Книга алхимика (fb2)


Настройки текста:



Адам Уильямс КНИГА АЛХИМИКА

Посвящается Александру, Клио и Сибиле

Готов идти в полон я за оленя,

Что встал в ночи, под лютни глас и флейты,

И рек, бокал в руке моей увидев:

«Из уст моих кровь винограда пей ты!»

А месяц был — как на плаще рассвета

Златая буква «йод» в начале бейта[1].

Самуил Нагид (993-1056) «Олень»

…Друзья, постройте

из камня и сна в Альгамбре

надгробье поэту

у фонтана, где вода будет вечно плакать, говоря всем:

его убили в Гранаде, в его Гранаде!

Антонио Мачадо (1875–1939) «Преступление свершилось в Гранаде… (На смерть Федерико Гарсиа Лорки)»

Бой нынешний расторг

Прекраснейшее рыцарское братство,

Какое видел мир. Они уснули

Навек — друзья любимые. Отныне

Не тешиться им славною беседой

О битвах и турнирах, не гулять

По залам и аллеям Камелота,

Как в дни былые…[2]

Альфред Теннисон (1809–1892) «Смерть Артура»

Прелюдия: вопрос совести Валенсия, апрель 1937 года

В ноздри бил запах мочи и немытых человеческих тел. Вонь показалась ему настолько ужасной, что его чуть не стошнило прямо на лестнице, однако он все же нашел в себе силы спуститься по металлическим ступенькам до самого конца. Свет фонаря скользнул по людям, выхватывая из темноты лица стариков, женщин и детей. Тут их набилось несколько сотен. Сверкая глазами, они глядели на него отчасти с подозрением, отчасти с испугом. Он читал докладные записки о положении на Арагонском фронте, и потому ему не составило труда догадаться, что перед ним беженцы — всеми позабытые, безымянные — беда, неизбежно сопутствующая всем войнам.

Бормоча проклятья, его шофер принялся пробираться по битком набитому бомбоубежищу. Едва они успели найти себе место, как немецкие самолеты пошли на второй заход. Хлипкие стены содрогнулись, посыпались крошки цемента и штукатурка.

Бомбежка продолжалась всю ночь. То тут, то там раздавались вопли и плач — жуткий аккомпанемент грохоту разрывов. Порой самолеты удалялись, о чем люди в бомбоубежище догадывались по постепенно затихавшим свисту и рокоту, но проходило несколько мгновений, и рев двигателей снова наполнял воздух. Ужас сковывал перепуганных людей, представлявших, как летят к земле несущие смерть бомбы. Потом стены начинали ходить ходуном от взрывов, которые вышибали из головы все мысли, оставляя только животный страх, скручивавший судорогой тело. Вспышки рвущихся бомб на мгновение озаряли помещение сквозь щели в крыше, и тогда становились видны бледные, искаженные безумием лица. «Это какой-то ад», — думал Пинсон, ни на секунду не сомневаясь, что бомбежки ему не пережить. Но после того, как тряска и грохот закончились, ему как-то незаметно удалось задремать.

Он проснулся и растерянно заморгал, оттого что почувствовал, как его кто-то легонько тронул за плечо. Перед ним стояла девочка. Она куталась в истрепанное одеяло и глядела на Пинсона. На вид ей было восемь, от силы — девять лет. Угловатое грязное личико в блеклом свете отливало синевой. Глубоко посаженные глаза смотрели на Пинсона умоляюще и в то же время оценивающе.

— Сигаррильо. Сигаррильо, пор фавор, сеньор[3], — настойчиво шептала девочка.

Он знал, что означает жеманная улыбка на ее лице. Курево заменило деньги. Курево можно обменять на еду. И некоторые мужчины с радостью расплатятся куревом за кое-какие услуги, которые может оказать даже такая маленькая девочка. «Пресвятая Богородица, да она же всего на пару лет старше моего внука», — внутренне содрогнувшись, подумал Пинсон.

— А ну пошла отсюда, сучка малолетняя! — рявкнул, поднимаясь, сидевший рядом с ним шофер. Его затянутые в перчатки ладони сжались в кулаки.

— Не надо, Андрес, — поймал его за руку Пинсон и повернулся к девочке. — Не бойся, малышка. Как тебя зовут?

— Кармелита, — ответила она, одарив Пинсона еще одной кокетливой улыбкой.

«Врет», — подумал он и спросил:

— Ты из Арагона?

— Я из пуэбло[4] — она чуть нахмурилась, похоже не понимая, о чем идет речь.

— А название у него есть?

— Пуэбло, — пожала девочка плечами, видимо сочтя вопрос дурацким.

— Скажи, Кармелита, а где твои родители?

Девчушка понурилась и не произнесла ни слова.

— Кто же тогда присматривает за тобой?

— Дядя, сеньор, — отозвалась она. — Он нас отводит на ночь в разные бомбоубежища.

К горлу подкатила дурнота. Пинсон сунул руку в карман пальто.

— Держи, малышка Купи себе хлеба. И передай тому человеку, который зовет себя твоим дядей, что если я еще хоть раз…

Пинсон умолк, так и не договорив. Дело безнадежное. Что он, при всем его влиянии, может сделать? Сколько сейчас таких Кармелит по всей Испании? Тысячи? Десятки тысяч?

— Значит так: купи хлеба и поешь. И только потом отдашь остаток денег дяде. Обещаешь?

Глаза девочки расширились, когда она увидела на его ладони серебряные монеты. Быстро схватив их, Кармелита кинулась прочь, легко перепрыгивая через спящих на полу людей. Несколько мгновений — и она уже скрылась из виду.

— Давай-ка, Андрес, поаккуратней, — сказал, поднимаясь, Пинсон.

Он принялся осторожно пробираться по бомбоубежищу, стараясь ни на кого не наступить. Пинсон почти добрался до двери, когда случайно наткнулся на пожилого мужчину в берете, который как раз пытался встать, опираясь на костыль. Костыль со стуком полетел на каменный пол, а за ним повалился и сам старик. Пинсон подхватил бедолагу, стараясь не обращать внимания на исходившую от него вонь. Убедившись, что старик крепко стоит на ногах, Пинсон нагнулся и протянул ему поднятый с пола костыль со словами:

— Прошу прощения, сеньор. Извините.

От внимания Пинсона не ускользнула та ненависть, с которой пожилой человек смотрел на его дорогую фетровую шляпу и меховой воротник пальто.

— Шакалы, — прошипел старик и сплюнул.

Шофер с Пинсоном вышли на улицу. Квартал полыхал. Дорога была завалена обломками, воняло дымом и кордитом. Руины зданий и среди них черные, призрачные силуэты — старухи, ищущие, чем бы поживиться.

***

Пинсон пробился через толпу набившихся в фойе просителей и, тяжело ступая, поднялся по мраморной лестнице, не обращая внимания на салютующих солдат службы охраны. Его переполняла холодная ярость.

— Ваше превосходительство, мы ожидали, что вы придете вчера вечером, — пролепетал Горрис, секретарь, прижимая к груди коробку с документами. Он еле поспевал за своим шефом. — Нужно срочно завизировать пресс-релизы для газет.

— Потом, — оборвал его Пинсон. Добравшись до верхнего лестничного марша, он обернулся и посмотрел на секретаря. — Вам доводилось ночевать в бомбоубежищах для простых людей?

— Нет, ваше превосходительство. Мне разрешено пользоваться правительственным — под этим зданием.

— Эти бомбоубежища для обычных людей — стыд и позор, — проговорил Пинсон сквозь зубы, — ловушки-душегубки. Как можно так безответственно подходить к делу? Мне надо поговорить с Ларго Кабальеро.

Он быстрым шагом прошел по коридору, стуча каблуками по мозаичному полу в стиле ар-деко. В былые времена тут располагался роскошный отель. Когда Пинсон остановился у двери своего кабинета, Горрис с надеждой в голосе спросил:

— Как прошла встреча в Барселоне, ваше превосходительство? Удачно?

— С русским генералом, который учит меня, как правильно вести пропагандистскую работу? — с издевкой произнес Пинсон. — А вы как думаете?

Секретарь вздохнул и предпринял последнюю попытку поднять настроение шефу.

— Надеюсь, вам удалось повидаться с сыном, господин министр? Вы говорили, что ополчение Рауля вернулось в казармы.

— Нет, времени не было. — Пинсон повернул латунную ручку, распахнул дверь и застыл на месте. — Во имя Пресвятой Богородицы, это еще что такое?

Над его столом на стене висел портрет Сталина.

***

Правильно тот старик в бомбоубежище обозвал его шакалом, так оно и есть. Слишком часто во время заседания кабинета министров он шел на сделку со своей совестью, слишком часто плевал на свои убеждения. Кто он после этого? Шакал и есть. Что он сделал, когда генерал Франко и его хунта военачальников-консерваторов подняла мятеж против Республики? Ничего! Самодовольно сидел сложа руки, как и остальные министры. И что в результате? Не успели они и глазом моргнуть, как потеряли четверть страны. После череды военных неудач он, как и все, проголосовал за альянс с Советским Союзом. Да, он заставил замолчать голос сомнения. Надо было быть прагматиком, реалистом. Подобный альянс представлялся целесообразным, особенно учитывая то отчаянное положение, в котором они оказались. И Пинсон, и его коллеги были потрясены скоростью наступления Франко на Мадрид. А дальше произошло неизбежное. Сперва Сталин досуха выдоил страну, заграбастав все накопленное, а потом коммунисты просочились в армию и в тайную полицию. Теперь с помощью марионеток в Министерстве финансов, вроде Негрина, они вдобавок контролируют и экономику. А как же либеральные ценности, которые так поддерживал Пинсон? Бездушная машина тоталитарного государства планомерно их перемалывала, превращая в труху. А что сделал он, Пинсон? Он хоть раз встал на их защиту? Нет! Ни разу.

А ведь когда-то у него были принципы. Ведь именно ради них он отказался от спокойной жизни в своем поместье. Ему хотелось справедливости и равенства. Для всех. Консерваторы его ненавидели. Ненавидела его и католическая церковь. После того как кардинал побеседовал с диктатором — генералом Примо де Ривера, Пинсона уволили с поста декана факультета медиевистики Университета Саламанки за «еретические» изменения, которые он, Пинсон, внес в учебный план. Студенты возмутились. Их поддержали профсоюзы. Начались волнения и в других университетах. Когда Пинсона восстановили в должности, он стал настоящим героем. Героем-социалистом! И тогда он решил встать на сторону Кортеса.

И сколько всего сумел добиться! В Испании наступила новая эра. Между прочим, не без его помощи и содействия. Новая Испания! Он — министр культуры. Страной управляет первое в истории либеральное правительство — широкая коалиция всех левых партий. Под руководством Пинсона начался блестящий, овеянный славой период национального возрождения. Он водил знакомство со всеми выдающимися художниками, писателями, поэтами и музыкантами своего времени. В круг его друзей входили и Унамуно, и Мануэль де Фалья, и Пабло Пикассо, и Антонио Мачадо, и Фернандо де лос Риос. Он первым из политиков протянул руку помощи юному поэту Гарсиа Лорке и одним чудесным летом отправился с его бродячим театром по глухим уголкам родной страны. Вместе с Лоркой они знакомили рабочих и крестьян с удивительным миром искусства…

И что от всего этого осталось? Ничего.

Лорка пропал без следа. Убит фашистами в родной Гранаде? Возможно. Унамуно переметнулся к Франко и сгинул в позоре и бесчестии после того, как заявил протест против жестокости военных. Другие бежали за границу. Он, Пинсон, остался один и, сам того не замечая, постепенно предал все то, во что верил.

Довольно. Компромиссов больше не будет. Пора высказать наболевшее. Портрет Сталина в кабинете стал последней каплей.


Увы, когда Пинсон добрался до кабинета премьер-министра, старого социалиста Ларго Кабальеро, в правительстве которого он проработал последние два года, оказалось, что того нет на месте. Пинсона отправили в кабинет министра финансов.

Хуан Негрин, холеный повеса, гуляка и ловкач, представлял собой компромиссную фигуру, всегда устраивавшую всех. Всякий раз во время перестановок в правительстве Хуан шел на повышение. Пинсон подозревал, что у Негрина есть до отказа набитый советским золотом сейф в швейцарском банке. Хуан жестом предложил гостю сесть. Стену украшал портрет в золотой раме, с которого на Пинсона злобно смотрел Сталин.

— У меня письмо для премьер-министра, — сухо проговорил Пинсон. — Где он?

— Я полагаю, в Мадриде, — пожал плечами Негрин, — созывает своих старых товарищей по профсоюзной борьбе. Сами знаете, в последнее время дела у него идут не лучшим образом. Вряд ли он вернется в ближайшее время. Может, я могу чем-нибудь помочь?

— Пожалуй, нет, — Пинсон убрал конверт обратно в карман. — Я решил подать в отставку.

— Дружище, но почему?

— Правительства, в котором я согласился работать, больше не существует. И я не намерен поддерживать ползучий переворот, который устраивают коммунисты.

— Вам не кажется, что вы несколько драматизируете? — рассмеялся Негрин. — Русские всего-навсего наши союзники. Они нам нужны, чтобы прорвать блокаду Гитлера и Муссолини. Русские поставляют нам пушки, танки и самолеты. А когда мы поймем, что эти союзники больше не приносят нам пользы, мы от них избавимся.

— То есть вас не смущают банды сталинистов, которые хозяйничают в городах и деревнях старой Кастилии и Арагона, разгоняя коммуны анархистов, — нахмурился Пинсон.

— Нисколько. Во время войны крайне важна политика централизации. Иначе нам не выиграть. Это просто рационально. Это необходимо.

— Только не силой оружия. Сколько наших людей убили за сопротивление этой вашей политике?

Негрин ничего не ответил. Повисло долгое молчание. Наконец собеседники посмотрели друг другу в глаза.

— Возможно вы в курсе, что я вчера ездил в Барселону, — негромко произнес Пинсон.

— Да… Вы встречались с Поповым.

— Вы знаете, что в городе напряженная обстановка?

— Когда было иначе? — пожал плечами Негрин. — В Барселоне вечно так. Просто количество каталонцев не мешало бы сократить.

— Так вот что вы собираетесь сделать!

— В каком смысле? — прищурился Негрин.

— Знаете, что я вчера там увидел? Военный лагерь. Ваши войска, которыми командуют коммунисты, заняли все форты. Каталонским частям и отрядам анархистов, находящимся в городской черте, приказали сдать оружие. Само собой разумеется, они отказались. Я видел, как они вместе с троцкистами проходили маршем по улицам.

— Их не так и много. Они не представляют угрозы, — фыркнул Негрин.

— Сталин с этим не согласится. Он не станет мириться с оппозицией. Любой. Даже в Испании.

— Я вам сто раз говорил, — покачал головой Негрин, — для нас совершенно не имеет значения, с чем там согласится или не согласится Сталин. Наши советские союзники тут на правах советников-консультантов. Правительством руководим мы. Мы определяем политику.

— Поймите, Негрин, Барселона — это пороховая бочка. Кто-то дал добро на провоцирование конфликта. Либо вы, либо кто-то другой.

— Вздор.

— Я отказываюсь участвовать в этих играх. Они ставят под угрозу демократию.

— Вы министр, и сейчас идет война. — Негрин извлек изо рта сигару. — Не забывайте о своем долге защищать Республику.

— Я бы с вами согласился, одна беда — Республики больше нет. Вы и такие, как вы, превратили нас в марионеток, выполняющих приказы иностранной державы.

***

Два дня Пинсон сидел дома, слушал граммофонные записи классической музыки и думал. С наступлением выходных он вызвал машину и отправился на правительственную дачу, располагавшуюся у озера Альбуфера. Он много гулял по берегу, а один раз отправился к Средиземному морю и долго стоял у самой воды, наслаждаясь тем, как набегающие волны прибоя ласкают его босые ноги.

Через три дня в дверь дачи постучали. На пороге стояла его стенографистка, сеньора Арисцабаль. Увидев своего начальника, она разрыдалась.

— Сеньор… сеньор Пинсон… Это такой ужас… Вы даже представить себе не можете…

— Объясните мне, что стряслось? Что на этот раз натворил Негрин?

— Да я не о Валенсии, — махнула рукой стенографистка, — я о Барселоне. Последние три дня и три ночи в городе шли бои. Мы только вчера вечером во всех подробностях узнали о том, что там произошло, и потому я сегодня утром первым делом помчалась к вам.

— Что случилось в Барселоне? — помертвев, спросил Пинсон. — Они попытались разоружить анархистов и каталонцев?

— Ночью арестовали всех руководителей-анархистов. Тайная полиция забрала их и увезла куда-то в грузовиках. Больше о них никто ничего не слышал.

— А что ополчение? — спросил министр, не в силах скрыть волнение в голосе.

— Они подняли мятеж, сеньор. В городе идут бои. Люди говорят: мало нам одной гражданской войны, так теперь началась и вторая, — Арисцабаль оттерла платочком слезы.

— Так в чьих руках сейчас город? — в отчаянии вскричал Пинсон.

— В руках коммунистов, сеньор. Я думаю, они приготовились к этому заранее. Они хотели выманить их на улицы — я про анархистов, каталонцев, троцкистов… Чтобы одним махом уничтожить всех сразу. У них танки, сеньор. Они ждали за городом. А у ополчения только ружья, да сооруженные на скорую руку баррикады.

— Рауль? Где Рауль? — он потряс ее за плечи.

— Сеньор… — не в силах вымолвить ни слова, женщина снова заплакала.

Пинсон тяжело опустился в кресло.

— Он… он наверняка отважно сражался… — наконец произнесла стенографистка. — Они нашли его на одной из баррикад. Практически последней из тех, что им удалось взять. О нем написали в газетах… Мол, он был одним из главарей мятежа… Он был такой… такой молодой…

— Ему шел двадцать шестой год, — Пинсон вцепился в волосы и принялся раскачиваться вперед-назад.

***

Пинсон кинулся сломя голову в Мадрид, но, несмотря на всю спешку, опоздал. Его невестку Юлию арестовали на ее квартире через три дня после гибели мужа. Их шестилетнего сына Томаса забрала тайная полиция.

На протяжении всего следующего месяца коммунисты упрочивали контроль над испанским правительством. Силясь отыскать невестку и внука, Пинсон пустил в ход все свое влияние. Юлию найти не удалось. Она пропала без следа. С Томасом повезло больше. След вывел на сиротский приют, расположенный среди пыльных равнин неподалеку от Альбасете. Там Пинсон и нашел мальчика.

Возвращаться в Валенсию он не хотел. Из-за мятежа в Барселоне Ларго Кабальеро вынудили уйти в отставку, и премьер-министром стал Негрин. Для проформы Пинсон написал и ему, еще раз подтвердив, что уходит в отставку. Затем он взял с собой Томаса и отправился в северо-восточную Андалусию. Там, в Агва-Верде, у подножия гор Сегура, его ждал старый дом и преданная служанка Лупита, долгие годы хранившая верность его семье. Вместе с ней он занялся воспитанием Томаса.

Пинсон подумывал о возвращении в науку. В истории Реконкисты, войны, вернувшей принадлежавшую маврам Андалусию в лоно христианской церкви, по-прежнему оставалось много белых пятен. Его ждали арабские словари и тексты, львиную долю которых он перевел лишь частично, когда писал свою первую монографию по истории. Теперь Пинсон много времени проводил на воздухе, возделывая сад у дома. Конец великим свершениям, теперь можно заняться деревьями и цветами. Плевать на все. Его заботит только внук.


СОБОР Андалусия, 1938 год

Аккуратно ступая, так, чтобы никого не разбудить, Пинсон еще до рассвета покинул пределы своего имения и, не торопясь, пошел по дороге, вдоль которой росли кипарисы. Его путь лежал через спящий городок и оливковые рощи к одинокой скале, вздымавшейся подобно острову над клубившимся у земли туманом. Забравшись на самую вершину, Пинсон вытянул длинные ноги и сел, прислонившись спиной к гладкому камню. «Хорошо, что захватил с собой куртку», — порадовался он. Несмотря на то что наступило лето, в высокогорье порой бывало прохладно. Устроившись поудобнее, Пинсон, как обычно, принялся ждать рассвета.

Сперва на горизонте проступил горный хребет Сьерры. Самый его верх покрывал снег, отчего казалось, что вдалеке пролегла ровная белая тонкая полоса, отделявшая окутанную сероватыми предрассветными сумерками долину от неба — пелены, сотканной из бархатного мрака ночи и украшенной одиноко поблескивавшей Венерой.

Пинсону никогда не удавалось ухватить тот самый момент, когда тишина внезапно растворялась в пении птиц. Миг, другой — и к щебетанию одинокой птахи незаметно присоединялся целый хор. К этому моменту Пинсона переполнял восторг от созерцания чуда: первые лучи солнца окрашивали снежные вершины розовым и на смену серости и мраку ночи в мир снова приходило ослепительное многообразие цветов. Постепенно из тьмы проступали склоны гор: сперва — розовато-лиловые, потом, по мере того как утро вступало в свои права, становившиеся янтарными и бледно-желтыми.

Однако пока у подножия гор, там, где раскинулся лес, по-прежнему царила тьма. Властвовала она и в долине, укутанной густым туманом, который клубился, словно дым от костров.

Тем временем в небе начинали формироваться облака — розовые, полупрозрачные; им пока еще было очень далеко до величественных пышных белых замков, которые будут царствовать в небе днем. Пока еще безбрежно-голубое небо было чистым, оно словно с нетерпением ожидало солнца, неторопливо поднимавшегося из-за Сьерры. Пинсон слышал, как за его спиной постепенно пробуждается деревня. Вот застучали копыта — это Эмилио выводил из загона ослов. Засвистел, подзывая пса, Франциско, загремела горшками Хасинта…

Пинсон ждал второго чуда, регулярно случавшегося каждое утро. Окутывавший долину туман начинал постепенно рассеиваться; его напоминавшие дымы костров клубы сгущались над бесчисленными низинками, и потому казалось, что их становится все больше — сотни, тысячи, что они обложили, словно осадная армия, какой-то гигантский сгусток темноты, незаметно приобретающий форму города. Еще один миг — и из мрака вырвался шпиль собора Святого Иакова, а за ним и крыша с мощными контрфорсами. Белоснежный мрамор ярко сверкал на солнце, и несколько мгновений казалось, что собор висит в воздухе над туманом, будто ниспосланное Всевышним видение Царствия Небесного.

Видение растаяло. Показались и другие здания: заурядные, ничем не примечательные домишки, которые можно встретить везде в испанской глуши — они словно нивелировали величие собора. Ощущение сопричастности Божьему чуду исчезло так же быстро, как и появилось. Как по мановению волшебной палочки дивный град снова превратился в скучный провинциальный городок.

Пинсон почувствовал шеей первые горячие прикосновения солнечных лучей. Представший перед ним пейзаж, еще недавно казавшийся акварельным наброском, приобрел солидность и четкость написанной маслом картины. Долина превратилась в шахматную доску, на которой аккуратные квадратики пшеничных полей перемежались с фруктовыми садами. Изумительный аромат зарождающегося дня быстро вытеснили куда более прозаичные едкие запахи компоста, навоза и чернозема. Пинсон вздохнул. Впереди его ждал еще один знойный день, столь типичный для андалусского лета.

Он думал, как это часто случалось в последнее время, о Рауле, вновь и вновь возвращаясь к тому дню, когда он отправился в Барселону накануне мятежа. Что изменилось бы, отправься он в казарму к сыну? Смог бы он предупредить Рауля об опасности? Уговорить его уехать? Смог бы он сделать хоть что-нибудь, что спасло бы сыну жизнь? Пинсон знал, что Рауль никогда в жизни не совершил бы бесчестного поступка, знал, и все же продолжал мечтать. Он тосковал по сыну. Страшно тосковал.

Беда заключалась в том, что у Пинсона было время на встречу с Раулем, но он уклонился от нее. Как же он сейчас об этом сожалел! После беседы с советским генералом Пинсон никак не мог избавиться от ощущения, что он словно извалялся в грязи. Что он ответил бы сыну, если бы тот спросил его о войне? Пинсон сгорел бы со стыда. Тогда он был слишком занят политическими играми. И ради чего?

Ему вспомнился день, когда он похоронил жену. Он очень любил ее. Мануэла страдала близорукостью и была немного рассеянной. Ее сбил трамвай. Пинсон с десятилетним Раулем отвез тело Мануэлы в Андалусию, чтобы похоронить ее среди холмов, которые ей так нравились. После похорон, стоя с сыном у ее могилы, он посмотрел в несчастное лицо Рауля, который храбрился изо всех сил, на его залитую ярким солнечным светом курточку и поклялся покойной жене, что вырастит сына честным и принципиальным. Таким, каким она хотела видеть Рауля. Мануэла, как и Пинсон, мечтала о другой, новой Испании. Пинсон пообещал ей, что его сын станет образцовым гражданином этой страны будущего.

Задача оказалась очень непростой, ведь он, Пинсон, был человеком занятым. В первые годы он организовал работу так, чтобы как можно больше находиться дома и заодно отслеживать учебу сына. Деканат постепенно привык к такому его режиму. Летело время. Пинсон брал отпуска так, чтобы они совпадали с каникулами сына. Вместе они изъездили Испанию вдоль и поперек. Они осматривали памятники старины и лазали по горам родной Андалусии. В конце концов сын и отец стали друзьями.

После поступления в университет Рауль присоединился к студенческому кружку радикалов. Там и нашел себе жену. Постепенно отдалился от отца. Пинсон три года не видел Рауля. Воссоединение произошло жарким летом, которое, казалось, никогда не кончится. Последнее предвоенное лето. Они прожили месяц в семейном гнезде — андалусской усадьбе. Можно было подумать, что сын и отец никогда не разлучались. Пинсон полюбил свою невестку Юлию и внука Томаса. С удивлением и радостью он обнаружил, что все надежды, которые он возлагал на сына, исполнились. Каждое утро, пока Юлия играла с Томасом на лужайке, Пинсон и Рауль устраивались на веранде дома и спорили о преимуществах социализма по сравнению с анархизмом. Утреннее солнце алело на вьющихся волосах Рауля и поблескивало в его васильковых глазах.

— Да будет тебе, мой мальчик, — добродушно говорил Пинсон, — пойми, я не имею ничего против доктрины свободной воли, но если ты хочешь, чтобы рабочий класс сокрушил силы реакции, ему потребуется централизованная система, основанная на безоговорочном признании всеми воли большинства. Только при этом условии рабочий класс может рассчитывать на победу.

— Но, папа, если ты создашь подобную систему, что она будет собой представлять? Новый вид тирании с новой элитой! И где в ней предусматривается свобода для рабочего класса? И вообще, есть ли в такой системе место свободе?

Несмотря на расхождения в политических взглядах, Пинсон чувствовал, что еще никогда не был настолько близок с сыном. В Рауле он узнавал широту души своей покойной супруги и ее неискоренимый идеализм. Только сейчас он понял, что сын вырос и теперь перед ним сидит уже взрослый независимый человек. Он, Пинсон, всю свою жизнь был кабинетным революционером, а сын предпочитал словам дело. Странно. Как же так получилось? Может, дело в том, что Пинсон втайне сам всегда мечтал стать таким, каким теперь был Рауль? Так или иначе, но теперь он любил сына еще больше.

Пинсон вздохнул. Пора возвращаться домой. Скоро проснется Томас. Внук займется своими игрушками, а Лупита начнет готовить завтрак. Пинсон знал, что надо идти, но продолжал неподвижно сидеть. Сегодня даже рассвету оказалось не под силу вернуть ему бодрость духа. Вчера, когда почтальон принес вечерние газеты, Пинсону достаточно было бегло просмотреть заголовки, чтобы угасшая боль вернулась и принялась терзать его с прежней силой. Опыта Пинсону было не занимать, и он с легкостью читал между строк горькую правду, сокрытую за избитыми лозунгами и формулировками, которые он когда-то сам утверждал, находясь на посту министра средств массовой информации. По всему было видно, что войска Республики терпят поражение.

«Наши части, отважно отражая атаки противника, мужественно удерживают позиции», — кричали заголовки. Значит, фалангисты пошли в контрнаступление. Блестящий ход генерала Посаса — атака в направлении Эбро, которая должна была застать врага врасплох и выбить Франко из Каталонии, — не увенчалась успехом. А какие на нее возлагали надежды! Победа воодушевила бы павших духом европейских сторонников свободной Испании, убедила бы их встать на сторону Республики. Война проиграна. Шансы на победу практически нулевые. Надеяться на возможность договориться с франкистами? В таком положении? Пинсон тяжело вздохнул. Что теперь будет? Республиканские части отойдут на исходные позиции, а потом начнут сдавать и их. Несмотря на то что Республика не может себе позволить новых потерь, их не избежать. Будут новые жертвы, и прокаленная солнцем земля Испании снова окажется залита потоками крови. Будет повторяться то, что случилось при Брунете, Хараме, Бельчите и Теруэле. Впрочем, разница все-таки есть. Нынешнее поражение отличается от предыдущих тем, что сил на дальнейшее сопротивление больше не осталось. Коммунисты высосали республику досуха, разбазарив последние остатки денег и положив кучу народа. Они бездумно растратили то немногое, что имелось.

Пинсон содрогнулся, представив тела убитых, лежащие у берегов Эбро. У всех трупов было одно и то же лицо — лицо Рауля. Бывшего министра терзали муки совести. Боль, которую они причиняли, никак не хотела хотя бы немного утихнуть. Порой ему удавалось забыть о ней, но вскоре она снова возвращалась. И чему тут удивляться? Это он, Пинсон, во всем виноват. Для решения сиюминутных задач он слишком часто забывал о принципах, слишком часто шел на компромиссы. Это и привело к гибели сына. С тем же успехом Пинсон со своими коллегами из кабинета министров мог приставить пистолет к голове Рауля и нажать на спусковой крючок. Пинсон не был христианином. С равной степенью пренебрежения относясь ко всем религиям, он не до конца утратил веру в Бога и в глубине души понимал, что совершил грех. Даже нет, не так, он не воспрепятствовал его совершению, что куда хуже.

Осознание этого буквально парализовало его. Ведь сотворенное им зло перечеркивало то хорошее, что он сделал за всю свою жизнь. Он сам обрек себя на вечные муки. Его обаяние, его представления о чести и достоинстве, его способности, ум, изысканные манеры, привлекательность не значили ровным счетом ничего. Ведь что на другой чаше весов? Его невольное соучастие в убийстве собственного сына.

Он попытался сбежать, скрыться в этой глуши. Но как скрыться от демонов, ежесекундно терзающих его душу?

Неожиданно Пинсон почувствовал, что за ним наблюдают. У подножия скалы стоял крепко сбитый приземистый человек в берете и, задрав голову, смотрел на бывшего министра. Одет он был как селянин, но явно не из крестьян. Куртка из овчины до колен, а поверх нее крест-накрест — патронташ. На широком поясе висели три ручные гранаты, рядом с ними в сыромятных ножнах здоровенный охотничий нож. С другого бока к поясу крепилась кобура, из которой торчала рукоять револьвера. Незнакомец поправил винтовку на плече. Затем, проведя рукой по заросшей щетиной щеке, он принялся теребить заскорузлыми пальцами висевший на шее свисток, будто бы ломая голову, дунуть в него или нет.

Пинсон уставился на него. Человек, не отводя взгляда, смотрел на бывшего министра, и во взгляде незнакомца не чувствовалось особой вражды. В карих глазах, которые он щурил от яркого солнца, плескалось веселье. Толстые губы под черными кустистыми усами разошлись в широкой щербатой улыбке.

— Простите, товарищ, я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил Пинсон, стараясь скрыть беспокойство.

— Можете, товарищ. Особенно если вас зовут Энрике де лос Рейос Пинсон, — отозвался незнакомец хриплым, но при этом не лишенным приятности голосом. — Знаменитый поэт и ученый. Бывший политик. Нам велели отыскать сидящего на скале старика, — незнакомец широким жестом повел рукой. — По мне, не такой уж вы и старый, но никого другого я здесь не вижу.

— И что, если я действительно тот самый Пинсон?

— Благодарю. Будем считать, что вы подтвердили мое предположение, — усач три раза резко дунул в свисток. — Мои ребята ищут вас в оливковой роще. Все, отбой, охота закончена.

— Охота?

— В каком-то смысле да, сеньор. И вам, уж извините, в ней отведена роль добычи. Официально ставлю вас в известность о том, что вы арестованы.

— По какому праву? — нахмурился Пинсон. — Насколько мне известно, за мной закреплен статус бывшего министра Республики, и я сохраняю право на ряд привилегий, соответствующих той должности, которую я некогда занимал.

— Лично я с вами не согласен, — покачал головой незнакомец. — Вы ушли в отставку. Когда солдаты, сытые бойней по горло, бегут из частей домой, их называют дезертирами и расстреливают. Да и вообще… Предатели и пятая колонна не имеют никаких прав. И плевать, кем они когда-то раньше работали.

— Что за абсурд?

— Это не абсурд, — возразил незнакомец. — Возьмите любого человека, покопайтесь в его прошлом, и непременно обнаружите, что он в той или иной степени государственный преступник. Особенно если подозреваемый является так называемым политиком-либералом, что, на мой взгляд, уже само по себе преступление. Ваш сын был анархистом, он принял участие в мятеже. Для начала этого вполне достаточно. Суть в том, что вы мне нужны. Прямо сейчас. Принимая во внимание обстоятельства, в которых мы в данный момент оказались, фигура вашего масштаба может быть для нас полезной.

— Мой сын был патриотом, — запальчиво произнес Пинсон, — он пал смертью храбрых в Барселоне, защищая Республику от тех, кто предан только Сталину. Вскоре после этого его жену арестовали. Она исчезла, я так и не сумел ее разыскать. Мне пришлось забрать внука из приюта, который контролировала тайная полиция. У вас еще есть вопросы, почему я ушел в отставку? Я не предатель и не пятая колонна. Я ушел на пенсию, вот и все. Вы не имеете никакого права мне угрожать. Вы об этом пожалеете. Поверьте, уж я об этом позабочусь.

— По мне так, вы предатель, и родня у вас сплошь изменники. Сами всё рассказали, мне даже и рта особо раскрывать не пришлось.

Тем временем из рощи показались еще какие-то мрачного вида люди, одетые и вооруженные так же, как и усач. Они холодно смотрели на Пинсона.

— Кто вы такие? — тихо произнес бывший министр. — Хотите меня похитить ради выкупа? Вы бандиты?

— Нет, сеньор, мы солдаты Пятого корпуса под командованием генерала Модесто. Может, вы слышали о масштабных боях на севере. У нас особое задание на юге. Проведение диверсионных операций. В Гранаде мы чуток перестарались и добились большего успеха, чем изначально ожидали. Теперь наш маленький отряд гоняют по горам по меньшей мере две дивизии очень злых фашистов. Именно поэтому я со всем уважением прошу вас спуститься со скалы, чтобы мы могли наконец отправиться в путь.

— Но зачем я вам понадобился? — не понял Пинсон. — Я что, по-вашему, партизан? Диверсант?

— Нет, сеньор, — покачал головой усач, — вам просто не повезло, и вы оказались не в самое удачное для вас время в столь же неудачном для вас месте. Нам нужен заложник. Фашисты нас скоро накроют, а добраться до перевалов мы уже не успеем. Прошу вас, сеньор, давайте не будем больше тратить времени понапрасну. Нам надо в дорогу.

— А если я откажусь вам подчиняться?

«Да, жалкая бравада, — подумал Пинсон, — но будь я проклят, если безропотно позволю увести себя».

— Не откажетесь, — вздохнул усач. — У нас ваш внук. — Он снова дунул в свисток.

Из оливковой рощи вышел еще один человек. В отличие от других, он был одет в коричневую армейскую шинель, а на его фуражке алела звезда. На его худом суровом лице поблескивали в лучах солнца стекла круглых очков. Сердце Пинсона сжалась от ужаса, когда он увидел, что мужчина ведет перед собой Томаса, грубо подталкивая мальчика в спину.

— Дедушка, — жалобно всхлипнул Томас.

— Настоятельно прошу вас, сеньор, не артачиться, — произнес усач. — Это, — он кивнул на человека в очках, — наш политический комиссар Леви. Он, в отличие от нас с вами, особо рассуждать и церемониться не любит. И это понятно, он же комиссар. Он ненавидит всех, кто отклоняется от генеральной линии партии. Анархистов, троцкистов… Либералов он ненавидит особенно сильно. Его ненависть распространяется и на членов их семей. Слезайте-ка побыстрее и без лишнего шума. Тогда с вашим мальчиком ничего не случится.

Пинсон огляделся по сторонам в поисках помощи и понял, что ждать ее неоткуда. Ни одной живой души.

Усач осклабился. Он тоже прекрасно осознавал, что бывший министр находится в безвыходном положении.

— Зачем вам втягивать в это дело моего внука, — сказал Пинсон. — Давайте так: я отведу его обратно к няне, а потом обдумаю ваше предложение.

— Боюсь, не получится, — покачал головой усатый. — Няни у мальчика больше нет. Когда мы пришли, чтобы забрать его, она так отчаянно кинулась его защищать… А комиссар Леви, как я вам уже говорил, особо церемониться не любит… Вот и… Мне очень жаль, но…

В висках у Пинсона застучало. Он вспомнил, как беззаветно Лупита любила Томаса, о том, какой крутой у нее был нрав… Чтобы она без сопротивления подпустила чужаков к его внуку? Никогда! Такое и представить невозможно.

— Вы убили ее, — с ненавистью выдохнул Пинсон. — Вы бандиты.

— Нет, сеньор, это не так. Приношу свои извинения за случившееся с няней вашего внука. Это был несчастный случай, как я уже сказал — достойный сожаления. Такое происходит время от времени на войне. Если человек не хочет помогать, он из-за этого может и пострадать. Проявите здравомыслие, и такого с вами не случится. И с вашим внуком тоже. Итак, вы слезете со скалы или мне послать людей, чтобы вас оттуда стащили?

Пинсон встал во весь рост.

— Я лично позабочусь о том, чтобы вас предали трибуналу и вздернули на виселице.

— Непременно, — охотно согласился усач. — А пока суть да дело, давайте постараемся поладить? Да, кстати, если до вас еще не дошло, мы — коммунисты. Так что в следующий раз, если вам вдруг взбредет в голову обругать товарища Сталина, подбирайте выражения аккуратнее.

Изо всех сил стараясь сохранять достоинство, Пинсон спустился со скалы. В облаках на небе образовался просвет, сквозь который пробился солнечный луч, заливший ярким светом шпиль собора в долине.


Весь остаток утра отряд шел по лесу вдоль ручьев, продвигаясь к подножию горы. Партизаны ступали бесшумно, отправляя вперед себя разведчиков и оставляя за собой дозорных. Усатый отдавал приказы, которые безоговорочно выполнялись. Пинсон понял, что перед ним дисциплинированные солдаты. Они кардинально отличались от ополчения анархистов, в которое вступил его сын. Пинсону довелось побывать у них в окопах, когда один-единственный раз в самом начале войны он приехал в Арагон на фронт. Захвативший его сегодня отряд состоял из опытных, видавших виды солдат, которые, судя по настороженному выражению глаз, всегда оставались начеку. Говорили они мало. Сперва это нервировало Пинсона, а потом его осенило, что солдатам, точно так же как и ему, просто страшно. Их командир сказал ему правду и ничего, кроме правды. На поймавший Пинсона отряд тоже велась охота. Солдаты знали, что окружены и враг нагоняет их. Они то и дело задирали головы, смотрели в небо и вслушивались, пытаясь заранее уловить рокот самолетов.

Состояние напряженности, в котором пребывал отряд, с одной стороны, тревожило, а с другой — приободряло Пинсона. Да, нервы у солдат на пределе, из-за чего их следует опасаться вдвойне, но что, если они отвлекутся, например, если отряд атакуют с воздуха? Может, тогда ему с Томасом удастся ускользнуть?

Впрочем, сейчас пока не время об этом думать. Надо позаботиться о внуке. Томас молчал, потрясенный гибелью няни и последовавшими за этим событиями. Семилетний мальчик практически всю свою жизнь прожил в городе, и у него не получалось ни прыгать по валунам, ни переходить вброд многочисленные ручьи, которые лежали на пути отряда. Когда тропа была относительно ровной, Пинсон тащил его на закорках, а на более сложных участках нес на руках, шепча на ухо мальчику слова ободрения. Командир, шедший впереди отряда, время от времени подходил к Пинсону и с улыбкой смотрел на бывшего министра, который шел с тяжкой ношей, стараясь удержать равновесие.

— Помощь нужна? — спрашивал усач.

Пинсон с ненавистью смотрел на него и шел дальше.

Он был вынослив и в свои шестьдесят лет сохранял прекрасную физическую форму. Пинсон родился и вырос в Андалусии, он привык к жизни в горах. Однако движение в походном порядке да еще и с такой скоростью было для бывшего министра в новинку, и через некоторое время он начал уставать. Поскользнувшись на мокром камне, Пинсон упал. Ни он, ни Томас не пострадали, но мальчик перепугался и заплакал. Пинсон прижал его к себе и принялся шепотом просить у мальчика прощения, умоляя его успокоиться. Все будет хорошо, скоро все кончится, они доберутся до нужного места, и плохие солдаты оставят их в покое. Подняв голову, Пинсон увидел, что усач внимательно на него смотрит.

— А вы молодец, — сказал командир, — крепкий малый. Мы все восхищаемся вашим мужеством. Впрочем, обувь у вас для такой местности не слишком подходящая. Мальчик на закорках вам мешает, и вы идете медленнее, чем могли бы, а значит, нам всем из-за вас приходится снижать скорость.

— Я прекрасно справляюсь, — тяжело дыша, промолвил Пинсон.

— Мужчина моложе справится лучше. — Командир обернулся и поманил кого-то. К нему быстрым шагом подошел приветливо улыбающийся русоволосый парень. — Это рядовой Муро. Я его закрепляю за тобой, — он подмигнул Томасу, который стоял вцепившись от страха деду в ногу, — тебе понравится Фелипе. Недавно он еще ходил в школу, совсем как ты. Теперь он солдат. Ты мужественный паренек, совсем как твой папа. Ведь твой папа, я слышал, был настоящим храбрецом? Может, когда-нибудь ты тоже пойдешь в армию. Фелипе тебе все-все о службе расскажет. Хочешь? А ты пока окажешь мне огромную услугу и поможешь дедушке. Знаешь, как ты можешь ему помочь? Ты должен дать ему чуть-чуть отдохнуть.

— Оставьте моего внука в покое, — сердито пробормотал Пинсон.

— Не затыкайте мальчику рот, сеньор. Ну, Томас, что скажешь? Поможешь дедушке?

Томас мрачно кивнул, но при этом еще сильнее вцепился дедушке в ногу.

— Вот и хорошо, вот и молодец. Я знал, что могу на тебя положиться, — одобрительно кивнул усатый. — Фелипе, познакомься с моим юным другом.

Пинсон понял — делать нечего. Стараясь скрыть переполнявшую его ярость, он поднял Томаса и отступил в сторону, только когда убедился, что внук крепко сидит на шее у солдата. Командир быстрым движением стянул фуражку с головы Фелипе и нацепил ее на Томаса.

— Ну вот! Теперь ты даже похож на солдата.

Через некоторое время с болью в сердце Пинсон все же признал правоту командира — в данных обстоятельствах его решение представлялось оптимальным. Теперь Пинсон шел налегке и потому достаточно легко поспевал за солдатами. Сперва Томасу было страшно, но Фелипе быстро завоевал расположение мальчика своими разговорами. Как оказалось, молодой боец являлся обладателем богатого воображения. По мере того как отряд спускался по склону холма, Фелипе без остановки развлекал Томаса разными небылицами. Видишь вон ту пещеру? Когда-то в ней жила ведьма. Насекомые, гудевшие над усыпанным цветами полем, на самом деле феи. Ну-ка, Томас, приглядись внимательней! Видишь их крылышки? Тяжелый переход превратился в увлекательную игру. Мальчик искренне радовался обществу своего нового друга.

— Ну как, сеньор, у вас дела? — спросил Пинсона командир, когда отряд, тяжело дыша, штурмовал очередной холм. В голосе усатого слышалась искренняя забота и участие.

— Как видите, — ответил Пинсон. Все его внимание было сосредоточено на внуке, хотя он уже понял, что беспокоиться не о чем: шедший впереди него Фелипе карабкался по склону с проворностью и уверенностью горной антилопы.

— Отлично, — похвалил командир. — Так держать. Скоро доберемся до равнины, там уже будет проще. К завтрашнему рассвету будем у окраин Сиудадела-дель-Санто.

— Зачем вам туда понадобилось?

— Собор — настоящая крепость. Удобно в случае необходимости держать оборону. Оттуда будем вести переговоры. Пусть нам гарантируют безопасный проход к нашим. — Командир говорил так, будто и вправду верил в возможность подобного.

— С какой стати фашисты станут с вами разговаривать? — презрительно фыркнул Пинсон.

— Потому что, сеньор, в числе наших заложников — вы, — улыбнулся усач. — Бывший министр республиканского правительства, враг церкви. Если вы окажетесь у фашистов в руках, они преподнесут это как большой успех. Вашу поимку можно использовать в пропагандистских целях.

— Неужели я и впрямь настолько ценен?

— А то! — Преодолев последний уступ на пути, командир повернулся и протянул Пинсону руку. Поколебавшись, тот принял помощь и позволил вытянуть себя наверх. Внизу перед ними расстилалась равнина. — Видите, насколько все просто? — улыбнулся усач. — Как ни крути, а при желании мы можем сотрудничать друг с другом.

— И вы это говорите несмотря на то, что собираетесь сдать меня фашистам?

— Ничего личного, сеньор. Я-то считал вас избалованным рохлей и трусом, а вы… вы произвели на меня впечатление. Но вами можно пожертвовать. Какой от вас толк республике? Вы отказались от борьбы, а мои люди еще готовы сражаться. Ради большего отдаешь меньшее. Так что размен для меня приемлем.

— Это и есть ваша сталинская диалектика?

Командир посуровел.

— Это жизнь.

— Я так понял, есть и другие заложники? — спросил Пинсон, сообразив, что разговор лучше продолжить в ином ключе. Несмотря на то что командир по-доброму обошелся с Томасом, в идеологическом плане он был догматиком ничуть не лучше беспощадного комиссара Леви.

— Возьмем под контроль собор. Набьем его гражданскими. Священниками, монахинями, помещиками ну и теми, кого сможем найти в местной тюрьме. Понятное дело, что фашистам на них по большому счету плевать, но эти сукины дети суеверны… Они на многое пойдут ради того, чтобы уберечь свои храмы. Вроде бы городской собор представляет для них немалую ценность. Я, кажется, где-то читал, может быть даже в вашей книге… Вы ведь тот самый Пинсон, который когда-то занимался историей Средневековья? Ну, так вот, я где-то читал, что это один из первых соборов, который построили тут в одиннадцатом веке после того, как отбили здешние земли у мавров.

— В начале двенадцатого века, — автоматически поправил Пинсон, будучи при этом не на шутку удивлен неожиданно глубокими познаниями командира. — Он был построен в честь святого великомученика Иакова, когда герцог Санчо Гордый завоевал эмират мавров под названием Мишкат. Это случилось в тысяча сто четвертом году.

— Вот как? Надо запомнить. Однако давайте вернемся к делу. Если фашисты откажутся от переговоров, я взорву собор. Поверьте, сеньор, я это сделаю. Если они решат взять собор штурмом, то очень дорого за это заплатят. Во всех смыслах.

— Как и заложники. Невинные люди, которых вы, товарищ, будете держать в соборе. Или их жизнями тоже можно пожертвовать ради высшего блага? — бессердечие собеседника столь возмутило Пинсона, что он не сдержался и повысил голос.

— Если среди заложников кто-нибудь погибнет, то это будет на совести фашистов! — возвысил голос усач, и Пинсон понял, что задел командира за живое. — Слушайте, профессор, не стройте из себя кисейную барышню! Вы прекрасно знаете, что такое идти на жертвы. Вы были министром, когда шла война. Вы подписывали приказы, раз за разом отправлявшие солдат на смерть. Бойни, которые не принесли нам ровным счетом ничего! Считайте, что теперь настал ваш черед отправляться на передовую. Ради победы, — саркастически добавил он.

Несколько секунд прошло в молчании.

— Аль карахо![5] — вдруг выругался командир и с досады со всей силы пнул росший рядом дикий нарцисс. — Профессор, я же все вам объяснил. Я действую в силу необходимости. Просто хочу вернуть своих бойцов домой.

«А он, оказывается, вовсе не чудовище, как я полагал, — подумал Пинсон. — Нет-нет, он не лишен человечности».

— Друг мой, мне показалось, я почувствовал в вашем голосе боль, — проникновенно произнес бывший министр, решив попробовать иной подход. — Я-то полагал, что вы безжалостный убийца, но, возможно, я ошибся. Мне кажется, я вас понимаю, сейчас вы готовы ухватиться за любую соломинку. Вы только хотите казаться жестоким. На самом деле, на мой взгляд, вы интеллигентный, цивилизованный человек, для которого словосочетание «честь офицера» не пустой звук. Я уверен — вам омерзительно то, на что вам приходится идти. Слушайте, может, мы сможем договориться? Помните, вы говорили о сотрудничестве? Я согласен и с радостью стану вашим заложником. Как вы сами говорите, моя жизнь не стоит и выеденного яйца. Быть может, я заслуживаю суда. Я готов нести ответственность за решения, которые принимал. Но прошу вас, пощадите моего внука и остальных. Так вы получите то, что хотите, но при этом на вашей совести не будет крови невинных.

К удивлению Пинсона, глаза усача полыхнули ненавистью.

— Вы меня не знаете, сеньор. Не надо считать, что я хоть чем-то похож на вас. Знаете, сколько я книг перелопатил? Я прочитал труды чуть ли не всех философов, которые когда-либо жили на земле, пока то, о чем мечтал, не отыскал в работах Маркса. И никакой я не интеллигент! Я обычный сельский учитель. И я не офицер! Я всего-навсего сержант. Просто сержант Огаррио, двадцать шестая рота Одиннадцатой дивизии Пятого корпуса. Номер партбилета «2575-Д». И офицера у нас тоже больше нет. Наш теньенте[6]погиб десять дней назад неподалеку от Гранады, когда мы минировали железнодорожный мост.

— Мне очень жаль, — немного растерянно произнес Пинсон.

— Отчего же? — прищурился усатый. — Вы ведь не были с ним знакомы. Впрочем, возможно, вы сочли бы его гораздо более покладистым. Куда мне до него. Вот он был интеллигентным, цивилизованным человеком, достойным коммунистом — для офицера. Он происходил из благородных, но я все равно считал его своим другом. И при этом он был дурак дураком. На мосту стояло охранение. Он пощадил одного фашиста. Пацан, сопляк — ну как такого убьешь, жалко же. Вот какой у нас великодушный командир. Был. Сама человечность. А пацан, которого командир пожалел, гранату в кармане прятал. Чеку выдернул, под ноги кинул и бежать. Чтобы спасти наши жизни, теньенте бросился на гранату и закрыл ее своим телом. Пацан, как вы понимаете, далеко не убежал. У моих ребят тоже гранаты водятся. Поймали этого пацана, сунули ему лимонку в штаны и сбросили с моста. А потом я всадил пулю в голову нашего теньенте — моего друга. Максимум, что мы могли для него сделать. Единственно возможный в тех обстоятельствах акт милосердия. Он никак не мог умереть, притом что его кишки взрывом разметало по шпалам. Я оставался рядом с его телом, пока не пришел поезд. Тоже своего рода дань уважения. Когда я подорвал мост, командир, пусть и мертвый, был рядом со мной. Он бы обрадовался, узнав, что мы отомстили за него врагу. Увы, дело происходило в воскресенье, и в поезде, кроме солдат, ехали еще и крестьяне из окрестных деревень. Везли животинку на рынок. А мы их всех — вместе с поездом и солдатами — на дно ущелья. А ведь в поезде были женщины. И дети. А потом мы покидали в ущелье и наших погибших. В том числе и теньенте. А что еще прикажете делать с трупами? Так что не рассказывайте мне про интеллигентность, цивилизованность и ваши буржуазные ценности. Они не имеют для меня никакого значения.

Пинсон услышал, как кто-то сплюнул, и, опустив взгляд, увидел на своем ботинке сгусток кровавой мокроты. Профессор и не заметил, как к ним с командиром приблизился комиссар. Леви слышал их разговор и теперь презрительно смотрел на бывшего министра.

— Рассредоточиться, — приказал Огаррио бойцам. — Смотреть в оба, самолеты могут показаться в любую минуту. Сейчас мы окажемся на открытой местности. Там мы будем как на ладони, а до заката еще часа три. В долине пойдем через рощи под прикрытием апельсиновых деревьев. Пока не стемнеет, от дороги держимся подальше.

Отряд вновь двинулся в путь. Стояла тишина, нарушавшаяся лишь свистом ветра и эпизодическими взрывами детского смеха, раздававшегося всякий раз, когда Фелипе показывал очередную смешную диковинку Томасу, все так же сидевшему у него на плечах.


С наступлением темноты профессора передали под ответственность комиссара Леви, который связал ему руки за спиной и погнал впереди себя. «Ну как тут сбежишь? — в отчаянии думал Пинсон. — Шансы — нулевые».

Около полуночи они устроили привал на заброшенной ферме. После трапезы командир дал два часа на сон. Вместо того чтобы пойти спать, комиссар, сев за стол и положив рядом с собой пистолет, принялся корявым почерком писать в блокноте рапорт. По всей вероятности, он делал это ежедневно.

Пинсон был слишком возбужден, чтобы уснуть. Он сидел на колченогом стуле у огня, а на его коленях беспокойным сном спал Томас, закутанный в грубое одеяло Фелипе. Из темноты до профессора доносился храп бойцов. Некоторые из них, мучимые кошмарами, стонали. В какой-то момент Пинсону показалось, что он узнал голос Огаррио. Повернув голову, бывший министр увидел, что сержант, спавший неподалеку от него, резко откинул одеяло и сел: лицо искажено ужасом, лоб — весь в бисеринках пота. Постепенно гримаса страха сменилась озадаченным выражением. Огаррио посмотрел на часы и уже через несколько секунд снова крепко спал.

Пинсон вновь терзался муками совести. Ему не давали покоя слова командира. Огаррио и не подозревал, насколько близко был к истине, попав в самое яблочко. Ведь сколько он, Пинсон, рассуждал о великодушии, о принципах, которыми нельзя поступаться! И при этом ставил подписи на приказах, обрекавших людей на смерть. Простые солдаты, вроде Огаррио, имели полное право считать его предателем.

Целесообразность. Конвеньенсия. Это слово, бесконечно повторяясь, звучало в мозгу Пинсона, словно эхо рокочущего храпа спящих бойцов.

Быть может в том, что случилось с ним сегодня, есть высшая справедливость? Огаррио явился словно палач, посланный самой судьбой, покарать Пинсона за преступления, в которых он, Пинсон, давно уже признал себя виновным. «Я заслуживаю смертного приговора, и сержант приведет его в исполнение», — думал профессор. Они оба с Огаррио прекрасно понимали, что если он, Пинсон, попадет в руки фашистам, то его расстреляют. И поделом. Постыдный конец позорной жизни.

Если ценой его смерти можно спасти бойцов, он на это готов. Пусть они и сталинисты, но все же они солдаты, как и его сын. «Быть может, пожертвовав собой, я хотя бы частично искуплю вину за ошибки, допущенные за всю свою бессмысленную жизнь, — думал Пинсон. — Вдруг мне хотя бы так удастся расплатиться за смерть Рауля». Однако в глубине души профессор понимал, что фашисты ни за что не пойдут на переговоры. Франко, по сути дела, современный крестоносец, считающий, что он ведет священную войну. Если республиканцы шли в бой с криком «Но пасаран!», то у фашистов относительно своих врагов было другое кредо: «Безоговорочная капитуляция и заслуженное возмездие». Совершаемые зверства, без которых не обходилась ни одна победа фашистов, наглядно свидетельствовали об их фанатизме. А фанатики не идут на переговоры. Беда заключалась в том, что у Огаррио не останется выхода, и он в итоге подорвет собор вместе со всеми заложниками. Сержант — идейный сталинист, и он не готов идти на компромиссы.

«Да, я готов принести себя в жертву, — лихорадочно размышлял Пинсон, — но что это даст? Ничего. Надо как-нибудь помешать сержанту воплотить в жизнь свой план. Речь идет не только о моей жизни. На карту поставлены судьбы многих других невинных людей». Он опустил взгляд на взъерошенную голову внука. Томас… Он еще ведь и жить толком не начал. И его внук станет жертвой ненависти, от которой сейчас захлебывается несчастная Испания? Нет, он, Пинсон, не может такого допустить. Не может и не допустит.

Вдруг перед мысленным взором профессора возник образ Рауля — таким, каким он запомнил сына в миг их последней встречи на вокзале, когда Рауль снова уезжал на фронт после второй, и последней, увольнительной. Пинсон вспомнил решительное выражение лица Рауля, когда тот высунулся из окна вагона, чтобы проститься. Рауль прекрасно осознавал, что едет на войну, где может погибнуть, но при этом, судя по лицу, он был преисполнен уверенности, что поступает правильно. Для него готовность жертвовать собой представлялась естественной. И вот теперь Пинсону казалось: он чувствует то же, что и сын.

Пинсон сам не заметил, как задремал. Ему приснилось, что он снова стоит на платформе у вагона, а Рауль смотрит на него из окна вагона. Пинсону почудилось, что Рауль знает, о чем думает отец. Глаза молодого человека блестели, а губы расплылись в ироничной улыбке. Так случалось всегда, когда он брал верх над отцом в спорах о политике. Пинсон почувствовал, как его сердце переполняет радость. К нему внезапно пришло осознание того, что Рауль простил его и готов дать еще один шанс.

Но что ему предпринять? В данный момент они с Томасом в безвыходном положении. «Что мне делать?» — умоляющим голосом обратился Пинсон к сыну, но тут паровоз дал свисток, и поезд тронулся.

Рауль лукаво улыбнулся. И снова Пинсон узнал столь родное выражение лица. Так сын улыбался, когда знал ответ на вопрос, а он, Пинсон, профессор, ученый с мировым именем, — нет. Как и раньше, он бросал отцу вызов, ставил перед ним задачу отыскать ответ самостоятельно…

Пинсон резко проснулся. Вокруг него по-прежнему храпели бойцы. Живот будто бы свело, а в висках стучало. Ощущение было знакомым. В последний раз оно посещало его давно, в дни предвыборной гонки. Ощущение было зарождающимся чувством решимости, в те давние времена — реакцией на беспардонную наглость конкурента в выборной гонке. Как правило, на следующий день Пинсон произносил столь зажигательную речь, что не оставлял от оппонента и мокрого места. Профессор посмотрел на Огаррио холодным изучающим взглядом. Никаких компромиссов с этим человеком у него быть не может. Он убил Лупиту. Он угрожал его внуку. «Следует быть умнее, — подумал Пинсон, — сейчас у него на руках все козыри. Ничего, надо держать ухо востро и ждать удобного момента. Пока буду строить из себя покладистого малого. Как только подвернется возможность, я отомщу».

Сидевший за столом комиссар захлопнул записную книжку и повернулся в сторону Пинсона. Глаза Леви за стеклами очков холодно смотрели на профессора. Мгновение спустя комиссар отвернулся и застучал кулаком по столу. Бойцы стали просыпаться и готовиться к выступлению.

***

В Средние века Сиудадела-дель-Санто являлся важным городом, а в мавританскую эпоху — могучим эмиратом. В его центре возвышался утес, и после того, как христиане захватили город в самом начале Реконкисты, они построили на этом утесе замок, а рядом с ним — собор. В XVI веке Филипп II перестроил его, превратив в подлинный шедевр барочной архитектуры. Храм, воздвигнутый в честь великомученика Иакова, стал центром паломничества, одним из самых почитаемых испанской католической церковью святилищ — символ победы Крестовых походов, вернувших Испанию в лоно христианства. Над вершиной утеса гордо вздымались купола, контрфорсы и шпили собора. К стенам его жались несколько мужских и женских монастырей, а также здание семинарии. Все это находилось под защитой небольшой крепости, которую построили на месте старого замка. Город вокруг утеса быстро рос и богател.

Когда Пинсона посещали мысли о былом величии Сиудадела-дель-Санто, ему всегда становилось грустно. Пока бойцы в предрассветных сумерках проверяли оружие, а сержант Огаррио изучал окутанный полумраком собор, профессор размышлял о том, как богатый город, крупный торговый центр с появлением железных дорог, пришедших на смену гужевому транспорту, превратился в глухую провинциальную дыру. Банки закрылись, особняки стояли заброшенными, медленно приходя в негодность. Теперь тут жили одни крестьяне, что возделывали поля, раскинувшиеся за разваливающимися крепостными стенами, которыми когда-то был обнесен город. Отряду Огаррио числом в тридцать человек не составит никакого труда его захватить. Городом руководит совет анархистов, учрежденный в самом начале революции. Ополчения нет. Есть, конечно, нескольких пожилых полицейских да пара охранников, которые сторожат бывшую хлебную биржу, превращенную в тюрьму. Туда после начала войны перевели монахов и монахинь, ранее обитавших в цитадели на утесе. Но будут ли эти полицейские и охранники сопротивляться? Вряд ли. Пинсон искренне надеялся, что кровопролития удастся избежать.

Огаррио приказал своим бойцам встать вокруг него и принялся отдавать команды. Группами по шесть человек они стали покидать оливковую рощу, один за другим исчезая в полумраке. Затем сержант проверил револьвер и подошел к Пинсону с внуком.

— Думаю, мы не заставим вас долго ждать, — сказал командир. — Оставайтесь здесь с комиссаром и рядовым Муро. Твоим амиго, — он потрепал Томаса по волосам. — Фелипе приглядит за тобой. Поиграете вместе. Правда, Фелипе? И не бойся, если услышишь выстрелы. Понял, малыш? Это просто мы, взрослые, балуемся. — Отвернувшись от мальчика, Огаррио отвел Пинсона в сторону и, стараясь говорить как можно тише, добавил: — Больше я никого не могу оставить с вами. Не делайте глупостей. Не пытайтесь сбежать. Стоит вам дернуться, и Леви вас с внуком пристрелит. Ему и так неймется отправить вас на тот свет, — командир чуть помедлил, кивнул и хлопнул профессора по плечу, — не дайте ему такой возможности. Энтьендес?[7] — Он повернулся и, кинув напоследок взгляд через плечо, поспешил вслед за своими бойцами.

Вокруг было тихо. И вновь Пинсону не удалось поймать тот момент, когда зазвучало птичье пение. Минута, другая, и к первой птахе присоединилась вторая, а за ней и третья. Оливковую рощу озарили первые рассветные лучи, длинными полосами на земле пролегли тени деревьев. Фелипе и Томас, хихикая, играли в прятки. Комиссар, хмуро глядя на Пинсона, держал его под прицелом своего пистолета.

Через некоторое время началась беспорядочная стрельба, которая стихла через пять минут. Потом тишину прорезал одинокий протяжный вопль. Он быстро оборвался, но при этом все же успел до смерти напугать Томаса. Мальчик бросился прочь от Фелипе, пытавшегося отвлечь его кусочком копченой колбасы. Рыдая, Томас кинулся в объятия дедушки.

— Ну-ну, все будет хорошо, вот увидишь, все будет хорошо, — твердил Пинсон, гладя внука по голове.

— Я хочу к маме и к папе, — всхлипывал Томас.

— Знаю, — прошептал профессор. — Я тоже.

Комиссар с обеспокоенным видом вскочил и устремил взгляд в сторону города. Раздались три отрывистых свистка. Потом сигнал повторился еще два раза. Леви повернулся к пленникам, и они впервые увидели на его лице некое подобие кривой улыбки.

— Город наш, — промолвил он. — Давайте, поднимайтесь. Сейчас вы увидите, что происходит, когда мы отбиваем город у анархистов.


На мощенных камнем улицах они не встретили ни одной живой души. Двери домов стояли нараспашку. Некоторые двери, судя по их виду, были явно выбиты, другие сорваны с петель. Свернув на широкий проспект, где располагалось большинство городских магазинов и ресторанов, под указателем «Булева де Испания» они увидели труп полицейского, лежавшего на тротуаре. Его фуражка валялась рядом в луже крови. Пинсон закрыл ладонью глаза Томаса. Слишком поздно.

Впереди, между двумя зданиями, некогда являвшимися банками, находилась арка, что вела на площадь, называвшейся Пласа-дела-Реконкиста. Как раз туда и согнали горожан. Часть из них была в ночном белье — по всей видимости, несчастных вытащили прямо из постелей. Мужчины, женщины и дети испуганно жались друг к другу в кольце наставивших на них винтовки солдат.

Командир стоял в самом центре площади и разговаривал с толстяком в малиновой пижаме, который подобострастно кивал в ответ на каждую фразу, сказанную Огаррио. Пинсон ничуть не удивился этой картине. Он знал Рамона Сулуагу еще с довоенных времен, когда тот занимал пост городского алкальде[8]. Когда возникла необходимость, мэр-консерватор в один миг отказался от своих прежних политических взглядов. Стоило смениться власти, как он тут же стал председателем революционного совета, уверяя всех, что всю свою жизнь являлся убежденным анархистом. А теперь, по всей видимости, он пытался убедить Огаррио, что предан коммунистической идее.

— Стоять, — отрывисто произнес Леви, держа в руках карту города. — Нам сюда.

— Но сержант велел нам… — удивленно начал Фелипе.

— Я комиссар и представляю здесь партию. Приказ ты слышал. Выполнять!

Они свернули с проспекта на улицу Святого Иакова. Двое бойцов из отряда Огаррио лениво прохаживались возле хлебной биржи. Они курили, нежась в лучах утреннего солнца.

— Это тюрьма? — отрывисто спросил Леви, кивнув на здание.

Бойцы озадаченно посмотрели на него.

— Отвечай, Бесерра! Я с тобой разговариваю. Доложи обстановку.

Бойцы переглянулись.

— А чего тут докладывать, — пожал плечами Бесерра. — Когда мы досюда добрались, охрана уже сбежала. В камерах полно монахов с монахинями. Они молятся.

— Почему вы их не сторожите? Это же реакционные элементы, предатели, пятая колонна.

— По мне так, они совершенно безобидны. Кроме того, они же под замком. На, держи, — солдат кинул комиссару связку ключей. — Если ты так беспокоишься, можешь пойти и поглядеть на них сам. И смотри, комиссар, не озорничай. Среди монахинь есть и молоденькие, причем парочка очень даже ничего собой.

— Наглеешь, Бесерра? Я это запомню. Настоятельно рекомендую одуматься. Останешься с Муро. Будешь с ним охранять наших пленников, — он кивнул на Пинсона с Томасом. — Мартинес, — повернулся комиссар к товарищу Бесерры, — пойдешь со мной. — С этими словами он скрылся за дверью.

Мартинес, молоденький солдатик, судя по его виду, ровесник Фелипе, пожал плечами и, выкинув окурок, отправился за комиссаром. Бесерра, показав вслед Леви неприличный жест, улыбнулся и посмотрел на оставшуюся перед тюрьмой троицу.

— Ну как, Фелипе? — спросил он. — Нравится работать нянькой?

— Да пошел ты!

Солдаты принялись шутливо препираться. Пинсон не стал их дальше слушать. Он прекрасно знал, что ждет комиссара внутри тюрьмы. Вскоре после начала войны, когда Пинсона только назначили на должность министра средств массовой информации, он отправился с инспекционной поездкой по югу страны. Когда профессор заехал в Сиудадела-дель-Санто, Сулуага устроил ему экскурсию по тюрьме. Лица духовного звания, как и во всей республике, были помещены под арест, будучи объявленными антисоциальными элементами, однако Сулуага буквально из кожи лез, силясь подчеркнуть, что стремится не наказать, а перевоспитать заключенных. Пинсон побывал на уроках, которые вели молоденькие школьные учительницы. На этих уроках они всячески превозносили достоинства коммун. Юные преподавательницы показались профессору ужасно наивными, а их лекции совершенно бесполезными. И все же Пинсона приятно удивило то, насколько гуманно обращаются с заключенными — особенно в городе, где месть являлась делом обыденным. Как жаль, что подобное отношение к узникам было невозможно по всей Испании.

Сейчас профессора очень беспокоил внук. С тех пор как Томас увидел труп полицейского, с лица мальчика не сходила мертвенная бледность. Крепко вцепившись в руку деда, он держался за нее, не желая отпускать. Чтобы отвлечь мальчика, Пинсон ткнул пальцем в старое здание, стоявшее дальше по улице.

— Видишь тот дом, Томас? Вон тот, с красной крышей. Когда я был таким, как ты, там жила моя тетя Роза. Она была старенькой, и мы ходили к ней пить чай. Мы надевали самые красивые наряды…

Из тюрьмы донесся выстрел. Оба бойца замерли. Секунд через тридцать раздался еще один.

— Ходер![9] — процедил сквозь зубы Бесерра, схватив винтовку.

Еще один выстрел, и еще один, и еще, а потом — снова тишина.

— Патроны кончились, перезаряжает, — пояснил Бесерра. — Муро, пригляди за стариком. Я сбегаю за Огаррио.

Его ботинки застучали по мостовой, и будто аккомпанируя им, снова зазвучали выстрелы.

Фелипе, вытаращив от страха глаза, навел ружье на Пинсона с Томасом и трясущимися руками попытался передернуть затвор. Боец тяжело дышал. Пинсон увидел, как у солдата по подбородку течет струйка слюны. Профессор поднял руки. Внутри тюрьмы один за другим грохнуло сразу два выстрела.

— Не волнуйся, Фелипе, — промолвил Пинсон, стараясь говорить как можно более спокойным голосом, — мы никуда не собираемся убегать. Вот смотри, сейчас мы сядем на мостовую. — Профессор наклонился к внуку, который по-прежнему крепко держал его за ногу. — Не бойся, Томас. Фелипе не сделает нам ничего плохого. Видишь? Все в порядке. Мы никуда не убежим. Все будет хорошо.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Фелипе и плачем Томаса. Пинсон искренне надеялся, что выстрелов больше не будет, но они снова возобновились, с интервалом полминуты — минута. Профессор понял, что Леви и Мартинес принялись за следующий этаж. Он вспомнил, как сам ходил по этой тюрьме. Перед его мысленным взором предстали лица заключенных каждой из камер. Выстрелы все гремели и гремели.

