какими-то бороздками бока. Пожеланий по поводу направлений движения, написанных краской поверх желобков, было множество, начиная от классических «налево пойдёшь — богатым будешь» и заканчивая нецензурно ядрёными, но весьма конкретными отправлениями к отдельно взятым личностям с их отдельно взятыми органами. Кто-то, по-видимому, так и не решивший, куда ему двигаться дальше, просто и незатейливо оставил свой скромный автограф, сообщающий, что он якобы «Ваня» и он «здесь был». Рядом белели старые, потемневшие от времени кости, может быть этого самого Вани, так и проведшего остаток своей жизни в мучительных сомнениях и раздумьях о дорогах в целом и о своём пути в частности.

— Ну, и куда нам-то идти дальше? — сумрачно осведомился я. — Надеюсь, мы не будем следовать советам этого чудо-указателя? Если «да», то лично мне больше всего нравится вот это, короткое и звучное, понятное даже ребёнку.

— Боюсь, что дети не знают слóва, которым обозначен сей конечный пункт прибытия. Так что, выберем другое… А лучше спросим! — вдруг оживился Зорр, заглядывая мне через плечо.

— У тебя такое лицо, будто нам подали такси, — сказал я, оборачиваясь вслед за ним.

В нескольких шагах от камня, прямо в чистом поле стоял высокий человек с бледными, бесцветными чертами лица, что, возможно, объяснялось серой пасмурностью погоды. Весь его облик выражал задумчивое ожидание и сосредоточенность. Он и сам был серым, и одежда на нём, более чем скромная, тоже была серой. Сначала он показался мне старым, потом я понял, что это его пепельные, почти белые волосы сбили меня с толку. Он бесшумно подошел к Зорру и слегка поклонился, с необыкновенным достоинством и скупой соразмерностью движений.

— Вулф Мавул'х, — скорее констатировал, чем поздоровался Горынович.

— Хийс Зорр, — незнакомец поднял на нас жёлтые, почти медовые глаза. Из-под тяжёлых век не проглядывало даже полоски белка. Встретившись со мной взглядом, приветственно качнул головой. Враххильдорст удостоился более длительного внимания, чуть удивлённого и задумчивого. Немного поколебавшись, Мавул`х о чём-то тихо спросил дофреста на странно пришептывающем и отрывистом языке:

— Хурш трунш? Хыырш?

— Шикалш анх трунш, — кивнул ему в ответ тот.

Вулф облегчённо вздохнул. Мы с Зорром переглянулись.

— Я ждал вас и прошу быть гостями в моём норне, — невозмутимо сказал незнакомец, как будто только что произнесённые таинственные фразы были нашей коллективной галлюцинацией.

— Мы благодарны за приглашение, но у нас не так много вре… — начал было я.

— Конечно, — одновременно со мной сказал Горынович.

— Мой норн далеко — мы будем на месте только к заходу солнца, пусть молодой человек не беспокоится. Мы не потеряем ни минуты, а спать ночью лучше ложиться под защитой надёжных стен. А может быть, ваш путь лежит в другом направлении? — вдруг заволновался он. — У меня было ощущение, что вы идёте к горам.

— Ты, как всегда, не ошибся. Разумеется, мы идём к горам, — успокоил его Зорр и вздохнул: — А куда же ещё?..

Вулф Мавул'х лаконично кивнул и шагнул чуть в сторону.

Всё произошло так быстро, что я до сих пор каждый раз вспоминаю это по-иному, добавляя новые и новые моменты, тогда от меня ускользнувшие. Как мне кажется, секрет был во вращении, стремительном сером вихре, в котором закружился желтоглазый вулф, длившимся всего минуту и опавшим на землю грудой серого тряпья. Я шагнул вперёд, ещё не зная зачем, из любопытства или в порыве сострадания — куча выглядела непонятно, страшно и притягательно.

Зорр удержал меня на месте.

— Он сейчас снова будет с нами.

Я только на секунду отвёл взгляд, переведя его на говорившего друга, а когда посмотрел назад, то никакого тряпья уже не было.

Вместо него, изучая нас знакомыми жёлтыми глазами, неподвижно сидел огромный серый волк.

4

Сгустился туман, скрадывающий время и пространство. Мы шли сквозь плотную пелену уже несколько часов, но из-за того, что была видна лишь однообразная трава под ногами, казалось, будто мы топчемся на месте.

Серый волк, или вернее вулф, уверенно вёл нас за собой. Он как тень скользил впереди, безошибочно обходя ямы и невысокие заросли репейника. Трудно описать необыкновенную красоту этого великолепного зверя, попросту ни на кого не похожего, с мощными лапами и широкой грудью — слишком крупного и мускулистого, чтобы соотнести его с обычным волком или собакой, стремительного и совершенно бесшумного, соразмерного и лаконичного в движениях, что по опасности ставило его наравне с тигром или медведем, хоть и странно было бы сравнивать их между собой. И если жёлтые глаза на человеческом лице завораживали и удивляли, то на звериной морде они выглядели ещё более неуместно, так как поражали своей разумом, любопытством и мудростью — тем выражением, которое присуще скорее людям, нежели диким зверям.

— Нам повезло. Мавул'х очень хороший проводник, и скоро мы будем на месте, — размышляя вслух, произнёс Зорр, мерно вышагивая рядом.

— А нас он специально пришёл встречать к перекрестному камню? — спросил я.

— К камешку-каменюге он постоянно ходит, как на работу. Чуть кто появляется рядом, он тут как тут — здрасьте, куда путь держите?

— А если тот на счёт «три» не ответит, он его жрёт! — усмехнулся я. — Дешево и сердито. Всегда сыт, и на службе никаких неприятных неожиданностей: дорожки на месте, камень никто не спёр.

— Камень-то? — недоумённо переспросил Горынович. — А его и невозможно «спереть», как ты выразился. Даже с места сдвинуть нельзя.

— Понятное дело — в землю врос, лежит-то там уж, наверное, не одну сотню лет. Или не одну тысячу?

— Он лежит там всегда! — сообщил Зорр. — И время имеет к нему очень слабое отношение. Да и не камень это вовсе, а гигантский столб, уходящий вглубь на многие и многие метры, а может и километры — не знаю, я его не мерил! — и торчащий теперь из земли лишь крохотной своей частью.

— Небось, живописное творчество присутствует исключительно на этой малой верхушке?

— Да уж. Для написания текстов и символов, расположенных ниже «ватерлинии», понадобилась не нитрокраска, а резцы и зубила. Да и мудрости-таланта у резчиков было гораздо больше, — улыбнулся Зорр. — Поговаривают, что на его каменных гранях выбиты все предсказания этого мира. Ещё говорят, что там есть первое слово, в котором заключен весь смысл бытия и обозначен срок начала и конца этой реальности.

— Постой, а как же пресловутая бесконечность со всеми вытекающими последствиями? — спросил я.

— А одно другому не мешает! — вмешался в наш разговор Враххильдорст, громко проговорив мне это прямо в ухо. — Надо же было забивать чем-то пустые головы, наподобие твоей рыжей ёмкости. О чём ещё вечно думать в жизни, как не о вечном смысле жизни?

— Ты чегой-то вдруг очнулся, ехал бы на мне спокойно и ехал, а то подал голос и сразу меня озадачил: то ли ты такой умный, то ли я такой глупый? Смотри, как бы чего не родилось в моей пустой «рыжей ёмкости», — усмехнулся я в ответ.

— И я такой умный, и ты такой… молодой. Одно другого, кстати, не исключает, — фыркнул дофрест. — А знаешь, как называется сей древний памятник этой милой пожилой леди?

— Вечности, что ли?.. — сказал я и налетел на неожиданно остановившегося Зорра.

— Ну, и?.. — спросил тот.

— Понятно, у нас перекур. Отдыхаем, привал? — озабоченно поинтересовался я, глядя по очереди то на одного, то на другого, и устало опустился на влажную траву.

Из тумана тут же вынырнул вулф, как будто сгустившись прямо из плотного серого пространства, клубившегося вокруг нас. Подошёл и тактично присел рядом с невозмутимостью египетского сфинкса.

— Зорр, я же просто разговор поддерживал, чтобы скрасить наше сумрачное путешествие, — извиняющимся тоном проговорил Враххильдорст. — Сам подумай, как можно знать истинное название предмета — то, которое ему дали в момент создания? Конечно же, все как-то называют этот столб. Конечно же, по-разному, кто как умеет: вот я, например, привык думать о нём как о… Цстах Ютм'кибаорг’хе! Что, кстати, совершенно не отрицает эксклюзивное мнение, написанное краской на камне проходящим мимо скучающим путешественником.

— Ваш спутник прав, — голос Мавул'ха был немного хриплым и прерывистым. Мы и не заметили, как вместо зверя опять появилась высокая сухощавая фигура. — Чем больше мудрости и внимания сосредоточено в путнике, тем больше понимает он, подходя к краеугольному камню, ибо именно здесь совершается поворот судьбы. Если необходимо, я помогаю прохожему выбрать единственно правильный, только ему одному предначертанный путь. И кушать, кстати, его совершенно не обязательно, — в золотистых глазах полыхнула весёлая искра.

— А мы-то, дураки, ничего не заметили и не поняли, — улыбнулся я. — Так что нас можно было запросто и скушать.

— Как же ты строго к себе настроен, — подмигнул мне Зорр. — Я сразу просёк, что ты очень самокритичный парень.

— Вокруг меня столько талантливых учителей, что можно ни о чём не беспокоиться, — фыркнул я в ответ.

Вулф терпеливо и немного лукаво наблюдал за нашей «щенячьей» вознёй.

— Но я ведь действительно ничего не почувствовал, — сказал я ему.

— Может быть. Ты сейчас так думаешь, и поэтому для тебя это в данный момент является правдой. Может быть, ты ничего и не заметил, но камень заметил вас.

Теперь наши лица — и моё, и Зорра, — выражали одинаковую изумлённую заинтересованность. Враххильдорст решил воздержаться, придав своей внешности максимально многозначительный вид.

— Вы как молодые вулфы на первой охоте, — улыбнулся оборотень. — Что ж тут такого? Как только вы подошли к развилке, Кибаорг’х — мы называем его так же, как и уважаемый Уль дофр (он чуть поклонился в сторону Враххильдорста) — позвал меня, весьма точно передав описание троих путников. А это случилось впервые: обычно ему безразлично, идёт ли кто-то мимо, или какие-нибудь букашки проползают по его шершавому боку. Так что ты, Василий, — я правильно произношу твоё имя? — можешь быть спокоен. Каждый из вас троих неизмеримо важен для этого мира, осью которого и является Цстах Ютм’кибаорг’х.

— Вот она, минута величия! — неожиданно звонко рассмеялся Горынович, глядя на мою растерянную физиономию, и даже прищёлкнул пальцами от избытка чувств. — Ты понял?! Тебя заметили и сосчитали! Ну что, Вася, твои робкие потуги на неуместную скромность и самокопания увяли-таки окончательно? Можно, наконец-то, беседовать с тобой без лишних оглядок?

