Раздевайся, Семёнова! (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Глава 1

– Имя-фамилия?

– Семёнова. Катерина.

Строгая дама в очках и со старомодным начесом вбила мои данные в клавиатуру компьютера и, не глядя, протянула через стойку руку.

– Билет и соцкарту, Семёнова Катерина.

– Пожалуйста.

Я вложила ей в ладонь две заранее приготовленные пластиковые карточки.

– Тэээкс… – протянула дама, сверяя информацию с той, что была видна только ей. – Посмотрим, посмотрим, что тут у тебя…

Пожалуйста, скажи, что это какая-то техническая ошибка, ну пожалуйста… – мысленно умоляла я.

Увы. Мольбы мои остались безответны.

– У тебя задолженность, Семёнова. – решительно сказала женщина. – Потому и стипендия не зашла.

Я знала. Вот ведь козел.

– А п-по-какому предмету?

Она могла бы и не отвечать. Я и так отлично знала, кто мог зарезать меня на таком идиотизме, как посещаемость – невзирая на вполне себе сданный экзамен. Посещаемость – «неуд», экзамен – «хорошо». На выходе имеем тройку, и прощай стипендия.

Дама подтвердила мои опасения и добавила.

– Точнее даже не задолженность – оценка-то есть. Только она ровно на один бал ниже, чем та, что требуется для продления стипендии.

Только один препод мог тянуть с решением аж до самого второго семестра, нисколько не беспокоясь о том, что у студента не будет времени пересдать или как-то решить эту проблему до того, как ему откажут в стипендии.

Виктор Алексеевич Знаменский, преподаватель вводного курса «Стратегия и планирование бизнеса» – кандидат наук с западным дипломом, международное светило с бесчисленным количеством монографий. В недалеком прошлом – исполнительный директор IT-гиганта «Neotech», на мою беду решивший вдруг податься в науку и преподавание. Презрительный красавец, разодетый всегда так, будто собирался на очередное заседание ОПЕК, плюющий на наши бедные головы и играющий судьбами студентов так, будто мы были шариками в его личной биллиардной.

А ведь эта сволочь не только лишила меня академической стипендии, внезапно поняла я – его гребанная тройка ставила под угрозу программу, на которую я безумно хотела попасть. Не тянула я на МИЭФ[1] с тройками.

– Чтоб он сдох! – отчетливо проговорила я, ни к кому особо не обращаясь.

Дама усмехнулась – как мне показалось, в чем-то со мной соглашаясь.

– Тебе меньше всего надо, чтобы он сдох, Семенова. Кому ты пересдавать тогда будешь?

– Чего пересдавать? – не поняла я.

– Как чего? Экзамен. Тебе ж теперь пятерка нужна, раз Знаменский завалил тебя по посещаемости. Экзамен имеет больше веса – сдашь на пять с плюсом, получишь общий бал «хорошо».

Ага, сдашь ему. Рассказывали мне, как легко к нему пробиться.

Во-первых, Знаменский – один из тех преподавателей, которых никогда нет на кампусе.

Во-вторых, даже когда он есть, записываться к нему надо чуть ни за неделю вперед – причем в предбаннике перед его кабинетом всегда сидит его личная секретарша, которую он нанял на свои личные деньги. Буржуй сраный.

Как вспомню это ее грозное «а тебе назначено?!», до сих пор трясет всю от страха.

В-третьих, даже если я к нему и пробьюсь – где гарантия, что этот именитый мудак согласится принять пересдачу вне сроков допсессии? Кто я такая? Чем отличилась? И к кому пойду, если откажет? Вышка – это не какой-нибудь провинциальный колледж, чтоб бюджетников за уши вытягивать. Не умеешь хорошие оценки получать, переходи на платное. Или вообще, вали отсюда в свой… откуда ты там приехала к нам за большим и светлым будущим? Омск? Село под Омском?! Ну вот и сиди в этом своем селе… А у нас тут кто поумнее пусть остается, да поизворотливее. И с родителями, у которых есть хоть какие-то возможности поддержать кровиночку…

Бормоча себе под нос и отпугивая выстроившихся в очередь студентов, я поплелась из деканата прочь.

И ведь ладно бы на самом деле прогуливала... Я ж работала! Вкалывала, как папа Карло, чтоб хоть как-то концы-концами сводить – то цветы продавала в переходе метро, то рекламу расклеивала. Пару раз даже нянькой нанималась к детям аспирантов и младших преподов. Зарабатывала копейки, но копейка к копейке – наскребалось достаточно.

А теперь, без стипендии… Придется еще больше крутиться, еще больше лекций и семинаров пропускать. И куда скатится моя и так пошатнувшаяся успеваемость? Кому я потом нужна буду с синим дипломом?

– Ну, в чем там проблема? – хлопнула меня по плечу Юлька Морозова – одногруппница, лучшая подружка с самого первого дня учебы. В деканат мы с ней приехали вместе, прямо из общежития – мы вообще все делали вместе, в том числе и жили, деля комнату в квартирном блоке из двух таких же.

В очереди Юлька стоять отказалась, ходила за чаем с булочкой в кафетерий этажом ниже. Нет, не подумайте – деньги на подобную ерунду мы с подругой не просто так выбрасывали. Чай с булочкой заменял нам ужин в те дни, когда мы собирались посидеть за учебниками, вместо того, чтобы поехать домой или вообще завалиться к кому-нибудь на сабантуй. Последнее, к слову, побеждало любое рвение – потому как где еще можно набить животы какой-нибудь присланной из дома вкуснятиной?

– Чего-нибудь покрепче бы… – тоскливо вздохнула я, принимая у Юли картонный стакан и пакет со сдобой.

– Покрепче?! Тебя отчисляют! – ужаснулась подруга, не совсем правильно расшифровав мое пожелание, вкупе с похоронным выражением лица.

Не откладывая разговор в долгий ящик, я рассказала ей обо всем, что узнала.

– Знаменский, говоришь…  – выслушав, подруга нахмурилась, будто вспоминая что-то.

Я кивнула. Юлька вдруг остановилась и как-то странно помялась. Пожевала губами и решительно свернула в коридор, ведущий к лифтам.

– Поехали-ка в общагу, кое с кем переговорим, а то ты мне не поверишь…

– Как в общагу? Мы же хотели в библиотеку… – завозмущалась я, вспомнив о том, что мы собирались копировать статьи к завтрашнему семинару. В онлайн мы точно не найдем всех нужных материалов...

– Это важнее, – отрезала подруга.

И мы поехали в домой, в общагу на Переяславскую.

По дороге Юлька все так же загадочно молчала, и в ответ на мои приставания лишь коротко мотала головой – «позже».

Я просто сгорала от нетерпения и любопытства.

Благо ехали мы быстро, и не прошло и двадцати минут, как уже проходили турникет на проходной многоэтажного здания, полностью оккупированного студентами родного ВШЭ.

Вместо нашего, восьмого этажа Юлька почему-то нажала кнопку последнего, двенадцатого.

– К кому едем? – озадаченно спросила я, чувствуя, что еще немного, и озадаченность станет моим вторым «я».

– К одной девочке, с третьего курса, – это было первое более-менее пространное объяснение нашего путешествия, и сказано оно было с таким видом, будто это должно было раз и навсегда удовлетворить мое любопытство, и заставить меня смириться и заткнуться.

И я заткнулась – вернее, заткнула рот булкой с сахарно-розовым кремом внутри.

К девочке, так к девочке.

***

«Девочкой» оказалась высокая, ярко размалеванная девица, на вид лет эдак двадцати пяти, мерно перекатывающая жвачку.

– Чего вам? – вместо приветствия спросила она.

Ишь ты – еще и хабалистая!

– Рит, ты меня не помнишь, наверное, – затараторила Юлька. – Мы пару месяцев назад общались в раздевалке, в спортзале… Ты рассказывала нам кое-что…

– «Мы»? – девица подняла бровь. – Мы общались?

Юлька смутилась.

– Ну… я там стояла просто… рядом.

– Подслушивала, значит? – констатировала факт Рита.

– Ну, не то, чтобы… – покраснев, Юлька пожала плечами.

Девица наконец глянула на меня.

– А это кто?

– Это Катя, мы с первого курса. А я – Юля…

Рита вздохнула.

– И чего вы от меня хотите, Катя и Юля?

Оглядевшись, подруга внятно проговорила ­– страшным, громким шепотом.

– Мы хотим знать, как именно Знаменский шантажировал тебя с ним переспать.

***

– Что?!

Мы вскричали это вместе – я и Рита. Только я с натуральным возмущением в голосе, а она – явно с деланным. Не дожидаясь, пока перед нами захлопнут дверь, Юлька поспешила добавить умоляющим голосом.

– Пожалуйста, Рит… Нам очень надо знать, как дело было… Ты же все равно уже рассказала девчонкам…

Пару секунд было непонятно, чего Рита хочет больше – наорать на нас или плюнуть нам в лицо. Потом, внезапно приняв совершенно другое решение, она отступила на шаг назад, пропуская нас в квартиру.

– Первая дверь налево, – проинструктировала она, подталкивая нас по коридору в глубь жилого блока.

В ее комнате, как и полагается, стояли две кровати, однако соседки не было дома, что предоставляло нам возможность пообщаться наедине.

Я до сих пор не могла прийти в себя. «Шантажировал переспать…»

Как так – «шантажировал»? А главное, зачем? Высокий, по-мужски красивый, фигурой явно не пренебрегает… На вид еще сорока нет. Жгучий брюнет с модной небритостью и грубовато-богемным шармом в каждом движении… К тому же богатый – преподом-то небось со скуки заделался.

Зачем шантажировать студенток тому, перед кем бабы и так штабелями должны укладываться?!

– Садитесь что-ли, – предложила Рита, указав на кровать. Сама же упала в кресло и для драматичности подержала у лица руку, закрывая глаза.

Из уважения к жертве мужского произвола мы выдержали почтительную паузу. Наконец, переглянувшись со мной, Юлька негромко крякнула.

– Знаменский… он любит… власть, – опомнившись, загробным голосом начала Рита, будто отвечая на мой невысказанный вопрос. – Любит подчинить себе и заставить почувствовать себя в безвыходном положении… Загнать девушку в угол, как собаки загоняют оленя, обложив его со всех сторон…

Мы снова переглянулись. Вот оно, значит, что… Простые отношения его не устраивают…

– Поэтому он злоупотребляет служебным положением? – догадалась Юлька. – Взрослую, самостоятельную женщину особо не загонишь… А что конкретно у вас было-то? И почему ты не нажаловалась? Ты ведь из-за него в прошлом году академ взяла?

– А как на него нажалуешься? – огрызнулась Рита. – Доказательств-то нет. И вообще, он – звезда мирового масштаба, одних вливаний из его фондов столько, что стипендию его имени учредили… Ну, да вы в курсе…

– Так что конкретно он предлагал? И какими словами? – не отставала Юлька.

Я с удивлением посмотрела на подругу. С каким-то подозрительным азартом она все это выспрашивает – аж глаза загорелись.

Не обращая на признаки нездорового любопытства, Рита охотно рассказала – уже без особой драматичности.

– Ну что… Сказал, что, если не лягу под него, будут проблемы. Раздевайся, говорит, Грачёва, ложись на стол и раздвигай ноги. Буду тебя грязно иметь!

– Ой! – Юлька ахнула и поежилась. – Че, прям так и сказал?

– Так и сказал. А не ляжешь, говорит, не допущу тебя к экзамену – за пропуски. Так и буду мурыжить до конца года, пока сама ко мне на коленях не приползешь.

– А ты что?

Рита смерила ее презрительным взглядом.

– Я что, похожа на шлюху? Плюнула ему в морду и ушла. Вот и учусь теперь на третьем курсе, хотя уже на четвертом должна была быть… Пришлось фактически заново поступать после академа.

Юлька вздохнула и покачала головой.

– Эх… Вот и Катьке он тоже секс предложил… И тоже за пропуски.

Красиво выщипанные бровки третьекурсницы полезли на лоб.

– К-как предложил? – почему-то она стала заикаться.

А до меня внезапно дошло, что именно Юлька сказала.

– Ты чего, сдурела? – возмутилась я. – Ничего он мне еще не предлагал! Просто «неуд» за посещаемость поставил!

– Вот! – твердо заявила Юлька и подняла указательный палец кверху. – Я поэтому и хотела узнать у Риты подробности – слушала в пол-уха тогда, всего и не запомнила. Где-то я читала, что у таких хищников обычно одна модель поведения. Выбирают симпатичную девчонку с какой-то определенной проблемой – как у вас двоих… – и она обвела нас с Ритой рукой. – Вы ведь и в самом деле обе пропускали, не прикопаешься… Небось еще кого-нибудь по той же причине параллельно заваливал – чтобы не выглядело, будто это он специально одних девчонок выбирает.

Рита вздохнула с видимым облегчением.

– А так это ты только предполагаешь…  А я уж испугалась, что он и в самом деле к ней полез…

– А то что, приревновала бы? – усмехнулась Юлька.

– Чего?! – Третьекурсница даже приподнялась со стула от возмущения. – А ну валите отсюда обе две… Я им тут душу вываливаю, понимаешь… Писюхи малолетние!

И она угрожающе замахнулась на нас рукой с зажатым в ней смартфоном.

– Ладно-ладно, мы пошутили… – Юлька подхватилась с места, я – за ней, и через пару секунд мы уже ждали лифта вниз.

– И чего мне делать? – угрюмо спросила я. – Если эта сволочь только и ждет, что я прибегу к нему, умоляя пересдать экзамен…

Моя изобретательная подруга всерьез задумалась. Думала долго, часа два, и, наконец, когда я уже успела обо всем этом подзабыть, выдала.

– Есть у меня одна идейка…

***

– А ты уверена, что это законно?

– Сто процентов законно, если сама лично участвуешь в беседе.

Окончательно настроив приложение звукозаписи, Юлька сунула телефон мне в карман толстовки.

– Давай поэкспериментируем. Скажи заветное слово.

– Здравствуйте, Виктор Алексеевич, – отчетливо произнесла я голосовой пароль включения микрофона.