Кошмар, казалось, никогда не закончится.

Потрясенный глубиной собственного бессилия, профессор сидел, погрузившись в оцепенение, когда услышал, как по улице кто-то бежит. Грохоча коваными ботинками, к тюрьме с пистолетом в руках несся сержант Огаррио, а за ним — Бесерра и еще четверо солдат. Когда они подбежали к двери, из-за нее показался комиссар Леви, отряхивавший рукав шинели. Пинсон увидел на его лице знакомую кривую улыбку:

— Вот и вы, сержант. Рад сообщить вам, что теперь, благодаря мне, в Сиудадела-дель-Санто нам можно не опасаться удара в спину. Угроза со стороны пятой колонны устранена.

Выпучив глаза, Огаррио уставился на него. Мгновение спустя он кинулся внутрь, оттолкнув с дороги Мартинеса, который стоял на пороге бледный как полотно. Еще минута, и из тюрьмы раздался преисполненный ярости рев.

Выйдя из тюрьмы, командир медленно подошел к комиссару, который, взяв у Мартинеса флягу с водой, пытался смыть с рукава кровавое пятно. Некоторое время Огаррио молча наблюдал за Леви. Вдруг он схватил комиссара за шиворот и со всей силы толкнул на гранитную стену. Круглые очки полетели на камень тротуара. Звякнули разбитые стекла. Развернув Леви к себе, Огаррио ударил его по лицу и под дых, а когда тот упал, от всей души два раза двинул ему ногой между ног.

— Это были мои заложники, — тихо произнес сержант. — Твою мать, это были мои заложники! — взревел он. Повернувшись спиной к комиссару, Огаррио сжал кулаки и, закрыв глаза, задрал голову к небу. Затем он ткнул пальцем в Мартинеса. — Ты… ты сын осла и шлюхи! Почему ты его не остановил? Двадцать четыре монахини и восемь священников! А ты просто стоял и смотрел!

— Но, сержант, он… он же комиссар…

По всей видимости, Огаррио потребовалось приложить максимум усилий, чтобы сдержаться.

— Я знаю, — сказал он и похлопал Мартинеса по плечу, — он мудак. Всё, проехали. — Командир кинул презрительный взгляд на Леви, который, с трудом встав на четвереньки, шарил по мостовой в поисках очков. Из разбитого носа комиссара шла кровь. — Помоги ему привести себя в порядок, — приказал Огаррио Мартинесу, — считай это наказанием за то, что повел себя как ослиное говно. — Внезапно командир вспомнил о Пинсоне. — Мне очень жаль, что ваш мальчуган стал свидетелем всего этого. Вы в порядке?

— Вы еще спрашиваете? Если человек, сражающийся за Республику, совершает такие зверства… Я потрясен. Какой еще реакции вы от меня ждете? Впрочем, ладно… Ну и откуда теперь вы собираетесь брать ваших заложников?

— Что-нибудь придумаю, — протянул сержант. — Муро, отведи профессора с внуком на площадь. — С этими словами он двинулся к центру города.

— Сержант Огаррио! — неожиданно раздался вопль комиссара. Леви с трудом поднялся на ноги и теперь, пошатываясь, стоял, размахивая пистолетом. — Вы напали на представителя партии при исполнении. Вы прекрасно знаете, что я выполняю приказы Сервисно де Инвестигасион Милитар. Согласно инструкциям, я обязан обезвреживать контрреволюционные элементы. Эта моя главная задача, и она важнее всего остального. Своим поступком вы бросили вызов партии и государству. Это измена. Властью, данной мне, я отстраняю вас от командования. Вы арестованы.

Огаррио, даже не подумав сбавить ход, едва удостоил его взглядом через плечо.

Грохнул выстрел. Пуля просвистела мимо сержанта и попала в фонарь. Командир развернулся к противнику. Глаза усача насмешливо смотрели на комиссара. Еще один выстрел. На этот раз пуля ударила в брусчатку у ног командира и, срикошетив, выбила оконное стекло. Леви вытер взмокший лоб и снова прицелился. В этот момент дула двух винтовок полыхнули огнем. Комиссара отшвырнуло к стене, и он медленно сполз на землю, оставив на граните кровавый след. Бесерра и Мартинес опустили оружие. Из стволов вился дымок.

— Ну и какой от этого прок? — ядовито осведомился Огаррио. — Мне нужны заложники! Заложники!

Томас разразился безудержными рыданиями.

***

Атмосфера на площади накалилась. Если прежде горожане покорно сидели на земле, то теперь мужчины орали и размахивали кулаками, а женщины либо кричали, либо плакали. Огаррио находился в самом центре площади. Рядом трое его бойцов пытались скрутить какого-то разозленного здоровяка. Председатель городского совета стоял на коленях, по его толстым щекам градом катились слезы.

Чтобы унять гвалт, сержант пальнул три раза в воздух. Испуганные голуби оглушительно захлопали крыльями. Сорвавшись с ветвей вязов, они принялись безумно кружить над головами людей.

— Двадцать женщин. Десять мужчин! — заорал Огаррио. — Вот и все. Я большего не прошу. Им не причинят никакого вреда. Я забираю их с собой, чтобы подстраховаться. Чтобы вы вели себя здесь как надо. Когда мы через несколько дней уйдем, заложники вернутся по домам. Граждане, не сопротивляйтесь! Или вы хотите публичных экзекуций? Если что, я начну с председателя вашего городского совета.

Толпа угрюмо уставилась на сержанта. Слышались всхлипывания женщин. У кого-то ребенок заходился плачем.

— Так-то лучше, — удовлетворенно кивнул Огаррио. — Кто станет заложником — мне плевать. Можем сами выбрать. А коли хотите, пусть пойдут добровольцы. Решать вам.

На площади воцарилась тишина. Наконец из толпы вышла старуха в черном вдовьем наряде. Молодой человек, стоявший рядом, пытался ее удержать, но старуха лишь отмахнулась от него. Бесерра с почтением взял ее под руку и помог присесть на ступени у фонтана.

— Спасибо, — кивнул командир, — один заложник у нас есть.

От толпы отделился седоусый старик в берете. Он с гордым видом подошел к старухе у фонтана, сел рядом с ней, устремив куда-то вдаль спокойный взгляд. Старуха взяла его за руку. За ними последовал молодой человек в пастушьей безрукавке. Несколько женщин на площади заголосили. Затем к фонтану, беспечно вскинув голову, вышла рыжеволосая красотка лет тридцати с ярко накрашенными губами. По толпе прошел ропот. Повисла пауза. Огаррио нетерпеливо ходил из стороны в сторону. Через минуту-другую к заложникам присоединилась дама средних лет со своей дочерью. Через четверть часа у фонтана сидел двадцать один человек.

— Что, больше нет желающих? — выкрикнул Огаррио, после чего повернулся к Бесерре: — Нам нужно еще девять женщин. Желательно помоложе. Некоторым монахиням было лет двадцать или около того.

— Но, сержант, у большинства из тех, кто у нас остался, есть дети, — промолвил Бесерра.

— Так пусть возьмут своих сраных детей с собой, — прорычал сержант.

Последовали новые вопли, ругань и плач, но Огаррио добился своего. Бойцы выдернули из толпы хорошенькую молоденькую женщину, отшвырнув ударами прикладов пытавшегося оказать сопротивление мужа. Жестокость солдат произвела необходимый эффект ушата холодной воды. Еще восемь женщин — и с ними шестеро детей — присоединились к пленникам без всякого сопротивления.

— Спасибо, граждане! — крикнул Огаррио. — Как я уже сказал, вам нечего опасаться. Заложникам не причинят никакого вреда. Ну а пока мои бойцы пройдутся по вашим домам: нам требуется провизия, и вы нам ее дадите. Мы оставим вам достаточно, исходя из ваших нужд, после чего больше вас не потревожим.

Немного времени спустя Пинсон с внуком уже поднимались по крутым ступенькам, ведущим к цитадели. Впереди них шагали тридцать несчастных заложников. Огаррио кивнул на них и произнес, обращаясь к Пинсону:

— Им нужен лидер, и они будут искать его в вашем лице. Когда-то вы слыли серьезной шишкой в здешних местах. Ну что ж, настало время показать, чему вы научились, став политиком. Когда попрут фашисты и завяжется бой, люди будут напуганы.

— Когда вы обратились к народу, там, на площади, потребовав добровольцев, вы не сочли нужным упомянуть, что на город в ближайшее время нападут, — сухо заметил Пинсон.

— А зачем зря сеять лишнюю панику? — пожал плечами сержант. — Они и так скоро всё сами узнают.

— Вы ведете себя недостойно, — покачал головой профессор. — Вы забыли о долге. Эти люди… Они же не являются вашими классовыми врагами. Они такие же крестьяне, как и вы. Они ни в чем не повинны.

— Сеньор, ни в чем не повинных людей не существует. Вот смотрите, когда им было удобно, они называли себя анархистами. Тот жирный алькальде пытался убедить меня в том, что он коммунист. Да стоит нам отвернуться, и они тут же поднимут фашистское знамя. Скажете, нет? Я вообще считаю, что всякий и каждый является врагом, пока не докажет обратное. Что же касается моего долга… Мой долг — вернуть своих солдат домой. Я вам уже об этом говорил. Других долгов у меня нет.

— Вы же прекрасно понимаете, что ваш план не сработает, — попробовал переубедить его Пинсон. — Вы напрасно ставите на карту человеческие жизни. Фашисты никогда не пойдут с вами на переговоры. Если бы у вас были в заложниках монахини и священники… Ну и… Если бы у генерала, преследующего вас, были бы сердце и совесть, хотя о таких я не слышал… Одним словом, при всех этих условиях у вас имелся бы шанс. Теоретически. Но ни монахинь, ни священников у вас больше нет, а крестьян ваши враги презирают. Ими запросто пожертвуют.

— С чего вы взяли, что у меня больше нет монахинь и священников? — воинственно произнес Огаррио.

Он остановил шедшего рядом с ним Мартинеса, который с трудом переставлял ноги, согнувшись под тяжестью увесистого мешка. Достав из ножен кинжал, сержант надрезал грубую ткань, сунул в дыру руку и вытащил коричневую сутану. Покопавшись еще, он вытянул какую-то заляпанную кровью белую тряпицу.

— Как вы думаете, что это такое? — осведомился сержант, сунув ее под нос Пинсону.

Пинсон с первого же взгляда узнал монашеский чепец.

— Я изменил наказание Мартинесу за убийство Леви, — пояснил Огаррио. — Я приказал ему раздеть мертвецов.

— Вы безумец, — содрогнувшись, прошептал Пинсон. — Вы само воплощение зла.

— Ошибаетесь, — произнес сержант, чье лицо внезапно сделалось грустным. — Это не я злой. Просто жизнь такая. А я… Я просто солдат. Воюю, как умею. Служу партии и стране как могу.

Далее они шли в молчании. Поднявшись на вершину, Пинсон сощурился — столь ослепительно-белоснежными показались ему бастионы. Отряд прошел через средневековые ворота и оказался на окруженной зданиями покатой площади. Слева находились сложенные из красного кирпича парапеты форта Филиппа II. А впереди, нависая над всем, словно великан над карликами, вздымался собор Святого Иакова. Его украшенный статуями фасад сиял на фоне бескрайнего синего неба подобно брильянту.

Солдаты уже успели развести бурную деятельность. Заложники стояли, сбившись в кучку, а трое солдат сдвигали огромный засов на храмовой двери, украшенной резными изображениями святых. Другие солдаты тащили в форт припасы, а дозорные поднимались наверх по истертым ступеням парапетов.

— Простите, сеньор, но я не вижу смысла продолжать наш спор, — произнес Огаррио. — Мы пришли.

***

Пинсона ужасала мысль о том, что они с внуком стали заложниками, но при этом профессор был рад, что теперь Томас оказался в компании других детей. Фелипе, приставленный к ребятне, оказался настоящим кладезем самых разнообразных игр. Салки в одной из боковых часовен, классики в глубине нефа, веселые детские вопли и смех привносили некое подобие обыденности и нормальности в то сюрреалистическое положение, в котором оказались заложники.

Удивляло и другое. Как это ни странно, но все очень быстро смирились с произошедшим. Когда солдаты загнали их в мрачный собор и захлопнули двери, никто и не подумал удариться в панику. Горожане разделились. Каждый выбрал себе скамью или альков — свое отдельное укромное местечко, расстелив там одеяла, изъятые у других местных жителей по приказу Огаррио. От внимания профессора не ускользнуло и то, что в обществе заложников сразу же сложилось некое подобие социальной иерархии. На роль лидеров выдвинулись три человека: величественная пожилая дама, первой вызвавшаяся стать заложником; седоусый старик с добродушным лицом, вышедший к фонтану вторым, и молодой человек в пастушьей безрукавке, ставший третьим по счету добровольцем. Все остальные будто бы невольно тянулись к ним. Старик взял на себя роль организатора. По его инициативе в одном из боковых приделов устроили кухню, а за колоннами — туалет. Он же позаботился о том, чтобы женщины с маленькими детьми разместились поудобнее и ни в чем не нуждались. Молодой человек в пастушьей безрукавке был угрюм и держался особняком, хотя все, кто проходил мимо, приветствовали его вежливым кивком. Однако наибольшее почтение люди выражали старухе. По одному, по два они подходили к ней и садились подле нее, словно само ее присутствие вселяло в них бодрость духа.

У Пинсона начало складываться впечатление, что его сторонятся. Но почему? Неужели потому, что заложники видели, как он разговаривает с Огаррио? Или им противен тот факт, что он был министром и входил в состав правительства? Может, он для них чужой? Может, они его боятся?

— Вы не возражаете?

Пинсон повернул голову и увидел перед собой рыжеволосую молодую женщину, которая вызвала ропот среди горожан, когда вышла, чтобы присоединиться к кучке добровольцев. Не дождавшись ответа, рыжеволосая села рядом с профессором.

— А ведь мы знакомы.

— Неужели? — озадаченно нахмурился Пинсон. — Что-то я никак не могу…

— Ну конечно, с чего бы вам меня помнить, — искренне рассмеялась женщина. — Мы с вами виделись, когда вы приезжали к нам с официальным визитом. Вы тогда были министром. Вы еще заглянули в тюрьму, когда я там преподавала монахиням основы анархизма.

— Ну да, — промямлил Пинсон. — Теперь я точно вспомнил.

— Врете, — рассмеялась она, отчего веснушки словно заплясали на ее лице. Рыжеволосая махнула рукой в сторону остальных заложников. — Согласитесь, наши товарищи по несчастью не слишком дружелюбны. Возьмем, к примеру, меня. Я поселилась в городе еще до войны. Как я уже говорила, устроилась тут учительницей. И вот ведь все равно меня считают здесь чужой. Я для них экстраихера[10]. Сволочи. Считают меня шлюхой. И все потому, что у меня был роман с одним из ополченцев. Забавно, они считают себя анархистами, но при этом категорически против свобод и вольностей, которые предусматривает анархизм. Стоило моему любовнику уйти на войну, от меня все отвернулись. К тому моменту я уже была от него беременна. Прошу меня извинить. Моя прямота вас смущает?

— Нет-нет, отнюдь, — покачал головой профессор, будучи все же несколько ошарашен от того, что рыжеволосая решила вдруг излить душу ему, совершенно постороннему человеку. — А ваш ребенок… ваше дитя… Он… Она…

— Он, — уточнила женщина, — у меня родился мальчик. Очень красивый, — по ее лицу скользнула тень, — он умер от тифа. Два года не успело исполниться. — Рыжеволосая нашла в себе силы улыбнуться. — Этого местные мне тоже не простили. Мало того что шлюха, так в добавок еще и плохая мать. Куда ни кинь, всюду клин. Верно я говорю? — несмотря на небрежный тон, от внимания Пинсона не ускользнула дрожь в ее голосе.

— Примите мои соболезнования, — проговорил профессор.

— Что поделаешь, это жизнь, — пожала плечами женщина, — надо стиснуть зубы и двигаться вперед. Впрочем, я бы не отказалась очутиться где-нибудь подальше отсюда.

— Вы никогда не думали вернуться домой?

— В Гранаду? — фыркнула рыжеволосая. — Она практически сразу очутилась в руках фашистов. Похоже, я тут застряла надолго. Верно я говорю? Никуда мне отсюда не деться.

Повисло неловкое молчание. Казалось, женщина внимательно изучает окружающие алтарь фрески.

— Скажите, — промолвил Пинсон, — а кто эта старуха в черном платье и красном платке? Похоже, люди относятся к ней с большим почтением.

— Кто она такая? — Рыжеволосая немного помолчала. — Поскольку в ближайшее время никуда нам друг от друга не деться, расскажу-ка я вам о сливках нашего общества. Это бабушка Хуанита. Ее сын командовал отрядом ополчения, который город отправил на Арагонский фронт. Сын погиб в битве при Бельчите. Так что она мать героя. Небожительница. Святая. По крайней мере, таковой она себя считает. Глаз у нее алмаз, и ничто не ускользает от ее внимания, так что советую держать с ней ухо востро. Старика, что с ней, зовут Эктор Гарсия. Он был алькальде до того, как его сменил на этом посту Сулуага. Человек достаточно приличный, но Хуанита держит его на коротком поводке.

— А в пастушьей безрукавке? — поинтересовался профессор.

— Это Пако Куэльяр. Заседает в городском совете. Он говнюк.

— Ясно, — неприкрытая ненависть в голосе женщины смутила Пинсона. — Что ж, благодарю вас…

— Де нада[11]. Добро пожаловать в Сиудадела-дель-Санто, — она горько рассмеялась, после чего, сощурившись, глянула на Томаса, игравшего неподалеку от алтаря. — А это ваш внук? Бедняжка, — рыжеволосая внимательно посмотрела на Пинсона. — Если хотите, буду вам помогать заботиться о нем. Как его зовут?

— Томас, но я даже не смею просить вас…

— Отчего же? Вы тут один. Совсем как и я, — женщина кивнула на других заложников. — Ни один из них никогда не протянет вам руку помощи. Думаете, они хоть раз помогли мне? Как же! Ладно, если хотите, давайте заключим сделку. Я так подозреваю, вам известно о происходящем куда больше, чем другим. Кто знает, вдруг вы сможете мне помочь, если дело примет крутой оборот? Ну а я в знак признательности присмотрю за Томасом. Согласны? Все по-честному. Пресвятая Богородица, как же мне страшно, — рыжеволосая сунула руку в карман юбки и достала пачку сигарет. — Курить будете? — она извлекла блеснувшую металлом зажигалку. Звякнула крышка. — «Зиппо», — пояснила женщина и нервно рассмеялась. — Подарок от моего ополченца.

— Благодарю вас, сеньора, — покачав головой, улыбнулся Пинсон. — Вот если бы вы предложили мне сигару… Впрочем, я бы и в этом случае, скорее всего, отказался. Мы же все-таки в церкви. Хотя я и не христианин, но предрассудки и воспитание… Привычки, впитанные с молоком матери… Сами понимаете, — развел руками профессор. — Глупо, правда?

— Ну, я-то, слава Богу, не христианка. Забавная фраза у меня получилась… Сама себе противоречу, — женщина смущенно рассмеялась. — На предрассудки мне плевать, — она сложила накрашенные губы дудочкой и выдохнула струю дыма.

— Позвольте вас спросить, сеньора…

— Зовите меня Марией. Кстати, заодно предлагаю перейти на «ты». Раз уж мы оба тут оказались, давайте забудем о формальностях.

— В таком случае зови меня Энрике, — с серьезным видом кивнул Пинсон. — Объясни мне, Мария, зачем ты вызвалась стать заложницей, если не чувствуешь себя в этом городе своей?

— Мне хотелось увидеть, как вытянутся лица у этих сукиных детей, когда они поймут, что я решила к ним присоединиться, — ответила рыжеволосая, одарив профессора сияющей улыбкой. — А теперь скажи, что ты думаешь о моем предложении. Позволишь мне присматривать за твоим внуком? Мне, распутной, падшей женщине?

Пинсон рассмеялся — впервые с того момента, когда его захватили солдаты. Рыжеволосая красотка с ее острым умом и прямотой развеселила его, приободрив и подняв настроение.

— Я согласен. Ты, Мария, оказываешь мне большую честь. Моему внуку несказанно повезло. Ну и я, со своей стороны, буду рад товарищу по несчастью, который придерживается современных взглядов и чужд условностей.

— Мне кажется, Энрике, что в молодости ты был изрядным сердцеедом, — хитро посмотрела на Пинсона рыжеволосая. — Лучше нам поменьше трепать языками, а то о нас начнут сплетничать. Приду, как Томас наиграется, вот тогда меня с ним и познакомишь.

Вскоре после этого над собором пролетел самолет.

***

Об этом заложники узнали, когда огромные врата храма распахнулись и внутрь быстрым шагом вошли двадцать солдат во главе с Огаррио. В руках они держали мокрые монашеские сутаны, с которых на пол капала вода. Это была одежда, снятая Мартинесом с трупов убитых в тюрьме. «Хотя бы кровь смыли, и то уже хорошо», — подумал Пинсон. Воистину слабое утешение для заложников, которым предстояло облачиться в наряды убитых.

Под дулами винтовок Огаррио приказал заложникам раздеться. Всем без исключения. Даже пожилым женщинам. Стыд? Неловкость? К черту! С тех, кто пытался сопротивляться, одежду срывали силой. Едва заложники облачились священниками и монахинями, как их тут же вытолкали, опять же под дулами винтовок, на площадь. Несчастные ошарашенно замерли, ослепленные полуденным солнцем.

Именно в этот момент Пинсон, которого выгнали вместе с остальными бедолагами из храма, услышал приглушенный рокот. Задрав голову, он увидел, как в разрыве между двух облаков сверкнул металл. Энрике узнал звук мотора. «Хенкель» — бомбардировщик немецкого легиона «Кондор», переброшенный Гитлером в Испанию на помощь фашистам. Пинсон тут же вспомнил вечер, проведенный в городском бомбоубежище. Впрочем, сейчас самолет был один, да и кружил он слишком высоко, чтобы представлять угрозу. Скорее всего, летчика отправили на разведку, и опасаться было нечего, однако Энрике почувствовал, как внутри него все привычно сжалось от страха.

Огаррио навел на самолет бинокль, затем посмотрел по сторонам, заметил Пинсона и удовлетворенно кивнул.

— Съемку ведут, — произнес командир. — Я камеру разглядел. Теперь они поверят, что у меня в заложниках попы с монахинями. А враг, получается, уже близко. Что ж, события развиваются быстрее, чем я предполагал. По моим прикидкам, войска подойдут к городу к рассвету. Вот тогда и узнаем, кто из нас прав: вы или я.

— Сержант, вы сошли с ума. С вами никто не станет вести переговоры. Умоляю вас, отпустите заложников. Сделайте это, пока еще не поздно!

— Хотите обрести душевный покой? — осведомился Огаррио. — Заставьте себя поверить в то, что дело выгорит и переговоры состоятся.

Он быстрым шагом направился прочь, на ходу отдавая распоряжения. Бесерра, подчиняясь приказу командира, загнал заложников обратно в собор.

***

Прошло два часа. Ужас и унижение, вызванные появлением солдат и всем тем, что за этим последовало, сменились унынием. Мрачные, оцепенелые, горожане расселись по церковным скамьям. Пинсон обратил внимание на то, что некоторые из них молятся. «Может, Огаррио и прав, — подумал бывший министр. — Революционная идеология в этой глуши не смогла укорениться в сознании людей, которые по сути своей были крестьянами. Были и останутся ими навсегда».

Рядом с профессором молча сидела Мария. В наряде монахини она смотрелась очаровательно, даже соблазнительно. Чепец рыжеволосая сняла, и ее огненные локоны ниспадали на плечи, живописно сочетаясь с заново подведенными красной помадой губами и россыпью веснушек. Она гладила по голове Томаса, который спал рядом с ней, улегшись на скамью.

— Походи-ка, Энрике, разомнись, — промолвила Мария. — Тебе не повредит. А о внуке не беспокойся. Я за ним пригляжу. Мы уже успели с ним подружиться.

— Ты так быстро смогла его успокоить, когда он испугался самолета… Удивительно… — Пинсон покачал головой.

— Заодно и познакомились, — улыбнулась Мария. — Ну что сказать? Я люблю детей, и мы, как правило, быстро начинаем друг другу доверять. Жаль, что не могу сказать такого же о взрослых. Давай, иди пройдись.

Пинсон принялся мерить быстрыми шагами неф: взад-вперед, взад-вперед, искренне надеясь, что хотя бы чуть-чуть сможет облегчить душевные муки. По обеим сторонам нефа вздымались высокие колонны из черного мрамора с бледно-желтыми прожилками, увенчанные, словно коронами, пышными капителями коринфского ордера. Своды храма покрывал ажурный узор, едва различимый в царящем под потолком полумраке.

Близился вечер. Из-за него витражные стекла насыщенного красного и голубого цветов словно потемнели. Исключение составлял лишь витраж со сценой Благовещения над алтарем, подсвеченный последними лучами заходящего солнца. В подступающих сумерках стекла переливались, словно драгоценные камни. На заднем плане, за Девой Марией и архангелом Гавриилом, виднелись пальмы, здания, напоминавшие мечети с минаретами, и прохожие в тюрбанах. «Интересно, когда же этот витраж бы сделан? — подумал Пинсон. — Неужели еще до Реконкисты, в мавританской Андалусии?»

Его позабавила мысль о том, что он, который всю жизнь терпеть не мог священников да и вообще традиционалистов любых мастей, по всей вероятности, окончит свои дни в храме.

Дверь распахнулась. В собор вошли Огаррио и трое солдат. Мартинес и Бесерра тащили на плечах лопаты и заступы, а третий — Пинсон только сейчас вспомнил, что другие называли его Ринкон, — волок за собой тележку, на которой стоял генератор, лежали инструменты, свернутая веревка и несколько белых мешков со взрывчаткой.

— То есть вы все-таки решили не отказываться от своего плана, — с горечью в голосе произнес Пинсон.

— Говорите тише, сеньор. Лучше остальным не знать, что мы задумали. К чему паника и лишние жертвы?

Только тут профессор сообразил, что они с Огаррио и солдатами стоят в тени и никто из заложников не обратил на них внимания.

— Бесерра, ступай к алтарю и собери гражданских. Всех, кто есть. Толкни им речь. Расскажи им о чем-нибудь. Одним словом, отвлеки их внимание. Вместо себя пришлешь сюда Муро.

Нельзя сказать, что приказ Огаррио привел солдата в восторг.

— И о чем мне им рассказать, сархенто[12]? — поинтересовался он.

— О чем хочешь. О важности гигиены. Первое, что взбредет тебе в голову.

— О важности гигиены… — буркнул Бесерра и, положив на пол кирку, пошел прочь.

— А теперь — всем рот на замок, — отрывисто произнес Огаррио. — За мной по боковому проходу к лестнице у западного поперечного нефа. Коли вы тут, профессор, можете пойти вместе с нами. Вы специалист по Средневековью, так что, думаю, вам будет интересно взглянуть на крипту.

Лестница была узкой, и спустить по ней тележку тихо, так, чтобы этого никто не услышал, оказалось непростой задачей. Пинсон понуро следовал за солдатами.

Наконец они очутились в каком-то небольшом помещении, где находилось надгробие — каменная статуя рыцаря, сжимавшего в руках крест. У ног рыцаря лежал пес.

— Где минировать будем? Тут? — спросил Мартинес.

— Нет, — Огаррио, подняв факел, показал им на восточную стену. — Видишь решетку? За ней лестница. По ней можно спуститься еще ниже.

— Точно, — подал голос Ринкон, — наверное, там и лежат скелеты монахов и монахинь. В тридцать шестом мы раскурочили одну церковь в Барселоне, так там было именно так. Поначалу жутко было, аж мороз по коже, а потом мы обрядили скелеты честь по чести, как епископов, и расставили так, будто они друг с другом танцуют. Вот смеху-то было! — он обхватил руками Фелипе и осклабился.

— Убери лапы, — вскрикнул паренек, — это не смешно.

Мартинес захихикал — пискляво, нервно. От его смеха веяло жутью и становилось куда как страшнее, чем от дурацких шуток Ринкона.

— Довольно! — прикрикнул на них Огаррио. — Ринкон, бери заступ и снеси к черту замок на решетке. Муро! Ты поможешь Мартинесу с генератором.

Они снова принялись спускаться по лестнице. Стало ощутимо холоднее, а во влажном воздухе теперь явственно ощущался запах затхлости и тлена. Оказавшись внизу, Пинсон с солдатами прошли под стрельчатой аркой в форме трилистника. Горящие факелы высветили коридор, в стенах которого имелись полки-ниши. Когда маленький отряд двинулся вперед, Пинсон почувствовал на лице паутину, а потом ощутил прикосновение к щеке чего-то холодного. Профессор повел из стороны в сторону факелом, который ему дали солдаты, и увидел, что сверху из ниши свисает рука скелета. Кости держались воедино на лоскутках не до конца истлевшей кожи. На пальце мертвеца поблескивало кольцо — именно оно и коснулось щеки Пинсона. Профессор поднял факел повыше и увидел пустые глазницы черепа, принадлежавшего давно умершему епископу. На черепе, украшенном митрой, сохранился венчик седых волос. Ринкон протяжно завыл, а затем рассмеялся. К нему присоединился Мартинес.

— Я сказал — довольно! — гаркнул Огаррио.

За спиной раздался полный ужаса всхлип — Фелипе поднял факел и разглядел пирамиды черепов на верхних полках-нишах под сводчатым потолком.

— Здесь самый настоящий лабиринт, — сказал сержант, — надо запустить генератор. Тогда у нас будет свет.

Чтобы выполнить приказ командира, солдатам пришлось потрудиться. Наконец все было сделано. Зашумел мотор, начали разгораться лампы. Сперва они тускло алели, затем исходящий от них свет стал голубым, а потом сменился белым, причем настолько ярким, что все сощурились и заморгали. Когда глаза привыкли к сиянию ламп, присутствующие смогли по достоинству оценить размеры крипты. Куда ни кинь взгляд, тянулись коридоры с полками-нишами, на которых громоздились скелеты. Эта картина отбила у солдат желание шутить. Они побледнели и сжали зубы.

— За дело, — скомандовал Огаррио. — Муро, ты отвечаешь за тележку. Ринкон и Мартинес, возьмете по лампе. Нам нужно на юго-восток, так, чтобы мы в итоге оказались под алтарем. Над ним находится колокольня, поэтому там и оставим большую часть взрывчатки. Муро, кончай скулить. Эти католики, — кивнул сержант на скелеты, — давно сдохли. Скоро на нас насядут их живые единоверцы. Вот о них на твоем месте я бы беспокоился больше.

Осторожно ступая, он повел солдат вперед. Казалось, они забыли, что обязаны охранять Пинсона, который, преисполненный любопытства, шел за ними следом.

Постепенно коридор сузился, и теперь маленькому отряду приходилось продвигаться по коридору гуськом. Впереди с лампой в руках шагал Мартинес. Следовавший за ним Огаррио с интересом смотрел по сторонам.

— Создается впечатление, что мы идем к центру подземелья, — произнес он, — проходы расходятся от него как лучи. — Командир сверился с компасом: — Юго-восток. Именно туда нам и надо.

Ринкон не мог отвести глаз от скелета монаха. Череп отвалился от костяка и теперь лежал на самом краю полки-ниши. Казалось, что пустые глазницы с вожделением взирают на солдата.

— Надеюсь, вы правы, сархенто, — пробормотал солдат. — Сейчас я уже скучаю по налетам легиона «Кондор». Помните, под Теруэлью? Немецкие бомбардировщики куда меньше действовали мне на нервы.

Вдруг Мартинес, шагавший впереди, заорал и чуть не уронил лампу, когда попятился назад, налетев на Огаррио.

— Сархенто, — прошептал солдат, — мне показалось, там впереди что-то шевелится.

— Держи лампу покрепче. Дай-ка я сам взгляну.

Сержант, а за ним и заинтригованный донельзя Пинсон прошли под аркой и оказались в небольшом полукруглом помещении, обрамленном мраморными колоннами. От этой залы и впрямь, словно лучи, расходились коридоры с нишами-полками, на которых лежали покойники. Стена залы являла собой монолитный темный камень, поблескивавший в темноте от конденсирующейся на нем влаги. Было очевидно, что эта стена является частью гранитного утеса, на котором когда-то воздвигли собор. В центре помещения располагался саркофаг прямоугольной формы, также высеченный из какого-то черного камня. Саркофаг покрывали поблескивавшие золотом буквы. Впрочем, внимание профессора в первую очередь привлекла не надпись, а алебастровая скульптура, украшавшая надгробие. Как раз она-то и напугала Ринкона. Со стороны создавалось впечатление, что статуя мужчины с заостренными чертами лица и в длинном халате парит над саркофагом.

«Оптическая иллюзия, — догадался Пинсон, придя в себя от изумления. — Но какая же тонкая работа». Черный саркофаг терялся в темноте, практически полностью сливаясь со стеной на заднем плане, отчего казалось, что белая статуя буквально висит в воздухе. Скульптуру и вправду высек настоящий мастер. Казалось, что человек напряженно и одновременно с вызовом глядит на них, будто желая знать, кто осмелился вторгнуться в его владения. Из-за причудливой игры света и тени со стороны действительно могло почудиться, что статуя движется.

— Кто это? Какой-то король? — севшим от страха голосом произнес Мартинес.

— Вряд ли. Видите на нем шапочку? Такую носили ученые, — пояснил Пинсон.

Солдаты оказались слишком сильно потрясены открывшейся перед ними картиной и, вероятно, потому сочли естественным, что их пленник пустился в разглагольствования.

— Занятно, очень занятно… Смотрите, что у него в руках — компас, линейка и молоток. — Придвинувшись поближе, профессор пробежал глазами надпись на могильном камне. — Да, так оно и есть. Это архитектор. Скорее всего, собор построен по его проекту. Даты вполне подходят. Смотрите, что тут сказано на латыни: «Здесь покоится Паладон, архитектор и каменных дел мастер. Великие творения рода людского лишь призрачные тени и суета. Истинно, истинно сказано: суета сует и всяческая суета. И все же пусть Создатель, Первооснова Движения Небесных Сфер, Повелитель Линии и Круга, Подлинная Форма и Всевидящее Око явит милость своему слуге, воплотившему в камне тайны, что открыло ему его искусство, во славу Бога Единого и Его Творения, в Свете которого да обретет он спасение и жизнь вечную. Просите, и дано вам будет; ищите, и найдете; стучитесь, и отворят вам». Тут еще и дата стоит: «В год от Рождества Христова одна тысяча сто двадцать первый». Очень странно, — Пинсон покачал головой. — Последняя строчка — цитата из Нового Завета, но она совершенно не вписывается в предыдущий текст. Кроме того, линия… Круг… Всевидящее Око… Все это напоминает мне современное масонство. Вот глядите, — он ткнул пальцем в высеченный на саркофаге треугольник с вписанным в него глазом, — это масонский символ.

— Говорят, половина фашистов — масоны. Даже Франко, — сплюнул Ринкон.

— Эта гробница древнее Франко, — сказал Пинсон, — да и само масонство, насколько мне известно, куда моложе этого погребения. — Он сделал шаг назад и посмотрел на пол. — Видите белые камушки, вделанные в пол? Они образуют пятиконечную звезду, сиречь пентакль, или пентаграмму. В самом ее центре и стоит саркофаг. Это символ имеет отношение скорее к каббале, нежели чем к христианству.

— А это еще что за каракули? — поинтересовался Мартинес, показав пальцем на заднюю часть саркофага. — Странные какие-то. Видимо, кто-то пытался их сколоть. По мне так, правильно сделал.

— Дайте-ка поглядеть. Невероятно, — Пинсон в изумлении покачал головой.

Часть букв неплохо сохранилась, профессор даже смог разобрать несколько слов, вполне достаточно, чтобы понять — вторая надпись повторяет первую, вот только архитектор в ней именовался Ясином, да и сама она выполнена на арабском. Это как раз не особо удивило Пинсона: арабский являлся языком межнационального общения в Андалусии и на нем охотно разговаривали друг с другом мусульмане, иудеи и христиане. Однако арабская надпись в христианской церкви? Странно. В 1121 году Реконкиста только началась, но все же… И кстати, почему в арабской надписи указан 521 год? Слова, непосредственно предшествовавшие дате, были тщательно удалены с камня. Ну конечно, скорее всего, они говорили о том, что речь идет о мусульманском летоисчислении. Потому-то их и стерли! Еще бы! Упоминание пророка Мухаммеда в христианском соборе! Для католического священника — чудовищная ересь.

— Паладон… Паладон… — забормотал под нос Пинсон. — Где я мог слышать это имя?..

— Все это, конечно, очень интересно, — перебил его Огаррио, — однако, давайте заканчивать с лекцией по истории. То, что вы читаете по-арабски, заслуживает всяческого восхищения, но мне с ребятами пора заняться делом. — Он повернулся к солдатам: — Давайте шевелиться. Похоже, мы на месте. Алтарь и главная башня собора аккурат над этой гробницей. Раз Паладон оставил нам такой роскошный гранитный короб, грех им не воспользоваться. Туда и заложим взрывчатку. Так что берем кирки и принимаемся за работу. Пробьем сбоку дыру, положим взрывчатку рядом с костями. Ваш Паладон, судя по надписи, вроде бы мечтал оказаться на небесах? Это мы ему обеспечим. Рванет так, что он долетит прямо до неба со всем собором.


Пока солдаты трудились над постаментом-саркофагом, Пинсон и Огаррио присели на пол, привалившись спинами к колоннам. По коридорам разносилось гулкое эхо ударов металлических кирок о камень.

— Надеюсь, вы не слишком сильно огорчены тем, что мы собираемся взорвать этот шедевр средневековой архитектуры, — тихо произнес Огаррио. — Вы известный антиклерикал, и потому интерес, который вы проявляете к этому собору, кажется мне странным. Может, вы приняли не ту сторону в этой войне и были бы куда счастливее, сражаясь на стороне генерала Франко?

Пинсон пропустил колкость мимо ушей.

— Я, как вы выражаетесь, огорчаюсь не из-за собора. Меня тревожит судьба людей, которых вы хотите подорвать вместе с ним.

— Будем надеяться, до этого не дойдет. Вас удивит, если я скажу, что тоже буду сожалеть, если мне придется разрушить такую красоту? Собор и в самом деле настоящий шедевр.

— Нет, не удивит, — покачал головой профессор. — Вы интеллигентный человек, и этого у вас, несмотря на ваши взгляды, не отнять. В конечном итоге вы поймете, что заблуждаетесь.

— Ошибаетесь, — Огаррио вздохнул. — С вашей точки зрения, возможно, я интеллигент. А вот с моей… Я в жизни не видел здания прекрасней этого собора. Пута де Мадре![13] А внутреннее убранство там, наверху! Оно потрясло меня до глубины души. Поверьте, я говорю сейчас совершенно искренне. Но при этом я ни за что не откажусь от своих убеждений. Да, собор красив, но им можно пожертвовать. Наследию прошлого рано или поздно суждено обратиться в прах. Это неизбежно. Историческая ценность и красота тут совершенно ни при чем. А вот задача, возложенная на нас сегодня, с исторической точки зрения куда как важней.

— И какая же это задача? — поинтересовался Пинсон.

— Сокрушить силы реакции и освободить рабочий класс. Для меня эта цель гораздо прекрасней и важней, чем все ваши соборы с пирамидами.

— При этом у меня создается впечатление, что вы без всякого сожаления готовы пожертвовать жизнями представителей рабочего класса, который собираетесь освободить. Если вы не поняли, я говорю о людях в соборе над нами.

— Я вас прекрасно понял, профессор. Да, впечатление у вас верное. Пожалуй, я куда лучше вас понимаю, что надо смотреть в будущее. Оно важнее прошлого и даже настоящего. Чтобы спасти своих людей, я пойду на любые жертвы. Моему отряду больше нечего делать в Андалусии. Мы выполнили задание, но на этом история не заканчивается. Если нам удастся прорваться на север, где еще идут бои… Кто знает, а вдруг наше появление сможет решить исход войны?

— Мы уже проиграли битву при Эбро.

— Что за пораженческие настроения? Они недостойны даже вас, профессор.

— Хорошо, допустим, — кивнул Пинсон. — Но в вашем отряде всего тридцать человек. Вы и вправду считаете, что вам под силу что-то изменить? Ради этого вы готовы пожертвовать жизнями мирных горожан.

— Каждый человек вносит в борьбу свою посильную лепту. Вольно или невольно, но все мы лишь пешки на шахматной доске. «Сколь полезен ты лично можешь быть?» — вот главный вопрос. А остальное неважно.

— А если все напрасно? — не отступал профессор. — Что, если фашисты не купятся на вашу уловку и пойдут в атаку?

— Тогда мы погибнем в бою, постаравшись отправить на тот свет как можно больше врагов. И это еще один аргумент в пользу того, что собор надо подорвать. Я это сделаю, когда фашисты прорвутся внутрь храма. Они погибнут с нами, и значит, наша смерть будет не напрасна. По-вашему, у католиков монополия на мучеников? Если нам и правда конец, если нам суждено погибнуть здесь, мы уйдем так, что о нас потом будут слагать легенды.

— Вы обрекаете на смерть не только себя, но и моего внука в том числе, — сухо произнес Пинсон. — Я буду всеми силами мешать вам подорвать собор. Вы теперь, Огаррио, мой враг. Вы ничуть не лучше фашиста.

— Думайте что хотите. Вам все равно не под силу остановить меня. — Сержант собирался добавить что-то еще, но его отвлек возглас Ринкона.

Трое солдат со смехом оттаскивали от проделанной ими дыры последние остатки битого камня. Сунув в отверстие лампу, они внезапно перестали смеяться. Один за другим солдаты отошли от пьедестала-надгробия и беспомощно замерли, явно не зная, что делать.

— Ну что там такое? — спросил Огаррио. — Испугались очередного скелета?

— Там нет никакого скелета, сархенто, — прошептал Фелипе.

— А что там?

— Ничего, сархенто. Просто дыра.

— Там еще один этаж, уровнем ниже, — пояснил Мартинес. — Большая зала. Дна не разглядеть. Только колонны и увидали. Их там много.

Раздраженно качая головой, Огаррио подошел к пьедесталу и заглянул в отверстие.

— Черт подери! Ты прав. Еще один уровень. Судя по размерам залы, там внизу еще один собор, будь он неладен!


Ринкон вызвался спуститься вниз. Мартинес и Огаррио потихонечку стравливали веревку, закрепленную вокруг его пояса. Другой ее конец привязали к колонне. Фелипе, в свою очередь, отвечал за провод, тянувшийся к лампе, которая была у Ринкона в руках. Через несколько минут провод натянулся.

— Стоп! — скомандовал Огаррио. — Ринкон, сколько там до дна?

Откуда-то снизу, издалека, гулким эхом раздался ответ:

— Не очень много. Я уже вижу пол. До него метра три-четыре.

«Три-четыре метра — это немало, примерная высота небольшого дома, — подумал Пинсон, ошеломленный неожиданным поворотом событий. — Интересно, каких же размеров эта зала?»

— Длины веревки хватит! — проорал Ринкону сержант. — А вот кабель дальше не протянуть! Я его сейчас закреплю. Отпусти лампу, пусть она висит. Если будем спускать тебя дальше, света хватит?

— Вроде да, хотя зала здоровенная!

— Ладно, спускаем тебя дальше!

Прошло не меньше минуты, прежде чем натяжение веревки наконец ослабло, и до них донесся голос Ринкона. Солдат кричал, что он добрался до низа.

— Что там? — заорал ему в ответ Мартинес. — Еще скелеты?

Ответ солдата разобрать было сложно — очевидно Ринкон отошел слишком далеко в сторону. До Пинсона донеслись лишь обрывки слов:

— Нет… пусто… Много колонн — сотни… Красиво… Как Мескита в Кордове…

— Я спускаюсь! — прокричал в ответ Огаррио, после чего повернулся к Пинсону. — Вы — первый, я — за вами. Не ожидал, что собор окажется двухуровневым. Похоже, нам все-таки пригодятся ваши познания в средневековой архитектуре.

Мысли мешались в голове Пинсона. Он почти не замечал солдат, обвязывавших его веревкой. Ринкон сказал «Мескита». Это же название соборной мечети в Кордове… Величайший памятник архитектуры… Да как такое возможно? Впрочем, когда-то здесь находился мавританский эмират. Огромная подземная мечеть, ни разу никем не упомянутая в источниках, лаз в которую находится под саркофагом архитектора, пожелавшего украсить свое надгробие надписью на арабском? Должно быть, тут сокрыта какая-то загадка, хранящаяся здесь с тех времен, когда мавры сражались с христианами и город Сиудадела-дель-Санто переходил из рук в руки. Реконкиста только началась, многие не знали, чью сторону принять, и потому…

Пинсон понял, что храм не имеет никакого отношения к христианству, еще до того, как его ноги коснулись пола, выложенного красной и желтой терракотовой плиткой, образовывавшей шахматный узор. Он сразу узнал изумительную резьбу, покрывавшую лес высоких колонн. Этот насыщенный сложный орнамент пленил его еще в те годы, когда он только начал изучать арабское искусство. Мозаика на потолке была выложена в виде золотых и серебряных звезд, но при этом ни одного изображения Христа или Девы Марии, которые непременно присутствовали бы в католической или византийской церкви. По краям потолка шел цветочный узор — еще более изысканная вариация орнамента, покрывавшего колонны, а в центре на голубом фоне сияли золотом буквы арабской вязи, сплетавшиеся в знакомую короткую фразу: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его».

Пинсон сам не заметил, как оказался рядом с Ринконом. Перед ними была молельная зала. В восточном углу профессор разглядел михраб[14], являющийся обязательным атрибутом каждой мечети. Он представлял собой украшенный причудливой мозаикой альков в стене и служил символом обители пророка в Медине. А вот минбара — кафедры, с которой имам должен читать пятничную проповедь, — нигде не было видно. Скорее всего, минбар был сделан из дерева и давно истлел.

Профессор вертел головой по сторонам, потрясенный до глубины души. Восторг и трепет переполняли его. «Да ведь наверное, мы первые, кто спустился сюда за последние восемьсот лет», — мелькнуло в голове у Пинсона.

По размерам храм почти не отличался от соборной мечети в Кордове, построенной Абд ар-Рахманом, а убранством и вовсе не уступал ей. Мастерство умельцев, некогда трудившихся тут, буквально завораживало. Куда ни кинь взгляд — необыкновенно изящный цветочный орнамент и тончайшая резьба, воздушные арки, цитаты из Корана, странные символы и сплетающиеся друг с другом геометрические узоры. От всего этого голова шла кругом.

Неожиданно Пинсона охватила тоска. Он обнаружил подлинный шедевр, бесценную жемчужину, как с архитектурной, так и с исторической точки зрения, сокровище, которое должно принадлежать всему человечеству… И все это его спутники собираются уничтожить.

Стены в некоторых местах облупились. Создавалось впечатление, что все они были покрыты то ли гипсом, то ли облицовкой, состоящей из какого-то хрупкого камня, на который мастера и наносили резьбу, и вот теперь эта облицовка местами отвалилась. Пинсон не сразу понял, что сокрыто за ней. Нет, это не кирпич, из которого возводилось подавляющее большинство мечетей мавританского периода. Наконец до профессора дошло. Влажный темный камень был гранитом. Из гранита была выполнена часть колонн, поддерживавших своды. Вся мечеть была вырезана в толще скалы.

Осознание этой истины столь сильно потрясло Пинсона, что ему пришлось прислониться к одной из колонн, чтобы устоять на ногах. Какая смелая архитектурная идея! Мечеть в центре скалы! Как зодчий отважился на такое? Возможно, тут когда-то была пещера, но если даже и так, то мастера и камнерезы превратили ее в один из самых прекрасных храмов, которые он когда-либо видел. Масштабы работ потрясали воображение.

Позади Пинсона глухо стукнули об пол ботинки. Профессор оглянулся и увидел Огаррио. Вытаращив глаза, сержант оглядывался по сторонам.

— Сархенто, минировать собор нельзя! — с жаром проговорил Пинсон, схватив командира за локоть. — Посмотрите, что мы тут обнаружили. Это уникальное сооружение!

Огаррио вырвался и обвел взглядом мечеть. Он тоже не сразу пришел в себя от изумления.

— Вы правы, — наконец сказал сержант.

— Слава Богу, вы вняли голосу разума, — с облегчением выдохнул профессор.

— Собор мы минировать не будем, — продолжил Огаррио, — заложим взрывчатку здесь. Мы в самом центре скалы. Если мы подорвем заряд, то снесем к чертям весь холм с собором и крепостью. Так мы заберем с собой на тот свет не пару-тройку фашистов, а всю их поганую дивизию.

Тут подал голос Ринкон, который бесцельно бродил среди леса колонн с факелом в руках:

— Смотрите, сархенто, я нашел пустую колонну! Иду мимо, смотрю, а на ней трещина. Я ее поковырял, а тут целый кусок возьми да отвались! Внутри какая-то ваза. Наверное, урна с прахом архитектора — того самого, чья статуя на саркофаге, там, наверху. А под вазой ящик. Что с ним делать, сархенто! Открывать или нет? Вдруг там золотишко или украшения?

Сержант пропустил его слова мимо ушей. Он уже вовсю отдавал приказания:

— Муро, аккуратно спускай вниз взрывчатку, что мы с собой притащили. Мартинес, вернешься в собор. Собери людей. Сколько нужно, столько и возьми. Доставьте сюда все, что мы забрали из арсенала в замке. Да! Чтоб все мешки были здесь! Несите все до последней тротиловой шашки!

— Мальдита cea![15] — выругался Ринкон. — Это всего-навсего книга, дурацкая, вонючая книга, вдобавок на арабском!

Что-то с глухим стуком полетело на пол.

— Ринкон, твою мать! — рявкнул Огаррио. — Кончай искать сокровища и дуй ко мне! Мне нужна помощь!

Пинсон с потерянным видом принялся бродить по просторному залу. Предательски ныло сердце. Вдруг он задел ногой что-то, лежавшее на полу. Профессор нагнулся и поднял книгу, которую отшвырнул Ринкон. Тонкий пергамент, кожаная обложка… Страницы исписаны аккуратным почерком. Причудливая арабская вязь. Книга наверняка представляла собой огромную историческую ценность. Впрочем, какая теперь уже разница… Пинсон рассеянно сунул ее в карман.

Следующие два часа он просидел, прислонившись к колонне, едва замечая бурную деятельность, которую развел вокруг него Огаррио со своим отрядом. Солдаты передавали друг другу мешки со взрывчаткой, которые спускали им на веревках сверху. Мешков становилось все больше. Затем скинули веревочную лестницу, протянули провода, начали ставить взрыватели…

А Пинсон все думал о Томасе. Внука непременно надо спасти. Но как? Как?! Надо обязательно найти ответ на этот вопрос.

***

Когда Пинсон присел на скамью рядом с Марией, та не спала. Томас тихо посапывал, положив голову ей на колени.

— Привет, — произнесла рыжеволосая, — а ты не торопился. Ты был вместе с солдатами, да? Мы видели, как они снуют по собору и что-то таскают. Чем они там занимались, мы не разглядели. Солдаты никого не подпускали близко.

— Они готовят к обороне подвал собора, — глухо произнес Пинсон.

— Да неужели? — Мария выгнула брови, но голос ее по-прежнему оставался спокоен. — А я-то думала, они там отраву для крыс рассыпают. Ладно, сеньор профессор, можешь не говорить мне правду. Не думаю, что мне хочется ее узнать. Зато другие наши товарищи по несчастью только об этом и говорят. Строят версии одна другой безумней.

— Лучше им, действительно, ничего не знать, — вздохнул Пинсон. — Если правда выйдет наружу… Ни к чему хорошему это не приведет.

— Солдаты собираются подорвать собор? — тихо прошептала Мария. — Не беспокойся, я уже большая девочка, я никому не скажу.

— Ты угадала. Они на это пойдут, если не останется другого выхода.

— Тот самолет, над собором… Он был фашистским? — спросила рыжеволосая. — Солдаты ждут, что на них пойдут в атаку? Скоро начнется бой?

— Да, если фашисты откажутся от переговоров.

— Каких таких переговоров? — прищурилась Мария. — Так вот зачем нас нарядили в монахинь? Хотят предложить обмен? Их жизни на наши? Думаешь, фашисты на это пойдут?

— Весьма вероятно, что да. Кроме того, даже если уловка не сработает, я уверен, что нас отпустят до начала боя. Этот сержант… Огаррио… так зовут их командира… Одним словом, он показался мне достойным человеком.

— Ты совершенно не умеешь врать. А еще политик… — Закурив, Мария сделала две глубокие затяжки. У нее тряслись руки. — Все верно. Остальные не должны знать о том, что на самом деле происходит. Но кое-что мы им все-таки обязаны рассказать. Они не глупы и наверняка уже пришли к определенным выводам. Если будем вести себя уверенно, быть может, они поверят, что в итоге нас всех отпустят. Черт! Угораздило же мне попасть в такой переплет.

— Ты очень храбрая, — сказал Пинсон.

— Я очень глупая, — поправила его Мария. — Впрочем, в данный момент я больше переживаю не за себя, а за твоего внука. Сейчас он успокоился, но совсем недавно его мучили кошмары, и он постоянно просыпался. Надо его как-то отвлечь. А то он столько уже всего натерпелся… Я пыталась рассказывать ему сказки, которыми когда-то развлекала своего Пабло, но я их толком и не помню… Да и Пабло все равно был слишком мал, чтобы их понимать. Кроме того, мне сейчас так страшно, что все мысли в голове путаются… Вот если бы под рукой была книга…

— Книга?

— Ну да, чтобы хоть как-то отвлечься. Как думаешь, сможет ли нам твой сержант Огаррио добыть сборник сказок? Он ведь, по твоим словам, достойный человек, — рыжеволосая коснулась руки Пинсона. — Шучу-шучу, Энрике.

— Смотри, что я там внизу нашел, — сунув руку в карман, профессор вытащил из кармана книгу.

Мария быстро заглянула в нее и с кислым видом воззрилась на Пинсона.

— Какой от нее толк? Она же на арабском.

— Я знаю арабский, — чуть пожал плечами Пинсон, — могу перевести.

— Ну и ну… — Губы рыжеволосой медленно расплылись в улыбке. — А ты умеешь удивлять. Многогранная же ты личность! Ладно, давай попробуем почитать Томасу, когда он проснется.

Пинсон пробежал глазами первую страницу, содержавшую нечто вроде вступления:

«Я Шмуэль Бен Элиша, известный как Шамаль ибн Элиазар или же Самуил Иудей, врачеватель, математик и алхимик, познал, что не сумел преуспеть ни в одной из указанных наук. Я лишь лекарь, который не умеет лечить, играющий с числами бездарь, чьи усилия тщетны, и алхимик, чьи снадобья горше полыни.

Я прожил едва ли тридцать пять лет, но стар не по годам сердцем, душой и телом, что одряхлело раньше срока. Лишь воспоминания о прошлом не увядают, сохраняя прежнюю яркость. Ими я и живу.

Философ Гераклит считал красоту основой всего сущего: света и тьмы, добра и зла, тепла и холода. Он верил в универсальность Логоса, что существует и будет существовать вне зависимости от глупости рода людского. Невзирая на все обрушившиеся на нас беды, я силюсь убедить себя в одном. Если идея, ради которой мы шли вперед, останется жива, значит, все было не напрасно. Преисполненный этой надежды, я вооружился пергаментом, чернилами и лампой, которая будет гореть, покуда в ней не кончится масло. Если на то будет воля Бога-Перводвигателя, у меня хватит времени поведать о том, чего мы пытались добиться».


Начало показалось Пинсону малообещающим — книга могла быть сухим философским трактатом, однако Томас уже проснулся и, закутавшись до подбородка в одеяло, взирал на дедушку огромными, преисполненными ожидания глазами. Мария, дымя сигаретой, всем своим видом показывала, что Пинсону лучше поскорее продолжить чтение. Даже Фелипе Муро, который охранял погрузившийся в сон неф, сел рядом с профессором на алтарные ступеньки и, зажав винтовку коленями, расплылся в улыбке, явно желая послушать, что же будет дальше.

Пинсону очень не хотелось их разочаровать. Он быстро просмотрел следующую страницу. «Та-а-а-ак, тут уже вроде поинтересней», — подумалось ему. Да, конечно, немного мрачновато, ну да ладно. Тут хотя бы речь идет о молодых ребятах, может даже детях…

«Итак, я поведаю о том, кто живет в моем сердце: об Азизе Красивом, которого любил, об Айше Справедливой, о чьей судьбе я не могу вспоминать без печали и скорби, и, главное, я расскажу о Паладоне, пытавшемся более других воплотить в жизнь мечту, объединявшую нас. Вы узнаете об Идее, которая вознесла нас почти до небес, а потом низвергла и развеяла, словно народы после падения Вавилонской башни, оставив меня, будто пророка, в пустыне, полной выбеленных солнцем и временем костей.

Но я помню времена, когда все было иначе. Некогда нам, юнцам, казалось, что солнечные лучи преисполнены надежды. В те дни, когда я, Паладон и Азиз были мальчишками и жили в окруженной горами долине…»

Пинсон еще раз пробежал глазами текст. Паладон? Тот самый архитектор Паладон, о котором упоминала надпись на саркофаге? Профессор почувствовал, как его охватывает волнение.

— Деда, а о чем эта книжка? — с нетерпением в голосе спросил Томас.

Мария ободряюще улыбнулась мальчику.

— Честно говоря, пока сам не очень понимаю, — признался Пинсон, — но мне кажется, что в ней пойдет речь о мальчике примерно твоего возраста, который давным-давно родился и вырос неподалеку отсюда. Мне кажется, он был в каком-то смысле волшебником.

Глаза Томаса в свете горящих свечей сверкали, как бриллианты.

Пинсон открыл первую главу и принялся читать.

Заложники по одному, по два стали перебираться к нему поближе. Через некоторое время профессора окружала уже небольшая толпа. Кое-кто присел на скамьи, а некоторые устроились даже на полу, люди внимали голосу профессора.


АЛХИМИК Аль-Андалус[16], 1063–1080 годы Эпоха Тайфа[17]

Глава 1

В которой повествуется о путешествиях моего отца в компании пророка. Так же из нее вы узнаете о том, как мой родитель оказался в самом совершенном из эмиратов.


С чего начинать рассказ о жизни? Сложный вопрос. Подобно алхимическому процессу дистилляции сущностей, предшествовавшему акту Творения, краткий людской век на земле во многом определяется событиями, предшествующими рождению человека, не говоря уже о сочетании звезд и многих других случайностях, приводящих душу в ту точку пространства и времени, когда она на краткий срок обретает самосознание, именуя себя «я».

Да и как понять, что является подлинным началом? Моя настоящая жизнь началась, только когда я познакомился с Паладоном и Азизом у смоковницы, а ведь мне тогда уже шел пятнадцатый год! Впрочем, я вряд ли смог бы заинтересовать их, если бы не образование, которое я получил благодаря отцу. И опять же, если бы не события, предшествовавшие нашему знакомству, я вряд ли оказался бы на той смоковнице.

Я не знаю, кто и когда прочтет эту книгу. Возможно, это произойдет в отдаленном будущем, когда события наших дней порастут быльем, стершись из людской памяти. Читатель станет задаваться вопросом: «Что за человек этот иудей, решивший поведать мне свою историю? Какой была эпоха, в которой он жил?»

Именно поэтому я решил начать свое повествование с рассказа о жизни моего отца — невероятной череде событий, которые в конечном итоге привели его в Мишкат. Вне всякого сомнения, он был выдающимся человеком, на чью долю выпало жить в лихие времена. Рассказ о его приключениях поможет читателю узнать о подоплеке той истории, которую я собираюсь поведать.

Мой отец скончался много лет назад, но я до сих пор прекрасно его помню. Для людей посторонних и мало с ним знакомых он был достойным уважения ученым раввином, знатоком Торы и чтущим заветы отцов правоверным иудеем. Люди любили его за доброту и ум. Я же любил и почитал его по другим причинам, не имеющим отношения к сыновьему долгу. Отец поведал мне, и лишь мне одному, о своем мистическом духовном опыте, и его рассказ показался мне исключительно интересным.

Так, я узнал от отца о его весьма сложных и запутанных отношениях с пророком Илией. Отец искренне верил, что Илия являлся его неизменным спутником, не сомневаясь в том ни на миг, точно так же, как я не сомневаюсь, что сейчас в моей правой руке зажато перо. В детстве мне было достаточно трудно свыкнуться с незримым присутствием пророка в нашем доме. Впрочем, через некоторое время мне уже казалось естественным, что матушка ставит на стол отдельную тарелку для Илии, а отец ни с того ни с сего вдруг начинает беседовать с книжной полкой или пустым креслом. В те моменты, когда отец принимался обсуждать с пророком сложные вопросы философского характера, я старался не беспокоить ни того, ни другого. К счастью, когда к нам заглядывали гости, пророк всегда отсутствовал. В противном случае моему батюшке вряд ли удалось бы сохранить место раввина и добиться успеха.

Лишь сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что первый урок о тайных знаниях отец преподал мне, когда я был еще десятилетним юнцом. Я только вернулся из школы при синагоге. Я страшно устал — весь день мы изучали Тору. Впрочем, не буду врать, на уроках я по большей части спал. Наш наставник, равви Моше, был славным человеком, но крайне посредственным учителем. Если мне не изменяет память, я посетовал отцу на то, что изучение Торы — пустая трата времени. Отец подмигнул мне — я помню, что глаза его уже тогда слезились от старости, — погладил бороду, усадил меня в своем кабинете, после чего взял Тору и, открыв наугад Книгу Бытия, попросил меня сосчитать количество букв на странице. Я сделал, что он велел, и назвал число.

— Неверно, — ответил он, — здесь гораздо больше букв. Ты сосчитал только черные. А как же белые?

— Нет тут никаких белых букв, — ответил я.

— Еще как есть. Их тут сотни, и каждая из них важнее черных, открытых твоему взгляду.

Затем он рассказал мне следующее. Когда Яхве ниспослал Моисею Откровение на вершине горы, оно было начертано на каменных скрижалях. Потом, когда Моисей узрел, что дети Израилевы творят зло и погрязли в грехе, он понял, что тем не под силу принять целиком все Божье Откровение. Моисей разбил скрижали, швырнув ими в тельца, которому поклонялись вероотступники. Потом, когда пророк восстановил их, он сокрыл часть текста, сделав буквы невидимыми.

— Однако эти буквы никуда не делись, и они могут стать доступны твоему мысленному взору. Если ты научишься правильно сочетать их с остальными буквами Торы, тебе откроются все имена Бога. Будь умным мальчиком. Когда тебя в следующий раз начнет клонить в сон на уроке равви Моше, попытайся не обращать внимания на его слова. Прилежно помолись и попробуй разглядеть одну-две белые буквы между строчек. Свет, что они в себе несут, откроет перед тобой подлинные тайны Торы и укажет тебе путь в жизнь вечную.

Возможно, сказанное отцом было не более чем хитрой уловкой, вызванной желанием оживить мой интерес к учебе, ибо какой десятилетний юнец останется равнодушным, узнав о существовании невидимых букв? Впрочем, сейчас мне кажется, что родитель пытался направить меня к познанию того, что сам считал святой истиной. В результате философских изысканий, интерес к которым у меня возник благодаря отцу, я решил посвятить всю свою жизнь науке о природе тайных первопричин, каковая, в свою очередь, привела меня к занятию тем особым видом искусства, что скрепило мою дружбу с Паладоном и Азизом.


Отец мой вырос в Кордове. Эта была эпоха последнего взлета халифата, когда армии визиря аль-Мансура разоряли христианские королевства на севере, а Андалусия находилась в зените славы. Впрочем, это мало занимало моего родителя. Все свое время он проводил, занимаясь своими изысканиями в библиотеке, и, скорее всего, даже не подозревал о событиях, происходивших за ее стенами.

Однажды именно там, в библиотеке, он познакомился с мусульманским философом, который взял отца под свою опеку, невзирая на то что мой родитель был иудеем, — уж очень впечатлил он мусульманского книжника своими познаниями. Некоторое время отец занимался изучением трактатов, не имевших отношения к нашей вере. Быть может, это и стало причиной появления у него впоследствии достаточно странных идей.

Мало кто подозревал в то время, что дни халифата сочтены. Дети аль-Мансура и в подметки не годились своему великому родителю. Они утратили власть над войсками наемников, состоявших из берберов, которые были родом из Африки, а также бывших рабов-славян, называвшихся сиклабами. И вот в один не слишком прекрасный день все рухнуло.

Вся семья моего отца, все его друзья сгинули в погромах и последовавшей за ними резне, учиненной в Кордове после смерти последнего халифа. Отцу удалось уцелеть исключительно благодаря дружбе с мусульманским философом, укрывшим моего родителя в своем доме. Так он оказался под защитой, когда берберы и сиклабы, лишенные вождя, стали нападать и друг на друга, и на простой народ. Армии наемников не раз и не два предавали город разграблению, силясь возвести своего ставленника на престол Омейядов, который уже мало что значил. Всякий раз наемники, вторгавшиеся в город, устраивали избиение жителей, чьи родственники, в свою очередь, из чувства мести вырезали семьи захвативших Кордову воинов, насиловали их женщин и грабили их дома. Фортуна улыбалась то одним, то другим.

Страна погрузилась в хаос и междоусобицы, в которой не щадили никого, тем более иудеев. Нас резал всякий, кому удавалось захватить власть. Мы гибли от рук и берберов, и сиклабов, и разъяренных арабов-горожан, с которыми долгие годы жили по-соседски бок о бок. Триста лет мирной жизни в халифате избаловали евреев Кордовы. Мы оказались плохо приспособлены к таким бедствиям и потому гибли, словно агнцы на заклании.

Прошло несколько лет, и наступил момент, когда мусульманский философ уже больше не мог защищать отца. Власть вновь оказалась в руках берберов, которые не щадили даже ученых мужей. Мусульманский философ обнял отца, после чего отправился к себе в кабинет стоически дожидаться смерти среди столь милых его сердцу рукописей и книг. Моему родителю больше негде было укрыться, и потому он решил покинуть город, который многие поколения его предков считали своим домом. Отовсюду неслись крики предаваемых мечу несчастных людей, а небо сделалось красным от пламени горящих домов и дворцов.

Именно в тот страшный час, по словам отца, ему впервые явился пророк Илия. Пока мой родитель шел по залитым кровью улицам, на которых неистовствовали захватчики, он был укрыт плащом-невидимкой, дарованным ему пророком. Ведомый Илией, отец, зажмурив глаза и шепча строки из Торы, прошел весь город, и его никто не остановил. Пророк довел моего родителя до берега реки, у которого покачивалась на воде небольшая лодка. На ней отец и уплыл. Плащ, дарованный пророком, словно зеркало, отражал в себе свет горящих домов, и это спасло отца от берберских стрел. По крайней мере, именно так утверждал мой родитель.

Много дней он провел в лодке, сражаясь с сильным течением Гвадалквивира. Думается мне, отцу пришлось несладко. Будучи юным книжником, он не отличался физической силой и куда ловчее обращался с книгами и рукописями, нежели с веслами. Родитель уверял, что ему помогал грести пророк, — в каком-то смысле, наверное, это правда. Хотя осмелюсь предположить, что силы отцу придавали в первую очередь отчаяние и страх. Так или иначе, когда он сошел на берег где-то под Гранадой, плащ-невидимка, подаренный ему Илией, уже утратил свои волшебные свойства. Измученного, ослабевшего, голодного отца вскоре заметил разъезд берберских конников, которые тут же взяли его в плен. Само собой разумеется, мой батюшка решил, что настал его смертный час. Прямо на песчаном берегу он рухнул на колени и принялся сладкозвучным голосом, который я неоднократно слышал в синагоге, нараспев читать плач Иеремии, равно как и другие сообразные данным обстоятельствам выдержки из Священного Писания. И тут, к его удивлению, командир отряда — грозного вида мужчина, закованный в кольчугу от головы до пят, — подхватил молитву отца. Воин владел нашим наречием и знал Священное Писание ничуть не хуже, а то и лучше моего родителя.

Так мой отец познакомился с Самуилом Нагидом — книжником, философом, наставником, поэтом, государственным мужем и воином, подвиги которого вошли в анналы истории еврейства. Незадолго до встречи с отцом, Самуила назначили на пост главного советника, или, иначе говоря, визиря, клана Зави — берберского племени, которое, воспользовавшись междоусобицей, решило основать в Гранаде свой эмират. Эмир Хаббус разглядел в Самуиле, занимавшем изначально должность простого секретаря, редкие таланты и потому возвысил его. Доверие к Самуилу было столь велико, что эмир поставил его во главе своего войска. Не будем забывать, что иудеи не занимали должностей полководцев с тех пор, как римляне разрушили Храм Соломона. Самуил показал себя выдающимся тактиком — за всю свою долгую жизнь он участвовал в полусотне военных походов. В тот самый момент, когда Нагид встретил отца, он как раз возвращался после решительной победы над одним из претендентов на гранадский престол. Волею судеб отец прибыл в город, которому предстояло стать для него новым домом, в составе триумфальной процессии. Мало кто из раввинов может похвастать подобным. Судите сами, всего несколько часов назад отец был бездомным одиноким бродягой, и вот теперь, едва не падая с лошади, уже скачет в Гранаду вместе с воинами-победителями.

Этим и ограничилось знакомство моего родителя с воинскими почестями и славой. Самуил пригласил его к себе домой, проговорил с ним несколько часов и, весьма удивленный ученостью моего отца, предложил ему место раввина в новой синагоге, которую как раз строили в городе. Следующие двадцать лет отец жил тихо, в почете и уважении. Он взял в жены девушку по имени Эсфирь, родом из Эльвиры. Она подарила ему двух сыновей и дочь. Опасаться батюшке было нечего, ведь ему неизменно покровительствовал сам Самуил Нагид! То время считается золотым веком еврейства Гранады. Мало кто из иудеев сосредотачивал в своих руках такую власть и пользовался таким почетом. Все это помогало Самуилу защищать и опекать свой народ, не давая нас в обиду.