— Да уж, это ты точно подметил. Вот погоди, ваше местное королевское Величество, я тоже выйду в высокопоставленные особы! Смотри, окажусь каким-нибудь замаскированным владыкой, и будем приседать друг перед другом, так сказать, в порядке дипломатических церемоний… Ку!

— О-о, сейчас начнётся! — закатил глаза дофрест. — Будут расправлять друг перед другом перья, хвосты, скалить зубы или кукарекать. Эй, петушки, не пора ли перестать и топать дальше?

— И с какой это стати?! — проворчал я. — Как только оказывается, что я тоже таинственный и значительный господин, ты обзываешь меня цыплёнком и командуешь куда-то «топать», случайно не на вертел ли? А может быть, я то самое золотое яйцо, которое наконец-то снесла курица-вечность?

— Хорошо, хорошо, пусть будет яйцо, — сморщил нос Враххильдорст. — А как насчёт мимо пробегающих мышек, которые обычно очень ловко орудуют хвостиками?

— Ладно, потопали. Дальше так дальше, — кивнул я, поднимаясь с травы и отряхиваясь. — Кстати, а почему кругом такой непроглядный туман? Разве ему уже не пора развеяться? Такая мокрость и серость вокруг, бр-р!

— Потому что мы идём серым призрачным путём, — искренне удивился Мавул'х, — а иначе идти бы нам до моего дома неделю. Так тоже не очень быстро, однако же…

Он не договорил, устремляясь в толщу тумана смазаным крутящимся движением, растворяясь в пространстве уже не человеческим, а волчьим силуэтом.

Мы двинулись следом.

— Серый волк, серый путь — сплошная серость, — пожал я плечами. — Туманная, короче, ситуация.

— А как же может быть иначе? Вар-рахалы соединяют в себе два принципа — человек-зверь, добро-зло, участник-наблюдатель, — в конечном итоге, становясь на срединный путь, не белый и не черный, а серенький-пресеренький, — усмехнулся Зорр. — Вот чёткие границы и расплываются: этакая туманная жизненная неопределённость — есть лишь путник и его поступки, а хорошо ли, плохо ли то, что он вытворяет, это лишь частные мнения его и окружающих, изменяющиеся неоднократно с течением времени. Одни считают, что путник творит добро, другие считают, что зло. Мнения перетекают одно в другое и обратно, а истина пребывает где-то над всеми ними, и она не совпадает ни с тем, ни с другим, проявляясь скорее в своевременности и сооответсвии события основному потоку судьбы.

— Нет добра, нет зла, так что ли? Лишь долгий путь, покой нам только снится? — улыбнулся я.

— Конечно. Есть лишь путь, как длинная нитка бус на шее идущего, собранная из отдельных деяний, не плохих и не хороших, а… — Зорр вдруг замолчал, показывая куда-то рукой, на что-то, видимое в тумане пока только ему одному.

Приглядевшись повнимательней, я различил впереди плавающие в зыбком мареве несколько пар жёлтых огней. Они приближались, множась и постепенно окружая нас со всех сторон.

Мы остановились.

Туман вокруг перестал быть просто глухой и плотной стеной безликой массы, ожил, задышал, вмещая в себя звуки шагов, покашливаний, обрывки невнятных бормотаний, тявканий и отдельных слов, как будто мы с закрытыми глазами стояли в большой толпе. Как ни странно, незримое многочисленное присутствие не пугало и не давило своей непредсказуемостью, скорее ощущалось тактичное вежливое ожидание благодушно настроенных хозяев. Неожиданно все подготовительные шорохи стихли, и зазвучал единый негромкий вой, коротким приветствующим аккордом возвестивший церемонию встречи. Звук замер на высокой вибрирующей ноте, вопрошающей и восклицающей одновременно.

— Мы должны ответить? — спросил я, ощущая непреодолимое желание сказать хоть что-нибудь вслух.

— Ага. Повой в своё удовольствие — у тебя получится, а заодно и отблагодаришь встречающих, только на четвереньки не становись, а то не успеешь тявкнуть, как отрастёт хвост! Серенький… — ехидно ответил Зорр.

— А заодно и зубки. Смотри, укушу, ещё взбесишься, — радостно подтвердил я.

Дофрест лишь осуждающе выдохнул, явно не поддерживая наше веселье.

Мы бы, наверное, ещё долго отводили душу в дружеских препирательствах и насмешках, оттягивая начало непонятного знакомства, но тут из тумана к нашим ногам серым пушистым клубком выкатился маленький волчонок — или вулфёнок? — и уселся прямо перед нами, широко расставив несоразмерно большие лапы. Высунул розовый язычок и навострил ушки, как говорится, на макушке, рассматривая нас с детской непосредственностью и озорным интересом. За ним выскочили остальные: разных возрастов, оттенков и размеров, объединяясь лишь желтыми человеческими глазами на звериных мордах. Заскакали, нетерпеливо повизгивая и рассаживаясь вокруг, иногда осторожно подбираясь поближе, шумно втягивая носом воздух и оглядывая нас со всех сторон. За ними степенно вышли взрослые вулфы, одним своим появлением моментально наведя порядок среди неугомонной молодежи. Появился последний, почти совсем седой зверь, вместе с которым, держась за его серебристый загривок, вышел маленький мальчик лет семи-восьми, худенький, слегка сутулый, робко опустивший глаза.

— И здесь Маугли?! — вырвалось у меня.

— Кто такой этот Маугли? И почему он здесь? — озабоченно проговорил Мавул'х, неслышно возникая за нашими спинами и внимательно оглядываясь вокруг.

Я лишь молча указал рукой на ребёнка.

— А-аа, это мой старший — Фастгул'х! Учится основам переходного рахх-шата, — оборотень улыбнулся и с нескрываемой гордостью посмотрел на сына. — Пока что ему лучше всего удаётся человеческий облик, но пройдёт одна-две недели, и он будет осуществлять трансформацию за какую-нибудь пару оборотов — это быстрее, чем почесать за ухом…

— Даже если чесать приходиться задней ногой, — соглашаясь, кивнул я.

— Рукой удобнее, — вдруг тихо возразил мальчик, поднимая на меня такие же, как и у остальных, жёлтые глаза.

— Ар, сынок, удобнее тем, чем в данный момент являются твои конечности, — покачал головой Мавул'х. — Я не раз объяснял тебе, что надо пользоваться той формой тела, в которой ты пребываешь в данную минуту.

— Но, вайвх, мне… — неуверенно начал малыш.

— И не спорь. Твоё упрямство когда-нибудь может стоить тебе жизни. Запомни, Фастх, очень часто на переходный рахх-шат нет ни времени, ни сил. Если же ты ещё и начнёшь раздумывать как удобнее да как выгоднее, считай, что всё пропало. Пока отрастёт хвост, голова успеет слететь с плеч, — ворчливо поучал вулф своё непослушное детище, явно не в первый раз возвращаясь к наболевшей теме.

Фастгул'х тяжело вздохнул и, видимо, не желая продолжать неприятный разговор, шагнул в сторону. Резко, неуклюже закрутился, вращаясь по часовой стрелке вокруг своей оси, ускоряясь и смазываясь в очертаниях. Несколько мгновений — и вот уже по траве игриво закружился маленький волчонок, пытающийся достать свой непослушный серый хвостик.

Мавул'х лишь удручённо покачал белой головой:

— Эх, серая молодость…

5

Норн, в котором жила семья Мавул'ха, представлял собой дом с добротным крыльцом и остроконечной крышей из длинной пепельной травы, сплетённой на манер циновки.

Как только мы вышли к нему, туман за нашими спинами заколыхался и, подхваченный внезапными порывами налетевшего невесть откуда ветра, разметался в разные стороны рваными прохладными клочками. Вяло клубящаяся масса осела на траву россыпью бесчисленных капель. Выглянуло солнце.

Мы стояли на вершине холма, одним своим склоном плавно уходившего куда-то вниз, к маленьким игрушечным деревьям и тоненькой полосе сверкающей реки. Вокруг простиралось лишь небо, без единого облака или летящей птицы, представляя собой огромный бездонный купол чистого, почти звенящего голубого цвета. Величественный в своей монументальной непостижимости, он опирался несуществующими краями на горизонт, очерчивая неразрывным кольцом всю видимую часть ландшафта. За домом начиналась узкая тропинка, петлявшая среди лабиринта валунов, вросших в землю почти вертикально наподобие огромных окаменевших кактусов. А за каменным лесом проступал еле заметный горный силуэт, такой недостижимый и призрачный, что взгляд улавливал его лишь по сверкающим бликам, горящим на снежных вершинах.

На крыльцо неторопливо вышла высокая гордая женщина, остановилась и поглядела на нас из-под руки, заслоняясь от солнца, бьющего ей прямо в лицо. Её длинное платье было того непередаваемого серебристого оттенка, когда серый цвет перестает быть просто серым, приобретая множество градаций голубого и сиреневого. В сочетании с ним толстая светлая коса, уложенная вокруг головы, напоминала скорее серебряную корону, нежели обычную женскую прическу. На груди, на тёмном шнурке, покоилось единственное украшение — большой изогнутый коготь, пожелтевший от времени и весь сплошь покрытый резными символами.

— Майвха! — бросился вперед Фастгул'х, прямо на бегу ловко перекувырнувшись через голову и подбежав к матери уже в человеческом облике.

— Ар, Фастх танш хууш, — заулыбалась она, опускаясь на колени и заключая сына в объятия, нежно вороша и без того лохматые волосы.

Тут навалились остальные, цепляясь за маму руками, прижимаясь счастливыми лицами или не менее счастливыми мордами. Всего я насчитал семерых — детей и волчат.

Понемногу они успокоились. Вышла ещё одна женщина, совсем старая, согнутая и сморщенная, как печёное яблоко. Цыкнула на верещащий и скачущий молодняк, брызнувший от неё в разные стороны, степенно оглядела подошедших к дому и молча склонила белоснежную голову в коротком, но многозначительном поклоне, одним кивком умудряясь оказать честь всем вместе и каждому в отдельности.

— Хийс Зорр, Уль дофр ун чиоок, торш! — наконец изрекла она неожиданно звучным голосом.

— Старейшая Шулдзуа'х приветствует и просит войти в дом, — пояснил мне Мавул'х, поскольку Враххильдорст явно понимал и без перевода, уже целую минуту нервно дёргая меня за ухо и тыча пальцем в сторону двери.

— Торш, торш! Входи! — не выдержал он, от нетерпения чуть не свалившись с моего плеча.

— Да понятно, угомонись! Цыгель, цыгель, ай, лю-лю… Торш так торш. Я и сам с радостью отдохну, чего подгонять-то? — усмехнулся я, поднимаясь по приветливо скрипнувшим ступеням.