В кармане беззвучно и коротко завибрировало.

– Ну что, Семенова, будешь мне минет делать? – низким голосом прогудела Юлька.

– Что вы такое говорите, Виктор Алексеич! – пропищала я, давясь смехом. – Я девушка честная, мне нельзя минет делать!

Дальше репетировать уже не нужно было, потому что главная задача моего голоса – включить микрофон. Выключу я его вручную, как только покину кабинет нашего похотливого препода.

Однако, мы разыгрались, и Юлька повалила меня на кровать, щекоча и хватая за бока.

- Как смеешь ты мне отказывать, Семенова! Я – всемирно-известный светила! Знаменитый профессор кислых щей, кавалер ордена Великого Мерлина и Святой Анны – три раза с бубенцом! Я требую, что ты мне отдалась, иначе не видать тебе забугорного диплома, как своей симпатишной задницы.

Я даже ответить ничего не могла на эту тираду – заливаясь со смеху и уворачиваясь от ее щипков. Наконец извернулась, схватила из-под головы подушку и хлестанула эту придурошную по лицу, одновременно сталкивая с себя и сама скатываясь с кровати.

- Ненормальная, а если бы мобилку сломали… - пытаясь отдышаться, я вытащила телефон из кармана и отдала ей - проверить, как получилась запись. Стягивая толстовку через голову, вышла из комнаты и решила сходить в ванную – умыть разгоряченное, раскрасневшееся лицо.

Футболка задралась и потянулась вверх за свитером, я потянула ее вниз и, придерживая, освободилась, наконец, от удушающей шмотки - немедленно столкнувшись лицом к лицу с Валеркой Ложкиным, студентом с последнего курса и официальным Юлькиным ухажером.

- Эээ… - сказал Ложкин, пялясь на мою грудь, отчего стало совершенно очевидно, что футболка все-таки успела задраться выше всяких приличий.

- Рот закрыл, глаза в сторону, - рявкнула я на него, краснея еще больше. Оставив совершенно ошалевшего студента размышлять о моих сиськах в одиночестве, я зашла в ванную и заперлась там.

Отложила свитер на столешницу вокруг раковины, наклонилась, побрызгала на щеки холодной водой и выпрямилась, глядя своему отражению в лицо.

Смех-смехом, а задумали мы с Юлькой дело серьезное, если не сказать опасное.

Знаменский ведь не просто звезда – он по-настоящему важный человек в нашем учреждении. Вывести такого на чистую воду очень непросто, даже если есть реальные доказательства – как известно, когда факты становятся на пути у получения выгоды, они теряются в трех соснах. А Знаменский приносил много выгоды – как в материальном смысле, так и в плане представительства университета на разного рода академических тусовках.

Не говоря уже о том, что он банально может мне отомстить, и я никогда не увижу никакого диплома вообще.

Третья сложность заключалась в совершенно позорном факте, и для того, чтобы осознать его в полной мере, мне понадобилось еще несколько раз плеснуть в лицо водой, а затем сесть на стул рядом с раковиной.

С того самого момента, как были оглашены пристрастия Виктора Алексеича, в голове у меня безнадежно застрял всего лишь один образ. Его лицо. И не просто лицо – а то самое выражение, которое я успела заметить около месяца назад, подняв неожиданно голову от конспекта.

Только сейчас мне стало понятно, отчего он ТАК на меня смотрел – будто я была не человеком, а шоколадно-сливочным тортом с вишенкой сверху. У него, по-моему, даже рот приоткрылся - так сильно хотел откусить от меня кусочек… А глаза жгли так, что в горле пересохло и пришлось хлебнуть воды из бутылки.

– Это даже как-то… льстит… – пробормотала я, пытаясь выкинуть из головы его взгляд – темный и опасный, как бездонный колодец в ночи.

Это ж надо… Знаменский так сильно хочет меня трахнуть, что ради этого идет на риск шантажа – рискуя карьерой, репутацией, деньгами а, возможно, и собственной свободой. Это, без сомнения, льстит.

– Льстит! – твердо сказала я самой себе. – И ничего более.

Подобрала толстовку и пошла обратно в комнату – разгонять этих двоих голубков, которые уже, без сомнения, зажимаются на Юлькиной кровати.

Глава 2

– Тебе назначено?! – грозная молодая секретарша в роговых очках, как всегда, заставила меня дрогнуть в коленях. Не то, чтобы я всегда прихожу в этот роскошно-оборудованный кабинет с личной секретаршей в предбаннике… однако пару раз мне хватило.

Почему-то от ее тона сразу же появилось ощущение, что меня уже в чем-то подозревают. И обязательно поймают с поличным, как только я включу собственным голосом эту чертову программу записи.

– Назначено… – стараясь не выдать собственного волнения, я сунула руки в карманы… вспомнила, что телефон, лежащий там же, лучше не трогать – потому что как только, запрограммированный, он включится, я случайно могу что-нибудь нажать. Вынула руки и сцепила их перед собой, положив на высокую стойку.

Секретарша с недовольным видом глянула на это вторжение в ее личное пространство и поджала губы.

– Катерина Семенова, твоя встреча откладывается на полчаса, – сообщила она мне через пару секунд, проверив расписание и мстительно улыбаясь. – Приказано никуда не уходить – ждать тут.

Ни фига себе, порядочки! Я даже закашлялась от возмущения. «Ждать тут»! Может, еще и раздеться заранее, чтоб господин Знаменский не утруждал себя лишними телодвижениями?

Однако, попыхтев, я все же осталась в приемной – благо сесть было куда. Нечего срываться по глупостям и ломать нашу с Юлькой идеально продуманную стратегию – второго раза ведь может и не быть.

Возможно, это к лучшему – будет время еще раз все обдумать.

Итак. План был достаточно прост и зависел не столько от моего исполнения, сколько от естественности поведения во время оного. Прежде всего, необходимо было поздороваться – нормальным, обыденным голосом, чуть напуганным ради достоверности.

Каким-то образом заставить себя забыть о том, что идет запись – не проверять телефон, не щелкать им в кармане, не говорить слишком громко… В общем, вести себя так, как если бы я действительно пришла умолять препода позволить мне пересдать экзамен.

Причем умолять так, чтобы дать отчетливо понять, что готова ради этой оценки буквально на все. Спровоцировать, так сказать, его на активные действия, дав почувствовать, что уж со мной-то, в отличии от хабалистой и вызывающе одетой Грачевой, ему точно нечего бояться. Сыграть роль эдакой покладистой, деревенской простушки, которой можно крутить, как угодно. Внушить ему ощущение безнаказанности.

Единственное, в чем мы решили отойти от подобной манеры поведения – это одежда. Она должна была его добить – особенно, если я правильно расшифровала знаки внимания, которые Виктор Алексеевич уделял моей скромной персоне.

Одежду выбирали из наших обоюдных гардеробов и остановились на тонком, облегающем, голубом джемпере и короткой, синей юбке, надетой на плотные, вязанные колготки. Юбка должна будет показать очертания моих стройных ножек, а колготки - спасти, если Виктор Алексеевич не выдержит и набросится на меня в порыве страсти.

Несмотря на всю эту подготовку, я так и не рассказала Юльке, как он смотрел на меня, тогда на лекции – не хотела бежать впереди паровоза. Вдруг мне показалось? Вдруг все это домыслы и фантазии, и наш именитый лектор вовсе не хочет «грязно поиметь» меня на собственном столе?

При этой мысли я слегка поежилась и мысленно ругнулась на саму себя – от сочетания слов «поиметь» и «Виктор Алексеевич» в одном предложении внизу живота приятно потеплело – увы, вполне ожидаемо.

Да, я давно перестала врать себе, что меня не заводит вся эта ситуация – еще как заводит!

Пыталась анализировать, доказывала, что ничего в этом нет удивительного – Знаменский ведь нравится женщинам, а я, хоть и восемнадцати лет отроду, все же женщина. Ну, то есть девушка. И совершенно естественно, что в этой ситуации я испытываю… смешанные чувства.

Однако же, это вовсе не означает, что нужно растечься перед ним лужицей и с готовностью согласиться на шантаж. Трахать студенток за оценки – мерзко и пошло. И вообще, преступление. А преступление должно быть наказано!

Кипя то ли возбуждением, то ли праведным гневом, я еле дождалась, пока секретарша допустила все-таки меня к аудиенции, ответив на короткий приказ по селектору.

– С сумкой нельзя! – остановила она меня у самой двери. – И телефон оставь.

Ой… У меня внутри все так и опустилось.

– У вас тут прям приемная президента… – попыталась отшутиться я, лихорадочно соображая, что же делать.

Секретарша сдвинула брови.

– У Виктора Алексеевича биржевая аппаратура тоньше, чем у диспетчера в аэропорту – к нему никто не заходит с мобильником, это создает помехи.

– А у меня выключен! – нашлась я и показала ей темный экран.

– Ну так и оставила бы здесь – зачем тебе выключенный телефон? – женщина смотрела на меня уже с откровенным подозрением. План рушился на глазах.

И тут меня озарило.

– Понимаете, он… незалоченный… и у меня там фотографии… всякие… – я буквально заставила себя покраснеть. –  Я не хочу… оставлять его без присмотра…

Секретарша хмыкнула с таким видом, будто эта тема была ей хорошо знакома.

– Кто ж носит фотографии в незалоченном телефоне?.. Ладно, бери с собой. Только выключи – при мне!

Приложение микрофона, как мы с Юлькой уже успели выяснить, реагировало на мой голос даже из полностью выключенного состояния мобильника. Спокойно продемонстрировав, как я провожу пальцем по полосочке с надписью «выключить», я сунула телефон обратно в небольшой кармашек в складках юбки, и потянула на себя тяжелую, дубовую дверь, предварительно навесив на лицо выражение покорности и невинности.

***

– Здравствуйте, Виктор Алексеевич! – прокричала я и замерла в ужасе.

Уж не знаю, что на меня нашло – вероятно, сказалось напряжение последних часов. Мы ведь с Юлькой проверяли – приложение срабатывает при нормальном тембре голоса!

Вот дура так дура!

– Чего ты орешь, Семенова? – недовольный голос доносился из-за книжной полки, делящий кабинет на две половины.

– Извините, я вас… я не знала, что вы тут… – пролепетала я. Еще один идиотизм – если не знала, чего приперлась?

С невероятным облегчением я поняла, что запись все же включилась – в кармане чуть слышно завибрировало. Хоть тут повезло…

– Иди сюда, поможешь мне кое с чем.

Я встрепенулась.

– Что?

Из-за полки громко цыкнули.

– Семенова, ты по-русски понимаешь? Или может у тебя со слухом проблемы? То-то я смотрю ты орешь, как ненормальная…

Ах ты ж гад! Выдохнув злость вместе с воздухом (покладистость и невинность! покладистость и невинность!), я решительно шагнула за перегородку...

И остолбенела.

Да, это был Знаменский, и нет, он не был в неглиже или в чем-нибудь уж совсем неприличном.

И тем не менее, я не сразу смогла отвести от него взгляд.

В джинсах, в серой, облегающей торс футболке, мой несносный препод нависал лестницей, прислоненной к книжной полке, опираясь об нее же локтем.

Эх, надо было пересмотреть его фотки с Фейсбука, слабо подумала я – чтобы не впадать от неожиданности в ступор.

Я ведь успела забыть, какой он весь из себя, когда «на дело» шла. Одни глазищи чего стоят – то ли черные, то ли темно-карие, но пронизывающие и жгучие – прям аж смотреть неудобно…  Высокий, темноволосый, загорелый почти до южной смуглости… Небритость уже официально борода – но ему идет, ах как идет…

А эти руки… Кто бы мог подумать, что у него такие руки…

Господи боже ты мой, зачем?! Зачем ему кого-то шантажировать?..

– Лезь наверх, Семенова.

Я оторопела. Что, уже?! Потом сообразила, что это он про лестницу.

– Наверх? Зачем?

Он хмыкнул.

– Затем, что эта хрень меня не выдержит – пробовал уже.

И он для наглядности потряс рукой книжную полку. Действительно, та опасно зашаталась, привинченная к полу всего парой шурупов.

– Вам что-то достать? – поняла я.

– Именно. Вон ту большую тетрадь с последней полки. Красную.

Я напряглась. Если я полезу наверх, ему откроется ооочень интересный ракурс – а попросту говоря, моя обтянутая колготками задница. Надо бы сказать ему отойти подальше…

А впрочем…

- Хорошо, - вдруг решившись, я покладисто кивнула.

В самом крайнем случае, то, ради чего все это и затевалось, начнется и закончится… быстрее.

Пытаясь понять, пугает меня эта мысль или радует, я ступила на нижнюю перекладину.

- Я подстрахую, - внезапно сказал Знаменский и встал позади меня, крепко взявшись за стойки лестницы по обе стороны от моих плеч.

В одно мгновение я оказалась в кольце из его рук – без всякой возможности попятиться. От его запаха голова мгновенно закружилась, дыхание застряло в горле… и вырвалось – коротким, прерывистым вздохом.

– Вперед, Семенова, – сказал он мне в макушку, шевеля волосы и рассыпая вниз по затылку мурашки.

Как близко, боже, как близко…

Замереть и притвориться мертвой – мелькнул в голове подслушанный совет когда-то по выживанию в лапах хищника. Не знаю, как мертвой, а замереть я замерла.

И тут же взвилась – легкий толчок под зад коленом буквально подбросил меня вверх по лестнице.

Три ступеньки. Еще одна.

Потянувшись дрожащей рукой, я достала нужную тетрадь. Вытащила.

Теперь вниз – обратно. Фактически в его объятья.

– Умница… – похвалил меня прямо в ухо его густой, бархатистый голос – так, будто я сделала нечто куда более важное, чем достала глупую тетрадь.

Его тепло, его близость… – это было почти невыносимо.

Мне хотелось кричать и скулить одновременно. Умолять его отойти и заставить прижаться ко мне еще плотнее – вдавить в эту долбанную лестницу, задрать короткую юбку и...

– Давай же…

Что?..