Отец, будучи человеком умным, старался, в отличие от других представителей нашего народа, не злоупотреблять благорасположением влиятельного покровителя, ибо там, где власть, там и зависть, а где несколько наследников, там и вражда. Отец лишь единожды посетил дворец, когда Нагид пригласил его на свадьбу одного из своих племянников. Родитель с ужасом рассказывал о торжественном пире, ибо там он впервые в жизни увидел пляски полуголых рабынь и услышал песни менестрелей, которые счел развратными и срамными. Закончилось все тем, что мой отец в смятении ушел, когда понял, что миловидный юноша, прислуживавший ему, был подарком Нагида. Самуил послал его с наказом ублажать моего батюшку всю ночь, если у того возникнет подобное желание. Потом, сам оказавшись при дворе, я с улыбкой вспоминал рассказ отца, ибо сам никогда не был обременен подобными предрассудками. Впрочем, сейчас, оглядываясь назад, я задаюсь вопросом — быть может, отец в своем целомудрии был куда мудрее меня?

Я не верю в предопределенность судьбы. Из своих изысканий я вынес глубокую убежденность в одном: Бог желает, чтобы человек сам писал книгу своей жизни. Однако порой необоримая сила обстоятельств оказывается столь велика, что разум пасует, не в состоянии объяснить происходящее иначе как вмешательством Высших сил. Отец полагал, что злой рок, преследовавший его в юности, вновь обрушился на него, будто бы желая отомстить за те годы, что мой родитель прожил счастливо и не зная бед. Спокойной, полной радостей жизни внезапно настал страшный конец.

Когда эмир Хаббус скончался, а его наследник был убит, визирем стал сын Самуила Иосиф, занявший должность отца, ибо великий Нагид к тому времени тоже отошел в мир иной. Иосиф, человек достойный и талантливый, не смог смирить волну ненависти, поднимавшуюся в среде арабов и берберов к иудейскому семейству, правившему городом. Сочиненный неведомо кем стих, преисполненный яда и злобы, стал искрой, от которой занялось пламя пожара. Озверевшая толпа разорвала Иосифа, когда он шел через рыночную площадь. За этим последовал погром. Страшную судьбу семейства Нагида разделили их единоверцы. О случившемся хронисты оставили в летописях лишь несколько строк, но для нас эти события были чудовищными испытаниями, жуткие воспоминания о которых передаются из поколения в поколение. Именно с этими событиями и связано безумие отца.

Его синагогу сожгли, а дом разграбили. Оба его сына, Иаков и Мордехай, были убиты, когда тщетно пытались защитить библиотеку отца. Однажды я спросил родителя, что именно случилось с его женой Эсфирь и его дочерью Рахилью, моей сводной сестрой, которой на тот момент было тринадцать лет. Мой интерес был вполне естественен, поскольку он никогда не упоминал об их судьбе. Это был первый и последний раз, когда мой отец не смог ответить на вопрос. Несколько мгновений он просто смотрел на меня, а потом его подбородок задрожал. Мой родитель закутался в талит[18] и весь затрясся от рыданий. Мать отвела меня в сторону и тихо сказала: «Их тоже убили, Самуил. И хорошо, что убили. Но не сразу. Далеко не сразу. Не задавай больше отцу этого вопроса». Потом я понял, что отец тоже находился там, когда произошло это нападение, и все видел своими глазами. Это было самым настоящим зверством со стороны погромщиков — сперва заставить его наблюдать за тем, что они творили, а потом пощадить его, чтобы он жил дальше, терзаясь всеми этими ужасными воспоминаниями.

От отчаяния отец помутился рассудком. Лишившись крова, он снова ходил по горам и долам, а Илия в видениях сулил ему, что в будущем он найдет место, где обретет мир и покой. Я часто представлял родителя в образе пророка из Священного Писания, который, опираясь на посох, бродит по свету и обличает грехи мира, питаясь ягодами и диким медом. Увы, мой отец был слишком слаб и беспомощен и никогда бы не выжил, если бы не добросердечные христианские землепашцы и пастухи. В безумии отца они усматривали юродство Божьей милостью и подкармливали его, не давая умереть от голода. Несколько позже, когда мой родитель немного пришел в себя, он стал торговать снадобьями. Он всегда проявлял интерес к травничеству, которое изучал, постигая законы Талмуда о том, что нам разрешено потреблять в пищу. В результате своих странствий он стал искусным знахарем. Потом его познания весьма пригодились мне, когда я обратился к алхимии.

В поисках рая, обещанного Илией, отец обошел немало эмиратов и королевств. Да-да, пророк, совсем как в прежние времена, опять стал его спутником и сопровождал моего батюшку по разоренным междоусобицами землям. Да, я понимаю, пророк был фантомом, но все равно признателен ему за то, что он не оставлял отца. Именно поэтому мы с матерью впоследствии мирились с незримым присутствием Илии в нашем доме. Если бы не этот преданный, пусть и воображаемый друг, к моему отцу никогда бы не вернулось хотя бы некое подобие рассудка.

Христианские князья и короли, властвовавшие на севере, предпочли не вмешиваться в происходящее. Они в тот момент не осознавали, какие возможности сулят им междоусобицы, раздиравшие на части несчастную Андалусию, что было на руку полководцам и правителям эмиратов, образовавшихся на руинах бывшего халифата. Эти самопровозглашенные эмиры содержали роскошные дворы, постоянно враждуя между собой. Заставы и мелкие крепости на границах их земель то и дело переходили из рук в руки. Канули в небытие достославные времена аль-Мансура, подвергавшего набегам и разорению лишь христианские земли. Теперь мусульманин пошел на мусульманина. В бесконечных схватках сходились и берберы Гранады и Бадахоса, и славянские наемники сиклабы в прибрежных городах Альмерия и Валенсия, и чистокровные арабы. Достаточно вспомнить аль-Мутамидов в Севилье, которые принялись строить новую империю, взявшись за покорение соседних земель. Путь моего отца лежал через все эти объятые войной края, и повсюду он видел смерть и разорение. Если ему случалось обнаружить кое-где еврейские общины, то наши соплеменники неизменно жаловались на огромные подати, которые они вынуждены платить.

После долгих лет странствий отец, поднявшись на заснеженную горную вершину, оказался неподалеку от того места, откуда начал свой путь. Мне думается, он отчаялся отыскать обещанный ему Илией рай на земле и потому решил вернуться в Гранаду, чтобы покончить с собой у могил своих близких. Со слов же отца, его привел на вершину сам Илия, заставив пройти по узким скалистым тропам, пролегавшим между крутых обрывов и отдававшихся гулким эхом ущелий. С покрытой снегом вершины отцу открылся вид на зеленую долину. Стояла весна, и потому представшая перед отцом картина показалась ему особенно прекрасной. Долина лежала перед ним как на ладони, и с высоты он мог разглядеть цветущие сады, возделываемые поля, синюю реку, аккуратненькие деревеньки, водяные мельницы, а также окруженный крепостной стеной город, сложенный из ослепительно-белого камня с сияющими золотом крышами.

Доведя моего отца до вершины горы, Илия счел свой долг исполненным и решил на некоторое время его оставить. Подойдя к краю обрыва, пророк начал подниматься в небо, медленно растворяясь в утренней дымке. В тот самый момент, когда его длинная борода и развевающиеся красные одежды были уже едва различимы, Илия ткнул посохом в сторону города у подножия горы и прокричал своему спутнику: «Спускайся, ибо се есть Мишкат, град со священной пещерой, в которой есть свет. Здесь, возлюбленный мой спутник, ты обретешь покой, который ищешь».

Мой отец с большим трудом спустился в долину (ума не приложу, зачем Илия потащил его через горы, вместо того чтобы указать прекрасную дорогу в обход скалистых кряжей). Добравшись до города, родитель обнаружил там процветающую еврейскую общину. Многие из тамошних иудеев знали его, ибо сами были беженцами из Гранады. Так получилось, что в раввинате при синагоге нашлось свободное местечко, которое и предложили моему родителю. Дали моему отцу и дом с работницей — вдовой по имени Табита. Мой отец, как и предсказал пророк, обрел мир и уважение. Вскоре он как ни в чем не бывало снова засел за изучение Торы. Через некоторое время он женился на вдове Табите, несмотря на то что был гораздо ее старше. Она и стала моей матерью. Роды были тяжелыми, но я выжил, как, собственно, и она. Детство мое прошло в мире, достатке и любви. Отец назвал меня Самуилом в честь великого Нагида, который когда-то проявил к нему безграничную доброту. Надо сказать, что батюшка колебался с выбором имени, сперва собираясь назвать меня Илией. В целом, я рад, что ношу имя Самуил.

Глава 2

В которой я рассказываю об идеальном эмирате и о том как изменилась моя жизнь после того, как я залез на дерево.


Так с чего же, спросит читатель, мой отец (или, если желаете, пророк Илия) решил, что именно в Мишкате царит мир и покой? Мишкат, как и прочие эмираты, принадлежал мусульманам. Он страдал от тех же бед, что и все они. Борьба за власть, пограничные стычки, интриги, все это имело место и тут. Случались и войны с соседями. Об одной из них я расскажу чуть позже: она заслуживает особого внимания, потому что сыграла немаловажную роль в наших судьбах. Однако все обитатели Мишката — и мусульмане, и христиане, и иудеи — считали себя живущими в безопасности счастливчиками, обласканными фортуной. Отличительной особенностью эмирата было чувство единства, совершенно не свойственное другим государствам, в которых мне довелось побывать.

Вне зависимости от нашего вероисповедания мы все считали себя в первую очередь мишкатинцами. Мы все были преданы нашему эмиру Абу бин Валиду аль-Даулу, которого любили и почитали, как дети отца. Мы радовались его заботе о нас и с готовностью платили подати, даже не помышляя о том, чтобы утаить хотя бы грош, ибо знали — собранные деньги будут потрачены на нас.

Мои восхваления эмира могут показаться вам более чем странными, если вы узнаете, что всякий, кто водил с ним знакомство, а я входил в число таковых, считал нашего эмира, несмотря на всю его приветливость и благожелательность, самолюбивым негодяем, которого занимают лишь лучшие вина, красавицы рабыни и великолепие собственного дворца. Да, рабыни со всего света воистину служили одним из немаловажных украшений его чертогов. Поговаривали, эмир мог с радостью заплатить целое состояние рабовладельцу за красотку нубийку, доставленную из приграничных с Египтом земель, с черной как уголь кожей, или за златовласую дочь племени викингов, родом из заснеженных северных краев… Ходили слухи, что он даже приобрел гладкокожую деву из страны Чин, кою римляне называли страной Серее и откуда купцы везли шелка.

Не буду отрицать, я был весьма потрясен разнообразием обитательниц гарема, но это произошло несколько позже, когда я стал придворным лекарем и получил дозволение посещать женскую половину дворца. Сам дворец находился в окружении пышных садов, укрывавших от посторонних глаз своих обитательниц редкой красоты и самых разных оттенков цвета кожи. Среди них и вправду была женщина, подобных которой я никогда прежде не встречал. Глаза ее были как миндаль, волосы — словно черный шелк, а желтоватого цвета кожа столь невероятно мягка и нежна, что мне показалось — передо мной обитательница небесных сфер. Она говорила на странном певучем языке, которого никто не понимал, и медленно угасала, видимо от тоски и одиночества. Я предположил, что она-то и являлась той девой из страны Чин.

Другие обитательницы гарема только и делали, что болтали без умолку. Они напоминали мне канареек в золотой клетке. При этом наложницы прекрасно ладили друг с другом, что также произвело на меня сильное впечатление. Зависть и ревность, царящие во многих гаремах, нередко отравляют жизнь тамошним красоткам, однако тут я ничего подобного не заметил. Насколько я понимаю, наш эмир никого из них не выделял, в равной степени одаривая вниманием своих пташек, что требовало от него немало сил для плотских утех. Одно это само по себе казалось мне весьма удивительным, поскольку эмир был уже немолод. Красотой он тоже не отличался: лысый, с хитрыми раскосыми глазами и распухшим от постоянных возлияний носом. Кроме того (это являлось государственной тайной, за разглашение которой я бы тут же лишился головы), эмир был в некотором роде евнухом, отличаясь при этом особым образом от тех несчастных, которых кастрируют рабовладельцы. Эмир родился с этим увечьем, и оно позволяло соитие, одновременно исключая зачатие. Его мощный ствол, по свидетельству наложниц, много раз за день становился тверже камня, но этот ствол был лишен плодов, и из него никогда не извергалось семя.

Да, наложницы любили эмира, ибо он был добр и осыпал их дорогими подарками, на которые женщины столь падки, но детей, которых женщины желают куда больше, эмир им дать не мог. Не думаю, что это его сильно тревожило. Эмир слыл убежденным холостяком, давно решившим передать власть своему племяннику, и ему нравился его образ жизни среди красот эмирата, полученного в наследство от завоевателя-отца. К великому счастью миролюбивых жителей Мишката, отец эмира, сирийский наемник-авантюрист, некогда сражавшийся в армии аль-Мансура, с наступлением эпохи хаоса захватил трон в эмирате, уничтожил всех своих соперников и вскоре после этого умер от ветряной оспы. Своей смертью он оказал всем большую любезность, ибо нрава был свирепого и потому обожал войны и сражения. Да смилуется Аллах над его душой, ибо смерть его стала истинным благословением для всех нас!

Я отвлекся, впрочем не сильно. Мы, мишкатинцы, под данные эмира Абу, нежились в лучах славы, которая гремела о его роскошном дворце. Караваны, груженные камнем, устремлялись в наш эмират со всех концов света, и камни эти соперничали разнообразием с наложницами гарема. Отец рассказывал мне, что, едва осев в Мишкате, он буквально каждый день видел, как мулы тащат вверх по склону холма то части римских колонн, то пестрый фригийский мрамор, то сицилийский базальт, то черный обсидиан из Липари, то лучший египетский алебастр, то мешки с янтарем с продуваемых всеми ветрами побережий Балтики. Все это предназначалось для завершения строительства дворца, начатого на заре правления эмира Абу.

Когда я впервые отправился во дворец, сверкавший на утесе, словно языческий храм, то полагал в своей гордыне и заносчивости, что перед моим взором предстанет безвкусица — бесполезное собрание дорогих безделиц. Я заблуждался. Миновав главные врата, я оказался в просторной зале, украшенной колоннами, каждая из которых была сделана из разных камней. Комнаты соединялись друг с другом полукруглыми арками с полосатыми красно-желтыми апсидами, красота которых ничуть не уступала дверям, что некогда украшали дворец самого халифа, именовавшегося Мадина аз-Захра. Одна парадная зала сменяла другую, каждая следующая была великолепнее, чем предыдущая. Наконец гость попадал в тронную залу и буквально немел от восторга. Там его ждал эмир Абу, сидевший на украшенном обсидианом престоле. Стены тронной залы были из стекла и полированной стали. Сложно было сказать, где тут зеркала, а где настоящие окна, выходящие на просторную, тянущуюся до горизонта равнину Мишката.

С мраморного балкона открывался вид на сады эмира. Они были разделены двумя каналами на четыре части, как Рай[19], и в водах, струящихся по этим каналам, отражались, подобно райским кущам, сады Абу бин Валида. Среди фонтанов, павильонов и клумб разгуливали павлины, а весенние цветы поражали разнообразием расцветок, напоминая о персидских коврах в покоях эмира. Зеленые лужайки обрамляли деревья. Каких пород там только не было! В садах эмира росли кедры, клены, липы, пальмы, вязы, ивы, тополя и лавры, а также гранаты, финики, лимоны, апельсины и смоквы. В изумрудной оправе листвы плоды сияли, словно драгоценные камни. У обрыва, на самом краю утеса, нашлось место винограду, китайским розам и другим вьющимся растениям, навевавшим мысли о висячих садах Семирамиды.

Дворец не отличался большими размерами, ведь эмират, в котором мы жили, был маленьким, но едва ли во всем свете нашлось бы что-нибудь столь же изящное и совершенное. Этот дворец был результатом трудов архитектора и каменных дел мастера Тоскания, которого наш эмир переманил у христианского правителя Кастилии. Кстати, именно так, волею случая, юный Паладон попал к нам в Мишкат: Тосканий приходился ему отцом. Закончив строительство дворца, Тосканий решил остаться в эмирате. Почему бы и нет? В Мишкате нравилось жить не только иудеям. Эмир милостью своей дозволял своим подданным богатеть. Христианская община быстро приняла Тоскания, и один из ее старейшин, богатый купец, торговавший с Византией и другими странами христианского мира, заказал ему построить небольшую церковь. Постепенно к Тосканию стали перебираться из Кастилии родственники — архитектору требовалась помощь. Надо сказать, что и Паладон с малых лет во всем помогал отцу и, словно подмастерье, обучался ремеслу архитектора. Когда я познакомился с ним, он уже освоил немало тайн этого ремесла, а секретов там ничуть не меньше, чем в любой из наук, которые я когда-либо силился постичь. Многие особо отмечали его талант камнереза. Слава об изысканности его работ гремела на весь эмират. Именно поэтому, несмотря на юность Паладона, визирь заказал ему украсить резьбой зал заседаний. Так Паладон познакомился с Азизом.

И снова я забегаю вперед, словно Паладон и Азиз хотят поскорее, раньше срока, попасть на страницы этой рукописи. Они вечно торопились, такая уж у них была натура. У них никогда не хватало терпения, потому что их переполняла бурлящая энергия, неуемное любопытство и желание попробовать все, что встретится им на жизненном пути. Подобное отношение к окружающему миру было заразительно. Я попал под власть их чар.

Однако сперва дозвольте мне рассказать о визире. Как я уже упоминал, наш эмир, несмотря на всю его доброту, был бездетен. При этом надо сказать, что указы, издававшиеся от имени Абу, на самом деле исходили от его племянника, человека выдающихся способностей по имени Салим бин Яхья бин Валид. Он занимал должности визиря и кадия. Таким образом, ему подчинялись и министры, и судьи. Салим, худой мрачный мужчина с длинной седой бородой и вечно встревоженным взглядом глубоко посаженных глаз, всегда носивший неброский черный халат, во многом был точной копией Самуила Нагида, которого так почитал мой отец. Точно так же, как и Нагид, Салим был не только блестящим государственным деятелем, но, как впоследствии выяснилось, и замечательным полководцем. Он также был еще и книжником, поэтом и философом. В его особняк, стоявший в окружении дивного сада неподалеку от старой мечети у подножия холма, стекались многие известные художники, философы и поэты того времени, причем не только мусульмане. Салим слыл человеком широких взглядов и поддерживал связи не только с эмиратами Андалузии, но и с некоторыми христианскими державами.

Однако не его гению государственного мужа и не его философским взглядам были мы обязаны тем удивительным спокойствием и миром, которыми наслаждался Мишкат. Дело было в иной добродетели Салима, столь редкой среди выдающихся людей: он не отличался честолюбием. Он любил своего несносного дядю, сидевшего на троне, и снисходительно относился к его слабостям. Он не спешил занять его место, полагавшееся ему по праву наследства. Он не пытался каким бы то ни было образом очернить дядю. Кроме того, еще одной отличительной чертой Салима была проницательность, и на должность судей он назначал подобных себе, умных и преданных халифу людей. В результате исключительно благодаря ему нашему эмирату удалось избежать одного из самых страшных проклятий других королевств — придворных междоусобиц. Мир и спокойствие в нашем эмирате являлись в первую очередь результатом согласия среди власть имущих. Именно этому согласию мы были обязаны нашим богатством и величием города, в котором обитали.

Помимо всего прочего, Салим являлся отцом Азиза, и уже поэтому я готов славить имя визиря и благословлять его до скончания веков.

Само собой разумеется, я рос в иудейском квартале, и потому мы мало знали о том, что происходит в жизни властителей эмирата. До нас доходили лишь сплетни, которые мы слышали на базаре, где в пестрой толпе мешались между собой, обмениваясь последними новостями, и мусульмане, и христиане, и иудеи.

Я рос в строгости. Семья, в которой я появился на свет, была очень религиозной. Несмотря на все странности и причуды моего отца, его видение моего будущего было весьма заурядным. Он искренне полагал, что я хочу пойти по его стопам и стать раввином является моей самой заветной мечтой. Именно поэтому жил я словно в тюрьме. Мой мир ограничивался синагогой, школой и домом. Кроме того, я рос нелюдимым мальчиком, предпочитавшим уединение. Приятелей в школе я так и не завел. Все мое детство моими единственными друзьями были книги из отцовской библиотеки. Я перечитал их все еще до того, как мне исполнилось одиннадцать лет.

Беда заключалась в том, что мой отец, самый что ни на есть ортодоксальный иудей, обладал при этом крайне пытливым умом и буквально терял над собой власть всякий раз, когда тем или иным образом соприкасался с тайными знаниями. Я уже упомянул интерес, который он проявлял к целительной силе растений. Надо сказать, что ортодоксальный иудаизм крайне неодобрительно относится к тайным знаниям и алхимии, полагая сие дьявольским искусством. То же самое можно сказать и об астрологии, но мой отец буквально обожал ее. Скорее всего, он освоил азы этих наук, когда жил у своего мусульманского покровителя в Кордове, а потом пустил их в ход, чтобы не погибнуть от голода во время своих безумных скитаний. В Мишкате отец астрологией не занимался. Вполне возможно, Илия дал ему дельный совет, сказав, что подобное времяпрепровождение будет здесь неуместным, и мой родитель взял себя в руки. Впрочем, по прошествии некоторого времени отец обнаружил, что его сын, в котором он души не чаял, обладает столь же острым и пытливым умом.

За моей первой попыткой проникнуть в секреты окружающего мира последовали и другие. Все началось с математики. В школе я всегда легко справлялся с простыми задачами по арифметике, но эти занятия навевали на меня скуку. Однажды в библиотеке отца я наткнулся на одно сочинение, автор которого с позиций талмудизма критиковал работы древнегреческих философов и математиков, вроде Пифагора и Птолемея. Так я впервые узнал об этих мудрецах, равно как и о неоплатонизме. Новые знания заворожили меня. Оставив в стороне религиозную сторону диспута, я сосредоточился на математике.

В одной из арабских книжных лавок на базаре я отыскал потрепанный учебник по этому предмету. Долгие месяцы я копил на него, откладывая деньги, что мне выдавали на карманные расходы. Мне страшно повезло, что его никто не купил до меня. Вскоре, освоив геометрию Птолемея, я мог уже сам строить астрономические проекции. У меня это получалось без особого труда.

Когда отец обнаружил, чем я занимаюсь, он вовсе не пришел в ярость, но вместо этого, поглаживая седую бороду, стал приплясывать от радости.

— Ты открыл для себя мир чисел, мой мальчик! Мир чисел! Они прольют свет на подлинную суть вещей. Они словно белые буквы Торы, о которых я некогда рассказывал тебе. Какой же ты у меня умница! И теперь, как я погляжу, ты еще научился читать тайные послания звезд.

Думаю, отец не являлся большим знатоком геометрии, но он хорошо разбирался в астрологии. Он извлек кое-какие книги, которые до этого прятал в тайнике, и вскоре, прежде чем мне исполнилось двенадцать лет, я уже прекрасно ориентировался в зодиакальной системе и составлял гороскопы. Это был наш с отцом маленький секрет, который мы хранили в тайне от матери, которая вряд ли одобрила бы наши изыскания. Каждый вечер мы затворялись с отцом у него в кабинете, где он якобы «помогал мне справиться с домашней работой», а летними вечерами мы ложились на плоскую крышу нашего дома и я учился опознавать созвездия. Не знаю, что думал об этом пророк Илия. Наверное, он был где-то рядом, бурча что-то неодобрительное в свою длинную седую бороду.

Астрология естественным путем привела меня к алхимии. Приготовление снадобий из растений, по словам моего отца, являлось самым важным и самым полезным практическим применением астрологии. Как известно, небесные тела влияют на состояние и токи четырех видов телесных жидкостей, которые, в свою очередь, имеют соответствия в растительном мире и мире минералов. Забросив составление гороскопов, мы с отцом стали совершать длительные прогулки за городом. Там по вторникам, когда Марс находился в Овне, мы собирали дикую морковь, лаванду, майоран, укроп, а по пятницам, когда все определялось Венерой и Весами, наступал черед лопухов, полыни и примул. Матушке мы говорили, что отправляемся на поиск трав, которые она потом сможет пустить на приправы. Она, не говоря ни слова, мирилась с тем, что мы приносим домой целые охапки зелени, хотя количество этой «приправы», судя по выражению ее лица, вызывало у нее удивление.

Когда отец решил, что я готов, мы приступили к нашим первым экспериментам, в ходе которых пытались выделить три компонента: соль, что соответствовало физическому телу, ртуть, соответствовавшую духу, и серу, соответствовавшую душе. Все эти три вещества присутствуют в любом живом организме и проявляют себя через первоэлементы: землю, воду, воздух и огонь, произошедшие из первичной материи, разделявшейся изначально на небесную соль и небесную селитру. Данные компоненты, будучи смешанными правильным образом, дают основу, из которой алхимик готовит лекарства и снадобья. Это все теория, и она достаточно проста. На деле процесс выделения компонентов крайне сложен и трудоемок. Он включает в себя длительное растирание, растворение, выпаривание, дистилляцию, возгонку и прокаливание. Он требует постоянного уровня нагрева, высоких температур и целого лабиринта из конденсационных труб, колб, тиглей и стеклянных сосудов. Впрочем, сперва мы попытались обойтись тем, что у нас было дома под рукой. Кстати, забыл добавить — запах во время экспериментов стоял не из приятных. Утаить его от матери не представлялось возможным.

Однажды днем она пришла домой раньше обычного и обнаружила, что мы превратили ее кухню в лабораторию волшебника. Страшно на нас осерчав, она уперла руки в бока и воззрилась на нас, ну а мы стояли потупив взоры.

— Твой приятель Илия знает, чем ты тут занимаешься? — осведомилась она у отца, нарушив наконец гробовую тишину.

Мой родитель вынужден был признать, что пророк не совсем одобряет наши эксперименты.

— Ну что ж, значит, у меня есть повод для радости, — сказала мать. — В кои-то веки ты, мой милый муж, показал, что можешь действовать без оглядки на своего пророка. Я все думала, когда же вы с Самуилом наконец себя разоблачите?

Только тут мы поняли, что все наши меры предосторожности были напрасны. Мать давно уже знала о том, чем мы занимаемся.

— Вот что я вам скажу. Даже и не думайте возиться со своими гадостями у меня на кухне. Нам повезло, мы живем в доме, который построил христианин. У нас в подвале когда-то был свинарник. Хотите стать волшебниками, ступайте и колдуйте там. А ты, мой милый Самуил, сейчас все здесь приберешь. А потом отправишься в подвал и наведешь там чистоту. Это тебе наказание за то, что считал свою мать слепой дурой. Нет, милый мой, не смотри на меня так жалобно. Это не поможет. Ну а с тобой, муж мой, пусть разбирается Илия.

Для правоверного иудея, коим я тогда являлся, матушкино наказание было страшным. После того как прежние христианские хозяева дома съехали, в подвал никто не спускался. Я был первым. Судя по тому, какая там царила грязь, свиней они держали очень много. Закончив уборку, я постился и молился целую неделю, чтобы очиститься от скверны. По окончании седмицы мы с отцом спустились вниз. Каково же было наше удивление, когда мы обнаружили, что в подвале уже все готово к проведению экспериментов. Моя матушка втайне от нас закупила все необходимое у одного араба, работавшего в мусульманской лечебнице. (О моя милая мама! Она была совершенно особенным человеком, как и мой отец, и я до сих пор страшно по ней тоскую, хотя ее нет в живых уже много лет).

На протяжении года мы с отцом работали рука об руку, однако вскоре я углубился в те области знаний, которые были недоступны для него. Ученик чародея превзошел своего наставника. Ни разу отец не выказал свое неудовольствие. Как раз наоборот, он едва мог скрыть гордость, которую испытывал за меня. Видя, что мне под силу, он потрясенно качал головой и вздыхал, после чего смиренно принимался растирать порошок в ступке, разводить огонь или выполнять какое-нибудь другое скучное поручение, данное мной. Мне не хотелось ранить его чувства, и потому все это время я делал вид, что мы с ним на равных. Как и прежде, я готовил снадобья из трав, что мы собирали. Эти снадобья прекрасно лечили паралич, болезни печени и прочие недуги, которыми маялись горожане. Моя мать договорилась с христианским лекарем, торговавшим лекарствами на базаре, и он стал продавать наши снадобья, выдавая их за свои, и очень скоро прославился. На вырученные деньги я покупал книги. Черпая из них знания, я совершенствовал свои навыки и к четырнадцати годам полностью освоил искусство приготовления лекарств из растений и минералов. Более того, я стал подумывать об изготовлении философского камня.

При этом моя страсть к астрономии и математике не ослабевала. Однако, несмотря на все изыскания и успехи, меня не оставляло чувство, что тайны мироздания по-прежнему остаются сокрыты от меня. Чем больших успехов я добивался, тем чаще меня посещали мысли о тщетности всех моих усилий. Сам не знаю, каким образом мне удавалось еще успевать посещать школу при синагоге и успешно выдерживать испытания на знание Священного Писания, которое меня совершенно не интересовало. Во мне бушевало неугасимое пламя, меня терзала жажда знаний — столь сильная, что я едва мог уснуть по ночам, но это никак не сказывалось ни на моем здоровье, ни на внимательности, ни на желании идти вперед и добиваться новых результатов. Я знаю, матушка очень за меня тревожилась, однако отец всячески поддерживал мои начинания.

Однажды во время летних каникул я отправился за город, чтобы несколько дней побродить среди холмов, обрамлявших южную оконечность равнины, и постараться добыть кое-какие растения для моих снадобий. С собой я взял две котомки. В одной лежала еда, приготовленная моей заботливой матушкой, другая была пустой, она предназначалась для моей добычи. Помимо растений я рассчитывал отыскать среди скал сурьму. Я знал, что если правильно обработать сей редкий металл, то из него можно получить эссенцию, которую алхимики именовали «золотым семенем». Данную эссенцию, в свою очередь, можно преобразовать в Красный камень, являвшийся лекарством от всех болезней, который иногда называли Эликсиром. Если хочешь когда-нибудь добыть философский камень, надо поднатореть в трансмутации элементов.

В прекрасном расположении духа я ходил по зеленым полям, наслаждаясь солнцем и свежим воздухом. По ночам я спал под открытым небом. На третий день я уже был недалеко от цели своего путешествия. Я беззаботно шел через фруктовую рощу, жуя абрикос, как вдруг услышал чьи-то голоса. Сперва я решил, что это крестьянин, недовольный тем, что я сорвал абрикос без спроса. В отчаянии я завертел головой, ища, где бы мне спрятаться.

Голоса становились все ближе. Теперь я мог различить язык. То не был романский — сильно упрощенная латынь, на которой общались крестьяне. Нет, это был чистый арабский язык, причем не простонародный говор, который, как правило, можно услышать на базаре, а редкая в своей изысканности его форма. На таком языке говорили при дворе эмира. Теперь у меня исчезли последние сомнения — надо прятаться. Страх придал мне силы, и я, проворно взобравшись на смоковницу, укрылся в ее густой листве.

Сквозь листья я увидел, как к дереву приближаются три человека. Первой показалась девушка на коне, закутанная с ног до головы в шелка. Сидя в седле по-мужски, она скакала на иноходце, шедшем легким галопом. Выехав на лужайку, девушка чуть потянула на себя поводья, обогнула ее кругом, после чего остановила коня и принялась дожидаться спутников, которые несколько отстали от нее. Ими оказались двое молодых людей примерно моего возраста, одетые в простые хлопковые джеллабы[20], подолы которых они заткнули за пояса, чтобы длинные халаты не стесняли движений. Увидев их грубые кожаные сандалии и соломенные шляпы, я сперва принял молодых людей за слуг или конюхов, но потом, когда они подошли ближе, обратил внимание на тонкое шелковое шитье, украшавшее рукава и воротники их нарядов. Заметил я и усыпанные драгоценными камнями серьги, золотые цепи на их шеях и браслеты на запястьях. На поляне, несомненно, стояли отпрыски знатных фамилий. Я сжался в комочек, силясь сделаться еще меньше. Я был озадачен и напуган. Что незнакомцы тут делают? И зачем они притащили с собой длинную толстую веревку, волочившуюся за ними следом?

В первую очередь мое внимание привлек паренек, что был повыше ростом. Золотистые волосы каскадом ниспадали на его широкие плечи. Кожа его была белее сливок, а лоб и щеки от напряжения покраснели. Его лицо я не смог бы назвать красивым в общепринятом понимании этого слова, и все же оно приковывало к себе взгляд. У юноши были резко очерченные скулы, а нос — кривой, будто его когда-то сломали, но при этом парень весь лучился невероятной энергией и силой. Взгляд его тоже показался мне особенным. Был он строгим и при этом веселым, а светло-голубые глаза напомнили ртуть, которую я использовал в своих экспериментах. Таких, как он, я в Андалусии еще не видел, ибо цвет кожи даже у местных христиан был оливковый, совсем как у нас — иудеев. При этом светловолосый юноша бегло говорил на чистом арабском языке. Голос его звучал раскатисто и громко, а в смехе слышался отзвук колокольного звона. Он читал стихи:

Подобно соколу, краса взлетает в небеса,
Но от любви не скрыться ей, назад влечет она…

Его спутник запрокинул голову и расхохотался. Соломенная шляпа упала с его головы, и я увидел его лицо, залитое солнечным светом, белоснежную улыбку и тоненькие усики над гранатовыми губами. Кожа у второго юноши была гладкой, словно отполированная слоновая кость, черты лица — само совершенство, а весело прищуренные глаза показались мне озерами, наполненными тягучей смолой, столь же насыщенного черного цвета, сколь и вьющиеся волосы, перехваченные золотым обручем. Увидев его, я замер от восхищения. Мне почудилось, что на лужайке стоит ангел, ибо никогда прежде я не встречал никого, кто смог бы соперничать с этим юношей такой ослепительной красотой.

— Ты слышишь, Айша! — вскричал юноша, и голос его показался мне райской музыкой. — Ну! Утер он тебе все-таки нос!

— Мне? Утер нос? Это никому не под силу! И уж тем более тебе, Паладон, дубина ты стоеросовая! Будете надо мной насмехаться, поскачу обратно к шатру — и все, поминай как звали! — отозвалась наездница, восседавшая на иноходце, и по ее голосу я понял, что это скорее не девушка, а девочка лет одиннадцати-двенадцати.

— О, горе мне! — вскричал светловолосый. Застонав, он схватился за грудь и повалился на траву, а мгновение спустя сел и весело рассмеялся.

— Я вас ненавижу! — вскричала девчушка. — Обоих! Слышите? И вообще с вами не интересно! Сплошная скука! Все, я от вас уезжаю! — Она надулась, но при этом не двинулась с места.

— Сестренка, мы занимаемся важным делом, — промолвил темноволосый юноша. — У нас важный научный эксперимент. Пошли, Паладон, — он протянул руку сидевшему на земле пареньку. — Давай, вставай. Мы почти на месте. Миль десять всего осталось.

— Лично мне просто хочется поваляться на солнышке, — отозвался названный Паладоном. Он снова улегся на спину и, сорвав стебелек, принялся его грызть. — Мы уже три дня таскаемся с этой веревкой от колышка к колышку.

— Солнца мало. Фруктовая роща как-никак. Для чистоты эксперимента надо выйти в поле. Давай, идем скорее, а то ибн Саид рассердится. А если это случится, нам влетит от моего отца.

— Нам нужно плато. Если уж ты говоришь о чистоте эксперимента, то его надо ставить в пустыне, а не посреди вонючих крестьянских полей. Нам требуется ровная поверхность. Пустыня от горизонта до горизонта. Именно туда отправлялись ученые. В Богом забытую глушь где-то в Месопотамии.

— Но мы не в Месопотамии, и плато взяться неоткуда. Ближайшее — неподалеку от Толедо, а с Толедо мы воюем… Ну или скоро начнем воевать. Не будь таким педантом. Ибн Саид попросил проверить одну-единственную величину, и размеров нашей равнины вполне для этого хватит.

— Какой в этом смысл, Азиз? — простонал Паладон. — Мы пытаемся доказать то, что аббасидские философы сто лет назад уже доказали у себя в Багдаде. Более того, они воспроизводили то, что греки открыли за тысячелетие до них. Мы уже знаем ответ из работ Птолемея. И этот ответ — шестьдесят шесть миль и еще две трети. Не больше и не меньше.

Я тихо вскрикнул. Это произошло совершенно непроизвольно, я просто не смог себя сдержать. Сказанное Паладоном ошарашило меня. Во-первых, он назвал своего спутника Азизом, а в нашем эмирате был только один юноша с таким именем, он принадлежал к знатному роду и приходился сыном визирю. Это ввергло меня в ужас. Во-вторых, стоило Паладону упомянуть шестьдесят шесть миль, как я тотчас же понял, чем они занимаются. Они повторяли знаменитый эксперимент братьев Бану Муса, живших во времена правления аббасидского халифа аль-Мамуна[21]. В нескольких купленных мною книгах описывалось, как аль-Мамун приказал братьям проверить, правильно ли греки измерили окружность земного шара. Ученые отправились в пустыню и протянули веревку от точки, в которой они наблюдали появление Полярной звезды, к точке, где положение Полярной звезды отличалось от предыдущего на один градус. Полученный результат они умножили на 360, получив в результате длину окружности в 24 тысячи миль, подтвердив (так им, по крайней мере, казалось) точность подсчетов древнегреческих ученых. После своих собственных наблюдений за светилами я сомневался в правильности данного результата. Лично я считал, что длина окружности почти 25 тысяч миль. Впрочем, это было несущественно. Куда больше меня взволновало то, что я увидел людей, разделяющих мои интересы к астрономии.

Два чувства переполняли меня — страх и восторг. Именно поэтому я и вскрикнул, не в силах сдержать себя.

— Что это было? — проворно вскочил с земли Паладон.

— Звук донесся с того дерева, — спокойно ответила Айша. — Если ты не заметил, на нем сидит иудей. И если бы вы, любезные философы, не были столь поглощены обсуждением ваших научных изысканий, то непременно сами бы его заметили, — она хихикнула и тронула поводья. Иноходец принялся топтаться на месте, перебирая ногами.

Я во все глаза смотрел на лица Азиза и Паладона, которые, задрав головы, с изумлением взирали на меня. Сам не знаю, как я не упал, столь сильно била меня дрожь.

— Клянусь Всевышним, она права, — протянул Паладон. — И впрямь иудей. Иудей на смоковнице. Никогда в жизни такого не видел. А ну-ка отвечай, иудей, что ты там делаешь? Зачем ты забрался на смоковницу?

От страха я лишился разума.

— Я никому ничего не скажу! Клянусь, я буду молчать, — стуча зубами, проговорил я.

— О чем ты будешь молчать? — улыбнулся Паладон.

— Об эксперименте братьев Бану Муса, который вы пытаетесь повторить. Про измерение окружности земного шара. — Стоило этим словам сорваться с моих губ, как я тут же понял, что зря это сказал.

Приятели продолжали улыбаться, но прекрасное лицо Азиза сделалось встревоженным, а Паладон теперь смотрел на меня с подозрением.

— Азиз, ты разве упоминал сейчас братьев Бану Муса? — ледяным тоном осведомился Паладон.

— Вроде бы нет, — отозвался Азиз.

— И я тоже. Спрашивается, откуда иудей на смоковнице знает, чем мы занимаемся? А ну-ка отвечай, иудей! Тебя отправил шпионить за нами отец Азиза?

И тут я свалился с дерева. В полете я стукнулся головой о ветку и потерял сознание. Придя в себя, я обнаружил, что девочка, которую называли Айшой, отирает мне лоб полотенцем, смоченным в розовой воде. Чадра сбилась, и я увидел ее лицо — столь же прекрасное, как и у ее брата, вот только чуть более округлое, да и чертами помягче. Цвет ее кожи был светлее, чем у Азиза, напоминая оттенком пергамент. На левой щеке у нее чернела родинка, приходившая в движение всякий раз, когда Айша улыбалась, а глаза были как у лани — карие с точечками на радужке. Меня мучила дурнота и слабость. За спиной Айши я разглядел Паладона и Азиза. Они осматривали мои котомки.

— Очень странно, — задумчиво произнес Паладон, — зачем он набил себе сумки цветами и камнями?

— Спроси его, — отозвалась Айша, — он пришел в себя. — Она потрепала меня по плечу. — Не бойся. Расскажи им. Они не сделают тебе ничего дурного.

— Они мне нужны… я занимаюсь алхимией… делаю снадобья, — выдавил я из себя.

Паладон с Азизом молча переглянулись, словно обмениваясь друг с другом мыслями. Наконец Азиз подошел ко мне и присел рядом на корточки.

— Ты кто? — ласково спросил он.

Я посмотрел ему в глаза и не увидел там ничего кроме сочувствия.

— Я учусь в школе… при синагоге…

— Вам преподают там алхимию и астрономию? Кстати, мы нашли твою астролябию.

— Нет, — помотал я головой, — алхимией и астрономией я занимаюсь в свободное время. Это мое увлечение.

— Увлечение? — Азиз изумленно выгнул брови.

Я кивнул. У меня внезапно возникло странное желание провести пальцем по его щеке.

— И ты знаешь о братьях Бану Муса? И о том, как измерить окружность Земли?

— Да, но, по-моему, братья ошибались, — ответил я. — И греки тоже ошибались. Они не принимали во внимание движение небесной сферы, на которой находится Полярная звезда. Поэтому к результату подсчетов надо добавить еще одну тысячу миль. Ну, или почти тысячу. Не могу сказать точно. Мне не хватает инструментов. Приходиться делать их самому, но получается так себе. Сами видите, какая у меня астролябия.

— Так ты сам ее сделал? Сколько тебе лет?

Я ответил, и Азиз потрясенно покачал головой:

— Мы с тобой одногодки, а ты столько всего знаешь. — Его огромные глаза блестели. Мне хотелось в них утонуть.

Паладон оставил в покое мои котомки и тоже присел рядом со мной. Они с Азизом многозначительно переглянулись, после чего Азиз кивнул.

— Самуил, — промолвил Паладон. — Тебя ведь зовут именно так? Это имя выткано на котомках… Мы с Азизом считаем, что ты весьма незаурядный юноша, и нам повезло, что мы с тобой встретились. Ты понапрасну тратишь время в своей школе при синагоге. Тебе нужно вступить в нашу академию. Пока в ней состоят только два человека, но ты можешь стать третьим. Если тебе, конечно, интересно наше предложение. А то откуда нам знать, вдруг ты хочешь стать раввином?

— Вот этого как раз мне хочется меньше всего, — с жаром ответил я. Никогда прежде я столь ясно не осознавал, что жизнь, уготованная мне отцом, не для меня.

Паладон с Азизом рассмеялись. Айша по-прежнему отирала мне лоб. Она улыбнулась мне, а когда два друга отошли и явно не слышали нас, прошептала мне на ухо:

— Мне кажется, ты очень храбрый. А Азиз еще считает, что ты очень красивый. Я так рада, что ты согласился поселиться в доме моего отца. Не бойся Паладона. Вся моя родня считает, что он очень хороший. И я тоже так думаю.

Последнюю ее фразу я едва разобрал. Она была словно короткий вздох, который унес прочь ветер.

Только тут я понял, на что согласился и что за новый мир ожидает меня впереди. Каждый алхимик мечтает о том чудесном моменте, когда в процессе трансмутации ему удастся превратить сурьму в золото. Именно это и должно было сейчас произойти с моей жизнью.

Глава 3

В которой я рассказываю, как учился вместе со знатными особами, и о том, как неоплатоник и суфий помог двум юношам побывать в раю.


Человек, которого визирь Салим избрал в наставники своему сыну, получил образование в Каире. Звали его Дауд ибн Саид. Я никогда прежде не встречал философов с такой внешностью. Саида отличала непомерная тучность. Голову его венчал огромный розовый тюрбан, а отечное лицо обрамляла борода, которую философ красил хной. Кроме того, он был страшно ленив и днем любил поспать. В свободное ото сна время он валялся на подушках, закусывая пресным хлебом с чечевицей или лакомясь фруктами и сластями. При этом Саид был весьма образован. Будучи последователем Ибн Сины и учения Аристотеля, он придерживался широких взглядов и восхищался работами неоплатоника, врача и мудреца ар-Рази. Ибн Саид мечтал написать труд, который примирит взгляды и постулаты этих двух великих философских школ. К величайшему сожалению, его работа шла ни шатко ни валко: уж слишком много времени у Саида уходило на лакомства и сон, а в перерывах между ними ему требовалось заниматься образованием Азиза, Паладона и теперь уже и меня.

Он проникся ко мне симпатией в первый же день, тот самый день, когда я познакомился с Паладоном и Азизом у смоковницы. Вплоть до самого вечера я оставался с ними. Поскольку мне было все еще нехорошо после падения, меня посадили на иноходца, которым правила Айша. Паладон и Азиз продолжали возиться со своей веревкой. С заходом солнца мы добрались до стоявших кругом пестрых шатров. В одном из них сидел ибн Саид. Он лузгал дынные семечки, сетуя на то, что ничего более вкусного и питательного не нашлось. Мудрец внимательно выслушал мой рассказ о придуманной мной системе расчета. В час ночи, когда показалась Полярная звезда, он проверил мою систему на практике и с серьезным видом кивнул.

— Ну, — с нетерпением в голосе спросил Азиз. — Он прав?

— Его метод расчетов весьма остроумен, но нам нужно провести дополнительную проверку. Надо свериться с математическими таблицами и армиллярными сферами[22]. Все они есть дома у твоего отца.

— Но он может остаться с нами? Учиться с нами? — Мне показалось, что Азиз был куда более взволнован, чем я.

— Разумеется, — рассеянно ответил Саид. Все его внимание сейчас было сосредоточено на кусках оленины, которые слуги несли к жаровне. — Он очень умный юноша.

После возвращения в город меня ждало еще одно испытание, куда более сложное: разговор с визирем Салимом. Его вытянутое печальное лицо совершенно ничего не выражало, и по окончании беседы я вышел из его кабинета весь мокрый от пота. С несчастным видом я присел у фонтана во внутреннем дворике, приготовившись к тому, что меня сейчас выставят вон. Так я и сидел там, пока ко мне не подбежал Азиз. Его глаза сияли.

— Ты ему понравился! — воскликнул он. — Понравился! — повторил Азиз и поцеловал меня. В первый раз.


Не думаю, что столь пышная процессия когда-либо посещала наш квартал. Визирь Салим взял с собой эскорт, который обычно брал, отправляясь на переговоры в соседнюю державу. Впереди шли музыканты, которые били в барабаны и трубили в трубы, возвещая о приближении визиря. За ними следовал отряд конников, одетых в красные плащи и доспехи. Далее вышагивали четверо обнаженных по пояс раба-нубийца, чьи умащенные маслом тела блестели на солнце. Нубийцы держали шелковый балдахин над головой визиря: будучи человеком слабого здоровья, он всячески пытался его укрепить и потому предпочитал ходить пешком. За ним на белых конях ехали мы с Азизом и Паладоном. (Я был одет в кремового цвета джеллабу, а на голове у меня красовался тюрбан.) Замыкал процессию отряд пехотинцев. Их доспехи позвякивали при ходьбе, а на копьях, что они держали на плечах, развевались флажки.

И ради чего устроили весь этот спектакль? Визирь Салим, будучи человеком вежливым и чтущим традиции, решил, что обязан лично предстать перед моими родителями и попросить их разрешения дозволить мне переехать к нему в дом.

Что же почувствовали мои родители, когда увидели, как правитель города и наследник престола стоит у порога их дома, склонившись в поклоне, а соседи, облепив все окна, смотрят на происходящее? Тогда я об этом не думал — уж слишком меня пьянила гордыня от осознания собственной важности, уж слишком я был увлечен Азизом и преисполнен трепета перед Паладоном. Впрочем, потом в своих мыслях я нередко возвращался к тому дню. Сейчас я уже в состоянии представить, как сжимались от тоски сердца родителей, когда они поняли, что я их оставлю. Но как они могли отказать просьбе самого визиря, сидевшего у них за столом на кухне? За натянутыми улыбками скрывалась горечь осознания скорой разлуки.

Тем временем Паладон и Азиз, шлепая туфлями, спустились за мной в подвал. Им не терпелось посмотреть на мою лабораторию, о которой я им столько рассказывал. Когда они ее увидели, даже Паладон остолбенел. Раскрыв рот, он долго смотрел на переплетение бесконечных трубок и реторт.

— Надо все забрать с собой, — наконец произнес он. — Даже у ибн Саида такого нет.

И тут на короткий миг я подумал об отце и о том, сколько времени мы провели с ним здесь, в бывшем свинарнике. Мне вспомнилось, как сияли от радости его глаза, когда он глядел на бурлящие в колбах снадобья, на тинктуры, получавшиеся в процессе конденсации; вспомнилось, как он качал головой, восхищаясь гениальным сыном.

— А можно оставить все здесь? — спросил я. — Мы ведь можем купить и другие колбы с трубками, получше. Правда?

— Как хочешь, Самуил, — пожал плечами Паладон. — Просто жалко оставлять все это добро.

— Понимаешь, мой отец сам занимается алхимией и любит ставить эксперименты, — пояснил я, зная в глубине души, что мой родитель больше никогда не воспользуется лабораторией.

— Ты сам это сделал? — Азиз провел изящной рукой по армиллярной сфере.

Я изготовил ее из дерева, но все размеры выдержал правильно, так что ее можно было использовать по назначению, чем я очень гордился. Азиз одарил меня смущенной улыбкой, и я тут же позабыл об отце, польщенный вниманием нового друга.

Мама суетилась у сундука, в который складывала мои вещи. То и дело она вспоминала о чем-то еще, без чего, с ее точки зрения, мне было никак не обойтись. Нубийцы терпеливо ждали, а визирь стоял задрав голову. Казалось, он с интересом изучает потолочные балки.

— Твой талит! Как я могла забыть положить твой талит! — восклицала мать.

(Когда мы приехали в дом визиря, Азиз отдал сундук с моими вещами рабам на кухне, и больше я его не видел).

По изборожденному морщинами лицу моего отца градом катились слезы. Он старался напустить на себя веселый вид, отчего казался еще более несчастным. Прежде чем обнять меня, он сунул мне в руки стопочку книг по астрологии.

— Тебе они пригодятся, — произнес он, — ты хороший мальчик, и прилежно учишься, они принесут тебе пользу.

Я взял их, подумав об огромной библиотеке Салима, в которую заглянул тем утром. Кажется, у меня так и не дошли руки до книг моего родителя. Зачем они мне были нужны? Теперь в моем распоряжении были все комментарии Абу Машара[23], Аль-Кабиси[24]и Аби-р-Риджала[25] к «Четырехкнижию» Птолемея, и я мог сесть за них, когда вздумается. Но я не решился выбросить книги, которые дал мне отец, и хранил их вплоть до недавнего времени. Эти книги — память об отце, — были последним, что я сжег, согреваясь студеной зимой, когда мне пришлось укрыться в пещере. Я чувствовал незримое присутствие теней Илии и отца, которые с печалью взирали на то, что я творю. В тот день, когда я оставил отчий дом, я с беззаботной улыбкой протянул отцовские книги рабу, после чего небрежно обнял родителей. Вскочив на коня, я не оглянулся на них. Я был слишком сосредоточен на том, чтобы не отстать от Паладона с Азизом.


Следующие несколько лет пролетели как блаженный сон, ибо я воистину оказался в раю.

Само собой разумеется, я был жаден до получения новых знаний. Каждое утро мы садились в кружок на коврах в библиотеке, тогда как наш наставник возлежал на подушках. Если день был ясен, мы устраивались в саду, в тени апельсиновых деревьев. У каждого из нас имелась стопка листов пергамента, на которых мы делали записи павлиньими перьями, внимая ибн Саиду, который звучным голосом зачитывал нам что-нибудь из трактатов по геометрии, физике, астрологии или философии, которые он брал из библиотеки. Затем, когда на него находило желание вздремнуть, он давал нам задания. Мне они казались достаточно простыми, поскольку большую часть из того, что он нам преподавал, я уже успел изучить самостоятельно. Однако мне очень нравилось помогать Азизу, который, несмотря на все старания и природную любознательность, успехами в науках похвастаться не мог. Паладон же отличался невероятной памятью. Кроме того, он являлся обладателем ума столь же острого, как резцы, которые использовал при работе с камнем. Во время занятий практической геометрией Паладон считал быстрее меня. Между нами началось соперничество, правда дружеское — по крайней мере, с моей стороны. Паладон относился к этим своеобразным состязаниям во время занятий куда серьезней, чем я. Без соперников ему быстро становилось скучно, и он делался раздражительным — таков уж был его характер.

Порой мы проводили все утро в лаборатории ибн Саида, в которой имелось все, о чем алхимик мог только мечтать. Там я чувствовал себя словно рыба в воде, поскольку то, что ибн Саид нам преподавал, я изучил, когда мне было двенадцать лет. Вскоре он стал воспринимать меня как помощника, нежели ученика; потом я начал подменять его на занятиях, а затем и вовсе вести их самостоятельно. Это мне предложил сам Саид, который теперь смог тратить больше времени на еду и сон. Паладон и Азиз нисколько не возражали. За каждое занятие со мной мы проходили больше материала, чем с Саидом. Через некоторое время мы начали упражняться в высшей алхимии, что привело Паладона и Азиза в восторг. Так закладывался фундамент того, что впоследствии стало Братством Талантов. Когда мы понимали, что слишком сильно забежали вперед, то на время оставляли алхимию, и преподавателем становился Паладон, чьи познания в области строительства и работы с камнем были столь же обширны, как и мои в избранных мной областях наук. Иногда, впрочем, Паладон, благодаря мне, открывал кое-что и для себя, ибо я из своих опытов многое узнал о метафизических свойствах камней и металлов, которые мастеровые использовали в качестве строительного материала. Мы оба помогали Азизу. В конце первого года он успешно провел свою первую трансмутацию металла и получил первую степень посвящения в мастера каменного дела. У меня к тому моменту уже была вторая степень.

Должен признать, что с особым нетерпением я дожидался не утренних уроков, а свободного времени днем, когда я изучал огромную коллекцию книг, собранных за долгие годы визирем Салимом. Мне казалось, в его библиотеке имеются буквально все работы, которые когда-либо выходили из-под пера ученых. Салим являлся обладателем полного собрания сочинений Аристотеля и Платона в подлинном переводе Хунайн ибн Исхака[26] и «Книги об определении и классификации наук» аль-Фараби[27]. (Саид предпочитал классификацию Ибн Сины: он однажды виделся с этим великим ученым мужем в Бухаре и до сих пор находился под впечатлением от той встречи; но я считал работу аль-Фараби более выдающейся и потому чаще обращался к ней.) Были в коллекции Салима и «Альмагест» Птолемея в оригинале, и собрания сочинений по астрономии Сабит ибн Курры[28] и Аль-Фергани[29], и работы с наисложнейшими, головоломными математическими вычислениями Аль-Хорезми, давшего свое имя искусству счета с помощью цифр… Еще давно, лежа на крыше с отцом и вглядываясь в ночное небо, я мечтал хотя бы одним глазком заглянуть в эти книги. И вот моя мечта сбылась… Чего только не было в библиотеке визиря. Впрочем, я должен прервать себя, иначе эта книга воспоминаний превратится в еще один великий каталог сочинений ученых мужей, сравнимый с трудом самого аль-Фараби. Достаточно сказать, что мою радость можно сравнить с восторгом Адама, когда он впервые открыл глаза в Эдемском саду.

Наверное, вы хотите узнать, откуда у меня бралось столько свободного времени. Дело в том, что, когда визирю пришла в голову мысль определить Паладона в товарищи Азизу, его отец Тосканий согласился, но с одним условием: каждый день после обеда Паладон был обязан возвращаться к отцу на одну из строек, где он продолжал свое ученичество. К вечеру, с окончанием работ, Паладон возвращался в особняк визиря. Что же касается Азиза, то вторую половину дня он овладевал навыками, необходимыми каждому будущему правителю. Помимо всего прочего, он учился и воинскому искусству, верховой езде, владению луком и мечом, бою на копьях. Кроме того, Азиз был занят изучением Корана и законов шариата, поскольку Салим решил, что, как только взойдет на трон, его сын займет освободившееся место верховного судьи. Таким образом, Азизу часто приходилось присутствовать на судебных слушаниях, которые вел его отец. Нередко, когда эмир или визирь принимали иноземных послов, Азиза вызывали во дворец, даже несмотря на то, что порой это означало для моего друга пропуск утренних уроков. Оно и понятно: овладение навыками дипломатии считалось ключом к успешному царствованию, вот Азиз и учился, наблюдая за действиями своего мудрого отца и внимательно слушая, как и что он говорит. Каждый вечер вне зависимости от того, чем Азиз занимался в течение дня, мой бедный друг был обязан оставаться после молитвы в мечети, где на протяжении часа верховный факих[30] обучал его премудростям, скрытым в Коране. Правители мусульманских держав в наши дни редко являлись воплощением добродетелей, прославленных пророком Мухаммедом (пример тому — наш эмир), однако они были обязаны иметь о них представление и хотя бы внешне соблюдать нормы приличия. В противном случае они рисковали навлечь на себя гнев поданных — простого народа. Недовольство уммы[31]часто выливалось в мятежи, приводившие к гибели целых династий.

Всякий раз я заботился о том, чтобы к его возвращению был готов кубок вина, который ему подавал самый красивый из слуг. Также Азиза ждала принесенная рабами кушетка у фонтана, на которой он мог отдохнуть под ласкающее слух журчание воды.

Однажды примерно через полгода после того, как я поселился в доме Салима, в библиотеку пришел Саид и заглянул мне через плечо. Я читал труд Галена[32] о четырех видах телесных жидкостей и о том, как они взаимодействуют между собой в разных частях тела.

— Хорошо, — пробормотал Саид, — просто прекрасно. — Он прочистил горло. — Самуил, мне бы хотелось кое-что обсудить с тобой в моем кабинете.

Грузно ступая, тучный, напоминавший шар наставник вышел из библиотеки. Я послушно проследовал за ним. Добравшись до кабинета, он, тяжело дыша, опустился на подушки, после чего показал рукой на столик, который, по обыкновению, был заставлен блюдами и тарелками.

— Будь славным мальчиком, плесни козьего молока в ту пиалу с клубникой. Вот так, замечательно. Хочешь попробовать?

Я отказался, гадая, зачем он меня к себе позвал.

— На днях я беседовал с визирем, — наконец изрек Саид, на мгновение оторвавшись от своей клубники, — ты его немного беспокоишь. — Он замолчал, чтобы утереть струйку подслащенного молока, сбегавшую ему на бороду.

Я не на шутку перепугался. За неделю до этого я перетащил сундук со всей моей новой одеждой и украшениями в комнату к Азизу. Вдруг Саид сейчас скажет, что визирь это не одобряет. Если принц дружит с иудеем — это одно дело, но если они еще вдобавок и любовники…

— Да-да, — продолжил Саид. — Его беспокоят твои отношения с Азизом. Ты и вправду не хочешь клубники? Она превосходна. Первая в этом году.

— Я чем-то оскорбил визиря? — Язык отказывался слушаться меня.

Ибн Саид расхохотался. Молоко брызнуло во все стороны, на подушки посыпались ягоды.

— Ну конечно же, нет. Как раз наоборот. Он весьма и весьма впечатлен твоими успехами и рад тому благотворному влиянию, которое ты оказываешь на его сына. Визирь опасается, что ты в скором времени оставишь нашу маленькую академию…

В этот момент я был занят тем, что вытирал молоко с ковра. Услышав слова наставника, я застыл словно громом пораженный.

— Оставлю? Вас?

Мне показалось, будто сам архангел Михаил возвестил мне о своем намерении низвергнуть меня с небес на землю.

— Но почему? Почему? — Я почувствовал, что на мои глаза наворачиваются слезы.

— Говоря о скором времени, я не имел в виду прямо сейчас. Но в какой-то момент ты затоскуешь. Может, через несколько месяцев, может, через год. Визирь полагает, что ты весьма знающий юноша и в силу этого тебе должно быть невероятно скучно на уроках. Ведь мы, наверное, с твоей точки зрения, продвигаемся со скоростью улиток. Салим считает, что тебе место в настоящей академии — в Каире или Кайруане[33]. Ты сам прекрасно понимаешь, что там тебя примут с распростертыми объятиями. Там тебе и место. Ты необыкновенно одарен. Да-да. Будь хорошим мальчиком и налей мне бокал вина вон из того кувшина. Спасибо. — Саид приподнял массивный зад и выпустил газы. — Ох… Вот, так гораздо лучше. И на чем я остановился? Ах да, ты необыкновенно одарен. Визирь попросил меня помочь тебе найти себя. Ты распыляешь свои усилия. Надо сосредоточиться на чем-то одном.

— На чем же? — Я никак не мог отойти от потрясения. Чувство глубокого облегчения мешалось с изумлением.

— Ну вот взять, к примеру, того же Галена, которого ты читал. А ведь это только одна из шестнадцати книг. Некоторых у нас нет, но визирь приказал купцу, отправляющемуся в Кайруан, докупить остальные. Кроме того, тебе понадобится работа Диоскорида[34] «О лекарственных веществах» и «Афоризмы» Гиппократа. Ну и еще «Всеобъемлющая книга по медицине» ар-Рази[35]. Это крайне важные труды, они у меня есть. Я их приобрел в Каире для написания собственного трактата, но ты можешь ими пользоваться. А есть еще и работы Али ибн-Аббаса Ахвази[36], про них тоже нельзя забывать. А Ибн Сина! Потрясающие у него труды, просто потрясающие. Я их знаю наизусть. Что еще? Может, «Сокровища» Горгани[37]? Эту книгу ты найдешь в библиотеке. Одним словом, мне надо составить для тебя учебный план, и мы можем приступать. Хватит порхать, подобно мотыльку, от одной книги к другой. К занятиям надо подходить с четким и ясным осознанием того, что тебе нужно. Это поможет в будущем. Ну, что скажешь?

— Все книги, что вы назвали, являются трудами по медицине, — запинаясь, произнес я.

— Разумеется, — кивнул Саид. — Ты станешь настоящим лекарем. Это твоя судьба и предназначение. Может, ты считаешь, что уже способен лечить людей? Да, ты разбираешься в астрологии и умеешь готовить снадобья, но сейчас ты больше напоминаешь шарлатана, нежели мастера своего дела. А ты должен стать мастером, и я тебе в этом помогу. В качестве ответного жеста признательности ты, как и прежде, будешь помогать Азизу по утрам с уроками. Визирю это понравится. Ну как, договорились? Тогда приступим завтра утром. Хорошо? Я поговорил с лекарем Исой, и он не возражает, чтобы ты приходил к нему в больницу. Там ты ознакомишься с искусством врачевания на практике. Научишься ставить пиявки, делать прогревание, удалять вредные телесные жидкости, осматривать больных. Но это после того, как изучишь работы ар-Рази. А теперь, может, все-таки попробуешь эту восхитительную клубнику, пока я ее не доел?

Так было принято решение о том, чем я стану заниматься в будущем. Впрочем, я остался точно таким же мотыльком, каким и был. Я продолжал порхать от книги к книге, когда Саид засыпал и я оставался в библиотеке один. Как я мог махнуть рукой на все эти сокровища, стоявшие на полках? Кроме того, у меня теперь появились и новые научные интересы, а в библиотеке хранились важные для меня источники. Они очень помогали мне, когда я втайне преподавал Паладону и Азизу Это было еще до того, как мы основали наше Братство.

***

Как я уже упоминал, два года пролетели быстро, словно сон. Пока я рассказал вам только о нашей учебе, но помимо нее мы занимались и другими делами. Мы участвовали в торжественных процессиях, приуроченных к праздникам, вне зависимости от того, были они мусульманскими, иудейскими или христианскими. Любой праздник той или иной религиозной общины являлся поводом для всеобщего веселья, несмотря на разницу в вероисповедании. Да, таким был наш Мишкат. Мы старались не пропускать ни одного праздника. Паладону не давали покоя девушки, которые становились более доступны после возлияний. Нам же с Азизом просто нравилось веселиться.

Иногда мы отправлялись охотиться. И это не были царские охоты с армией загонщиков и конников, — а ведь именно таким забавам обучался Азиз. Нет-нет, мы отправлялись охотиться одни, порой просто для того, чтобы прогуляться верхом на конях за городом. Нашей добычей становились кролики, куропатки, иногда — лисы. Паладон учил нас пользоваться пращой.

В городе мы часто совершали ночные вылазки после сигнала к тушению огней. Мы научились избегать стражи и развлекались тем, что взбирались по уступам на крыши разных зданий. Как-то раз мы вскарабкались на мечеть. Паладон лез первым, то и дело нетерпеливо оглядываясь на нас с Азизом. Он был невероятно ловким верхолазом — в этом ему помогала профессия строителя, которую осваивал наш друг. Я очень завидовал его отваге и чувству юмора с примесью ехидства. Именно Паладон верховодил в нашей маленькой компании. Это он предложил нам перелезть через стену медресе, чтобы украсть усыпанный драгоценностями тюрбан верховного факиха. Паладон проскользнул в открытое окно и стащил тюрбан с полки, в то время как старик факих, покряхтывая, обрабатывал на кровати за занавеской одного из своих учеников. В другой раз мы проникли в гарем одного купца. Там Паладон всласть потешился с рабыней, которая строила ему глазки с балкона. Если бы нашего друга поймали, то последствия были бы очень серьезные, ведь Паладон был христианином. Впрочем, он любил риск и не ведал страха.

Поначалу вместе с нами на вылазки отправлялась и Айша, но после того, как у нее начались месячные, согласно традиции, ее забрали от нас. Нам время от времени дозволялось посещать ее на той части женской половины, куда нас с Паладоном иногда пускали, считая членами семьи. Паладон и Айша, как и прежде, продолжали поддразнивать друг друга. Мне тоже нравилось ее общество, ибо я проникся симпатией к ней уже в тот день, когда она приводила меня в чувство после моего падения с дерева. Пожалуй, те вечера, что мы с Паладоном и Азизом проводили вместе с ней, я вспоминаю с особым теплом. Мы, трое мальчишек, говорили обо всем на свете, а Айша пела или играла нам на одном из музыкальных инструментов.

Никогда не забуду я и пиры Салима. Визирь слыл мудрецом, и эти пиры становились источником пищи в первую очередь не для желудка, а для ума. Мы, мальчишки, сидели на коврах и, разинув рты, слушали разговоры ученых мужей, явившихся в гости к Салиму. Порой мне казалось, что я перенесся в прошлое и нахожусь в Доме мудрости[38] багдадского халифа аль-Мамуна или в Медина Асаара[39]Абд ар-Рахмана III. Я даже не стану перечислять, кто из прославленных философов, поэтов и государственных деятелей бывал на этих пирах, уж слишком много времени это займет.

Упомяну лишь об одном госте, ибо он даст вам представление о том, что порой происходило по вечерам в доме у визиря. К тому же в свете того, что случилось в дальнейшем, визит этого гостя имеет для меня особое значение. Однажды в Андалусию прибыл знаменитый суфий аль-Газали[40] и по приглашению визиря посетил и Мишкат. В первый вечер он читал нам свои стихи. Аль-Газали слыл мистиком, и таковым он оказался на самом деле. Мудрец обворожил и потряс нас своей поэзией, ибо в своих стихах он описывал Всевышнего словами мужчины, чье сердце полыхает огнем любовной страсти. Мы с Азизом слушали аль-Газали взявшись за руки и прижавшись друг к другу. Мы всегда ощущали, что в наших чувствах друг к другу присутствует высшее начало, и стихи суфия, казалось, являются подтверждением и без того нам известного.

На следующий вечер аль-Газали и Саид устроили диспут. Аль-Газали подверг критике философию Аристотеля, неоплатоников и естественные науки, а Саид все это отстаивал. Аль-Газали, продемонстрировав глубокие познания в предмете спора, которые он приобрел, будучи некогда приверженцем взглядов мутазилитов, пытавшихся примирить познание нового с исламом, изложил свою нынешнюю точку зрения. Согласно взглядам суфиев, к которым он теперь принадлежал, есть только один способ познания Всевышнего, и это познание не через разум, но исключительно через дух. Никогда прежде я не слышал столь изобретательных и убедительных доводов. Выдающегося ума человек критиковал разум. Аль-Газали словно загипнотизировал нас своей блестящей речью, своим орлиным профилем, аскетическим пламенем в глазах и красотой арабского языка. Ну а Саид тем временем полулежал, развалившись на подушках, напоминая гигантскую желеобразную медузу, и жевал финики.

Когда аль-Газали закончил, Саид с трудом поднялся и заговорил. Мы поначалу думали, что из уважения к гостю визиря его ответ будет лишь вежливой формальностью и потому напрасно ждать от Саида что-то интересное. Однако через несколько мгновений мы поняли, что перед нами вовсе не любящий сибаритствовать бездельник, с образом которого все успели свыкнуться. Саид, с легкостью жонглировавший своими познаниями о Вселенной, чудесным образом преобразился, будто бы став воплощением и Аристотеля, и Сократа, и самого Гермеса одновременно. Я как сейчас вижу его силуэт на фоне горящего пламени очага, что отбрасывало отблески на лица рассевшихся по коврам гостей. Салим сухо улыбался. Лицо же аль-Газали превратилось в маску, будто он пытался скрыть изумление и обиду. Как? Неужели кто-то осмелился бросить ему вызов?

Саид четко и кратко изложил наши знания о мире. Начав с животных и растений, он закончил описанием небесных сфер. Наш наставник не произнес ни одного лишнего слова. Несмотря на то, что он избегал пышных эпитетов, его речь произвела столь же сильный эффект, как и рассуждения суфия. За какие-то несколько минут он описал космос и звезды, за которыми ведет наблюдение человек. В них он усматривал суть Бога-Перводвигателя. Затем он приступил к рассмотрению доводов аль-Газали. Саид заявил, что любое общение со Всевышним, равно как и познание Бога, пусть и ограниченное, возможно только лишь с помощью разума, дарованного нам Всевышним. Только с помощью силы разума мы можем проникнуть в тайны первопричин. Более того, Саид заявил, что отвергать данную нам силу разума есть не что иное, как богохульство, ибо разум является орудием, которое Всевышний в великой своей милости даровал нам для наблюдений за окружающим миром, являющимся подлинным проявлением Его божественной силы. Познавая мир, мы познаем величие Творца, тем самым поклоняясь Ему. Бога надо искать в математике, ибо она есть подлинное совершенство. Ощущения экстаза и восторга, с которыми аль-Газали сравнивает свой духовный опыт богопознания, более уместны в гареме. Бог скорее откроется человеку в лаборатории. Там можно обрести истину с помощью сил разума, а не дурмана, затуманивающего таковой. Затем Саид стал бить аль-Газали его же оружием. Как и оппонент, он призвал себе на помощь Коран. На каждую цитату Пророка, зачитанную аль-Газали, Саид приводил другую, полностью ее опровергающую. Это было невероятное представление, которое наш наставник закончил шуткой, приказав подать кувшин вина. Он предложил напиться до бессознательного состояния. Вероятно, тогда он сможет по достоинству оценить запутанную концепцию богопознания, предложенную аль-Газали.