6

Семья Мавул'ха состояла из двадцати семи вар-рахалов, принадлежавших к роду вулфов по линии старейшей Шулдзуа'х: в клане правили женщины, как и в стае северных волков — волчицы. После смерти право последнего слова должно было перейти к её старшей дочери — жене Мавул'ха — красавице Алдз'сойкф Ялла'х. Дальше — к её единственной дочери, малышке Мэа'х, полное имя которой упорно ускользало из моей памяти.

Жили семьёй в небольшом, но уютном норне, стоявшем на вершине первого холма Сумеречной гряды, тянувшейся до самых гор.

Здесь начиналась дорога на восток — та самая дорога, которую нам предстояло пройти завтра.

Но сегодня вулфы устроили праздник. Со всей искренностью, на которую только были способны. Каждый, включая даже маленькую Мэа'х, что-то старательно и загадочно исполнял, творя всеобщее предпраздничное действо. Весь вечер меня не покидало счастливое чувство-воспоминание давно прошедшего детства, когда обещание подарков и развлечений имело огромную власть над повседневностью, раскрашивая её в сочные цвета и одаривая музыкой.

И вот наступил долгожданный вечер, принёсший с собой всё, что полагалось для оформления классического домашнего пиршества: густую ароматную темноту, наполненную лишь стрекотанием невидимых цикад, лунную дорожку на извилистой реке где-то там далеко внизу и ослепительно обсидиановое небо над нашими головами с таким количеством звезд, что они смотрелись единым мерцающим узором на чёрном бархате ночного свода.

Еду и напитки вынесли и расставили прямо перед домом, постелив на землю небольшие циновки, сплетённые из той же серой травы, что и остроконечная крыша. Дети натаскали подушки, свалив их грудой с нашей стороны, куда мы дружно и рухнули, наслаждаясь вынужденным бездельем и заботливой суетой вокруг. Я закурил. Подошел Фастгул'х и уселся рядом, подтянув коленки к груди и обхватив их худенькими руками.

— Можно, я с вами? — спросил он скорее Зорра, покосившись на меня с дофрастом лишь с тактичной заинтересованностью, с которой положено осматривать незнакомцев. — Вайвх сказал, что я могу побыть с вами: вдруг что-нибудь потребуется, а он сейчас занят и подойдёт позже…

— Конечно, сиди! — успокоил его Горынович. — Нам как раз нужен кто-нибудь вроде тебя, и совсем необязательно такой важный, как твой папа.

Мальчик просиял.

— Сейчас начнётся, — не выдержал он. — Как только звезда Белого Волка войдёт в созвездие Бегущего Воина, заполнив собой пустое место — вон там, около тех четырёх ярких точек!

Он вдруг смутился и молча указал на небо, совершенно не сомневаясь в наших неординарных способностях выделить среди сверкающего безумного многообразия «эти четыре яркие точки».

— Совсем немного осталось, — невозмутимо подтвердил Зорр, мельком глянув вверх. — А скажи, пожалуйста, наш юный друг, — тут он задумчиво провёл пальцем по усам, — что рассказывали тебе мама или бабушка о хийсах?

— Хийс — это вы, — удивлённо распахнул глаза Фастгул'х.

— Я?.. — кивнул Горынович, глянул на вулфа и как бы между прочим поинтересовался: — Я уже в курсе, что я это я. Но вот, что кроме этого?..

Мы с Враххильдорстом переглянулись. Мальчик в недоумении раскрыл рот, замер и, сглотнув, ответил:

— Я больше ничего не знаю.

Он жалобно хлопал светлыми ресницами, видимо, боясь, что мы его прогоним и позовём кого-нибудь другого.

— Не знаешь — так не знаешь, — Зорр посмотрел на испуганного Фастгул'ха и ободряюще улыбнулся: — Надеюсь, что про хийсов говорят только приличное.

Он хотел добавить что-то ещё, но тут заиграла музыка, тягуче переливчатая, волнующая, соединяющая в себе и звучание флейты, и лунную песнь волка, и журчание горного ручья. Все замолчали, рассаживаясь вокруг импровизированного стола. Лишь Алдз'сойкф Ялла'х осталась стоять на залитом звёздным светом склоне.

— Майвха, — восхищенно прошептал Фастгул'х. — Ан юмм уманурх фадзи. Мама… Мамочка…

Мелодия замерла, смолкли даже цикады в траве. Только ночь, звёзды и щемящее ощущение вечности, заполнившее глаза влагой, а сердце тоской.

Я смотрел на одну женщину, а видел совсем другую. Где ты, Диллинь? Я иду к тебе. Где ты?..

В небе взошла луна. Она появилась неправдоподобно быстро, как будто бы просто сконцентрировалась из одного слишком густого скопления звёзд.

Я, наверное, задумался, засмотревшись на это зрелище, и не заметил, откуда же родился едва уловимый, вибрирующий звук, нараставший и плывший над всеми, постепенно проявлявшийся мелодией и словами.

Музыка обретала форму, песня рождала танец.

Это пела Алдз'сойкф Ялла'х.

Медленно, плавно… Сначала её руки и плечи ожили в раскрывающемся взмахе, поднявшись вверх в извечном жесте женщины, распускающей волосы. За ними потянулось и выгнулось гибкое тело, едва уловимо качнувшись из стороны в сторону, подчиняясь течению мелодии — незримому потоку, устремлённому к приблизившимся звёздам.

В небе полыхнула зарница. Движения танцующей, всё более сильные и завершённые, будоражили и зачаровывали одновременно, потревожив, кажется, даже ветер, до этого спавший в ночных травах. Изящный наклон головы, сплетение пальцев, сменявших одну замысловатую мудру за другой, руки, рисующие в воздухе, и ветер — непостижимый ветер, подвластный её взгляду, разбегавшийся вокруг волнами и свивавший спиралями травы. Сама земля под нашими ногами вздрагивала в такт звучавшей музыке.

Слева заворочался Враххильдорст, отрывисто вздохнул мальчик. Рядом с сыном, подавшись вперед, застыл Мавул'х. Возможно, я тоже не дышал всё это время, полностью поглощённый происходящим таинством.

Я огляделся и замер от неожиданности — глаза сидевших вокруг вулфов горели призрачным жёлтым огнём. Таким же, как и коготь на груди Алдз'сойкф Ялла'х.

Ритм мелодии ускорялся, постепенно достигая своего апогея. Теперь уже не только коготь, но и вся женская фигура светилась ярко и ослепительно бело. Ветер раздул колоколом длинное платье и разметал заплетённые волосы, как шлейфом укутав ими танцующий силуэт. Последний взмах рук навстречу лунному сиянию, нестерпимо высокая нота, оборвавшаяся вместе с неожиданной вспышкой света…

Вой, глубокий и всеобъемлющий — лунная песнь вулфа.

И белоснежная волчица, замершая посреди поляны.

7

— Нам повезло. Ты хоть понял, как нам повезло? — не унимался Зорр. — Танец лунного рахх-шата не видел ни один посторонний наблюдатель.

— Нам-то с чего такая честь? Да понял я, понял, не пихайся, — проворчал я. — Может всё дело в том, что у нас объявился могущественный покровитель, как там его, столбище Кибаорг'х. Это, наверное, по его своевременной протекции…

— Так оно и есть, — невозмутимо подтвердил подошедший Мавул'х, по-своему растолковавший последние слова нашего диалога. — Цстах Ютм Кибаорг'х возвестил нам о пришествии перемен в лице трёх путников, которые принесут с собой смерть и жизнь, помимо своей воли натянув нить судеб.

— И то, и другое вместе? — озадаченно переспросил я нового собеседника.

— Конечно. Смерть — лишь преддверие новой жизни, а рождение обязательно влечёт за собой смерть. Каждое живое существо происходит от великой Ишк'йятты и будет призвано ею обратно. Суть же в том, что и начало, и конец всего живущего есть одно и то же, а разница существует только на протяжении жизненного пути, и нет смысла отгораживаться от того, что невозможно изменить — пусть произойдёт то, что предначертано!

— Мавул'х, ты как будто прощаешься с нами. Прямо как на похоронах, — поёжился я, слушая его серьёзное объяснение. — Погоди умирать-то, рано ещё. Может, и не оборвётся эта «нить судеб». Посмотри, какая вокруг красотища!

Кругом действительно было неправдоподобно красиво. После того, как окончился ритуал так называемого «лунного рахх-шата» — священной переходной трансформации, — ночное небо будто взбесилось, полыхая от края до края настоящим северным сиянием, сиренево-голубым и фиолетовым, вспыхивающим то тут, то там росчерками падающих звезд. Столько желаний-то можно было загадать, сколько даже придумать трудно. У меня же в голове крутилось лишь одно…

Дети вытащили из дома неуклюжий, но явно музыкальный инструмент, напоминавший очень длинную трубу, раскрывавшуюся широким раструбом. Приладили одним концом на чье-то ближайшее плечо и стали дудеть по очереди до тех пор, пока на них не зашикали. Подошёл настоящий хозяин, пожилой седой вулф, ловко прижался губами к мундштуку и издал пробный низкий звук. Вздохнул от удовольствия и заиграл в полную силу что-то весёлое, джазовое, наполнившее ночь праздником и суматохой, словно и не было только что комка в горле и подступающих слёз.

Молодежь баловалась. Подвывая, мальчишки крутили в воздухе сальто, оборачиваясь волчатами и снова отращивая себе руки и ноги. Лишь малышка Мэа'х жалась к матери, не сводя с неё ясных доверчивых глаз.

Алдз'сойкф Ялла'х устроилась рядом с нами, переодевшись в простое серое платье, но так и не заплетя волосы, свободно ниспадавшие вдоль спины. Белая волчица ушла в ночное небо по дороге из лунного света, оставив на земле свою вторую человеческую половину, столь же прекрасную, как и она сама.

Зазвучала очередная мелодия, которая запросто могла сойти за танцевальную, чем и воспользовался Мавул'х, увлекая за собой жену на утоптанную площадку перед домом. Такой счастливой пары я не видел уже очень давно. Только теперь я заметил, что они, в сущности, были ещё совсем молоды.

Даже старая Шулдзуа'х мечтательно заулыбалась, глядя на танцующих.

Неожиданно всполошились и загикали ребята, заглушая музыку и создавая сумятицу, размахивая руками, будто гоня перед собой какое-то животное. И действительно, из их толпы вырвался и побежал, пиная чашки и тарелки, стоявшие на циновках, неизвестный комичный зверь ростом со страуса и чем-то отдаленно его напоминавший, но только на четырех ногах. Как и положено — весь в перьях и даже с крыльями, но на этом сходство кончалось. В разинутом с перепуга клюве я заметил ряд острых зубов. «Страус» кинулся к стоявшему Фастгул'ху и, резко затормозив, забился к нему под ноги (это выглядело смешно, потому что даже в лежачем положении он доходил мальчику почти до пояса), взъерошил перья и спрятал голову под крыло. Малыш вздохнул и потрепал его по шее.