Рука его скользнула мне под локоть, будто случайно огладив низ груди, и с нарастающим ужасом я почувствовала напряжение в сосках…

О господи, нет! Под тонким джемпером и легким, тряпичным лифчиком это обязательно будет заметно…

Если он все еще не заметил, не услышал моего колотящегося сердца и беснующегося пульса у меня в висках...

А тело уже выгибалось, уже подставлялось под его случайные или не случайные прикосновения… Умоляло - еще раз… пусть проведет так еще раз…

– Мне у тебя тетрадь с силой выдирать?

От ударившего в лицо жгучего стыда я даже зажмурилась.

Бежать отсюда! Просто бежать – и хрен с ней, с оценкой!

Отпустив тетрадь, за кончик которой он тянул, я попыталась извернуться, вырваться из этого мучительного плена…

Но он не позволил. Отшвырнув тетрадь на пол, он снова схватился рукой за стойку лестницы – полностью пленив меня, уже повернувшуюся к нему лицом.

Словно затравленный заяц, я наблюдала, как его рука медленно, очень медленно, тянется к моим бедрам.

– Спасибо, Семенова… – пробормотал он, сам явно не в силах оторвать взгляда от этого непристойного действа. – Ты очень мне помогла.

Достигнув кромки юбки, его пальцы утонули в ней, и я задохнулась, ожидая худшего… или лучшего.

Но вместо всего этого, он просто взял и вытащил из кармана поставленный на запись мобильник. Медленно поднял его к лицу, перевел на меня торжествующий взгляд и ухмыльнулся.

А потом, отчетливо и ясно проговорил, держа вещицу у самого своего рта.

– Что ж… Давай разбираться, в чем там у тебя проблема.

И, ткнув пальцем в красный кружок внизу экрана, выключил приложение.

***

– А теперь, Семенова… как говорят в суде – «не для протокола»… – сунув телефон обратно мне в карман, Знаменский снова поднял руку и провел костяшками пальцев по моей разгоряченной щеке. – Мне кажется, или ты только что пыталась посадить меня в тюрьму лет эдак на пять?

Я громко сглотнула слюну. Это был какой-то сюрреализм – прикосновения шли в полный разрез со словами. Даже его голос гладил, вместо того, чтобы бить – обволакивал меня, подобно сладкой патоке.

Надо было что-то ответить, придумать отмазку, оправдываться… или наоборот, обвинять и возмущаться… Но мозги мои плыли, а все ощущения сосредоточились в одной лишь точке – там, где он гладил меня по щеке.

А он, будто нарочно, не останавливался – трогал и трогал, забирая все больше в сторону рта. Наконец, достигнув губ, приоткрыл их большим пальцем.

О, это был почти поцелуй. Во всяком случае, меня дернуло так, как если бы он раскрыл мои губы языком, а не пальцем.

– Ты хотела совратить меня, глупая девочка? – спрашивал он, проникая все глубже. – Явилась сюда – разодетая, как аккуратная, маленькая шлюшка… с этим примитивным устройством в кармане… А потом что, Семенова? Собиралась сдать меня? Или… поиграть? А может, шантажировать?

Из-за шума в ушах я плохо понимала, о чем он говорит. Непроизвольно прикусив подушечку его пальца, я провела по ней языком.

Он резко втянул сквозь зубы воздух, отдернул руку.

– Чего ты хочешь от меня, Катерина?

Отпусти меня… пожалуйста…

– Х-хочу экзамен… пересдать… – зубы стучали так, что хотелось прижать челюсть снизу ладонью.

Виктор Алексеевич в удивлении вздернул бровь.

– И все?

Я резко кивнула.

– Тогда почему… – опустив взгляд, он бесстыдно уставился на мою грудь, – почему ты выглядишь так, словно возбуждена до предела?.. Стоять!

В ответ на мой отчаянный рывок, он просунул ногу промеж моих коленей и прижал меня к перекладине лестницы.

– Разве ты не этого хотела, моя маленькая шлюшка? Чтобы я трахнул тебя, а ты бы выдала часть записи за домогательства? Разве не за тем пришла сюда? И рыбку съесть, и кое-куда сесть?

Чувствуя на глазах слезы, я помотала головой.

– Нет? Тогда для чего записывала?

И снова в полном разладе с грубыми и обидными словами, рука его медленно поднялась к моему лицу, заправила выбившуюся из-за уха прядь волос – нежно, чуть касаясь. А потом спустилась ниже – туда, где топорщились сквозь тонкую, вязанную материю две маленькие, безнадежно твердые горошины.

– Твое тело говорит за тебя, Семенова… - прошептал Знаменский.

И сделал это. Перешел черту.

Дотронувшись до моей груди, утопил ее в своей большой ладони. Потом слегка сжал и повел большим пальцем по соску, вминая его широкими, круговыми движениями...

- Ооо…

Стон вырвался из моего рта совершенно против воли. Ноги стали ватными, и я бы точно упала, если бы не его колено между бедер. Но, ей богу, лучше бы я упала, чем это колено – в одно мгновение оно оказалось прямо там, вжимаясь в и так ноющую от напряжения промежность!

– Тебе же нравится, Семенова… Ну… скажи мне… – наклонившись, бормотал он мне в шею, заставляя вздрагивать от каждого звука, от каждого горячего облачка воздуха, щекочущего кожу. – Скажи… И я дам тебе все, что ты хочешь, и еще чуть-чуть…

Это было истинное восстание тела против разума.

И оно победило, это тело. В то самое мгновение, когда колено в очередной раз толкнулось вперед, изображая всем понятное движение, я просто не выдержала – подалась ему навстречу, обвивая руки вокруг крепкой мужской шеи.

И тут же будто лавина ласк и поцелуев обрушилась на меня. Его руки и губы были везде, мяли и сжимали мое тело во всех запретных местах – сводя с ума, не оставляя никакой надежды, что я выйду отсюда, сохранив хоть какое-то достоинство.

– Девочка моя… скажи, что ты хочешь… что тебе нравится… – жарко шептал он то в одно ухо, то в другое, и я чувствовала, знала, что еще немного этого страстного шепота, еще немного его рук и губ, атакующих все мои чувствительные места сразу, еще немного колена между ног, и я не выдержу – кончу прямо здесь, у этой лестницы, не дожидаясь «грязного» секса на столе…

И это будет конец всему, настоящий, безнадежный конец, потому что я не переживу такого позора…

- Скажи мне, Семенова…

– Да… – пропело мое тело моим же голосом. – Я хочу… хочу… Еще… Пожалуйста…

Все вдруг остановилось – поцелуи, касания.

Сантиметр за сантиметром, мужчина, чуть не доведший меня до оргазма даже не раздевая, отстранился.

Тяжело дыша, отвернулся, вытащил что-то из заднего кармана брюк.

Почему он не поцеловал меня в губы? – подумала вдруг я, не в состоянии оторвать взгляда от его рта.

А потому, что все это было ложью – стало понятно спустя мгновение, когда он поднял и показал мне свой собственный мобильник, с изображенным во весь экран, пульсирующим микрофоном.

– Спасибо, детка, мне тоже понравилось, – машинально облизнув губы, сказал Виктор Алексеевич и нажал красную кнопку «стоп» под картинкой микрофона.

Глава 3

– Что это? Что вы… сейчас сделали?

Вопрос был совершенно идиотским, потому что, конечно же я отлично поняла, что все это означает.

Он записал мои стоны, «даканья» и «пожалуйста» на телефон – так же, как я собиралась записать его приставания ко мне. Зачем? Это было уже не важно. Мне хотелось одного – найти где-нибудь под плинтусом мою растоптанную девичью честь, оправить юбку и бежать отсюда.

Но вместо этого я почему-то сползла на пол и обхватила себя руками.

Все было слишком невероятно, слишком омерзительно, чтобы куда-то бежать. Да и куда? От себя ведь не убежишь… И от записи, на которой я позорнейшим образом умоляю своего препода продолжать меня тискать, вместо того, чтобы дать ему коленом в пах, тоже не убежишь.

- Идем, обсудим, - будничным голосом сказал Знаменский, сунул телефон в карман и, не дожидаясь, ушел куда-то за перегородку.

Постепенно, собрав себя по кусочкам, я все же смогла встать.

Но как стыдно… Господи, как стыдно… А как в глаза ему теперь смотреть?

Ведь он прав – я не просто пришла, чтобы записать его приставания, если таковые будут иметь место. Я хотела, чтобы они были – эти приставания.

– Садись… – коротко приказал Знаменский.

От его голоса я дернулась и подняла глаза.

Развалившись в широком кресле перед столом из дорогого, темного дуба, Виктор Алексеевич прохаживался по мне откровенно оценивающим взглядом.

На все еще неустойчивых ногах, я подошла и села, куда он указывал – в узенькое кресло для посетителей, прямо напротив него.

Он будто специально разделил нас этим массивным предметом, подумалось вдруг мне – перечеркивая все, что между нами только что произошло.

– Ну, рассказывай – кто тебе наплел, что я собираюсь тебя совратить?

Я покусала губу.

– А вы… не собирались?

Он немного подумал и пожал плечом.

– Какая теперь разница? Ты отбила у меня всякое желание этой своей мелкой гадостью…

Я чуть не задохнулась от обиды.

– Моей?! Моей гадостью? А заваливать студенток по основному предмету и потом шантажировать – не гадость? Лишать стипендии, когда и так жрать нечего – не гадость? Вы вообще пробовали спать с женщинами, не принуждая их? Попробуйте – может, понравится!

Не дослушав мою гневную тираду, Знаменский медленно поднялся с кресла.

– Что? – он открыл рот, потом закрыл его, покачал в неверии головой и снова спросил. – Что? Ты чего несешь, Семенова?

– Я все знаю! – почти кричала я, пытаясь не выдать голосом горечь, что скопилась у меня в душе. – Мне девчонки все рассказали… и та девушка, которой из-за вас пришлось в прошлом году взять академ… Она ведь вас не хотела! В отличии от…

Я едва успела закрыть рот, чтобы не проговориться. Но Знаменский, похоже, не обратил внимания на мои последние слова – выйдя из-за кресла, он наливал себе что-то из бутылки, которую достал из низкого холодильника у окна.

– Тааак… – протянул он и выпил залпом, даже не поморщившись.

– А можно… мне тоже? – неожиданно даже для себя, попросила я.

Вытирая рот тыльной стороной ладони, он глянул на меня и без лишних слов налил на два пальца в свой же стакан. Обошел стол и протянул мне. Вискарь, поняла я по запаху.

К крепким напиткам я была непривыкшая, хоть семейство мое трезвостью и не отличалось. Однако это щедрое подношение выхлебала сразу и залпом.

– Лучше? – он забрал у меня стакан и уселся напротив – прямо на стол.

Я кивнула.

– Тогда выкладывай. Кто тебе наврал, что я заставляю студенток спать со мной за оценки?

Сейчас, после всего, что он заставил меня почувствовать, это действительно звучало дико. Какие оценки? Да ему приплачивать надо за оказанное внимание…

– Семенова, хватит на меня пялиться. Говори, кто тебе рассказал весь этот безумный бред?

Покраснев и опустив глаза, я помотала головой. Ну уж нет. Подружек я выдавать не собираюсь. Даже если Ритка и наврала, я не хочу нести ответственность за ее дальнейшую судьбу, если Виктор Алексеевич решит отомстить. Она и так достаточно пострадала от своей безбашенности…

Знаменский нахмурился.

– Семенова, или ты мне все рассказываешь, или я немедленно загружаю эту запись во все ваши студенческие группы в соцсетях – у меня, кстати есть фейковый аккаунт для тайных вбросов...

Я взвилась.

– Вы не посмеете!

Он вздернул бровь.

– Хочешь меня проверить?

– Но там же и ваш голос тоже!

Он весело рассмеялся.

– Ты даже не представляешь себе, сколько существует способов изменить голос на записи. Но даже если я этого и не сделаю… - он прищурился и вытащил из кармана мобильник. - Что мне за будет за подаренные тебе… волшебные минуты? Ты ведь, насколько, я помню, совершеннолетняя… Максимум уволят… Ну да и хрен с ними.

И включил, гад такой, это позорище.

«Я хочу… хочу… Еще… Пожалуйста…»  - заныл телефон явственно моим голосом.

– Не надо… Выключите! – я зарылась побагровевшим лицом в ладони.

– Еще и с именем пошлю – твоим разумеется, – добивал меня Знаменский. – Тогда тебе точно будет не отвертеться… Хотя… Если посмотреть на это под другим углом… – он встал и вальяжно обошел меня, сунув руки в карманы. Наклонился и прошептал мне в самое ухо. – Представляешь сколько поклонников у тебя вдруг появится на волне этой новой популярности? Сколько желающих послушать эти твои сексуальные стоны… вживую?..

– Ах ты мудак!

Совершенно не контролируя себя, я вскочила и с размаху влепила ему пощечину – такую звонкую и сильную, что его буквально согнуло впополам, а в моих ушах остался звон, будто это он дал мне пощечину, а не я ему.

И замерла от ужаса, прижав виновную в преступлении руку к груди. Боже, что я наделала…

– Мудак, говоришь? – усмехнулся Знаменский, возвращаясь в вертикальное положение. Левая щека его горела – это было видно даже из-под бороды. А еще горели глаза – недобрым, темным огнем, обещающим нехорошее.

Он вернулся за стол и тяжело сел, опершись на локти.

– Что ж, будет тебе мудак. Раз уж все равно таковым меня считаешь.

– Что… Что вы имеете в виду?.. – внезапно снова ослабев, я тоже опустилась обратно на стул.

– Я не трахаю студенток за оценки, Семенова, – жестко сказал он. – И вообще никого и никогда в жизни еще ни к чему не принудил. Но за то, что ты вот так с бухты-барахты поверила какой-то разфуфыренной шлюхе – кстати, я вспомнил о ком речь, так что можешь не утруждаться… Поверила и готова была из-за каких-то бабских сплетен уничтожить мою репутацию, тебя надо хорошенько проучить. Дать тебе, так сказать, жизненный урок.