Диспут закончился всеобщим весельем, после того как слово взял Салим. Он воздал должное глубине знаний и мудрости обоих участников и произнес небольшую речь, в которой попытался примирить их. Однако, судя по выражению лица аль-Газали, было понятно, что суфий оскорблен и рассержен. Скорее всего, его особенно уязвила шутка Саида, которой тот закончил свое выступление. Аль-Газали демонстративно отказался от вина. Поскольку Андалусия вся покрыта виноградниками, редко кто из ее обитателей, особенно из высшего общества, не пил вина. Мусульмане не являлись исключением. Нет-нет, в публичных местах они, разумеется, следовали нормам Корана, спокойно балуя себя вином дома или в компании близких друзей. Салим являлся человеком строгих нравов и потому сам не потреблял спиртного, однако он считал в высшей форме невежливым лишать своих гостей удовольствий, связанных с возлияниями. Мишкат в те дни отличался терпимостью, что со всей очевидностью претило аль-Газали. Он отбыл на следующее утро, а потом до нас дошли известия, что он вернулся в Африку и обосновался в одном из берберских эмиратов.

Так или иначе, диспут произвел на нас сильное впечатление, дав пищу для размышлений и споров, которые не стихали на протяжении последующих нескольких недель. Несмотря на прекрасное выступление Саида, нашему учителю не удалось до конца нас убедить. Он полагал, что мистика и наука совершенно несовместимы. Мы считали иначе. В ходе даже тех немногих экспериментов, которые мы проводили, нам довелось столкнуться с феноменами, бросающими вызов логике. При этом фанатичная вера суфия в свою правоту оставила в наших душах неприятный осадок. Мы не могли забыть яростного блеска в его глазах, который увидели, когда он уходил, поправляя куфию. Тогда мы не ведали, что это был знак грядущей опасности. Мы не смогли его вовремя распознать, приняв за легкий бриз летней ночью. Разве мы могли угадать, что он сменится ледяной вьюгой с севера, которой ответит воющий ветер из Африки? Расскажи нам кто-нибудь, что нас ожидает в будущем, мы бы лишь рассмеялись в ответ, преисполненные уверенности в силу нашего разума, способного разгадать все тайны вселенной. Мы были молоды, а в молодости считаешь себя неуязвимым.

Гости на прощанье целовали Салиму руку. Наконец, когда все разошлись, мы отправились в покои Айши. Там, опьяненные вином, стоя у нее на балконе, в свете звезд, мы вдыхали аромат апельсинов, смотрели на потрескивающий в саду костер и слушали, как Айша, тихо наигрывая на цитре, сладким, как у соловушки, голосом поет о любви. Многие из тех песен она сочинила сама. Затем мы с Азизом присели на кушетку и, улыбаясь, смотрели на лицо Паладона, который изо всех сил пытался убедить себя в том, что он очарован не прекрасной исполнительницей, но лишь ее песнями. Айша же притворялась, будто готовится к занятию по музыке и слова ее песен не обращены ни к кому конкретно — и уж явно не к могучему светловолосому христианину, сидевшему с мрачным видом у ее ног.

Мы с Азизом придвинулись друг к другу. Он положил мне голову на плечо, и мы сидели так молча, наслаждаясь атмосферой, царившей в напоенных чарующими ароматами покоях. В тот самый момент, когда он приблизил свое лицо к моему, ночной дозорный погасил на улице фонари. Свет звезд заливал двор серебром, сулившим сладкое забвение, восторг и экстаз. Одним словом, все то, о чем говорилось в стихах аль-Газали накануне вечером.


Оказавшись в нашей комнате, мы с Азизом никак не могли насытиться друг другом. Мы махнули рукой на все законы благопристойности. Мы бросали вызов небесным светилам. Наши души сливались воедино. Мы гибли и рождались заново. Он, я, Бог и вся Вселенная до последней травинки и камня слились воедино.

О чудные, сладкие богохульные слова… Их произнес Азиз, а не я. Это случилось уже после, когда мы разомкнули объятия, вновь став сами собой. Это было первое, что я от него услышал:

— Это и есть то, о чем ты мне постоянно рассказывал? То, что Бог-Перводвигатель внутри нас. Это и есть тайна, которую мы сейчас раскрыли.

Я улыбнулся от гордости и удовольствия и посмотрел на его веселое лицо. Я был в равной степени учителем, другом и любовником Азиза.

— Он ведь в тебе, да? — спросил Азиз. — Бог в тебе.

— В нас, — прошептал я.

Мы смотрели друг другу в сияющие глаза, зерцала наших чувств, не в силах отвести взгляд в сторону, желая как можно дольше продлить то чувство единения, которое испытали.

— Самуил… Самуил… — прошептал Азиз. — Ты ведь никогда меня не бросишь, правда? Иначе ты разобьешь мне сердце.

— Никогда, — пообещал я. — Пока жив, я буду с тобой.

— Я тоже тебя не брошу. Без тебя… без тебя меня как бы нет… Я никто. Как же я тебя люблю… Ты такой… такой красивый… Как только я тебя увидел, то сразу понял, что без тебя мне не жить… Теперь мы всегда будем вместе. Потому что мы с тобой единое целое! — в восторге вскричал Азиз.

Своим громким голосом он вспугнул одного из белых голубей Салима, сидевших за окном. Птица улетела, и взмахи ее крыльев были словно трепет моего сердца. Я никогда еще не чувствовал себя таким счастливым.


Ах, Азиз, мой Олень, с которым я разделил райскую вечность — каждую секунду каждой минуты каждого часа каждого дня тех двух лет, где каждое мгновение было длиною в целую жизнь. Азиз, в чьих объятиях я умирал каждый вечер, чтобы вместе с тобой возродиться и встретить рассвет нового дня, что стало с тобой? Где сейчас обретается твоя душа?

Лампа тихо потрескивает. Осталось всего несколько бочонков масла. Довольно тешить себя воспоминаниями, пусть они и столь дороги мне. Я должен написать о Сиде и о том, как был нарушен наш покой. Это случилось, когда мы отправились на войну.


ДУРАК ГОСПОДЕНЬ Аль-Андалус, 1063–1080 годы Эпоха Тайфа

Повествование

В котором я рассказываю, как ученый муж познакомился с рыцарем, и о том, как любовник стал принцем.


Был самый обычный осенний день. Из-за холодных дождей во дворе стояли лужи, а садовники выуживали из фонтана желтые листья. С садовниками сплетничали прачки, которые, завидев, что выглянуло бледное осеннее солнце, кинулись вывешивать белье. Сквозь дымчатые стекла библиотечного окна я видел, как качаются от ветра верхушки кипарисов, и потому радовался благословенному теплу, исходящему от жаровни. Я бездельничал. Погрузившись в легкую грусть, я ломал голову над тем, как выразить свои чувства к Азизу в стихотворении.

Когда один из рабов-нубийцев позвал меня в кабинет хозяина особняка, я и представить не мог, что за сюрприз приготовила мне судьба. Я решил, что визирю снова понадобилась врачебная помощь. Вот уже несколько недель я лечил его от хронических болей в спине. Меня порекомендовал сам Саид. Расстроенный тем, что меня оторвали от мечтаний, я вздохнул, взял мази, бутылочки для прогревания и, не торопясь, отправился в покои Салима.

Каково же было мое удивление, когда в аванзале я обнаружил Паладона в рабочей одежде. Его лицо и волосы были перемазаны строительной пылью. Его тоже привел сюда один из рабов-нубийцев. Мой друг, скрывая беспокойство, пытался сохранять бодрость духа и шутил.

— Представляешь, лежу я на лесах и вырезаю архангела на одной апсиде… Ну, знаешь, в той новой церкви, о которой я тебе рассказывал. И тут вижу, как на меня сверху смотрит этот здоровяк. Стоит на лестнице, рот до ушей, — произнес Паладон и раздвинул губы в улыбке, изображая африканца: — «Мальчик, тебя зовет хозяин. Жаль, что ты не можешь взять крылья у этого прекрасного ангела, над которым ты трудишься. Бросай все и лети во дворец быстрее джинна», — Паладон пожал плечами. — Вот я и прилетел.

— Что случилось?

— Понятия не имею. Но, думаю, что-то серьезное. Меня сопровождал сюда целый отряд конников.

Мы бы говорили и дальше, но тут секретарь Салима отдернул полог и жестом пригласил нас войти.

Визирь неподвижно сидел в кресле с высокой спинкой и читал письмо. На нем был строгий халат, который он обычно надевал на судебные слушания. Перед ним на ковре, скрестив ноги, расположился Азиз. Он приветливо улыбнулся, когда мы присели на корточки рядом с ним. Наше внимание привлек старый воин в полном боевом облачении, стоявший подле Салима и державший под мышкой шлем. Он был слеп на один глаз, а через всю загорелую щеку до самого подбородка тянулся неровный белый шрам. Мы, конечно же, сразу узнали старика. Его в Мишкате знала каждая собака. Это был Абу Бакр — командующий армией всего эмирата.

Салим поздоровался с нами меланхоличным кивком.

— Благодарю, что пришли без промедления. Перейду сразу к делу. Толедцы объявили нам войну. Я только что от эмира, он со мной согласен. На этот раз у нас нет выбора. Будем сражаться.

Мы с Паладоном переглянулись. Визирь никогда прежде не обсуждал с нами государственные дела, не говоря уже о делах военных.

— Но, отец, толедцы не представляют для нас никакой угрозы, — промолвил Азиз. — В прошлом году народ изгнал своего эмира аль-Кадира, и сейчас Толедо погружен в хаос.

— Если бы ты, Азиз, не спал во время аудиенций у нашего эмира, то запомнил бы, что аль-Кадир снова занял престол в Толедо три месяца назад.

— Прости отец, — пристыжено склонил голову Азиз, — но я все равно ничего не понимаю. С чего им вдруг объявлять нам войну? У них лишь один небольшой повод для недовольства — маленькая приграничная крепость, которую ты построил для охраны перевалов. Но ты сам не раз говорил, что этот мелкий спор можно разрешить путем переговоров.

— Все это было бы так, если б аль-Кадир восстановил власть в своем эмирате самостоятельно, но ему помогла христианская армия, обстрелявшая город из баллист. Именно это и вызывает у меня беспокойство. Впервые с падения халифата христиане открыто вмешались во внутренние дела Андалусии. Кроме того, это означает, что у Альфонсо Кастильского теперь есть вассал-мусульманин, его марионетка. С виду на нас напал Толедский эмират, но за этим стоит Кастилия. Так что не надо тешить себя надеждой, что мы имеем дело с обычным пограничным конфликтом.

Мы в молчании уставились на Салима. Абу Бакр хмурился за его спиной, воинственно вращая единственным глазом. Визирь тяжело вздохнул.

— Близится большая война, которой я всегда опасался. Враги ислама становятся все самоувереннее.

— Но христиане слишком слабы, чтобы причинить нам вред, — возразил отцу Азиз, — их крошечные королевства и княжества едва сводят концы с концами. Аль-Андалус богата, и ее армии сильны.

Салим раздраженно покачал головой.

— Неужели ты совершенно ничего не помнишь из того, что я тебе говорил? Да поймите же вы… Да, все вы, — он обвел нас взглядом, — нет никакой Аль-Андалус. После падения халифата мы превратились в горстку эмиратов, сражающихся друг с другом из-за всякой ерунды. По отдельности мы не сможем противостоять кастильской армии. Мы разрозненны, в этом наша слабость, и христиане прекрасно это понимают. Пятнадцать лет назад отец Альфонсо Фердинанд потряс весь исламский мир, когда взял Коимбру. Впервые за триста лет христиане захватили земли, принадлежавшие мусульманам. Мы не любим говорить об этом из чувства стыда. А еще мы не любим вспоминать, что в тот же самый год отряд норманнских разбойников, именовавших себя крестоносцами, с благословения римской Церкви и при молчаливом попустительстве Фердинанда, пересек горы, отделявшие наши земли от Галлии, и захватил город Барбастро. Налетчики ушли, но перед этим разграбили город, сожгли мечети, перебили всех мужчин, а женщин, изнасиловав, погрузили на корабли и отправили на продажу в Византию, на невольничьи рынки. И это было. И это допустили мы. И это позор для нас. — Глаза Салима метали молнии. — Набег произошел, как раз когда меня только назначили на должность визиря. Несмотря на всю свою неопытность, я прекрасно понимал, что нас ждет в будущем. Эмир Абу тоже это осознавал. Но остальные правители эмиратов будто ослепли. Мы с моим дядей пытались уговорить их объединиться, чтобы вместе выступить против христианской угрозы, но наши гордые соседи предпочли бездействие. Хуже того, некоторые согласились платить дань, которую от них потребовал Фердинанд. Одного разоренного города оказалось достаточно, чтобы трусливые эмиры по всей Андалусии сдались без боя.

Он фыркнул и пригубил воду из кубка. Мы чувствовали себя крайне неуютно и, судя по всему, выглядели соответствующе, особенно Паладон, который принялся тереть ладонь о ладонь. Он всегда так делал, когда нервничал.

— Паладон, я ничего не имею против христиан, — примирительным тоном произнес Салим. — Христиане Мишката преданы престолу, а твой отец мой друг. Однако мы сейчас оказались в сложном положении и, будучи государственными мужами, обязаны решить, какие меры следует предпринять.

Визирь сделался еще мрачнее.

— Я надеялся на то, что время на нашей стороне. Я полагал, что после смерти Фердинанда его сыновья начнут борьбу за престол и Кастилия потонет в междоусобицах. Так оно и случилось. Однако, несмотря на наши с эмиром усилия, нам так и не удалось растолковать остальным правителям Андалусии простую вещь: распри в Кастилии — прекрасная возможность раз и навсегда избавиться от христианской угрозы. Ну а сейчас уже слишком поздно. Альфонсо Кастильский объединил королевство, став его новым властителем. Он уже успел показать, что хитрее и опаснее своего отца. Первым делом он потребовал от эмиров платить ему дань, и они с готовностью согласились, даже не попытавшись созвать войска, — Салим в гневе стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Но мы, клянусь Аллахом, слеплены из иного теста. Пока мой дядя сидит на троне, а я занимаю должность визиря, Альфонсо не получит от Мишката ни одного дирхама золота. — Он отхлебнул воды, стараясь успокоиться, после чего продолжил: — Прошлой зимой мои соглядатаи доложили о том, как Альфонсо бахвалится перед своими рыцарями. Он утверждает, что станет натравливать один эмират на другой, а потом, когда придет время, Андалусия, словно спелое яблоко, упадет ему в подставленную ладонь. Я передал его слова всем эмирам, но они расхохотались в лица моих послов. Теперь Альфонсо перешел от слов к делу. Аль-Кадир — его ставленник. Он слаб, развращен и боится собственного народа. Такой человек сделает все, что от него потребует его новый хозяин. — Салим дал знак Абу Бакру. — Говори.

— Слушаюсь, господин, — хрипло произнес старый воин. — Итак, принц Азиз, ты слышал, что сказал твой отец. Альфонсо принудил Аль-Кадира, да будет проклят он вовеки, начать с нами войну. Ультиматум мы получили на прошлой неделе. Если бы на нас пошел войной только Толедо, волноваться было бы не о чем. Нам с принцем Салимом уже доводилось бить этих собак. Однако аль-Кадир заключил договор с нашим восточным соседом — эмиром Альмерии, который давно уже приглядывается к нашим землям. Итак, теперь на нас идут две армии. Именно поэтому визирь, будучи давним другом эмира Мутамида Сарагосского, решил попросить его о помощи, и тот согласился прислать свои войска.

— Вот только командует ими наемник, — пробурчал Салим, — и, между прочим, христианин. Мутамиду следовало отправиться с армией самому.

— Господин, я готов поручиться за этого полководца, — промолвил Абу Бакр. — Лучше воина вы не сыщете во всей Испании. Даже эти юноши, — он кивнул на нас, — возможно, слышали о Родриго де Виваре. Впрочем, он более известен под прозвищем аль-Сиди, или Сид — так его именуют христиане.

Я услышал, как за моей спиной прерывисто вздохнул Паладон. Глаза Азиза восторженно заблестели. Ну разумеется, мы слышали о Сиде. По всей Андалусии ходили легенды о его бесчисленных победах, храбрости и благородстве. Паладон преклонялся перед ним, даже несмотря на то, что вот уже много лет Сид сражался на стороне мусульман. Всего несколько месяцев назад Паладон, к большому неудовольствию Айши, зачитал нам вслух балладу на романском языке о подвигах Сида.

Увидев наши лица, старый воин и визирь заулыбались.

— Ты был прав, друг мой, — сказал Салим. — Они потрясены — именно так, как ты и предсказывал. Продолжай, расскажи, какие еще новости ты для них припас.

Абу Бакр упер руки в бока и, яростно сверкая глазом, произнес:

— А новости, юноши, у меня для вас отменные. Эмир дозволил вам отправиться на войну. Принцу Азизу уже шестнадцать лет, так что возраст вполне подходящий. Вы двое поедете вместе с ним, будете его оруженосцами. Главное сражение дадим на севере в горах, где толедцы осадили нашу крепость. Одолеть их будет непросто, нашим врагам может прийти подкрепление из Кастилии. Визирь Салим — самый опытный из полководцев. Он возглавит основные силы нашей армии и разобьет тех, кто осмелится встать на его пути. Ты, Азиз — принц крови, и потому возглавишь малую армию на востоке, там, где на нас наступает войско Альмерии. Возглавишь официально. План такой: мы соединяемся с Сидом и нашими сарагосскими союзниками, чтобы опередить врага на перевалах.

— Когда Абу Бакр сказал, что официально ты будешь стоять во главе армии, он имел в виду, что командующим ты будешь лишь формально, — твердо произнес Салим. — Я не позволю вам, юноши, и уж тебе, Азиз, особенно, рисковать своими жизнями. Азиз, ты будешь присутствовать на военных советах без права голоса. Слушай и учись. Абу Бакр — твой страж и телохранитель. Безоговорочно подчиняйся его приказам. Именно он убедил меня отпустить тебя, чтобы ты посмотрел в деле на Сида, одного из самых выдающихся воинов и полководцев. Я дозволяю тебе поехать, но только при условии, что ты будешь наблюдать за происходящим с безопасного расстояния. Ты меня понял?

— Да, отец, — быстро произнес Азиз.

Когда я увидел возбужденный блеск в его глазах, мне стало страшно.

— В том и поклянешься на Коране. А ты, Паладон, и ты, Самуил, принесете клятву на своих священных книгах. Вы, вы все торжественно принесете клятву, что будете во всем подчиняться Абу Бакру и ничего не станете предпринимать без его разрешения.

У Абу Бакра и Коран, и Тора, и христианская Библия уже были наготове. На них мы и принесли свои клятвы. Мы полагали, что на этом аудиенция закончится, однако Салим попросил меня с Паладоном задержаться. Оставшись с нами наедине, он тихим голосом, без лишних слов предупредил нас вот о чем: если он, Салим, узнает, что с головы его сына упал хотя бы один-единственный волос из-за какого-то нашего безрассудного поступка, то он, Салим, прикажет распять нас и всех наших родных. Произнося эти слова, визирь сверлил Паладона суровым взглядом. Думаю, Салим знал о наших ночных вылазках, знал о всех до единой! Закончив свою речь, он загадочно улыбнулся, задумчиво поглаживая седую бороду. Когда мы с Паладоном вышли из залы, нас обоих била дрожь, ибо мы прекрасно понимали, что Салим не шутил, а был совершенно серьезен.

Впрочем, в подавленном настроении мы пребывали недолго — пока не добрались до сада, где нас ждал Азиз с восторженным выражением на лице. Он схватил нас за руки, и мгновение спустя мы уже кружились в танце среди цветочных клумб, а стражники кидали на нас удивленные взгляды.

— Мы едем на войну! — вопил Азиз. Он был будто в исступлении. Никогда прежде я не видел его в таком состоянии.

— Мы познакомимся с Сидом! — вторил ему Паладон.

Радость моих друзей заставила меня позабыть о переполнявших меня сомнениях, и я заулюлюкал вместе с ними. Да смилуется надо мной Господь!


Следующие несколько дней ушли на то, чтобы собрать войска у городских стен. Занятия отменили. Вместо них мы готовились к войне. С нас сняли мерки, чтобы изготовить кольчуги (лично моя, когда я ее померил, сильно царапалась). Еще мы перерыли всю библиотеку в поисках книг о знаменитых битвах прошлого. Саид не пытался нам в том воспрепятствовать. Мы были заняты, и это означало, что у него оставалось больше времени на чревоугодие и сон. На прощанье он прошептал мне:

— Дам тебе совет, милый мой, походи по полю боя после битвы. Полюбуйся на эту бойню. Нигде больше ты столько не узнаешь о человеческой анатомии.

Последний вечер в Мишкате мы провели у Айши. Девушка пребывала в странном расположении духа, ругая на чем свет стоит Паладона.

— Мой брат отправляется на войну, возможно, его там ждет смерть, и все из-за тебя! Из-за твоего дурацкого восхищения этим Сидом! Как я буду жить дальше, если Азиз не вернется?

Она накинулась на Паладона и принялась колотить его по груди. Тускло поблескивали перстни на ее сжатых в кулаки пальчиках. Наш друг стоял потрясенный, лишившись дара речи. Наконец Айша, всхлипывая, выбежала вон. Мы все прекрасно понимали, что плакала она не по Азизу. Даже Паладон, всегда старавшийся казаться весельчаком, которому море по колено, в тот вечер не смог сохранить видимость приподнятого расположения духа. Впрочем, мы не могли себе позволить печалиться долго. Били барабаны, трубили трубы.

На рассвете следующего утра в сопровождении дворцовой стражи мы выехали из городских врат. На улицу высыпали горожане, которые подбадривали нас радостными криками. Через час мы неслись во главе отряда трехсот конников, закованных, как и мы, в доспехи. Мимо нас проплывали водяные мельницы и аккуратные поля. Мы мчались вперед навстречу битвам и славе.


Чтобы не подвергать наши жизни опасности, Салим доверил нас попечению опытного воина и своего старого друга. Увы, планы визиря удержать нас под крылышком Абу Бакра пошли прахом уже на второй день пути. Мы сидели на лошадях, стоявших у берега реки, и смотрели, как наши войска перебираются через водный поток. Вдруг рядом раздалось змеиное шипение. Лошади попятились, в том числе и конь Абу Бакра, прославленного воина, проведшего всю жизнь в седле, и знаменитого на весь эмират благодаря способности объездить самого дикого скакуна. Конь Абу Бакра резко дернулся, и старый воин от неожиданности не удержался в седле и свалился, приземлившись на острый камень, торчавший из прибрежного песка. На пядь влево или вправо — и он отделался бы ушибом, но ему не повезло, и бедолага сломал себе позвоночник. Не успели мы и глазом моргнуть, как он был уже мертв. Фатум, рок, причудливый каприз судьбы. В один миг Азиз лишился наставника и стража.

Предав Абу Бакра земле, мы приказали навалить на его могилу груду камней и воткнуть в нее флаг, чтобы потом отыскать место. Покончив с этим, мы огляделись по сторонам и только тут заметили, что отряд выжидающе смотрит на Азиза. В глазах воинов командиром отряда был именно он. И вот теперь ему предстояло стать им на деле. Азиз кинул быстрый взгляд на Паладона.

— Что мне делать? — услышал я преисполненный ужаса шепот. От чувства сострадания к Азизу у меня заныло сердце.

— Ты принц. Вот и веди себя как принц, — сурово ответил Паладон. — Воины ждут от тебя приказа. Отдай его.

Никогда прежде меня не переполняла такая гордость за Азиза. Я ощутил, как он колеблется, как ему страшно, как он не уверен в себе. И все же Азиз нашел в себе мужество взять себя в руки. Встав в стременах, он отдал команду двигаться вперед, после чего вогнал шпоры в бока лошади и повел нас галопом вверх по склону холма. Не сразу мы нагнали его. За нами грохотали копыта трехсот конников и слышались преисполненные радости крики.

***

Через полтора дня наш отряд с Азизом во главе торжественно въехал в лагерь сарагосцев, выстроившихся в шеренгу в честь столь знаменательного события. Сид ждал нас у входа в свой окруженный трепещущими флагами шатер.

Перепутать его с кем-нибудь было просто невозможно. Ростом он значительно превосходил любого из воинов. Облаченный в кольчугу и красный, расшитый золотом плащ, Сид ждал нас, опершись закованной в латную рукавицу рукой на двусторонний боевой топор. Изысканно одетый арабский мальчик-слуга, стоявший за рыцарем, держал его шлем на бархатной подушке. Лицо Сида скрывал тюрбан, который он обернул на берберский манер вокруг рта и подбородка. Всем своим видом воин излучал мощь и величие. Может, Сид и был наемником, но держался он как король. Вернее, нет, скорее, как халиф или эмир, ибо сейчас в нем было больше от араба, нежели от франка. Да, если не брать во внимание его исполинское телосложение и длинный нос, всем остальным, начиная от фески, выглядывавшей из-под тюрбана, и заканчивая сапогами из телячьей кожи с загнутыми носами, он напоминал знатного араба. Лучи заходящего солнца поблескивали на золотой фибуле, скреплявшей его плащ, играли на изумрудах и рубинах, украшавших ножны его сабли. Точно в таком же виде наш эмир проводил смотр войск на площади после Рамадана, только Сид выглядел куда величественнее Абу. Мы же, потные, в покрытых пылью доспехах, чувствовали себя бедными рыцарями из глухой провинции, прибывшими в столицу на аудиенцию к государю.

Наши сердца учащенно бились от осознания того, что вот-вот, еще несколько мгновений, и мы лично познакомимся с величайшим воином, христианским героем, стоящим перед нами во плоти. Мне кажется, даже Азиз, несмотря на все обучение воинским наукам, чувствовал волнение при мысли о том, что ему придется обсуждать планы сражения с одним из самых выдающихся полководцев нашего времени. Мы все осознавали свою молодость и неопытность и от этого чувствовали себя неуютно.

А еще нам было немного страшно. По дороге к лагерю Сида мы заметили армию Альмерии, грозно темнеющую на противоположном холме. Мы поняли, что едва поспели к битве, которая должна была начаться на следующий день. Думаю, мы все испытали чувство огромного облегчения: хоть мы и лишились Абу Бакра, но теперь можем положиться на помощь и защиту Сида. В то же время мы представляли Мишкат, и Азизу, чтобы сохранить достоинство, предстояло держать себя независимо. Это была огромная ответственность, бремя которой совершенно неожиданно легло на его плечи.

Стараясь выглядеть решительно и вместе с тем беззаботно, мы спешились. Азиз вежливо поклонился — элегантно, но, памятуя о положении, которое теперь занимал, не очень-то и низко. Мне показалось, что за тканью тюрбана, скрывавшего лицо Сида, мелькнула белозубая улыбка. Он ответил моему другу точно таким же поклоном, не склонившись ни на йоту ниже, ни на йоту выше принца. Затем рыцарь распрямился и протянул руку. Тут же подскочил слуга с серебряным подносом, на котором стояло два кубка с шербетом. Один Сид взял сам, а второй слуга подал Азизу.

— За союз Сарагосы и Мишката! — проревел воин так, чтобы услышали войска. — И за завтрашнюю победу!

Он осушил свой кубок залпом, прежде чем Азиз успел пригубить напиток.

— Благодарение небесам, наконец можно отдохнуть, — пробормотал Сид. — Дайте мне пять минут, а потом можете зайти ко мне в шатер. — С этими словами он повернулся к нам спиной. — Добро пожаловать! — весело крикнул он и, махнув нам рукой, исчез за пологом.

Азиз во все глаза уставился ему вслед. От возмущения он потерял дар речи.

— Он и не думал оскорблять тебя, — я взял принца под руку. — Мы же в военном лагере, среди солдат. Наверно, придворные церемонии тут не в чести. Здесь все гораздо проще.

— Он простой грубый воин, — Паладон попытался улыбнуться. — Все об этом знают, Азиз. И все знают о неисчислимых благородных поступках, что он совершил. Будь терпимее. Он ведь… ну… он ведь все-таки Сид… — неуверенно закончил наш товарищ.

— А я представляю эмират Мишкат, — тихо произнес Азиз.

Преисполненные смешанных чувств, мы вошли в шатер Сида. Наша первая встреча с величайшим воином ничуть не уняла наше растущее беспокойство (а в моем случае, после того как я увидел вражескую армию, страх). Зрелище, представшее перед нами внутри шатра, обескуражило еще больше.

К тому моменту, когда мы вошли, Сид уже успел снять кольчугу. Мы увидели, как он, силясь натянуть на себя джеллабу, притоптывает голыми ногами, осыпая проклятьями слугу, пытающегося помочь ему одеться. В конце концов из складок материи показалась длинная рыжая борода, столь клочковатая и колючая, что она напомнила мне заросли остролиста. Казалось, сию минуту оттуда выпорхнет стайка малиновок. Затем появился длинный орлиный нос, пара кустистых бровей и напоследок — макушка, увенчанная коротко подстриженными волосами. Пара мутных, налитых кровью глаз уставились на нас. Сид оправил джеллабу, доходившую ему до щиколоток, и расплылся в широкой щербатой улыбке.

— Я чуть не сдох от жары, пока вас дожидался. Вот, решил облачиться в одежку поудобнее. Прошу меня извинить. — Он взял у слуги лохань с водой, вылил ее себе на голову, после чего затряс бородой. Во все стороны полетели брызги.

Когда он снова посмотрел на нас, я увидел, что взгляд его чуть прояснился.

— Вы кто такие? Я ждал старого полководца, а приехали какие-то дети. Ты, — он ткнул пальцем в Азиза, — ты хоть похож на араба. Видать, ты тот самый маленький принц, за которым мне велели приглядеть… Ну а ты… — Он направил дрожащий палец на Паладона. — Ты вроде такой же христианин, как и я. Похож на норманна. Телохранитель, что ли? Святые угодники, надеюсь, ты не из этих поганых славянских евнухов? А? Если да, то какая потеря для баб! — Он заржал, после чего повернулся ко мне, разглядывая, словно какое-то насекомое. — Черт меня подери, да ты иудей. Странно. Ростовщик? Не может быть. Слишком молод. Принцев хахаль, что ли? А ты ничего такой, смазливый. — Он зевнул и, раскинув в стороны руки, потянулся, продемонстрировав широченную грудь. — Ладно, ладно. Давайте, не стесняйтесь, присаживайтесь на ковер. Выпьем вина. — Он повалился на кушетку.

С нарастающим ужасом мы посмотрели друг на друга. Словно молния нас поразило кошмарное осознание того, что наш герой, великий полководец, собирающийся повести нас завтра в бой, легендарный Сид, воплощенное благородство, чье имя гремело по всей Андалусии, — невежа и нахал, который вдобавок ко всему в данный момент еще и вдрызг пьян.

Еще один миг, и мы услышали рокочущий храп. Сид уснул.

— Этот мужлан оскорбил нас, — голос Азиза звенел холодной яростью. — Мы уезжаем.

— Не получится, — покачал головой Паладон. — Если мы хотим разгромить Альмерию, нам нужна его армия. — Впервые на моей памяти он выглядел смущенным.

— Паладон, он обозвал тебя евнухом, а меня маленьким принцем. Будь здесь мой отец, он приказал бы отрубить ему голову.

— А меня он обозвал содомитом, — пожал я плечами. — Но пойми, Азиз, Паладон совершенно прав. Мне кажется, мы слишком торопимся судить о нем. Да, он отнесся к нам с пренебрежением, но при этом разве мы можем отказать ему в проницательности? В чем именно он неправ? Азиз, ты действительно юн и малоопытен. Паладон не телохранитель, но он твой друг и отдаст за тебя жизнь. Что же до меня… Я ведь и вправду твой любовник. Думаю, он все о нас знает. У Салима есть в Сарагосе шпионы. Не исключено, что свои соглядатаи есть и у Сида в Мишкате. Откуда нам знать, может, он решил испытать нас? Принялся поносить и оскорблять, желая узнать, как мы поступим в ответ. Он же нас совсем не знает. А вдруг он хочет выяснить, из какого мы слеплены теста, прежде чем пойти с нами в бой? Вдруг мы не сдюжим?

Разговаривая, мы отвернулись от кушетки и потому вздрогнули, когда услышали, как кто-то позади нас медленно захлопал в ладоши. Обернувшись, мы увидели бородатого исполина, который, осклабившись, смотрел на нас. Изящно и вместе с тем проворно — о, как же не похож он был на пьяницу, что мы лицезрели буквально только что, — Сид вскочил с кушетки, отбросив на ковер гигантскую тень. Легкой походкой он приблизился ко мне и потрепал по волосам. Все это время он не сводил глаз с Азиза.

— А твой шельмец-иудей не так-то прост. Ума не занимать. Тебе, принц, повезло с советчиками. Это вдохновляет. Может, все же от вас и будет кое-какой толк. — Он перевел взгляд на меня. — Самуил, я наслышан о тебе и твоих волшебных снадобьях. Да, у нас есть соглядатаи, которые не зря едят свой хлеб. Эмир Мутамид — человек опытный. И я служу ему, потому что он знает, что такое честь, — совсем как твой отец, Азиз.

— Да что наемники знают о чести? — Мой друг был все еще зол. — Ты не проявил к нам должного уважения. Да и сейчас ведешь себя высокомерно.

— Меня хотят поставить на место? Ну что ж, — улыбнулся Сид.

Сделав шаг назад, он вежливо склонил голову, однако опять же не очень низко — так при дворе халифа один эмир приветствовал бы другого эмира, равного ему. Выпрямившись, он протянул руку Азизу — уже на христианский манер. Мне очень захотелось, чтобы Азиз пожал ее, ведь именно так и следовало сейчас поступить. И принц не разочаровал меня: он сделал это с величайшим достоинством. Затем лицо Азиза расплылось в обаятельной застенчивой улыбке. Я вздохнул с облегчением — как и Паладон, чью руку сейчас тряс Сид. Мгновение спустя и моя ладонь утонула в его лапище. Сид выглядел очень торжественно, и вдруг он взял и подмигнул мне. В этот самый момент я понял, почему люди идут за ним.

— Прежде чем мы успели покончить с церемониями, принц, спешу сказать, что я был потрясен, узнав о смерти Абу Бакра. Мы не были с ним знакомы лично, но встречались на поле боя — много лет назад, до того, как он перебрался в Мишкат. Хоть тогда мы и сражались друг против друга, должен признать, что он неплохо командовал своим полком. Мне очень хотелось свести с ним знакомство — думаю, мы бы стали друзьями.

— Он был тоже высокого мнения о тебе, аль-Сиди, — промолвил Азиз. — Мы очень скорбим о нашей утрате.

Я и не ожидал подобных речей от Азиза. Сейчас он говорил как опытный царедворец, притом что мы с ним всегда общались по-простому, без церемоний. Я думал, что хорошо знаю своего друга, и вот внезапно он открылся мне с новой, неожиданной для меня стороны.

Сид тоже произвел на меня сильное впечатление. Дело не только в арабском языке, которым он владел в совершенстве. С хитрой улыбкой, будто бы извиняясь за былую грубость, он неожиданно процитировал строки из знаменитого стихотворения мастера любовной лирики Аббаса ибн аль-Ахнафа[41], кое-что в нем умело поменяв, сообразно обстоятельствам:

Дай руку мне, мы станем вновь друзьями,
И вместе проклянем былые мы обиды,
Ответь моей мольбе, и снадобьем мне станет
Ответ твой. Тут же исцелит печаль мою он
И тоску прогонит.

Даже Азиз не смог сдержать улыбки. Мне подумалось, что не зря говорят об обманчивости первого впечатления. Сид отнюдь не был грубым, нахальным, бесцеремонным воякой — это был лишь образ, который иногда бывал ему полезен. Прославленный герой оказался начитанным, образованным и обаятельным — причем расположить к себе он мог кого угодно, хоть придворного, хоть простого воина. Он знал, как это сделать, — для того, чтобы я проникся к нему симпатией, ему оказалось достаточно всего лишь вовремя мне подмигнуть. Я мог легко представить, как грубость Сида, которой оскорбился Азиз, привлекала на сторону героя Андалусии простых воинов.

Великий полководец хлопнул в ладоши и присел рядом с нами на кушетку. Откуда ни возьмись в шатре появились слуги, тащившие нам разные яства, закуски, фрукты и вино. Коронным блюдом оказались два жареных фазана, фаршированные перепелками, которые, в свою очередь, были фаршированы вьюрками. И это в военном лагере, накануне битвы, когда враг находился всего в миле от нас! Вошли изящные темнокожие рабыни. Лица их были прикрыты полупрозрачными вуалями. За исключением этих вуалей на них практически не было одежды. Девушки опустились рядом с нами на колени, они нам подносили серебряные кубки для омовения рук, наполняли чаши с вином и подкладывали в тарелки еду. Сид полулежал на кушетке. Он ел и пил от души. В джеллабе и тюрбане он походил на андалусца куда больше, чем мы в наших кольчугах. Я никак не мог до конца осознать, что передо мной вовсе не бескультурный рыцарь-северянин. Видно, за долгие годы, прожитые в Сарагосе, он перенял наши обычаи и привычки. Он даже рыгнул сообразно принятым правилам: когда увидел, что мы больше не притрагиваемся к пище. Таким образом Сид деликатно намекнул, что трапеза подошла к концу.

Мы, грешным делом, думали, что сейчас приступим к обсуждению плана завтрашней битвы. В отличие от Сида, мы поданную еду разве что поклевали, а вино лишь пригубили, чтобы не обидеть хозяина. Мысль о предстоящем бое внушала нам ужас. Однако, вопреки нашим ожиданиям, когда слуги вынесли блюда, Сид приказал рабыням остаться. Они сбились в углу шатра, откуда и строили нам глазки, покуда не вернулись слуги с музыкальными инструментами. Девушки принялись играть. Сид устроился поудобнее на подушках с огромным кубком, который вмещал по меньшей мере целый кувшин вина.

Мы были озадачены, продолжая с нетерпением ожидать начала военного совета.

— Даже не знаю, что бы я делал без музыки, — тихо произнес рыцарь, — наверное, сошел бы с ума. Или помер со скуки.

— Эти девушки… Они прекрасно играют, — кивнул Азиз.

— В постели они тоже очень недурны. Лично я, как правило, беру ту, темненькую. Огонь, а не девка — как раз то, что надо перед битвой. Ее продал мне один бербер, говорит, она из джунглей, что за великой пустыней на юге. Ее — не трогать. Что до остальных — выбирайте кого хотите. Франкские девчонки весьма изобретательны. Правда, сладенькая? — Он кинул светленькой девушке виноградинку.

Девушка поймала ее одной рукой, ни на миг не прекращая играть на флейте, которую держала в другой руке. Влажно блеснув хитрыми глазками, она посмотрела на Паладона. На мгновение она оторвала флейту от губ, отправила виноградинку в рот, игриво покатала ее в острых белых зубах, после чего, с улыбкой раскусив, проглотила. Затем она продолжила играть.

— Аль-Сиди, — тихо проговорил Азиз, — когда мы сможем обсудить предстоящую битву?

— А что там обсуждать? — Сейчас Сид уже почти не обращал на нас внимания. Он слушал лютню, отбивая пальцами такт.

Мы воззрились друг на друга. Мне показалось, Азиз потерял дар речи. Паладон, вопреки всему произошедшему, пока еще трепетно относился к Сиду, и несмотря на то, что мысли моего друга отчасти были заняты светловолосой рабыней, он произнес:

— Простите, сир, но мы полагали, что вы изложите нам план битвы. Стратегию сражения. Скажете, какие приказы отдать нашему отряду.

— План битвы? О нем я подумаю завтра, когда увижу, как встало войско противника. Времени у нас будет достаточно. Им потребуется по меньшей мере час, чтобы спуститься с холма. — Он кинул еще одну виноградинку светленькой девушке и рассмеялся, когда у нее не получилось ее поймать.

— Вот так все просто? — не поверил своим ушам Паладон.

— Думаю, завтрашний бой будет обычной свалкой. С чего ему отличаться от всех предыдущих сражений? Мой отряд ударит с левого фланга, ваш с правого. А хотите — давайте наоборот. Сколько у вас воинов? Три сотни? У меня около пяти. У противника не более девяти. Самое большее — десять. Половина из них сражается в пешем строю — о них вообще можно сразу забыть. Так что у нас неплохие шансы на победу. Я уже бился с альмерийцами. Дрянь, а не солдаты. Я весь день смотрел, как они ставят лагерь. Шатры раскиданы по холму как попало. Дисциплины — никакой, толковых военачальников — нет, по крайней мере, я о таких не слышал. Возможно, нам хватит одной конной атаки. Не исключено, придется помахать топорами и мечами, когда сломаем их строй. К обеду все будет кончено. Вторую половину дня будем преследовать их — славная потеха выйдет. Возьмем пленных, будет за кого требовать выкуп, потом разграбим обоз, а вернемся обратно к заходу солнца. Ну, как вам стратегия сражения? Война — дело достаточно простое.

— Вас послушать, так что-то уж слишком простое, — покачал головой Паладон. — Прежде чем приехать сюда, мы читали о знаменитых битвах минувшего. Вот, например, Ганнибал в битве при Каннах…

— Ганнибал! — Сид издевательски усмехнулся и покачал головой. — Дружок, ты в Испании, а не в Древнем Риме. Рим — это одно дело… А у нас… У нас крошечные государства устраивают друг с другом мелкие потасовки из-за всякой ерунды. И армии им под стать — они куда лучше убегают с поля боя, нежели сражаются. У нас не было приличной войны с падения халифата. Даже при халифате численность армий была в несколько тысяч человек — не больше. Это всего пара римских легионов. Только подумайте об этом! Зачем морочить себе голову тактикой? У нас все равно мало людей. Здесь все просто: смело вперед, и пусть победит сильнейший. Даст Бог, это будем мы.

Осушив кубок, он вздохнул.

— Естественно, я приготовил для наших врагов парочку сюрпризов. Я дал своему сенешалю Фанесу полсотни рыцарей — славные малые, они сражались рука об руку со мной с тех пор, как меня изгнали из Кастилии. И приказал им встать лагерем за холмами. Будут сидеть там тише воды ниже травы до начала битвы. Если нам вдруг станет туго — придут на подмогу. Впрочем, сильно сомневаюсь, что нам понадобится их помощь. Я бы предпочел, чтобы они поберегли силы для погони за бегущими альмерийцами. Больше добычи загребем. Вам понравится Фанес, познакомитесь с ним завтра на пире, когда будем праздновать победу. Кстати, — Сид ткнул пальцем в Паладона, — если тебе приглянулась франкская девчонка, бери ее сегодня. Фанес ее обожает, так что завтра на нее не рассчитывай. Он непременно возьмет ее себе, если не найдет во вражеском обозе кого-нибудь получше. Удача — бабенка непредсказуемая. Что с тобой, малец? Ты выглядишь озабоченным.

Честное лицо Паладона действительно выражало беспокойство. Возможно, это было отчасти связано со светловолосой, которая время от времени ему подмигивала. Догадавшись, что за вопрос хочет задать мой друг, я решил взять инициативу на себя. Меня волновало то же, что и Паладона, я помнил о грозном предупреждении Салима, прозвучавшем на аудиенции. Небрежный настрой Сида не на шутку озаботил меня. Прежде чем поговорить с ним об Азизе, я счел за лучшее выяснить, какой у рыцаря план битвы, поподробнее. С головы принца не должен был упасть ни один волос — и дело тут даже не в угрозе Салима.

— Со всем уважением к вам, аль-Сиди, мне хотелось бы задать вопрос, — проговорил я. — Вы сказали «даст Бог, мы одержим победу». Получается, вы в этом не уверены? Вы же говорите, что нам не составит труда разгромить врага.

— На все Божья воля, малыш. Всякое может произойти. На поле боя царит хаос. Тучи стрел. В спину может ударить отряд копейщиков, которого ты вовремя не заметил. Лошадь может наступить на кротовью нору. Один раз видел я и такое. В итоге я взял верх. Самая легкая из моих побед. Это случилось еще во времена Фердинанда, когда я сражался за Кастилию. Бились под Бадахосом, который держали берберы. Славные бойцы. И полководец у них был знатный. Опытный. Навоевавшийся за свой век. Сражался еще при Аль-Мансуре[42]. Повел берберов в конную атаку. Их две тысячи — нас четыре сотни. Представьте, адово полчище несется нам навстречу. Бог знает чем это могло все закончиться, но конь полководца попал копытом в кротовью нору. Враг был совсем близко. Старик вылетел из седла, и его войско решило, что он погиб. Тогда они развернулись — все две тысячи конных — и пустились наутек. А старик оказался жив, не то что ваш бедолага Абу Бакр. Да, падение его оглушило, но не более того. Выкуп за него получили огромный — целое состояние. Было потом мне на что поместье отстроить. — Он хлебнул вина. — Нет, я не сомневаюсь в исходе завтрашнего боя. Я всегда уверен в победе.

— Даже несмотря на то, что любая случайность может изменить ход сражения?

Сид рассмеялся:

— Я же сказал, я не позволяю себе думать о возможности поражения, малыш. Именно поэтому я до сих пор жив. Пойми, когда я иду в бой, я знаю, что Бог со мной.

Столь неожиданное заявление не на шутку меня удивило: изначально Сид не показался мне истинно верующим человеком. Тщательно подбирая слова, я произнес:

— Даже в том случае, если Бог с вами, Он так же и со всеми остальными. Он по определению всемогущ и вездесущ. Откуда вам знать, что Он явит милость именно вам, а не кому-то другому? Почему вы уверены, что ваша лошадь никогда не оступится? С чего вы взяли, что такова Его воля?

— А ты, шельмец, умен, — погрозил мне пальцем Сид. Он чуть покраснел: видимо, выпитое брало свое. — Открою тебе один секрет. Его знает лишь Фанес и моя жена Химена, — они понимают меня. Может, поймешь меня и ты. Ведь ты пытаешься овладеть тайными знаниями и умеешь любить. Я заметил, как ты смотришь на Азиза.

Азиз побледнел, да и я потерял дар речи. Увидев выражения наших лиц, рыцарь улыбнулся и продолжил:

— Я и не думал глумиться над вами. Я достаточно пожил среди арабов, чтобы знать о духовной составляющей той связи, что существует между мужчинами. Когда я гостил у своих арабских друзей, они несколько раз присылали мне мальчиков в спальню. Никакого особого удовольствия я ни разу от этого не получил, но от таких подарков все равно не отказывался: зачем обижать хороших людей. Впрочем, я слышал от знакомых, целиком и полностью заслуживших мое доверие, что любовь между двумя мужчинами вполне может быть прекрасным чувством. Говоря языком поэтов, речь идет о единении душ, о безграничной преданности друг другу. Любовь — это осознание исключительности человека, которому отдаешь свою душу. Ты растворяешься в нем без остатка. Точно такие же отношения должны быть и с Богом. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Разумеется, — отозвался я, думая о стихах аль-Газали, которые он читал нам несколько месяцев назад. Я был крайне удивлен, услышав подобные рассуждения от Сида. — Простите, но я не понимаю, какое отношение это имеет к завтрашней битве.

— Самое прямое. — В глазах Сида словно разгоралось пламя. Он преобразился, и неожиданно мне показалась, что перед нами совершенно другой, незнакомый нам человек. — Когда иду в бой, я чувствую, как на меня нисходит некая сила, которая управляет мной. Меня переполняет невиданная мощь. Знаете почему? Я полностью отдаю себя своему возлюбленному. И мой разум, и моя душа — все это во власти Бога. Я растворяюсь в Нем и становлюсь Его частью, точно так же как Он становится частью меня. И вот благодаря этому единению со Всевышним я становлюсь неуязвимым. Это все, что я могу сказать о любви.

Как ни странно, мне стало ужасно смешно. Рассуждения Сида были безумны, столь же безумны, как и он сам. Если он говорил серьезно, получалось, что прославленный герой Андалусии — суфий, причем особого рода — юродствующий. Таких называли «мувалла», что значит «дурак Господень».

Паладон выглядел совершенно раздавленным. Он ожидал увидеть перед собой воина, христианского рыцаря. Грубость Сида, столь сильно оскорбившая Азиза, укрепила Паладона в его уверенности, что Сид — простодушный рубака и человек действия. Теперь его речи, свидетельствующие об увлечении мистицизмом, не на шутку встревожили моего друга.

Азиз пребывал в ярости. Волею обстоятельств ему пришлось встать во главе отряда. Его страшно беспокоило предстоящее сражение, а полководец, на чьи советы он так рассчитывал, сперва выставил себя заносчивым и легкомысленным олухом, а теперь и вовсе принялся нести какую-то малопонятную околесицу. Думаю, принц боялся, не насмехается ли над ним Сид. Азиз буквально окаменел, и я испугался, что он сейчас взорвется.

Пожалуй, Сида понял лишь я, иудейский юноша, к которому рыцарь отнесся столь пренебрежительно. Я раскрыл было рот, чтобы спасти положение, но опоздал. Ядовитым тоном Азиз насмешливо произнес:

— Я так понимаю, ты говоришь о вашем Иисусе? Плотник, рыбак, пророк… Но никак уж не покровитель воинов и властелин битв. Я не понимаю, в чем смысл нашего разговора… Какой от него может быть толк?

— Да, я говорю и об Иисусе, и Аллахе, и Яхве, — не замечая состояния Азиза, произнес Сид. — Речь идет о Боге. Какая разница, как Его называть. Бог и есть Бог. Я с Ним, а Он со мной, — рыцарь одарил нас лучезарной улыбкой.

Слова Сида сбили меня с толку. С христианской точки зрения его речи были чистой воды богохульством.

— Ты хочешь сказать, что сражаешься за Бога? Получается, ты крестоносец? — Последнее слово Азиз произнес с нескрываемым презрением.

— Нет-нет. — С лица Сида не сходила блаженная улыбка. — Я не сражаюсь за Бога. Он сражается за меня. Я люблю Его, и Он любит меня. Он хочет, чтобы я одерживал победу за победой. — Неожиданно рыцарь нахмурился. — Как ты меня назвал? Крестоносцем? — Сид рассмеялся. — Знал бы ты, принц, как глубоко заблуждаешься. Я презираю крестоносцев. Они… они отвратительны.

Его лицо стало наливаться кровью от гнева. Я с изумлением взирал на эти быстрые перемены настроения.

— Не говори при мне о крестоносцах, принц. Они все до одного мракобесы и лицемеры, желающие силой навязать свою веру всем остальным. Альфонсо по сути заложил свое королевство… Он ведь что сделал? Пригласил этих монахов-фанатиков из Клюни[43]. А все почему? Сами знаете, чего хочет их орден. Все наседает на Папу Римского, чтобы тот объявил Священную войну. Никогда я не вернусь к Альфонсо в Кастилию, покуда оттуда не уберутся эти чернорясые паразиты. Сейчас они строят там монастырь за монастырем и призывают к христианскому джихаду. Ведь что такое крестовый поход, как не джихад? Заносчивые, нетерпимые, кровожадные, лицемерные… — Вдруг на его лицо вернулась блаженная улыбка. — Нет-нет-нет, Бог, которого я знаю, не таков. Мой Бог всем являет свою доброту. Он не хочет погубить ту Испанию и Андалусию, что так дороги моему сердцу, где мусульмане, христиане и даже иудеи могут жить вместе и ладить друг с другом. Где войны ведутся честно и где можно запросто свести концы с концами. Я считаю, живи сам и дай жить другим. Почему это не может продолжаться дальше? Я сражаюсь с кем попало, убиваю кого попало — такой уж я человек. Но это вовсе не значит, что я не уважаю своего противника. И плевать мне на его вероисповедание. Мы все братья. Да, я христианин, но я прожил в здешних краях достаточно для того, чтобы знать — есть много дорог, ведущих в рай. Если разобраться, все наши пророки, по сути дела, бродили по одной и той же треклятой пустыне. В конечном итоге мы молимся одному и тому же Богу. Моя любовь, мое сердце принадлежат Ему, но никак не Его проповедникам с их обрядами и запретами. Когда я сражаюсь, я свободен, и Он со мной. Это Он вздымает мою руку, чтобы сокрушить врагов. Хотя, если быть точным, мы двигаемся вместе, да, вместе, ибо мы, подобно влюбленным, представляем собой единое целое.

Сид просиял, довольный своей речью, и вдруг схватился за голову, прижав ладони к вискам. Мгновение спустя он поднял на нас восторженный взгляд.

— Он тут со мной. Сейчас. Я чувствую Его. Чувствую Его!

Сид вскочил и застонал:

— Боже… Боже мой! Ты во мне. Как это прекрасно… Прекрасно… Дозволь нам любить. Дозволь нам убивать… убивать… — Его пальцы шарили в области пояса. Похоже он пытался нащупать меч, который, к счастью, вместе с доспехами висел у входа в шатер. — Буду любить с Тобой, ненаглядный мой, — певуче произнес Сид. — Буду убивать с Тобой… Мой ненаглядный. — Он раскачивался из стороны в сторону, полностью погрузившись в экстатическое состояние. Музыка неожиданно смолкла. Девушки в страхе смотрели на рыцаря — совсем как я с Паладоном. Азиз, насупив брови, поднялся с ковра. Было ясно, он собирается уйти, решив, что с него хватит.

— У него приступ, как при эпилепсии, — кинулся я к принцу. — Нельзя бросать его в таком состоянии.

Я понимал, что вот-вот произойдет непоправимое. Мне хотелось, чтобы Паладон с Азизом поняли, что с Сидом случился припадок безумия и он погрузился в транс. Если мы сейчас уйдем, о нашем союзе можно будет забыть. Однако не могу отрицать, что меня также заворожили сбивчивые рассуждения рыцаря о единстве наших религий.

— Азиз, — с жаром произнес я, — то, что сейчас происходит, возможно, связано с Богом-Перводвигателем. Во время боя Сид входит в транс, совсем как сейчас… Он безумен, но, быть может, его сумасшествие связано с Божественной силой, которую мы изучаем.

— Что плетет этот иудей? Он вроде бы не пил.

Я застыл на месте, услышав изумленный голос Сида. Приступ кончился. Рыцарь как ни в чем не бывало лежал на кушетке и, наслаждаясь жизнью, приветливо мне улыбался.

— Так на чем мы остановились? Должно быть, я задремал. — Он посмотрел на Паладона. — Мы вроде бы обсуждали план завтрашней битвы, так? А где музыка? Почему тишина? — Он хлопнул в ладоши.

Рабыни заиграли снова, хоть поначалу и не в лад. Мы переглянулись и поняли — Сид позабыл обо всем, что говорил нам последние полчаса. Подозрительно глядя на рыцаря, Азиз медленно опустился обратно на ковер.

— Ну, — Сид повернулся к Паладону, — у тебя был ко мне какой-то вопрос?

Паладон посмотрел на Азиза, и тот в крайнем раздражении ему кивнул.

— Да, сир, — тщательно подбирая слова, начал Паладон. — Вы изложили нам план завтрашней битвы, и я собирался спросить, где нам надо находиться, когда вы завтра пойдете в атаку. То есть, я хотел сказать, где следует находиться принцу.

— Во главе вашего войска. Где же еще быть командиру? — Вопрос явно удивил Сида. Он нахмурился. — Вы в бою раньше бывали? Нет? Тогда, думаю, будет лучше, если мы объединим отряды и поскачем в атаку все вместе. Будете держаться поближе ко мне. Сражение начнется — сразу поймете, что к чему.

Поскольку Паладон, услышав ответ рыцаря, лишился дара речи, я решил прийти другу на помощь:

— Мне кажется, аль-Сиди, нам нужно понять, что к чему, прямо сейчас. Если я правильно уразумел, ваш план заключается в том, что мы просто поскачем в атаку на врага. Считаю своим долгом сообщить нам, что отец принца, визирь Салим, строго-настрого запретил ему подвергать свою жизнь опасности.

Сид, как раз собиравшийся сделать глоток вина, замер, не донеся кубка до рта.

— В таком случае ответьте мне во имя всего святого, что вы здесь делаете? Битва — один сплошной риск. В этом суть любого сражения.

Доверить ему заботу о жизни Азиза? Нет, в этом деле на Сида полагаться было нельзя, даже когда он, по крайней мере внешне, пребывал в здравом уме. Всю свою жизнь рыцарь посвятил чувственным наслаждением, а удовольствие он получал, в частности, и от смертоубийств. При этом Сид полагал, что все разделяют его пристрастия. Мы оказались в тупике, из которого я отчаянно пытался найти выход. Если Сид примется настаивать на том, чтобы Азиз повел с ним войско в атаку, принц из гордости не станет отказываться.

— Может, мы будем наблюдать за боем из лагеря или обоза? — робко произнес я. Я понимал, что унижаюсь, но как мне было забыть об угрозе Салима? Более того, жизнь Азиза представлялась мне бесценной, и я был готов вызвать его неудовольствие. К тому же я знал, стоит начаться битве, как Сид тут же позабудет обо всем, войдя в боевой раж.

Вопреки моим ожиданиям, Сид рассмеялся.

— Сразу видно, что ты ничего не знаешь о битвах. Обоз может оказаться самым опасным местом во всей округе. Когда идет сражения, некоторые солдаты предпочитают улизнуть с поля боя и отправиться на поиски добычи. Именно за ней они отправляются в обоз. Знал бы ты, сколько раз я возвращался после боя и обнаруживал, что кто-то спер всю мою посуду. По этой причине перед битвой я отправлю этих ангелочков подальше отсюда, — он снова кинул несколько виноградин рабыням, — миль эдак на пять. Представьте, возвращаюсь я завтра вечером после боя, хочу помыться, отдохнуть, и тут выясняется, что мои бедные красотки весь день стонали в грязи под какой-то вонючей солдатней, которая, получив удовольствие, в знак признательности еще и перерезала им глотки. Зачем мне это надо? Нет, я понимаю, Салим боится за сына, но принцу будет безопасней в самой горячке боя, а не здесь. И вообще, как вы собираетесь научиться воевать, при этом не воюя?

— Мы отправимся в бой вместе с аль-Сиди. Я поведу армию Мишката. Великому Сиду не нужно беспокоиться о моей безопасности. — Азиз произнес эти слова таким тоном, что ни я, ни Паладон не осмелились возразить ему и лишь склонили головы.

— Вот это правильно, — одобрительно кивнул рыцарь. — Главное, не теряйся, и позаботься о том, чтобы рядом с тобой было побольше опытных воинов. Они покажут тебе, как рубить и колоть. Войдешь во вкус — быстро забудешь о всякой опасности. На переживания не останется времени. Ты будешь слишком занят, наслаждаясь боем. Первый раз я убил в четырнадцать лет, а в твоем возрасте за моими плечами у меня уже была не одна война. Да, перед первой конной атакой всегда страшно, но стоит тебе тронуть с места коня, и тебе сразу покажется, что ты оказался в раю. Ощущения — неземные.

Азиз снова встал и, поклонившись, попрощался согласно требованиям этикета.

— Я благодарю тебя за твое гостеприимство и сердечное радушие, аль-Сиди. — Чуть поджав губы, он добавил: — Надеюсь, завтра утром ты окажешь нам честь, и мы услышим твои приказы.

Сид поднялся с кушетки.

— Что, уже уходите? Но еще так рано, — он кинул взгляд на рабынь. — Может, прихватите себе парочку на ночь?

Я чувствовал, что у Азиза вот-вот лопнет терпение.

— Спасибо, аль-Сиди, но мы вынуждены ответить отказом. Наши обычаи и привычки отличаются от твоих. Мы считаем, что перед боем уместнее молиться и поститься, чем пьянствовать и гулять.

— Как хотите, — пожал плечами Сид. — Я лично предпочитаю именно гулять и пьянствовать. Если мне завтра суждено предстать перед Создателем, лучше я это сделаю, заблаговременно вкусив все радости, что мне способен предложить этот мир.

— В таком случае, аль-Сиди, мы смотрим на вещи по-разному. Желаю тебе приятного отдыха.

Когда мы выходили из шатра, я мельком глянул на Сида. В одной руке он держал кувшин вина, а другой манил к себе темнокожую девушку, что была родом из джунглей за великой южной пустыней.

***

Вечер выдался прохладным. На небе мерцали мириады звезд. В их неверном свете я увидел, как по щекам Азиза катятся слезы. Он повернулся к Паладону.

— Что мне делать? Что? Скажи мне! Ты же мой друг! Что мне делать? Этот человек безумен!

— Я не знаю, Азиз, — Паладон повесил голову. — Вести себя, как подобает принцу. Наверное.

— Ты прав, — прошептал Азиз. — Теперь я должен нести это бремя. Я поговорю с сотниками. Они будут ждать моих приказов.

— Не тревожься о завтрашнем бое, — проговорил Паладон. — Наши воины возьмут тебя в кольцо. Кроме того, рядом буду я.

— И я тоже, — напомнил я о себе.

— Я знаю, Самуил. В противном случае мое сердце будет страдать от одиночества. Но я боюсь за тебя. За тебя и Паладона, — Азиз взял нас обоих под руки. — Возможно, получится так, что мы трое будем защищать друг друга. Если завтра останемся в живых, нам непременно надо сотворить что-нибудь выдающееся. Чтобы память о нас осталась в веках.

— Я могу что-нибудь построить… Нечто такое, чего никогда доселе не видывал свет, — предложил Паладон. — Нечто такое, что воплотит в себе все то, о чем мы когда-либо говорили.

— И все наши знания, все наши таланты, — добавил я, — вот ради чего мы создадим наше Братство.

— Братство Талантов, — произнес Азиз, будто смакуя каждое слово. — Звучит превосходно. Пошли. Уже поздно и, вне зависимости от того, кому завтра улыбнется удача и как распорядится нашими судьбами Аллах, впереди нас ждет трудный день.

Обойдя наших воинов, мы с радостью обнаружили, что они в прекрасном расположении духа. Азиз всячески расхваливал таланты Сида, уверяя, что его полководческий гений непременно принесет нам победу. Мы же с Паладоном по-тихому переговорили с некоторыми знакомыми сотниками, и они поклялись, что сберегут жизнь принца ценой своей собственной.

У входа в наш шатер Азиз крепко меня обнял и поцеловал.

— Прости, Самуил. Лучше сегодня ночью я побуду один. Завтра я поведу наш отряд в бой. Мне надо к этому подготовиться.

Я понимающе кивнул. Он намекал мне, что прежде был обычным юношей, а теперь стал принцем и нашим былым отношениям пришел конец. Я с печалью видел эту перемену в Азизе, столь напоминавшую мне процесс очищения металла в тигле. Все началось со смерти Абу Бакра. Процесс трансмутации длился несколько дней, завершившись сегодня вечером, — все благодаря этому безумному христианскому рыцарю. И все же Азиз давал мне понять, что по-прежнему любит меня, что я ему дорог. Пока мне было этого довольно.

Мы лежали с Паладоном в темноте шатра и думали. Мысли у нас обоих были мрачные. Я сомневался, что мы сегодня сможем уснуть. Снаружи шумел лагерь. Бряцая оружием и доспехами, ходили патрули. Один раз мы услышали истошный женский вопль и вскочили, однако больше криков не было. Паладон лег обратно и заворочался, устраиваясь поудобнее.

— Сид развлекается, — пробормотал он.

«А что, если меня завтра убьют? Что, если это моя последняя ночь на этом свете?» — думал я.

— Самуил, — нарушил тишину голос Паладона, — ты умеешь управляться с копьем или мечом? Я нет. Я никогда не думал, что нам это может пригодиться.

— Мы всегда можем попробовать проделать то же, что и Сид. Попытаемся слиться с Богом, — отозвался я.

— Не думаю, что у меня получится, — с горечью отозвался Паладон и в сердцах добавил: — Честно говоря, наш великий Сид меня немного разочаровал.

— Ты знаешь, я читал у ар-Рази о странной душевной болезни, когда совершенно здоровый человек начинает выдавать себя за кого-то другого. Иногда такой человек принимается утверждать, что в нем обретается Бог или Всевышний общается с ним… Я специально искал упоминания об этом недуге, поскольку от него страдает и мой отец, к счастью не в столь серьезной форме, как Сид. Ар-Рази утверждает, что эту болезнь можно излечить с помощью снадобий.

— Главное, не давай их Сиду перед битвой. Если все эти годы он выходил из битвы победителем благодаря приступам безумия, будем надеяться, что завтрашний бой не станет исключением. Больше нам надеяться не на что.

— Я захватил с собой пращу, — признался я. — Помнишь, ты учил меня с ней обращаться. Я охотился с ней на кроликов. У меня получалось.

— Я тоже взял с собой пращу, — усмехнулся Паладон. — Два великих воина! — Он захохотал.

— Давид сокрушил Голиафа с помощью пращи.

— Это верно, верно, — он перестал смеяться.

Повисло долгое молчание. Я слышал, как он ворочается с боку на бок.

— Самуил? — Паладон помолчал. — Знаешь, если мы завтра победим, я приму ислам. Салим поможет все устроить.

— Но зачем тебе это? Азиза и нас с тобой не назовешь истово верующими. Кроме того, как сказал Сид, мы все по большому счету молимся одному и тому же Богу — Истине. Мы верим в Бога-Перводвигателя, разве не так?

— Это ты веришь. Ты же у нас философ. Но Азиз в глубине души мусульманин. Он просто не спорит с тобой. Во-первых, потому что ты его любишь, а во-вторых, потому что твои идеи пока не особо противоречит догматам ислама. Ну а я, скорее всего, все-таки христианин. Я вырос в христианской семье. Сколько себя помню, я строю церкви.

— Тогда зачем тебе принимать ислам?

— Если я стану мусульманином и если меня поддержит Азиз… Может, мне удастся убедить Салима, что я достоин руки Айши.

На это я ничего не ответил. Слова Паладона так потрясли меня, что я на некоторое время даже забыл о предстоящей битве. Меня охватило ощущение надвигающейся беды.

***

Незадолго до рассвета нас разбудил звон литавр. Быстро встав, мы с Паладоном помогли друг другу облачиться в кольчуги. Азиза в его шатре не оказалось. Мы обнаружили его на вершине холма, в доспехах и полностью вооруженного. Свой украшенный гребнем шлем принц держал под мышкой. Рядом стоял слуга со щитом и копьем Азиза. Моросил мелкий дождь. Ветер трепал волосы и плащ нашего друга. Когда Азиз повернулся к нам, мы увидели, что он бледен, но при этом тверд и решителен.

— Мы отвечаем за левый фланг. Сид уже успел здесь побывать. Был одет в джеллабу и жевал бараний окорок. — Губы принца презрительно скривились. — Он грубое животное, но, думаю, дело свое знает. Глядите, — показал Азиз в сторону долины, — вон там вражеское войско.

У меня екнуло сердце, а душа ушла в пятки. Темные пятна внизу, которые я принял за заросли кустарников, на самом деле были армией.

— Никакой тысячи воинов там нет, — продолжил Азиз. — Их почти две тысячи. Они спустились вниз под покровом темноты и уже построились. Слаженно, четко. Это говорит о дисциплине. Значит, мы имеем дело не со всякой швалью, а с опытными бойцами. Впрочем, все это не слишком волнует великого Сида. Он по-прежнему считает, что у нас все шансы на победу.

— И где же он сейчас? — спросил Паладон. Он старался выглядеть мужественно, но дрожащий голос все портил.

— Кто его знает, — пожал плечами Азиз. — Надеюсь, облачается в доспехи. Если он, конечно, не хочет сражаться в джеллабе.

Спокойствие принца потрясло меня до глубины души. Мне стало интересно, о чем он думал всю эту ночь, оставшись наедине с самим собой. Да, он был раздражен, он был зол на Сида, но при этом совершенно не выказывал страха. В отличие от меня. Несмотря на шелковые одежды и стеганую куртку под кольчугой, я весь дрожал.

Сквозь облака пробились первые лучи восходящего солнца. В их свете мне показалось, что за ночь где-то прорвало плотину и серебряные воды затопили раскинувшуюся перед нашим взором долину. Куда ни посмотри, повсюду блестели доспехи. На утреннем ветре развевались вымпелы и флажки. Вдоль выстроившихся войск на страшной скорости неслись трое конных — то ли полководцы, то ли принцы. Бойцы приветствовали их радостными криками. Пехотинцы стояли в центре, вздымая к небу множество копий, с виду они почудились мне похожими на гигантского ежа. По флангам расположилась конница. Кони переминались с ноги на ногу, стремясь пуститься вскачь.

Позади нас загрохотали копыта — это были триста наших воинов. Теперь настал черед лошадям наших бойцов переминаться с ноги на ногу. Слуги подвели наших коней. Я влез на беспокойного жеребца. Вес кольчужных доспехов, покрывавших все мое тело с головы до пят, будто вдавливал меня в седло. Сидеть было очень неудобно. Я засучил ногами в стременах, стараясь удержать равновесие. Тяжелый щит показался мне ужасно тонким и неспособным защитить от удара. Копье не желало меня слушаться, а из-за неудобного шлема, давившего на голову, я мало что видел. Я почувствовал себя совершенно беспомощным перед силой обстоятельств, которые, подобно бурному потоку, подхватили меня и несли все быстрей и быстрей к неминуемой развязке.

До меня донесся резкий голос, который я поначалу не узнал. Азиз подъехал ко мне верхом на лошади. Куда делся его чувственный, полный нежности взгляд? Зрачки были расширены — в два раза больше обычного. Мне потребовалось приложить определенные усилия, чтобы разобрать его слова.

— Слушай меня внимательно, Самуил. Оставайся в кольце. Наши воины нас защитят. Главное, не выезжай за пределы кольца.

Показался Сид, его огненно-рыжая борода торчала из-под шлема. Он восседал на огромной белой лошади, напоминавшей ломовую — совершенно непохожую на наших изящных арабских скакунов. На копье рыцаря развевался флажок с гербом Вивара, а с пояса свешивался двусторонний топор. Сид хохотал, широко распахнув рот, а в его глазах плескалось безумие. За его плечами реял, хлопая на ветру, багряный плащ, а сверкающая кольчуга, облегавшая тело, напоминала змеиную кожу. Мне показалось, передо мной не человек, а какой-то языческий бог. Сид что-то кричал о внезапности, о греческом огне, то и дело повторяя: «Оставайтесь, оставайтесь на холме, пока не увидите, что я вступил в бой». Тут лошадь рыцаря попятилась, но он быстро совладал с ней.