— Ну-ну, что ты. Они шутят. Ты же сильный и смелый! — тут Фастгул'х заметил выражение моего лица и пояснил: — Это Иичену — совсем ещё молодой и глупый. Зато мой собственный!

Тем временем опять заиграла музыка, расставили опрокинутые чашки и тарелки, наполнив их всевозможной едой. Ребятня затеяла новую игру.

— Иич, это наши знакомые, — увещевал своего домашнего «страуса» Фастгул'х. — Свои, свои.

Птица внимала ему, настороженно глядя на нас тёмными выпуклыми глазами и приоткрыв зубастую пасть — именно пасть, ибо клювом это даже при ближайшем рассмотрении назвать было просто невозможно. Раздался короткий булькающий звук, и птица замотала головой из стороны в сторону.

— Вы ему нравитесь, — обрадовано сообщил нам обладатель этого пернатого чудо-зверя. — Они вообще-то очень умные, только взрослеют поздно. Зато если раздобыть птенца сразу после того, как он вылупится из яйца — в первые три дня, — то он запомнит хозяина на всю жизнь и будет ему верным другом! — мальчик заулыбался и в порыве нежности притянул к себе своего питомца, ответившего на ласку очередным булькающим бормотанием.

— А тебе, я погляжу, удалось, всё-таки. В первые три дня? — понимающе поддержал беседу Зорр. — Специально ходил за ним, или как?

— Специально, но не за ним. Меня тогда вайвх впервые на охоту взял! Два лунных рахх-шата назад, — гордо сказал Фастгул'х. — Вот было здорово! Мы ушли в горы и выслеживали коз или баранов, а тут вдруг катты, откуда ни возьмись, и тоже охотятся!.. У нас территория поделена — от нашего норна до снежных вершин! — захлебываясь и чертя в воздухе пальцами, рассказывал он. — Граница проходит по ущелью. Края у пропасти совсем рядом, но не перепрыгнуть. Хоть как разгоняйся. Так вот, идём мы по самой кромке — иначе там не пройти, — а на другой стороне визг, писк, охота в самом разгаре. Два катта нашли гнездо скальных иичу. Зох торш уд моррхурш! Ррр, не люблю каттов… Уж совсем это нечестно — нападать на самку иичу, сидящую на яйцах, или когда у неё только что вылупились птенцы. Это уже не охота, а резня! Настоящая шуррхойша!!! Не интересно, а мерзко! Слабеют они от постоянного сидения, даже сопротивляться толком не могут, а у этой ещё и дети только что вылупились… Сколько бы времени ни прошло, а я всё равно считаю, что это нечестно! Ну и пусть надо мной смеются — мне нагавкать! — а беспомощным глотки рвать я не стану!

Фастгул'х нахохлился и плотнее прижал к себе задремавшего Иичену. Чем дальше, тем больше мне нравился этот мальчишка. Действительно, мало чести убивать «беспомощных», тем более «женщин и детей».

— А у каттов, надо понимать, немного другое мнение по данному вопросу? К тому же им, как всегда, хотелось кушать? — осторожно поинтересовался Горынович.

— Да понимаю я, понимаю, не слепой уже. Мы все вар-рахалы: и вулфы, и катты… И вы тоже, хийс Зорр! Вы вообще над всеми нами главный. Вам, конечно же, виднее. Только я думаю, что катты ведь не простые кошки, а разумные. Ну, как и мы. А чтобы наесться им тогда было достаточно и двух птенцов. Вон, какие они большущие! Зачем же всех-то?..

— Подожди, а как же этот?

— Вот то-то и оно! — заулыбался Фастгул'х, преисполнившись такой важности, будто его подопечный совершил героический подвиг. — Он от них улетел. Представляете, ему всего-то было день-два отроду, а он взял да и перепорхнул на нашу сторону!

— Это с испугу, наверное. Куда-нибудь, лишь бы подальше от страшных голодных каттов, — усмехнулся Зорр.

— Ну и пусть! Пусть с испугу, зато им не достался. Правда, когда он перелетал через ущелье, приземлился неудачно — ударился боком и крыло сломал. Теперь только ходит, но мне без разницы, ведь я его люблю!.. И он меня, да ведь, Иич?

Птица отрывисто забулькала в ответ и громко клацнула зубами: скорее всего, это означало полное и безоговорочное согласие.

— Да и запечатление произошло вовремя, — добавил я. — Так?

— Что произошло? — не понял Фастгул'х. — А-а, запоминание. Точно. И запомнил он меня! Я теперь для него не просто знакомый вулф, а друг и даже больше.

— Еще скажи, брат, — рассмеялся подошедший Мавул'х и добавил, обращаясь к жене, идущей следом: — Слышишь, родная, у нас оказывается на одного ребёнка больше? А мы и не заметили?

— Что ж, это не самый худший вариант, — улыбнулась в ответ та. — По крайней мере, рожать его уже не нужно. Смотри, какой симпатичный, и ног тоже четыре, а какие зубы! К тому же, ты сам разрешил, чтобы наш старший ар обзавёлся родственной душой.

— Видела бы ты, как Фастх его защищал: рычал и на каттов, и на нас одновременно. На каттов-то чего сердиться — их не исправить, а мы быстро согласились. Что ж, первая добыча священна, и охотник вправе делать с ней всё, что захочет, даже возвести в ранг близкого друга, — Мавул'х усмехнулся и, оглядев нашу тёплую компанию, скомандовал: — Ар, иди спать и забери с собой своего ненаглядного «братца».

Надо отдать должное, слушались его беспрекословно. Прошло пять минут, и на поляне перед домом не задержались даже чашки на серых циновках.

Мы остались одни. На моих коленях тихо посапывал спящий Враххильдорст. Справа присела, касаясь травы кончиками распущенных волос, Алдз'сойкф Ялла'х — или попросту Ялла, как нежно называл её муж, — задумчиво созерцающая полную луну, застывшую прямо над нашими головами. Мавул'х стоял рядом с Зорром, отрешенно крутя в руках тонкую соломинку.

— Завтра вы направитесь в сторону гор. Бóльшую часть пути придётся идти по территории снежных каттов. С дороги не собьётесь — она там одна, простая, как песня Иичену. А катты, если встретятся, скорее всего, просто не обратят на вас никакого внимания — из гордости или из осторожности.

— Да уж, какой безумец встанет на пути у хийса? — усмехнулась Ялла.

Услышав снова слово «хийс», Зорр весь как-то внутренне напрягся. У него чуть дрогнула бровь, и плотно сжались губы. Он многозначительно глянул на меня, и вдруг в моей голове тихо, но очень отчётливо прозвучала фраза: «Ну, что ты молчишь? Давай же! Ты же понимаешь, что я не могу спросить их про хийсов. Для них я и есть великий и мудрый, всё знающий, тот самый хийс — хийс, который, оказывается, не знает, что такое х-и-й-с». Я удивился, чуть не ответив Зорру вслух, хорошо хоть сдержался и лишь подумал: «Как что-нибудь надо, так давай, Вася». И тотчас услышал: «Давай, давай, Ва-ся… не дофреста же будить». Тут уж я действительно удивился и уже целенаправленно, старательно сконцентрировавшись, подумал, стараясь максимально чётко излагать свои мысли: «Ты что, умеешь мысленно разговаривать?» Горынович улыбнулся: «Конечно, умею, но я не знал, что это умеешь и ты. Кстати, поздравляю — очень полезная штука». Вот так-так, здрасьте, приехали. Ладно, потом разберёмся. О чём там спрашивать-то нужно было?

— Госпожа Ялла, — вкрадчиво начал я. — Мы с Зорром знакомы всего два дня, и как-то было некогда поинтересоваться у него — кто же такие хийсы? О, естественно, я уже успел нахвататься отдельных фактов из жизни столь примечательной личности, как Змей Горынович, но ведь у вулфов есть какая-то своя, личная точка зрения?

«Круто завернул. Молодец!» — на сей раз возникшая в голове фраза прозвучала как-то уж совсем буднично. Что ж, к удобствам и привыкать не нужно.

«А я всегда молодец, — весело откликнулся я. — Кстати, остальные присутствующие не в курсе нашего разговора? Или как?»

Зорр не стал ничего говорить, лишь, усмехнувшись, слегка отрицательно покачал головой. «Или как», — было написано на его лице.

— …и поэтому хийсы, — рассказывала между тем Ялла, — считаются самыми древними и могучими оборотнями, живущими сейчас среди вар-рахалов. У нас, у вулфов, не принято упоминать о них без весомой причины и должного почтения. Мы чтим их свободу и независимость…

«Понял, какой я?!» — подал голос Зорр.

«Конечно, понял. Ты ещё не заметил, что я отличаюсь умом и сообразительностью? А вообще-то, молчи, слушать мешаешь! Сам ведь просил всё разузнать».

— …к тому же, хийсы огромны, крылаты и огнедышащи, внешне отдалённо напоминают драконов, только трехголовых. Их переходный рахх-шат представляет собой незабываемое по красоте зрелище. Но ты же ведь видел, Василий? Нет? О, тогда тебе повезло, я даже немножечко завидую — тебя ждёт необычайное, прямо-таки феерическое…

«Делать мне нечего, как развлекать тебя необычайными и феерическими зрелищами! Сейчас, только штаны подтяну, и пойдём за угол активно развлекаться. Так и жизнь пройдёт, весьма содержательно, — ехидно пробурчал Зорр, одаривая меня насмешливым взглядом. — Спроси лучше про других хийсов».

«А меня мало? Зачем тебе родня?»

«Мало, — решительно возразил Горынович. — Ты, конечно, то ещё чудовище, но голова-то у тебя всего одна. И огнём ты дышать не умеешь. Так что давай, спроси, не кокетничай».

— А остальные? — поинтересовался я. — Где живут остальные?

— Остальные? — медленно переспросила Ялла. — А других нет. Вот уже несколько тысяч лет ни один хийс, кроме Зорра, не появлялся в нашем мире.

— А они откуда-то появляются? — уточнил я. — Хийсы, что ли, не здешние?

— Конечно, а как же иначе? — её удивлению не было конца. Она помолчала, потом глянула на меня и пошутила: — Если наша земля наполнится хийсами, на ней совсем не останется свободного места.

Она вдруг улыбнулась и, повернувшись к Горыновичу, добавила:

— Мы не знаем, где сейчас твоя родина, хийс Зорр. Мы знаем, где когда-то необозримо давно жили великие хийсы Рэйвильрайдерсы, но они бесследно исчезли, и где теперь они дарят миру мудрость и состраданье — мы не знаем. Извини… Ты ведь это хотел узнать. Ты мог бы спросить об этом и сам. Что тут такого? Каждое живое существо стремится туда, где стоит его норн — это так естественно! И не твоя беда, что ты не ведаешь, в какой стороне находится это замечательное место. Нам очень жаль, но мы ничем не можем тебе помочь, и, пожалуйста, не волнуйся — о минуте твоего смущения не узнает никто. Для нас же это не имеет никакого значения: какая разница, где лежало яйцо, из которого вылупился великий хийс?