– Н-не надо  меня проучать… – пролепетала я, чувствуя, как бледнею. – Я все поняла, раскаялась, осознала и больше не буду! М-можно я пойду?..

– Не можно! – прорычал он. – Теперь ты будешь делать только то, что я скажу, как скажу, и когда скажу. Иначе твоей учебе конец, и можешь валить обратно в свой Урюпинск. Поняла?

Меня ударило в холодный пот. Чувствуя, что вот-вот упаду в обморок, я слабо кивнула.

– Вот и отлично. А теперь давай, детка… Вперед и с песней… – он откинулся на кресле, явно с удовольствием чего-то ожидая. – Делай то, чего потребовал бы от тебя «мудак», которого ты пришла отправлять за решетку.

О боже, нет…

– Что?.. Что д-делать?..

– Как что? Раздевайся, Семенова.

***

 Шумно проглотив слюну, я прокрутила у себя в голове его последние слова.

Нет, у меня не слуховые галлюцинации. И нет, я не сплю и не вижу очередной «мокрый» сон, от которого вскоре проснусь, хватая ртом воздух и пытаясь сообразить, где я и что я.

Он действительно это сказал.

Вот так просто.

Раздевайся, Семенова.  

Реальность оказалась куда страшнее фантазий, от которых по коже бегут приятные мурашки и хочется запихнуть промеж ног одеяло. Внезапно стало очень холодно, и я поежилась. Какое-там «раздевайся»?..

Хотя… согреет уж, наверное – пронеслась подлая мыслишка, и я сердито погнала ее прочь.

– Я жду, Семенова, – поторопил меня этот уже официальный мудак.

– Вы серьезно?

Я все еще не могла поверить своим ушам.

– Неужели я выгляжу так, будто шучу? – он нахмурился. – Давай-ка исправим это твое ошибочное впечатление.

Он что-то набрал на своем телефоне и через пару секунд я услышала свои охи и стоны, сопровождаемые чужим, довольно высоким голосом. Знаменский хмыкнул.

– Кстати, если еще немного подкрутить, и многие подумают, что это ты с девочкой кувыркаешься… – он пощелкал мышкой, придвинувшись к компьютеру. – Теперь загрузим вот сюда…

– Куда вы это загружаете? – заволновалась я.

Это все несерьезно! Он не может, не может! – закрутилось в голове. Вот сейчас засмеется, сотрет запись и отправит меня восвояси. Или не сотрет – оставит на всякий случай, подстраховаться. Но в любом случае – отпустит меня, а не заставит…

– Пока я загружаю аудиофайл с твоей фотографией на обложке на свой подставной аккаунт в студенческой группе – разрешив доступ только себе. Но если через минуту на тебе все еще будет этот дурацкий джемпер…

Он многозначительно поиграл бровями.

 Нет, он не шутит, с тоской поняла я. Совсем не шутит. Что ж, придется с репутацией распрощаться – буду изгоем. Главное, доучиться, а там хоть трава не расти. Москва большая – все стерпит…

Будто услышав мои мысли, Знаменский развернул ко мне монитор.

- А это расписание твоей группы на ближайшие три семестра – мне прислали, потому что я веду у вас примерно треть лекций и семинаров. Угадываешь, к чему я клоню?

Как не угадать, с тоской поняла я. Решил бить по всем фронтам. И если насмешки однокурсников я бы еще стерпела, то как бороться с тем, что один из главных преподов потока решил валить меня по всем предметам?

Если бы была запись с его домогательствами… Но ее нет. Есть просто наш с ним разговор, где он просит меня достать ему тетрадь с верхней полки…

- Я жду, Семенова… - повторил он, и внезапно я поняла, что мне надо делать.

Тянуть время. Что-нибудь да поменяется – вплоть до того, что он сам «перегорит». Или опомнится. Все же взрослый человек, а не мальчишка-третьекурсник с острой формой спермотоксикоза.

- Как вы догадались, что я вас записываю?

Он нетерпеливо поморщился.

- Вот ты умеешь сбить настрой. А я уже представлял, как ты лежишь ты у меня на столе попой кверху.

Тянуть время придется умело, поняла я, и сняла наручные часы. Положила их на стол.

- Один ответ, одна вещь.

Он сузил глаза.

- Принято. У меня установлена камера в приемной у Миланы. Я увидел, как ты не желаешь оставлять свой телефон, и заинтересовался, почему. А потом просто сложил два и два.

 - И все? Какая прозорливость…

- Еще одну вещь, пожалуйста. Не украшение.

 Мое сердце заколотилось так, будто я только что пробежала стометровку. И не только от страха.

- А если кто-нибудь… войдет?

Виктор Алексеевич подался вперед, буравя меня взглядом.

- Все может быть. Войдет и увидит тебя – голую. Но не бойся, я скажу, что вызвал девочку из эскорт-агентства. Мне простят.

Мне придется снять перед ним свитер, поняла вдруг я. От этого не отвертеться, не потянуть больше времени. Разве что использовать ситуацию с пользой…

– Расскажите, что случилось с Ритой…

И потащила свитер наверх.

Не сводя взгляда с моей руки, он ответил.

– Приперлась ко мне – в точности, как ты. Только про микрофон не додумалась… Чуть не с порога сорвала с себя футболку. Села в это самое кресло, напротив меня и…

Знаменский замолчал, уставившись на мою грудь в тонком, белом бюстгальтере.

– Вот у нее лифчик точно подороже был, – чуть осипшим голосом произнес он наконец.

И явно не знал больше, что сказать. И я тоже не знала. Что можно сказать, когда сидишь в кабинете своего преподавателя в одном белье – несчастная и замерзшая? Чувствуя, что тебя сейчас разложат на столе и используют, как дешевую куклу из секс-шопа. Именно что дешевую – судя по последней реплике.

– Одевайся… - все также хрипло приказал Виктор Алексеевич.

Что?! Я чуть не подпрыгнула. Неужели совесть проснулась? Подхватила смятый в руках джемпер, путаясь в рукавах, принялась натягивать.

А когда просунула голову в горловину, увидела его – близко, совсем рядом. Крепко взяв за плечо и дернув вверх, Знаменский заставил меня подняться на ноги.

А потом наклонился и поцеловал. Прямо в губы. Сильно, уверенно и горячо – будто мы делали это уже не один раз.

Мир остановился.

Совершенно ошалев, я закрыла глаза, уже не пытаясь осмыслить происходящее… просто отдаваясь на волю ощущениям и эмоциям... на волю этим губам – властным и терзающим, заставляющим раскрываться и отдавать всю себя. А еще отвечать. Жадно и безудержно целоваться с человеком, который только что…

Опомнившись, я в ужасе отпрянула.

– Что… Что вы делаете?

Вытирая рот, я пыталась скрыть дрожь в руках, хоть и знала, что это бесполезно.

– Можешь пока идти, - глухо сказал Виктор Алексеевич, снимая руку с моего плеча.

Я не могла поверить. Идти?! Вот так просто – «можешь идти»?!

Не давая себе усомниться в правильности того, что делаю, я сдернулась с места и побежала к выходу. Как вдруг, осознав кое-что, остановилась и обернулась.

– «Пока»? Что значит «пока»?

Сидя на краю стола, Знаменский смотрел на меня в точности, как тогда, на лекции – как на кусок сливочно-шоколадного торта с вишенкой сверху. Встретившись со мной взглядом, он усмехнулся.

– Пока я тебя не вызвал, Семенова.

Глава 4

Девочка по вызову. А как меня еще назвать? Причем девочка, которая течет слюнями от одной лишь мысли, что ее могут вызвать. Ну, и там тоже… течет.

- Бл*ть… - ругнулась я, в очередной раз уколовшись шипом розы – с прошлой недели я подрабатывала по вечерам в цветочном магазине. Помогала флористу раскладывать по букетам только что завезенные парниковые цветы – по тысячи рублей букетик  – бегала за кофе с соседнюю булочную, задыхалась от сладкого цветочного запаха и кололась шипами даже сквозь перчатки.

И всю эту последнюю неделю я себя тихо ненавидела. Ходила на лекции, в библиотеку, на работу, в кино с девчонками… и ненавидела.

Не могла себе простить того, что по моей же собственной вине и произошло. Не могла простить себе своей реакции – ах, с каким упоением я целовала его тогда, в кабинете. Это козла-то, который заставил меня раздеться, угрожая выставить мою запись в группу, а теперь вот заставляет ждать… ну, то есть бояться, что в любую минуту в кармане зазвонит мобильник, и меня вызовут, чтобы в очередной раз унизить или заставить сделать какую-нибудь гадость, типа минета.

Не могла простить снов, что снились мне по ночам – таких бесстыжих, что пришлось врать Юльке, что у меня кошмары, чтоб ни в чем не заподозрила. И, увы, это было далеко не единственное вранье, которое пришлось пустить в ход в общении с подругой – конечно же, я ничего не рассказала ей о нашем рандеву со Знаменским, о моем фиаско с записью, и о том, что он, фактически, сделал меня своей рабыней.

Хотя, скорее своей шлюхой – судя по тому, что сегодня утром вдруг оказалось, что экзамен я волшебным образом пересдала на «отлично», и могу ожидать перевода стипендии со дня на день.

Самое ужасное, что некая порочная часть меня расценила этот щедрый жест, как вполне законный знак внимания, и удовлетворенно облизнулась. Хоть рациональная часть и возмущалась, понимая, что эта фальшивая «пять» - еще один способ меня унизить, потыкать в созданную мной же ситуацию, в которой я теперь сплю с преподом за хорошие оценки.

Ну, то есть, не совсем, сплю… Пока. Но вроде как нечто подобное планируется – если когда-нибудь его величество соизволит призвать меня в свои апартаменты.

Как нарочно, при этой мысли зазвонил мобильник. Мгновенно покрывшись испариной, я вытащила девайс из кармана и с непонятной смесью облегчения и разочарования выдохнула. Юлька.

– Привет, подруга! – весело поздоровалась она. – Ну, что? Идем обмывать твою стипендию?

В качестве дополнительного вранья пришлось рассказать, что Знаменский просто из жалости повысил мне оценку за посещаемость – вот стипендию и вернули, с учетом пропущенного декабря. То есть в двойном размере.

– Ага, а на какие шиши? – поинтересовалась я. Какой бы размер я ни получила – мне нужна была каждая копеечка. К тому же наодалживала я за эту неделю столько, что прям сразу половина денег и уйдет.

– Ложкина раскрутим… – пообещала Юлька. – Он до выходных щедрый будет…

– С чего бы это? – удивилась я.

– Да так… – загадочно сообщила она. – Намечается кое-что новенькое…

С Ложкиным Юлька спала еще с прошлого месяца, так что, что у них там новенького намечалось, я даже не представляла себе, и представлять не хотела.

– В общем, он будет производить на меня впечатление… Ну и на тебя тоже, соответственно.

Ну что ж… Я была не против оттянуться и отвлечь себя от всего этого дурдома.

– Сегодня я у него затусуюсь, так что ты меня не жди… Обсудим все завтра, после первой пары – есть два места, куда хотелось бы сходить – надо выбрать лучшее. И, кстати, я хочу одолжить у тебя то платье – помнишь, что ты с Али заказала…

Она принялась расписывать, что и как мы наденем, да как накрасимся, да как организуем собственную доставку обратно домой, но я уже не слушала.

Потому что вспомнила, что лекция, после которой предполагалось обсудить нашу предстоящую вылазку, была не просто лекция. Это была его лекция. Первая в этом семестре – обязательный курс, «Теория и история менеджмента».

– Ага, обсудим… – невнятно прокомментировала я и постепенно прервала беседу, сославшись на занятость, в чем безусловно была доля правды.

Черт, что же я буду делать? Сесть сзади – не получится, без объяснения ситуации Юльке. Мы с ней всегда стараемся спереди сидеть – производить впечатление, что вот они мы, активные и в первых рядах… То есть придется быть у него на виду – не спрячешься.

Разве что одеться скромнее… Джинсики там, свитер объемистый, волосы собрать в пучок…

Я досадливо поморщилась – что за глупые страхи, в самом деле? Он, может, и забыл про меня уже. Вон, неделю как не звонит. А может, вообще пошутил и смеется надо мной с какой-нибудь своей очередной пассией, представляя, как я живу, зная, что в любую минуту…

Снова зазвонил телефон, и я, не глядя, ответила, уверенная, что услышу Юльку, уже решившую за нас обеих, куда именно мы пойдем в пятницу. Или еще какую-нибудь безобидную ерунду.

– Юль, у меня клиенты… – не дожидаясь продолжения ее болтовни, сердито сказала я.

– Серьезно? – удивился до боли знакомый, мужской голос. – Прям клиенты клиенты? Я, признаться, думал, что я у тебя один.

***

Не успев испугаться – настолько быстро он успел меня взбесить – я прошипела.

– Что вам от меня нужно?

Знаменский рассмеялся.

– Ты в своем духе, Семёнова. Соскучилась по мне?

– Ага, как же… – фыркнула я.

На самом деле мне было не смешно. Если дело дошло до того, что он звонит мне на мобильник… он явно обо мне не забыл.

– Если я правильно понимаю, у нас завтра с тобой лекция.

– Хорошо, что хоть это вы понимаете… – съязвила я.

Мне показалось, что он слегка опешил от моего тона. Во всяком случае пару секунд в телефоне молчали.

– Я бы не советовал тебе наглеть, Семёнова.

Я была права. Легкость в голосе Виктора Алексеевича пропала. Вспомнив, чем закончилось мое последнее проявление негатива, я заткнулась и быстро сказала.

– Простите.

Эх, кто бы научил держать язык за зубами…

– Останешься после лекции, – уже без игривости сказал он. – Избавишься от подружки. И не вздумай самовольничать – иначе «неуд» по предмету тебе обеспечен.

– После лекции? Зачем? – изумилась я.

– Затем, что я хочу с тобой развлечься, – снова подобрел он, усмехнувшись. – Не дрейфь. Тебе понравится.

И отключился.

Пытаясь осмыслить происходящее, я сунула телефон обратно в карман и села, машинально натягивая на руки тряпичные перчатки… Но осмыслить мне не дали, позвав из склада на кассу – подменить уходящую в обед продавщицу.