— Боже Всемогущий, что за чудесный день! — прорычал он и галопом понесся вдоль гребня холма к дальнему его концу, туда, где стояли сарагоссцы.

Меня охватило жуткое ощущение бесповоротности происходящего. Желчь жгла горло и нос. Я чувствовал, как кровь бежит по венам. Огнем полыхали уши, а вместе с ними — пальцы на руках и ногах. Никогда прежде я не ощущал в себе столь явственно биение жизни, наполнявшей энергией все органы моего тела, — и это при том, что я пребывал в непоколебимой уверенности: минута-другая и меня непременно убьют. «Я смертен». Осознание этой истины никогда еще не было для меня столь ясным, как сейчас. Пальцы судорожно вцепились в поводья. Мне очень хотелось развернуть лошадь и с позором ускакать прочь. Но я не смог бы сбежать, даже если бы Паладон с Азизом принялись меня об этом умолять. Надвигающаяся сеча вызывала у меня какое-то нездоровое возбуждение и восторг. Я с нетерпением ждал, когда что-нибудь произойдет — причем неважно, что именно.

То, что наконец случилось, вызвало у меня оторопь. На склоне нашего холма, на полдороге к вершине имелась роща. Неожиданно из нее стали подниматься к небу клубы черного дыма. Мгновение спустя из зарослей деревьев вырвались сотни и сотни огненных стрел, устремившихся к армии противника. Видимо, их предварительно обмакнули в смолу или какой-то иной горючий материал. Не думаю, что Сид где-то добыл греческий огонь, ведь его секрет был известен лишь византийцам, ревностно охранявшим эту тайну. Так или иначе, горящие стрелы произвели на вражескую армию ошеломляющий эффект. Пехотинцы обнаружили, что щиты, прикрепленные к их рукам с помощью лямок, неожиданно превратились в пылающие факелы. Однако куда больший эффект огненный ливень произвел на лошадей — они попятились, начали вставать на дыбы и скидывать всадников. Прошло несколько минут. Огненные стрелы все падали и падали. В стройных рядах войска альмерийцев воцарился хаос, словно кто-то бросил камень в колонну муравьев.

И тут Сид пошел в атаку. Все затряслось, словно при землетрясении. Войско, стоявшее справа от нас, пришло в движение, и пять сотен конников, словно расплавленный металл, хлынули вниз по склону холма. Безошибочно угадывался богатырский силуэт Сида, мчавшегося впереди. Его лошадь набирала скорость, и вскоре он оторвался от своего отряда. Развевавшийся за ним плащ напоминал крылья.

Наши кони тоже хотели сорваться вскачь, и нам потребовалось немало усилий, чтобы удержать их на месте. Азиз скакал вперед-назад вдоль строя наших воинов и кричал: «Стоять! Всем стоять! Ждать приказа!»

Когда я увидел, что происходит внизу, моя кожа покрылась мурашками. Сарагоссцы врубились во вражеский строй, походя разметав конников, пытавшихся преградить им путь. Благодаря набранной ими скорости эффект был словно от раскаленного ножа, вонзенного в кусок масла. Я поймал себя на том, что вспоминаю о Саиде и его уроках. Мне показалось, что я словно наяву слышу его голос: «Когда сила с большой скоростью сталкивается с массой в состоянии покоя…» Однако то, что творилось у подножия холма, не подчинялось законам точных наук.

Напрасно я волновался, представляя вражеское войско массой в состоянии покоя. Конница неприятеля не выдержала первого же удара. Конники в арьергарде развернули лошадей и кинулись наутек, однако в царящем хаосе далеко не все могли позволить себе подобную роскошь. Началось смертоубийство. Сид все время оставался на виду, что было неудивительно при его габаритах. Он уже успел лишиться копья и теперь орудовал топором, который вздымался и опускался подобно кузнечному молоту, круша людей и лошадей. Сарагоссцы старались не отставать от него, размахивая кривыми арабскими саблями.

— Схватка началась! — закричал Паладон. — Азиз, давай в атаку? Ну же!

Принц покачал головой. Встав в стременах, он пристально вглядывался в кипящий бой. Чтобы не попасть в своих, наши лучники теперь стреляли во вражескую пехоту и конницу, располагавшуюся на фланге, который находился напротив нас.

Буквально за несколько минут Сид сломил сопротивление, прорвавшись сквозь строй. Подобно реке, разветвляющейся на два рукава, разделилось и его войско. Сид с половиной всех своих конников свернул налево, а оставшиеся продолжили продвижение вперед, преследуя бегущего противника. Павшие духом вражеские пехотинцы, заметив опасность, надвигавшуюся на них с фланга, попытались выставить пики и копья, но это не смогло остановить Сида. Снова заработал топор.

— Азиз! — заорал Паладон.

— Стоять!

На левом фланге вражеское войско сумело восстановить порядок — всадники разворачивали лошадей к Сиду.

— Давай! — во всю силу своих легких крикнул Азиз и пустил коня вскачь.

Резкий рывок, который чуть не вышиб меня из седла, — и я уже лечу как ветер вниз по склону холма. Кое-кто из воинов обогнал меня. Я испугался, что меня случайно толкнут и я упаду, и потому сосредоточился на том, чтобы усидеть на коне. В первые же несколько мгновений я обронил и щит, и копье. Вцепившись в поводья, я прикладывал все усилия, чтобы мой конь не налетел на толстый круп лошади, скакавшей впереди меня. «А где же кольцо воинов, которые должны нас защищать? — лихорадочно думал я. — Где Паладон? Где Азиз?» Я не имел ни малейшего понятия. А как же я буду сражаться? Я попытался выхватить меч, но никак не мог нащупать рукоять. Когда мне это наконец удалось, все мои усилия извлечь его оказались тщетными: ножны почему-то застряли между моей ногой и седлом. Рискуя свалиться на землю, я привстал в стременах и высвободил ножны. Меч легко выскользнул из них и тут же исчез где-то под копытами моего коня. Вслед за ним едва не последовал и я. Чтобы удержаться в седле, мне пришлось вцепиться в гриву. В отчаянии я нащупал на поясе маленький кинжал, которым обычно чистил писчие перья. И вот, вооруженный перочинным ножиком, я помчался на врага.

Что было дальше, помню смутно. Потом мне рассказали, что Азиз идеально выбрал время для атаки — мы врубились во вражескую конницу до того, как она успела зайти во фланг к Сиду. Паладон и Азиз были на переднем крае. У них все прошло, как и было задумано, к моменту начала схватки их и впрямь окружало стальное кольцо из лучших воинов. Я же оказался с частью нашей конницы почти что в арьергарде.

Повсюду скрещивались мечи, высекая снопы искр. Что происходит? Что творится вокруг меня? Я не мог взять этого в толк. Куда ни кинь взгляд — искаженные яростью и страхом лица. Уши резали людские вопли и дикое ржание лошадей, меня мотало из стороны в сторону, отчего я ощущал себя щепкой, отданной на волю волн.

Мои воспоминания о той битве чем-то напоминают кусочки разноцветного стекла в калейдоскопе Саида. Они фрагментарны, образы распадаются и накладываются друг на друга, и каждый из них представляется мне более диким и нелепым, чем предыдущий. Двое безоружных мужчин, сцепившись, словно любовники, катаются по земле, силясь перегрызть друг другу глотки. Конник, взирающий на кончик копья, торчащий у него из груди, достает из рукава шелковый платок и деликатно пытается отереть льющуюся кровь. Вот выбитый из седла всадник ползет среди лабиринта движущихся конских ног, зажав в зубах собственную отрубленную руку. Вот двое воинов, спешившись, не обращая внимания на бой вокруг них, ссорятся из-за прекрасной выделки сапог мертвеца. Еще двое, также будто позабыв о битве, ритмично бьют друг друга в щиты. Время от времени они останавливаются, чтобы перевести дыхание, после чего принимаются за дело с новой силой. Еще один всадник, громко крича и размахивая руками, несется на всей скорости на кучку врагов, и при этом его нисколько не смущает, что он безоружен. Он сгинул без следа, изрубленный мечами и топорами в мелкое крошево. Мне казалось, что я смотрю какой-то нелепый спектакль в балагане на рыночной площади. Наверное, единственными существами, пребывавшими на поле боя в большем смятении, чем я, были лошади. Их дикие, безумные глаза глядели на это неистовство то ли непонимающе, то ли осуждающе, а с удил падала пена — розовая от летящих отовсюду брызг крови.

Меня несло куда-то, словно былинку. В какой-то момент передо мной возник вражеский воин. Он был не сильно старше меня и напуган не меньше моего. Я заорал от ужаса. Он тоже. И вдруг кто-то снес ему голову. Из отрубленной шеи ударил фонтан багряной крови. Через несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, его тело выскользнуло из седла, а мой конь понес меня галопом — сам не знаю куда. Несколько раз мой скакун едва не упал, оступившись на трупах. Ни рук, ни ног, ни тел убитых я не помню — лишь пустые остекленевшие глаза. Потом — думаю, это было значительно позже, поскольку я потерял чувство времени, — седой воин, оказавшийся рядом, увидел перочинный ножик в моих руках и рассмеялся. Я узнал всадника. Его звали Хамидом, когда-то то он ухаживал за моим конем.

— Вот, держи, — сказал Хамид, извлекая из ножен саблю. — Погоди, ты же должен быть…

Я не знаю, что он собирался сказать, потому что в ту же секунду позади, словно из-под земли, выросла исполинская белая лошадь, с небес будто низринулась серебряная молния, и голова Хамида раскололась на две половинки. Я увидел оба полушария его мозга прямо в разрубленной черепной коробке — совсем как на рисунках ар-Рази. Снова взметнулся топор, оборвавший жизнь Хамида, и тут я увидел кустистую бороду и выпученные глаза Сида. На его лице застыла восторженная улыбка. За миг до неминуемой гибели я понял, что рыцарь не преувеличивал. Во время боя он действительно становился одержим, превращаясь в симулякра — подобие человека. Таких существ отец называл големами — бездумными машинами, несущими смерть. И доспехи, и плащ Сида покрывала кровь. Я взмахнул перочинным ножиком. Что еще мне оставалось делать? Полагаю, комичность ситуации пробудила в сознании Сида искру разума. Топор замер аккурат над моей головой. Рыцарь озадаченно посмотрел на меня.

— Иудейский юноша? А что ты делаешь среди врагов?

— Это не враги. Вы только что убили одного из наших людей, — ответил я.

— Правда?

— Этого человека звали Хамид. Он был из Мишката.

— И кем он был?

— Конюхом.

— Ну-ну. — Сид пристально посмотрел на меня. — Что у тебя в руке?

— Перочинный ножик.

— Ну как, убил им кого-нибудь?

Я помотал головой.

— Тогда попробуй взять вместо него меч или топор. Их тут полно валяется.

— Аль-Сиди! — завопил я. — Сзади!

Раненый пехотинец поднялся с земли и, взяв копье, кинулся на нетвердых ногах на Сида. Сид качнулся в сторону, уходя от удара, и, почти не глядя, будто бы походя, взмахнул топором. Голова нападавшего покатилась прочь.

— Спасибо, — поблагодарил меня рыцарь. Я увидел, что взгляд его снова затуманивается. — Вечером поговорим о… Как там его звали?

— Хамид, — бросил я ему вслед.

Не дослушав ответа, Сид, воздев топор, помчался прочь. Плащ развевался за его плечами. Удивительно, какие бывают разговоры на поле боя.

К этому моменту битва практически кончилась. Наши силы воссоединились, а остатки вражеской армии спасались бегством. Я обнаружил, что остался один среди кучи трупов. Понурившись, я сидел в седле, а мой конь щипал окровавленную траву. Наконец меня отыскал Паладон и проводил к Азизу, который обнял меня и поцеловал. Они с Паладоном решили, что я погиб. Паладон, когда меня встретил, как раз был занят поисками моего тела.

***

Все произошло так, как и предсказывал Сид. К закату солнца мы успели вернуться в свои шатры, помыться и переодеться. Нам удалось одержать решительную победу. Мы потеряли едва ли сотню человек, тогда как противник оставил на поле боя восемь сотен убитыми и три сотни пленными, которых Сид приказал казнить.

— Надо проявить жесткость, — пояснил он Азизу. — Это послужит наглядным уроком, который будет не менее полезен, чем договор о мире.

Азиз не стал возражать. В тот день он впервые убил человека, заколов его во время конной атаки. Паладон уверял, что принц проделал это невероятно элегантно. Видно, уроки по обращению с оружием, которым Азиз регулярно посвящал вторую половину дня, пошли ему на пользу. То, что принц согласился перебить пленных, меня потрясло, но я попытался оправдать его решение — хотя бы для себя. Впрочем, на самом деле перемены в нем начали происходить, когда он осознал, что в будущем встанет во главе эмирата. В наших отношениях наметилась трещинка — пока маленькая. Я ничего не стал говорить Азизу.

Потом появился Фанес, сенешаль Сида, доставивший добычу из вражеского обоза. В ее числе оказалась рабыня-иудейка удивительной красоты, заставившая Фанеса позабыть о франкской девушке. Это означало, что ею мог заняться Паладон.

Потом был пир — громкий, шумный. Такие я ненавидел до дрожи. Девушки-рабыни играли на музыкальных инструментах, но темнокожей красавицы из джунглей за южной пустыней нигде не было видно. Остальные рабыни выглядели хмурыми и безрадостными. Мне показалось это странным: накануне они вели себя совершенно иначе. Впрочем, на эту перемену, кроме меня, никто не обратил внимания. Я единственный из всех воздержался от обильных возлияний: уж слишком я слаб для этого желудком.

Сид был само очарование. Вел себя более чем пристойно. После окончания боя его больше не мучили приступы одержимости. Они с Азизом прекрасно общались друг с другом. В конце пира Паладон удалился с франкской девушкой, а Фанес — с иудейкой, после чего Сид предложил Азизу выбрать девушку себе. Даже не посмотрев на меня, принц согласился.

Не буду описывать вам то, что творилось у меня на душе. Не стану рассказывать о боли, мучившей меня.

Деваться мне было некуда, и я пошел куда глаза глядят. В сиянии лунного света я забрел на поле боя, усыпанное мертвыми телами. Я не собирался заниматься анатомией. Мне просто хотелось отвлечься от тягостных мыслей. Большая часть трупов уже лежала без доспехов. Тут уже успели похозяйничать стервятники — как четвероногие, так и двуногие. Я позавидовал мертвым.

Как оказалось, на поле я был не один. Тут бродили мародеры — крестьяне-христиане, искавшие чем поживиться. Один из них приметил меня. Видимо, ему приглянулась моя дорогая одежда. Крестьянин — низенький, приземистый человек в конической шляпе — бросился на меня с топором. Второй раз за день мне грозила смерть от одного и того же оружия. Я кинулся наутек, спотыкаясь о раздетые трупы, но мародер бежал быстрее. Так получилось, что с собой я захватил котомку, в которой лежали камни и праща. Несмотря на трясущиеся руки, мне удалось зарядить пращу, и когда преследователь был уже совсем близко, я запустил в него камнем. Даже не вскрикнув, он рухнул на землю — еще одно тело среди сотен других, точно таких же тел. Нет, он не был Голиафом, точно так же как и я не был Давидом. Так в тот день, пусть и не в битве, я убил человека — запросто, словно кролика. Я никогда об этом не рассказывал ни Паладону, ни Азизу. Меня мучило чувство стыда.


Спать я отправился в шатер к одному из сотников. Незадолго до рассвета меня разбудил Паладон. Он был бледен.

— Что случилось? — спросил я, когда мы вышли из шатра. — Твоя красотка пришлась тебе не по вкусу?

— Нет, она хороша, — помотал он головой, — но она уже ушла. Я отослал ее прочь.

— Это на тебя не похоже. — Я зевнул. Будучи занят собственными переживаниями, я не был готов выслушивать чужие. — Кстати, имя у нее есть?

— Джульетта, — проговорил он, — но это неважно. Важно то, что она рассказала мне после того, как мы позанимались с ней любовью.

— И что же она тебе такого рассказала? — Я снова зевнул.

— Помнишь темнокожую девушку? Сид еще сказал, что она из джунглей. Так вот, ее больше нет. Он ее убил — ударил в шею кинжалом, когда они занимались любовью. Понимаешь, Самуил? Когда он был внутри нее. Она билась в агонии, а он в это время продолжал с ней совокупляться. А потом он обезобразил ее труп. Другие девушки присутствовали при этом — все случилось на их глазах. Помнишь вопль прошлой ночью? Это кричала одна из них.

Я не знал, что на это сказать.

— Между прочим, у нее тоже было имя, — продолжил Паладон, — ее звали Айша. Да, Айша.

Он помолчал, а потом встревоженно добавил:

— Самуил, пойми, Сид — чудовище. Он убийца. Что будем делать? Расскажем Азизу?

— Нет, Сид добыл для нас победу, — подумав, ответил я. — Он герой. — К горлу подкатила дурнота. — Представляю, сколь торжественный прием ждет его в Мишкате. Не волнуйся, скорее всего, вплоть до следующей битвы его больше не станут мучить приступы безумия.

***

В Мишкате нас и впрямь встречали как героев. Прежде чем добраться до дворца, мы проехали по всем кварталам города. Мусульманки, иудейки и христианки осыпали нас с балконов лепестками роз.

Салим, который сразился с толедцами на севере и одолел их (хотя армия Толедо численностью превосходила нашу армию и победа далась визирю с большим трудом), великодушно дозволил Сиду возглавить триумфальную процессию. Через несколько дней рыцарь отбыл, нагруженный сокровищами. К счастью, мы никогда больше не виделись с ним, хотя я много слышал о его подвигах. Когда годы спустя он захватил город Валенсию, присоединив его к своему королевству, то приказал сварить живьем в котле городского главу. Это был очередной наглядный урок для его врагов, совсем как избиение наших пленных. Не знаю, самостоятельно он принимал решения об этих зверствах или по результатам общения с вселявшейся в него сущностью, которую он считал Богом…

Во время пребывания Сида в городе ничего примечательного не случилось. Он даже не осерчал, когда таинственным образом пропали несколько его рабынь. Салим отправил на их поиски стражников, но те вернулись ни с чем. Сид просто пожал плечами и махнул на беглянок рукой: к этому моменту ему уже заплатили, и он мог позволить себе купить новых рабынь. Я спросил Паладона, знает ли он что-нибудь о пропавших девушках. Мой друг все решительно отрицал. Впрочем, несколько месяцев спустя он отвел меня в одну таверну в христианском квартале. В этой таверне четверо девушек, чьи головы и лица были сокрыты вуалями, изумительно играли на музыкальных инструментах. Одной из них Паладон оказывал особые знаки внимания. Она играла на флейте, и у нее из-под вуали выбивался локон золотистых волос.

А что же Азиз, Паладон и я? Мы вернулись к нашим занятиям и к нашей обычной жизни. Однако теперь над раем, в котором мы пребывали, будто нависла мрачная тень. Дело не только в том, что мы с Азизом стали отдаляться друг от друга. Главное было в другом: в ходе той войны каждый из нас в каком-то смысле лишился невинности.


ВОЛШЕБНАЯ КНИГА Андалусия, 1938 год

«В ходе той войны каждый из нас в каком-то смысле лишился невинности…» — Пинсон оторвал взгляд от книги, подумав, как мало изменилось все за века. Война ведь и поныне обладает необоримой силой менять людей. Профессор покачал головой и улыбнулся, желая скрыть охватившую его печаль. Из-за царившего мрака гигантский собор словно сжался, уменьшившись до размеров маленькой деревенской церквушки. В мерцании свечей лица горожан казались восковыми масками. Они были совершенно бесстрастными, и потому Пинсон не мог понять — читать ему дальше или нет.

Профессор уже давно добился того, чего хотел: Томас крепко спал. Внук продержался дольше других детей — те уснули еще на первых главах. На том месте, когда Саид посоветовал Самуилу стать лекарем, после чего расплескал молоко и рассыпал клубнику, Томас расплылся в улыбке, зевнул и опустил голову на колени Марии. Услышав рассказ о том, как Паладон похитил тюрбан верховного факиха, Томас улыбнулся в полусне и с тех пор спал как убитый.

После того как все дети уснули, Пинсону стало проще — теперь можно было читать все подряд, не пропуская философские рассуждения и рассказы о любовных приключениях. Профессору стало интересно, что думают о книге горожане. Самуил в своей рукописи нарисовал крайне нелицеприятный портрет Сида, тогда как для каждого испанца этот рыцарь был героем, сражавшимся за христианство. Однако если верить Самуилу, то Сид, получается, страдал параноидальной шизофренией. Пинсон был рад, что Самуил решил не опускать описание битвы. Вероятность столкнуться с чем-то крамольным в описании кровавого сражения была невелика, и, судя по ахам и вздохам слушателей, рассказ о бое пришелся им весьма по вкусу. Послышались даже нестройные возгласы: «Буэно! Буэно![44] Смерть маврам!»

«Интересно, — подумал Пинсон, — неужели они пропустили мимо ушей описание терпимого мавританского общества? Я не имею права смотреть на них свысока», — тут же одернул себя профессор. Он сам вырос в Агва-Верде среди точно такого же простого народа. Эти люди не имели ни малейшего представления о том, что творится за пределами того маленького мирка, в котором они жили. В их краях даже парень из соседней деревни считается чужаком, экстранхера, которому ни за что на свете нельзя доверять. Их представления о Реконкисте тоже были весьма смутными. Нет, в детстве они, конечно, все слышали легенды о войнах мавров и христиан, однако все эти события далекого прошлого не имели в глазах простых людей никакого отношения к тяготам их нынешней жизни. Ну а в легендах мавры неизменно были плохими, а христиане хорошими. Рукопись, которую читал Пинсон, представлялась запертым в соборе людям очередной красивой сказкой, вроде «Песни о Роланде» или романа о приключениях безумца Дон Кихота; одним словом, история, которую рассказывал Самуил, для них ничем не отличалась от других легенд, ходивших по Испании на протяжении многих веков. Слушателям было неважно содержание того, что он им читает. Они находили успокоение в самом звучании его голоса. Пинсон сейчас оказался в роли странствующего сказителя. Профессору стало стыдно за свое снисходительное отношение к сотоварищам. На протяжении сотен лет простые люди терпели гнет церкви, помещиков, мытарей, и потому верили лишь в то, что знали, и в этом черпали мужество.

Пинсон посмотрел на Марию, и та ему ободряюще улыбнулась. Женщина словно прочла его мысли. Сразу за ней, подперев голову рукой, сидела бабушка Хуанита. Перехватив его взгляд, Хуанита улыбнулась:

— Продолжайте, профессор. Эс уна история эрмоса. Чудесная история.

Некоторые тоже загомонили, выражая согласие.

Пинсон был польщен. Откашлявшись, он произнес:

— Итак, мы добрались до третьего раздела. Автор рукописи, Самуил, утверждает, что сейчас речь пойдет о том, как философ узрел свет в пещере, и как скала привела в восхищение эмира.

Профессор увидел, что лица слушателей просияли в радостном предвкушении.

— «В былые, куда более счастливые времена, задолго до того, как мы отправились на войну, нам иногда разрешали по утрам проводить уроки в саду эмира…» — прочитал он.

Люди с напряжением ожидали, что будет дальше. Пинсон пробежал несколько страниц глазами, прикидывая, как их получше перевести. «Ну, давай же, не тяни», — явно читалось в глазах заложников. Неожиданно лица слушателей окаменели. Как по команде головы собравшихся повернулись к витражным окнам, за которыми царил мрак.

Сначала Пинсон недоуменно нахмурился, а потом услышал звук, привлекший внимание остальных, — надсадный свист, который вдруг оборвался, после чего где-то далеко-далеко раздался приглушенный грохот разрыва. Он вспомнил, как однажды приехал на передовую, где Рауль с гордостью показал ему минометную батарею. Ну да, конечно! Он же сам видел, как двое солдат Огаррио тащили на себе по миномету. Потом тишину разорвал треск пулеметной очереди, крики и беспорядочная стрельба из винтовок.

Заложники неподвижно сидели на скамьях, рты раскрыты, глаза выпучены от страха. Прогрохотал пулемет, и снова наступила тишина. Шум боя словно развеял чары. Матери прижимали к себе проснувшихся плачущих детей.

Фелипе вскочил. Схватив винтовку, он с глупым видом выставил ее перед собой, переводя дуло с заложника на заложника.

— Ни с места! — закричал он, притом что никто и не пытался бежать. Казалось, он напуган куда больше большинства горожан.

«Хорошо, что Томас спит», — подумал Пинсон, повернувшись к Марии. Она одарила его ободряющей улыбкой, но при этом от внимания профессора не ускользнуло, что плечи женщины тряслись. Потянувшись к ней, он коснулся ее руки.

— Скорее всего, у кого-то из солдат сдали нервы, — произнес он. — Может, кто-то заметил приближение неприятеля.

Он почувствовал под ладонью ее теплую, чуть влажную от пота кожу. Внезапно профессора охватило смущение, и он попытался убрать руку, но Мария, вцепившись в нее, притянула Пинсона к себе.

— Энрике, — прошептала она, — мы обязаны рассказать остальным о том, что происходит. Про фашистов, взрывчатку…

— Знаю, — тихо ответил он, — я только об этом и думал, пока читал. Но как лучше это сделать? Главное, чтобы не началась паника.

— Поговори с ними! Тебе поверят, — настойчиво произнесла она.

— Я в этом не очень уверен, — улыбнулся Пинсон. — Лучше сперва привлечь на свою сторону того, кому доверяют люди. Думаю, нам стоит обратиться за помощью к бабушке Хуаните.

— Да, ее все слушаются.

— Согласна? Вот и прекрасно. Теперь осталось дождаться удачного момента.

Пинсон опустил взгляд на свою ладонь, которую по-прежнему сжимала Мария. Несмотря на испуг, рыжеволосая красотка прекрасно владела собой. Пинсон понял, что недооценил ее. Мария приятно его удивила. «Хорошо, что она рядом», — мелькнуло у него в голове.

— Пока надо переждать стрельбу. Слышишь, опять началось, — сказал профессор.

Прозвучал одинокий винтовочный выстрел, после которого вновь воцарилась тишина. Заложники сидели и, затаив дыхание, ждали продолжения боя.

Когда пулемет застучал опять, какая-то женщина пронзительно вскрикнула, однако Пинсон с облегчением отметил, что подавляющее большинство людей сохраняют спокойствие. Горожане не сводили глаз с Фелипе, который с винтовкой в руках метался перед алтарем. Они были словно добропорядочные прихожане, собравшиеся на заупокойную службу и теперь не знающие, что делать с сошедшим с ума священником.

Пинсон вслушивался в шум боя, пытаясь понять, что происходит. Начавшаяся перестрелка была куда жарче первой, когда огонь вели только коммунисты. Теперь же им отвечали — скорее всего, фашисты, что были в авангарде. И как же Огаррио собирается вести переговоры? Видимо, он решил начать с демонстрации силы, чтобы противник отнесся к нему серьезно. «Пока беспокоится не о чем, — решил Пинсон, — а вот поведение этого дурака, которого оставили нас сторожить, внушает опасения».

Фелипе продолжал выкрикивать приказы один другого нелепее. Даже через несколько минут после того, как перестрелка прекратилась, он продолжал кричать: «Всем оставаться на своих местах!»

Он замолчал, только когда бабушка Хуанита забарабанила клюкой по спинке скамьи.

— Да что ты за солдат такой, а? Перепугался, словно цыпленок желторотый! Помяни мое слово, ты бы в ополчении у моего сына долго не протянул!

Стоило прозвучать ее словам, как на Фелипе обрушился целый град вопросов разгневанных горожан:

— Может, объяснишь, что происходит?

— Зачем вы нас здесь заперли?

— С кем вы сражаетесь? С фашистами?

— Зачем вы заставили нас нарядиться в священников и монахинь?

— Почему вы держите нас под замком? Мы же на вашей стороне!

— Что с теми, кто остался в городе?

Фелипе, вскинув винтовку, попятился к алтарю. Пинсону стало ясно: необходимо немедленно что-то предпринять. Толку от Фелипе не больше, чем от деревенского дурачка.

Профессор встал и с начальственным видом вскинул руку — так он призывал к тишине толпу, когда выступал на митингах. Увидев, как к нему поворачиваются изумленные лица, он, перекрывая гомон, прокричал:

— Граждане! Не будем так строги к рядовому Муро! Он всего-навсего солдат и выполняет свой долг. Правильно я говорю, Фелипе? — с улыбкой посмотрел на юношу Пинсон. — Ты здесь, чтобы нас защищать, и мы тебе за это очень благодарны. — Он с усмешкой посмотрел на винтовку. — Давай ты прибережешь оружие для настоящих врагов, договорились? Ты же не хочешь напугать Томаса и других детей? Ты же для них пример! Ты их друг! — Профессор показал на внука, со страхом выглядывающего из-за плеча Марии.

Молодой человек в ошеломлении открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба. Медленно он опустил винтовку.

— Молодец, — Пинсон хлопнул его по спине. В ответ Фелипе смущенно улыбнулся — он был рад неожиданной помощи со стороны профессора.

Повернувшись, Пинсон взглянул на горожан. Они смотрели на него с подозрением. Быть может, всего несколько мгновений назад он в их глазах был близким по духу сказителем, но сейчас снова стал экстранхеро. Ему еще только предстояло завоевать их доверие. Во время избирательной кампании всякий раз, когда профессору приходилось выступать перед враждебно настроенной толпой, Пинсон завоевывал симпатии собравшихся напористостью и даже агрессивностью, но сейчас он почувствовал, что в данных обстоятельствах куда лучше сработает скромность и смирение. Устремив взгляд на пожилую даму, он обратился к ней:

— Донна Хуанита, если вы позволите, мне бы хотелось поговорить с вами с глазу на глаз.

Брови старухи удивленно поползли вверх. Она было открыла рот, чтобы ответить, но ей помешал внезапно вскочивший молодой человек в безрукавке. Им оказался бывший пастух Пако Куэльяр, ныне член революционного совета. Пинсон вспомнил, что Мария обозвала Пако говнюком. Губы бывшего пастуха презрительно кривились, а в глазах полыхала злоба.

— Что это ты такое собрался сказать бабушке Хуаните? Мы, получается, не шибко тебя достойны, так? И вообще, чего это ты тут раскомандовался? Ты же не из нашего города!

Выдержав его взгляд, Пинсон спокойно ответил:

— Вы правы, синьор Куэльяр, я не из вашего города. И, как вы совершенно верно отметили, я не имею ни малейшего права отдавать здесь кому-либо распоряжения. Именно поэтому я решил обратиться к почтенной донне за советом, надеясь, что ей под силу решить, какая от меня может быть польза.

— Знаешь, что я тебе скажу, сеньор политик, профессор или кто ты там есть? Думаешь, я тебе верю? Да ни хера!

— Пасито! Следи за языком! — прикрикнула на него Хуанита.

— Бабушка, при всем моем уважении к вам, хотелось бы обратить внимание на то, что я здесь единственный законно избранный представитель власти, поэтому выслушайте меня, прежде чем позволите этому экстранхера водить вас за нос. Вы все! Слушайте меня, — он развел руки в стороны, будто собирался одним махом обнять всех присутствовавших. — Я хоть кому-нибудь из вас давал повод усомниться в себе? Может, кто-нибудь здесь не знает, как я трудился до седьмого пота на благо города? — Взявшись одной рукой за отворот жилетки, он воздел другую вверх, как заправский оратор. — Денно и нощно я пекся о народе. И сейчас, в минуту опасности, я не бросил вас. Я с вами. Как думаете, почему я решил присоединиться к вам?

— Наверно, чтобы потом рассказывать нам всем, какой ты у нас герой, — пренебрежительно усмехнулась бабушка Хуанита.

Пако дернулся так, словно ему закатили пощечину. Лицо его сделалось красным от гнева. Бабушка Хуанита сдвинулась на самый край скамьи и поманила Пако рукой, чтобы тот наклонился к ней. Как только Куэльяр нагнулся, старуха что-то зашептала ему на ухо. Пинсон расслышал ее слова только потому, что стоял рядом.

— Пасито, я хорошо тебя знаю. Твоя мать дружила со мной, и ты еще мальцом сидел у меня на коленях. Ты уже тогда был слишком высокого мнения о себе. Сейчас ты ведешь себя недостойно. Зачем? Потому что сархенто обещал нас не трогать? И сейчас, когда поднялась стрельба, ты перепугался, решив, что совершил большую ошибку? Возьми себя в руки, если не хочешь опозориться. — Помолчав, Хуанита резко добавила: — Даже не пытайся меня застращать. Мы сейчас не в городе, а я — не алькальде Сулуага, из которого ты вьешь веревки.

Не без усилия разогнувшись, старуха громко, так, чтобы слышали все, произнесла:

— Профессор Пинсон, если вы хотите со мной поговорить, я готова вас выслушать. Однако я хочу позвать с собой моего старого друга Эктора Гарсиа, управлявшего нашим городом на протяжении многих лет, а также Пако Куэльяра. Он молод, а кроме того — член революционного совета, о чем любезно нам постоянно напоминает. Мы должны его уважать. Мы втроем представляем наш город.

— Как скажете, донна Хуанита, — сразу согласился Пинсон, поняв, что теперь у него есть союзник. — Я буду крайне признателен, если вы сможете помочь мне советом.

— Если уж зашла речь о представителях, тогда я тоже пойду, — упрямо вскинув голову, поднялась Мария, державшая за руку Томаса. Она с презрением смотрела на Пако, со злобой взиравшего на нее.

— Сядь на место, женщина, — прошипел он. — Кого ты здесь собралась представлять?

— Хороший вопрос, Пако. Я же вроде не местная, так? Кукушка. Именно так ты меня назвал, когда прошлым летом устроил охоту на ведьм. Помнишь, как ты искал шпионов и двурушников? Ты бы меня отправил за решетку к монахиням, если бы не Эктор, который заявил, что у тебя нет ни малейших доказательств моей вины. Вероятно, он с бабушкой Хуанитой невысокого мнения обо мне, как, собственно, и все остальные, но они хотя бы справедливые. Именно поэтому бабушка Хуанита позвала поговорить с профессором такого гада, как ты. Бабушка Хуанита, ответьте, разве я не права? Сейчас мы все заложники, мы все равны между собой, и потому даже у кукушки должно быть право голоса. Ведь речь идет о нашей общей судьбе!

Старуха пожала плечами:

— Мария, ты напрасно думаешь, что тебя все ненавидят. Не все рассуждают, как Пако. Я тебя плохо знаю, но вижу, что ты готова помогать другим, и это заслуживает восхищения. Хочешь к нам присоединиться? Я не возражаю. Кроме того, — Хуанита хитро улыбнулась, — ты ведь вроде подружилась с профессором, а он заслуживает звания кукушки больше тебя… Может, ты поможешь нам лучше его понять. — Поднявшись, она обратилась к заложникам: — Оставайтесь на своих местах и сидите тихо. А то еще рассердите нашего отважного охранника. А мы пока послушаем, что нам скажет этот политик из Валенсии.

***

Они уединились в приделе Пресвятой Богородицы. Бабушка Хуанита опустилась на предназначавшийся для священника табурет, стоявший под статуей Девы Марии, улыбавшейся в мерцании свечей, которые держали Эктор Гарсия, Пако и Пинсон.

Пинсон объяснил, в каком положении они оказались. Его внимательно выслушали. Старик Гарсия, узнав об убийстве священников и монахинь, осенил себя крестным знамением. Бабушка Хуанита лишь медленно покачала головой. Когда профессор поведал им о взрывчатке, заложенной в мечети, Пако выругался и принялся шагать по нефу взад-вперед. Мария сидела молча, обнимая Томаса.

— Так что там с переговорами, профессор? Если они вообще состоятся. Как думаете, фашисты согласятся на условия сержанта Огаррио? Я так понимаю, это наша единственная надежда, — произнес Эктор.

— Есть шанс, дело выгорит, — пожал плечами Пинсон, — но только если Огаррио удастся убедить фалангистов в том, что вы действительно священники и монахини. Что будет дальше, после того как фашисты предоставят ему коридор для отхода, я не знаю. Обман ведь быстро раскроется. Впрочем, уверен, на этот случай у него есть план. Он не дурак.

— Что-то голос у вас не шибко уверенный, — фыркнула бабушка Хуанита.

— Вы совершенно правы, — не стал спорить Пинсон. — Вероятность того, что фашисты пойдут на переговоры, невелика. Они предпочтут безоговорочную капитуляцию.

— Одним словом, начнется бой, после чего Огаррио со своими бойцами подорвут нас вместе с собором? Вы это хотите сказать? Не бойтесь нас напугать. Мы хотим знать правду.

— Я не исключаю того, что переговоры состоятся, — ответил Пинсон. — Я лишь сомневаюсь, что Огаррио добьется того, что хочет. Скорее всего, ему удастся договориться о временном перемирии. Оно фалангистам на руку. Так они выиграют время, чтобы хорошенько подготовиться к штурму.

— Однако для нас перемирие ничего не изменит, если Огаррио не удастся получить желаемое, — промолвил Эктор. — Он просто подорвет собор несколько позже — и все.

— Это верно, — согласился Пинсон, — впрочем, перемирие на руку не только фашистам, но и нам. У нас будет время, чтобы придумать план, как отсюда выбраться. Также, донна Хуанита, мне бы хотелось, чтобы вы приободрили людей. Вы не должны выказывать ни малейших сомнений в том, что переговоры пройдут без сучка без задоринки. Пусть народ в это поверит: пока жива надежда, мы можем не опасаться паники. Ведь если она поднимется, люди натворят глупостей.

— И какие же глупости, с вашей точки зрения, они могут натворить? — поинтересовалась ледяным тоном бабушка Хуанита.

— Не знаю, — Пинсон пожал плечами. — Устроят бунт, попытаются пойти на прорыв… Это будет самоубийством. Если мы рассердим Огаррио, пощады от него не жди. Он безжалостный человек и расстреляет столько, сколько нужно, чтобы нагнать страху на остальных. Как минимум он усилит охрану, и тогда о побеге придется забыть. С другой стороны, покуда он считает нас послушными, охранять нас будет один лишь Фелипе, и если у нас появится возможность бежать, то мы уж сумеем ею воспользоваться. Слушайте, я знаю, вы хотите сказать людям правду, но поймите, среди заложников в основном женщины и дети. Чем меньше они будут волноваться, тем лучше для всех нас.

— Так что будем делать? — Руки Пако дрожали, а на лбу выступили бисеринки пота. — Наврем людям с три короба — скажем, что все в порядке? Ничего лучшего вы не придумали?

— Сеньор, я клоню к тому, что нам надо выиграть время, — умиротворяющим тоном произнес Пинсон. — Будем смотреть в оба и ждать благоприятного случая, чтобы улизнуть.

— В отряде всего тридцать солдат, — сказал Пако. — Нас тоже тридцать. Охранник — один. Не надо держать нас за трусов.

— Простите, сеньор, но даже самому отважному из храбрецов не под силу открыть дверь, запертую снаружи на засов, и защитить женщин и детей от пулеметов, которые стоят на парапетах.

— Бабушка Хуанита, я же говорил, что с этим человеком надо быть настороже, — прорычал Пако. — Вот мы его выслушали, и что дальше? Что он нам предлагает? Сидеть сложа руки и ничего не делать?

— У тебя есть идеи получше, Пако?

— Может, и есть. Завяжем драку с охранником. Пальнем из его винтовки. Выстрел привлечет внимание Огаррио, и он отправит кого-нибудь посмотреть, что происходит. Чтобы попасть в собор, им придется открыть дверь, верно? Один из нас попробует сбежать. Могу я. Сейчас темно, я легко проберусь к стене за семинарией. За ней множество козьих троп — мы в детстве там все облазали. Я свяжусь с фалангистами, расскажу им, что монахинь расстреляли, что у Огаррио всего тридцать человек… Если договоримся, приведу обратно бойцов — по тем же козьим тропам… Нас спасут…

— То есть ты пойдешь на сделку с фашистами? — прищурилась старуха.

— А почему бы нет? Кто нам сейчас враг? Бандиты-сталинисты! Кроме фашистов, нам никто не поможет. Ну, как вам мой план? Что скажете, сеньор Гарсия? Бабушка Хуанита? Ваше мнение?

Пожилая дама невозмутимо посмотрела на пастуха, после чего перевела глаза на бывшего мэра.

— Говори, Эктор.

— По мне так, план хорош, — пожал плечами старик, — если мы хотим спасти одного человека — самого Пако.

— Я с тобой согласна, — Хуанита брезгливо скривилась. — Тебе повезло, Пако. Во-первых, потому что я обещала твоей матушке, когда она была при смерти, приглядеть за тобой. Во-вторых, потому что здесь нет моего сына Хулио. Он давно уже перерезал бы тебе глотку за измену. Ради чего он сложил свою голову? Чтобы ты сдал город фалангистам? Убийцам, насильникам и классовым врагам? С ними вернутся помещики, и мы снова будем, как рабы, гнуть спины на их полях. Или ты запамятовал, что здесь творилось до революции? Да, Огаррио фанатик, он жесток, но он хотя бы готов сражаться с фашистами, а они и наши враги. Стыдись! Я лучше погибну здесь, чем стану лизать сапоги фалангистам.

— Именно это с вами и произойдет, если станете слушать Пинсона. Ищете предателя? Ну так поглядите на него. Я в два счета докажу, что он изменник.

— Я тебя слушаю, — теперь Хуанита смотрела на профессора так же холодно, как минуту назад на Пако.

— Говорит он складно, это не отнять. Однако давайте обратим внимание на его поступки. Не складывается картинка-то, — развел Пако руками. — Возьмем, к примеру, взрывчатку. Согласен, мы можем быть уверены, что ее сложили где-то там, внизу. — Бывший пастух кивнул на пол. — Мы своими глазами видели, как солдаты таскали в подвал ящики и мешки. Но, если этот профессор простой заложник, такой же, как и мы, с чего бы вдруг Огаррио начал изливать ему душу, таскать за собой, все показывать? Лично мне ответ очевиден. Пинсон помогает коммунистам. Впрочем, вы можете подумать, что я перегибаю палку со своими подозрениями. Хорошо, представим, что мы ему поверили. Коммунисты по некой неизвестной нам причине доверили ему секрет и рассказали о взрывчатке. Он потрясен. И что же он делает? Ставит нас в известность об опасности? Помогает придумать план побега? Нет, он достает книгу и начинает читать сказку! Красивую, интересную — тут я ничего худого не скажу. Мы сидим и слушаем его. Тихо, как овечки. Но зачем ему это надо? Может, на это есть какая-то причина? Может, ему отдали такой приказ?

— Сеньор Куэльяр, я вам все уже объяснил. Я не хотел, чтобы началась паника. Не хочу я этого и сейчас. Мне кажется, мы теряем драгоценное время.

— Он говорит, что мы теряем время. — Пако снова встал в позу оратора. Сейчас он напоминал провинциального адвоката, довольного удачной репликой.

«Почему он меня так ненавидит? — удивленно подумал Пинсон. — Должно быть, бабушка Хуанита права и Пако просто до смерти напуган. Или же он опасается, что из-за меня утратит свое влияние? Так или иначе, он опасен и его надо обезвредить. Несмотря на то что Хуанита совсем недавно отругала этого пастуха, сейчас она, похоже, готова ему поверить».

— Бабушка, не дайте ему обольстить себя галантным обхождением. Кто такой этот Пинсон? Что он тут делает? Кто вообще сказал, что мы на одной стороне баррикад? Да, он себя называет заложником, но так ли это на самом деле? Ни один из нас с сержантом не любезничает. Только Пинсон. Они шепчутся друг с другом при первой же возможности. Огаррио заставил всех переодеться монахинями и священниками, а вот Пинсона — нет! И теперь, когда мы услышали звуки боя и захотели узнать, что происходит, какие он стал давать нам советы? Сидеть тихо и быть послушными… Но именно это коммунистам и надо! Ничего, ничего, мы его раскусили. Может, мы и не знаем всех подробностей о его предательстве, но нам известно достаточно, чтобы ему не доверять.

— А с какой стати нам доверять тебе, Пако?! — осадила его раскрасневшаяся от гнева Мария.

— Что это значит? Шлюха! Пута! — рявкнул Пако.

Лицо Марии побледнело. Неожиданно спокойным, ледяным голосом она ответила:

— Забыл, да? Ну так я тебе напомню… Про долгие вечера у тебя в кабинете, когда я у тебя работала «секретаршей», — Мария передернула плечами. — Про то, как я правила отчеты ради того, чтобы ты клал себе в карман долю со сборов, которые город платил военному ведомству. Про сделки, которые ты заключал с продажными налоговиками, про то, как обращался ко мне за помощью, потому что сам ни черта не понимал в бухгалтерском учете. Про все… все остальное, что ты заставлял меня делать на диване у тебя в кабинете. Услуга за услугу. Ты ведь именно так говорил, обещая через знакомых на черном рынке достать лекарства, которые могли спасти моего маленького Пабло!

— Это ложь! — взревел Пако.

— Что именно? Что у меня умирал сын и ты, воспользовавшись возможностью, залез мне под юбку? Или то, что ты вор и растратчик, а я тебя прикрыла, когда Эктор стал задавать на заседании неудобные вопросы? Задавать тебе — начальнику финансового отдела!

— Погоди, Мария, что ты такое говоришь? — нахмурилась старуха. — Ты утверждаешь, что Пако воровал у города деньги? Что он надругался над тобой? Это серьезные обвинения. Либо предъяви доказательства, либо извинись.

Мария тряхнула головой.

— В этом-то вся и беда! Я же ничего не могу доказать, понимаете? Кто мне поверит? Несмотря на то, что я столько лет прожила в городе, я все равно экстранхеро, совсем как профессор Пинсон. Именно поэтому Пако может говорить о нас все, что ему вздумается, и вы ему поверите, потому что он свой, а мы для вас чужие. Я была дурой! Я славно потрудилась над отчетами, я уничтожила доказательства, уличающие его в растрате. Что же до всего остального… Мы все прекрасно знаем, что он уважаемый всеми гражданин, пример для подражания. Каждый вечер он гуляет с супругой по Пласа-дела-Реконкиста. Оба воплощение благоприличия. Кто бы мог подумать, что он способен на… Мьерда![45] Да что с вами разговаривать… — Обняв Томаса, она начала всхлипывать. — Мой малыш… мой бедный, несчастный Пабло…

— Пута! — злобно бросил Пако и с топотом выбежал из придела Пресвятой Богородицы.

Бабушка Хуанита и Эктор сидели, понурившись, на скамье, устремив взгляды в пол.

— Донна Хуанита, наверняка сказанное причинило вам боль, — тщательно подбирая слова, произнес Пинсон, — но сейчас не время искать правых и виноватых. Кем бы мы ни были, что бы ни совершили в прошлом — все это сейчас не важно. Мы оказались в одной лодке и потому должны помогать друг другу. Я был бы крайне признателен, если бы мы смогли вернуться к тому, что обсуждали в самом начале. Я прекрасно понимаю, отчего товарищ Куэльяр мне не доверяет, однако поверьте, мы с внуком точно такие же заложники, как и вы. Я отказываюсь опускать руки. И я, клянусь, их не опущу! Если у меня получится придумать, как вызволить всех отсюда, я это непременно сделаю. Сеньор Куэльяр заблуждался, утверждая, будто я предлагаю ничего не делать. Как раз наоборот. Надо выяснить слабые стороны тех, кто нас захватил, и быть начеку. Нельзя отчаиваться!

Старуха покачала головой, а Эктор резко произнес:

— Пока Пако вас не перебил, профессор, вы говорили куда как убедительней. Я согласен — надо подбодрить людей, чтобы они не вешали нос. Если придется утаить от них часть правды — что ж, так и сделаем. Только себе-то зачем лгать? А, сеньор? Судя по тому, что вы рассказали, шансов на спасение нет. Остается достойно встретить то, что нам суждено. Мы в безвыходном положении. Надо с этим смириться. Никто не посмеет упрекнуть нас в трусости.

— А я не желаю смиряться, — решительно заявил Пинсон. — Однажды я уже смирился и в результате потерял сына. Он погиб от рук точно таких же сталинистов, как и те, что взяли в заложники нас. Если бы Рауль сейчас был с нами, он бы не сдался. Вот и я тоже сдаваться не собираюсь. Я не дам погубить моего внука. Я этого не допущу, и точка.

Хуанита с интересом посмотрела на него.

— Так у вас, профессор, на войне погиб сын?

— Да. Прошлым летом в Барселоне, во время уличных боев, когда коммунисты устроили переворот, а ополчение анархистов попыталось оказать сопротивление.

— У меня, сеньор, тоже в прошлом году погиб сын. Он, как и ваш, был командиром в ополчении анархистов. Мой Хулио почти два года сражался на Арагонском фронте в колонне Дуррути[46]. Его убили в битве при Бельчите.

— Тогда, сеньора, нам обоим есть о ком скорбеть и кем гордиться.

Старуха задумчиво кивнула.

— Вы обмолвились о том, что ваш сын никогда не опускал руки, отдаваясь на волю судьбы. Думаю, то же самое можно сказать и о моем Хулио. Будь мой сын здесь, он непременно до самого последнего момента искал бы способ спасти людей. — Ее лицо исказилось от муки и тут же окаменело. — Спасибо вам, профессор Пинсон. Вы нам дали пищу для размышлений.

Она встала.

— Мы еще с вами поговорим, — сказала Хуанита. — Мне кажется, вы честный человек. А о людях не беспокойтесь. Я позабочусь о том, чтобы никто не наделал глупостей. В том числе и Пако, — чуть помолчав, добавила она. — Он вас оскорбил… Если вы в силах простить его, то сделайте это и не держите на него зла. Вы правильно сказали, сейчас не время для ссор. Что же касается всего остального, что прозвучало сегодняшним вечером… — старуха прикусила губу, — то, что я узнала от Марии, меня крайне огорчило. Все эти долгие годы мы ошибались на ее счет. Что же до Пако… Я им очень разочарована и не забуду то, что услышала. Отныне ни я, ни Эктор, ни кто-либо другой из нас не будем считать вас с Марией и вашим внуком экстранхерос. Надеюсь, это хоть как-то вас приободрит. Я все сказала. Ты согласен со мной, Эктор?

Старик пожал плечами и взял ее под руку.

— Разумеется, я не собираюсь с тобой спорить. Ты же все сказала, так? — Он поклонился Пинсону. — Буэнас тардес[47], сеньор. Как придумаете какой-нибудь план, дайте нам знать.

Пинсон опустился на скамью. На него с улыбкой взирала Богородица. «Хорошо, что я упомянул о Рауле. Это меня спасло, — подумалось ему. — Мы оба с бабушкой Хуанитой потеряли на войне своих сыновей, вот она и прониклась». Неожиданно Пинсон поймал себя на том, что впервые произнес имя Рауля, не почувствовав при этом укола вины, а одну лишь гордость.

Он повернулся к Марии и обнаружил подле нее Томаса. Они с волнением смотрели на него. Их лица были бледны. Встав, Пинсон направился к ним.

***

— Ты как? — спросил Энрике Марию. Томас сидел у него на коленях и во все глаза смотрел на рыжеволосую красотку, которая стояла возле скамьи и с гордым видом курила.

— Нормально, — ее плечи слегка подрагивали, — переживу. Справлюсь. И не такое бывало. Дай мне немного времени побыть одной, и я снова буду улыбаться. Как всегда.

— Ты очень мужественная. Не каждая бы на твоем месте осмелилась такое сказать. Я тебе очень признателен. Ты вовремя пришла мне на помощь. Если бы не ты, мне было бы тяжело побить козыри Пако.

— Не скромничай, — отозвалась Мария, — ты молодец. Скала! Умеешь внушать ужас и благоговение. Я тобой горжусь. Очень. Представляю, как ты там в парламенте задавал им перцу! — она нервно рассмеялась. — С ума сойти. Я вот так, запросто, говорю с одним из самых выдающихся политиков Испании!

— Да ладно, — махнул он рукой, — я тебе даже в подметки не гожусь. И вообще, я твой должник.

Мария одарила его взглядом, в котором удивительным образом мешалось веселье, подозрительность и боль.

— Это лишь слова, — промолвила она. — На самом деле я думаю, ты обо мне невысокого мнения. Особенно после моей исповеди. Так или иначе, теперь ты не можешь воспринимать меня так, как раньше.

— Твоя правда, — серьезно ответил Пинсон. — Я никогда не думал, что ты настолько благородный человек. Но сегодня я узнал, что ты беззаветно пожертвовала собой, чтобы спасти сына. Более того, я увидел, что ты готова на бесчестье — и все ради того, чтобы выручить меня. Мария, ты мужественная, великодушная и… и быть знакомым с тобой для меня большая честь.

Глаза женщины наполнились слезами.

— Когда я услышала, что несет этот подонок… этот уголовник… говнюк… Я… я… не знаю, что на меня нашло. Мне просто хотелось, чтоб он заткнулся… сделать ему больно… Я… я… Знаешь, о чем я думала? О Пабло. Я приходила домой утром… оставляла его на всю ночь… с одной женщиной… Она… нет, она, конечно, заботилась о нем, но не так, как я… Я приходила… чувствовала такой стыд… а себя такой грязной и виноватой… Пабло с каждым днем делался все слабее и слабее… А Пако так и не дал мне лекарства… он даже не позаботился о том, чтобы его заказать… Прости… Извини, что я… Я справлюсь, возьму себя в руки… Мне просто надо немного побыть одной…

— Томас, — прошептал Пинсон, — давай-ка с тобой пройдемся по собору. Посмотрим на картины.

Взявшись за руки, они двинулись вдоль нефа. Многие из заложников им улыбались. Взгляд отвел лишь Пако, который сидел, понурившись, на скамье.

— Деда, — сказал Томас, — а тот дядя назвал тетю Марию… — Мальчик перешел на шепот: — Пута. Но ведь это плохое слово?

— Очень плохое, — согласился Пинсон, — и он не имел права его произносить. И ты за ним не повторяй. Тетя Мария совсем не такая, как… как ее обозвали…

— Я тоже подумал, что он зря так сказал. Деда, он мне не нравится. Совсем не нравится. Деда!

— Да?

— Ее сын, Пабло. Он сейчас в раю вместе с моими папой и мамой? Лупита говорила, что они там. Наверное, она теперь тоже с ними.

— Давай… давай надеяться, Томас, что они в таком… ну, в таком месте, похожем на рай. Если мы о них помним, если они живут в наших сердцах… Это для них и есть как бы рай…

— Наверное, сейчас в раю из-за войны совсем тесно, — задумчиво сказал мальчик. Он помолчал и вдруг, просияв, произнес: — Я очень рад, деда, что ты нас всех спасешь. Ты ведь это сказал той милой бабушке? — Он окинул взглядом погруженный во мрак собор. — Мне здесь не нравится. Мы скоро отсюда уйдем?

— Как только я придумаю, как отсюда сбежать. Это дело непростое, но я непременно найду способ выбраться отсюда.

— Если что, я тебе помогу, — пообещал Томас. — Мама говорила, что я щелкаю головоломки как орехи.

— Спасибо. — Пинсон почувствовал, как у него перехватило горло от переполнявших его чувств. — Я буду тебе очень благодарен.

— Ой, смотри, деда, — Томас дернул его за рукав. — Эмили и Хакопо собираются во что-то играть с Фелипе. Можно я с ними? Ну можно, а?

— Да, конечно, ступай. — Он проследил взглядом за внуком, кинувшимся к алтарю. На глаза профессора навернулись слезы. Стоило ему сунуть руку в карман за платком, как из-за колонн показались две фигуры.

— Как трогательно, — покачал головой Огаррио. За его спиной хищно улыбался Бесерра. — А что за пута! О ком речь? Познакомите?

— Вы давно за нами следите? — окоченел Пинсон.

— Некоторое время. Как вы заметили, наступило затишье, вот мы и решили вас проведать. Тихонько проскользнули в собор, как раз в тот момент, когда из бокового придела вышли старуха со стариком. Что, толкнули перед ними зажигательную речь? Как бы то ни было, похоже, я должен вас поблагодарить. Старуха всех приободрила. Сказала, что скоро начнутся переговоры об освобождении заложников, беспокоиться не о чем, все будет в порядке. Она ни словом не обмолвилась о взрывчатке — скорее всего, последовав вашему совету. Умно, что еще скажешь.

— О взрывчатке никто не знает, — буркнул Пинсон. — Вы же сами приказали об этом не распространяться.

Огаррио и Бесерра с улыбкой посмотрели друг на друга.

— С тебя полсотни песет, Бесерра, — хмыкнул сержант. — Видишь, профессор все-таки не проболтался. Я же говорил, что он здравомыслящий человек. И как мы могли в нем сомневаться? Продолжайте в том же духе, сеньор. Не делайте глупостей. Тогда, возможно, все обойдется, никто не пострадает, а Фелипе и дальше будет играть с детьми. Мне бы очень не хотелось принимать дисциплинарные меры. Если же вы меня все-таки вынудите, придется кого-нибудь расстрелять. Нет, разумеется, не вас: вы для нас слишком ценная фигура. Пустим в расход путу, которая, судя по всему, вам с внуком так по душе, или того старика со старухой. Ну и охрану усилим, как без этого. Так что ваш мальчуган уже никогда не придумает, как сбежать, несмотря на все головоломки, которые он щелкает как орехи. Верно я говорю, Бесерра? — Оба рассмеялись.

— Я так понимаю, судя по вашему приподнятому настроению, фашисты согласились на переговоры? — спросил Пинсон.

— Ну, пока еще рано праздновать победу. Пока мы выслали друг другу парламентеров под белыми флагами и договорились о перемирии. Требования мы им высказали, так что остается ждать. Не беспокойтесь, мы будем держать вас в курсе дела. Кстати, они очень заинтересовались вашей персоной, узнав, что вы у нас в руках.

— Я польщен, — проворчал Пинсон.

— Вы настоящая знаменитость, — пожал плечами сержант. — Эх, надо мне было побиться с вами об заклад. Вы ведь уверяли, что с нами вообще не станут разговаривать.

— Слушайте, Огаррио, пока не поздно… Ладно, вы правы, я — нет, фашисты мной заинтересовались… Зачем вам остальные? Освободите людей, отпустите моего внука. Совершите гуманный поступок. Я же знаю, что в глубине души вы добрый человек.

— Поздно, несмотря на все добросердечие нашего сархенто, — подал голос Бесерра. — Фашисты вряд ли придут в восторг, узнав, что их монахини и священники на самом деле какая-то местная деревенщина. Шансы на обмен невелики, особенно если фалангисты найдут трупы.

— Вот в таком мы оказались положении, — развел руками Огаррио. — Обстоятельства, что поделаешь. Впрочем, я бы советовал вам, профессор, смотреть на все по-философски. Мы имеем дело с историческим процессом. У каждого в нем своя роль, а цель оправдывает средства. В конечном итоге мы действуем во благо Республики.

— Республики больше нет! Она умерла политически, идеологически и духовно в тот самый момент, когда власть оказалась в руках таких коммунистов-циников, как вы. Плевать я хотел на вашу философию. Она насквозь лжива.

— Все-таки не суждено нам перековать его в марксиста, а Бесерра? — расхохотался Огаррио. — Ладно, профессор, как хотите, оставайтесь и дальше пораженцем. Скоро ваши мучения закончатся, а что именно оборвет вашу жизнь — пули расстрельной команды фашистов или взрыв в пещере — не так уж и важно. Я бы с вами еще поболтал, но у меня много дел. Продолжайте подбадривать других. Может, получите за это награду в раю, о котором вы беседовали с внуком. Видите? Во всем есть свои плюсы. — Он хлопнул Бесерру по спине, и они, смеясь, исчезли в темноте.

Долго, очень долго Пинсон не двигался с места. Наконец, вздохнув, он пошел к скамье у алтаря, возле которого Томас играл с Фелипе в классики.

***

— Ты выглядишь расстроенным, Энрике, — сказала Мария, присев рядом с Пинсоном. Она подошла к нему из бокового придела, в котором Эктор устроил импровизированную кухню.

— Да, ерунда, — отмахнулся профессор, — просто задумался. Только что у меня состоялся не самый приятный разговор с Огаррио, — он улыбнулся. — Ну, что у нас тут?

— Сейчас мы устроим пир на весь мир, — бодрым голосом ответила рыжеволосая. — Остренькая уха, хамон, колбаса и сосиски, а еще лучшая в Андалусии похлебка, приготовленная бабушкой Хуанитой. Все самое вкусное — гостям сержанта Огаррио!

— Ветчина, лук и черствый хлеб! — Пинсон поморщился.

— Мисок нет, поэтому горячее всем придется есть по очереди, прямо из котла, но это лучше, чем ничего. Томаса позвать?

— Пока не надо, пусть играет и хорошенько вымотается. Быстрее уснет. — Профессор внимательно посмотрел на нее: — Ты как? Пришла в себя?

— Я же сказала, что справлюсь. А чем тебя расстроил Огаррио? — спросила Мария с набитым ртом.

— Он посмеялся надо мной. Это было неприятно и немного меня напугало. Раньше он вел себя вежливей и рассуждал более здраво. А теперь его переполняет нездоровое веселье. Он теряет остатки человечности. Мне кажется, ему теперь наплевать на то, что будет дальше. Если честно, он напомнил мне Сида, о котором писал Самуил. Сержант очень странно на меня смотрел — такое впечатление, что ему нравится все происходящее и ощущение власти над нами. Изначально мы собирались сохранять спокойствие и ждать. Однако, если коммунисты потеряют голову, ситуация выйдет из-под контроля раньше, чем я предполагал.

— Может, если они утратят бдительность, нам удастся сбежать?

— Не исключено, однако, мне кажется, Огаррио сейчас станет закручивать гайки.

— Кровавые палачи, — покачала Мария головой, — так их называл моей отец. И коммунистов, и фашистов. Догматиков. Он не видел меж ними разницы и говорил, что человек слеп, если верит лишь в одну идею, отметая все остальное.

— Мудрый у тебя отец.

— В каком-то смысле — да. Я очень по нему скучаю. Даже если мне удастся выжить, мы вряд ли с ним когда-нибудь свидимся. Он остался в Гранаде. Фашисты таких, как он, не щадят.

— Я тебе очень сочувствую.

— Все нормально, — опустила глаза Мария. — С этим я тоже смирилась. Смерть — часть нашей жизни. Так говорил отец. Просто в какой-то момент гасят свет, и ты погружаешься в долгий-долгий сон без сновидений. Я пыталась вбить это себе в голову, когда умер мой маленький Пабло. Это… это оказалось очень непросто.

— Вот было бы здорово познакомиться с твоим отцом, — промолвил Пинсон, пытаясь отвлечь ее от мыслей о сыне.

— Ты воплощение всего того, что он ненавидел и презирал! — рассмеялась Мария. — Идальго[48], политик, столп общества. Вы были бы как кошка с собакой. Впрочем, не знаю, — она изучающе посмотрела на профессора. — Может, вы и поладили бы. Ты тоже в каком-то смысле немножко мечтатель, а еще ты добрый — совсем как отец. Ему бы понравился Томас. Он вообще обожает детей. И был потрясающим отцом.

Пинсону подумалось, что Мария удивительным образом чувствовала настроение его внука. Она угадывала его желания, знала, как его успокоить и утешить, и тем самым очень напоминала ему невестку сына, Юлию. Даже сейчас, когда они разговаривали, Мария то и дело кидала взгляды на играющего Томаса, желая убедиться, что с ним все в порядке. Так бы на ее месте вела себя любая хорошая мать.

— Какой же у тебя очаровательный мальчик, — неожиданно произнесла она. — Вырастет, будет таким же красивым, как и ты. Ты был на него похож в детстве?

— Разве что самую малость, — чуть улыбнулся Пинсон. — Я видел только одну свою фотографию в таком возрасте — семейная фотокарточка, куча народу, все сидят с торжественным видом. У меня там очень злое лицо. Мне явно было ужасно неудобно в накрахмаленном воротничке. Сижу там, скрестив ноги, перед бабушкой.

— Как бы мне хотелось познакомиться с тобой, когда ты был молод, — усмехнувшись, она придвинулась к нему. — Впрочем, если тебя послушать, твоя семья вряд ли приняла бы меня с распростертыми объятиями. Ну, разве что на должность посудомойки, — Мария негромко хихикнула. — Мой отец работал угольщиком на железной дороге. А еще состоял в кружке анархистов-синдикалистов. Я совсем не твоего круга. Впрочем, быть может, мы бы улыбались друг другу, когда бы ты проходил мимо, а я, например, мыла полы.

— Я бы непременно обратил на тебя внимание. В юности я был очень впечатлительным и, скорее всего, втрескался бы в тебя по уши.

— Ну да, воображаю себе. Принц и служанка — совсем как в сказке. Отец предупреждал меня — с такими, как ты, надо быть настороже. Он говорил, что сказки существуют для того, чтобы оправдать феодализм и… Забыла, как называется: когда аристократ имел право получить любую девушку перед ее брачной ночью?

— Ах да, деречо де пернада, право первой ночи. То, что французы называют droit de cuissage.

— Точно, именно так, — она хитро улыбнулась.

Пинсон с радостью отметил про себя, что у нее улучшается настроение.

— Впрочем, кто знает, чем бы это закончилось, — продолжила Мария, — а вдруг мне удалось бы распропагандировать тебя. Ты присоединился бы к революционному движению и начал бы войну против правящего класса буржуев и эксплуататоров. Стал бы анархистом. Это же гораздо лучше, чем посвящать себя худосочной либеральной идее. Ты бы сбежал со мной, я научила бы тебя кидать бомбы в полицейских. Какую бы мы прожили с тобой жизнь, а! — она сжала Пинсону руку и положила голову ему на плечо. — Эх…

— Занятно… — улыбнулся Пинсон. — То я занимаю людей сказками, то ими начинаешь баловаться ты. Я тебе в дедушки гожусь.

— Да ладно. — Мария подняла на него взгляд. — Льстец и обольститель…

Вытянув губы, она быстро поцеловала его в щеку, на мгновение прижавшись к нему, и профессор почувствовал упругую округлость ее груди. Это было приятно, но все же Пинсон смутился. Он мягко отстранился от Марии. Она весело смотрела на него.

— Ты и вправду кидала бомбы в полицейских? — спросил он.

— Нет, — покачала головой Мария, — если честно, я тряпка. Я даже представить не могу, как можно кого-нибудь убить. Даже мерзавцев, которые заслуживают смерти, вроде Пако. И я не в состоянии ненавидеть людей просто за то, что они не разделяют моих взглядов и убеждений и верят во что-то другое. Именно поэтому я и присоединилась к анархистам. Ведь суть анархизма не хаос и не бесконечная революция. Если взять его в чистой форме, то он в первую очередь зовет нас к терпимости и свободе. Живи сам и дай жить другим. Примерно как в том древнем арабском эмирате, о котором ты читал. Думаю, для Мишката все кончится плохо и он погибнет, как погибла наша мечта об анархистском рае. Самуил один-два раза уже упомянул о фанатиках и крестоносцах. Все совсем как в наши времена.

— Историческая наука вообще эдакая Кассандра[49], — вздохнул Пинсон, — она все предупреждает нас об опасностях, предупреждает, а мы ее не желаем слушать. Иногда мне начинает казаться, что мы обречены раз за разом повторять ошибки прошлого. Я тебе говорил, что над мечетью мы нашли статую Паладона? Наверное, он специально построил собор на этом месте, чтобы спрятать мусульманскую святыню. Ах, если бы мы только могли с ним поговорить. Думаю, это было бы очень поучительно.

— Но он и так с нами говорит, — возразила Мария, — устами Самуила. Слушай, — ее глаза заблестели, — все равно сейчас нечем заняться, давай ты еще почитаешь. Знаешь, по моему опыту, самые светлые мысли приходят в голову, только когда перестаешь ломать голову над проблемой.

Над ними навис чей-то силуэт. Оказалось, что это Фелипе, который привел обратно Томаса. Теперь мальчик сидел на скамье и, болтая ногами, жевал бутерброд.

— Ты что-то хочешь сказать, Фелипе? — спросил Пинсон.

На лице юноши застыло беспокойство. Он неуклюже переминался с ноги на ногу, задевая винтовкой скамью.

— Вы уж простите за наглость, сеньор… э-э-э-э… сеньор профессор.

— Ну-ну, Фелипе. Говори, не бойся.

— Я тут краем уха услышал, как кое-кто из заложников… Ну, пара человек… Они говорили, что у вас есть план… Как всех спасти…

Пинсон почувствовал, как у него от лица отливает кровь. Кто проболтался? Пако? Да какая разница? Много ли знает Фелипе?

— Ты меня перепутал с Огаррио. Это он занимается переговорами о передаче заложников.

— Но… да, я знаю… просто… как думаете, у сержанта получится договориться с фашистами?

Пинсон переглянулся с Марией и вздохнул.

— Мы очень на это надеемся.

— А если у Огаррио ничего не выйдет? — Фелипе скривился, сделавшись похожим на грустного клоуна. — Мы тогда все здесь погибнем? Так, что ли, получается?

— Может, и так. Но пока нам нельзя отчаиваться.

— Но все-таки… — прерывисто вздохнул Фелипе, — но все-таки вдруг у вас получится придумать, как выбраться отсюда? Просто… просто мне кажется, что сержант Огаррио больше не хочет заниматься передачей заложников. Когда он сюда заходил с Бесеррой, они только и делали, что смеялись и говорили о том, как подорвать фалангистов… Что они взлетят вместе с собором до небес… Но если вы что-нибудь придумаете, профессор, то, может… может быть…

— Я даже не знаю, Фелипе, — развел Пинсон руками. — Если мне в голову придет что-нибудь дельное, я тут же дам тебе знать. Ты будешь первым. Обещаю.

Профессор откинулся на скамье, переваривая услышанное. Вот! Вот то, чего он так долго ждал! Пинсон принялся лихорадочно размышлять: «Если каким-нибудь образом мне удастся уговорить Фелипе перейти на нашу сторону, у нас появится куда больше свободы действий. Однако нельзя исключать и другую возможность. А вдруг Фелипе по приказу Огаррио просто неуклюже пытался выведать наши планы? Юноша он добродушный, однако нельзя забывать о том, что он — коммунист, баран, не желающий шевелить своими мозгами, которые хорошенько промыли, дабы он слепо выполнял приказы. Сейчас в душу Фелипе закрались первые сомнения, но это еще не значит, что он готов сражаться за заложников. Надо быть крайне осторожным».