— Вы с самого начала знали о моём неведении? Я ведь до сегодняшнего дня не задумывался над тем, что кто-то называет меня хийсом. Змей Горынович да Змей Горынович — так мне было привычнее и проще… — задумчиво переспросил Зорр. Он тихонько покачал головой, будто соглашаясь, мол, хийс так хийс, уже привык, а подробности биографии, надеюсь, не заставят себя ждать.

— Не мы, а старейшая Шулдзуа'х, — вмешался молчавший до этого Мавул'х.

— Ей открыты многие истины, — подхватила Ялла. — Но это не значит, что она вещает об этом у каждого перекрестного камня. За неделю до вашего прихода Шулдзуа'х сказала мне, что ей приснился странный сон о том, что ты скоро покинешь нас, вернувшись туда, откуда пришёл, обретя, наконец, дом и семью.

«Ну вот, и зря грустил», — подумал я, обращаясь к Зорру.

«Не спеши — это не так просто!», — пришёл тихий, но решительный ответ.

— Я благодарю вас за понимание и мудрость, — обратился он к чете вулфов. — Пожалуй, мне следует задать этот вопрос вновь Ядвиге Балтазаровне. Ведь это она нашла меня когда-то, очень и очень давно.

— Я-Баи? Вряд ли она сможет что-нибудь добавить кроме номера дороги, где лежало твоё яйцо, — с сомнением покачала головой Ялла. Я готов был поспорить, что в глубине её золотистых глаз таилась лукавая улыбка.

— Я-Баи? — переспросил Зорр. — Так вы называете бабушку Ягу? Надо же, оказывается и у неё самой несколько имён…

— Да, но только это не просто имя, а её суть. Она и есть Я-Баи.

Тут Ялла виновато проговорила:

— К сожалению, мы, вулфы, многое знаем, но не можем объяснить. Нам достаточно поглядеть в глаза путнику, чтобы почувствовать, кто он такой, но не более. Для остального существуют гадалки, колдуны и…

— Энциклопедии, — усмехнувшись, докончил я за неё. — Мудрые книги так же глубоки и запутанны в своих пророчествах, как впавшие в медитативный транс ясновидицы. Так или иначе, а понятно мало, и трактовать предсказания приходится уже после случившихся событий.

— Да уж, — улыбнулась мне Ялла. — И нет ничего более неблагодарного, чем предупреждать о грозящих неприятностях: предупрежденный, даже если и последует совету, всё равно потом всю жизнь будет сомневаться, а грозило ли ему что-то на самом деле по-настоящему?

— Вот и не советуйте нам ничего. Пусть всем будет хорошо и спокойно. И, в конце концов, что за жизнь без маленьких встрясок и пикантных ситуаций? — легкомысленно отмахнулся я.

— Ещё чего не хватало, — рассмеялась она. — Кто я такая, чтобы превратить ваш путь в серое и однообразное путешествие? Вы ж не маленькие вулфы.

— Да уж. По закону жанра нам полагается на завтрак парочка перестрелок, а на обед — скачка на необъезженных динозаврах, — беспечно сказал я, вдруг ощутив, как моё сердце тревожно замерло в груди. Вот так и дошутиться недолго, действительно придётся седлать этих самых мифических ящеров.

— Всё в зубах великой Ишк'йятты, — неожиданно серьёзно прервал нас Мавул'х. — Луна свидетель, в такую ночь не стоит шутить с судьбой, когда она и так старается быть к вам благосклонной. Посмотрите наверх!

И он указал на что-то у нас над головой. Я поднял глаза и был поражён открывшимся мне торжественным видом. Это что-то, а именно огромный белый диск занимал почти треть неба. Казалось, что Луне наконец-то надоело крутиться вокруг нашей планеты, как привязаной, и она решила-таки прекратить своё несвободное существование, упав на удерживающую её Землю. Уже были заметны проступившие на поверхности кратеры и горные кряжи, впадины и расщелины, но тут вдруг что-то спасительно изменилось в пространстве, нагнетаясь тишиной и тревогой. В небе опять, как во время пения Яллы, замелькали голубые всполохи и стремительные огни — падающие звезды, — и засияло уже нешуточно, по-настоящему, ослепляя и сковывая на месте. Ещё миг — и всё пропало, оставив на тёмном небосклоне привычную Луну.

Мы ошеломлённо молчали.

— Что б меня съела Ишк'йятта! — выдохнул я.

И услышал в ответ облегчённый смех, к которому я не преминул присоединиться. Враххильдорст так и не проснулся, недовольно заворочавшись во сне при очередном взрыве хохота.

— Что это было? — отсмеявшись, спросил я. — Знамение или коллективная галлюцинация?

— А какая разница? — пожал плечами Зорр. — К тебе не приходила мысль, что вся твоя жизнь и есть, возможно, сплошной бред?

— Может, и приходила, но меня, наверное, тогда не было дома. Поэтому ей ничего не оставалось как уйти, так меня и не дождавшись. А знамение порой смахивает на стойкое помешательство, особенно если оно чуть не падает прямо на голову.

— А ты ощущал это именно так? — задумчиво переспросила Ялла. — Мне казалось, что сама великая Ишк'йятта спустилась с небес, даря мне тепло и нежность.

— И у меня было что-то похожее, — кивнул Мавул'х.

— А я… я видел открытую дверь… Впрочем, это неважно, — отмахнулся от нас Зорр. — Главное — это то, что каждый из нас ощутил и воспринял разное.

— Да, — тихо согласилась Ялла, вдруг отчего-то загрустив и прижавшись к обнявшему ее Мавул'ху. — Слишком много пророчеств за последние несколько дней. Это, конечно, не плохо и не хорошо. Но перед большими изменениями всегда немного тревожно.

Она вздохнула.

— Не бойся, — сказала она мне. — Луна — мы называем ее Маан — дарует лишь жизнь. В отличие от огнедышащего Солнца — Тэкка.

— Надо же, а я всегда считал, что наоборот…

— Нет-нет! Маан отражает солнечный поток, добавляя ему оттенков и цветов, которые оказывают на нашу землю лечебное воздействие. Поэтому, заметьте, лекарственные травы растут только ночью под лунным светом. Даже нам, оборотням, легче всего совершать переходный рахх-шат в благодатное полнолуние, — Ялла благоговейно посмотрела на сияющий в ночном небе ровный диск Луны. — И хотя мы зависим от Тэкка, но если бы мы получали силу напрямую от него, то на нашей планете не осталось бы не только вар-рахалов, но и ни одного живого существа вообще.

— Да, я что-то читал такое, — задумался я. — Кажется, солнечный свет заряжен положительными ионами, а Луна превращает их в животворные отрицательные, действуя своей поверхностью как единым отражателем. Да-да, — в голове всплывали отрывочные знания теперь уже далёкой студенческой поры. — В основном, лунный свет рассматривается, как поток положительной энергии, магнетической и созидательной, влияющий на нашу имагинативную, рефлективную и интуитивную природу, известную как подсознание или душа…

— Изрёк — как выругался! — ворчливо оборвал меня Зорр, пряча в усах улыбку. — И чему вас только в институтах учили? Ты сам-то понял, что сказал? И-ма-ги-на-тив-ная? Это какая?

— Да ладно. Ну, не помню я, что это значит, но зато как звучит! — я попытался изобразить на лице гордую непримиримость, но не выдержал и рассмеялся. — Да на душу она воздействует, на душу! Так воздействует, что я чуть по лбу не получил её блестящим круглым краем. До сих пор в себя прийти не могу.

— А ты и не приходи. Такой ты нам больше нравишься, краем недостукнутый!

Ялла смотрела на нас почти с материнской нежностью.

— Пошли спать, мальчики, — вдруг по-домашнему сказала она, вмиг рассеяв патетику прошедшего вечера. — Завтра вам рано подниматься. А кто рано в путь встаёт, тому Ишк'йятта хвостом дорогу метёт.

— Метёт, так метёт, — согласился я, направляясь к дому вслед за этой удивительнейшей из женщин.

8

Проснулся я внезапно, как от резкого толчка. Сна как не бывало, голова абсолютно ясная, даже обидно: спал себе и спал, никого не трогал, и вот нá тебе — прямо какие-то сложности по части просмотра сновидений.

Сел на кровати и огляделся, благо в ярком лунном свете предметы были видны более чем чётко. На ночь нам с Зорром отвели крохотную отдельную комнатку, в которой даже имелись две удобные низкие кровати. В одну из них и погрузилось моё уставшее тело, не зажигая свет и уж совершенно не рассматривая окружающий интерьер. Тогда мне так хотелось уснуть, что я чуть не забыл про спящего дофреста, лишь в последний момент устроив его у себя в изголовье. Горынович заснул, едва только его голова коснулась мягкой подушки. Думаю, ему снились великолепные родственники — сиятельные Рэйвильрайдерсы — иначе он не посапывал бы так сладко во сне, вторя переливчатым руладам Враххильдорста. Вот что значит считать, что ты в безопасности — как никак, в доме ещё целая стая волков. Извините, вулфов…

Луна передвинулась чуть правее, впрочем, не изменив ни цвета, ни очертаний. По всему выходило, что спал я часа два, не больше.

В открытое окно неслись шелестящие звуки ночи. Последние цикады допевали свою предрассветную песню. Темнота вокруг уже потеряла непроницаемые густоту и бархатность, добавив ночному пейзажу акварельную размытость и прозрачность красок.