Часа два я была слишком занята, чтобы вообще о чем-либо думать, и вспомнила об этом невероятном звонке только, когда вымотанная, не чувствуя ни ног, ни рук, повисла на поручне в вагоне метро.

Итак, господа. Я попала в альтернативную реальность, где преподаватели оставляют студенток после лекций и играют с ними в эротичные игры. Исходя из этого непреложного факта – как понять, для чего ему понадобилось оставлять меня в аудитории? Не станет же он прямо там лишать меня девственности?

Что вообще можно сделать в помещении, куда в любую минуту могут войти?

А может его сама эта идея возбуждает? Или он понял, что это безумно возбуждает меня?..

Я скривилась – ненавидеть себя, похоже, становится моей второй натурой.

Я вообще должна быть в ужасе от всей этой ситуации, а не думать о том, кого и что возбуждает, гадая, какое именно «развлечение» придумает для меня Виктор Алексеевич! Плакать должна, всю девичью подушку слезами измочить…

Мобильник в сумке издал короткую трель. С опаской, я вытащила его и глянула. Сообщение – с блокированного номера, конечно же.

«Надень юбку, в которой была у меня в кабинете. Только, будь добра, не с этими ужасными колготками».

***

На лекцию я опоздала. Слишком плохо спала ночью, ворочаясь и вздыхая. Гадала, что меня ждет завтра, прикидывала свои варианты действий при разных поворотах событий. Раза три просыпалась от волнующих и одновременно пугающих снов, от воспоминаний того единственного, до вскипающей крови жаркого поцелуя…

Я не знала, что со всем этим делать – как снять напряжение, как заставить себя уснуть. В голову стучались его слова – грязные, порочные и бесстыжие. И такие сладкие, что хотелось скулить и трогать себя.

А трогать так, чтобы получить разрядку, я, увы, к восемнадцати годам, так и не научилась. Хоть и перепробовала кучу разных способов. Даже порнушку пару раз смотрела – еще дома, тайком, обнаружив в интернете целую плеяду ужасно запретных вебсайтов с тааакими видео, что голова шла кругом.

Все было без толку – только папу тогда подставила – не знала, что за собой надо подчищать и стирать просмотренные видео из памяти браузера. Бедный-бедный папа – мама ругалась и гоняла его по всему дому с мокрым полотенцем в руках, пока он не заперся от нее на балконе.

– При живой-то жене по порносайтам шариться… – пьяным голосом мама жаловалась в тот вечер подружкам, собранным на женсовет.

– А ты тоже иди, пошарься… – советовали подружки. – Будут и у тебя радости жизни…

Я же ходила тихонько вокруг, делая вид, что мне все это совершенно неинтересно, а сама слушала и не врубалась – о каких таких радостях они все говорят?! Как оно, вот это вот всё, получается?! Само по себе, что ли, происходит?

С тех пор ничего не поменялось – сны снились, порочные мысли одолевали, а как достичь удовольствия, не прибегая к услугам мужского пола, я понятия не имела. Потому и не ругала Юльку, когда она, наконец, «сдалась» – потеряла девственность с вполне себе приличным и симпатичным кавалером. Хоть у кого-то пусть будут «радости жизни».

Но и у меня, похоже, все налаживалось – язвительно напомнила я себе. Уж явно не для любований меня попросили короткую юбку надеть. Колготки шерстяные ему не по нраву. А что я надену зимой с юбкой? Тонких у меня нет – без надобности они мне в такую погоду. Разве что у Юльки порыться в шкафу… - у нее более «сексуальный» гардероб.

Вот, собственно, из-за этих самых колготок я и опоздала на первую пару. Пока рылась, пока примеряла разные варианты… Половина не подошло, половина были рваные, и в конце концов выбор остался между те же самыми шерстяными колготками и совершенно прозрачными, тонюсенькими чулочками телесного цвета.

Примерив, я молча сняла их и натянула свои, шерстяные – мало того, что выгляжу, будто я с голыми ногами зимой, так еще и придатки отморожу.

Потом все же струсила, вернулась и переоделась, решив, что лучше прикрыть задницу длинной паркой, чем подставить ее под какое-нибудь извращенное наказание за то, что не послушалась. Собралась с духом и вышла из комнаты.

Глава 5

 Опоздала я всего минут на десять, однако лекционный зал был уже забит под завязку – наученные горьким опытом всех, кому Знаменский в прошлом семестре подпортил успеваемость, первокурсники валом повалили слушать «Историю и теорию менеджмента», в количестве всех трех групп сразу.

Я очень надеялась проскользнуть на какое-нибудь свободное местечко незаметно, но, конечно же, у меня ничего не получилось. Ни на секунду не прерывая вступительной речи, Виктор Алексеевич скользнул по мне взглядом, прищурился, будто хотел сказать что-нибудь колкое… и продолжил по теме, вероятно решив, что держать студентку в сексуальном рабстве и привлекать к ней внимание – вещи немного… несовместимые.

– Опоздавших прошу занять места с краю, по возможности не мешая остальным, – лишь сухо заметил он в микрофон, пристегнутый к лацкану его пиджака. И вернулся к рассказу об истоках науки управления производством и бизнесом.

Как всегда, Знаменский был неотразим – в очередном дорогущем костюме цвета мокрого асфальта, он сидел перед широким столом-кафедрой, откинувшись на спинку стула, и постукивал по столу пальцами.

Еще неизвестно, кто из нас торт с вишенкой, беспомощно подумала я, оглядывая его великолепную фигуру и следя за движениями длинных, сильных пальцев. А еще порадовалась, что все это происходит именно с ним, а не с кем-то, похожим на нашего профессора по социологии – лысого, престарелого пузана с отекшей физиономией. Вот уж к кому не хотелось бы попасть в сексуальное рабство…

Передернувшись от омерзения, я огляделась, пытаясь найти глазами Юльку, и, конечно же, не нашла. Судя по последней эсэмэске, подруга уже устроилась в первых рядах, и долго удерживать мне место в переполненном зале не имеет возможности. Я сильно не расстроилась - не очень-то и хотелось в первые ряды при нынешнем раскладе вещей.

Плюхнувшись на первое попавшееся свободное сиденье с краю, я вытащила тетрадь, ручку, и приготовилась играть роль ничем не примечательной, прилежной студентки, внимающей объяснениям своего препода.

Вот только этот препод почему-то вдруг замолчал, уставившись на меня со своего ученого пьедестала за кафедрой. Я недоуменно оглядела себя, чуть нахмурившись – что со мной не так?

- Что ж, продолжим…

Сглотнув слюну так громко, что это было слышно в микрофон, Знаменский с трудом отвернулся и принялся что-то показывать указкой-лазером на доске, периодически возвращаясь ко мне взглядом – будто его притягивало совершенно непреодолимым магнитом.

Нет, я, конечно, помнила, что Виктор Алексеевич неравнодушен к моим… женским прелестям, но все же не настолько он глуп, чтобы реагировать вот так, в открытую – при таком-то скоплении народа.

Недоумевая, я опустила глаза и, не удержавшись, громко ахнула, сообразив в чем дело.

Место, куда я по-быстрому уселась, чтобы никому не мешать, было последним в четвертом ряду. Сам же ряд был не простой – начиная новый, более широкий ярус, он был выше и на несколько сидений в обе стороны длиннее, чем первые три, ближайшие к кафедре. То есть, выходило, что между мной и смотрящим на меня снизу вверх Знаменским нет никакой преграды – нижних-то рядов под мной не было!

А я – в тонюсеньких чулочках-невидимках и в очень, ОЧЕНЬ короткой юбке. И в черных, кружевных трусиках под всей этой красотой.

- О господи… - выдохнула я и попыталась заложить ногу на ногу.

Не вышло – в этой конкретной аудитории столы были слишком низкие, чтобы сидеть за ними, заложив ногу на ногу.

Тогда я изо всех сил стиснула колени вместе, надеясь, что он хотя бы трусов моих не видит. Хотя какое там… Видит, конечно. И будет уверен, что разоделась я так именно для него – специально для нашего «развлечения» после лекции. И села на это весьма компрометирующее место – тоже специально.

Нет, юбку-то я надела, конечно, для него… Ну, то есть, потому что он так сказал… Точнее, он не сказал, что именно с этими чулками я должна ее надеть… и с этими блядскими, черными… чуть-ли-не стрингами…

– Аргхх, – тихо прорычала я и уронила голову на руки, забыв, что, когда сгибается спина, автоматически раздвигаются ноги.

– Рассмотрим теории Рокфеллера и Карнеги как создателей вертикально-интегрированных… кхм-кхм… отношений… – закашлялся Виктор Алексеевич, выбрав именно этот момент, чтобы бросить на меня очередной выразительный взгляд.

Боком! – поняла я. Надо сесть боком! Тогда и ногу можно на ногу закинуть!

Увы! Слишком резко повернувшись, я почувствовала, как моя юбка лезет наверх, задираясь чуть ли не до бедер.

Резко замолчав, Знаменский вдруг щелкнул пальцами и объявил, не вставая.

– А теперь, уважаемые, все внимание на доску. Послушаем гуру современной теории потребления, которую широко используют в экономике – всем известного Абрахама Маслоу…

Поиграв с кнопками на консоли, вмонтированной в лекторский стол, он спустил вниз большой белый экран для показа фильмов, на котором сразу же появилось ютьюбовское приложение. Приглушил свет и отъехал на своем кресле немного в сторону, чтобы не заслонять головой обзор.

– Слушаем и смотрим внимательно. По материалу этого видео в конце урока будет простой и короткий тест.

На белом экране появился сухонький, очкастый старичок с трубкой во рту, а у меня на экране телефона всплыло сообщение.

«Хочешь поиграть прямо сейчас? Как мило. Что ж, давай, поиграем, Семёнова, я не против».

***

Какое поиграем? Он что, с дуба рухнул? Или решил, что раз я все равно его отвлекаю, то гори оно все синим огнем?

Я в недоумении уставилась на экран, и следующая инструкция не заставило себя ждать.

«Сядь, как сидела раньше».

Ах ты извращенец! Поставил всем киношку, чтобы без помех пялиться мне под юбку?

Я бросила в сторону кафедры возмущенный взгляд, но он даже не смотрел на меня. Печатает новое сообщение, поняла я. Все еще боком, я попыталась оправить юбку – чтобы, если уж придется повернуться, не выглядеть сидящей в одних чулках вообще.

«Ничего не трогай, просто развернись вперед».

Вот сволочь!

Я дождалась, пока он посмотрит в мою сторону, и молча, поджав губы, помотала головой.

«Еще мгновение, и ты будешь стонать с этого самого экрана», – пообещали мне.

Да, это действенная угроза.

Пожалуйста, не надо, прошептала я одними губами. Написать ему, что я потом все сделаю? Чтобы он не мучил меня сейчас, на лекции – где меня могут увидеть, где не место для подобных «игр»?

Но я не могла ничего написать на блокированный номер – это было невозможно.

Оставалось одно – подчиниться или… не подчиниться.

Я взвесила все опции, скосила глаза на соседку. Полуобернувшись в сторону экрана, очкастая брюнетка лихорадочно строчила что-то в большой и толстой тетради. И я ее понимала – потому что, если Знаменский пообещал короткий и простой тест – можете не сомневаться, коротким и простым он будет для него одного.

Что ж… Если я послушаюсь – скорее всего ничего плохого не случится. Разве что достоинство мое постучится робко откуда-то снизу, из-под пола. А оно, если разобраться, уже и так давно там.

А вот если взбрыкну и устрою бунт на корабле…

И в этот самый момент, не дожидаясь еще одного сообщения, я решилась. Вот так просто, без лишних пинков и угроз, заставила себя расслабиться и… поплыть по течению. А, точнее, повернулась коленями вперед и даже слегка их раздвинула.

Сердце мое сразу же гулко и тяжело забилось в груди, во рту все пересохло, а от жаркого, потемневшего взгляда, подаренного мне, захотелось упасть на спину и задрать лапки кверху.

Боже, если я плыву от одной только мысли о том, что он вот так смотрит на меня, что же дальше-то будет? Подставлю бочок и задрыгаю ножкой?

«Умница…», – похвалил меня Знаменский очередным сообщением, и мне показалось, что он сделал это вслух – будто вживую услышала его глубокий, бархатный голос у себя в голове.

Минут пять ничего больше не происходило, только старикан с трубкой в зубах что-то бубнил, да скрипели ручки моих сокурсников, лихорадочно пытающихся ничего не упустить.

Точнее, снаружи ничего больше не происходило, а вот внутри…

От одного только осознания, что я позволяю ему… смотреть прямо туда, что между мной и его взглядом – лишь тонкая полоска черных кружев, внутри меня постепенно разгоралось пламя, что просто так его будет уже не потушить…

А тот, кто зажег его, даже не спросив моего разрешения, умело и изысканно подливал в этот огонь масла.

Боже, как он смотрел на меня!

Из-под полуприкрытых век, его тяжелый, потемневший взгляд обследовал каждый открывшийся ему сантиметр, каждую клеточку моего тела, вгрызался в него и выворачивал наизнанку… Оплетал меня точно паутиной, гипнотизировал и заставлял каменеть, будто я бабочка в янтаре, застывшая в томительном ожидании… а в следующую секунду, внезапно разгоревшись, этот взгляд уже подстегивал меня к действию, вынуждая ерзать на месте и кусать в нетерпении губы.

Я физически чувствовала его горячее дыхание на своей коже, его руки на бедрах… ощущала чужой, жесткий язык на уже давно твердых сосках… Знала, что он хочет сделать со мной, как не терпится ему сорвать с меня эту несносную полоску кружев, ворваться пальцами в мокрое тепло между складочек… разложить меня прямо на вот этом стуле и заменить пальцы…

Дернувшись, моя левая рука сама по себе поползла вниз – туда, где все уже пылало и ныло, требуя ласки.

Господи, что я делаю?!