— Я буду думать, Фелипе, — наконец изрек профессор, — только, сам понимаешь, дело это непростое, так сразу проблему не решишь. Давай поговорим об этом позже, а пока мы все очень устали и…

— А как насчет волшебника? — спросил тоненький голосок. Глаза Томаса ярко сверкали от волнения.

— Ты о чем, глупыш? — ласково улыбнулась ему Мария.

— О волшебнике из дедушкиной книги. Ахи… алхи…

— Ты про алхимика? Самуила? — спросила рыжеволосая.

— Да. Если мы заглянем в волшебную книгу, то вдруг мы найдем там ответ? Вдруг Самуил подскажет нам, что делать?

— Отличная мысль, Томас! — похвалила мальчика Мария и, наклонившись к Пинсону, прошептала на ухо: — Почитай ему. Так он быстрее уснет.

— Я даже не знаю, — пробормотал он, — там дальше совсем не для детей…

— Да перестань, — с легким раздражением перебила его Мария. — Давай ты почитаешь дальше? Фелипе, тебе же понравилось? Ты же хочешь узнать, что было потом? А профессор, пока читает, заодно и план придумает, как отсюда выбраться. Так все профессора делают. Читают книги и черпают оттуда умные мысли.

Фелипе с сомнением посмотрел на них.

— Ну, вообще-то, история интересная, — протянул он. — Если это вам поможет…

— Поможет, конечно, — уверенно кивнула Мария. — Давай, Энрике, на каком месте ты там остановился?

— Деда, ну пожалуйста!

— Ладно-ладно, — Пинсон взял в руки книгу. — На чем я закончил?

— Что-то про философа, который нашел тайну в пещере.

— А пещера волшебная? — спросил Томас.

— Как знать, — отозвалась Мария.

Пинсон принялся читать. Как и прежде, вокруг него стали собираться заложники, но сейчас людей было меньше: уже перевалило за полночь, и многие улеглись спать.

Мария задремала раньше Томаса, но со временем и мальчик стал клевать носом, а потом и вовсе опустил голову ей на колени. Пинсон прервался, накрыл их одеялом, а потом поднял взгляд на Фелипе.

— Хочешь, чтобы я читал дальше? — спросил он.

— Да, профессор. Если это помогает вам думать, — горячо отозвался солдат.

Пинсон со вздохом продолжил чтение. Прошло много времени. Когда профессор наконец оторвал от книги взгляд, то с удивлением обнаружил, что в какой-то момент Фелипе, прислонившись к колонне, уснул. Винтовка лежала на полу. Пинсон запросто мог схватить ее.

Однако он не стал этого делать. Какой от нее толк, даже если они выберутся из собора и пойдут на прорыв? Пулеметчики на стенах перестреляют их всех до одного. Профессор со вздохом закрыл книгу.

Он посмотрел на лица двух ныне самых близких ему людей. Внук и странная женщина, которая всего за день завоевала его уважение, симпатию, а может… может, даже и нечто большее. Он пойдет на что угодно, лишь бы их спасти. Но как? Как? Положение безвыходное.

В отчаянии он схватил рукопись, надеясь, что труд над ее переводом заставит замолчать голоса, надрывавшиеся в его голове. Томас назвал книгу волшебной. Фелипе верил, что на ее страницах удастся найти ответ на мучивший всех вопрос. Что ж, это лучше, чем совсем ничего. Отчего бы не попытаться отыскать разгадку головоломки в автобиографическом романе об алхимике, умершем восемь веков назад? Надеяться на такое было безумием, но ничего другого в сложившейся ситуации не оставалось.


МЕЧЕТЬ Аль-Андалус, 1080–1086 годы

Глава 1

В которой я рассказываю, как философ узрел свет в пещере и как скала привела в восхищение эмира.


В былые, куда более счастливые времена, задолго до того, как мы отправились на войну, нам иногда разрешали по утрам проводить уроки в саду эмира. Особенно часто нам это дозволялось по весне, когда распускались цветы. Встав с постелей еще до рассвета, мы поднимались по крутой тропе, что вела ко дворцу. Вслед за нами трясся верхом на ослике ибн Саид. Мы шли и любовались, как в первых лучах солнца, краешек которого показывался из-за гор, начинала переливаться многоцветием красок равнина Мишката. В саду нас уже ждали расстеленные на лужайке ковры и более чем обильный завтрак.

С террасы открывался изумительный вид на огромную гранитную скалу, вздымавшуюся над городом. Рядом с ее вершиной располагался вход в пещеру, уходившую глубоко внутрь скалистого холма. У самого ее входа находилось мусульманское святилище — местные считали, что оно обладает чудодейственной силой. С того места, где мы устроились, было видно, как паломники в белых бурнусах склоняются в молитве. Некоторые из них засовывали в щели между камнями, преграждавшими вход в пещеру, записки с просьбами ко Всевышнему.

Однажды, когда мы еще были преисполненными сил юными учениками четырнадцати лет, ибн Саид преподал нам урок теологии. Да-да, несмотря на рационалистские взгляды нашего учителя, его наставления в тот раз были наиболее близки именно этой области знания. Саид принялся рассуждать о святилище, поскольку обратил внимание на то, что мы испытываем к нему особый интерес. Я решил рассказать об этом, поскольку тот урок имел для всех нас далеко идущие последствия. Он подтолкнул нас к великому начинанию, о котором я вскоре вам поведаю.

Стоит мне закрыть глаза, и я вижу Саида как живого, возлежащего на алых подушках: в одной руке кубок с шербетом, а в другой — кунжутная булочка. За его спиной благоухали красные гибискусы и белые лилии, аромат которых смешивался с запахом роз и свежескошенной травы. В роще куковала кукушка, чей голос служил комическим контрапунктом громогласным рассуждениям нашего учителя об акте Творения.

— Я никоим образом не сомневаюсь в том, что Всевышний одним лишь усилием мысли способен на невероятные в своих масштабах дела.

— Ку-ку! Ку-ку!

— При этом не кажется ли вам более вероятным, если мы возьмем, к примеру, данную пещеру, что Господь, сотворил ее не сам, а опосредованно, воспользовавшись неким орудием, в данном случае лавой. Как мы знаем, она способна превратить в жижу самый крепкий камень столь же легко, как огонь расплавляет воск. Разве можно сомневаться в том, что гладкие стены и округлые туннели являются результатом вулканического извержения?

— Ку-ку!

— Паладон! Прекрати ухмыляться! Ты же как-никак строишь церкви! Неужели ты не видишь разницы между выдающимся, гениальным проектом архитектора и презренными орудиями — всякими стамесками, шкивами, отвесами, с помощью которых этот проект воплощается в жизнь?

Саид с довольным видом рыгнул.

— Вот об этом мы с вами, юноши, и побеседуем. О делах Всевышнего нам повествуют Священные Писания, передававшиеся из поколения в поколение. Никто не думает отрицать их правдивость, однако они плод работы людей — писцов, донесших до нас слова пророков. Мы должны понимать, что порой в Священных Писаниях имеем дело с метафорами, ибо даже самый красноречивый златоуст не в состоянии выразить величие Бога и Его творений. Чтобы их постичь, нужна сила разума.

— Но священный Коран ниспослан Аллахом. Это слова Аллаха! — нахмурился Азиз.

На некий краткий миг Саид растерялся, поняв, что чуть не договорился до ереси.

— Да-да, совершенно верно, — кивнул он, — это слова Аллаха, ниспосланные пророку. Ты правильно это подметил, Азиз. Вне всякого сомнения, священный Коран является исключением из любого правила. При этом я должен отметить похвалой мутазилитов, которые славно потрудились, чтобы примирить слова пророка Мухаммеда, мир ему, с наукой, изучением которой мы занимаемся. В своих рассуждениях я имел в виду некие… некие менее достоверные писания, не говоря уже о мифах и преданиях. Опять же, вернемся к святилищу, которое прекрасно отсюда видим. Что мы знаем о его происхождении? Что тут произошло триста лет назад во времена арабских завоеваний? Азиз, ты должен знать об этом больше, чем другие. Ты каждый год вместе с отцом и эмиром ходишь в пещеру на молитву. Открой же нам ее тайны.

Азиз обеспокоенно взглянул на меня — ему не нравилось, когда учитель сосредотачивал все внимание на нем. На этот раз я ничем не мог помочь принцу.

— Мы ходим туда праздновать наше чудесное избавление от христианских мародеров, — наконец мрачно произнес он. — После того как эти земли стали нашими, несколько вестготских князей, которых мы не успели разгромить, продолжали совершать набеги на наши деревни.

— Обратите внимание на слова «чудесное избавление», — произнеся это, Саид взял финик из вазы с фруктами, которую только что вновь наполнили слуги, и помахал рукой. — Давай, продолжай.

— Однажды в одну из деревень в здешних краях пришел странствующий мудрец… Ну, кто-то рассказывает, что это был джинн, кто-то — что ангел. Он предупредил о скором нападении христиан и велел жителям деревни спрятать своих женщин в пещере, расположенной в скале. Сказал, что если они там укроются и станут молиться Аллаху, то их врагов непременно сокрушат и уничтожат.

— «Сокрушат». — Саид повторил это слово, будто смакуя. — И?..

Азиз нахмурился, силясь понять, не глумится ли над ним учитель. Вздохнув, он продолжил:

— Люди послушались мудреца, но когда они подошли к пещере, то побоялись заходить внутрь. Тогда мудрец стукнул посохом оземь, и пещера наполнилась лучистым светом. Люди вошли и стали молиться, и тогда христианскую армию, которая как раз жгла их деревню, смыло наводнением. Река неожиданно вышла из берегов. Все христианское войско до последнего человека утонуло. Не спасся никто, даже вестготский князь.

— Славный рассказ, Азиз. Но воды реки поднимались все выше, так? Они достигли самой пещеры.

— Да, и тогда мудрец вышел из нее и снова пустил в ход посох, чтобы усмирить волны. Вода сразу же стала спадать. Когда на следующее утро селяне вернулись в свою деревню, они обнаружили, что земля сухая, посадки на месте, а дома, что христиане предали огню, совсем как новенькие. — Он пожал плечами и промямлил: — Люди были спасены.

— А что же мудрец?

— Он исчез. Ах да, вход в пещеру обрушился. Внутри нее заключен свет Всевышнего. С тех пор это место считается священным. Вот почему мы там молимся.

— Свет Всевышнего. Ну да. Ведь именно поэтому пещера зовется именно так? Мишкат-аль-Анвар. Ниша Света. В честь нее назван и наш город. Очаровательная легенда. Но ведь существуют похожие предания. Близкие по содержанию сюжеты есть и в Священных Писаниях. Кто их сможет назвать? Самуил? Паладон?

— Великий потоп, — подал голос я.

— Чудодейственный посох Моисея, — добавил Паладон.

— Немного подумав, вы вспомните еще множество схожих эпизодов, — широко улыбнулся Саид. — Колесницы фараона, погибшие в водах Красного моря. Посланник Всевышнего, обращающийся к избранному народу. Даже Священный свет, исходящий от Ковчега Завета в Соломоновом храме. Старые предания… старые предания, рассказанные на новый лад.

— Хотите сказать, что моя история враки? — разозлился Азиз.

— Ну конечно же нет, — ответил Саид. — Я нисколько не сомневаюсь, что первые переселенцы страдали от набегов вестготов. Вполне вероятно, что им пришлось спасаться бегством и укрываться в пещере. Я даже не исключаю, что это совпало с наводнением… Однако многое в этой легенде является вымыслом, причем неоригинальным, а заимствованным из историй, которые нам рассказывают Священные книги. Более того, эти истории известны даже простолюдинам. Да-да.

Он покачал массивной головой и продолжил:

— Подумайте вот о чем. Когда переселенцы сюда перебрались, в этих краях уже были свои предания и свои святые места. Знаете ли вы, что у христиан тоже есть легенда, связанная с этой пещерой? Вестготский историк Исидор Севильский[50] упоминает, что там когда-то находился отшельнический скит. И скит этот пользовался большой известностью. Почему? Причина тому еще одна здешняя легенда. Случилось так, что пастушок потерял ягненка. Он взобрался на скалу, да-да, ту самую, на которую мы сейчас все смотрим. У входа в пещеру ему явилась Дева Мария. Она стояла в столпе бело-голубого света и держала на руках потерявшегося ягненка. Весть об этом быстро разлетелась по городам и весям. В былые времена христианские паломники точно так же, как сегодня мусульманские, поднимались по в-о-о-он той крутой тропе, чтобы поклониться тому месту, где произошло чудо. И делали они это ровно по той же причине, что и мусульмане. Легенда лишь цветистое обрамление загадки, и лишь она, загадка, остается неизменной. Подсказку можно поискать в названии. «Ниша Света». О чем оно вам говорит? О Божественной сущности? Просвещении? — Саид помолчал. — Свете знания? — близоруко моргая, он посмотрел на каждого из нас по очереди. — Кому-нибудь из вас знакомо слово «нумен»?

— Да, это слово на латыни. Оно означает Божественную силу, обретающуюся в священном месте, — сказал я и, подумав, добавил: — Речь идет о присутствии Бога.

— Совершенно верно, — покивал Саид. — Неужели никто из вас никогда не ощущал этого присутствия? Смотрите на ничем не примечательную маленькую долину, и вдруг вас пробирает — аж мороз по коже, а вы сами толком не в состоянии объяснить, в чем дело. Может, там когда-то стоял храм? Или вы видите пропасть в горах, и вас охватывает ужас. А что, если когда-то туда сбрасывали людей, принося их в жертву? В Египте я слышал одну занятную теорию. В нашем мире существуют некие узловые точки, через которые происходит выброс духовной энергии. Скорее всего, именно на таких точках возведены пирамиды, однако подобные места должны быть где-то еще, помимо Египта. Многие из наших мечетей стоят там, где некогда находились христианские церкви, которые, в свою очередь, пришли на смену языческим святилищам. Вам не кажется это странным? Почему одно и то же место столь важно представителям самых разных религий? Не потому ли, что там — нумен?

— Это… это духовная энергия вроде небесной селитры, лежащей в основе процессов, которые мы используем в алхимии? — не выдержал я.

— Возможно, Самуил. Из наших изысканий нам известно, что каждый аспект любой науки взаимосвязан с другими — взять, к примеру, телесные жидкости, сферы…

— Никак не могу понять, какое это имеет отношение к легенде о пещере, — перебил учителя Азиз.

— Тогда позвольте мне рассказать о том, что еще мне удалось узнать в результате своих изысканий, — невозмутимо продолжил Саид.

Я обратил внимание, что тема столь увлекла его, что он даже позабыл о еде. Над вазой с фруктами гудела оса, но наш учитель и не пытался прогнать ее.

— Поверишь ли ты мне, Азиз, если я скажу тебе, что, прежде чем стать местом поклонения христиан, в твоем мусульманском святилище находился оракул Аполлона. Да, в пещере жила жрица, предсказывавшая будущее. Это было во времена римского владычества, но до римлян пещера тоже не пустовала. Когда в здешних краях стали оседать финикийцы, в пещере находился храм, посвященный богине Кибеле. Мне бы хотелось подчеркнуть, что пещера всегда являлась местом, несшим в себе тайну, местом, связанным с той или иной религией. Я бы осмелился объяснить это нуменом, который люди чувствовали внутри нее. Именно присутствием нумена можно объяснить свет в ее темной утробе — посох мудреца тут совершенно ни при чем. Я говорю о свете тайного знания и непостижимой загадки — главное, уметь его распознать.

Неожиданно мне вспомнился первый урок, преподанный отцом, когда он поведал о белых буквах, скрывающихся промеж черных в Торе. Я ощутил жгучее желание отправиться в пещеру и разведать все сам.

— Само собой разумеется, многое из того, что я вам сказал, — лишь догадки, — промолвил Саид, подводя итог урока. — Сейчас в пещеру никого не пускают. Место это опасное, полное расселин. Визирь Салим принял мудрое решение, запретив туда ходить. Слишком много людей там пропадало. Один неверный шаг… Бац! И тебя уже нет. — Он откусил кусок от булочки.

Сказанное оказалось вполне достаточным для Паладона. Любой запрет он воспринимал как личное оскорбление и вызов. Несколько дней спустя вечером, после ужина, мы улизнули из дома Салима и в свете заходящего солнца поднялись по крутой тропе к святилищу. Обвязав друг друга веревкой и вооружившись факелами, мы перебрались через баррикаду наваленных камней, украшенных молитвенными флагами, и оказались в звенящей пустоте пещеры.

Разинув рты, мы с изумлением взирали на ее размеры и гладкие гранитные стены. Естественно, нашим факелам было не под силу осветить ее целиком, и большая ее часть оставалась погруженной во мрак. Аура тайны, окутывавшая ее, вызывала у меня трепет. Царящая внутри сырость пробирала до костей. Не стоит и говорить, что света внутри мы не увидели — ни Божественного, ни какого-либо другого, однако мне не составило труда представить, что эта пещера некогда являлась обителью духов или богов. Я вообразил, что перенесся в прошлое и стою в храме Зевса в Додоне[51], или ожидаю кумскую сивиллу[52], или собираюсь участвовать в мистерии в одном из подземных туннелей Элефсиса[53]. Когда дым наших факелов вспугнул под потолком стаю летучих мышей и они заметались, хлопая крыльями, я закричал от ужаса — мне почудилось, что это фурии. Лишь смех Паладона привел меня в чувство.

Мой друг не страдал излишне богатым воображением, он воспринимал мир таким, какой он есть, желая подчинить и покорить его своей воле. Всякий раз, когда мы возвращались в пещеру, он бесстрашно вел нас за собой в самые ее глубины, заботливо предупреждая о трещинах и расщелинах. Он показывал нам заканчивавшиеся тупиками тоннели, где очень часто нас ждала награда за долгий и опасный путь: поросшие сталактитами и сталагмитами гроты или же сокровища, скрывавшиеся в толще породы. На стенах переливались ниточки золота и серебра, сверкала медь, чернел обсидиан, который я часто использовал в своих алхимических экспериментах. Однажды в свете факелов на влажной стене пещеры мы увидели какие-то силуэты. Приглядевшись внимательней, мы различили изображения людей с ручками и ножками-палочками, охотящихся с помощью копий на слонов и антилоп. Мы поняли, что эта удивительная пещера когда-то служила прибежищем нашим первобытным предкам. Это стало для нас откровением. Пещера являлась святилищем еще в первобытные времена. Во мне начала крепнуть уверенность в том, что в теории Саида есть здравый смысл. Да, скорее всего, на земле есть места, в которых резонирует жизненная сила Бога-Перводвигателя.

В то время наши вылазки в пещеру были не более чем детскими забавами. Прошло два года, и мы вернулись в Мишкат с войны, стараясь предать забвению болезненные воспоминания, связанные с Сидом. Мне вспомнилось, как поздно вечером накануне битвы мы говорили с Паладоном и Азизом о Братстве Талантов и Паладон вызвался построить нечто такое, что увековечивало бы наш союз. И тогда мне подумалось, что пещера идеально для этого подходит. Воистину, мы сможем превратить ее в Нишу Света, символ Просвещения и всего того, что мы знаем.

Впрочем, прежде чем я поделился своими мыслями с другими, прошло несколько месяцев. Почему так долго? Я никак не мог смириться с тем, что Азиз больше меня не любит.


О, мой Благородный олень! Как печально закончился наш роман. Нет, не ссорой, наши отношения тихо угасли, канув в небытие.

Поначалу все шло как прежде. После праздничных торжеств и чествования победителей Сид уехал, и мы позабыли об армейских буднях, перебравшись из шатров обратно в свои покои. Я помню, как радостно забилось у меня сердце при виде моего сундука с вещами и моих туфель рядом с туфлями Азиза у подножия кровати — точно на том месте, где они стояли всегда. В ту ночь мы дарили себя друг другу, позабыв обо всем на свете.

На следующее утро мы вместе с Паладоном отправились на уроки, а вечером пошли в гости к Айше, которая пришла в восторг, увидев нас целыми и невредимыми. Особенно она радовалась Паладону. Потом, когда она стала играть нам, мы с Азизом присели на давно облюбованную нами кушетку. Однако вместо того, чтобы, как обычно, устроиться поближе ко мне, принц сел подальше. Он вел себя холодно и о чем-то напряженно размышлял.

Сперва я не придал этому значения, решив, что он обдумывает новости, услышанные им от отца за обедом. В награду за героизм, проявленный на поле боя, эмир назначил Азиза помощником главного кади. Визирь очень гордился сыном. Теперь Азизу следовало с головой уйти в учебу, поскольку через год ему предстояло сменить Салима и самому стать главным кади. Это была огромная ответственность. Желая показать, что я готов всячески поддерживать его, я чуть толкнул Азиза локтем и улыбнулся ему, а он мило улыбнулся мне в ответ.

Когда мы вернулись к себе в покои, Азиз так и не заговорил со мной. Рабы погасили лампы и удалились. Принц лежал на своей половине кровати, я — на своей. Я придвинулся к Азизу поближе, но он, сославшись на усталость, повернулся ко мне спиной.

Так продолжалось около месяца. Днем Азиз был любезен и очарователен, однако теперь он не выделял меня своим вниманием, как прежде. Обнимал он меня теперь тоже куда реже. Ночью мы лежали в постели словно супруги, состоящие в браке долгие годы. Никто из нас не смел нарушить молчание. Спали мы оба плохо. В наших покоях царила тягостная тишина.

Однажды вечером, вернувшись из библиотеки, я застал его сидящим на ковре у низенького столика. Беззвучно покачивались занавески. Спальню заливало сияние луны, изумительным образом сочетавшееся со светом мерцающей на легком ветру лампы. Этот серебристо-золотистый свет падал на Азиза, отчего он показался мне похожим на одного из ангелов, наброски которых иногда делал Паладон. Я вспомнил, как впервые увидел его в плодовой роще. «Есть ли на свете кто-нибудь, способный сравниться с ним красотой?» — подумалось мне. Я замер в полумраке, любуясь Азизом. Волосы упали ему на лоб, губы были сжаты, он сосредоточенно изучал какие-то документы. Неожиданно я понял, что он очень устал, и меня захлестнуло волной сострадания к нему. Я тихонько подобрался к нему сзади, положил руки на его плечи и принялся массировать их, как неоднократно делал прежде, чтобы помочь стряхнуть напряжение.

— Перестань, Самуил, не видишь, я занят, — пробормотал он, отмахнувшись от меня.

Тут во мне будто что-то оборвалось. Вне себя от ярости я принялся мерить комнату шагами. Азиз не обращал на меня внимания. Я ударил ногой по сундуку с его вещами. Принц даже не поднял голову. Я обрушился на него с упреками, требуя ответить, в чем я провинился и чем заслужил его холодность. Азиз как ни в чем не бывало продолжал перебирать бумаги, которые принес из дворца.

И тут я вышел из себя. Я швырнул туфлю ему на стол, опрокинув чернильницу и подставку с перьями.

— Скажи мне что-нибудь! — закричал я. — Ты со мной даже не разговариваешь! Мы больше не занимаемся любовью! Ответь мне хотя бы, что я сделал не так? В чем я согрешил перед тобой?

Азиз молча поставил на место чернильницу, собрал со стола перья.

— Не валяй дурака, Самуил, — холодно произнес он, — тебя услышат слуги. Если сплетни о нас дойдут до отца, разразится скандал.

Замолчав, он смежил веки. Когда Азиз открыл глаза, я увидел в их угольно-черной глубине ледяной блеск, которого прежде никогда не замечал — может быть, потому, что принц еще ни разу так не смотрел на меня.

— Тебе следует помнить о положении, которое ты занимаешь в этом доме.

Я не мог поверить своим ушам.

— И что это за положение? — спросил я и сел, надеясь, что мой голос звучит столь же холодно, как и его.

Азиз тяжело вздохнул.

— Ты мне очень нравишься, Самуил. Поверь, это действительно так. Ты честно мне служишь, и я полагаю, что всегда был к тебе милостив и добр.

С тем же успехом он мог ударить меня ногой по лицу. Я медленно встал и, попятившись, с несчастным видом сел на кровать.

— Это ты так пытаешься меня утешить? — с горечью произнес я. — Твой пес тебе тоже очень нравится. К своим лошадям ты тоже добр.

Азиз с досадой потер лоб.

Молчание казалось мне невыносимым.

— Ты говорил, что любишь меня. — У меня предательски защипало в глазах, самообладание окончательно оставило меня, и я громко заплакал. Я заходился от рыданий, сердце мое разрывалось на части. Мне хотелось умереть.

Он медленно встал и подошел к кровати, на которой я сидел. Я думал, что он собирается меня обнять, но принц всего-навсего протянул мне носовой платок.

— Мне нужно время, чтобы подумать, Самуил. Теперь все изменилось. Я занимаю официальную должность. На меня возлагают большие надежды…

— Что? Теперь ты вдруг стал стыдиться, что у тебя в любовниках иудей? — Я шмыгнул носом.

— То, что ты сейчас сказал, было недостойно тебя, — покачал он головой.

Он присел на кровать рядом и взял меня за руку. Несмотря на нежную улыбку, смотрел он на меня отстраненно. Мало-помалу принц постигал столь важное для каждого политика искусство лицемерия и двуличия. Быстро поцеловав меня в лоб, он заговорил, явно стараясь, чтобы его голос звучал ласково и медоточиво:

— Знай, Самуил, я буду всегда признателен тебе. Ты делал все, о чем тебя просил мой отец. Не думаю, что я смог бы справиться с уроками без тебя. Ты помог мне шире взглянуть на мир. Ты многому научил меня. Все, что я от тебя узнал, мне очень пригодится, когда я стану кади. Кроме того, — он провел рукой по моей щеке, — я никогда не забуду о нежности, что ты подарил мне, о твоих стихах и обо всем остальном… Ты… ты был чудесен… Мне было с тобой очень хорошо, — он снова поцеловал меня, но я отдернул голову.

— Но теперь все кончено? Ты мне это хочешь сказать?

— Разве? С чего ты взял? Зачем ты устраиваешь этот спектакль? Я не хочу с тобой расставаться. Как раз наоборот, мне нужно, чтобы ты был рядом. Мне это необходимо. — Он принялся крутить в руках платок. — Самуил, ты должен понять одну важную вещь. Мы уже не мальчики, и потому нам придется распрощаться с теми вольностями и свободами, что у нас когда-то были. Кто знает, быть может, настанет тот день, когда мы оба поймем, что надо покончить с ребячеством. Разумеется, мы останемся друзьями, — поспешно добавил он, — я всегда буду тебе другом, тебе и Паладону. Как и прежде, мы будем время от времени встречаться… Беседовать о философии и магии, Боге-Перводвигателе, о том идеальном мире, который мы когда-то мечтали создать. Я знаю, насколько это для тебя важно. Мне тоже это нравилось, хотя я не всегда понимал доводы, что ты приводил. Они для меня слишком сложные.

Не знаю, что потрясло меня больше — небрежность, с которой он описал нашу страсть, или то, как он отмахнулся от веры и убеждений, объединявших нас.

— А как насчет Братства Талантов, которое ты хотел основать? Для тебя это тоже было детской игрой?

— Отнюдь, — покачал он головой, — я считаю это отличной идеей. Зачем от нее отказываться? Паладон может построить храм. Нисколько не сомневаюсь, этим храмом все будут восхищаться, — он усмехнулся и погладил меня по колену. — Впрочем, не забывай, я ведь стану кади. Долго ли я смогу мириться с твоими странными верованиями? Я ведь буду обязан защищать государственную религию… — он обнял меня за плечи. Его глаза горели, а губы дрожали. — Прошу тебя, Самуил, довольно. Я не люблю ссориться. Это меня расстраивает. Прости, во всем виноват я. У меня слишком много дел, — стянув с меня джеллабу, он опрокинул меня на кровать.

Я увидел, как надо мной нависло его лицо. Я закрыл глаза, ожидая, что вот сейчас мы снова, как когда-то, сольемся воедино… Но я почувствовал лишь прохладу ночного ветерка…

Азиз встал и затянул пояс.

— Прости, Самуил, но у меня сегодня еще очень много дел, — сказал он.

Так я впервые узнал, что чувствует потаскуха, точнее сказать — отвергнутая потаскуха.


Утром я тихонько унес сундучок со своими вещами из покоев Азиза. Я знаю, заметив пропажу моего скарба, он почувствовал облегчение. Всего несколько дней спустя мое место заняла женщина. Я был совершеннейшим образом уничтожен, узнав, что он купил рабыню у одного из военачальников, который после разгрома вражеских сил совершил вместе с Салимом набег на земли Толедо. Наконец я понял, где Азиз пропадал в предрассветные часы. Дело тут было вовсе не в работе, а в его новой возлюбленной, и это притом, что в то время он все еще делил постель со мной! Теперь же, когда мы с ним расстались, этой рабыни было ему мало, и он часто по ночам отправлялся с Паладоном на поиски любовных утех, оставляя меня наедине с моими книгами.

Иногда мне казалось, что слуги, завидев меня, начинают тайком ухмыляться. Многие из них презирали меня, когда мне сопутствовала удача и я был в фаворе у Азиза, теперь же они радовались моему низвержению. Я не обращал на них внимания. Грех жаловаться на моих друзей, что были ко мне так добры. Паладон никогда не отличался особым красноречием. Вместо слов он ободряюще похлопывал меня по спине и сочувственно улыбался. Даже Азиз по-своему пытался меня подбодрить. Как-то поздним вечером он прислал мне усыпанного драгоценностями чернокожего юношу, которого специально купил для меня на невольничьем рынке. Поначалу я хотел его оставить — сколько уж можно злиться на себя и весь мир, — но потом решил отправить юношу восвояси со словами признательности. Никто не мог заменить мне Азиза — во всех смыслах. И никогда не смог.

Не знаю, как я пережил первые два месяца. Я практически не спал. Думал только об Азизе, о том, что он сейчас в двух шагах от меня развлекается с одной из женщин — его покои находились по соседству с моей комнатой, чуть дальше по коридору. Я потерял аппетит и почти ничего не ел. Утренние уроки в обществе Азиза и Паладона сделались для меня невыносимыми. Близость принца завораживала и бесила меня, а жизнерадостный нрав Паладона доводил до исступления. После окончания занятий я с облегчением удалялся в библиотеку, где занимался своими изысканиями. Книги помогали отвлечься от мучительных, тягостных мыслей. Однако, вернувшись в свою комнату, я начинал заниматься самоедством, не позволяя душевной ране зажить. Как и многие отверженные, я винил себя, без толку пытаясь понять, что же такое сотворил, что подвигло Азиза на разрыв со мной.

Мне было мучительно больно смотреть со стороны на разгульную жизнь, которую вели Азиз с Паладоном. Несколько раз поздними вечерами по дороге в библиотеку с книгами под мышкой я сталкивался с ними в коридоре. Пьяно покачиваясь из стороны в сторону, друзья шли куда-то в компании хихикающих девушек, закутанных в шелка. Однажды в свете луны я видел, как Азиз за руку тянет к себе в покои миловидного воина. Это уязвило меня больше, чем его развлечения с женщинами. Воин внешне походил на меня.

Казалось, Азиз не мог насытиться. Он обрел свободу, которой был прежде лишен, и брал от нее все. Однажды я услышал из его покоев шум — женские визг и крики, которые перекрывал хохот Паладона. Я решил, что он меня тоже предал. Я думал, нашей дружбе пришел конец, и это меня печалило даже больше, чем времяпрепровождение моих товарищей. В те дни мы больше не встречались у Айши, не обсуждали наши планы на будущее. Сейчас я знаю — Паладон и Азиз избегали меня, потому что из-за озлобленности на окружающий мир я сделался совершенно невыносим.

Однажды добродушный Паладон отвел меня в сторону и сказал, что мне пора успокоиться.

— Все кончено, Самуил. Смирись, наконец, с этим. Смирись и живи дальше.

— У тебя бы язык не повернулся такое сказать, если бы ты знал, каково мне, — ответил я. — Ты даже представить не можешь, как он обошелся со мной.

— Думаю, весьма жестоко, — ответствовал Паладон. — Но согласись, это даже тебе на руку, так будет проще забыть о нем. Смотри, он же показал тебе свое истинное лицо. Разозлись на него, хотя бы ненадолго. Тебе станет легче. Найди кого-нибудь красивее и умней — это тоже должно помочь. Знаешь, Азиз тебя недостоин. Ему никогда не сравниться с тобой. Он мне как брат, однако должен признать, что ты его намного умнее. Он куда более груб и не способен столь же тонко чувствовать, как ты. Кроме того, не забывай о том, что он принц. Отпрыски царствующих родов испорчены, себялюбивы и бездушны. Такова их природа.

— Пойми, Паладон, я люблю его. Что я могу с собой поделать? Кроме того, его чувства ко мне тоже до конца не угасли. Я это знаю. Видишь, что происходит? Я цепляюсь за надежду, что он ко мне вернется, когда… когда вдосталь натешится.

Паладон раздраженно мотнул головой.

— Конечно, он все еще тебя любит, но не так, как прежде. Ради всего святого, Самуил! Ты же философ. Обычно ты все схватываешь на лету, а здесь отказываешься видеть очевидное. Пойми, он теперь мужчина, он почувствовал, что такое власть. Это случилось на войне, когда мы сражались плечом к плечу с Сидом. Власть — теперь его новая пассия. Любовь… Любовь его больше не интересует. Жаль, что именно на мою долю выпало указать тебе на эту простую истину. Азиз не может ничего с собой поделать. Он целиком и полностью занят мыслями о своем будущем и всех тех возможностях, что сейчас для него открылись. Не будем забывать об удовольствиях, которые теперь ему доступны, учитывая его положение. Он жаден, он голоден до них, а ты… ты стоишь у него на пути. Пойми это, наконец.

Беда заключалась в том, что в глубине души я все это прекрасно понимал, только какой мне был от этого толк! Мудрейшие из философов утверждают, что разум бессилен, когда в дело вступает любовь. Впрочем, в моем случае речь шла не о банальной стреле Купидона, которая волею случая пронзила мне сердце. Я на веки вечные отдал душу Азизу, но объяснить это Паладону было выше моих сил. Как Паладон мог понять, что я живу лишь благодаря тлеющему угольку надежды и, если он угаснет, с ним угаснет и моя жизнь? С тем же успехом я мог бы вонзить себе в сердце кинжал.

Я видел отчаяние на лице друга. Паладону казалось, что ему никак не удается достучаться до меня.

— Умоляю тебя, Самуил, повзрослей, наконец. Так устроен весь мир. Любовь — это прекрасное чувство, но оно не может длиться вечно. Кому это знать, как не мне? Знал бы ты, сколько раз меня бросали, сколько раз мне давали от ворот поворот. И что с того? Находил себе другую девушку, и кончено дело. Человек способен пережить все что угодно — надо просто этого захотеть.

На этот раз его слова меня разозлили.

— Как тебе не стыдно, Паладон? Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Вспомни о своих чувствах к Айше. Ты забавляешься с другими, потому что не можешь быть с ней, но в глубине души ты знаешь, что никто не сможет сравниться с ней. Я, наверное, дурак, но не лицемер, как ты!

Я кинулся прочь, ненавидя себя.

— Я хочу тебе помочь, Самуил! Возьми себя в руки, иначе сойдешь с ума!

И в этом он опять был прав. Я уже стал ловить себя на том, что пребываю на грани потери рассудка. Время от времени, когда я представлял, что беседую с Азизом, пытаясь отыскать хотя бы намек на причину, способную объяснить, почему он меня бросил, его голос в моей голове звучал так, словно принц говорил со мной вживую. Порой я даже видел Азиза, стоящего возле моей кровати. Это приводило меня в ужас: у меня начинало закрадываться подозрение, что я унаследовал недуг отца. Я залезал под одеяло с головой, опасаясь, что если выгляну из-под него, то увижу ветхозаветного пророка с посохом и спутанной бородой, с укором взирающего на меня.

Да, я терял рассудок и был бессилен с этим бороться.


Ибн Саид не пытался меня утешить. Вместо этого он завалил меня разными заданиями, возможно полагая, что постижение искусства врачевания и связанный с этим тяжкий труд помогут мне позабыть о печали. Изрядно погоняв меня по трудам ар-Рази и убедившись наконец в том, что я назубок знаю теорию, Саид отправил меня набивать руку в больницу. Там мне предстояло провести несколько месяцев. Наш учитель говорил, что есть только один способ научиться лечить людей — заниматься этим денно и нощно. Я не стал противиться и перебрался из дома Салима в больницу. Я пошел на это не потому, что мечтал стать лекарем, а просто больше не мог находиться под одной крышей с Азизом.

Поначалу все было достаточно просто. Я помогал лекарю Исе, вправлял вывихи, накладывал лубки на сломанные конечности, останавливал кровотечения, возился с беднягами, которых мучила лихорадка. Через месяц Иса дозволил мне работать с ним в палате для душевнобольных. Там я узрел мужчин и женщин, чье состояние было куда хуже моего. Голые, зарешеченные камеры со связанными бритоголовыми сумасшедшими, их безумные улыбки, их глаза, которые, как мне казалось, понимающе глядели на меня, — удивительно, но все это действовало на меня успокаивающе. Вспоминая об аль-Газали и Сиде, я пытался ответить на вопрос: сопричастны ли Высшие силы безумию? Будучи сам не в себе, я силился отыскать мувалла — «дураков Господних». На протяжении нескольких недель я пребывал в убеждении, что мне это удалось. Этих сумасшедших, даже тех, что бесновались и хохотали, нельзя было назвать счастливыми, но при этом их не мучила печаль. Это были люди, низведенные судьбой до вегетативного состояния, они не знали забот, не ведали чувства ответственности и потому пребывали в достойной зависти неге.

Понятное дело, я ни с кем не делился своими мыслями. Для всех я был не более чем трудолюбивым помощником Исы. Через некоторое время упорный труд сделал свое дело — именно на это и рассчитывал Саид. Неделя шла за неделей, и медленно, очень медленно я начал возвращаться к жизни. Я научился ценить доброту своего нового наставника, его чувство юмора, его невозмутимость и спокойствие, которые всякий раз приходили на помощь Исе, когда он беседовал с очередным безнадежным пациентом, подыгрывая его фантазиям. Если сумасшедший считал себя халифом, Иса подобающим образом кланялся ему; если молчал, то Иса обращался к нему с монологом; если рыдал, Иса утешал его и давал выплакаться. Всякий раз он пытался отыскать хотя бы искорку здравого смысла, которая, по его убеждению, тлела в разуме каждого, даже самого пропащего безумца. Я смотрел, как он поит пациентов простенькими снадобьями из трав, которые готовит строго в соответствии с рецептами Диоскорида[54], а потом в один прекрасный день сообразил, что мои познания в алхимии значительно превосходят его и потому я могу помочь моему наставнику.

Поздними вечерами, покончив со всеми делами, я затворялся в лаборатории при лечебнице. Через месяц у меня было готово несколько снадобий, но не из трав, а из минеральных веществ. Немного волнуясь, я поднес плод своих трудов Исе. Сперва наставник отнесся к ним недоверчиво, но потом все же признал, что я разбираюсь в нарушениях баланса телесных жидкостей не хуже, а то и лучше, чем он, и позволил провести эксперимент. Он выбрал самого буйного пациента — пекаря, считавшего себя джинном, прикованным к горящему колесу. Через три дня больной успокоился до такой степени, что вспомнил о своей пекарне и даже начал волноваться, не перепортят ли мыши зерно у него в кладовой.

С тех пор я стал крупным специалистом в области снадобий для лечения душевных расстройств. Недавно я узнал, что моя теория о дисбалансе элементов, разработанная мной вскоре после того, как я оставил лечебницу, теперь преподается в одном из училищ Багдада. При этом утверждается, что мы разработали эту теорию вместе с Исой. Я рад за него, ибо чувствую, что нахожусь перед ним в неоплатном долгу. Он, сам того не ведая, очень мне помог. Его ласковое обращение с душевнобольными пациентами постепенно излечило меня от печали и тоски.

Перебравшись из больницы обратно в дом визиря, я обнаружил, что прежней жизни пришел конец. Азиз занял должность помощника главного кади, и теперь у него не оставалось времени на утренние уроки — ему надо было постигать сложные мусульманские законы. Визирь Салим закрыл нашу маленькую академию. Паладон весь день работал с отцом, у ибн Саида теперь появилась куча свободного времени, чтобы закончить свою книгу, ну а я… Салим по доброте своей все предусмотрел. У него имелись планы и на меня.

В знак признательности за дружбу с его сыном и помощь, что я оказывал Азизу с учебой, визирь назначил меня на должность младшего лекаря во дворце эмира. Ирония судьбы! Утратив любовь принца Азиза, я стал вхож в высшие круги придворного общества, врачуя многочисленных родственников эмира и прочую знать: казначеев, советников, дворецких — кто только не обращался за моими услугами! Пользовал я и вдовствующую сестру эмира Джанифу, управлявшую его гаремом. Вскоре меня назначили лекарем наложниц эмира. Я понравился Джанифе. Кроме того, визирь и эмир решили, что им нечего опасаться, допуская меня в гарем, ведь я, с их точки зрения, был не опаснее евнуха. Они знали, что утехи с женщинами меня совершенно не интересуют и я не соблазнюсь даже писаными красавицами, сокрытыми в глубине дворцовых покоев Абу.

Итак, мир, который я знал, изменился, но время, к счастью, оказалось не властным над нашей дружбой. Салим сказал нам с Паладоном, что комнаты, в которых мы у него жили, останутся за нами. После того как Паладон и Азиз поверили, что я взял себя в руки, мы стали часто видеться друг с другом в покоях Айши. Со временем отчужденность между мной и Азизом осталась в прошлом. Удостоверившись, что я больше не пытаюсь вернуть былое, принц в моем присутствии стал держаться почти как раньше. Я убедил себя, что ни он, ни я не утратили чувств к друг другу, просто они теперь стали исключительно платоническими. Этими мыслями я и утешал себя. Вскоре мы вернулись к беседам, которые радовали нас раньше, и сторонний наблюдатель мог решить, что наша академия натурфилософии процветает, как прежде. Думаю, наши беседы действовали умиротворяюще даже на Азиза, которому приходилось целые дни пропадать в суде. Радовался им и Паладон, проводивший теперь долгие часы на стройке. Кроме того, он был счастлив убраться подальше от своих двоюродных братьев, живших с ним под одной крышей в доме его отца. Они порицали его за желание принять ислам.

Думаю, они не верили, что Паладон решил стать вероотступником из любви к Айше. Полагаю, его родня считала, что им движет жадность и честолюбие. Еще бы, взять в жены дочь самого визиря! В отличие от меня, они не знали Паладона. Человек чести — он был не способен на полумеры. Он мечтал об Айше, и именно это подвигло его обратиться в другую веру. После того как мой друг ночью в лагере Сида накануне битвы поведал мне о своем решении, ему понадобилось некоторое время, чтобы все хорошенько обдумать. Только несколько месяцев спустя он решился на разговор с Салимом. К тому моменту он уже порвал и со светловолосой флейтисткой, и прочими своими любовницами. Однажды я увидел, как он выходит из мечети после пятничной молитвы, смущенно прижимая к себе котомку с Кораном. Только тогда я понял, сколь серьезны его намерения. Желая помочь другу, я настоял на том, чтобы тот поговорил с Саидом: мне хотелось, чтобы наш учитель рассказал ему о Священных Писаниях ислама. И вот настал день, когда визирь назначил Паладону аудиенцию. Я стоял со своим другом у входа в залу. Паладон очень волновался.

— Он никогда не поверит в мою искренность.

— Просто расскажи ему о своей любви, — посоветовал я.

— К Айше или Аллаху?

— Думается мне, друг мой, ты должен убедить его, что для тебя это одно и то же.

Паладон с мрачным видом кивнул. Он был одет лишь в джеллабу, но сутулился так, словно на него давил вес тяжелого доспеха.

— Ты говорил, что есть лишь один Бог.

— И Аллах одно из Его имен, — ответил я, — быть может, самое лучшее.

Задумчиво кивнув, Паладон направился в залу.

Визирь славился своей проницательностью, такого обмануть непросто. И все же он ответил на просьбу Паладона согласием, причем сам вызвался преподавать Паладону основы мусульманского вероучения — эти уроки были обязательными для перехода в ислам. Салим предупредил, что может пройти целых два года, прежде чем Паладона полностью примут в умму. Он также указал моему другу, что окончательное решение будет принимать не он, Салим, а верховный факих, который устроит Паладону тщательную проверку. При этом Паладону вряд ли можно рассчитывать на снисходительное отношение факиха. Тут визирь улыбнулся и поинтересовался о «сущей мелочи»: усыпанном драгоценностями тюрбане, который загадочным образом исчез из покоев верховного факиха. Может, Паладон случайно знает о местонахождении этой вещи?

Само собой разумеется, через день тюрбан вернулся к своему исконному владельцу в медресе, но мы не знали, сменил ли после этого верховный факих гнев на милость. Паладон усердно постигал премудрости ислама и никогда не пропускал пятничных молитв.

Месяц спустя Салим собрал домочадцев и объявил об официальной помолвке Паладона и Айши. Чуть позже мы узнали об условиях, поставленных визирем перед нашим другом. Во-первых, Паладон должен был убедить его в искренности своего намерения принять ислам (поскольку беседа с Салимом прошла успешно, мы считали, что в этом отношении полдела уже сделано). Во-вторых, мой друг должен был доказать, что повзрослел, и для того покончить с ночным вылазками и прогулками в поисках приключений, в том числе и любовных. Визирь был готов отдать свою дочь лишь за добродетельного мужчину с непогрешимой репутацией. И, самое главное, Паладон должен был хранить целомудрие. Для сохранения физического здоровья и поддержания равновесия телесных жидкостей, воздействующих на организм юноши в данном возрасте, Паладону дозволялось держать при себе рабыню, выбранную Айшой, но о порочных связях с кем бы то ни было другим моему другу следовало забыть. Паладон на все это с радостью согласился. Не возражал он и против третьего условия — целиком отдать себя профессии, чтобы иметь деньги на содержание семьи. Дело, которым занимался Паладон, было ему в радость. Более того, сейчас он являлся главным строителем нашего города, поскольку его отец Тосканий состарился, часто болел и подумывал уйти на покой. Следующее, четвертое, условие могло показаться странным, поскольку дочери в вопросах замужества голоса не имели. Однако Салим оставался непоколебим: брак состоится, только если Айша будет по-прежнему любить Паладона на момент его обращения в ислам. И наконец, согласие на брак должен был дать и Азиз, которому предстояло сменить Салима на посту верховного кади, а потом и визиря.

Последние два требования мы воспринимали исключительно как пустую формальность. Азиз был Паладону как брат, с какой стати он примется возражать против того, что его лучший друг станет членом его семьи? Что до Айши, то лишь слепой или глухой мог усомниться в искренности и силе тех чувств, которые она испытывала к своему герою и рыцарю. Мы с Азизом любили шутить о чудесном преображении нашего товарища — неутомимый искатель приключений и сорвиголова стал кротким как ягненок. По вечерам мы с Азизом нередко любовались, как околдованные любовью Айша и Паладон сидят, благопристойно взявшись за руки, и, позабыв о нас, шепчутся или просто смотрят друг другу в таза. В эти моменты мы чувствовали себя лишними.

Айше оказалось очень непросто подобрать Паладону подходящую рабыню. Закутавшись в чадру, она месяц прочесывала невольничьи рынки. Девушку, которую она выбрала, звали Феодосия, и происходила та из армянских христиан. Так получилось, что Феодосия была похожа на Айшу как две капли воды — и чертами лица, и фигурой, и цветом кожи и волос, но, в отличие от избранницы Паладона, косила на один глаз и страдала немотой. Наш друг не имел ничего против выбора Айши. Мы с Азизом не сомневались, что Паладон думает только об Айше, когда делит с Феодосией постель.

Так бы спокойно и текла наша жизнь дальше, если бы не эмир Абу. Месяцев через восемь после победы над Толедо и Альмерией он решил, что в знак благодарности Аллаху за дарованную нам победу необходимо построить мечеть, равную в своей красоте кордовской Меските.

Для воплощения в жизнь этого плана учредили совет, во главе которого встал Салим. На должность его советника назначили Тоскания. Однако Салим был занят переговорами о союзе против Кастилии, а Тосканий вечно болел, и потому Азиз и Паладон заняли места своих отцов.

И тут я понял, какая чудесная возможность нам представляется.


— Ты справишься? — спросил я Паладона. — Тебе это под силу?

Мы стояли на плоской вершине скалы. Согласно расчетам моего друга, пещера располагалась прямо под нашими ногами. Полуденное солнце нещадно жгло равнину Мишката, ярким светом заливая горы. Они столь четко и ясно проступали на горизонте, что словно лишались объема, отчего казалось, будто они нарисованы, как на картинке. Возникало ощущение, что стоит протянуть руку, и ты коснешься покрытых снегом вершин.

— Нет ничего невозможного, — пробормотал Паладон, чью голову прикрывал платок, защищавший от жарких лучей.

Вооружившись железным ломиком, мой друг простукивал скалу. Время от времени он опускался на четвереньки и прижимал ухо к раскаленному камню. Наконец Паладон закончил и вытер выступивший на лбу пот.

— Сложно сказать. Для верности надо бы просверлить дыру. Однако, если мои подсчеты верны и мы не ошиблись с высотой пещеры, потолок у нее должен быть тонким.

— Значит, его можно убрать и вместо него на вершине скалы поставить золотисто-голубой купол? Его будет видно с равнины!

— Теоретически да, — вздохнул мой друг. — Ладно, хорошо, это вроде должно получиться. Но ты хоть представляешь, Самуил, каких трудов это будет стоить? Разобрать завал камней у входа, заделать все трещины и расщелины в полу, выровнять стены… А купол? Это вообще отдельный разговор. Ты понимаешь, что предлагаешь взять эту гору и полностью ее видоизменить? И я сейчас не говорю о технических сложностях. Чтобы преобразить одну лишь пещеру, нам понадобятся все каменщики Мишката, и им придется работать много лет. Один лишь Всевышний знает, в какую сумму это обойдется!

— Если то, что мы придумали, понравится эмиру, ни в деньгах, ни в рабочих недостатка не будет. В результате набега на Толедо после разгрома вражеской армии Салим добыл много рабов и золота. Я ничего не путаю, Азиз?

Принц, изнывая от безделья, кидал с обрыва камешки, наблюдая, как они со стуком отскакивают от скальных выступов. Повернувшись ко мне, он пожал плечами.

— Об эмире вам нечего беспокоится. Главное — убедить моего отца.

— Но ведь ты сейчас его и замещаешь. Ты можешь хоть сию минуту отправиться к эмиру. Салим же сказал, чтобы ты решал сам.

— Хочу тебе напомнить, Самуил, что есть и другие члены совета.

— Пустое, — отмахнулся я, — придворные, которые никогда не посмеют возразить эмиру. С тобой они тоже не рискнут спорить. Согласен?

— Согласен, — Азиз явно чувствовал себя не в своей тарелке. Я увидел, как раздраженно сверкнули его глаза под капюшоном джеллабы. — Но что мне сказать Абу? Вы же собираетесь тут все переделать. А речь идет о святыне…

— О святыне, которая напоминает нам о том, как многие годы назад наши края были избавлены от захватчиков. И вот недавно мы одержали новую победу! Где еще построить мечеть, как не здесь? Мечеть во славу победы, дарованной чудом! Добытой, если верить Сиду, провидением Божьим.

— Не ехидничай, Самуил, это тебе не идет. Говори по делу. — Азиз кинул с обрыва еще один камешек.

— Я и не думаю ехидничать, Азиз. Я пытаюсь объяснить тебе, как появляются на свет легенды. Если мы воплотим нашу идею в жизнь, храм станет одним из чудес света. О нем станут рассказывать легенды. Новые легенды. В этом нет никакой ереси. Это будет мусульманская мечеть, возведенная во славу Аллаха, и одновременно она станет памятником всем нашим убеждениям. В ней будут сокрыты тайные символы. В них мы запечатлеем историю сотворения Вселенной Богом-Перводвигателем. Таким образом, эта мечеть станет грандиознее всех мечетей мира. Она будет полна загадок и преисполнена Божественной силы. Если тебя беспокоит, что скажет эмир Абу, позабудь тревоги. Твое предложение ему лишь польстит. Отчасти он считает, что мы добились победы силою его молитв. Наш план приведет его в восторг. Мечеть во чреве святой горы? Кому еще в исламском мире могла прийти в голову столь смелая, столь дерзкая мысль? Все в Андалусии станут завидовать Мишкату, а ваши с Паладоном имена навеки останутся в истории.

— Я даже не знаю…

— Паладон, задача тебе по силам?

— Да, Самуил. Если мы все захотим воплотить ее в жизнь, я смогу построить эту мечеть.

— Азиз, — обратился я к принцу, — вспомни про Братство Талантов. Название придумал ты. Неужели мы сдадимся и отступим сейчас, когда у нас есть и силы, и вдохновение?

— Паладон, ты уверен, что справишься? — спросил Азиз.

— Да, — ответил тот.

Азиз склонил голову. Когда он ее поднял, то мы увидели на его лице знакомое решительное выражение — именно так выглядел принц утром накануне битвы.

— Ну что ж, — промолвил он, — я поговорю с эмиром. Однако, чтобы его убедить, мне потребуется ваша помощь.

На той же неделе в гареме эмира вспыхнула эпидемия африканской болотной лихорадки. Поскольку женщины жили вместе, то заразились все. Смолкло щебетание канареек в золотой клетке. На протяжении двух напряженных дней в гареме слышались лишь стоны и плач, на смену которым пришло жуткое молчание. По мере того как болезнь отнимала у красавиц последние силы, страх постепенно сменился апатией. Как я уже упоминал, девушки в гареме были со всех концов света, и потому цвет кожи у них был разный. Теперь же он у всех приобрел желтушный оттенок. Чаровницы, которые всего несколько дней назад радовали глаз эмира, теперь умоляюще взирали на меня всякий раз, когда я приходил отворить им кровь или поставить банки на мокрые от пота спины.

Главная купальня, где в лучшие времена эти хитрые, красивые, полные сил и здоровья создания пытались соблазнить меня своей наготой, превратилась в мою лабораторию, в которой я готовил мази и снадобья. Окна в просторных покоях задернули занавесками. Повсюду я приказал расставить жаровни, на которых жгли благовония, дабы избавиться от вредоносного вечернего тумана, с которым, как я полагал, болезнь проникла во дворец.

По моей просьбе Иса пришел мне на помощь. У него было куда больше опыта борьбы с эпидемиями. Естественно, всякий раз, когда он приходил осматривать моих пациенток, ему приходилось завязывать глаза, ибо таковы были правила посещения гарема, которые требовалось соблюдать даже в чрезвычайных обстоятельствах. Несмотря на то что Иса ничего не видел, он помогал мне советами. Помощь нам оказывала и Джанифа, полагавшая, что она не вправе доверять жизни своих подопечных простым служанкам.

Мы вели войну — тяжелую, кровавую. В каком-то смысле борьба с эпидемией напоминала мне бой, в котором я совсем недавно участвовал. Увы, не обошлось без потерь. Те, кто покрепче, находили в себе силы бороться, слабые погибали. К моему величайшему сожалению, болезнь унесла печальную деву из страны Чин. Умерло еще несколько наложниц постарше, однако, к счастью, хворь пощадила любимиц эмира. Однажды Джанифа, стиравшая полотенца на ступенях бассейна, потеряла сознание. Я подумал, что она тоже заразилась, отчего пришел в совершенное отчаяние. В силу возраста надежды на ее выздоровление не было, и я решил, что она обречена. У нее оказался сильный жар, однако после осмотра, выяснилось, что у нее, к счастью, не болотная лихорадка, а обыкновенная инфлюэнца, вызванная усталостью. Мы держали ее отдельно от остальных больных, и уже через три дня она встала с постели и снова принялась нам помогать.

Умирали и другие — скончались молоденькие близняшки из Германии. Их доставили во дворец совсем недавно, и они были столь юны, что еще не успели побывать в спальне эмира. Погибла рыжеволосая крестьянская девушка с Майорки и, к моему огромному огорчению, красотка иудейка. Она была местной, из Мишката. Я водил знакомство с ее родственниками. Девушка была очень умна и весьма остра на язык, а потому не могла стать любимицей эмира, однако он все равно ценил ее — за другие достоинства. Я с большим удовольствием разговаривал с ней после работы и считал ее одним из немногих своих друзей. Как-то утром Джанифа отвела меня в сторону и велела отдохнуть, иначе, как она мне сказала, я свалюсь без сил. В тот единственный день в качестве исключения она позволила лекарю Исе снять повязку с глаз.

После двух изнурительных недель мы начали опасаться, что потеряем всех своих пациентов. Мы действовали по методике ар-Рази, но, увы, результаты нас не вдохновляли. В свободное время я пытался разработать рецепт нового снадобья, однако дело двигалось чрезвычайно медленно. Наконец одним солнечным утром, явившись на осмотр, мы обнаружили, что произошло чудо — такое иногда происходит во время эпидемий. За ночь у нескольких женщин спала температура. Они сидели на постелях и тихонько переговаривались друг с другом. На следующий день еще несколько наложниц пошли на поправку. Через полмесяца все окончательно выздоровели, а к некоторым даже полностью вернулась былая красота. Другие, опасавшиеся, что сыпь на их коже, вызванная разливом желчи, навсегда их обезобразит, слезно умоляли меня сделать им присыпки и мази. Так я научился возвращать не только здоровье, но вместе с ним и красоту.

Наконец настал день, когда я пришел к выводу, что в гареме больше никто не нуждается во врачебной помощи. Я как раз заканчивал складывать вещи, как вдруг на меня налетели три нагие гурии, которые затащили меня в бассейн, где и осыпали поцелуями. Одна за другой остальные красавицы, громко хихикая и рассыпая брызги, прыгали в воду, и за всем этим с улыбкой на лице наблюдала Джанифа. Наверное, девушки подобным образом хотели поблагодарить меня за спасение их жизней, но я не Паладон и потому не могу сказать, что все это мне очень понравилось. Никогда прежде я не был столь напуган и смущен. В тот самый момент, когда меня облепили прелестницы, явился евнух (настоящий) и объявил, что меня немедленно желает видеть эмир. Проказницы весело захохотали. Замелькали нагие руки и ноги — наложницы кинулись искать мне подходящую случаю одежду.

В тронной зале меня ждал возлежавший на подушках Абу. Из-за жары его джеллаба была расстегнута до круглого живота. Рядом с ним, скрестив ноги, сидел визирь Салим. Когда я вошел, эмир с трудом поднялся и обнял меня, царапнув по щеке колючей с проседью бородой.

— Мальчик, спасший моих цыпочек. Спасибо, спасибо тебе. — Он повернул меня к визирю: — Взгляни, Салим, такой юный и при этом такой ученый. Потифар[55]55, явившийся ко мне на помощь.

— Думаю, в данном случае, дядя, Потифаром уместно назвать тебя, — тихо промолвил Салим, — но за своих жен ты можешь быть спокоен. Этот юный Иосиф им совершенно не угрожает. Ты позабыл его имя?

— Твоя дотошность, племянник, порой меня страшно раздражает. Ты ведь прекрасно понял, кого я имею в виду. Я говорю о том еврейском юноше… ну, из иудейского Священного Писания, который произвел огромное впечатление на египетского фараона. Как же эта книга называется-то?

— Бытие, — с улыбкой подсказал Салим.

— Именно. Слушай, я знаю, ты сейчас издеваешься надо мной, но я, слава Всевышнему, не сухарь и не книжник, как ты, и потому плевать хотел на то, что время от времени путаюсь в именах. Впрочем, я не стану сегодня на тебя гневаться. В первую очередь потому, что именно благодаря тебе этот юный гений оказался у меня во дворце. — Он с чувством потрепал меня по щеке. — Ты молодец, мальчик, я очень тобой доволен. — Внезапно нахмурившись, эмир забарабанил пальцами по моему плечу. — Салим, мне тут в голову пришла прекрасная мысль. Хасан уже не тот, что прежде. Он служит у меня лекарем по меньшей мере полвека и теперь начал сдавать. Недавно он запачкал новый персидский ковер, когда отворял мне кровь, а его снадобья совершенно не помогают от головной боли. Вот бы заменить его кем-нибудь помоложе, например… Опять забыл имя…

— Иосиф, — промолвил Салим. — Мысль и вправду чудесная.

— Я так и знал, что ты согласишься. Наверное, все продумал заранее. Ну, Иосиф, что скажешь? Хочешь стать моим личным лекарем? Плачу я щедро, а работы немного — я ведь здоров как бык. Верно, племянник?

— Вообще-то его зовут Самуил, — кашлянул визирь.

— Не путай меня. Я эмир. Как хочу, так его и называю. Ну, Иосиф, каков будет твой ответ?

В тот момент я еще не пришел в себя после купания с наложницами, а тут меня еще огорошили таким заманчивым предложением. У меня заплетался язык, я едва смог выговорить слова благодарности.

Эмир Абу хлопнул меня по спине.

— Ну что ж, решено. Отыщи главного дворецкого. Он объяснит, что тебе делать. Два раза в месяц по четвергам у меня кровопускание. Чтоб подагра не мучила. Вот в четверг и увидимся.

Поняв, что аудиенция подошла к концу, я, кланяясь, попятился к двери, однако эмир меня остановил.

— Эй, Иосиф, поди-ка сюда. Хочу тебе кое-что показать.

Возле трона стояла какая-то коробка, прикрытая желтым шелком. С восторженным блеском в глазах эмир сдернул ткань, и я увидел ящик из красного дерева со стеклянной дверцей. Абу осторожно раскрыл ее створки, и я увидел перед собой знакомую скалу, вырезанную из дуба, которую венчал купол, крытый золотисто-голубой черепицей!

— Ты только погляди, — промолвил Абу, с трудом скрывая восхищение.

Из полости, изображавшей вход в пещеру, он извлек ящичек и протянул его мне. Внутри него я увидел макет мечети, о которой мы мечтали с Паладоном. В ней было все, как мы планировали: триста шестьдесят пять колонн (по количеству дней в году), двенадцать апсид по стенам (символизировавших число знаков зодиака и месяцев в году) и семь арок, отделявших ряды колонн друг от друга (в память о семи днях Творения, семи планетарных богах и семи этапах человеческой жизни). Стены миниатюрной мечети покрывали арабески и цветочные узоры, среди которых были сокрыты наши тайные символы. Крошечные колоны были выкрашены в разные цвета, обозначавшие, из каких именно камней они будут сделаны. Камни, по нашей задумке, следовало использовать различные — ведь у каждого камня свои алхимические свойства. Крошечные лампы, подвешенные на ниточках, в сочетании с малыми куполами воспроизводили вращение небесных сфер, на которых, как известно, располагаются планеты и звезды. И наконец, к своей радости, я увидел, что михраб и минбар расположены под теми углами, которые указал я, для наилучшей регуляции потоков незримой небесной селитры.

— Разве она не прекрасна, мой юный лекарь? — прошептал эмир. — Это придумали мой племянник и его друг-христианин, каменных дел мастер, — он кинул взгляд на Салима, который с торжественным видом смотрел на нас.

— Мастера зовут Паладон, дядя. Он приходится Тосканию сыном.

— Я знаю, что его зовут Паладоном. Не надо считать меня слабоумным. Еще один гениальный юноша, совсем как Иосиф. Этот жирный Саид не зря ест свой хлеб. Сразу видно, выучил своих подопечных на славу. Что скажешь, Иосиф? Какая мечеть в Андалусии, да что там в Андалусии — во всем исламском мире сравнится с этой красавицей? Этим утром я дал добро на начало строительных работ. Мой племянник, который сейчас сидит тут с кислой миной, считает, что я разбазариваю средства, но сын умнее отца и не разделяет его взглядов. Построив эту мечеть, мы прославимся сами и восславим величие Аллаха. Тебе выпала честь первым увидеть эту модель. Я хочу услышать твое мнение.

— Я полагаю, она станет одним из чудес света, — промолвил я. — Блестящий замысел, достойный величайшего из правителей.

— Ты слышишь, что говорит этот умный юноша, Салим? Помяни мое слово, точно так же будут считать и другие. Он даже не мусульманин, но при этом видит, что мечеть славит величие Аллаха! Умма поддержит меня, племянник, можешь даже в этом не сомневаться.

— Ты эмир, дядя, решать тебе, — развел руками визирь. — Если ты считаешь, что возведение мечети будет во благо народа, мне большего не надо. К счастью, моя роль сводиться лишь к выполнению твоих приказов.

— Только послушай этого лицемера, — подмигнул мне эмир. — Ты поступаешь ко мне на службу в тот самый момент, когда в истории Мишката начинается новая великая эра. Ты гордишься этим?

— Да, господин, — я склонил голову.

— Вот видишь! Он говорит искренне. Ладно, все, ступай.

Салим поднялся с ковра.

— Если позволишь, дядя, я провожу Самуила до дворцовых ворот. Скоро вернусь.

Не думаю, что эмир его услышал. Он был поглощен созерцанием крохотной мечети.

Когда мы проходили мимо стражи, Салим тихо произнес:

— Ты совершенно не удивился, когда увидел макет. Кроме того, рассматривая его, ты словно проверял наличие деталей убранства, которые, с твоей точки зрения, должны были там присутствовать. Получается, ты знал обо всем заранее? Это ты сыграл решающую роль в этой дорогущей авантюре?

— Ну что вы, визирь. При чем здесь я? Почти два месяца я дневал и ночевал в гареме.

Салим устремил на меня проницательный взгляд и расплылся в улыбке.

— Я раньше полагал, что заводилой в вашей компании является Паладон. Теперь вижу, что, похоже, заблуждался. Ладно, что сделано, то сделано. Решение о строительстве принято. Можешь праздновать очередную победу. Вне зависимости от того, что я думаю об этой безумной затее, которая, как я теперь полагаю, является твоим детищем, должен признать, что ты благотворно влияешь на моего сына.

Визирь ласково посмотрел на меня. С неожиданной мягкостью в голосе он продолжил:

— Послушай, Самуил, он до сих пор любит и уважает тебя, даже несмотря на то, что ваши отношения претерпели изменения. Считаю, оно и к лучшему, причем для вас обоих, пусть ты сейчас со мной и не согласишься. Я был просто поражен тем, насколько быстро тебе удалось овладеть собой после того, как Азиз причинил тебе такую боль. Я готов тебе рукоплескать. Ты так юн, а ведешь себя совсем как взрослый. У тебя щедрая душа, ты умеешь прощать. Прекрасные качества. И, поверь мне, очень редкие. Они наверняка пригодятся тебе в будущем, равно как и ум, которым столь щедро тебя одарила природа. — Он ненадолго задумался. — Хотелось бы верить, что, когда Азиз сменит меня, он тоже сумеет воспользоваться остротой твоего ума. Всю свою жизнь я положил на то, чтобы страна жила в мире и процветала, но христиане… Эта недавняя война… Боюсь, Самуил, это не конец. Иногда я начинаю гадать — в каком состоянии окажется государство, когда его унаследует мой сын.

— Вы можете на меня положиться, визирь. Я всегда буду хранить верность Азизу. Вы и ваша семья всегда обходились со мной как с родным…

Салим поднял руку в знак того, чтобы я замолчал. Она немного дрожала. Внезапно я увидел перед собой седовласого старика, сгорбившегося от тяжкого груза лет и ответственности, возложенной на его плечи.

— Ты ничего мне не должен, Самуил. Я обязан тебе больше, чем ты мне. Ты сам, благодаря своим способностям, получил назначение на должность личного лекаря эмира — я тут совершенно ни при чем. Ты крайне одарен, и какую бы ты ни выбрал в жизни дорогу, тебе будет сопутствовать слава и успех. Но пойми, Самуил, я очень люблю своего сына. А он слаб, я это знаю. Я боюсь за него. Поэтому хочу попросить тебя об одолжении. Придет день, и меня не станет. Я больше не смогу оберегать его. Умоляю тебя, не бросай Азиза. Ему потребуется мудрый советчик. Оставайся ему другом, как бы плохо, как бы глупо он себя ни вел. — Визирь закашлялся. Возможно, от смущения столь откровенным разговором. — Я не смею ни на чем настаивать. У меня нет на это права. Если решишь отправиться за своей путеводной звездой в Каир, в одну из академий Кайруана, где тебе, по мнению Саида, самое место, я буду первым, кто окажет тебе всяческую поддержку. Однако прошу тебя, подумай над тем, что я тебе только что сказал. А теперь ступай домой и отдохни от своих трудов. Твои друзья соскучились по тебе. Еще раз прими мои поздравления.

Он резко повернулся и быстрым шагом направился обратно к тронному залу. Выйдя из дворца, я заморгал от яркого солнечного света. Пока шел по городу, я успел позабыть о мрачных предчувствиях, которыми поделился со мною Салим. Я думал о мечети, которую мы будем строить, и мне казалось, что от переполнявшей меня радости я парю над землей.


Через месяц начались масштабные работы. Человеку, смотревшему на скалу из города, могло показаться, что ее облепили мириады муравьев. Это были рабочие и рабы, отправленные эмиром Абу на помощь Паладону. Стук тысяч кирок перекрывал гам рынка. Вскоре жители Мишката настолько привыкли к этому шуму, что совершенно перестали его замечать — для них он звучал столь же естественно, как щебетание птиц.

Горожане постарше вспоминали строительство дворца. Вновь в город со всей Андалусии и из-за ее пределов устремились повозки, груженные редкими камнями, которые выбрал я. Паладон втайне передал мне образцы каждой из разновидностей породы. В свободное время я возился с ними в своей лаборатории, очищая от примесей и выделяя эссенцию каждой из них. Впоследствии мы собирались залить их в скляночки и заложить под соответствующие колонны.

Тем временем скала обрастала диковинными механизмами, которые придумал Паладон: с их помощью он намеревался убрать огромное количество валунов, громоздившихся у входа в пещеру. Скала теперь напоминала окруженный баллистами осажденный замок. На самом деле это были не осадные орудия, а чудовищно сложная система рычагов, шкивов, канатов и противовесов, позволявших перемещать глыбы столь гигантских размеров, что их не смогло бы поднять даже все великое множество наших рабочих.