Я тихонько выбрался из-под шерстяного одеяла и, подойдя к окну, решительно вылез наружу, погрузившись в море запахов и состояний. Я ощутил себя частью огромного, дышащего, пульсирующего, такого невообразимо живого мира, для описания которого не достаточно слов ни в одном языке, может быть, лишь вой вулфа вместил бы весь восторг и трепет, охвативший тогда мою душу. Я почувствовал себя молодым оборотнем, нетерпеливым и вдохновенным, кажется, даже присел на корточки от неожиданности. Что ж, вулф так вулф! Я устроился поудобнее, выбрав место на пригорке, откуда был виден или скорее угадывался горизонт. Хотелось выть или петь песни моего буйного студенчества. Петь или выть я так и не начал, а сделал обратное — расслабился, почти растекаясь по влажной от первой росы траве, закрыл глаза и просто стал всем — всем тем, что окружало меня близко и одновременно очень далеко. Земля больше не казалась мокрой, потому что я стал этой влагой на ней. И трáвы не отвлекали вездесущим шуршанием, потому что теперь я понимал их тихий шепот, говорящий о переменах ветров и спящих насекомых, о зреющих семенах и новых побегах, об осторожно крадущихся в ночи охотниках, чьи лапы или ноги ступали одинаково аккуратно. Где-то вспорхнула вспугнутая птица, уносясь в небо тяжелым хлопающим снарядом. Ещё не стих вдалеке шум торопливых крыльев, а я уже знал, что это был полосатый ушастый фазан. Почему-то именно ушастый и именно полосатый — толстый и сонный, истерично недовольный прерванным сновидением. Что ж, не я один разбужен сегодняшней ночью. Мне было тепло и уютно, вспомнились слова Яллы о ласковом прикосновении лунного света. Теперь я понял, что она имела в виду: Маан изливалась и на меня потоком бесконечной нежности и заботы, наполняя мою душу спокойствием и умиротворяющей гармонией. Всё было правильно, именно правильно — так, как должно было быть. Из года в год, из столетия в столетие. В роду вулфов или в роду снежных каттов… Великая Ишк'йятта, праматерь всего живущего, пусть хранит она племя вар-рахалов вечно… вечно… вечно…

Сколько я так просидел — не знаю, но в какой-то момент пришло ощущение, что я не один. Ещё не раскрывая глаз, всеми фибрами души, всем своим существом, каждой клеткой тела, кожей, обостренными нервами, тонким звериным чутьем и человеческим разумом я осознал присутствие и увидел его, горящее множеством огней, рассыпанных до горизонта. Открытый взгляд ничего не изменил. Огни не пропали, а лишь сконцентрировались в сиянии желтых глаз, окруживших меня несколькими десятками колец. Вот это да! Сколько же их здесь собралось?! Я сидел среди вулфов, молча замерших вокруг с внимательным и почтительным выражением на серых, едва различимых в темноте мордах. Через их строй медленно шла Шулдзуа'х, настолько величаво, что казалось, будто сама Ишк'йятта решила посетить столь странное сборище. Войдя в круг, который образовывала первая шеренга вулфов, старуха остановилась напротив меня и замерла, сверля моё лицо горящим, прямо-таки пылающим взором. Потом удовлетворённо кивнула и всё так же молча опустилась передо мной на колени.

Час от часу не легче! Хоть бросайся поднимать пожилую женщину, зачем-то рухнувшую ко мне в ноги. Видимо, мои чувства, как всегда, отразились весьма красноречиво. Предугадывая моё последующее непроизвольное движение, Шулдзуа'х сама поднялась мне навстречу.

— Дафэн, ты вернулся! — только и сказала она, снова почтительно склонив голову.

— Пусть я вернулся, — осторожно начал я, пока ещё пребывая в изумлении и неловкости, — но почему ты зовёшь меня дафэном?

— Потому, что ты и есть дафэн. Тот, кто возвращается вновь, — она приблизилась и встала со мной рядом. — Извини, что мы не узнали тебя сразу.

— А это должно было броситься в глаза? — я постепенно осваивался с ролью неведомой знаменитости и решил подыграть, потихоньку выясняя суть дела. — Каким образом вы определяете дафэнов?

— Их больше нет, ты только один.

— Ну вот, Зорру будет не так обидно: я такой же таинственный и одинокий, как и он, и тоже не знаю, что это значит, — усмехнулся я.

— Ты не одинок, — виновато затараторила Шулдзуа'х. — Я не это хотела сказать. Мне трудно объяснить тебе то, что мы знаем не разумом, а сердцем, а сердце говорит мне, что из людей только дафэн способен беседовать с великой Ишк'йяттой.

— Надо же. И когда же я успел? Ничего такого не помню. Столь значительная встреча не могла ведь пройти бесследно? Меня посетила великая богиня, а я и не заметил?

— Ты не заметил это потому, что её присутствие для тебя так же естественно, как Маан, сияющая в ночном небе, — упорно твердила она. — Мы видели, как Ишк'йятта вошла в тебя, и твоё тело осветилось изнутри её благословением.

— Ну, раз сами видели — теперь не отвертеться, — вздохнул я. — Что ж, пусть буду дафэном. Да здравствую Я, загадочный и таинственный!.. Но я ничего не помню об этой части меня самого. Это вас не смущает, а, доблестные вулфы? Может быть, у тебя, почтенная Шулдзуа'х, есть в запасе какой-нибудь вещий сон на эту весьма актуальную для меня тему?

— Память сама обязательно вернётся к тебе, дафэн, — твёрдо изрекла она, будто черту подвела, явно не собираясь ничего мне объяснять. — Значит, ещё не время. Твой путь будет более гладким, неотягощенным бременем воспоминаний. Иди по нему с покорностью воина, принимающего неизбежный бой.

— Легко сказать, труднее сделать.

— Ты очень быстро учишься, — возразила Шулдзуа'х. — Тебе не нужно начинать путь сначала, достаточно только вспомнить то, что ты и так уже умеешь.

— Первая приятная новость за сегодняшнюю ночь… — и тут до меня действительно дошло. — Ты хочешь сказать, что если в мои руки попадёт меч — я буду лихо рубить им вражеские тушки?! А если незнакомая книга, то я бегло прочитаю её на любом языке?!

— Может быть, может быть, — загадочно улыбнулась старуха. — Нам самим порой неведомы наши пределы… А уж дороги дафэна способен постичь лишь сам дафэн.

Во время нашего разговора сидевшие рядом вулфы вставали и медленно, по одному, подходили к нам, на секунду останавливались и заглядывали мне в лицо, после чего бесшумно растворялись в темноте. Их было нескончаемое множество… Постепенно я перестал обращать внимание на сие утомительное кружение, упустив момент, когда же это неожиданно закончилось, и мы остались на холме одни.

— Что они делали? — поинтересовался я после исчезновения последнего вулфа. — У меня уже в глазах рябит. Сколько их было?

— Пришли почти все из нашего племени. Они отдавали дань уважения тебе, дафэн. Каждый подошедший вулф будет помнить тебя до конца жизни и расскажет своим детям и внукам. Это великая честь для нашего народа.

— Вот она — минута славы. И почему мне это так безразлично? — пробормотал я себе под нос, но Шулдзуа'х услышала и ответила:

— Потому, что с каждым мгновением ты всё больше обретаешь себя.


Я позвал его по имени, но он не расслышал, в своём безумном одиночестве упорно не бросая единственно возможное, хоть и безнадежное занятие. Я позвал снова — безрезультатно. Тогда я уселся рядом и стал ему помогать, отгребая тлеющую труху к краю всё ещё дымящегося круга. Только тут он заметил меня и страшно закричал, упав мне в руки хрипящим, невесомым тельцем. Я прижал его к себе и понёс куда-то прочь, прочь, прочь, ничего не видя и не разбирая дороги, пока запах гари и смерти не сменился прохладной тенью камней.

ГЛАВА 12. Катты

Я злая судьба твоей детской слезы,
Когда ты не в силах бежать от грозы.
Я тополя пух, избежавший дождя.
Я перья живые на шлеме вождя.
Я в небе закатном песчинка вдали.
Я тайна монеты в дорожной пыли.
Я вновь пролетаю над жертвенным хором,
Я — ветер, разрушивший вымерший город.
Я — Ветер, развеявший ужас людской.
Я — Ветер, пронзенный фатальной стрелой.
Лройх'нн Доор Шиир*
1

Провожать гостей считалось у вулфов плохой приметой. Вот и хорошо. Не люблю я расставаний… В предрассветный час, пока норн спал, Мавул'х вычертил нам дорогу, описывая до мельчайших подробностей опасные горные участки. Алдз'сойкф Ялла'х вручила увесистый сверток всяких съедобных мелочей, так радующих путников в долгом путешествии. На этом всё и закончилось. Мы с Зорром почти ничего не говорили, зато у Враххильдорста пробился поток красноречия, и он сыпал и сыпал галантными, узорчато-восторженными фразами, шаркал ножкой, кокетливо отгибал хвост и даже пытался целовать Ялле руки.

— Весьма, весьма польщен, оч-чень, — елейным голосом бормотал он. — Буду идти мимо — обязательно вас навещу… Пренепременно!

Вулфы улыбались в ответ — задумчиво и немного печально.

Я подхватил на руки неумолкавшего ни на минуту дофреста и, бросив последний взгляд на стоявших оборотней, покинул гостеприимный дом.

Зорр чуть замешкался и вышел на крыльцо несказанно удивлённый. В его руках поблескивал на солнце резной коготь, только что висевший на груди Яллы.

— Подарок, — растерянно произнёс он. — Я так и не понял почему, но они считают, что эта вещь должна сопутствовать нам в дороге.

Зорр спустился вниз, покачивая головой, мол, жизнь — непредсказуемая штука, ещё раз поглядел на коготь и повесил себе на шею.

Было раннее утро, наполненное росой, солнечными бликами и щебетом проснувшихся птиц.

Мы шагали по тропинке, петлявшей среди каменных валунов, теперь ассоциирующихся у меня не с кактусами, а с изваяниями острова Пасхи — только с более экстравагантными профилями. Пара поворотов, и они окончательно заслонили от нас своими выветренными носами зеленые холмы. Я шёл не оглядываясь. Книга моей судьбы продолжала перелистывать страницы.

Что ж, я теперь дафэн. Звучит весьма почётно и в меру загадочно. Дафэн так дафэн. Тот, кто возвращается… И куда, спрашивается? Да и зачем?.. Внутренний монолог успокаивал, потихоньку заглушая мои лирические переживания.

— Так ты, оказывается, дафэн? — тараторил окончательно разошедшийся Враххильдорст. — Здорово! Поздравляю! Когда будем праздновать новый статус? С тебя ящик лимонада, как с виновника торжества.

— Ты ничего не перепутал? По идее не я, а ты должен мне этот мифический ящик так горячо любимого тобой лимонада. А по мне так лучше бы ящик пива!.. Кстати, можешь и на столе станцевать, благо ты у нас миниатюрный. Гулять так гулять!!!

— Только если вместе с Зорром… — хихикнул дофрест. — Короче. Один не буду. Ящик лимонада, да хоть и пива — отдай, на столе — станцуй! За кого ты меня принимаешь?!

— За болтливого почтового сизаря, — фыркнул я. — Грозился меня куда-то в гости отвести, а теперь едешь на моем плече, и ножки свесил.

— О, па-ачтеннейший дафэн, гроза всех дофрестов! — патетично взвыл Врахх, расправив мохнатые крылышки и воздев кверху ручки. — Помилуй мя и не сердись на своего верного слугу!

— Сейчас как обижусь и не буду кормить обедом ни тебя, ни твою «мя».

— Молчу, молчу, — приуныл он скорее демонстративно, нежели на самом деле. — А может быть, всё-таки, покормишь? Хотя бы своего верного дофреста… Я хороший!

— Посмотрю на твоё поведение, — я не выдержал и улыбнулся. — Не тащить же всю эту съедобную ерунду до конца пути. Нам с Зорром столько не съесть — треснем.