Опомнившись, я остановилась, сжав край юбки так, что костяшки побелели… но между ног тут же заныло, требуя ласки. Пришлось укусить себя изнутри за щеку и сжать колени, чтобы хоть как-то успокоиться.

Призывно засветился на столе мобильник. Я глянула вниз… и зажмурилась – до того опьяняющим было следующее сообщение.

«Не останавливайся», – приказали мне. – «Я хочу видеть эту руку у тебя между ног».

Глава 6

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. А когда поняла, захлебнулась целым фонтаном эмоций – от будоражащей злости до острого, почти лихорадочного возбуждения. Глаза мои расширились, а сердце забилось так неистово, что, казалось, его сейчас услышит не только моя соседка, но и все остальные…

«Продолжай», - приказал он мне. Не эсэмэской. Губами.

Что продолжать? – так же, губами, спросила я и сделала страшные глаза. Он поднял бровь и еле заметно повел подбородком, указывая на то место, в районе которого я должна была «продолжать».

Что ж. Это был совершенно новый уровень, к которому я была не готова. Как бы мне сейчас не угрожали, как бы мне самой не хотелось, я не стану трогать себя в переполненной студентами аудитории.

Не давая себе времени передумать, стараясь не смотреть на него, я быстро сложила учебные причиндалы в сумку и, под удивленные взгляды соседей, молча покинула лекторий.

Пропади оно все пропадом. Пусть выгоняет, пусть позорит меня перед сокурсниками – на публичной мастурбации я ставлю точку.

Уже в холле написала Юльке сообщение, что срочно вызвали на работу и, все еще стараясь ни о чем не думать, пошла заседать в кафетерий – дожидаться конца пары.

Там, за чашкой горячего кофе в прикуску с яблоком, я постепенно пришла в себя.

И? Что теперь делать?

«Теперь ты будешь делать то, что я скажу, как скажу и когда скажу…» – молотом прогрохотали в голове его слова. – «Иначе твоей учебе конец».

Ну вот, ясно что делать… Готовиться ехать в родные пенаты, не иначе.

Я тоскливо вздохнула и еще раз отругала в душе Грачёву, из-за которой, собственно вся эта каша и заварилась. Да и Юлька тоже хороша… Придумала, понимаешь, приключение на мою задницу.

Кофе подошло к концу намного быстрее, чем лекция, и, не зная, чем еще заняться, я решила пойти в библиотеку – на сегодня, кроме английского, занятий у меня больше не было – да и тот начинался в два часа дня.

С похвальным энтузиазмом – учитывая то, что со дня на день моей учебе должен был наступить позорный конец – я распечатала и принялась штудировать статью из библиографии к предстоящему уроку.

Ну как штудировать? Английский у меня все еще был на уровне, как говорят, средней школы, и очень скоро мне пришлось пойти в другой отдел и взять словарь.

– О… ты смотри-ка, легка на помине! Как там тебя… Катя Семёнова, да? – надменный женский голос окликнул меня со стороны учебных столов.

Я обернулась и удивленно подняла брови – это я-то легка на помине? Только-только Грачёву недобрым словом поминала, а вот и она сама – здрассте.

Бросив на стул явно дорогую куртку с меховой оторочкой, Рита сидела вполоборота ко мне, разложив перед собой какой-то альбом с фотографиями.

Неуверенно помявшись, я подошла. Чего ей от меня нужно?

– Нравится? – Грачёва с самодовольным видом повернула ко мне альбом, и я увидела, что это не просто фотографии – это ее фотографии.

Глянцевые, шикарные черно-белые и цветные фотки, явно отщелканные в профессиональном салоне, во время профессиональной фотосессии. Рита на них была великолепна – попеременно в черном и красном облегающих платьях, она позировала в объятиях старинного дивана, даже не демонстрируя, а как бы намекая на все прелести, спрятанные под тонким, струистым шелком. Ее волосы были красиво уложены пляжной волной, без единого изъяна вечерний макияж был выполнен в подходящих ей фиолетово-розовых тонах.

– Это просто офигенно… – искренне восхитилась я, на мгновение забыв, что из-за ее вранья я попала в такой ужасный переплет. – Ты хочешь послать это в модельные агентства?

Рита презрительно фыркнула.

– Кому они нужны, эти агентства? Для того, чтобы сегодня пробиться в модельном бизнесе, нужно не это…

– А что? – опустившись на стул отвлеченно спросила я, продолжая рассматривать альбом – от фотографий было трудно оторваться.

– В наше время самое главное – это покровитель, шарящий в индустрии, – она многозначительно помолчала. – Сечёшь, о чем я?

Подняв на нее глаза, я кивнула – секу, конечно, не ребенок уже.

– Кстати, чем закончилась твоя история с прогулами? – неожиданно поменяла тему Рита. – Со Знаменским?

Я моргнула, пытаясь прогнать из глаз смущение.

– Да ничем особо. Все, как и было…

– Праавда? – подозрительно прищурившись, протянула Рита. – А стипендия что же?

– Стипендия? – стараясь не отводить взгляд, я вздохнула. – Академическая так и не зашла… Прозябаю вот на социальную…

– Это на полторы тыщи-то? – она поморщилась. – И как оно?

Я решила, что хватит с меня допросов, и встала.

– Тяжело, конечно. Но я работаю… Цветы продаю, с детками сижу по выходным. Ладно, Рит я побежала, у меня еще куча всего, что надо сделать… Удачи тебе с «покровителем».

– К Знаменскому не ходила на ковер? – догнал меня ее вопрос уже у книжных полок.

Я непроизвольно втянула голову в плечи.

– Неа…

И скрылась в узком коридоре меж пыльных томов географических атласов, забыв зачем пришла, и думая лишь о том, что меньше всего мне сейчас нужна ревность и обида этой находчивой, не по годам взрослой и явно отвергнутой стервы.

***

В тот день Виктор Алексеевич так и не позвонил, и я была уверена, что все кончено. Не знаю, как в плане учебы, но наши с ним странные отношения точно.

Не отношения – поправляла я себя. Рабство. Мое сексуальное рабство закончилось и, к какому бы результату это не привело, я должна быть рада хотя бы этому. А не поглядывать каждую минуту на экран телефона, не зная, чего я хочу больше – чтобы он навсегда оставил меня в покое или чтоб уже, наконец, черт бы его побрал, позвонил и… «вызвал». И уж точно не зная, чего больше боюсь – быть изгнанной из университета или того неоспоримого факта, что, если он все-таки меня выгонит, я его больше никогда не увижу.

На автомате делая все, что от меня требовалось, я старалась действовать по методу Скарлетт О’Хара - не думать обо всем этом сегодня. А желательно и завтра.

С Юлькой встретилась сразу же перед уроком английского – в скверике, подальше от аудитории, в которой меня чуть не заставили сделать… это. Рассказала ей о своей встрече с Грачёвой, разумеется, утаив о личной заинтересованности в том, чтобы эта встреча никогда больше не повторилась.

– А ну так это… там целая команда собирается – девочек, которых Знаменский пытался затащить в постель, – невозмутимо поведала мне подруга. – Мне одна птичка напела, что будет этому козлу жуткая мстя от нашего женского контингента… Вот Грачёва, вероятно, и пыталась тебя тоже аккуратно вовлечь…

– Какая мстя? За что? – не поняла я.

– Жалобу на него накатают, общую – мол приставал к студенткам, шантажировал… Может даже и посадят. Если получится доказать…

Скверик слегка закружился, и я на секунду задержала в груди воздух, пытаясь избавиться от накатившей вдруг тошноты.

– Эй, ты в порядке?.. – Юлька испуганно вскочила со скамейки и, вглядываясь мне в лицо, потрогала лоб. Потом опустила взгляд на мои ноги – в сидячем положении куртка раскрылась и стало видно, что у меня под юбкой. – Господи! Ты что – в чулках, ненормальная? Ты же заболеешь! Если уже не заболела…

– Юль, погоди… – я нетерпеливо откинула ее руку, пытаясь понять бледнею я или горю лихорадочным жаром. – К-какие доказательства? Он же не приставал ни к кому…

Упс. Опомнившись, я плотно закрыла рот.

– А ты откуда знаешь, что не приставал? – прищурившись, с подозрительным блеском в глазах, Юлька встала напротив меня, руки в боки.

Я закрыла глаза – с одной стороны, чтобы спрятаться от ее требовательного взгляда, а с другой – невольно пытаясь уйти в себя, разобраться… понять, почему я так уверена в нем. Почему думаю, что он… «не приставал». Что не наврал мне про Грачёву… Откуда я знаю? Ведь мог, мог наврать… Кто ж о такой мерзости правду говорит…

Ко мне ведь он… пристает. То есть, приставал. Заставил тогда раздеться, и вот, сегодня на лекции – ноги прямо на уроке заставил раздвигать.

А что если я и в самом деле не одна такая…

– Катюх, ты что-то скрываешь от меня? ­– продолжала допытываться Юлька.

Я открыла глаза и твердо ответила.

– Ничего. Просто не верится, что он… так себя ведет.

К счастью, в этот момент у нее зазвонил мобильник, и мне не пришлось придумывать причины своей весьма странной реакции на эту новость – подумаешь, какого-то препода собираются обвинить в домогательствах. Тем более того, кто меня завалил в прошлом семестре. Наоборот, радоваться должна.

***

Тревожные мысли не оставляли меня весь день. И следующий. До такой степени не оставляли, что, если бы я знала его номер (связывался-то он со мной по блокированному телефону!), то, наверное, позвонила бы – предупредила.

Зачем – учитывая его со мной обращение? Сама не знаю.

Быть может вместо меня решало банальное чувство собственничества и нежелание воспринимать информацию, что я – такая же, как целая череда других. Что я – очередная жертва, а не… единственная – та самая, главная для него жертва. Ради которой идут на риск, плюют на условности, законы и карьеру.

Мне хотелось, чтобы он как-нибудь раз и навсегда доказал мне, что это неправда. Что никакой Грачёвой и других не было и быть не могло…

А может, просто жалко его стало.

Как бы то ни было, я решила, что надо разузнать получше, что там против Виктора Алексеича планируется, а заодно попробовать самой разобраться – есть ли суть во всех этих обвинениях.

И сделать это можно было только одним способом.

Поднявшись на 12-й этаж, я решительно постучалась в квартиру, в которой занимали комнату Рита Грачёва с подругой.

***

Третьекурсница открыла сразу же, будто только меня и ждала. На этот раз она была одета вполне по-домашнему – в халате и розовых тапках-зайчиках. Вид у нее был настолько невинный, что мне сразу же стало стыдно. Что я за женщина, если больше верю мужчине, а не такой же женщине, как и сама? Причем не просто женщине – жертве домогательств! Такой же, между прочим, как и я сама!

– Привет, – поздоровалась я. – Слышала, что у вас тут компашка против Знаменского собирается?

Рита подозрительно сощурилась.

– А тебе зачем? Ты же сказала, он к тебе не лез…

Я собралась с духом и решительно выдала.

– Я соврала. Лез. И хотела бы поучаствовать в вашем… что бы вы там не придумали.

Рита все еще недоверчиво оглядывала меня, не спеша впускать.

– А чего врала?

– Стыдно было… – сразу же нашлась я.

Немного подумав, Грачёва открыла дверь полностью и мотнула головой в сторону своей комнаты.

– Посиди пока там. Я с подружкой это дело обмусолю.

И ушла.

Я же села на стул перед компьютером и принялась про себя повторять версию событий – в принципе ничего сильно не меняя, кроме разве что своей собственной... заинтересованности.

Интересно все-таки, сколько их – этих других жертв… Одно дело если пять-шесть человек – сговориться ведь могли отомстить нелюбимому преподу. А другое – если их десятки. Тогда точно ничего не буду делать, и даже предупреждать его не стану. Пусть платит по счетам, раз он такой маньячелло. Вопрос – участвовать ли при таком варианте во всем этом самой?..

– Вот еще одна. Катя Семёнова, с первого курса.

Вернулась Рита с еще одной девочкой, смутно знакомой. Критически меня оглядев, та кивнула.

– Давай рассказывай, как дело было.

Я уже открыла рот, чтоб все, как на духу выложить… как вдруг поняла.

Это неправильно.

Что бы не произошло между Знаменским и мной – принадлежит нам обоим и больше никому. И я не хочу ни с кем этим делиться. Даже для того, чтобы что-то там для себя выяснить. Не говоря уже о том, что я вообще не была уверена в том, что мне всё это... не понравилось.

Плюс ко всему, если я выдам свою версию первой – как бы не получилось, что меня просто скопируют, вместо того, чтобы рассказать свои истории. Ведь только по оригинальной истории я смогу оценить, насколько она правдива, а насколько придумана.

Как можно естественнее я опустила глаза и даже немного отвернулась.

– Девочки, а может вы первые...

Впечатление должно было возникнуть будто мне дико стыдно и, судя удя по замеченному мной сочувственному переглядыванию, у меня это получилось.

– Ну, я тебе уже рассказывала… – пожала плечами Рита.

Как же, как же помню – раздевайся, ложись на стол, раздвигай ноги и так далее… Общие фразы, которые несложно придумать в отношении любой ситуации с домогательствами. Особенно со столом – куда еще ложиться в кабинете препода?

Я кивнула.

– У меня тоже самое было, – быстро заявила вторая, и я вспомнила, что даже не спросила, как ее зовут.

После короткого знакомства выяснилось, что девушку зовут Есения, и показалась она мне смутно-знакомой не зря. Третьекурсница была известной всему университету журналисткой студенческой интернет-газеты ­«Навигатор» и очень активной участницей всех возможных форумов и студенческих групп.

Мне сразу же показалось странным, что Знаменский мог положить глаз именно на нее – с его стороны глупо было связываться с активными и языкастыми.

В пяти секундах от уверенности, что все эти истории – банальный заговор против нелюбимого преподавателя, приправленный в случае с Ритой ни менее банальной обидой за то, что Виктор Алексеевич дал ей отворот поворот, я готова была встать и под каким-нибудь предлогом свалить из этого женского террариума.

Но в дверь неожиданно постучали.