На вершине скалы возвышался таран, который Паладон построил по образцам тех, что использовались в военном деле. Целый месяц кузнецы трудились над стальным наконечником размером и весом с дом. Потом таран целый месяц по частям поднимали на вершину и еще несколько недель собирали. И вот настал день, когда весь город замер в ужасе. Над равниной прокатился грохот первого оглушительного удара металла о камень, звучавшего, словно прелюдия надвигающегося землетрясения. На самом деле это Паладон решился пробить слой камня, служивший потолком пещеры. Даже гранит не смог выдержать подобного натиска.

Позже огромный таран, оставивший широкие трещины, откатили на несколько локтей в сторону, и снова закипела работа: целая армия каменщиков кирками стала расширять полученные отверстия. Через год в потолке пещеры удалось проделать внушительных размеров дыру, и рабочие, которые равняли стены и пол внутри, теперь могли днем трудиться, купаясь в лучах падавшего сверху солнечного света.

Каменщики работали денно и нощно, сменяя друг друга, вне зависимости от погоды и времени года. По ночам неугасимо горели огни, что придавало скале жутковатый, призрачный вид. Всего через три месяца удалось несколько расчистить вход в пещеру, так что теперь можно было относительно легко в нее проникнуть. Трудившимся внутри рабочим требовалось яркое освещение, поэтому в пещере горели тысячи факелов, костров и свечей, своим мерцанием напоминавших звезды. В те первые месяцы Паладон любил в шутку говорить, что уже воссоздал чудо, прославившее в веках это место: «Видите — священный свет уже есть. Теперь дело за малым: построить вокруг него мечеть. А это, мой милый Самуил, сущие пустяки по сравнению с тем, что мы уже совершили».

Порой даже меня потрясала дерзость нашего начинания и в голову лезли мысли о Вавилонской башне. Не бросаем ли мы в нашем безрассудстве и святотатстве вызов самой Судьбе, уподобляясь царям прошлого?

Для Паладона строительство мечети было просто сложной математической и технической задачей, которую он, в силу своего честолюбия, хотел решить. Он все рассчитал и спланировал в мельчайших деталях и потому не сомневался в успехе. Паладон забил целый шкаф в библиотеке Салима чертежами, расчетами и набросками, при виде которых у людей непосвященных, включая меня, голова шла кругом. С точки зрения моего друга, он опирался на многократно проверенные законы природы. Казалось, само шестое чувство подсказывало ему, что реально и осуществимо, а что — нет. Другой на его месте начал бы зазнаваться. А как иначе-то — возглавить столь масштабное строительство в таком юном возрасте!

Надо сказать, что вход в пещеру полностью расчистили за два дня до того, как Паладону исполнилось двадцать лет. Но мой друг не был гордецом. Его скромность озадачивала, сбивала с толку. Он казался искренне впечатленным моими алхимическими забавами, а к собственной одаренности относился совершенно спокойно. Да, он гордился своей работой, но исключительно как мастер, влюбленный в собственное дело. Если обнаруживалось отставание от намеченного плана даже на день, он сидел над чертежами, нахмурив брови, пока ему не удавалось выяснить, в чем загвоздка. На следующий день он отдавал новые распоряжения, не гнушаясь личным примером показать, что именно и как нужно делать. Рабочие боготворили его. Он был подлинным вождем, покоряющим сердца людей. Именно таким мы знали его с Азизом еще с юных лет.

По мере того как двигалась работа, менялся и Паладон. Он стал держаться уверенней, а распоряжения, что он отдавал, сделались гораздо точнее. Он и раньше-то был немногословен, а теперь открывал рот, только если это было действительно необходимо. Возможно, причиной такой перемены стали уроки с Салимом и обращение в ислам. В силу его непоколебимых убеждений, касающихся того, что есть подлинная честь и достоинство, я считал Паладона самым верным из друзей. И вот теперь ему предстояло быть преданным не только нам, своим друзьям, но еще и Аллаху.

Концепция покорности, являющаяся одной из прекраснейших жемчужин мусульманского вероучения, изложенного в Коране, неожиданно пришлась весьма по душе Паладону. Он ни на мгновение не забывал, что строит мечеть во славу Аллаха. Постепенно он начал воспринимать свою работу как священный долг. Он относился к ней со смирением, полагая, что мечеть затмит и саму память о нем.

Как это ни странно, но Паладон стал еще более ярым сторонником нашей тайной затеи, связанной со строительством. Секретные философские знания, основывающиеся на науке, сковавшей наше Братство, помогли ему понять, каким образом своими талантами он может послужить Аллаху, дабы прославить Его еще больше. И потому обращение Паладона в ислам не отдалило его от меня, а, напротив, приблизило.

Принятие ислама приблизило его еще больше к Айше — созданию воздушному, утонченному и порой безответственному. Паладон был человеком практичным и потому прекрасно ее уравновешивал, то и дело возвращая с небес на землю. Это был воистину союз противоположностей, которые, как известно, тянет друг к другу.

Не проходило буквально ни дня, чтобы она, с разрешения отца, не приезжала, закутанная в чадру, к Паладону на своем иноходце. Всякий раз ей чудесным образом удавалось найти повод, чтобы поддразнить его. Например, она называла огромный таран-камнелом детской игрушкой, или же, когда Паладон, рассказывая ей о строительстве, с азартом углублялся в технические подробности, принималась нарочито зевать или же иным образом демонстрировать, что ей скучно. Паладон хмурился, краснел, но потом до него доходило, что любимая всего-навсего подтрунивает над ним, и он разражался веселым искренним смехом. Впрочем, нередко она просто держалась со своими спутницами на расстоянии, порой часами наблюдая за тем, как Паладон работает, не подозревая, что его любимая поблизости. Я часто сопровождал ее, и от моего внимания не ускользнуло выражение ее глаз. Айша была не в состоянии скрыть гордость и восхищение возлюбленным, трудившимся над таким чудом.

Крепнущая дружба с Паладоном, увы, никак не могла заставить меня забыть о моей печали. Азиз все больше и больше отдалялся от нас. Я уже смирился с тем, что потерял возлюбленного, но теперь начал опасаться, что могу лишиться и друга. Минул год его ученичества, и теперь он стал верховным кади, а эта должность давала огромную власть, но при этом возлагала на человека немалую ответственность, и она не ограничивалась одними судебными слушаниями. Теперь он редко присоединялся к нам, когда мы собирались в покоях Айши. Он был вечно занят — то пировал во дворце, то уезжал с проверкой по эмирату, то спешил принять участие в совете, на котором требовалось его присутствие. Когда он находил для нас время, то вел себя так же мило, как прежде. Впрочем, может, мне это только казалось, поскольку со временем я начал замечать в нем заносчивость и растущую скуку, которую Азиз явно испытывал, слушая наши разговоры. Он пытался ее скрыть, но мне кажется, что теперь он считал себя выше всех нас и свое участие в беседах с нами воспринимал как милость, которую он нам, недостойным, оказывал. К этому времени я уже хорошо изучил двор эмира и, прекрасно зная Азиза, умел ему польстить.

А вот Паладон никому никогда не льстил, за исключением девушек, которых он когда-то соблазнял, и потому не знал, что делать. Порой он не мог скрыть раздражения или обиды. Мы перестали говорить о натурфилософии. Азиз менторским тоном рассказывал нам о государственных делах, ожидая, что мы будем слушать его в восхищенном молчании. Через некоторое время Паладон, всякий раз под благовидным предлогом, начал избегать наших вечерних встреч, когда знал, что ожидается появление Азиза. На строительной площадке Паладон чувствовал себя куда счастливей.

Всего через два года подготовительные работы пришли к завершению, и Паладон был готов приступить к возведению мечети. Какая насмешка судьбы — замысел, являвшийся детищем нашего Братства, постепенно воплощался в жизнь, тогда как само Братство медленно распадалось!

Глава 2

В которой повествуется, как философ узнал, что является дьяволом; как алхимик стал чернокнижником, а город потерял своего защитника.


Визирь Салим не оставлял своей мечты создать союз мусульманских эмиратов, чтобы всем вместе противостоять христианской угрозе. Неудачи не обескураживали его, а лишь придавали душевных сил, но наносили непоправимый вред здоровью. Состояние визиря начало меня тревожить. Он дозволял мне лечить его, когда речь шла о всяких мелочах: простудах, расстройстве желудка, болях в спине, спазмах пальцев, — одним словом я врачевал его от болячек, мешавших ему работать. Со временем я увидел в этих хворях свидетельство крайнего истощения, а быть может, и чего-то более серьезного. Всякий раз, когда я упрашивал его отдохнуть или пройти тщательный осмотр в лечебнице у Исы, старик лишь отмахивался от меня, заявляя, что у него нет на это времени, поскольку ему всегда либо требовалось написать срочное письмо, либо принять какого-нибудь очередного посланника. Салим лишь согласился изменить режим питания, но поскольку ел он крайне мало, то это не помогло. С каждым днем желтушные пятна на его впалых щеках проступали все яснее. Всякий раз, садясь, визирь морщился. Я начал подозревать, что он умалчивает об острой боли в области живота.

Именно в этом состоянии ему пришлось принимать посольство из Кастилии. Король Альфонсо совершенно неожиданно вызвался выступить посредником в заключении постоянного мирного договора с Толедо. Помня о данайцах, дары приносящих, Салим не питал никаких иллюзий насчет того, чем руководствуется христианский король, и все же решил воспользоваться возможностью получше изучить своего врага. Он отмел возражения эмира Абу, который никак не мог преодолеть свое отвращение к Альфонсо, памятуя о том, что именно эти «неверные варвары» требовали у него дань, после чего написал, что Мишкат на второй день после Рамадана будет рад принять посланника Альфонсо. Письмо скрепили печатью эмира и отправили с гонцом. По достигнутому соглашению к нам должен был прибыть Эстрагон, герцог Нахеры.

Как я об этом узнал? Об этом мне поведал эмир во время нашего обычного четвергового кровопускания. Когда я рассказал о своем разговоре с эмиром Паладону, неожиданно выяснилось, что он и так все знает. Салим попросил Тоскания приютить посольство христиан в своем особняке. Паладон был крайне этим раздосадован. «Все это отвлечет меня от строительства больше чем на неделю! И как раз когда мы собираемся ставить первые колонны!» — возмущался он.

Мне стало интересно, а при чем тут вообще Паладон.

— Визирь же обратился с просьбой к твоему отцу, а не к тебе. Ну а если твоему отцу нездоровится, Эстрагона могут принять твои двоюродные братья, разве не так?

— Я его сын, значит, должен быть подле него, — друг сокрушенно покачал головой. — Он считает, что нашей семье оказана невиданная честь. Отец уже свел всех с ума — заказывает слугам новую одежду, украшения на стены, мебель, посуду, ковры… А сколько он ладана купил! На целую часовню хватит! А еще он думает, не позолотить ли перекрытия. Я бы хохотал, если б не испытывал глубокой печали. Сейчас отец мало встает. В результате каждый день с одной стороны его постели стоит орда поваров, обсуждающих, чем они будут кормить гостей, а с другой стороны толпятся менестрели, жонглеры, танцоры — с ними он договаривается о развлечениях. Ну а в гостиной переминаются с ноги на ногу жадные до денег торгаши, которые дожидаются заказов. Посольство еще не приехало, а он уже измотан. Он ведь болен, Самуил, и лучше ему не становится. Может быть, это его последний триумф. Я обязан помочь отцу, чтобы все прошло гладко.

Я с печальным видом кивнул. Лекарь Иса рассказал мне, что у Тоскания поражены легкие, скорее всего из-за пыли, которой он наглотался за долгие годы строительства своих шедевров. Вспомнил я и о Салиме. «Два старых упрямца, отказывающихся признать, что они смертны», — подумал я.

— Больше всего меня беспокоят мои двоюродные братья, — продолжил Паладон. — Иаков и Лукас приняли духовный сан. Иаков вообще перебрался в монастырь в горах, собирается присоединиться к братии. Наверное, это из зависти: я не стал их просить принять участие в строительстве мечети, а тут еще и мой переход в ислам… Они презирают нас с отцом и ненавидят за то, что мы никуда их не стали пристраивать по знакомству. Они ни за что на свете не упустят возможности поучаствовать в этом действе. Шанс познакомиться с герцогом-христианином! Да еще в нашем доме! И в этом заключается дополнительная причина, почему я должен быть там. Я никому из них не доверяю. Им плевать на Мишкат, в глубине сердца они все еще остаются кастильцами. — Паладон ударил кулаком по раскрытой ладони. — Ничего, я с ними справлюсь. Все обойдется. Эх, ну почему посольство не могло приехать попозже? Мы ведь как раз собираемся ставить колонны…

***

Надо сказать, что не только Тосканий приводил в порядок свой дом. Салим объявил, что к приезду герцога весь Мишкат должен сиять чистотой. Он приказал заново побелить и покрасить все дома, располагавшиеся вдоль дороги, по которой предстояло проследовать посольству. Часть рабочих Паладона отрядили на восстановление облупившихся участков позолоты купола главной городской мечети. Портнихи кроили шелк для флагов и знамен и расшивали их золотыми нитями — все это должно было пойти на украшение улиц. Армия тренировалась в поле, а конница патрулировала тракт от границы эмирата до столицы. Готовились и ратные забавы. У городских ворот построили маленькую крепость, которую нашей армии предстояло обстрелять с помощью баллист и катапульт. С веранды дворца я видел, как за стенами города клубится пыль. Это упражнялись участники предстоящего турнира. Салим хотел впечатлить Эстрагона не только нашим богатством, но и военной силой.

К моему изумлению, мне тоже была отведена своя роль. Герцог Эстрагон намеревался привезти с собой сына по имени Санчо, примерно одного возраста с Азизом. Принцу предстояло взять под свою опеку гостя и развлекать его, пока визирь с герцогом будут заняты переговорами. Санчо и Азиза ждали охоты и турниры, в том числе и шуточная схватка друг с другом на ристалище у дворца. Однако Санчо слыл юношей, проявляющим интерес к наукам. Герцог отправил его на учебу в аббатство Клюни, и теперь Санчо ехал в Мишкат не один, а со своим наставником — монахом по имени Элдрик, попросившим познакомить своего подопечного с арабской наукой. Саиду велели на время оставить свои изыскания и заняться переводом на латынь разных текстов по философии, ну а мне поручили провести практические занятия по алхимии, астрологии и астрономии.


Больше всего христиане поразили жителей нашего города своими габаритами и красновато-розовым оттенком обгоревшей на солнце кожи. Северяне в металлических доспехах и тяжелых конических шлемах заживо варились на жаре в собственном поту, отчего их тут же прозвали омарами. Эстрагон с сыном были потомками вестготов, смуглыми и дородными, особенно упитанным оказался герцог. Внешне они практически ничем не отличались от христиан Мишката. Однако эскорт почетных гостей состоял в основном из франков и норманнов. Они казались нам исполинами, напоминавшими телосложением Паладона, и, точно так же как и мой друг, были светловолосыми. Так мы впервые увидели большой отряд воинов, которых впоследствии будем в страхе именовать крестоносцами.

Мы с Саидом хмуро наблюдали за процессией, стоя на террасе дворца. От нашего внимания не ускользнуло, что вслед за мрачными воинами, ехавшими на роскошных боевых лошадях, с кротким видом следует колонна священников в белых одеждах. Распевая псалмы, они вздымали кресты, что держали в руках, и размахивали кадилами с курящимся в них ладаном.

— Ничего, кроме тщеславия, — пробурчал мой учитель, — мы пытаемся произвести впечатление друг на друга… Добром это не кончится. В подобные моменты мне хочется последовать примеру Диогена и укрыться от всего мира в бочке. — Его лицо сделалось задумчивым. — Какую бы бочку я выбрал? Бочку сардин? Анчоусов? Не знаю, как ты, Самуил, а я лично проголодался. Пойдем-ка и хорошенько перекусим. Последняя трапеза приговоренных… После нее нам предстоит встреча с этим ужасным Элдриком.

Вопреки опасениям Саида, Элдрик, с которым мы встретились после завтрака в библиотеке визиря, оказался приятным улыбчивым седовласым мужчиной с умным и, я бы даже сказал, веселым лицом. Высокий и хорошо сложенный, явно преисполненный энергии и сил, он всем своим видом выражал любопытство и тягу к знаниям. Если бы не сутана, его легко можно было бы принять за торговца, объездившего весь свет, опытного царедворца или даже воина, которому выпало вести переговоры. Элдрику хватило всего нескольких минут, чтобы очаровать Саида. Монах с величайшим уважением приветствовал моего учителя согласно традициям мусульманского мира, после чего заговорил с ним по-арабски.

По словам Элдрика, слава об учености Саида достигла стен Парижского университета и аббатства Клюни. Даже в христианском мире Авиценну и Разеса (он назвал Ибн Сину и ар-Рази на франкский манер) почитают великими философами, однако, увы, ни один из их трудов пока еще так и не переведен на латынь. И все же купцы, побывавшие в мусульманских странах, утверждают, что самым авторитетным автором комментариев к их работам является великий Дауд ибн Саид. Элдрик выразил самую искреннюю надежду, что придет день, и все эти знания станут доступны христианскому миру, а пока он предлагает позабыть о религиозных разногласиях, ибо мы все ученые, силящиеся постичь тайны бытия. Он, Элдрик, лишь робкий ученик, желающий присесть у ног подлинного философа, коим является Саид. Именно Саид обладает ключом к сокровищнице Божьих тайн и загадок, что были открыты грекам в языческие времена и ныне, увы, позабыты на его родине. Мудрейшие из мудрецов христианских королевств не более чем необразованные дети по сравнению с Саидом. Именно поэтому, подчеркнул Элдрик, для него огромная честь побеседовать со столь знаменитым ученым.

У монаха было чудовищное произношение, и речь свою он, вне всякого сомнения, готовил заранее, однако Саид засиял, а его толстые щеки покрылись столь густым румянцем, что стали почти в цвет окрашенной хной бороды. О, мой бедный учитель! Несколько льстивых фраз — и он уже оказался у Элдрика на крючке.

Далее беседа протекала на латыни, поскольку, как я и подозревал, познания Элдрика в арабском были столь же ограниченны, как и понимание наук, к которым он проявлял такой интерес. Я сидел в сторонке и незаметно делал записи. Элдрик произвел на меня сильное впечатление. Не часто мне доводилось встречать человека столь умного и сладкоречивого. При этом уже в ту самую первую с ним встречу мне подумалось, что этот умеющий втереться в доверие соглядатай — ибо кем еще он мог быть? — пожалуй, самый опасный из всех людей, которых мне доводилось встречать. Саид принял за чистую монету его красноречие и смирение, а я — нет. Я наблюдал за Элдриком со стороны, и потому от моего внимания не ускользнул холодный блеск в его глазах. Это были глаза непримиримого фанатика, совсем как у аль-Газали. Они по-змеиному сощурились, полыхая алчностью и торжеством, когда Саид протянул монаху переводы выписок из работ Аристотеля, Галена, Ибн Сины и Птолемея.

Захлебываясь от восторга, ибн Саид рассказывал о содержании каждого из документов. Склонив голову набок, Элдрик внимательно слушал, время от времени кивая и бормоча приличествующие случаю слова признательности. Вдруг, будто лишившись терпения, он схватил длинными пальцами лист пергамента с текстом, о котором рассуждал Саид. Быстро, ловко, будто опытный ботаник, отыскавший редкий цветок, Элдрик разгладил пергамент, положил его между двумя прямоугольными кусками телячьей кожи, после чего убрал в ящичек, который специально для этого принес.

— Спасибо, — проникновенно произнес он, — очень интересно. Вы бесконечно добры. Скажите, а вы, случайно, не перевели заодно и аль-Фергани[56]?

Саид принялся с азартом рассказывать о том, что арабские звездные таблицы точнее греческих.

— Вот, извольте взглянуть.

Чтобы проиллюстрировать справедливость своих слов, мой учитель снимал с полки то одну книгу, то другую, то вытаскивал карты и демонстрировал их гостю. Монах с жадностью впивался взглядом василиска в то, что ему показывали, явно стараясь запомнить все до мельчайших подробностей, дабы потом записать в комнате в доме Тоскания и воспроизвести уже в Клюни. С терпеливостью затаившейся змеи ждал Элдрик очередного сокровища — пергамента, который он смог бы добавить в свою коллекцию.

После того как гость ушел, я спросил у Саида, мудро ли это — открывать столь многое такому умному врагу.

— Врагу? О чем ты? Он такой же ученый, как и мы. Мы просто обменивались знаниями, как и полагается людям нашего круга, и при этом прекрасно понимали друг друга.

— Обмен показался мне односторонним, — честно признался я, — да и понимания с его стороны я тоже особо не заметил. Он напомнил мне скорее не книжника, а золотоискателя. Да и вообще у христиан на севере нет ученых. Скорее всего, он приехал собирать доказательства, что мы тут занимаемся черной магией.

— Самуил! — возмущенно фыркнул Саид. — Что за дикие предрассудки? Совершенно от тебя такого не ожидал. Лично мне кажется, что Элдрик не просто чудесный человек, но при этом еще и весьма образованный. Я уже давно не получал такого наслаждения от дебатов с ученым мужем.

Я понял, что учитель одурманен и сейчас нет смысла ему возражать, указывая на то, что никаких дебатов не было, говорил-то в основном он один.

Я долго и напряженно думал о том, что именно показать гостям на практическом занятии. Проще простого было бы приготовить снадобье из трав, но, собственно, что гости могли знать об алхимии? Скорее всего, они считали ее колдовством, посредством которого можно превратить обычные камни в золото. Быть может, Элдрик явился сюда выведать секрет именно этой легендарной трансмутации? Христиане запросто верят всякой ерунде, вдруг они решат, что богатство Мишката как-то связано с черной магией? Мне бы этого не хотелось.

Конечно же, я мог устроить красочный спектакль. Примерно с год назад, желая утолить собственное любопытство, я освоил изготовление философского камня, с помощью которого преобразовал немного серебра в золото. Получившиеся у меня крохотные самородки я отдал Паладону, который их расплавил и сделал кольцо, которое теперь носила Айша. Я всерьез подумывал о повторении опыта в присутствии Санчо, но потом все же отказался от затеи, поскольку результат никак не соответствовал затраченному времени и труду. Когда Азиз пришел в восторг, узнав, что мне удалось посредством трансмутации получить золото, я осадил его сообщением, что куда проще и дешевле добывать этот драгоценный металл естественным путем — либо в шахтах, либо намывая его в реке.

В итоге мне пришло в голову показать гостям что-нибудь полезное, например трансмутацию сурьмы в масляную эссенцию, известную под названием Красный камень или Эликсир. Кстати сказать, в день моего знакомства с Паладоном и Азизом я как раз занимался поисками сурьмы. С тех пор мне удалось выяснить, что она может служить прекрасным реагентом при трансмутации большинства минералов, и я часто ее использовал, когда готовил снадобья лекарю Исе. Естественно, я все заранее приготовил. Сперва я высчитал по звездам наиболее благоприятный момент для начала каждого из трех этапов подготовительных работ. Первый этап, а именно приготовление самого Эликсира, самый сложный и самый долгий. Однако у меня сохранилось немного Эликсира от прежних опытов, и я его применил для запуска процесса трансмутации сразу двух веществ — железа и киновари. В этом заключался второй этап. По завершении приготовления новой масляной эссенции, мне предстояло смешать ее с эссенциями разных других минералов. Это был третий этап. К счастью, у меня имелись под рукой необходимые материалы, чтобы запустить все процессы в срок. Я подгадал так, что они должны завершиться как раз к приезду Санчо и Элдрика. Мне хотелось показать гостям последовательность этапов приготовления снадобья. Кроме того, помимо демонстрации его действенности, я договорился с Исой, и он согласился предоставить мне одного из своих припадочных больных. Я полагал, что в результате всего этого докажу христианам простую истину: алхимия крайне полезна для медицины и не имеет ничего общего с черной магией.

К величайшему несчастью, все прошло в точности так, как я запланировал. Почему же к несчастью? Сейчас объясню. В первые же несколько минут практического занятия по алхимии мне удалось нагнать страху на Санчо, оказавшегося угрюмым, неприветливым и вдобавок ко всему суеверным молодым человеком. Он пришел в ужас, когда в реторте вспыхнуло пламя, а лиловый дым начал сгущаться и в итоге превратился на его глазах в желтовато-коричневую массу, являвшуюся Эликсиром. Я также заметил, как Элдрик тайком осенил себя крестным знамением. «Не много же он вынес из долгой беседы с Саидом, коли считает то, что я делаю, колдовством», — усмехнулся про себя я. Несмотря на то что я старался говорить как можно проще, мои объяснения сути происходящего на второй и третьей стадии трансмутации просвистели мимо ушей наших гостей. Возможно, Элдрик и Санчо просто меня не слушали. Когда лекарь Иса привел сумасшедшего, они затряслись от страха, решив, что я вызвал демона из преисподней, а когда я влил в рот больного снадобье, их глаза едва не вылезли из орбит. Больной тут же успокоился, и это, как оказалось, было ужаснее всего. Узрев, как воющий и рычащий безумец практически в мгновение ока превращается в вежливого, милого человека, они вообразили, что я пытаюсь воспроизвести одно из чудес, явленных Христом. С их точки зрения, это со всей очевидностью свидетельствовало, что я богохульник, занимающийся черной магией. Гости в такой спешке покинули мою лабораторию, что едва не сорвали дверь с петель.

Когда я рассказал обо всем Салиму, он отчитал меня за неделикатность и отсутствие такта. Впрочем, мысли визиря были заняты другим. Как оказалось, мой урок практической алхимии, обернувшийся катастрофой, являлся лишь одной бедой из многих. Еще до начала переговоров на торжественном пире в честь прибытия гостей едва не вспыхнула ссора: Эстрагон умудрился нанести оскорбление эмиру Абу. Герцог отказался прикоснуться к еде, покуда прибывший с ним священник не прочитает христианскую молитву. Чтобы сгладить конфуз, Салим приказал верховному факиху по окончании христианской молитвы прочитать молитву мусульманскую. Однако так получилось, что об этом никто не предупредил Эстрагона, который даже не подозревал, что седобородый старик в тюрбане читает строки из священного Корана. Когда мусульмане склонили головы в молитве, герцог, не обратив внимания на вилку, что лежала рядом с его тарелкой, потянулся голыми руками к бараньему окороку и принялся рвать мясо зубами. Эмир, возмущенный таким святотатством, не говоря уже о дурных манерах гостей, с возмущением покинул пир, а Салим весь вечер обсуждал с ними, как именно христиане принесут извинения за случившееся, дабы при этом не пострадало их достоинство. Спор продолжался и утром следующего дня, и только к полудню удалось достичь компромисса. Все это время члены посольства оставались в своих покоях, и потому увеселительные мероприятия, в том числе и приготовленные для них ратные забавы, пришлось отменить.

Наконец после всех этих проволочек настала пора сесть за стол переговоров, которые быстро превратились в перебранку со взаимными обвинениями и упреками. Ссора разгорелась, как только христиане огласили предложение Альфонсо: для обеспечения мира с Толедо Мишкату предстояло содержать армию Кастилии, направленную в город для поддержания мира. Салиму пришлось пустить в ход все свое красноречие и ум, чтобы удержать дядю от непоправимого решения. Узнав о пожелании Альфонсо, эмир пришел в такую ярость, что собирался отдать приказ дворцовой страже перебить всех франков и норманнов. Конечно, о заключении какого-либо договора не могло уже идти и речи.

Итак, все изначальные планы были порушены, за исключением тех, что касались времяпрепровождения Санчо. Они с Азизом сразу же искренне невзлюбили друг друга, но все равно каждый день ездили охотиться. Время от времени Санчо ходил с Элдриком на встречи с Саидом. Санчо явно на них скучал и клевал носом, пока Элдрик продолжал жадно собирать нужные ему сведения. В конце визита Санчо и Азиз должны были сойтись в рыцарском поединке перед делегацией гостей и всем двором эмира. Поединок планировался постановочным — по крайней мере, таким его готовили герольды. Чтобы никто из участников поединка не пострадал, лошадей выбрали самых смирных, а копья подточили так, что они должны были разлететься в щепки при легком ударе. Несмотря на все меры предосторожности, Азиз с первого захода ловко вышиб Санчо из седла. При падении сын герцога сильно приложился головой, и его привели в чувство только через час.

Христиане обвинили нас в колдовстве. Мол, утром, во время практического занятия алхимией, я наложил на Санчо чары. Насколько я понимаю, Эстрагон объявил меня чернокнижником и потребовал, чтобы меня предали суду и сожгли. Салиму понадобилось снова пустить в ход все его искусство дипломата. В итоге остановились не на суде, а на диспуте, которому предстояло начаться сразу после ужина. В каком-то смысле этот диспут между Саидом и Элдриком должен был стать повторением спора, некогда состоявшегося между Саидом и аль-Газали. Элдрик намеревался изложить взгляды на мир с религиозной точки зрения, а мой учитель — отстаивать идеи натурфилософии. Я был единственным, кого не позвали на диспут.

О том, что там произошло, я узнал от Саида, с которым встретился в залитом лунным светом дворе, когда мой учитель вернулся в особняк Салима. Никогда прежде я не видел его в столь угнетенном состоянии.

— Ох, Самуил, Самуил… Воистину ты столь же мудр, как пророк, в честь которого тебя назвали. Я вынужден извиниться перед тобой. Куда смотрели мои глаза? Как я мог быть так слеп? Ты совершенно прав. Этот монах никакой не философ, а шарлатан и соглядатай. По сути дела, он в этом признался сам, когда хвастался перед своими хозяевами и товарищами — герцогом с его тупицей сыном и монахами в черных сутанах. Мол, за неделю он выведал все мои секреты и выяснил, что все они сплошная ложь, с помощью которой Сатана сбивает людей с пути истинного. И мы с тобой, Самуил, его помощники и слуги.

— Настолько все плохо? — спросил я.

— Вполне допускаю, что он позабавил своими речами тех из присутствовавших, кто пообразованней. Как такового диспута у нас не получилось. Он не смог ответить ни на один из моих вопросов, только знай себе цитировал мрачные пророчества из Библии. Вечные муки и геена огненная. Все остальное, что он ни говорил, было сплошной банальностью, которую впору услышать от необразованного факиха из сельской мечети. Его речи были не просто оскорбительны. Хуже того, они были скучны. Прости, но я не могу продолжить наш разговор, уж слишком потрясен и расстроен. Загляну ненадолго на кухню, подкреплюсь чем-нибудь — вдруг там остался пирог — и сразу спать.

Делегация христиан отбыла на рассвете. Мы не только не договорились о мире, а едва не объявили друг другу войну. Саид утаил от меня, что Элдрик в ходе дебатов не ограничился нападками на натурфилософию. Он оскорбил ислам, заявив, что когда-то, вероятно, мусульманство и являлось настоящей религией, пусть и враждебной всему тому, что христиане считают истиной. Теперь же он своими глазами увидел, что ислам опорочил себя, приняв на вооружение черную магию. К счастью, на дебатах не было эмира, иначе он тут же приказал бы отрубить Элдрику голову. Салим ограничился тем, что велел Элдрику и его спутникам возвращаться в свои покои и радоваться, что в Мишкате святы мусульманские законы гостеприимства. По распоряжению визиря делегацию до самой границы сопровождали три отряда конницы. На следующий день Салим приказал укрепить все наши замки вдоль границы.


Не исключено, что коварный Альфонсо изначально велел герцогу и его сопровождающим вести себя вызывающе, желая спровоцировать ссору и получить повод для войны. Вполне допускаю, что он хотел усыпить бдительность недоверчивых толедцев обещанием выгодного мира, в то время как сам готовился на них напасть. Как было на самом деле, я не знаю и до сих пор ломаю над этим голову. С уверенностью можно утверждать лишь одно: приезд посольства был тщательно спланирован заранее. Всего через неделю мы узнали, что в тот же день, когда герцог Эстрагон прибыл в Мишкат для обсуждения условий мира, армии Альфонсо на севере двинулись на Толедо. Альфонсо, по всей видимости, надоело возиться со своей марионеткой аль-Кадиром, и он решил присоединить его государство к Кастилии. Эмират пал быстро, баллисты не понадобились, ибо благодаря стараниям Альфонсо эмират сгнил изнутри. Не ограничившись этим, Альфонсо решил перенести столицу в Толедо. Границы христианского мира опасно приблизились к мусульманскому югу. Совсем недавно, еще на нашей памяти, Кастилия была крошечным королевством. Теперь под ее властью находилась треть Пиренейского полуострова, и ее армии грозили соседям, занимавшим остальные две трети.

То, что Салим предсказывал, то, чего он так опасался, наконец произошло. Узнав об этом, он лишился чувств. У него произошло прободение язвы, и яд растекся по жилам. Возможно, визиря подвело и сердце. Впрочем, оно и так было разбито. Я пытался сделать все, что в моих силах, но мне не удалось его спасти. Салим скончался в своей постели через три дня. Он так и не пришел в сознание. Похоронная процессия проследовала по улицам города, украшенного теми же самыми флагами, которые водрузили к приезду делегации христиан, — их просто не успели убрать.

Смерть Салима, обернувшаяся чудовищной трагедией как для тех, кто его знал и любил, так и для государства, которое он оберегал столько лет, стала не единственным результатом пребывания злосчастного посольства в нашем городе. Подлец и негодяй Элдрик не ограничился тем, что поставил в неловкое положение несчастного Саида. О самых главных вероломных деяниях, совершенных монахом в доме приютившего христиан Тоскания, мы тогда еще не знали.


Азиз, мой бедный плачущий Азиз, лишившийся путеводного света всей своей жизни, стоял, вцепившись в мою руку, пока верховный факих читал молитву, а царедворцы возлагали цветы на могилу визиря. После того как они ушли и Паладон увел спотыкающуюся, оглушенную горем Айшу, мы остались с принцем наедине.

— Самуил, ты же не бросишь меня, правда? Ты же не оставишь меня? — умоляюще произнес он, повернув ко мне преисполненное тревогой лицо.

— Ну конечно же нет. — Я был потрясен и удивлен. За последний год Азиз нечасто разговаривал со мной, а в тех редких случаях, когда это случалось, в его голосе ни разу не звучала та, прежняя страстность.

Он с такой силой стиснул мою руку, что из-под ногтей, впившихся в мою кожу, выступила кровь.

— Ты ведь все еще любишь меня?

— Люблю. И ты это знаешь, — ответил я.

— Спасибо, — прошептал он, — ты просто не представляешь, как мне это важно услышать.

Он слегка отстранился и обхватил себя руками. Принца била дрожь от переполнявших его чувств. У меня сжалось сердце. Мне хотелось обнять его, покрыть лицо поцелуями, но у ворот стояла стража, под вязами ждали с лопатами могильщики, да и Азиз, похоже, то ли был погружен в свои мысли, то ли боролся с обуревавшими его страхами.

— Самуил, впереди нас ждут тяжелые времена, — в конце концов проговорил он. — Это меня немного пугает. Ты мне будешь нужен все больше и больше. Мне потребуется твоя мудрость. Твой совет. Ты всегда был моим самым преданным другом. Лишь ты один знаешь, каково мне потерять отца.

Я почувствовал в горле комок. Меня переполняло чувство вины. Я вспомнил о своем отце, которого навещал только по большим иудейским праздникам. А ведь он уже в преклонном возрасте! Я тут же дал себе обещание заглядывать к отцу чаще. В мыслях о себе и своем родителе я произнес:

— Каким же пустым кажется мир сыну, потерявшему отца. Как бы мне хотелось подобрать правильные слова, чтобы тебя утешить.

Мне показалось, что на его лице промелькнуло едва заметное неудовольствие.

— Да, мне очень грустно, — промолвил он. — Любой сын печалится кончине отца. Однако я еще и принц, и потому должен смотреть на вещи шире. — Он принялся ходить туда-сюда. Я чувствовал растущее в нем возбуждение. — Разве ты не понимаешь, Самуил, какие возможности передо мной открываются? Эмиру предстоит назначить нового визиря. Эта должность по праву моя. Я не могу позволить себе допустить ошибку. У меня много врагов. Они завидуют моему положению. Они станут плести против меня интриги, сетовать на мою юность. Они попробуют настроить против меня эмира. Мне нужен помощник, который сможет прикрыть мне спину. Отец всегда уважал тебя, Самуил. Встанем плечом к плечу, и тогда нам никто не будет страшен. Мы все преодолеем, прославимся, станем великими. Ну, мой преданный друг, ты мне поможешь? Ты со мной?

Мне стало дурно. Азиз, которого я до сих пор любил всем сердцем, строил честолюбивые планы всего через несколько мгновений после того, как тело его отца предали земле! Что за насмешка злого рока, волею которого меня столь неодолимо тянет к человеку, раз за разом разочаровывающему меня? Но как я мог его оставить? Наши судьбы связаны воедино. Он был моей жизнью.

— Я всегда буду рядом с тобой, — тихо прошептал я.

Азиз преобразился. Улыбаясь во весь рот, он захлопал в ладоши. Могильщики с удивлением смотрели на нас, но принц, казалось, позабыл обо всем на свете.

— Я знал, что могу на тебя рассчитывать. У меня большие планы. Пока я находился на должности кади, я свел знакомство с людьми, которые готовы меня поддержать. У нас схожие взгляды. Эти люди понимают, что нужно простому народу. Они умны, знают, как обращаться с деньгами. Они… — Принц умолк. Должно быть, он увидел выражение моих глаз.

— Я люблю тебя и никогда тебя не предам. Я буду хранить тебе верность, — твердо сказал я. — Я обещал твоему отцу, что помогу тебе, и сдержу свое слово, если ты готов следовать по пути чести и справедливости. Однако мне кажется, ты замышляешь заговор. Зачем? Ты наследник эмира Абу. Придет время, и все станет твоим. Зачем торопить события? Это неправильно. Это опасно.

— Опасно сидеть сложа руки и ждать, — все еще улыбаясь, возразил Азиз.

— В таком случае я не гожусь тебе в советники. Я лекарь, а не политик.

Произнося эти слова, я знал: сейчас я лишаю себя последней надежды на то, что Азиз когда-нибудь снова вернется ко мне. Но что мне оставалось делать? Если бы я поддержал безрассудство принца, то нарушил бы клятву, данную его отцу.

У Азиза дернулась щека. Он сжал кулаки и медленно выдохнул. Затем кисло улыбнулся и потрепал меня по щеке.

— Ладно, Самуил, будь лекарем, коли ты выбрал себе такой удел. Ну а я стану эмиром. — Он прикрыл куфией свое прекрасное лицо и, понурившись, поспешил прочь.

Я остался у могилы один. Снаружи за воротами слышались горестные причитания и крики толпы, собравшейся, чтобы оплакать кончину Салима. Один из могильщиков уронил лопату. Звякнул металл. Громко каркая, в небо поднялась стая ворон.

С тяжелым сердцем я отправился в иудейский квартал. «Какой же мерзкой жизнью я живу», — думалось мне. Я пребывал в таком отчаянии, что даже наше великое строительство казалось мне пустой, напрасной затеей, лишенной подлинного содержания. Мне очень хотелось повидаться с матерью и отцом. Мне хотелось жить как все. Впервые с того момента, как я познакомился с Азизом и Паладоном под смоковницей, у меня возникло желание побыть среди своих. Мне захотелось домой.

Но когда я вернулся, мои родители приняли меня как высокородного господина, почтительно поднося яства, которые едва ли могли себе позволить. Глаза у них блестели от гордости за сына. Я ел в тишине, которую родители изредка нарушали всякими нелепыми вопросами о жизни во дворце. На следующий день наш дом заполонили незнакомые мне люди, желавшие заручиться расположением влиятельного царедворца, коим полагали меня.


ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ Аль-Андалус, 1080–1086 годы

Повествование

В котором я рассказываю, как принц очаровал народ и как монах обрел жизнь вечную.


Еще целую неделю на улицах города звучали пронзительные завывания плакальщиц. В мечетях, синагогах и церквях толпился народ, молившийся за душу почившего Салима. Мимо его особняка под мерный барабанный бой проходили траурные процессии. У дверей громоздились груды роз, которые приносили люди в знак соболезнования.

Порой выражение всеобщей скорби казалось мне чрезмерным. Да, Салим прекрасно управлял страной и был выдающимся полководцем, обеспечившим эмирату долгие годы мира, процветания и порядка, но он был человеком суровым, холодным, и потому его скорее уважали, чем любили.

Эмир Абу почувствовал, что истерия, воцарившаяся в городе, порождена не только скорбью по умершему Салиму, но и страхом, вызванным неуверенностью в будущем. Многие государи, как плохие, так и хорошие, тонко чувствуют умонастроение народа. Абу не был исключением. Да, он себялюбиво предавался телесным наслаждениям и не особенно интересовался каждодневными вопросами управления государством, но всегда чутко улавливал малейшие изменения в жизнеощущении людей. В этом он очень напоминал мне лекаря Ису, обследующего пациента. В реакции народа на смерть визиря он уловил симптомы, свидетельствующие о тревоге, поселившейся в сердцах людей.

Вслед за визитом делегации кастильцев последовали новости о падении Толедо, а потом в скором времени скончался визирь. Все это лишило жителей Мишката душевного равновесия. На базаре только и говорили что о неминуемой войне. Абу почувствовал — людям надо дать понять, что миру, процветанию и порядку в государстве ничего не угрожает.

Первым делом он вызвал в зал для аудиенций своих родственников, советников, военачальников, факихов и даже кое-кого рангом пониже (именно так я и оказался в числе приглашенных). Никаких речей он произносить не стал. Вместо этого объявил о своем решении: Азизу предстояло стать новым визирем.

— Сын займет место отца, — промолвил эмир, — я полностью ему доверяю. Мишкат остается в надежных руках.

Принц занял полагающееся ему место рядом с троном. Мы все поклонились. Так без всяких заговоров Азиз получил то, что хотел.

С точки зрения эмира, это решение имело определенный смысл. Возражения с отсылкой на молодость и неопытность принца можно было отмести, указав на то, что он является наследником трона и уже успел хорошо себя зарекомендовать на предыдущей должности. Эмиру нечего было опасаться. Если Азиз окажется неспособным выполнять новые обязанности, у Абу достаточно преданных военачальников и дворцовой стражи, чтобы его сместить. С другой стороны, если Азиз докажет, что мудр и верен трону, как отец, эмир остаток своей жизни сможет провести в праздности и безделье, к которым так успел привыкнуть. Объявив о назначении нового визиря, эмир с чувством выполненного долга вернулся к полной удовольствий жизни во внутренних покоях дворца.

Азиз оказался достаточно умен, чтобы понять, какие возможности и опасности сулит новая должность. Он мечтал дорваться до власти с того самого момента, когда впервые ощутил ее пьянящий вкус во время войны, но при этом принц понимал, что сперва должен показать, на что годен. Азиз не был семи пядей во лбу — умом он скорее пошел в дядю, нежели в своего выдающегося отца. Однажды Паладон ужасно меня разозлил, заявив, что наша академия, состоящая из трех человек, на деле состоит из двух, что же касается Азиза, то он пребывает в ней просто за компанию. Мы ненадолго поссорились, и я из-за этого очень переживал. Мне было особенно тяжело, потому что я понимал — Паладон отчасти прав. При этом Азиз был не дурак. Как и многие принцы, он научился лукавить и очаровывать, что блестяще продемонстрировал на торжественной встрече, посвященной его вступлению в должность. В своей речи он умудрился польстить буквально каждой знатной особе в зале. Кроме того, он научился безошибочно чувствовать, что именно наиболее выгодно лично ему.

Итак, первые несколько месяцев он просто выжидал, что оказалось достаточно простой задачей. Благодаря стараниям Салима государственный аппарат, который унаследовал Азиз, работал сам по себе и практически не требовал вмешательства. Сокровищница была полна, чиновники толковы и трудолюбивы, а невысоких налогов с лихвой хватало на все расходы. Азиз понял, что если поначалу не станет ничего менять, то уже одним этим заслужит уважение. Свое честолюбие он на время решил скрыть под личиной кротости и смирения. Он с уважением выслушивал помощников Салима и практически никогда с ними не спорил. Мишкат процветал, как и прежде. На базаре часто стали повторять, что старый визирь, не желая бросать на произвол судьбы свой народ, оставил после себя тень, принявшую облик его сына.

Всего через полгода Азиз почувствовал себя достаточно уверенно. Принц назначил нового финансового советника, о чем я узнал от эмира, когда массировал ему спину.

— Сейчас я тебя, Иосиф, обрадую, — пробурчал он. — Знаешь, кто теперь будет распоряжаться нашими сокровищами? Иудей. Затея моего внучатого племянника, причем, надо сказать, не такая уж плохая. Его зовут Ефрем. Он из Севильи. Знаешь такого? Он ссудил Салиму деньги на строительство мечети. Условия отличные. С нынешними налогами мы запросто выплатим все вместе с процентами. Ай, больно! Молодец, нашел точку. Там и массируй. Вот спасибо тебе, Иосиф. Так гораздо лучше. Ну вот, Ефрем произвел на Азиза весьма благоприятное впечатление. Он считает, что Ефрем сможет нам помочь и с другими делами. Умно. Нам в казначействе нужны сообразительные люди. К деньгам нужен творческий подход… Нет, теперь чуть ниже… Вот так, спасибо… Вы, иудеи, с деньгами на короткой ноге. Я одобрил его назначение. А ты что скажешь?

Я поддакнул эмиру, решив, что назначение казначеев не моего ума дело, да и вообще был занят своими невеселыми мыслями. В тот момент я еще не успел прийти в себя после внезапной смерти отца в результате эпидемии инфлюэнцы, прокатившейся по бедным районам города в прошлом месяце. Когда я узнал о его болезни, предпринимать что-либо оказалось поздно. Я был так занят врачеванием обитательниц гарема, страдавших от простуд и насморков, что не удосужился прочесть записку от матери, которую она прислала в особняк Салима. Когда я добрался до постели отца, уже ничего нельзя было сделать. Я лишь держал в объятиях исхудавшего, измученного болезнью родителя, пока он умирал.

Мать, как могла, пыталась утешить меня.

— Самуил, ты просто не представляешь, как много для него значило, что в последние мгновения ты был рядом с ним.

— Я должен был прийти раньше, — глухо ответил я.

— Нет, Самуил. Мы все прекрасно знаем, как тебе тяжело. У тебя во дворце столько важных дел. Бог знает, как тебе удавалось так часто навещать нас. Да, это дорогого стоит, но я не удивлена. Ты всегда был добрым, хорошим мальчиком. Твой отец знал, как сильно ты его любишь. Да и как иначе? А все ваши разговоры с ним об астрологии, снадобьях, делах при дворе, о принце Азизе… Всякий раз, как ты приходил к нам, он будто молодел. А потом, после того как ты уходил, он раз за разом повторял все то, что ты ему рассказывал. Твердил каждому встречному, какой ты молодец, что ты добился всего, о чем он мог только мечтать. Как же он тобой гордился! Попробуй только хоть пол слова худого про тебя сказать! Знаешь, как он на меня накидывался, когда я начинала жаловаться на то, что редко тебя вижу? Но я все-таки мать, я имею право быть немного эгоистичной, — усмехнулась она. — Как-то однажды Илия сказал, что ему надоело слушать рассказы твоего отца о тебе. Он обвинил отца в том, что тот забыл о Священном Писании. Твой родитель схватил пророка за бороду, пинками выпроводил из дома, а следом за дверь выкинул и его посох. Смотрел, как оскорбленный Илия возносится на небо, и кричал ему в спину ругательства. Это было много лет назад. С тех пор пророк ему больше не являлся. Да он был уже больше и не нужен отцу, правильно? Ведь у него был ты.

В ее голосе не было и тени скрытой насмешки. Мама и не думала меня ни в чем упрекать. От ее искренней безграничной любви ко мне у меня заныло сердце. Да, я сдержал данное самому себе обещание регулярно бывать дома и стал проводить с родителями больше времени, чем в былые годы, однако навещал я их все равно не слишком часто. И я не мог простить себя, что, перебравшись в особняк Салима, на долгие годы бросил их. Я так горевал, потеряв отца, что на некоторое время даже забыл об Азизе и перестал интересоваться государственными делами.

Только когда я вышел из покоев Абу, до меня дошел смысл сказанного эмиром. Я вспомнил, что уже видел Ефрема.

Понятия не имею зачем, но он приходил на похороны моего отца. Возможно, его отправил Азиз, чтобы не ходить самому. Мне доводилось слышать о Ефреме, переехавшем в наш город за несколько лет до смерти отца. О Ефреме говорили как об успешном дельце. Знал я и то, что недавно ему удалось правдами и неправдами проникнуть в окружение визиря. Да и как я мог об этом не знать. На базаре только и говорили, что у принца «новый иудей». На поминки Ефрем не остался. После похорон он откланялся, выразив соболезнования и сказав, сколь сильно восхищался моим отцом. Ефрем очаровал мою мать. Спокойный, привлекательный мужчина средних лет, он вдобавок ко всему был, на изумление, сладкоречив. А еще он любил украшения — к пейсам Ефрем повязал синие ленты, украшенные бриллиантами. Потом мать еще и отчитала меня за то, что я, мол, невзрачно одеваюсь, и заявила, что Ефрем больше похож на царедворца, чем я. Я его сразу невзлюбил. Самые опасные льстецы и лизоблюды — это те, кто умеет тщательно скрывать свои честолюбивые помыслы. И вот теперь этот человек, способный столь ловко втираться в доверие, будет давать советы принцу? Мне стало не по себе, но я махнул рукой и выкинул мысли о Ефреме из головы.

В надлежащий срок Азиз и Ефрем объявили о новом бюджете. Это был первый бюджет, составленный с того момента, как Азиз занял должность визиря. Принц всех потряс. Он на четверть сократил налоги, и это при том, что расходная часть выросла в полтора раза. На базаре принцу, как и прежде, пели осанну, но акценты теперь сместились. Народ стал говорить, что отец был Давидом, создателем сильного государства. Сын же его — мудрый не по годам Соломон, и с ним люди сделаются еще богаче.

Азиз сбросил личину кротости. Она ему теперь была без надобности. Его любили, им восхищались, словно он прославленный поэт или бард, а не принц. Памфлеты прославляли его любовные подвиги и перечисляли знаменитых красавиц, которых он соблазнил. По тавернам рассказывали стихи, якобы сложенные Азизом. Однажды я с ужасом узнал собственные вирши, посвященные Азизу, вот только имя и пол адресата в них был изменен.

Один предприимчивый арабский ремесленник, каким-то чудом добыв стих, написанный рукой Азиза, стал воспроизводить его на сервизах, которые ему заказывали на свадьбы и другие памятные события. Таким образом, ему удалось заработать целое состояние. Его конкурент-христианин, не желая отставать, стал делать вазы, украшенные изображением Азиза на соколиной охоте, которые входили в праздничный столовый сервиз. Сервизы шли нарасхват — христианские купцы отрывали их с руками.

Азиз пытался показать, что столь сильная народная любовь его смущает, однако он всегда старался оставаться на виду, желая, чтобы о нем говорили не умолкая. Ему нравилось наслаждаться преимуществами, которое давало его положение. Всякий раз, когда он шел на службу — пешком, как и его отец, — впереди принца вышагивали музыканты, а позади ехала конница в серебряных доспехах, убранство которых он разработал сам. Над принцем несли балдахин, но не мускулистые нубийцы, как это было в случае с его отцом, а красавицы рабыни. Каждый день, когда Азиз шел через базар, процессия собирала толпы зевак. Принц махал рукой людям и, поблескивая огромными глазами, поглядывал на женщин, очаровывая их, как давным-давно околдовал меня в те далекие времена, когда он еще был моим Оленем. Быть может, лишь мы с Паладоном знали, сколь он тщеславен, простой же народ боготворил его за искренность и честность.

Да, в тот момент уже я начал сомневаться в том, что Азиз способен править государством, но, как и большинство горожан, любил его и потому не мог оставаться беспристрастным. Недавние события, связанные с визитом кастильского посольства, вновь пробудили страхи перед войной с христианами, но пока мир ничто не нарушало, и жители нашего эмирата, подобно страусам, предпочли спрятать головы в песок. У нас был юный, красивый, трудолюбивый визирь, следовавший заветам своего отца. Чего нам было опасаться? Мы, не желая смотреть правде в глаза, одурманили себя верой в то, что нашей спокойной жизни ничто не угрожает.

Теперь мы ничем не отличались от жителей других эмиратов Андалусии. Мы стали лотофагами[57], не желавшими видеть того, что хотел показать нам Салим. Это было особенно печально, памятуя о том, что отец Азиза положил жизнь, стараясь отвести беду, которая была уже готова обрушиться на нас.

Известно, что боги, желая погубить человека, сперва возносят его до поднебесных высей. Чтобы далеко не ходить за примером, достаточно вспомнить Гарун аль-Рашида или Абд ар-Рахмана. Я не мог и подумать в те времена, что недолго нам осталось наслаждаться покоем и роскошью. Я не мог представить, что Мишкат разделит печальную судьбу других государств. Я был слеп, как и другие.

Каждый день мы слышали мерный стук молотков, доносившийся до нас с вершины горы. Каждый день мы узнавали о новых успехах Паладона. Он работал на стройке словно безумный. Новости мы воспринимали спокойно, даже самодовольно. Богатство так развратило нас, что невероятное и чудесное мы стали воспринимать как естественное. Наверное, точно так же утопавшие в роскоши жители Вавилона лениво поглядывали на тень от гигантской башни, что пядь за пядью поднималась и росла над их городом.


Паладон очень тяжело перенес смерть Салима, а тут судьба нанесла ему еще один удар. Тосканий, окончательно подорвав здоровье во время пребывания в его доме кастильского посольства, умер вскоре после кончины визиря.

Видимо, звезды волею рока сложились так, что все члены нашего Братства практически одновременно, с разницей в месяц-другой, лишились своих отцов. Мы с Паладоном попытались забыться в работе. Паладон буквально дневал и ночевал на скале. Он торопил рабочих и внес изменения в график строительства, желая ускорить возведение мечети. Установка колонн закончилась гораздо раньше намеченного срока.

Однажды Айша решила поговорить со мной о своем суженом. Она страшно о нем беспокоилась. Они практически перестали видеться, и Айша начала опасаться, что из-за смерти отца Паладон погрузился в пучину отчаяния. Кроме того, принцесса подозревала, что Паладону не дают покоя мысли о переходе в ислам. Салим умер, и теперь было некому замолвить за Паладона словечко перед верховным факихом. «Если он не примет ислам, то о свадьбе не может быть и речи», — повторяла она. Айша умоляла меня поговорить с Азизом, почему-то полагая, что я на него имею больше влияния, чем она. Как же она заблуждалась!

— Ну, поговоришь? Обещаешь? Я тебе этого никогда не забуду! Всю жизнь буду помнить! — Вздохнув, она поцеловала меня.

Я не мог ей отказать. На следующий день я отправился к Азизу и принялся дожидаться его прихода перед дверями аудиенц-залы с толпой других просителей. Сердце в груди так и заходилось. Все мысли мои были лишь о том, что еще вот-вот, и я снова увижу своего Оленя.

Когда я поздоровался с Азизом, его лицо приобрело недовольное выражение. Вслед за принцем шел слуга с ворохом документов и помощники, среди них — изящный, нарядный Ефрем с голубыми лентами в пейсах. Когда я заявил Азизу, что пришел к нему по просьбе его сестры, он настороженно посмотрел на меня и кивнул.

— Продолжай.

Я рассказал все как есть.

— Паладон знает?

— То, что я собирался поговорить об этом с тобой? Нет.

Он посмотрел на меня как на пустое место. Потом расплылся в улыбке. Думаю, его тешила мысль, что теперь в его власти помогать тем, за кем он ранее следовал, ища помощи и совета. Думаю, его позабавило и то, что я, отвергнув его предложение встать вместе с ним во главе эмирата, теперь пришел с просьбой о любезности.

— Ладно, я подумаю, чем тут можно помочь.

Я пошел во дворец в печали, а вернулся оттуда в еще более подавленном настроении.

Через несколько дней Паладона вызвали в медресе. Когда он туда явился, его отвели в кабинет его старого врага — верховного факиха, который принялся со всей строгостью проверять его на знание Корана. Паладон потом рассказывал мне, что лицо факиха было холоднее и тверже камня, с которым строителям приходилось работать в пещере. Экзамен завершился тяжким молчанием. Старик факих долго, очень долго, запрокинув голову, разглядывал потолок. Наконец он заговорил:

— Для христианина ты обладаешь весьма впечатляющими познаниями. И даже говоришь вроде искренне.

Он произнес эти слова таким ледяным тоном, что Паладон распрощался со всеми надеждами на благоприятный исход их встречи.

— Но чему тут удивляться? — продолжил факих. — Ведь твоим учителем был сам Салим. Он, да смилуется над ним Аллах, всегда прекрасно разбирался в людях. Я согласен быть твоим учителем. Настанет время, и ты станешь мусульманином. Кто я такой, чтобы противиться воле двух визирей? Как смею я подвергать сомнению милосердие Аллаха, ибо лишь Его волею неверный успешно возводит столь прекрасную мечеть? Я буду ждать тебя вечером в следующую пятницу в своих покоях. — Его тонкие губы искривились в подобии улыбки. — Когда придешь, я дозволяю тебе воспользоваться дверью вместо окна. — Этим единственным намеком на украденный тюрбан он и ограничился.

Эта беседа, скорее всего, помогла отогнать тягостные мысли, мучившие Паладона, но при том, к счастью, не замедлила темпы строительства. Художники и камнерезы трудились над узорами, которыми предстояло украсить выровненные стены пещеры, а также и вход в нее. Когда сняли леса, даже я раскрыл рот от восхищения. За причудливыми цветочными арабесками Эдемского сада скрывались изображения разнообразных птиц и зверей. И это была лишь дверная рама! После установки самих дверей из тикового дерева их должна была украсить резьба, изображающая Древо жизни.

— Ты сам это сделал? — затаив дыхание, прошептал я. — Какое же у тебя богатое воображение!

— Да ладно тебе, Самуил, — отмахнулся Паладон. — Придумал ведь все это ты!

— Какая красота, — я потрясенно покачал головой. — Каждый зверь, каждая птица… Они словно живые… Каждая травинка будто дышит… Я и не подозревал, что ты настолько искусный мастер…

— Да ладно тебе смеяться надо мной, Самуил, — залился краской Паладон. — Я же всю свою жизнь вырезал изображения ангелов и за это время успел кое-чему научиться. Честно говоря, я очень беспокоился о том, что ты скажешь о моей работе. Слон у меня похож на разжиревшего крокодила, а яблоки на дереве запросто можно принять за апельсины. Когда примемся за внутреннее убранство, буду работать тщательней.

Услышав, как кто-то его зовет, он резко повернул голову и бегом кинулся к шкиву, на котором почти перетерлась веревка. Обо всем позабыв, вместе с рабочими он навалился на здоровенный рычаг, чтобы не допустить ее разрыва.

Я смотрел на друга, не в силах скрыть изумления. Он даже не подозревал о своей гениальности. Удивительно — в нем не было ни капельки тщеславия.

День ото дня мечеть делалась все краше. Рядовые жители нашего города не сомневались в том, что на их глазах происходит чудо. Безусловно, нельзя забывать и о личной заинтересованности. Мусульмане должны были обрести потрясающей красоты молитвенный дом. Ну а иудеи и христиане прекрасно понимали, что к нам со всех городов и весей устремятся путешественники, чтобы полюбоваться столь удивительным архитектурным шедевром. А это сулило еще больший расцвет торговли и рост доходов. Народ считал, что Мишкат уподобится Кордове времен халифата и потому все будут купаться в золоте.

Но дело не только в деньгах. Время от времени я замечал на улицах, как ремесленники и торговцы, женщины и дети вдруг замирают, устремляя взоры в сторону скалы, туда, где ни на миг не прекращалась работа. Думаю, они знали, что там создается нечто удивительное, нечто неповторимой красоты, и осознание этой истины привносило в их жизни смысл.

Через семь месяцев после смерти Салима Паладон, с дозволения эмира, разрешил знатным жителям Мишката взглянуть на практически законченный молитвенный зал. Желающих среди раввинов, священников и факихов нашлось столько, что очередь в пещеру растянулась почти до подножия скалы. Еще через полгода, когда над скалой начал подниматься строящийся купол, эмир попросил Азиза устроить недельные празднества. Кульминацией их должна была стать пятничная молитва в новой, пусть и не до конца достроенной мечети. В молитвенном зале даже отгородили место для иудеев и христиан, чтобы они тоже могли присутствовать на службе.

Одним из христиан, попавших в храм вместе с толпой, был монах в белом одеянии. Это был Иаков, двоюродный брат Паладона, который на праздники приехал в город из горного монастыря. Никто не заметил, как он вошел. Никто даже не поднял бровь от удивления, когда он стал проталкиваться в первые ряды. Да и чему тут удивляться? Внимание людей было приковано к роскошным одеждам эмира Абу, визиря Азиза и прочих царедворцев, которые, торжественно ступая, проследовали к коврам напротив михраба. Их уже ждал верховный факих в парадном облачении. Его лишенную волос голову венчал усыпанный драгоценностями тюрбан. Я тоже не подозревал о том, что в мечети находится Иаков. Я стоял среди иудеев Мишката, и мои глаза застилали слезы, ибо я видел вокруг себя не мечеть, но детище нашего Братства, мечту, ставшую явью.

Конечно же, впереди предвиделось немало работы. Потолок был затянут полотном, кое-где еще виднелись строительные леса. Купол, который со временем предполагалось украсить сплетениями сияющих созвездий, оставался незаконченным. К тому же нам предстояло завершить труд по нанесению наших тайных знаков и символов на стены, но зато под каждой из трехсот шестидесяти пяти колонн, сложенных из разных камней с разными алхимическими свойствами, уже были замурованы мои маленькие склянки с эссенциями. Я знал, что все углы, все изгибы каждой из арок и апсид выполнены согласно моим указаниям и расчетам, привязанным к расположению небесных светил. Меня не печалило, что Бога, которому поклонялись здесь, называли Аллахом. Я считал, что Аллах — это просто одно из имен Бога-Перводвигателя, создавшего каждого из людей, каждую живую тварь, каждый камешек, каждое растение, все что движется и дышит, все одушевленное и неодушевленное, всё, что небесный огонь сделал из не сущего — сущим. Я чувствовал себя в святая святых, в крошечной модели Вселенной, сотворенной Богом. В михрабе горела лампа. Пещера вновь стала Нишей Света. Она была залита пламенем Знания и Науки, являющихся той данью, что Разум подносит Творцу. Не гордость я испытывал, о, нет! Трепет и смирение.

Верховный факих воздел руки, и все зашикали. Мусульмане как один опустились на колени и склонились в поклоне. Старый факих кашлянул и раскрыл было рот, собираясь произнести прекрасные слова, благословляющие результаты тяжких трудов Паладона…

Вдруг монах перемахнул через перегородку. Его никто не остановил — охраны не было. Да и зачем могла понадобиться стража в нашем спокойном эмирате, особенно в такой день, когда все собрались отпраздновать радостное событие? Быстрым шагом Иаков прошел мимо склонившихся в молитве мусульман. В тишине было слышно, как шлепают его соломенные сандалии. Вместо чудесных, сладостных строк святого Корана в уши пораженным людям полилась ругань на ломаном арабском, которую монах изрыгал хриплым голосом:

— Будьте вы прокляты, язычники, поклоняющиеся черту в образе лжепророка. Будь проклят дьявол, которого вы именуете Аллахом. Будь проклято имя его слуги, одержимого духом злобы Мухаммеда, ибо он Антихрист, приход которого был предсказан в Священном Писании. Да будут они вечно гореть в геенне огненной. Господи Иисусе Христе, Искупитель и Спаситель, сокруши в святом гневе своем неправедных, ибо они творят богохульство и зло осквернило святое место, место, где Богородица в милости своей явилась пастуху. Господи Боже и верный слуга Его Альфонсо, истинный король Испании, верни нам наши земли и святыни, захваченные у нас язычниками и дьяволопоклонниками…

Разъяренные мусульмане повалили монаха на землю и стали бить. Наконец прибежала стража, которая увела Иакова. Служба продолжилась, но причиненного вреда уже было не исправить.


Тем же днем нас с Паладоном вызвали во дворец. Впервые с тех пор, как Азиз стал визирем, он выразил желание нас видеть. Когда мы пришли, он стоял в арочном проходе, что вел из его кабинета во внутренний, мощенный мрамором дворик, где часто бывал эмир. Азиз внимательно разглядывал прохаживавшихся по газону павлинов. Принц все еще был в парадном халате. В отличие от своего родителя, предпочитавшего всегда одеваться в черное, Азиз нарядился в усыпанный жемчугом халат из красного бархата с серой вышивкой. На шелковом поясе висел меч с позолоченной рукоятью в украшенных драгоценными камнями ножнах. Под халатом принц носил длинную, до пола, парчовую рубаху, а ступни его закрывали изящные серебристые туфли. В лучах заходящего солнца на тюрбане молодого визиря поблескивал крупный индийский рубин. «Неужели он пригласил нас сюда, дабы покрасоваться перед нами?» — мелькнуло у меня в голове. Но тут я заметил, что Азиз стоит поникший, а его усыпанные перстнями пальцы дрожат.

Нет, не принц повернулся, чтобы поздороваться с нами. Перед нами стоял юноша, которого мы некогда знали, — с неуверенной, дрожащей улыбкой на лице. Несколько мгновений Азиз был неподвижен. Потом, преодолев несколько шагов, что разделяли нас, он заключил нас обоих в объятия. Обхватив нас за плечи, он прижался щекой к моей щеке. Когда Азиз отстранился, я увидел в его глазах слезы.

— Как же давно мы не виделись, — прошептал он. — Помните, как мы проводили время в праздности, наслаждаясь обществом друг друга? Я уже и забыл, каково это, — он впился в нас взглядом, будто бы желая убедить в своей искренности. — Лишь вам двоим я могу безоговорочно доверять. Прошу вас, побудьте со мной хотя бы немного, — принц показал на роскошные ковры. — Сегодня вечер принадлежит нам, и только нам. Да воссоединятся члены нашего Братства.

— Чего ты от нас хочешь, Азиз? — спросил Паладон.

Принц дернулся, словно ему дали пощечину.

— Отчего ты так холоден, друг мой? — Хоть голос Азиза звучал ласково, в нем чувствовалось напряжение. — Разве мне нужен повод, чтобы увидеться с вами? Ужель мы более не можем по-дружески присесть и поболтать?

— Можем, конечно, — Паладон покраснел. — Но ты ведь все-таки визирь. Я думал…

— Что ты думал, друг мой?

Паладон в смятении воззрился на принца. Мой белокурый друг и не думал грубить. Он, как всегда, был просто прямодушен и честно задал вопрос, ответ на который мы с ним пытались отыскать по дороге во дворец.

— Ну что ж, — вздохнул Азиз, — коли желаете, давайте поговорим о делах.

Он удрученно покачал головой и быстро подошел к своему столу, на котором лежал документ, покрытый арабской вязью. Со стороны он напоминал указ, но на нем не стояло ни подписи, ни печати. Взяв пергамент, Азиз вернулся к нам.

— Ты спрашиваешь меня, чего я хочу, о мой будущий зять? — обратился принц к Паладону. — Я ведь теперь вполне могу тебя так называть. Вчера верховный факих сказал мне, что готов разрешить тебе принять ислам. Поздравляю, ты весьма впечатлил его, как до этого впечатлял всех остальных. Теперь ничто не мешает тебе взять в жены мою сестру. Осталось только получить мое согласие, но как я могу отказать в нем другу? Итак, чего же я хочу? Окажи мне честь своим советом, о мой собрат по вере. Ответь мне, как я должен поступить. Взгляни на это. — Принц выпустил из рук пергамент, и он упал на ковер. — Ты тоже прочти, Самуил, — добавил он чуть мягче, — мне нужен твой мудрый совет.

Паладон пробежал документ глазами и, побледнев, протянул его мне.

— Так ты приговариваешь его к смерти? — пролепетал я, дочитав указ до конца.

— Полагаешь, он этого не заслуживает? Монах виновен в святотатстве, богохульстве и ереси. Не будем забывать и об измене, ведь он под данный Мишката.

— Да брось, Азиз! — промолвил я. — Он же просто сумасшедший. Ты визирь и кади. Конечно, ты знаешь законы лучше меня, но просто мне всегда казалось — по крайней мере, так было при твоем отце, — что безумцы заслуживают снисхождения. Они же юродивые, Божьи люди. Мы с лекарем Исой можем осмотреть этого монаха. В нашей больнице мы…

— Божьи люди? — перебил меня принц. — Какой занятный медицинский термин. Не кажется ли тебе, что в данном случае он не слишком уместен? Впрочем, я не исключаю, что загвоздка тут в том, о каком именно Боге мы говорим. Прошу тебя, Самуил, не надо сейчас пускаться в столь любимые тобой рассуждения о Боге-Перводвигателе, они нынче не к месту. А ты, Паладон, что скажешь? Речь идет о твоем двоюродном брате. Ты вроде бы должен хорошо его знать. Он безумен?

Некоторое время Паладон легонько постукивал кулаком по ладони. Наконец он заговорил:

— У Иакова скверный характер. Он озлоблен на весь мир. Он глубоко верующий, почти фанатик, но при этом раньше всегда владел собой. Я не виделся с ним больше года, с тех пор как уехало посольство кастильцев. Мы не дружим. Он жил в монастыре. Возможно, он рехнулся там… Я не сомневаюсь, что он сошел с ума. Какой человек в здравом уме станет поносить Аллаха в мусульманской мечети?

— Например, фанатик, — негромко ответил Азиз, — именно так ты его только что назвал. — Аккуратно сложив смертный приговор, он спрятал его в своем халате. — Но ведь твой двоюродный брат не ограничился поношением Аллаха и пророка. Он также упомянул и короля Кастилии. Скажи-ка, Паладон, ты ничего не хочешь мне рассказать? Например, о кастильском посольстве, останавливавшемся в доме твоего отца…

Паладон даже не пытался скрыть свои чувства.

— Они были дурно воспитаны и необузданны, — с горечью в голосе проговорил он. — Пьяные норманнские рыцари отправились на кухню, где изнасиловали шестерых служанок — прямо среди горшков и сковородок. Герцогу доставляло особое удовольствие измываться над отцом. Он заставлял его плясать под музыку, отчего мой родитель сошел в могилу раньше срока.

— Паладон, — ахнул я, — ты никогда об этом не рассказывал.

— А что бы это изменило? Отец бы восстал из мертвых? — пожал плечами Паладон.