— А норна уже не видать, всего-то минут десять и идём… — задумчиво проговорил Горынович, прерывая нашу дружескую болтовню. — Как быстро…

Под нашими ногами внезапно содрогнулась почва, как будто исполинский зверь тряхнул шкурой, ставя дыбом тропинку и топорща растущую по краям травяную щетину. Ударив по барабанным перепонкам, запоздало накатила звуковая волна — странно шелестящая, с неприятным звуком, никогда прежде мною не слышимым и ни с чем не ассоциируемым. Толкнуло плотным воздухом, но как-то вяло, не на расплющивание: будто удар, нанесённый сверху, основную свою отдачу туда же и отослал. Заверещал свалившийся на землю Враххильдорст. Красивым прыжком ушёл в сторону Зорр. Я же не мог пошевельнуться, глядя на огромный разбухающий нарыв, быстро выраставший примерно в том месте, где мы так мило отдохнули прошедшей ночью. Небо ответно полыхнуло, брызнув фейерверком. Там, где остался норн, сейчас бушевало багровое зарево. Посыпались на голову мелкие камни и обрывки травы. Больше не грохотало, лишь в потемневшем небе медленно расплывалось грязно серое облако. Всё кончилось, завершающе дохнув гарью и запахом палёной шерсти.

Подошёл Зорр, из ближайшей канавы выбрался на исковерканную тропинку Враххильдорст. Мы молча переглянулись и, не сговариваясь, рванули назад. Я даже не заметил, когда дофрест успел снова вскарабкаться мне на плечо. Навстречу плыла душная волна колеблющегося воздуха. Земля, как свежий асфальт, прилипала к подошвам. В голове крутилась только одна мысль — ЗА ЧТО?! Кто посмел?.. Что они такого сделали?.. А может, хотели убить вовсе и не их?..

В очередной раз повернув, мы наткнулись на понуро бредущего Иичену. Перья на хвосте у него обгорели и торчали обугленными остовами. Весь он был чёрный от сажи, которая сыпалась при каждом его шаркающем шаге. Увидев нас, он забулькал, оживился и, тряхнув оставшимся оперением, направился в нашу сторону. Дойдя до меня, он ухватил зубами край моей рубашки и потянул по направлению к пожарищу, издавая при этом настойчивые умоляющие звуки. Но в этом не было необходимости — я и без него уже слышал едва различимый жалобный зов: где-то совсем близко плакал ребёнок. Я рванулся во второй раз, оставив в зубах Иичену лоскут одежды, и выскочил на склон холма, на котором совсем ещё недавно стоял дом.

Это было по-настоящему жутко, куда там неповоротливым детским пугалкам! Чёрная земля, чёрные камни, тёмное пепельное небо, сыплющее сверху чёрными хлопьями нереального снега… И маленькая скорчившаяся фигурка, чёрным жучком ползающая среди остывающего пожарища — ровного траурного круга, как бы очерченного гигантским циркулем. От дома не осталось ничего, будто сверху ударили двадцатиметровым молотом, стерев всё и вся в порошок, в прах, в небыль — в чёрную-пречёрную пыль… Я с трудом узнал Фастгул'ха. Мальчик больше не мог ни плакать, ни разговаривать, лишь постанывал и всё копался, копался обожжёнными руками в странном шуршащем пепле. Я позвал его по имени, но он не расслышал, в своём безумном одиночестве упорно не бросая единственно возможное, хоть теперь и безнадежное занятие. Я позвал снова — безрезультатно. Тогда я подошёл к нему, сел рядом и стал помогать. Только тут он заметил меня и страшно закричал, упав мне в руки хрипящим невесомым тельцем. Я прижал его к себе и понёс куда-то прочь… прочь, прочь, ничего не слыша и не разбирая дороги, пока запах гари и смерти не сменился прохладной тенью камней.

Я что-то говорил ему — не знаю, не помню — на короткие мгновения тоже заражаясь его безумием, утопая и снова выныривая на поверхность, где светило безразличное ко всему солнце, жили травы и птицы, дул ветер и где-то поблизости журчал ручей…

Мальчик постепенно успокоился, впав то ли в сон-забытье, то ли, наконец, потерял сознание, отпуская свою душу в спасительный край видений. Я уложил его под каменным столбом и засуетился, осторожно срезая обгоревшие лохмотья, промывая и смазывая ожоги чудодейственным снадобьем, которое его мама положила нам в дорожные сумки, сумев даже теперь позаботиться о своем старшем «аре», а впрочем, и обо мне тоже, потому что волдыри на моих руках тут же перестали болеть. Эх, если бы и малыша удалось так же просто вылечить!.. Но, кажется, в его случае мази было недостаточно.

Подошёл Зорр. Опустился рядом с нами, вздохнул, глянул на ребенка, заскрипел зубами, враз сбрасывая оцепенение. Вытряхнул содержимое своего заплечного мешка и стал рвать одну из рубашек на длинные полосы. Плеснул из фляги воды, обмыл колени, руки и лицо Фастгул'ха, умело обходя смазаные участки. Через пять минут тот лежал переодетый и аккуратно перевязаный. Над ним, растопырив остатки крыльев, возвышался Иичену, старательно закрывая его от утреннего солнца. Тут же пристроился Враххильдорст, сосредоточенно что-то бормотавший и делавший незамысловатые пассы над детским лицом, по-своему стараясь помочь мальчику…

Стоп. А что же я-то медлю — у меня ведь есть печать?!

Я шикнул на дофреста, глянул на мрачного Зорра, всё ещё суетившегося над обожжёнными участками ног. Тот тут же отодвинулся в сторону, прихватив с собой Враххильдорста и поманив Иичену. Оглядев замерших друзей, я приступил к действию. Для начала попытался успокоиться и сосредоточиться. Вроде бы получилось. Главное — не растерять решимость. В душе росло чувство щемящей грусти и невосполнимой потери, вытесняя ярость и жажду мести. Как бы лечила малыша его собственная мать? Я переложил голову Фастгул'ха к себе на колени и достал печать. Что дальше? Что?!.. Убрал прилипшую прядку волос с его лба, смочил водой потрескавшиеся губы… Чего же я жду? Что ищу в беспомощном и бессознательном личике ребенка? А вдруг печать убьёт маленького вулфа? Он ведь не здоровяк Артём, которому всё нипочём. Тоже мне, мерило истины…

Печать к концу моего внутреннего монолога изрядно потяжелела. Я предельно осторожно положил её на солнечное сплетение, туда, где заканчивались детские рёбра, вздымаемые прерывистым дыханием. Мальчик, кажется, что-то сказал… Или мне послышалось? Вот опять. Опять слегка вздрогнули губы. Майвха?.. Беги!.. Что? Я наклонился поближе, чуть сильнее надавив печатью. Что? Почему так жарко? И пот застилает глаза. Опять боюсь или волнуюсь?.. Мама? Где ты? Что ты сказал, малыш? Спи. Спи, родной… Сейчас очень рано… Да? Праздник давно кончился… Спи… Какой у мамы ласковый голос. Слушал бы и слушал… Спи, гости уже в пути. Не догнать… Спи, мой любимый ар… Мама! Где ты? Куда ты пропала?… Отстань, Иичену! Я же ещё не проснулся! Куда ты меня потащил?! Дай хоть тапчунки одену… Мама! Я сейчас! Этот смешной иич куда-то меня зовёт… Я быстро. Можно?.. Ух ты! Ты умеешь летать?! Вот, молодец!!! Полетели вон на тот пригорок! Давай!!! Мама разрешила-а-а… А-а-а… Что?! Это?! Такое?! Великая Ишк'йятта, какая жара! Держи меня, иич! Не роня-я-яййй!!! Кажется, я упал в костер и тело мое обугливается… Всё-ё-ооо! Больше не-е мо-гу-у!!! Как больно… Нечем дышать. Нечем глядеть. Глаза, кожа, волосы — испепелились в текучем раскалённом пекле… Смерть, милосердная смерть, где ты? Приди… Умоляю…

И смерть пришла, даруя жизнь беспощадным потоком ледяной воды, который выплеснулся мне прямо в лицо. Я задыхался, не желая спасения, отбиваясь руками и ногами, но горло моё порождало уже не надрывный хрип, а обрывки более или менее связной речи. Кажется, я матерно ругался. На мне верхом сидел Горынович, всей своей тяжестью пытаясь распластать по тропинке и крича прямо в моей голове: «Василий!!! Очнись!!!» Вокруг скакал Иичену, четырьмя своими страусиными ногами явно намереваясь обуздать мои взбесившиеся конечности, но пока по ним не попадая. На моём лбу обустроился Враххильдорст, который верещал и лупил меня ручками по щекам.

— Прекратить!!! — завопил я, чувствуя себя буйно помешанным, на которого санитары необоснованно надевают смирительную рубашку. — ХВАТИТ!!!!!

Как ни странно, они действительно тут же прекратили, лишь иич всё-таки наступил мне на ногу.

— Слезь с меня! — рявкнул я на дофреста. — Слышишь, Зорр! Тебя это тоже касается! Да здесь я, здесь. Уже вернулся!

Враз навалилась усталость. Постепенно восстанавливался ход событий: каким-то образом я теперь совершенно точно знал, что произошло утром на поляне. Знал, будто прожил весь этот ужас сам. Великая Ишк'йятта! Конечно же, сам!..

— Как он?! — я резко сел, стряхнув с себя Горыновича. Тот грохнулся рядом.

— Спит, — недовольно проворчал он, потирая ушибленный локоть. — Ни ожогов, ни царапин — как новенький! Только в себя не пришёл…

Я облегчённо вздохнул и отыскал взглядом лежащее тело.

Фастгул'х спал или был очень близок к состоянию глубокого сна. Ожоги, как и требовалось, исчезли без следа, щеки порозовели, дыхание выровнялось.

Я подошёл и присел рядом, взяв его за руку, позвал — что-то было не так… Забеспокоился, позвал снова.

— Бесполезно, — вздохнул Горынович. — Я уже обращался к нему и вслух, и мысленно — полная пустота!

— Фастх, — в это не хотелось верить, и я легонько сжал его пальцы. — Слышишь нас, ар?..

— Да хоть как его зови — не отзовётся! — начиная раздражаться, прервал меня Зорр. — Тело — вот оно, целёхонькое, а душа… душа блуждает неизвестно где.

— Но ведь печать должна была вернуть её обратно?!.

— Должна, да не обязана! Да не смотри на меня так!!! Ну, не знаю я, почему не вышло до конца. Может быть, Фастгул'х слишком мал, а потрясение несоизмеримо велико. Может, он сам не хочет возвращаться, желая только одного — находиться со своими близкими, даже если они теперь далеко — уж, дальше не бывает! Может, просто оглушило, и он потерялся между бредом и явью… Но одно по-настоящему плохо — чем дольше он скитается, тем меньше у него шансов найти дорогу назад.

— Сколько у нас времени? — ощущение неотвратимой беды подползло ближе. — Времени, говорю, сколько?!

— Не кричи, — поморщился Зорр. — Не знаю я, сколько времени выдержит юный вулф. У каждого по-разному, а тут ведь ребёнок, хоть и вар-рахал.

— Ясно. Ничего, прорвёмся. Погибает тот, кто одинок. Значит, надо каким-то образом дать ему понять, что он не один, что мы ждём его. Семью ему, конечно же, никто не заменит… Но я всё равно попробую вернуть его! А там, глядишь, и сама Ишк'йятта на помощь придет.