– Привет всем! – поздоровалась еще одна, уже совершенно незнакомая мне девчонка – по виду моя ровесница. Как и я, она была блондинкой, худенькой и довольно просто одетой.

– Как вовремя! – обрадовалась Рита. – А мы тут как раз делимся впечатлениями о нашем Жиголо. Эта наша новая жертва – Катя Семёнова.

– Даша, – протянула мне руку новенькая.

Приняв подношение в виде печенья из круглой коробки, Даша села на свободный и стул, смерила меня внимательным взглядом и утверждающе спросила.

– Завалил за посещаемость и шантажировал?

Я осторожно кивнула.

– Это классно что у нас у всех схожие ситуации, – хмыкнула она. – Выглядит более достоверно.

– А что толку… – вздохнула Рита, – Приставал-то он по-разному… Мне вот сказал на столе улечься, а тебя вон – на лестницу загнал…

Мое сердце тревожно и даже как-то болезненно забилось.

– Повтори… – хрипло попросила я.

– Чего повторить? – не поняли все.

– Что там… – горло внезапно пересохло, и я еле выдавила из себя окончание фразы, – что там с лестницей было?

– А, это… – легко отозвалась Даша. – Ну лестница у него в кабинете, к книжной стойке прислоненная… Вот он меня туда меня и загнал – типа, достань, мол книжицу с последней полки, а потом, когда спускалась, зажал и давай юбку задирать...

Комната тошнотворно закружилась – слова, будто щупальца ядовитого осьминога въедались каждый в свою собственную клеточку сердца.

Лестница… Он не могла это придумать…

Неужели правда? Неужели?

– Ну давай уже, Кать… – сквозь вату в ушах услышала я Риту. – Рассказывай. Раз нас четверо, вполне можно начинать продумывать стратегию… а там, глядишь, и другой кто подтянется. Так всегда бывает с подобными обвинениями…

Дура, какая ж ты дура – плясало перед глазами. Поверила, как идиотка, прожженному развратнику и шантажисту… Считай, что насильнику.

– Сейчас… расскажу… – пытаясь совладать с собственным дыханием, пообещала я.

Выхватив из коробки и пожевав печеньку, чтобы как-то остановить тошноту, я уже открыла было рот – все рассказать, да еще и в неверии покаяться и попроситься в главные обвинители… как вдруг в кармане настойчиво завибрировал мобильник.

Извинившись, я быстро глянула – сообщение. С блокированного номера.

«Заберу тебя завтра в восемь, с остановки у входа в общежитие».

Глава 7

– Дай-ка маленько подправлю… – послюнявив кончик салфетки, Юлька подтерла чуть смазавшийся лайнер и развернула меня в кресле, лицом к установленному на кровати зеркалу. – Вуаля.

Я приблизилась, внимательно себя оглядывая. Идеально – мягкие, золотистые тона, подчеркивающие теплоту зеленых глаз, немного блеска на скулах, удлиненные правильной тушью ресницы. Не броско – но явно на вечер.

Нет, я не иду на свидание к Знаменскому – в очередной раз внушила я своему отражению. Из двух вариантов как провести пятничный вечер – ублажать этого старого развратника или пойти с друзьями в клуб – я выбираю последнее, и всего лишь хочу подойти к его машине – до того, как мы ускачем на полночи тусоваться.

Подойду и скажу ему, что я раз и навсегда отказываюсь плясать под его дудку, и пусть делает что хочет. Я не сплю с шантажистами. Ну то есть, с шантажистами, которым не хватает одной… шантажируемой.

И не слова не расскажу про готовящийся про него заговор – пусть платит по счетам, раз оказался таким подлецом.

 Заберет он меня... Вот ведь гад!

Я вздохнула… Хоть сегодня оторвусь – перед тем, как моя жизнь покатится по наклонной. Потому и решила выглядеть на миллион долларов – будет что вспомнить, когда буду биться головой об лед, работать на трех работах и пытаться поступить куда-нибудь во второй раз... Или вообще, поджав хвост, возвращаться в нашу родную дыру…

– Что? Не нравится? – забеспокоилась Юлька, создавшая на моем лице этот шедевр макияжа.

– Что ты! Дикая красота. Спасибо, дорогая!

От умиления друг другом мы расцеловались – в воздух, будто дамы высшего света – и принялись одеваться.

Платьев на сегодняшний вечер у меня было два – на выбор. Красное, мини, с почти полностью открытой спиной, и более скромное – синее, до колен, с разрезом на боку. Помучившись около часа, я выбрала красное – пусть Знаменский истечет слюной, когда увидит меня подплывающей к его машине. И сразу же подавится от разочарования, когда я сообщу ему, что посылаю его нахер.

Да, немного опасным было так вызывающе одеться в ночной клуб, но я не смогла побороть в себе соблазн покрасоваться перед этим мудаком.

Волосы уложила по видео из Ютьюба – в винтажном стиле, заколов часть на макушке, а часть завив на крупную плойку. В общем, была ничего не хуже Золушки, собравшейся на бал.

– Ну что, девчонки, вы готовы? – раз в четвертый спрашивал Ложкин, заглядывая в комнату без стука и получая в ответ визги и подушку в голову. Было такое ощущение, что не стучал он из принципа – предпочитая получить по башке, но подсмотреть, что там у дам в «будуаре» делается. На пятый раз Юлька заперла от него дверь.

Вел себя так Валера по одной простой причине – судя по тем деньгам, которые на нас собирались потратить, наглеть ему сегодня официально было «можно». Так он, наверняка, считал, во всяком случае.

Мало того, что Юльке (а за компанию и мне) фактически дали безлимит на алкоголь, Ложкин еще и машину у кого-то из друзей на вечер одолжил. Уж не знаю в честь какого вранья – возвращаться-то мы тоже на ней собирались. И отнюдь не трезвые.

– Мы готовы… – королевским жестом распахнув дверь, Юлька вышла в гостиную студенческой квартиры.

Ложкин громко сглотнул слюну и уставился на нее собачьими глазами. Потом перевел взгляд и точно таким же голодным взглядом уставился на меня.

Надо надеяться, она ему там не тройничок пообещала, внезапно забеспокоилась я. А то иди их знай, этих…

– Давай уже дуй вниз, подгони машину, – скомандовала Юлька, проходя в прихожую и доставая с общей вешалки наши куртки.

Я покачала головой, выбрасывая идиотские подозрения. Чушь. Уж эта собственница точно не станет ни с кем делиться.

Пока мы надевали куртки, из соседней комнаты выглянула Оксана – с ней и ее соседкой мы делили общую гостиную и санузел.

– Ого, какие вы! – присвистнула она.

– А вот такие… – с шутливой высокомерностью Юлька покрутилась перед ней, потом, разыгравшись, схватила Ложкина за шарф и потянула за собой к выходу, будто на веревке.

– Котик, ты меня задушишь! – завозмущался Валера.

– Нет, милый, сегодня ты весь день так за мной ходить будешь! – Юлька засмеялась, чмокнула его в нос и вытащила из кармана его куртки ключи.

– Куда?.. – спохватился он.

– Я поведу до клуба! – безапелляционно заявила моя подруга.

Господи, что ж она ему такого наобещала, что так нагло себя ведет?

– А ну отдай! Это ж не моя машина!

– Ну, мааасик… – заныла Юлька.

И вдруг остановилась на полуслове и замерла, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Что случилось? – забеспокоился Ложкин.

Шепнув что-то ему на ухо, Юлька сунула мне мою куртку и убежала в ванную.

– Бл*ть! – ругнулся Ложкин и почесал в затылке.

Ничего не понимая, я пошла следом за подругой. Постучалась.

– Юль, все в порядке?

После нескольких секунд непонятной возни из-за двери прошипели.

– Ничего не в порядке. У меня эти… дела начались, которых я только через два дня ждала.

Я с секунду соображала, о каких делах она говорит. А когда поняла, прошипела в ответ.

– И чего? Какая разница? У тебя прокладок нет, что ли?

- Ничего! – зло огрызнулась Юлька. – Я сегодня вообще-то хотела не в своей постельке уснуть…

– Вы идете? – хмуро поторопил нас Валера, и я невольно подметила, что он кидает косые взгляды на нашу соседку, все еще торчащую в дверях.

Да, похоже этому парню все равно в чьей постели сегодня уснуть – лишь бы не одному.

Лихорадочно пытаясь решить, говорить ли об этом сегодня Юльке, я еще раз постучала в дверь ванной.

– Идите вниз… - буркнула Юлька. – Я догоню.

Ну вот, начинается. У нашей примы окончательно испортилось настроение.

Вздохнув, я попыталась ее подбодрить.

– Ты не расстраивайся. Будет еще куча ночей у тебя…

– Ага… – ворчала она изнутри ванной. – Машину подгоните ко входу – я спущусь через пять минут.

Я зачем-то кивнула, хоть она меня и не видела, натянула куртку и оглядела себя напоследок в зеркало. Что ж… не хуже Грачёвой на тех ее фотографиях. Хоть и без натуральных мехов.

– Пошли, что ли? – я позвала за собой Ложкина, мотнув головой на дверь.

Вместе мы покинули квартиру, вызвали лифт и успели даже проехать пару этажей вниз, прежде чем случилось… непотребство.

 Ловко скользнув рукой под мою все еще не застегнутую куртку, Юлькин парень больно ущипнул меня за ягодицу.

– Ай! – я взвизгнула, буквально подпрыгнув от неожиданности. – Ты что делаешь, придурок?

Ложкин усмехнулся.

– Да, ладно… Я видел, как ты на меня смотрела…

Чего?! От возмущения у меня отнялся дар речи.

– Когда?! – выдавила, наконец, я из себя, когда снова смогла говорить. – Когда я на тебя смотрела?!

Он придвинулся ближе, и я поняла, что его рука все еще прогуливается у меня под курткой.

– Да хоть сегодня… - резко притянув к себе, он попытался меня поцеловать. – И тогда, когда разделась в коридоре… Ты ж для меня разделась, я знаю…

Опомнившись, я принялась отбиваться… извернулась – выкинуть его руку из моей куртки – и буквально выпала из внезапно раскрывшихся дверей. Врезалась в толпу ожидающих лифта студентов и рванулась к выходу.

– Кать, подожди! – догонял меня Валера. – Я пошутил! Катя!

В полном расстройстве чувств я проскочила турникеты и выбежала на улицу. Там остановилась, вдохнуть воздуха и прийти немного в себя. Да и куда убегать-то?

Выбежав следом, Ложкин схватил меня за локоть.

– Слушай, давай будем считать, что ничего не было? Хорошо? Представь, что тебе показалось…

– И Юльке не говорить, да? – зло добавила я, стряхивая его руку. – Тебе самому не стыдно, а?

Про себя я уже окончательно решила, что расскажу. Но не сегодня – когда у нее и так испорченное настроение. У подруги красные дни календаря, а он сразу налево? Хорошенькая жизнь ее ждет, если решит связать свою судьбу с этим говнюком…

– Кать, ты мне обещаешь? – не отставал Ложкин. – Зачем ей знать? А я больше даже не посмотрю в твою сторону… Хочешь, поклянусь? Чем угодно!

Не отвечая, я спустилась по ступенькам и свернула в сторону стоянки общежития, которая располагалась во дворике за зданием.

В мою сторону он явно больше не посмотрит, а вот к другим будет клеиться всегда.

– Ложкин, отстань, а… - устало отмахнулась я. – Ну вот не могу тебе ничего пообещать. Юлька – моя лучшая подруга...

 Я не договорила – Валера вдруг снова схватил меня за локоть и развернул к себе – так резко, что выбил дыхание из моей груди.

– Слушай, я ведь могу и не так вежливо попросить… - прошипел он мне в лицо. – Я ведь тебе такое могу устроить – пожалеешь, что мама родила…

– Ты что, сдурел? – дернувшись, я тщетно попыталась освободиться. – Мозги на морозе отмерзли?

Но он не отпускал. Наоборот, взял меня другой рукой за грудки.

– Я Юлю люблю, поняла? И не позволю тебе из-за какой-то ерунды все мне порушить…

Сказать, что я испугалась – было ничего не сказать. Вот ведь как бывает – кажется, знаешь человека, а на деле он как зверь дикий… Убьет еще за свою «великую» любовь.

– Молодой человек, вы бы отпустили девушку, - спокойный голос донесся из-за спины схватившего меня парня. – Уж очень не хочется, чтобы такой прекрасный вечер закончился для вас в полиции… Ну, или в больнице – в зависимости от того, как вы себя поведете.

***

Ложкин даже подскочил от такого сюрприза.

– Чего?.. – обернулся и уставился на Знаменского, которого в лицо знала каждая собака в нашем почтенном заведении. – Оу… Я… это… мы… тут… в общем…

– Спасибо, парень, я оценил твой словарный запас… – усмехнулся Виктор Алексеевич и прищурился. – Ты с последнего курса, кажется? Реклама и маркетинг? Твое красноречие не пойдет тебе на пользу, смею заметить…

Явно собираясь нагрубить в ответ, Ложкин открыл было рот, но, видать, быстро сообразил, что ругаться с именитым преподавателем на последнем курсе не очень разумно. Отпустил меня и потопал прочь, бросив напоследок через плечо.

– Поговорим еще сегодня…

Подняв бровь, Знаменский проводил его насмешливым взглядом.

– Мелкий гаденыш… – резюмировал он и повернулся ко мне. – О каком таком «сегодня» говорил этот молодой питекантроп? И почему я вижу тебя с ним, а не у себя в машине?

Я поджала губы, чтобы не высказать все, что о нем думаю.

Знаменский нахмурился.

– Я решил спустить тебе твое самовольство, Семёнова, но, поверь, это стоило мне большей части моего терпения.

– Плевать мне на ваше терпение! – вырвалось у меня.

Ой, мамочки! Я чуть не зажала рот рукой. Вот уж что-что, а оскорблять его не входило в мои планы. Вежливо послать – да, но оскорблять? Я будто специально стремилась лишить себя последнего шанса на то, что сегодняшний вечер не закончится для меня плачевно.

Черт, как же все-таки больно смотреть на него и понимать, что я – лишь мимолетное увлечение...