— Мы тебе очень сочувствуем, Паладон, — Азиз не сводил с нас взгляда. — Впрочем, сейчас меня больше интересует твой двоюродный брат Иаков. И его брат Лукас — он ведь священник. Они принимали участие в этом… разгуле?

Паладон поник.

— Нет. Вообще-то я был так занят поддержанием порядка, что у меня не хватало времени следить за своими двоюродными братьями. Они почти все время проводили с монахами и находились либо в домовой церкви отца, либо в покоях, что он выделил гостям над конюшней.

— Следить… Занятным словом ты решил воспользоваться, — протянул Азиз. — А почему тебе показалось, что за твоими двоюродными братьями надо следить?

— Я с ними не ладил. В душе они так и остались кастильцами. Они никогда по-настоящему не любили Мишкат. То же самое я говорил и Самуилу. Мне не хотелось, чтобы они опозорили наш дом.

— Если ты подозревал, что твоя родня способна на предательство, почему ты поведал об этом Самуилу, вместо того чтобы обратиться ко мне или к моему отцу? Тебе не кажется, что ты был несколько беспечен?

Паладон снова принялся бить кулаком о ладонь.

— Да ладно тебе, Азиз. Я не предполагал, что все настолько плохо. Если честно, я вообще перестал о них думать, когда понял, что они просто хотят провести побольше времени с приезжими монахами. Я опасался, что они станут жаловаться герцогу на эмира и прочих власть имущих прямо в присутствии моего отца. А тут вроде какая беда от того, что они молятся и беседуют о вере? Когда я узнал, что они часто болтают при закрытых дверях с тем монахом из Клюни, вздохнул с облегчением.

— О каком монахе ты говоришь? Они все были из Клюни.

— Я про самого главного, — пояснил Паладон, — наставника Санчо.

— Ты имеешь в виду Элдрика?

— Да.

— Ты говоришь о человеке, который во время диспута с Саидом прямо во дворце эмира поносил нашу веру, причем почти теми же самыми словами, что сегодня Иаков? Мне кажется, что их молитвы и беседы о вере были далеко не столь безвредны. Или ты полагаешь иначе? Что скажешь, друг мой? Похоже, ты и не следил за ними вовсе!

В повисшем молчании Азиз проследовал к арочному проходу — туда, где мы его застали, когда пришли. Солнце уже клонилось к горизонту, окрасившемуся в цвет его бархатного халата.

— Помнишь, Самуил, как после битвы с армией Альмерии я разрешил Сиду казнить пленных? Ты тогда на меня разозлился, однако я увидел логику в том, что предложил Сид. Он говорил, что жестокость — это устрашающий урок другим. Мой отец всегда был сторонником милосердия, ибо к милосердию призывает нас Коран. Теперь мне предстоит принять решение. Сделать выбор. Я могу признать Иакова сумасшедшим и отдать его Исе. Тогда Иаков остаток своей жалкой жизни проведет в палате для умалишенных. Есть у меня и другой вариант. Устроить показательную казнь. Я могу приказать притащить его на базарную площадь, бичевать, ослепить, отсечь уши и язык, кастрировать, вырезать сердце и печень, после чего сжечь его останки на костре. Именно это предлагает проделать с монахом верховный факих. Он считает, что именно таким должно быть наказание за богохульство. Я посоветовался со знатоками шариата, и они согласны с мнением факиха. Скажи мне, Паладон, как воспримут подобную казнь христиане нашего города?

— Они поддержат решение визиря, — твердо ответил мой друг, — христиане Мишката верны престолу.

— Но казнь Иакова вряд ли придется им по вкусу. — Азиз повернулся ко мне: — А что скажешь ты, Самуил? И помни о косвенных уликах, о которых мы столь поздно узнали от Паладона, указывающих на то, что Иаков, видимо, состоит в заговоре с Элдриком, являющимся врагом нашего народа и нашей веры.

Я был до глубины души потрясен услышанным, и мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

— Косвенные улики не являются безусловным доказательством вины, — наконец изрек я. — Да, не исключено, что Элдрик одурманил разум Иакова. Но зачем? Не имеем ли мы дело с тайными планами Кастилии посеять хаос в нашем эмирате? С тем же успехом мы можем предположить следующее: Элдрик, человек красноречивый, умеющий убеждать и располагать к себе, произвел на Иакова столь сильное впечатление, что он решил учинить безумство в мечети сам, по своей воле. В этом случае мы имеем дело не с заговором, а с действиями одного-единственного озлобленного человека, который в добавок ко всему, похоже, еще и не в своем уме.

— Опять твоя запутанная софистика, — отмахнулся Азиз. — Говори яснее, к чему ты клонишь?

— Если мы имеем дело с тайными планами, тебе следует подумать, чего именно Кастилия пытается достичь. Публичная казнь может сыграть им на руку, если она приведет к беспорядкам, настроив против властей часть горожан. Ты готов пойти на этот риск? Не разумнее ли разрядить обстановку и объявить, что мы имеем дело с безумцем? Но монах действительно может быть безумен, и я советую тебе дозволить нам с Исой его осмотреть. Я прошу о милосердии, Азиз. И — государственной мудрости.

— Государственной мудрости? — сощурился принц. — А если я скажу тебе, что эмир желает покарать богохульника по всей строгости закона, дабы такое больше никогда не повторилось? Чтоб люди запомнили!

— В таком случае я бы попросил уточнить, о каких именно людях идет речь, — кротко ответил я. — Ты говорил об устрашающем уроке другим. Допустим, тебе есть кого пугать, но пока мы знаем лишь об одном человеке, который, возможно, безумен. Его преступление вызвало возмущение буквально всех горожан. Все до последнего жителя нашего эмирата на твоей стороне. Зачем настраивать против себя тех, кто тебя поддерживает? Какой именно урок ты хочешь преподать?

— Ты забываешь о тех, кто требует мести за святотатство, совершенное этим человеком. Ты просишь о снисхождении, но милосердие к богохульнику придется очень не по вкусу мусульманам Мишката. Что ты на это скажешь?

— Ты прав, — согласился я, — они удовлетворятся, только если ты его покараешь. Но послушай, Азиз, наказание не исключает снисхождения. Пожизненное заключение в лечебнице для душевнобольных или тюремной камере — ужасный удел для любого человека. Прояви здравомыслие! Подобная кара, с одной стороны, очень сурова, но ты при этом сохранишь безумцу жизнь и тем самым смягчишь приговор. Строгость кары будет полностью соответствовать тяжести преступления. Прошу тебя, прояви мудрость. Паладон, я знаю, Иаков твой родственник, но Азиз не может оставить содеянное им без наказания.

— А я и не спорю, — развел руками Паладон, — этот негодяй должен получить по заслугам. Если Азиз решит его сжечь, я сам подпалю хворост.

— Правда, Паладон? — совершенно серьезным голосом произнес Азиз.

Мой белокурый друг нервно рассмеялся:

— Ну… Это я так образно выразился… Я каменных дел мастер, а не палач.

— Но ты бы поджег костер, если бы я тебя об этом попросил?

— К чему этот разговор? Зачем тебе просить меня о таком?

Азиз снова приблизился к нам. На лице его застыла натянутая улыбка.

— И ты еще спрашиваешь меня, Паладон? Ты со своими родными опозорил меня. Быть может, настанет день, когда я потребую у тебя на деле доказать свою верность. Зачем? А вдруг я совершил ошибку, согласившись отдать свою сестру замуж за двоюродного брата богохульника?

Паладон вскочил, сжав кулаки.

— Откуда мне было знать, что замышляет Иаков? Думаешь, я имею к этому какое-то отношение? — В мгновение ока он выхватил из ножен кинжал, висевший у него на поясе.

Отпрянув, побледневший Азиз стиснул пальцы на усыпанной драгоценностями рукояти сабли, однако Паладон прижал лезвие кинжала к собственному запястью, показалась кровь.

— Хочешь, чтобы я доказал тебе свою верность? Если я хоть чем-то оскорбил тебя или ислам, так и скажи, и тогда я отрежу себе руку.

Азиз улыбнулся. Аккуратно разжав дрожащие пальцы Паладона, он вытащил из рукава шелковый платок, вытер нож, аккуратно убрал его в ножны, а потом все тем же платком перевязал порез.

— Мишкату нужны твои руки, ведь мечеть еще не закончена, — ласково проговорил он. — Плохим же я буду визирем, если позволю их изранить. — Азиз встал на цыпочки и поцеловал Паладона в щеку.

Потом он пригласил нас присесть с ним на ковер.

— Твои волшебные руки и острый ум Самуила… Аллах свидетель, как же они мне сейчас нужны! Если я завтра не приму верное решение, последствия случившегося сегодня в мечети будут чудовищными. Видите, мы уже начали ссориться. Самуил, повтори еще раз свои доводы. Паладон, пусть мне поможет твой гнев, вызванный поступком Иакова. Ты теперь мусульманин — какие ты приведешь доводы против того, чтобы проявить к преступнику снисхождение? Сколько раз в прошлом мы устраивали подобные диспуты! Давайте попробуем проделать то же самое сейчас. И да поможет мне Аллах сделать правильный выбор.


Так наше Братство Талантов просидело почти всю ночь. Когда мы закончили, уже близился рассвет.

Мы с Паладоном вышли из дворца, наступала пора третьей стражи. Где-то лаяла собака.

— Ну как, Паладон? Доволен, чем дело кончилось? — спросил я. — Ты приводил серьезные аргументы против того, чтобы проявить милосердие к Иакову, а ведь он все же твой родственник.

— Считай, что я отрекся и от Иакова, и от Лукаса. Кстати, не знаю, где Лукас сейчас, но не удивлюсь, если выяснится, что он приложил руку к случившемуся. Они мне больше не родня. Пусть их хоть обоих повесят… Извини, это я так, в сердцах говорю. Ты был прав, посоветовав Азизу проявить милосердие. Салим бы с тобой согласился.

— Так было здорово снова встретиться и поговорить, — улыбнулся я. — Согласись, Азиз хоть и изменился, но ненамного?

Паладон кивнул. Некоторое время мы шли в молчании. Наконец мой друг произнес:

— Он угрожал мне. Ты это понял, Самуил?

— Ты о чем? — удивился я.

— Об Айше. Он не хочет выдавать ее за меня.

— Да ладно, это он сгоряча, — попытался успокоить я друга. — Ему сейчас очень тяжело, вы вдобавок еще и ссорились…

— Нет, тут все куда серьезнее. Он не хочет, чтобы мы с ним породнились. Скандал с Иаковом ему только на руку.

Рассмеявшись, я хлопнул его по плечу и сказал, что в жизни не встречал такого мнительного дурака.

Когда мы добрались до подножия холма, первые рассветные лучи солнца осветили вершину скалы. В их сиянии строящийся купол мечети из белого кирпича казался золотым. Вскоре мы с Паладоном расстались — он двинулся по хоженой тысячи раз дороге в сторону пещеры, а я поспешил в лечебницу будить Ису. Хоть я очень расстроился из-за этого кошмара, который устроил в мечети Иаков, меня радовало то, что Азиз снова решил поговорить со мной. Сейчас для меня именно это было самым главным.


Иакова держали в одной из камер в подвалах дворца. Он был прикован за руки к мокрой от влаги каменной стене. Насколько мы с лекарем Исой могли судить, после того как монаха избили в мечети, его больше не трогали. Впервые у нас появилась возможность хорошенько его рассмотреть в мерцании свечи, стоявшей в комнате тюремщика. Именно туда его привели к нам на освидетельствование.

Он оказался высоким, как Паладон, но этим его сходство с моим другом ограничивалось. Монах был худым как скелет. Неровная каштановая шевелюра обрамляла узкое лицо, напоминавшее лисью морду. Изорванная, мятая, покрытая пятнами белая сутана смотрелась на монахе как саван. И все же, несмотря на худобу, чувствовалось, что Иаков полон энергии и сил. Его черные маленькие глазки с подозрением следили за каждым нашим движением. Когда Иса поднес свечу к его лицу, чтобы осмотреть зубы и язык, монах отдернул голову, и тюремщику пришлось приложить все свои силы, чтобы удержать его.

— Организм истощен, — тихо произнес Иса, — думаю, потому, что монахи едят одну овсяную кашу. Или он просто слишком долго постился. Глаза — здоровые. Взгляд сфокусированный. Воспалений нет. Помутнений не наблюдаю. Иаков, — ласково обратился он к монаху, — ты хорошо видишь?

— Лучше тебя, — четким, хорошо поставленным голосом ответил тот.

— А почему ты так груб? — вкрадчиво спросил Иса. Именно так он беседовал с душевнобольными пациентами в лечебнице.

— Потому что ты еретик и служишь язычникам вместе с этим иудеем, ну а я преисполнен благодати Святого Духа. Ты оказался в очень непростом положении, Иса. Да, я знаю, кто ты такой. Я видел тебя несколько раз в доме своего дяди. Итак, у тебя две серьезные проблемы. Первая: тебе нужно доказать, что я безумен. Это избавит эмират от необходимости меня казнить, а потом подавлять волнения. Кроме того, объяви ты меня сумасшедшим, и у властей появится правдоподобное объяснение моему поведению в мечети. Очень удобно, согласись? К несчастью для тебя, я столь же нормален, как и ты. Ты смог бы в этом легко убедиться, если бы просто поговорил со мной вместо того, чтобы осматривать и щупать. И имей в виду, признав меня сумасшедшим, ты нарушишь свою клятву Гиппократа. Вторая проблема — будущее твоей бессмертной души, которую ты рискуешь погубить. Ты христианин, и если поможешь моим гонителям и мучителям заткнуть мне рот, то перед лицом Господа ты назовешь ложью правду — ту правду, что я сказал в мечети, решив встать на путь мученичества.

— Если человек в здравом уме, то он ведет себя разумно, — вступил я в разговор, заметив, как обескуражили Ису слова монаха. — Но разумно ли мученичество? Какая из Божьих тварей станет добровольно искать смерти? Возьми любую религию, любое Священное Писание — все они запрещают самоубийство. В том числе и Ветхий Завет.

— Ах да… Разум… — протянул Иаков, — убогое прибежище натурфилософа, который в наивности своей верит, что оно сможет защитить его от всепроникающего света Святой истины. Я слышал о тебе, иудей и алхимик Самуил. Это ты отравил разум Паладона, соблазнив его дьявольскими науками. Это из-за тебя он вступил на путь поклонения Сатане, из-за тебя он обрек свою бессмертную душу на погибель. Да как у тебя хватает наглости ссылаться на Священное Писание? Впрочем, ты прав, самоубийство — смертный грех. Но я не собираюсь накладывать на себя руки. Солдат, который кидается в бой за короля, готов отдать жизнь за победу. Кто осмелится назвать павших в битве самоубийцами? Я сражаюсь за Господа нашего Иисуса Христа. Мое оружие — правда. И если мои враги убьют меня за правду, разве мою смерть можно будет назвать самоубийством? Моя смерть приблизит победу, ибо мой пример пробудит ото сна других. Ну а ты, иудей, можешь прятаться от истины и дальше, дело твое. Ее свет все равно отыщет тебя в Судный день.

— Прекрасная проповедь, Иаков, — не удержался я от похвалы. — Доводы у тебя сильные, однако твоя речь достойна крючкотвора-законника, а не приверженца истины. Одно дело, когда ты сам навлекаешь на себя смерть, и совсем другое, когда тебя лишает жизни другой человек. Человек, ищущий смерть, является самоубийцей. К каким именно средствам он прибегает для достижения этой цели, не так уж и важно. Ты сравниваешь себя с воином на поле битвы? Ни один из бойцов, в отличие от тебя, не мечтает о смерти в бою. Ты сердишься на нас, потому что боишься: вдруг мы помешаем тебе умереть и стать мучеником.

— Не умереть, а обрести жизнь вечную, Самуил, — улыбнулся Иаков. — У Христа мертвых нет, у Него все живые. Меня ждет отпущение грехов. Я упокоюсь со святыми. Чего бояться воину, если он знает, что в награду получит рай? Разве не разумно мечтать о таком? Хочешь обрести рай? Открой свое сердце Богу. Еще не поздно обратиться и присоединиться к нашей борьбе — даже тебе.

— Это тебе сказал Элдрик? — спросил я. — Вот он к чему тебя призывал…

— Нет, — насупил брови Иаков, — это Господь повелел мне пойти войной на еретиков. Все Его заповеди в Библии открыты для людских глаз. Элдрик — один из Его сотников, и он весьма и весьма одарен. Под его началом Божьи рати сразятся с чумой, которую проклятый Мухаммед обрушил на христианский мир. И я не единственный воин Божий. За мной придут другие: сперва по одному, по два, потом нас будут отряды и целые армии. Ты в состоянии это уразуметь? Я благодарю Бога. Я благодарю Его за оказанную мне честь внести свою малую лепту в грядущую победу. Как же ты, Иса, не видишь очевидного? Неужели ты настолько слеп? Настал предопределенный Богом час, когда правда восторжествует, врагов Христовой веры низвергнут во прах, а мы вернем то, что принадлежит нам по праву. Проснитесь же, вы оба! Пока не поздно, оставьте язычников, которым служите. С Божьей помощью нам будут не страшны уловки и хитрости дьявола.

— И кто же добудет эту победу, о которой ты говоришь? — спросил я. — Когда ты нес околесицу в мечети, то упомянул имя короля Альфонсо. Если Элдрик — сотник, то, получается, Альфонсо — полководец? Элдрик, случайно, не рассказал тебе о том, как устроено командование в вашей святой армии?

Иаков с подозрением посмотрел на меня.

— Что это ты постоянно поминаешь Элдрика? — спросил он и, немного подумав, рассмеялся. — Ну да, я понял. Думаешь, это он свел меня с ума? Ага, так оно и было. Он околдовал меня, пока жил у моего дяди, — монах презрительно фыркнул. — Слушайте, разберитесь, наконец, между собой, кого именно вы хотите перед собой видеть? Свинью из страны Гадаринской, одержимую легионом бесов[58], или наймита Кастилии? Как вы не можете понять, что я просто исполняю Божью волю? Хотите знать, кто мне отдавал приказания? Откройте Библию и почитайте — там все написано. Иса, у тебя должна быть Библия. В Псалтири и Новом Завете все сказано яснее ясного: «И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует». Откровение, глава девятнадцатая. «Иисус сказал им в ответ: берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем Моим… и многих прельстят. Также услышите о войнах и о военных слухах». Евангелие от Матфея, глава двадцать четвертая. «Восхвалятся святые во славе и возрадуются на ложах своих: величания Богу в гортани их и мечи обоюдоострые в руках их, чтобы совершить отмщение среди племен, обличение среди народов…» Псалом сто сорок девятый.

От каждой фразы Иса вздрагивал, словно от затрещины. Неожиданно он вскочил.

— Прошу меня простить, — проговорил он и спешно вышел.

Я жестом приказал тюремщику, чтобы тот присмотрел за Иаковом, и последовал за лекарем. Монах продолжал сыпать нам вслед цитатами из Библии.

— Этот человек в здравом уме, — промолвил Иса, когда мы оказались в коридоре. — Он ясно дал нам это понять. Признав его душевнобольным, я нарушу клятву.

— Есть разные формы безумия, — пожал плечами я.

— Тут совсем другое, — возразил Иса, — меня пугает то, насколько здраво он рассуждает. Его уверенность в собственной правоте. Его спокойствие. Пытаясь доказать в суде, что он сумасшедший, мы выставим себя на посмешище. В силе доводов он не уступает тебе.

— Согласен, но есть и отличие. Мои аргументы основываются на здравом смысле. У него — на Библии. Разве разумно всякий раз, принимая решение о том, как поступить, руководствоваться исключительно неким текстом, написанным в книге? А текст он воспринимает слишком буквально. И потому он опасен — как для самого себя, так и для окружающих.

— Ты забываешь, Самуил, что я тоже христианин, — понурил голову Иса. — Я часто беру в руки Библию и нахожу в ней утешение. Я тоже руководствуюсь ею, принимая решение о том, как поступить. Иисус учит нас быть милостивыми. Если бы я об этом забыл, то просто не смог бы лечить больных.

— Вы говорите о милосердии и доброте, а Иаков о войне. В этом вся разница.

— Похоже, действительно, все идет к войне, — тяжело вздохнул Иса. — Всю жизнь я пытался быть терпимым к другим. Я работаю в мусульманской лечебнице. Ты мой лучший друг, иудей. Я боюсь, что впереди нас ждет большая кровь. На севере монахи Клюни призывают франков идти на мавров. Теперь они уже в Кастилии. Мусульмане в Африке призывают отказаться от былой мягкости к иноверцам. Так, по крайней мере, рассказывают путешественники, которых мне доводилось лечить. Берберы в Марракеше настаивают на строгом следовании букве Корана и говорят, что вино надо запретить, а школы неоплатоников закрыть. Какая вообще разница — Библия или Коран? Какое кому дело, кто вдохновляет армию на бой, священник или факих? Грядет война. Армагеддон. Я боюсь того, что нас ждет, Самуил, очень боюсь. Я лекарь. Я знаю, что делать с безумцами. Я искренне верю в то, что сумасшествие излечимо. Но использовать веру ради того, чтобы стравливать людей друг с другом? Это же сущий кошмар! Иаков приводит меня в ужас, но не из-за своего безумия, а потому, что он полностью в здравом уме. Это меня и пугает больше всего.

— Не забывай, Иса, Иаков один — разочаровавшийся, озлобившийся на весь мир человек, который пытается дать выход своему недовольству с помощью религии. Его надо просто посадить под замок, и все — тогда он не будет опасен.

— А как ты посадишь под замок целую армию, Самуил? Ты слышал, он говорил об Элдрике. Ты видел, что среди монахов были норманны. Египетские лекари полагают, что в ядовитых испарениях обитают демоны, из-за которых происходят вспышки чумы. Так вот, ненависть — она вроде этих демонов. Если ею преисполнится один, то глазом не успеешь моргнуть, как он заразит ею других. Ты слышал, о чем он говорил? Он сказал, что за ним придут и другие. Нет, Самуил, прости, но сейчас я ничем не могу тебе помочь. Данный случай не имеет к медицине никакого отношения. Иаков никакой не сумасшедший. Я умываю руки. Господи Боже мой, — вдруг простонал он, — ну что я несу?

Пошатывающейся походкой Иса двинулся прочь. На душе у меня скребли кошки. Я не видел смысла продолжать разговор с Иаковом и приказал тюремщику отвести его обратно в камеру. Когда скованный монах проходил мимо, он удовлетворенно улыбнулся.


Поднявшись по ступенькам дворца, я принялся ждать у приемной Азиза. Наконец он закончил разговор со своим финансовым советником. Ефрем, елейно улыбнувшись мне, откланялся, и мы остались с принцем наедине.

— Ну, — спросил меня Азиз, — он безумен?

— Полагаю, да, — ответил я.

— Превосходно, — Азиз потер руки. — Я с огромным удовольствием с ним поговорю.

— Погоди, Азиз, его нельзя приводить на суд.

Принц нахмурился. Неожиданно я ощутил навалившуюся на меня усталость.

— Его надо судить заочно. Я… я могу свидетельствовать о его недееспособности. Безумии. О чем угодно. Открытого суда допускать нельзя.

— У меня нет выбора, — развел руками Азиз. — Эмир объявил о том, что лично будет присутствовать. Он хочет увидеть, как я веду допрос, выношу вердикт… Да и не только он. На суд явится верховный факих и другие уважаемые представители уммы. Мы проявим милосердие — на это есть согласие эмира. Твоим доводам вняли. Выбор сделан в пользу заключения под стражу. Казни не будет. Но почему ты против того, чтобы приводить монаха на суд?

Я приложил все силы, чтобы объяснить, какие это сулит опасности. Я сказал, что Иаков производит впечатление здорового человека. Что он бегло цитирует Священное Писание. Что он раз за разом будет повторять те богохульные речи, что уже один раз прозвучали в мечети. Что он настроит против себя всех присутствующих на суде. Что он заставит Азиза вынести ему смертный приговор. — Иаков приведет в ярость эмира, верховного факиха, умму и, главное тебя, Азиз. Он не оставит вам выбора.

В конце концов у принца лопнуло терпение, и он заявил мне, что напрасно тратит со мной время. Мол, мне лучше вернуться к своим книгам и снадобьям, а государственными делами он будет заниматься сам.

Еле переставляя ноги, я вышел вон. За дверями ждал Ефрем.

— Насколько я могу судить, встреча прошла не слишком удачно, — мило улыбнулся он мне. — Если я могу чем-нибудь помочь, друг мой, например замолвить словечко, вы только скажите. — Чуть поклонившись, он проскользнул к Азизу.


Иакова предали смерти на базарной площади. На казнь мы с Паладоном не пошли, в отличие, как это ни странно, от лекаря Исы. Увиденное столь сильно его потрясло, что он еще три дня после этого не появлялся в лечебнице. Чтобы его там подменить, мне пришлось пренебречь своими делами во дворце.

Христиане восприняли казнь далеко не столь болезненно, как я опасался. По большей части они считали содеянное монахом ужасным и сочли приговор справедливым. Пожалуй, они хотели побыстрее забыть обо всем случившемся. Мусульмане в подавляющей массе своей не держали зла на христиан, полагая, что богохульник был одиночкой, который получил по заслугам.

Так или иначе, Азиз решил не рисковать. Впечатлившись красноречием Иакова, которое тот продемонстрировал в суде во время перекрестного допроса, принц приказал сломать ему челюсть, чтобы монах не мог своими речами смущать во время казни толпу.

На этом в истории могла быть поставлена точка. Со временем все забылось бы. Однако на следующей неделе во время пятничной молитвы в старой соборной мечети еще один монах, который проник внутрь, переодевшись мусульманином, подобно Иакову обрушился на Пророка с поношениями и хулой. Его тоже приговорили к пыткам и сожжению.

На этот раз умма выразила явное недовольство. Небольшая группа мусульман отправилась в христианский квартал, где принялась закидывать камнями лавки торговцев, пока Азиз не отправил конницу, положившую конец этим бесчинствам. Затем принц решил обрушить удар на горный монастырь, который полагал главным источником всех бед и гнездилищем богохульников. Он отправил туда войска, но оказалось, что в монастыре нет ни одной живой души. Предав его огню, солдаты вернулись в город с пустыми руками.

В следующую пятницу в двух мечетях на окраине города опять приключилась беда. В одном случае монах, в другом — монахиня снова во время молитвы принялись поносить ислам и Пророка. Виновных предали суду и сожгли. Во избежание погромов Азиз отправил войска с приказом оцепить христианский квартал. Не в силах пробиться сквозь ряды солдат и отомстить обидчикам, разозленная толпа мусульман отправилась в еврейский квартал и подожгла синагогу. Азиз ввел в городе комендантский час.

Это не предотвратило дальнейших происшествий. В центральной городской бане кто-то ударил ножом купца-христианина. Он, к счастью, выжил, мы с лекарем Исой успели его вовремя прооперировать. На следующий день группа молодчиков-христиан забила насмерть мусульманскую семью, державшую прачечную неподалеку от христианского квартала. На это раз толпа мусульман прорвала выставленное Азизом оцепление и сожгла часовню. Солдаты не стали вмешиваться и просто наблюдали за происходящим. Скорее всего, их напугал размер толпы. Погромщики же истолковали бездействие войск как разрешение властей творить все, что вздумается. Начиная с этого момента события вышли из-под контроля.

С наступлением темноты улицы, в нарушение комендантского часа, наполнялись бандами христиан и мусульман. Были новые жертвы и новые поджоги. В еврейском квартале изнасиловали дочку раввина. Христиане обвиняли мусульман, мусульмане — христиан. Виновных так и не нашли.

Эмир, вызвав к себе епископа, верховного раввина и главного факиха, приказал им подписать совместное обращение к народу, осуждающее бесчинства. Документ призывал и евреев, и христиан, и мусульман жить в мире со своими соседями, ссылаясь на давние традиции веротерпимости, бытовавшие в нашем эмирате. В обращении говорилось, что с теми, кто сеет ненависть к иноверцам, разговор будет короткий.

Однако время было упущено. Пока эмир беседовал с раввином, епископом и факихом, шестеро христианских монахов ворвались в маленькую мечеть неподалеку от городских ворот, связали муллу, осквернили михраб, а потом, взяв с минбара Коран, испражнились на святую для каждого мусульманина книгу. На полу молитвенной залы они нацарапали изображение Мухаммеда, пририсовав ему фаллос и рога. Каким-то образом мулле удалось сбежать и позвать на помощь. Двух монахов собравшаяся толпа разорвала на клочки, а четверо сдались подоспевшему конному патрулю. Один из монахов оказался братом Иакова Лукасом.

Их пытали в застенках эмира. Азиз, председательствовавший на суде, куда явилось почти все мусульманское население города, зачитал полученные признательные показания. За городскими волнениями стояла Кастилия. Азиз сообщил о заговоре, задуманном слугой Альфонсо Элдриком и братьями Иаковом и Лукасом, которые на протяжении многих лет шпионили в Мишкате, находясь на службе Кастилии. Целью заговора было восстание, а чтобы оно вспыхнуло, братья сеяли ненависть между христианами, иудеями и мусульманами. Весь последний год Иаков прожил в монастыре, забивая доверчивой братии головы, суля рай и прощение совершенных на земле грехов. Этим монахам предстояло стать факелами, от которых должно было заняться пламя войны. Сочувствовавшие им христиане лишь ждали сигнала к мятежу.

Азиз на суде обратился к мусульманам с зажигательной речью:

— Неужели вы думаете, что эти съежившиеся от страха мерзавцы, которых вы видите перед собой, действовали в одиночку? Их сторонники, что живут в нашем городе, долгие годы плели заговоры. Кто знает, сколько на самом деле христиан на их стороне? Кто знает, какие злодейства они успели замыслить и сотворить, пока мы в наивности своей наслаждались сладким сном доверчивости и терпимости? Бдите, жители Мишката, ибо среди нас враги. Они могут быть нашими соседями, с которыми мы здороваемся как с друзьями каждый день по дороге на базар. Они могут быть купцами, у которых мы покупаем товары. Это неблагодарные твари, пользующиеся нашим расположением и доверием. Мы думали, что они преданы нам, но они служат Кастилии. Братья! Жители Мишката! Нам надо отыскать предателей, всех до последнего, и пока мы этого не сделаем, нам не будет покоя. А когда мы их найдем, то покараем их так же, как и четырех злодеев, которые перед вами, и помощью в том нам будут ножи, крючья и пламя. И мы не остановимся, пока не отчистим наш город от врагов-христиан.

Сразу после оглашения вердикта горожане, разметав стражу, схватили четырех приговоренных монахов и потащили их на центральную площадь. Не дожидаясь палачей, толпа четвертовала осужденных и предала их останки огню.

Азиз наблюдал за всем этим с крыши суда. Он отмел предложения военачальников остановить толпу, направлявшуюся в христианский квартал. Принц стоял и смотрел.

Я не знаю, придумал ли Азиз все сам, или его кто-то надоумил, но в этот день он совершил переворот. Благодаря политике расчетливого невмешательства он подгреб под себя всю власть в государстве. Начиная с этого момента Абу лишь именовался эмиром, а на деле правил визирь.

В ту ночь небо сделалось красным от горящих церквей и купеческих особняков. Первым делом сожгли дом Тоскания, принадлежавший теперь Паладону, поскольку там некогда жили Иаков и Лукас. Паладона не тронули только потому, что в этот момент он был в пещере и, как обычно, трудился над своей мечетью. Толпа не думала униматься. Она не пощадила ни одного христианского дома — ни богатого, ни бедного.

Азиз отправил на улицы патрули только с рассветом. Официального подсчета жертв никто не проводил. По меньшей мере сотню христиан забили до смерти. Именно столько трупов мы с Исой насчитали в мертвецкой нашей лечебницы. Скорее всего, погибших было гораздо больше. Немало христианок подверглись надругательству. Все дома и лавки были разграблены. Мусульмане в родном Мишкате вели себя словно солдаты, захватившие вражеский город во время войны.

Когда все было кончено, Азиз отправился в особняк Салима. Там он поднялся в покои Айши. Он практически не дал ей времени на сборы. В сопровождении лишь двух ее рабынь Айшу отправили во дворец, где Азиз поместил ее в гарем эмира, поручив заботу о ней Джанифе. Айша умоляла брата дозволить ей увидеться с Паладоном, но принц сказал, что поговорит с ней о браке в более подходящее время. После этого Азиз ушел.

Паладон узнал о случившемся, только когда завершил работу и, как обычно, отправился в медресе на урок с верховным факихом. Поскольку моему другу официально разрешили принять ислам, ему очень хотелось обсудить, как к этому лучше подготовиться. В медресе его не пустили. Он долго молотил кулаками и ногами в ворота, которые захлопнули прямо перед его носом. В конце концов вышел старый ключник, который протянул ему письмо. Верховный факих с сожалением извещал, что разрешение на переход в ислам было отозвано в связи с печально известными волнениями в городе. В данный момент неуместно принимать в состав уммы человека, являющегося родственником двух преступников, казненных за богохульство и прочие злодеяния. Аллах милосерден. Паладон самоотверженно трудится над возведением мечети. Пусть он продолжает работать и дальше, не забывая при этом о молитвах. Со временем, возможно, его прошение о переходе в ислам будет пересмотрено. Письмо заканчивалось восхвалением милости и милосердия Аллаха и его пророка Мухаммеда.

Паладон стремглав кинулся к особняку Салима. Растолкав слуг, он взлетел вверх по лестнице, ворвался в покои Айши и обнаружил, что там никого нет.

Тогда он и узнал, что сделал Азиз.


Я натолкнулся на Паладона ближе к полуночи. Он сидел, понурившись, у фонтана и остановившимся взглядом смотрел на отражающуюся в воде луну. Рядом с ним стояла закрытая бутыль вина. Когда я подошел и сел рядом, он едва удостоил меня кивком.

В окнах домов — ни огонечка. Слуги и рабы жались по комнатам, как, собственно, и многие жители Мишката. Всему виной волнения. В ночном воздухе более не слышался перестук молотков, доносившихся со стороны скалы, где строилась мечеть. Умолкли даже сверчки. Тишину нарушали лишь крики солдат, патрулировавших пустые улицы, да звяканье доспехов и сбруй проезжавших конных разъездов.

— Ты знаешь, где она? — спросил Паладон, когда луна зашла за облака и водная гладь подернулась рябью.

— Она в гареме эмира. Я видел ее, когда приходил делать осмотр. Она просила передать, что всегда будет тебя любить. Она… она в безопасности, Паладон. Рассержена. Опечалена. Немного испугана.

— Значит, гарем эмира. Да, проникнуть туда через окно будет не очень просто. Верно я говорю?

— Очень тебе не советую этого делать. — Мне казалось, что мое сердце вот-вот разорвется на части.

Мой друг кинул в фонтан камешек и стал смотреть, как по воде идут круги. Когда они исчезли, Паладон произнес:

— Похоже, тебе придется стать посредником, Самуил.

— Похоже, что так.

— Тебе придется лгать Азизу. Сейчас нельзя портить с ним отношения. Если ты вызовешь его неудовольствие, тогда ты никому ничем не сможешь помочь.

Я согласно кивнул.

— Лучше всего нам с тобой разыграть ссору. Можешь ругать и поносить меня как хочешь. Докажи тем самым ему свою верность. Встречаться будем тайно. Иначе Азиз запретит тебе видеться с ней. Либо спрячет Айшу там, где мы ее уже никогда не найдем.

— Я все хорошо обдумаю и составлю план действий, — пообещал я.

— Милый, славный Самуил, — улыбнулся Паладон. — Где бы мы сейчас все были, не найди мы тебя тогда на смоковнице. Помнишь тот день?

— Я его никогда не забуду, — ответил я.

— Я не сдамся, — сдвинул брови Паладон, — никогда. Я не отступлю. Ты это понимаешь?

— Да, — ответил я и накинул на голову капюшон. Мне не хотелось, чтобы друг видел мои слезы.

— Прохладно. Впрочем, с холодом нам поможет справиться вино, — изрек Паладон.

Однако он так и не взял бутылку в руки. Я тоже не притронулся к ней. Мы сидели у фонтана в молчании, дожидаясь, когда из-за облаков покажется луна.


ПОСРЕДНИК Аль-Андалус, 1080–1086 годы

Повествование

В котором я рассказываю о том, как в Андалусию прибыл африканец и как ему предложили руку принцессы.


Стоило Элдрику узнать о мученичестве Иакова, как он тут же кинулся в Рим. Его пламенные речи воодушевили кардиналов, и вскоре папскую буллу соответствующего содержания уже зачитывали с амвонов церквей всего христианского мира. Ярость, которую она разожгла, вылилась в целую серию погромов, прокатившихся по всей Европе. Поскольку мусульман под рукой не оказалось, били евреев. По городам и селам бродили странствующие проповедники, суля простолюдинам прощение грехов, если те отправятся на войну с маврами. Франкские короли, завидовавшие богатствам мусульманских стран, усмотрели в происходящем возможность расширить свои владения, а Папа Римский под давлением фанатиков вроде Элдрика начал склоняться к мысли об объявлении священной войны против врагов христианской веры. Из уст в уста передавались слухи о чудовищной «мишкатской резне», масштабы которой сильно преувеличивались. Людей звали отомстить за избиение мишкатских христиан. Пламя ненависти разгоралось все жарче, не желая угасать. Именно это пламя породило Крестовые походы. Именно оно гнало и гонит норманнских искателей приключений в Испанию. Оно заставляет целые армии отправляться к берегам Леванта[59]. Орда франкских монахов и рыцарей учинила резню в Дамаске и разграбила его. Сейчас, когда я пишу эти строки, она движется на Иерусалим.

Если Иаков в настоящий момент сидит одесную Господа Бога, он должен быть очень доволен. Элдрик тоже не остался без награды. Его посвятили в сан епископа, а вскоре после этого сделали кардиналом в Ватикане. Через некоторое время Папа назначил его своим легатом в Испании, наделив при этом неограниченными полномочиями.

Впрочем, власти нашего эмирата были в первую очередь озабоченны другим вопросом: как отреагирует на случившееся Альфонсо, армии которого находились совсем рядом — в Толедо. Когда- то мы были мирной страной торговцев и купцов. Этому времени пришел конец. Ремесленникам и даже ювелирам приказали переделать мастерские в кузни, чтобы ковать доспехи и оружие. Всем юношам старше пятнадцати лет и мужчинам моложе сорока велели явиться в лагеря для военной подготовки и казармы, которые Азиз в спешном порядке возводил на равнине. Те, что помоложе, учились воинскому искусству в школах. Теперь в медресе и даже в синагогах слышалось рявканье приказов. Эхом им звучали робкие ответы мальчиков, которые еще совсем недавно готовились стать факихами и раввинами. Теперь же они учились управляться с копьями. Христианский квартал оцепили. Там были введены законы военного времени. Каждый день мы узнавали о разоблачении новых заговоров. Застенки под дворцом были под завязку набиты подозреваемыми в измене. Множество христианских семьей, причем даже те, чьи предки на протяжении многих поколений жили в Мишкате, тайком, оставив все нажитое, под покровом ночи бежали из города. В надежде на лучшее они отправлялись в Толедо. То немногое, что им удавалось унести с собой, отбирали стерегущие границу войска.

Меня освободили от воинской повинности, поскольку я был дворцовым лекарем. Освобождение получил и Паладон эмиру по-прежнему требовалась прекрасная мечеть. При этом половину рабочих у моего друга забрали, отправив их на горные перевалы укреплять старые крепости и строить новые. Исе повезло меньше. Кто-то из лекарей написал кади донос на христианина, возглавляющего мусульманскую больницу. В итоге лекарю велели сдать ключи своему заместителю, а самому отправляться в один из военных лагерей — служить костоправом и цирюльником. Смещение с должности Иса воспринял с большим достоинством. Он утешал себя мыслью, что выпавшее на его долю все же лучше тюремной камеры. Поначалу мне стало жалко душевнобольных, лишившихся такого чуткого лекаря, а потом подумалось, что сейчас в Мишкате не осталось ни одного человека в здравом уме.

Паника улеглась месяца через три, когда стало окончательно ясно, что король Альфонсо не собирается вторгаться в Мишкат. Да и зачем ему было тратить на это силы? Он уже и так добился того, чего хотел. О былом порядке в нашем эмирате остались одни воспоминания, казна опустошена, а согласие и мир, в котором жили иудеи, мусульмане и христиане, утрачены навсегда. И все это мы сотворили сами, своими собственными руками. Теперь мы не представляли никакой угрозы, и Альфонсо мог сосредоточиться на андалусских эмиратах покрупнее. За полтора года до этого он совершил набег на Севилью и дошел аж до Тарифы, прежде чем повернул назад. Теперь же он направил свои армии на восток, собираясь осадить Сарагосу.

Только тогда андалусские эмиры, словно бы пробудившись от блаженного сна, неожиданно осознали всю уязвимость своего положения. Наконец удалось создать альянс, необходимость которого была очевидна Салиму еще много лет назад. Но кто же его возглавил? Один из андалусских эмиров? Увы, нет. Правитель Севильи аль-Мутамид пригласил к себе в столицу трех других эмиров. Однако прибывшие на встречу эмиры Гранады и Бадахоса не желали видеть во главе союза аль-Мутамида — слишком уж они ему не доверяли. Они предпочли нейтральную фигуру. Вопреки всякому здравому смыслу они убедили правителя Севильи обратиться за помощью к африканцу по имени Юсуф ибн Ташфин, бывшему пастуху, который последние сорок лет занимался созданием могущественной империи, занимавшей большую часть Марокко и Магриба.

На тот момент Юсуфу исполнилось восемьдесят лет. Наши эмиры наивно полагали, что в силу своего преклонного возраста Юсуф проявит на переговорах гибкость и уступчивость. Они не подозревали, что, несмотря на возраст, старик обладал энергией и ясностью ума, которые бы сделали честь любому молодому полководцу. В нем причудливо сочетались истовая вера, алчность и осознание того, что срок, отмеренный ему в этом мире, скоро подойдет к концу. Алчность питала его неуемные аппетиты, вера оправдывала безграничное честолюбие, а преклонные года порождали неодолимое желание захватить как можно больше земель, прежде чем за ним придет смерть. Еще в юном возрасте, когда Юсуф был мальчиком, пасшим овец в Атласских горах, он вместе со всем своим племенем принял одну из аскетических форм ислама. В результате бесчисленных военных походов именно ее он и навязал остальным народам, проживавшим в землях, протянувшихся от южной Сахары до самого Гибралтара. Поскольку дальше на восток его не пустили Фатимиды[60], Юсуф устремил свой взгляд за пролив, туда, где лежали тучные и развращенные эмираты Андалусии. Он жаждал их богатств и презирал тамошний образ жизни, полагая его безнравственным. Приглашение аль-Мутамида заключить военный союз против испанских христиан пришлось ему как нельзя кстати.

Юсуф отплыл на корабле из Африки и, сойдя на берег в Альхесирасе, двинулся в глубь Пиренейского полуострова. Орда, что он привел с собой, стояла из воинов — сплошь неграмотных хозяев пустынь. Лица их были почти полностью скрыты синими тюрбанами, виднелись лишь глаза, в которых горела жажда священной войны. Они именовали себя альморавидами и поклялись посвятить свою жизнь джихаду.

Прибыв в Севилью, Юсуф без всякого почтения объявил, что ждет аль-Мутамида и всех остальных правителей Андалусии у себя в лагере, который он разбил у городских стен. Он вел себя как халиф, властитель всех мусульман, и никто из наших эмиров не осмелился ему перечить. Каждый из них был подобен утопающему, который вдруг осознал, что бревно, за которое он цеплялся, чтобы не пойти ко дну, оказалось голодным крокодилом. Прозрение наступило слишком поздно.

Когда послание Юсуфа доставили в Мишкат, я сидел в покоях Азиза и своими глазами увидел, какое впечатление оно произвело на наших правителей.


На первый взгляд я, как и прежде, оставался едва ли не самым близким другом принца. После того как я чуть ли не на коленях принялся вымаливать прощение за глупость, которую проявил в деле с Иаковом, Азиз сменил гнев на милость. Свою роль сыграло и то, что я во всем винил Паладона. Он, мол, только притворялся, что был возмущен злодеянием своего двоюродного брата, а на самом деле хотел всеми правдами и неправдами спасти ему жизнь. Не кто иной, как Паладон, попросил меня убедить принца, что Иаков сумасшедший, а не наймит Кастилии. Как же мудр, прозорлив и умен Азиз! Именно он обо всем догадался и вывел богохульника на чистую воду. Именно благодаря умелым, решительным действиям Азиза у меня открылись глаза. Теперь-то я вижу, кто такой на самом деле Паладон! Себялюбивый лицемер, пролаза и приспособленец, решивший хитростью породниться с правящей семьей. Ему удалось ввести в заблуждение Азиза, его отца Салима и даже Айшу! Нет, он никогда ее на самом деле не любил, его привлекало только ее состояние и положение.

Я хорошо знал, как польстить принцу. Я научился ублажать Азиза медоточивыми речами, когда мы с ним еще были любовниками. В те времена мне хотелось лишь одного — бесконечно его радовать. Теперь, когда волею судьбы мне пришлось стать лизоблюдом и подхалимом, это умение пришлось как нельзя кстати.

Я восхищался Азизом, вовремя сумевшим раскусить Паладона. Как вообще можно доверять беспринципному человеку, который ради денег готов отречься от своей веры? Как же я признателен Азизу — благодаря его проницательности мне наконец самому удалось разглядеть, чего стоит Паладон. Все! Кончено! Я больше не желаю иметь ничего общего с этим мерзавцем.

Принц купился. В то время любые поношения Паладона звучали для него словно музыка. Так уж устроен человек: если ты с кем-то дурно обошелся, то после пытаешься заглушить голос совести тем, что распаляешь в себе ненависть к тому, кто пострадал от тебя. Азиз не стал исключением. Он возненавидел своего бывшего товарища столь же сильно, как когда-то любил. Его особенно раздражало то, что он ничего не мог поделать с Паладоном, работавшим на строительстве мечети, о которой мечтал эмир. Если бы не это, Азиз непременно отправил бы его за решетку, как и многих других христиан.

Азиз находил утешение в насмешках и глумлении над своим бывшим другом. Ефрем же буквально каждый день представлял принцу новые свидетельства низости Паладона. «Если бы я сам не был иудеем, — с усмешкой говорил Ефрем принцу, — я бы заподозрил, что кто-то из предков Паладона явно принадлежал к нашему племени. Я только что просмотрел отчеты о расходах на строительство. Оказывается, Паладон платит искусным мастерам меньше, чем я — писарям в казначействе. Однако денег на строительство он требует все больше и больше. Куца же, спрашивается, они утекают?» В другой раз Ефрем принимался рассуждать о непомерном тщеславии Паладона: «Только представьте, повелитель, сегодня он решил спросить совета у арабских камнерезов, куда лучше в мечети поставить свою собственную статую. Естественно, мусульмане объяснили ему, что изображения идолов в мечети неуместны. Вообразите, в какое смятение пришел бедняга Паладон, услышав эти слова!» Подобные речи и порочащие намеки приводили Азиза в восторг, и он хохотал до слез. Чтобы не отставать от Ефрема, мне приходилось веселить принца собственными клеветническими измышлениями о друге.

Вскоре Ефрем обнаружил, что Азиза радуют также и шутки надо мной. Принц с Ефремом взяли за манеру именовать меня «философом» и «волхвом». Порой Ефрем спрашивал меня с притворной серьезностью: «Самуил, мы с визирем совещались, как бы нам изыскать средства, чтобы пополнить казну. (Надо сказать, что о казне он не врал: из-за военных расходов запасы золота таяли, как снег по весне.) Конечно, я могу договориться о ссудах, но я вдруг подумал, а что, если есть способ понадежнее? Принц сказал мне, что ты открыл тайну философского камня. Мы тут как раз недавно обсуждали, а не учредить ли нам министерство алхимии. В результате работ по строительству мечети у нас образовалась целая гора гранитного щебня. Может, возглавишь министерство и превратишь хотя бы немного этого щебня в золото?»

Когда я со всей серьезностью принимался во всех подробностях объяснять, насколько сложное дело они мне предлагают, Азиз с Ефремом некоторое время слушали меня, стараясь сохранять непроницаемые выражения лиц, но потом принц не выдерживал и с визгливым смехом заключал меня в объятия.

— Да он тебя дразнит, дурак! — говорил мне он.

А потом они хохотали, глядя, как я краснею от гнева.

Попробуй сам представить, читатель, каково мне было! Человек, которого я некогда любил больше жизни, глумился и насмехался надо мной. Впрочем, должен признать, мои чувства к нему окончательно не угасли. Они, словно незаживающая язва, мучили меня, несмотря на все мое отвращение к ужасным преступлениям, которые совершил принц. Каждый день мне приходилось напоминать себе о пелене, что пала с моих глаз. Я больше не мог оправдывать его глупости и безрассудства. Я понимал, что если хочу помочь Паладону и Айше, то должен относиться к Азизу как к врагу.

Но каким же милым он был врагом! Порой, когда я видел, как он, опершись головой на руку, склоняется над столом, я начинал любоваться его улыбкой на алых губах и его черными как смоль локонами, залитыми солнечным светом. В такие моменты мне казалось, что я люблю его с прежней силой. Если бы он всегда обходился со мной жестоко и бессердечно, мне было бы гораздо легче, однако порой, особенно когда мы с Азизом оставались наедине, он приветливо, совсем как в старые добрые времена, начинал расспрашивать о моей матушке или о каких-то моих делах. Принц всегда был рад проявить широту души, если это не задевало его личных интересов. Порой он просил меня о помощи — например, в запутанных вопросах дипломатии или же, когда верховный факих начинал возражать, ссылаясь на Коран, против того или иного нового закона. Силясь понять мои объяснения, принц устремлял на меня взгляд ясных глаз и хмурил брови. Когда же наконец ему это удавалось, он расплывался в довольной улыбке. В эти моменты я не мог не вспоминать те чудесные времена, когда мы были мальчишками и я помогал ему с математикой.

В эти мгновения меня снедало искушение поверить, что передо мной невинный впечатлительный юноша, которого беспринципные советники вынудили пойти против своей совести, заставив свернуть на путь зла. Тут мне приходилось напомнить самому себе, что если Ефрем и прочие советники и были стервятниками, то допустил их в наш эмират не кто иной, как Азиз. Они никогда не пришли бы к власти, если бы не тщеславие, честолюбие, бессердечие и себялюбие принца. Винить во всем следовало его, и только его.

Всякий раз, чтобы не оплошать, мне приходилось бороться в душе с самим собой. Я всегда должен был оставаться начеку, чтобы не дать чувствам ослепить себя и заставить забыть об окружавших меня опасностях. Моим оружием теперь стала любовь, точнее, любовь притворная. Пока Азиз продолжал считать меня ослепшим от страсти и безгранично преданным ему, я мог оставаться в его свите. Я понимал, что если хоть раз дам волю своим чувствам, то тем самым все погублю. Азиз или, вернее, проницательный Ефрем сразу заподозрит измену.

Поэтому я даже поощрял шутки и глумление над собой. Разыгрывать шута было легче, чем предавать единственного оставшегося друга. А ведь именно это я и делал всякий раз, когда поносил его. В роли шута имелось еще одно неоспоримое преимущество. Шут — как пес: стоит тебе отвлечься от него на мгновение, и ты тут же забываешь о его существовании. Порой Азиз и Ефрем беседовали часами, не обращая на меня совершенно никакого внимания. Так я многое узнал о действиях Азиза и его приспешников. Соглядатаи Ефрема были повсюду, а по улицам рыскала тайная сыскная служба. На самом деле не такой уж она была и тайной, поскольку Ефрему хотелось держать людей в страхе. Однако, зная заблаговременно о планах Ефрема, мне удавалось пусть и редко, но все же встречаться с Паладоном, и при этом я был более или менее уверен, что нас с другом не застанут врасплох. Обычно же мы общались с ним посредством записок и писем, которые прятали в заранее оговоренных местах.

Айша и Паладон обменивались через меня письмами, если не ежедневно, то по меньшей мере четыре-пять раз в неделю. Я ни разу не заглянул в их послания, но видел, как они их читают. По слезам в глазах и улыбкам на их лицах можно было без труда догадаться, что разлука не ослабила их чувства. Нет, наоборот, пламя любви разгорелось еще жарче. Всякий раз, беседуя с ними, я твердил, что нельзя оставлять надежды на лучшее. Настанет день, и я придумаю, как свести их вместе. Снова и снова я повторял, что творящееся в эмирате безумие когда-нибудь сойдет на нет. Я не видел к тому ни малейших предпосылок, однако они хотели верить в лучшее, и мне казалось, что вера, которую я поддерживал в них, хоть немного облегчает им муки вынужденной разлуки.

Айше было тяжелее, чем Паладону. Он-то мог забыться, уйдя в работу, а его бедная возлюбленная была обречена на изнуряющее безделье в обществе легкомысленных наложниц, чей смех и пустые разговоры лишь усиливали ее горе. Всякий раз она ждала моего появления с таким же нетерпением, как когда-то самого Паладона, поскольку я был единственным, кому она могла доверять. При этом нам было нельзя забывать о бдительности. Гордость не позволяла Айше жаловаться наложницам на свою горькую долю. Кроме того, имелась и другая причина, в силу которой возлюбленная Паладона предпочитала держать рот на замке. Она прекрасно понимала, что слухи и сплетни быстро распространяются и легко просачиваются за пределы гарема. Молчаливые евнухи, сновавшие с чашами, наполненными щербетом, и рабыни, стоявшие на коленях у станков, на которых наложницы ткали гобелены, обладали острым слухом. Тайны и секреты, передававшиеся шепотом в гареме, нередко уже на следующий день обсуждал весь базар. Из года в год жители нашего города с удовольствием пересказывали истории о мужской силе Абу и сплетни об интригах ревнивиц, боровшихся друг с другом за внимание эмира. Сам эмир ничего против этого не имел, поскольку видел в этом признак народной любви. Теперь же и самая невинная вскользь брошенная фраза могла превратиться в нелепый слух с чудовищными последствиями. Даже в самом дворце нельзя было с уверенностью назвать всех, кто наушничал Азизу и Ефрему. С Айшой мы говорили мало и только по-гречески. Я притворялся, будто учу ее этому языку.

В итоге нас разоблачил не враг, а друг. Однажды после того, как я закончил с делами в гареме, меня вызвала к себе Джанифа. Возлежавшую на подушках сестру эмира обмахивала опахалом старая служанка.

— Отдавай, — бросила Джанифа.

Я притворился, будто не понял ее.

— Я о письме, Самуил. Куда ты его спрятал? В суму? В рукав? Куда-то в халат. У вас с Айшой ловкие пальчики, а зрение у меня не то, что прежде, иначе я бы разглядела, куда ты его дел.

Я возмутился, сказав, что Айша просто дала мне невинный список фруктов и сластей, попросив купить их на базаре, и госпоже Джанифе совершенно не о чем беспокоиться.

— Отдай письмо, Самуил. Не отдашь — позову стражу, и тебя обыщут. Для этого мне достаточно хлопнуть в ладоши, но сейчас слишком жарко, и мне лень. И вообще, согласись, лучше нам всем вести себя благоразумно. Мария опекает меня давно и прекрасно знает, в какие моменты ей следует становиться глухой и безмозглой.

Старая христианская служанка одарила меня беззубой улыбкой. Я наклонился и приподнял край халата.

— Так ты его спрятал в туфлю, — удовлетворенно кивнула Джанифа, не сводившая с меня спокойного взгляда. — Умно.

Поднеся к носу увеличительное стекло, Джанифа молча принялась читать письмо. Я с ужасом смотрел, как ее губы недовольно кривятся, а лицо заливает румянец, свидетельствовавший о переполнявшем ее гневе.

— Дрянь, дрянь поганая, — пробормотала она. — Жаль, что он уже вырос. Иначе приказала бы его хорошенько выдрать.

У меня словно гора с плеч свалилась. Я понял, что она злится на Азиза, а не на Паладона. Я заметил, что в ее глазах блеснули слезы.

— Бедная, несчастная девочка, — продолжила Джанифа. — Надо отдать ей должное, писать она умеет. Как же это ужасно. Если бы Салим узнал… Он, наверное, сейчас волчком вертится в своей могиле. Он же дал благословение на брак?

— Да, при условии, что Азиз даст согласие, а Паладон примет ислам, — ответил я.

— Тварь, ну какая же тварь, — покачала головой Джанифа. — У меня просто нет слов. И как Абу его терпит после всего того зла, что он причинил нашему эмирату? Впрочем, я, пожалуй, догадываюсь. У моего брата нет выбора — Азиз пользуется поддержкой уммы, а еще вдобавок ко всему прекрасно ладит с верховным факихом. Плакать хочется, — тяжело вздохнула она.

В изумлении я воззрился на нее, никак не ожидая обрести в гареме столь влиятельного союзника.

— Бери письмо и передавай обоим от меня привет. Хотя нет, лучше не надо. Пусть думают, будто я ничего не знаю.

— Неужели ничего нельзя сделать? — набравшись храбрости, спросил я.

— Увы, Самуил, пока нет. Я могла бы поговорить с Абу, но сейчас от этого не будет никакого толку он слишком занят государственными делами, чтобы еще тратить время на сердечные переживания своей внучатой племянницы. Кроме того, Азиз пытается убедить его отдать Айшу замуж за правителя, с которым мы могли бы заключить союз. Абу считает эту мысль здравой — вот только жениха ей пока подходящего не нашли. Мужчинам всегда было плевать на наши чувства. Фу, я так разозлилась, что у меня, кажется, поднимается температура. Возможно, тебе придется еще раз отворить мне кровь. Слава Аллаху, что Он послал нам тебя, Самуил. Пока держи ухо востро и смотри во все глаза. Если я смогу чем-нибудь помочь, то непременно помогу. И будь осторожен. Если мне удалось сегодня тебя подловить, значит, это под силу и другим. Рассказывай мне обо всем. Считай, что у тебя есть мое благословение, если оно хоть что-нибудь да стоит.

— Было бы так здорово устроить им встречу, — кинул я пробный камень.

— А вот теперь мне кажется, что ты рехнулся, — фыркнула она. — И как я, по-твоему, это сделаю?

— Вы правы, это невозможно, — я опустил взгляд.

— Вот именно, — она странно посмотрела на меня. — Как тебе вообще пришла в голову столь безумная мысль?

— Простите, госпожа Джанифа, мне не стоило и заикаться об этом. Я мечтаю о несбыточном.

— И все же ты заикнулся. То есть ты считаешь, что я могу устроить подобную встречу?

— Нет, госпожа Джанифа, как вы совершенно верно отметили, это немыслимо.

— Значит, говорить больше не о чем? — с подозрением спросила она и прищурилась.

— Ну конечно, госпожа Джанифа. Пытаться организовать подобное свидание — безумие чистой воды. Это безрассудно и опасно.

— Это с тобой, Самуил, опасно иметь дело, — проворчала Джанифа. — Ступай лучше подобру-поздорову, пока я не подумала, что ты пытаешься меня околдовать.

Я с радостью увидел, что она улыбается, и ушел от Джанифы, ликуя.

Теперь у нас во дворце появился человек, на которого можно положиться, а значит — появилась надежда. При этом меня не на шутку встревожили новости о планах Азиза выдать Айшу замуж. Я решил пока ничего не говорить влюбленным, они и без того чувствовали себя несчастными. К тому же я понимал: мне надо еще больше втереться в доверие Азизу, чтобы он начал делиться со мной своими планами. Не исключено, что, когда Джанифа узнает о том, за кого хотят выдать Айшу, будет уже слишком поздно что-либо предпринимать.

Я продолжил играть роль шута, не забывая при этом ругать Паладона. Кроме того, я стал еще и доносчиком, однако, разоблачая высосанные из пальца заговоры, не причинял никому вреда. Я уличал в преступлениях против Мишката только тех, кто недавно бежал из города. Порой я говорил, что стал случайным свидетелем встречи мифических кастильских соглядатаев, и потом тайная сыскная служба Азиза целыми днями пыталась их найти.

Бывало, рассказывая об очередных злоумышленниках, я замечал, что Ефрем смотрит на меня с насмешливой улыбкой. Уверен, он знал, что я бесстыдно лгу, желая снискать расположение Азиза. Он, Ефрем, делал то же самое, однако в конечном итоге его ложь стоила невинным людям жизни. Я надеялся, что он с одобрением отнесется к моим неуклюжим попыткам втереться в доверие к принцу. По крайней мере, считал, что Ефрем будет их терпеть, поскольку то, что я сейчас делал, было советнику принца на руку. Чем больше Азиз страшился заговоров, тем больше власти над ним получал Ефрем, возглавлявший службу тайного сыска. И я, и Ефрем прекрасно знали, что Азиз способен поверить во что угодно. Из-за недостатка уверенности в себе принц опасался, что перегнул палку с избиением христиан, и потому радовался любым басням о заговорах, в том числе самым невероятным и неправдоподобным, поскольку они оправдывали крайнюю жесткость принятых им мер.

«Чем наглее ложь, которой я потчую принца, тем больше он станет мне доверять, — полагал я. — И чем очевиднее она будет в глазах Ефрема, тем меньше повода ему меня опасаться». Как и многие мерзавцы, он судил о других по себе. С его точки зрения, я был дилетантом и потому не представлял для него угрозы.

Именно так я рассуждал, пытаясь себя успокоить. Я понимал, что зашел слишком далеко и пути назад у меня нет. Все свое время я проводил с Азизом, оставляя его, только когда меня вызывал к себе эмир или же мое присутствие требовалось в гареме.


Прошел почти месяц, прежде чем Джанифа снова послала за мной. Как и в прошлый раз, с Джанифой была Мария.

— Итак, Самуил, я перейду сразу к делу. Ты весь в делах и заботах и потому, наверное, не заметил, что, несмотря на осень, погода в последнее время удивительно хороша.

— Вы совершенно правы, госпожа, — несколько озадаченно ответил я.

— Я вот тут думаю, а не устроить ли нам завтра трапезу на лоне природы? Возьму с собой моих красавиц. Знаешь, где я собираюсь все устроить? В юго-восточной оконечности дворцового парка есть фруктовый сад, примыкающий к скале, прямо над старой тропинкой, по которой паломники шли в пещеру. Мы редко бываем в том саду. Склон утеса в этом месте всегда был не очень крутым, а нынче вообще стал пологим из-за оползня, что случился этим летом. Стража даже опасается, что по этому склону можно проникнуть в парк. Ограда в юго-восточной части парка не очень высокая, и потому сейчас там выставляют усиленную охрану. Вдруг в парк заберется какой-нибудь вор или бродяга. — Джанифа выдержала паузу.

— Я не понимаю, почему вы хотите устроить трапезу именно в этом саду?

— Это такой милый сад с хурмой… Настоящий лес — можно и заблудиться. Сейчас хурма как раз созрела, так и свисает с веток. Рви и ешь. Нашим красавицам это должно понравиться.

— Как вы здорово придумали! — Я навострил уши.

— Поскольку речь идет о наложницах эмира, ни стражников, ни садовников, ни вообще каких бы то ни было мужчин рядом не будет. Я долго спорила с командиром дворцовой стражи и главным смотрителем парка. С меня семь потов сошло, пока я не вытребовала у них обещания, что между пятью и шестью часами дня мы будем предоставлены сами себе. — Джанифа принялась перебирать стопку листов пергамента, лежавшую возле ее подушек. — Командир дворцовой стражи любезно набросал мне карту парка, на котором отметил, где расставит патрули. Сам видишь, стражники будут далеко. Если эту карту увидит злоумышленник, он сообразит, как избежать с ними встречи. Впрочем, ты можешь на нее взглянуть. Если тебе, конечно, интересно.

Я склонился над грубым наброском плана парка, запоминая расположение точек и крестиков.

— То есть охраны не будет вообще? — уточнил я, не веря своим ушам.

— Ну как это «не будет»? — дернула плечом Джанифа. — Будет, конечно. На этом настоял командир дворцовой стражи. Возьмем с собой Себастьяна и Асифа. Оба евнухи и на редкость дюжие. С ними мы будем в безопасности. Впрочем, задача у них непростая. — Джанифа озабоченно покачала головой. — Девочки у меня — такие шалуньи, такие озорницы… — Она внимательно посмотрела на меня. — Знаешь, что меня беспокоит? Деревья в саду растут очень густо. Не парк, а настоящие джунгли. Если зайти в этот сад подальше, то полностью скроешься из глаз — никто тебя не увидит. И вот представь, что случится, если туда забредет кто-то из моих красавиц. Ищи ее потом. Мне было бы гораздо спокойнее, если б я могла пригласить надежного человека, чтоб помог присмотреть за моими овечками. Вдруг какая отобьется от стада? Ты завтра свободен? Тогда я бы обратилась за помощью к тебе.

Мое сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Мне потребовались все мои силы, чтобы ответить ровным, спокойным голосом:

— Почту за честь.

— Вот и прекрасно. Буду тебе весьма признательна.

Вдруг расслабленная улыбка исчезла с ее лица.

— Самуил, — пристально посмотрела на меня Джанифа, — будь осторожен. Воры могут быть очень опасны, особенно если их застают на месте преступления. Хуже того, они могут похитить одну из моих подопечных. Сейчас я говорю об опасности, которая угрожает нам всем, в том числе и мне, а не только жертве похищения.

— Вам не о чем беспокоиться, госпожа Джанифа. Я очень вам благодарен, — промолвил я.

— Верни ее обратно в сохранности. О другом я не прошу.

— Обещаю.

Когда я вышел из ее покоев, у меня голова шла кругом. Я не думал, что брошенное мной семя так быстро даст всходы. Быстро покончив с делами в гареме, я поспешил к подножию холма — к тому потайном месту, где оставлял послания Паладону. По дороге я остановился лишь для того, чтобы написать записку и набросать по памяти карту.

Джанифа не ошибалась, назвав своих подопечных озорницами. Собирать хурму в корзины им быстро надоело, и они, хихикая, вернулись на устеленную коврами лужайку. Расположившись там, девушки принялись строить Себастьяну и Асифу глазки, облизывать чувственные полные губы и громко читать вслух скабрезные стихи. Джанифа же бранила их с притворной серьезностью.

— А давайте в жмурки сыграем! — крикнула одна из наложниц, и девушки, в одно мгновение окружив несчастных евнухов, завязали им глаза шелковыми платками.

Все это время я смотрел на Айшу, которая молча сидела немного в стороне сама по себе. Неожиданно я почувствовал прикосновение мягких ручек, и мои глаза тоже закрыл платок.

— Девочки! — раздался строгий голос Джанифы. — Оставьте бедного лекаря в покое.

Стянув с глаз платок, я с ужасом обнаружил, что Айша пропала. Джанифа нахмурилась, прищурила глаза и чуть заметно кивнула на деревья. Сделав вид, что у меня внезапно прихватило живот, я кинулся в густые заросли. Некоторое время я метался среди деревьев, раздвигая руками ветви. Сердце учащенно билось от страха, что я не смогу найти Айшу. Визг и смех девушек становился все тише. Наконец, к величайшему моему облегчению, я наткнулся на маленькую лужайку. Сквозь густую листву я заметил под одним из деревьев силуэт Айши.

Она меня не видела и обеспокоенно озиралась по сторонам, теребя изящной ручкой фибулу на красном плаще. Девушка сняла капюшон, и моему взору открылись каштановые волосы, ниспадавшие ей на плечи. Неожиданно мне вспомнилось, как мы с ней познакомились — тоже, между прочим, во фруктовой роще. Она была совсем ребенком и приехала туда верхом на лошади. Наверное, сам того не осознавая, все это время я воспринимал Айшу именно как маленькую девочку. Только теперь, глядя на нее в рассеянном солнечном свете, проникавшем сквозь густую листву, я заметил, как сильно она повзрослела в заточении. Когда Азиз забрал ее из дома, она все еще была пухленькой жизнерадостной девчушкой. И вот я вижу перед собой высокую стройную девушку, она печальна, но держит себя с достоинством. Мы виделись с ней каждый день, и потому я не замечал, как изменяется ее характер, как выпавшие на ее долю испытания взращивают в ней благородство и мужество. Я всегда считал ее красивой, сейчас же Айша казалась мне прекрасной. При этом ее карие глаза выдавали пережитые ею муки, и мое сердце заныло от сострадания к ней.

— Самуил, это ты? — неуверенно позвала меня она. — Тетя Джанифа сказала, что ты хочешь мне что-то передать.

Я уже собрался сделать шаг к ней навстречу, но тут обратил внимание, что она смотрит совсем в другую сторону. Послышался хруст сломанной ветки и шелест раздвигаемых кустов. На лужайке показался высокий широкоплечий мужчина. Ахнув, Айша прижала ко рту ладонь.

— Паладон? — прошептала она.

Поначалу он шел к ней быстро и уверенно, но потом вдруг словно утратив власть над своим телом, застыл как вкопанный в нескольких шагах от Айши. Его руки безвольно висели вдоль тела, плечи тряслись. Я увидел слезы, катящиеся по его щекам.

— Прости меня… любимая… Я столько хотел тебе сказать… так готовился… чувствовал себя сильнее всех, а сейчас… Ты такая… такая красивая…

Обоих словно околдовали. Айша, приоткрыв рот, не отрываясь смотрела на Паладона. Словно лунатик, она подошла к нему и провела пальцем по щеке возлюбленного. В тишине едва слышно звякнули браслеты на ее руке.

— Это ты…

— Да, — прошептал он, — да… Любовь моя… Тебе ничего…

— Да, — она вздохнула, и ее глаза наполнились слезами. — В гареме мне ничего не угрожает. Твои письма… Я им так… так радуюсь…

— Я по тебе скучаю… я… я…

— Знаю. Обними меня.

Паладон нежно обхватил ее руками, и она прижалась лицом к его груди. Он едва коснулся губами ее волос. Теперь уже Айша затряслась от плача.

— Прости… — простонала она сквозь слезы. — Прости, я просто никак не могу поверить, что ты…

Мне было неловко от того, что я, по сути дела, подглядывал за ними, но я не мог двинуться с места и едва смел дышать. Меня словно околдовали, но когда они поцеловались, я отвел взгляд.

Иногда то он, то она начинали говорить, но всякий раз обрывали фразу, так и не закончив ее. Айша и Паладон будто читали мысли друг друга. Они общались на языке влюбленных, и потому я не мог уследить за их беседой. Говорили их сердца, их руки, передававшие легкими прикосновениями то, чего не могли выразить слова. Робкие фразы и жесты, запинки и молч