— Да уж, если только сама Ишк'йятта… — с сомнением в голосе проговорил Зорр и еле слышно добавил: — Что-то опоздала она утром.

Мы молча собрались и снова двинулись в путь, сосредоточенно и упорно, методично и непреклонно, сжав зубы и не оглядываясь назад. Впрочем, позади нас не осталось ничего, к чему следовало бы возвращаться и уж тем более ничего, на что следовало бы оглядываться. А впереди… впереди была только надежда.

2

Уже давно тропинка под нашими ногами превратилась в узкий, не внушающий доверия карниз, тянувшийся серпантином вдоль заиндевелой стены, одним своим краем уходившей в снежную высоту, а другим — обрывавшейся в пропасть. Странно было думать, что всего три часа назад земля представляла собой единый зелёный ковёр со всякими травами-муравами и с армией шустрых насекомых.

Я шёл и думал о том, что очень люблю тепло, море и всеобщее цветение без разницы чего. Не к месту вспомнился морской берег, волны и смеющиеся дэльфайсы. Может, и зимой есть свои незабываемые моменты, но когда они случаются на обледенелой дороге да на высоте около двух километров!..

— Да нет тут двух километров, — вдруг тихо сказал мне на ухо Враххильдорст. — От силы, полтора.

— А ты не подслушивай! Мне и полутора десятков метров хватит.

— Да падал ты уже, даже с пятого этажа. Забыл что ли? А я, кстати, помню — летели-то вместе. И не подслушиваю я: сам думай-страдай потише!

— Вместе-то вместе, но теперь внизу нас больше никто не ждёт — нет там никаких спятивших картошек, обуреваемых жаждой благодарности. И не страдаю я! Так, лишь слегка замечтался. Ты как всегда прав, было бы из-за чего, — я заглянул в пропасть, дно которой скрывалось в голубой дымке. При этом случайно столкнул камешек, покатившийся вниз. Звука падения я так и не услышал. С трудом оторвавшись от призывной глубины, сосредоточился на мерно покачивавшемся хвосте идущего впереди Иичену. К его спине было приторочено самодельное ложе из веток и тряпок, на которое мы уложили Фастгул'ха после того, как поняли, что не сможем постоянно нести его на руках, даже по очереди. В данный момент рядом с мальчиком шёл Зорр, следя, чтобы тот не сползал набок.

Маленький вулф так и не очнулся, более того, с каждым часом ему становилось всё хуже. Его вялое, безучастное тело напоминало бы куклу, если бы не слабое, едва заметное дыхание, слетавшее с губ.

— Нет! Надо что-то делать! — неожиданно сказал Горынович. — Он не дотянет до Ушранша!

— Может, снова… печатью? — сам себе не веря, предложил я.

— Только если мы захотим окончательно отпустить его на волю. Думаю, рановато… Нет!!!

— Нет-нет! — одновременно с ним возразил дофрест.

Иичену лишь подозрительно покосился на нас, но высказываться не стал. Его мнение и так было предельно ясно.

— Понятно. Все против, — прокомментировал я. — А больше-то советоваться не с кем.

— А почему меня никто не спрашивает? И что у вас такое происходит, разрешите поинтересоваться? — вдруг произнёс кто-то над нами.

3

Существо, спрыгнувшее сверху и перегородившее нам тропинку, напоминало виденного мною ранее геркатта, только ослепительно белого, перетекающе искрящегося, прямо-таки слепленного из чистого горного снега. Его голубые глаза подстать безоблачному небу над нашей головой смотрели так же холодно и безмятежно. Лишь через зрачок проглядывало сдержанное любопытство.

Охрипшим петухом прокричал попятившийся Иичену, забывший булькать и щёлкать пастью. Упёрся в меня, заскрёб по скользкой тропинке всеми четырьмя разъезжающимися ногами и замер, впав в шоковое, почти смертельное оцепенение. Спасибо, что хоть в пропасть со страху не прыгнул.

Я снял мальчика с его спины и отступил со своей драгоценной ношей к стене, прижавшись к ней спиною. Горынович, как сапёр, разминирующий старую бомбу, предельно осторожно приблизился к иичу и надел тому на шею шнурок с резным когтем, принадлежавшим раньше Ялле. Коготь на секунду вспыхнул — Иичену тут же обмяк и осел прямо на тропинку, безучастно глядя вокруг пустым взглядом. Вот это да! А коготь-то, оказывается, волшебный. Хотя, кто бы сомневался?!.

— Ты всегда был любителем дешёвых спецэффектов, — проворчал Зорр. — Здравствуй, катт Заамн Яам. Мог бы и раньше спуститься: видишь же, что у нас небольшие сложности.

— Ты всегда был склонен преувеличивать, Зорр Горынович, — небрежно отмахнулся катт. — Сложности? Хм-йямм. Этот перетрусивший жирный иич? Или спящий заморыш-щенок?

— У вас какой-то уж больно гастрономический подход к делу, — не выдержал я, попадая под прицел голубых глаз.

— Хмм-яу. А мы знакомы? Что-то я тебя не припомню, молодой че-ло-век. Зорр, это кто? Никогда бы не подумал, что ты будешь связываться с нелюбимыми тобой иванами…

— Меня зовут не Иван, а Василий! Дафэн Василий, — сообщил я, опережая с ответом Горыновича. — А мальчик и Иичену — наши друзья! Тебя же я точно не знаю.

Я невольно перешёл на фамильярности, вдруг рассердившись на этого самоуверенного холёного кота, свалившегося нам на головы неизвестно откуда. Мало ли, что это его территория — с путниками так не разговаривают!

— Да-фэн… Вас-си-лий?! — почти улыбнулся он, топорща усы в мою сторону.

— А ты зря смеешься, — спокойно прервал его Зорр. — Не время, да и не место.

— Мы, снежные катты, сами решаем, когда и где нам время и место! А ты хоть и хийс, но горы не в твоей власти! — зашипел катт. Горынович сердито прищурился, чуть приподняв бровь на слове «хийс».

— Твоя правда, Заамн. Горы не принадлежат никому, и вы здесь такие же жильцы, как и бараны, скачущие по кручам! — он явно насмехался над оборотнем. Катт возмущённо зафыркал, сверкая на солнце вздыбленной шкурой.

— Заамн Яам, тебя ждут дома, — раздался вдруг рядом тихий, но необыкновенно сильный голос, повергший нашего собеседника во внезапное состояние скуки. — Прошу меня простить, мой нерадивый сын не соизволил поставить нас в известность, что по тропе идут столь значительные путники.

Прямо из снежного склона нам навстречу шагнул крепкий жилистый мужчина, закутаный в белоснежную пушистую накидку, скрывавшую его до края высоких, чуть выше колен, таких же белых сапог, сшитых из мягкой замши. Непокрытая голова была украшена тонким серебристым обручем. В отличие от вулфов незнакомец носил опять же белую короткую бороду, занимавшую почти пол-лица — она доходила до высоких скул и заострённых ушей.

— Рад встрече, каттиус Иллас Клааэн, — с видимым облегчением вздохнул Горынович. — Я надеялся увидеть вас чуть раньше, но лучше поздно, чем очень поздно!

— Мы не ждали гостей, — снова возразил тот, бесшумно приближаясь к нашей компании. Он всё более внимательно приглядывался к спавшему на моих руках вулфу. — Да-а. Теперь понятно, почему вы шли, а не летели…

— А мы могли лететь? — спросил я.

Каттиус, как назвал его Зорр, поднял на меня такие же, как у сына пронзительно-голубые глаза, улыбнулся и сказал:

— Имея три пары крыльев и семь голов на плечах, шестнадцать ног, четыре хвоста, четыре руки и четыре мужских достоинства… можно очень и очень многое.

— А я разве не мужчина? — встрепенулся Враххильдорст.

— Ну что вы, почтенный дофрест! Я исключил из виду не вас, а этот увесистый аппетитный кусок, почему-то добровольно идущий вместе с вами, — Иллас Клааэн кивнул в сторону Иичену, бестолковой кучей перьев сидевшего рядом. — Я хотел сказать, что ваше сообщество имело разные варианты перемещения, но, как я убедился, маленький вулф действительно очень болен и нуждается в бережной заботе и срочном лечении.

— Мы пытались, но нам удалось восстановить только его тело, а душа… Душа так и не вернулась. Более того, если ему не помочь как можно быстрее, то скоро будет совсем поздно, — говоря, я чувствовал, как ненадёжно бьётся в детской груди маленькое сердце. — К тому же я думаю, что потом у нас будет ещё масса времени, чтобы пересчитать крылья, лапы, уши и мужские достоинства хоть всех вар-рахалов, живущих в этих горах.

Катт посерьёзнел и посмотрел на меня гораздо внимательнее.

— С кем имею честь беседовать? Спутник великого хийса и почтенного дофреста заслуживает не меньшего интереса и уважения.

— Со вчерашней ночи мне присвоили звание дафэна, хоть я и не очень понимаю, что это значит. А сейчас уже и спросить не у кого, потому что гостеприимного норна больше не существует, — я глянул на спавшего мальчика, вздохнул и прижал его к себе поплотнее. — Зовут меня Василий. А малыш нам достался, так сказать, в наследство — после одной весьма гадкой истории.

Иллас Клааэн задумчиво и чуть отрешённо замер рядом, больше смотря, чем слушая, причём его якобы рассеянный взгляд ощущался физически — неприятно и давяще. Катт встрепенулся и, подхватив меня под локоть, уверенно повлёк прямо к заснеженной глухой стене. Сзади спешил Горынович, пинком подгоняя еле плетущегося, ничего не осознающего Иичену. Мы стремительно преодолели несколько шагов. Я повернулся плечом, чтобы не врезаться в стену своей драгоценной ношей. Сердце ёкнуло, но удара не последовало: мы продолжали двигаться дальше так же целеустремленно, перемещаясь в чем-то белом, напоминавшем густой снегопад, но состоявший не из снега, а из блестящих искорок. Ещё десяток шагов — и мы выскочили в столь же сверкающее пространство, только не завихряющееся, а статичное, полировано-мраморное.

— Положи маленького вар-рахала вот сюда! — позвал меня Иллас Клааэн, указав рукой на возвышение в глубине комнаты, а это была именно комната, только без окон и дверей, подсвеченная неярким сиянием, исходившим прямо от стен.

Я опустил Фастгул'ха на импровизированное ложе, покрытое белым меховым одеялом, и уселся рядом с ним.

— А где Зорр и Иичену? — я неожиданно обнаружил их отсутствие. — В пурге заплутали?

— Они в соседней комнате. Там же и почтенный дофрест, — улыбнулся катт. — Что, не заметил, как исчез твой маленький спутник?

Я лишь молча кивнул, вдруг поверив, что с моими друзьями абсолютно ничего не случится.

— Вот-вот, и даже иича мы не собираемся есть — будем считать, что он малость пережаренный и переросший, а это невкусно. Если же ты хочешь их увидеть, то нет ни