Он же буравил меня взглядом так, будто пытался выжечь в моей голове дырку и пролезть в нее.

– И почему же тебе вдруг стало… плевать?

Я еле сдержала слезы, выдавливая из себя следующую фразу.

– Потому, что у вас на той… на той лесенке… – не смогла закончить и отвернулась.

Он шагнул ко мне и развернул меня за плечо – почти так же резко, как недавно Ложкин. Все они одинаковые – мелькнуло у меня в голове. Жаль, что я раньше этого не поняла.

– Что, Семёнова? Что у меня на лесенке?

– Текучка, вот что! – почти выкрикнула я, больше не пытаясь удерживать слезы.

Виктор Алексеевич уставился на меня так, словно, на лбу моем выросли рога.

– Я, признаться… думал, мы закрыли… этот вопрос.

– Ага… закрыли. – хлюпая носом, я вырвала у него плечо и снова отвернулась. – Только как так… получается, что не у одной меня остались пикантные воспоминания о той лесенке у вас в кабинете?

– Повтори, – в его голосе отчетливо послышались стальные нотки гнева.

Я повторила. А точнее, прерываясь на короткие, неконтролируемые всхлипы, рассказала ему все, что услышала от Даши – разумеется, не упоминая ее имя.

– Ясно, – коротко сказал, почесал переносицу, почему-то усмехнулся и скомандовал. – Идем со мной. Я покажу тебе кое-что.

Опешив, я уже сделала несколько шагов следом за ним, как вдруг вспомнила. Я ведь не к Знаменскому сегодня еду… как бы мне не хотелось. Я иду в ночной клуб. Меня ждут – злая, как черт, Юлька, и ее подлючий парень, который только что в лифте ущипнул меня за попу и домогался… А потом угрожал, чтоб молчала… Вот черт, какие печальные перспективы на вечер…

– Виктор Алексеевич, я… меня ждет подруга… мы договорились…

– Пошли сообщение. Пусть подождет пять минут, - не останавливаясь, бросил он и завернул за угол, оставив меня решать самой – идти за ним или остаться.

Я же не могла поверить своим ушам. Пять минут?! Это что ж такое он задумал, на что хватит пяти минут?

– Виктор Алексеич… - сорвавшись с места, я бросилась за ним. – Но я думала…

– Индюк тоже думал, - оборвал он меня и добавил, уже тише. – Как, впрочем, и я. Но ты снова поверила каким-то ревнивым идиотками, и совершенно испортила мне настроение.

– А во что я должна была поверить?!  Откуда эта дрянь знает про лестницу? – я чувствовала, что у меня начинается истерика, и изо всех сил пыталась понять – почему? Какое мне дело до его шашней с другими студентками?!

Знаменский остановился и медленно повернулся ко мне, и я отчетливо увидела, как его брови ползут на лоб, а лицо все больше озаряется каким-то шальным весельем.

– Я не понял, Семёнова, ты что – ревнуешь меня?

– Я?! Вас?! Бред какой! – я попыталась издевательски фыркнуть, но вместо этого издала странный, хлюпающий звук – ртом и носом одновременно. Тут же оказалось, что сопли гораздо ближе к ноздрям, чем можно было предположить.

– Салфеточку? – осведомился Виктор Алексеевич.

Я униженно кивнула, закрывая нос рукой – однозначно необходимо было высморкаться.

– Тогда тем более, за мной.

Почти бегом (что на каблуках всегда очень непросто) я поспешила за ним – к его машине, как стало понятно секундой позже, припаркованной у тротуара чуть поодаль, наискосок от входа в общежитие.

Телефон уже разрывался от Юлькиных звонков, но я не спешила отвечать. Что я ей скажу? Что вдруг передумала тусоваться, после того, как мы целый день готовились к вылазке? Что ее парень пристал ко мне, как только понял, что от подружаки ему сегодня не перепадет?

В общем, и в самом деле, подождет пару минут, ничего с ней не случится.

Открыв передо мной дверцу большого черного внедорожника – марку я не рассмотрела – Виктор Алексеевич подсадил меня внутрь. Обошел машину с другой стороны и сел сам.

– Я дам тебе один последний шанс принять правильное решение, Семёнова, – сказал, сидя вполоборота ко мне, ничуть не смущаясь чередой моих громких сморканий в предложенную салфетку. – Если примешь неправильное, можешь ехать на все четыре стороны, но уверяю, следующий мой шаг тебе не понравится.

Я ничего не ответила, взмахом ресниц показав, что вся внимание.

Тогда он достал свой смартфон и что-то в нем открыл. Какое-то приложение, поняла я. Не Ютьюб, но похожее – с длинным списков фильмов и клипов.

Нажав картинку с фильмом, на обложке которого был изображен хмурый, темноволосый мужчина со стекающем ото рта к подбородку красным ручейком, он прокрутил движок до определенного момента и показал мне.

– Смотри.

 Окончательно насморкавшись, я глянула.

В кадре фильма под названием «Академия Крови», который отгремел по всем кинотеатрам прошлым летом, был изображен кабинет, заставленный книжными полками, похожий на профессорский.

– Can you fetch me that book, dear?[1] – говорил все тот же хмурый мужчина высокой блондинке в ооочень короткой клетчатой юбочке. Я поняла лишь частично, но по смыслу было понятно, что мужчина просит девушку достать что-то с верхних полок, опираясь на прислоненную к стеллажу лестницу.

Блондинка не успела ответить, а краска уже прилила к моим щекам – до такой степени все было знакомо.

– Что… что вы хотите этим сказать? – пролепетала я.

– Не догадываешься? – криво усмехаясь, он промотал чуть вперед.

Девица застыла с выражением блаженства на лице, а «профессор» бесстыдно целовал ее шею, явно намереваясь укусить.

– Это сцена из фильма… – прошептала я.

– Я не смотрел… – мне показалось, что в голосе Виктора Алексеевича послышались виноватые нотки. – Но рекламу именно этой сцены крутили тогда по всем каналам.

До меня, наконец, дошло. Неискушенный в соблазнении студенток Знаменский обыграл со мной сцену из молодежного фильма, ко времени припомнив похожий сюжетик и антураж. Ту же сцену могла нарисовать в своем воображении и Даша!

– Я проверю насколько популярна эта киношка у наших девочек, – пригрозила я, шмыгнув носом.

– Обязательно проверь, Семёнова, – твердо сказал Виктор Алексеевич и завел мотор. – Только сначала реши – ты едешь со мной или с этим твоим дебилом?

***

– Какие у меня варианты?

– Ты знаешь.

Я напряженно думала.

Да, я хочу поехать с ним, а не с «этим дебилом». И плевать, что меня фактически вынуждают, угрожая всем, чем только преподаватель может пригрозить студентке. То есть стало плевать, как только Знаменский доказал мне, что дело о его домогательствах шито белыми нитками. Все изменилось, как только я вновь почувствовала себя его единственной… жертвой.

Итак.

Если я поеду с Юлькой и Ложкиным, может произойти много чего.

А если со Знаменским – тоже много чего. И, скорее всего, куда более приятного и волнительного, чем при первом варианте.

Но я не могу… Черт, никак не могу…

– Виктор Алексеевич… – я умоляюще сложила руки. – Этот Валера… он реально мудак. Мы ж не просто так ругались сегодня – он зажал меня в лифте, а встречается с моей подругой. Я не могу оставить ее сегодня с ним одну.

– Да ради бога, Семёнова, – откинувшись на сиденье, лениво протянул он в ответ на мою мольбу. – Иди куда хочешь. Только не жди, что я это спущу тебе… Давай, вперед. Испытай меня.

Ах так! Продолжаем играть долбанного шантажиста? Я обиженно отвернулась и уже нажала кнопку открывания двери, как вдруг он схватил меня за локоть.

– Стоп. Повтори, что ты сказала…

– Чего? – не поняв, я обернулась и уставилась на его внезапно окаменевшее лицо.

– Про этого… Ложкина. Что он тебе сделал?

Я прокрутила в голове свои слова и постаралась повторить, с нарастающим изумлением наблюдая, как темнеют и суживаются в гневе его глаза.

– «Зажал», значит? – процедил Знаменский.

– Ну, не то, чтобы прям зажал… - попыталась смягчить содеянное я. – Просто… за попу ущипнул… и пытался поцеловать…

Чуть ни до боли сжав мою руку, Виктор Алексеевич заставил меня сесть обратно.

– И ты собираешься куда-то с ним ехать? Девочка, у тебя мозгов совсем нет?

– Я не с ним… Я с Юлькой…

– Какой, бл*ть, Юлькой?..

Слева от меня щелкнул замок дверцы машины, и я испуганно оглянулась – он что? Запер меня?

– Парень в трезвом виде лапает тебя за задницу… Представь, на какие подвиги его потянет в пьяном, если попадешься ему под руку!

Знаменский говорил каким-то странным, низким, слишком грубым для него голосом.

Он боится за меня! – озарило меня вдруг.

Чтоб мне не сойти с этого места, он боится отпускать меня одну с Ложкиным…

Никто и никогда за меня не боялся! Ни когда ходила по полтора километра до школы и обратно. Ни когда оставляли ночью одну, уходя гулять к друзьям. Ни когда собрала чемодан и объявила, что уезжаю в Москву, учиться. Никто не выговаривал мне за безалаберность, не ругал за то, что лезу в неприятности и должна поостеречься…

Папа лишь устроил очередную попойку в честь моего поступления в престижный вуз, даже не заикнувшись о том, чтобы предложить хоть какую-то помощь… Вяло поинтересовался, где я буду жить, и очень удивился, узнав, что, скорее всего, мне придется работать, так как одной стипендии на жизнь не хватит.

– Ответь… - перебив мои восторженные мысли, Виктор Алексеевич мотнул головой в сторону моей сумочки, откуда разрывался телефон. – Что угодно придумывай, но в клуб ты сегодня не пойдешь.

Я прям почувствовала, как у меня вытягивается лицо, а восторженность улетучивается со скоростью сверхзвуковой ракеты. Ничего себе! Забота-заботой, но я не подписывалась на такое авторитарное опекунство.

– С какой это стати?! – от возмущения меня даже слегка кинуло в пот.

Знаменский смотрел на меня тяжелым, злым взглядом из-под сдвинутых бровей.

– С такой, Семёнова, что я крепко держу тебя за одно место. И если в прошлый раз у меня хватило терпения не прислать тебе ответку, то сейчас…

– Что сейчас?! – пошипела я, разворачиваясь к нему полностью и придвигаясь так резко, что чуть не врезалась собственным носом в его. – Опозорите меня перед всем университетом? Понаставите опять троек, чтоб задержали стипендию? Чтоб я пахала уже на трех работах, вместо того, чтобы учиться? А может будете гнобить меня, пока сама не уйду? Очень благородно! Вы хоть представляете себе, что это такое – жить на социальную стипендию?

– Семёнова… - неожиданно хриплым голосом предупредил он.

Но меня было уже не остановить.

– Что «Семёнова»? Я уже восемнадцать лет как Семёнова! А вам должно быть стыднммфххх…

В одно мгновение преодолев те несколько сантиметров, что разделяли нас, Знаменский заткнул мой рот глубоким, жадным поцелуем.

Все поскакало у меня перед глазами… Будто сквозь вату я услышала, как кто-то громко застонал… лишь спустя несколько долгих секунд осознав, что это я… Стону, рычу, хватаю его за волосы… Целую с такой неистовостью, что перехватывает дыхание и сердце подпрыгивает к самому горлу… кусаю его… до боли, почти до крови - я уверена… Тянусь к нему руками и всем телом, проклиная эту дурацкую коробку передач…

– Шшш… – тяжело дыша, он оторвался от моих губ и прижался к моему лбу своим.

– Виктор… Алексеевич… – пытаясь восстановить дыхание, я несколько раз проглотила слюну и замолчала, не зная, что еще сказать.

Телефон разрывался.

Держа меня дрожащей рукой за щеку, он закрыл глаза и выдохнул. Потом еще раз поцеловал – уже мягче, нежнее – и показал взглядом на мою сумку.

– Ответь. Скажи, что у тебя изменились планы. Или вызвали на работу. Что угодно, но с этим товарищем я тебя никуда не отпущу.

Все еще плохо соображая, я вытащила телефон и глянула на экран – и, конечно же, это была Юлька, названивая мне уже в пятый раз. Я ответила.

– Наконец-то, сучка! – вместо приветствия грязно выругалась она. – Прячешься, небось? Стыдно?

Мне пришлось отнять телефон от уха и посмотреть, действительно ли это моя лучшая подруга звонит. Нет, я не ошиблась.

– Юль, ты чего ругаешься? – осторожно спросила я, вновь поднеся к уху телефон. Странно, вроде бы ПМС бывает до месячных, а не во время… Неужели этот говнюк Ложкин уже и при ней стал с бабами заигрывать? Но, даже если и так, я-то тут причем?

Вроде, как мы с ней не ссорились. Может, это из-за моего опоздания? Переволновалась небось… да и злится, что опаздываем. Представляю, что она скажет, когда я сейчас начну врать, что меня опять на работу вызвали…

Но соврать мне не дали.

Не дожидаясь оправданий, Юлька вдруг истерически заорала – причем так, что у меня ухо заложило.

– Чего я ругаюсь, спрашиваешь? Это ты у себя спроси, чего ты к моему парню полезла, как только наедине с ним осталась? Тебе свободных мужиков мало?!

– Что? – слабо проговорила я, пытаясь понять, о чем она и одновременно перекладывая телефон к другому уху, потому что первое временно оглохло.

– Мне Ложкин все рассказал! И как ты смотришь на него, и как тогда в коридоре сиськи выставила, а сегодня еще и в лифте на него повесилась! Воспользовалась моментом, да?

Я беспомощно посмотрела на Знаменского – он явно слышал, о чем разговор и хмурился.

– Юль, ты сдурела? С какой стати мне на твоего Валерку вешаться?

И тут до меня дошло. Это же превентивный удар! Испугавшись, что я донесу на него подруге, Ложкин вывернулся, решив предупредить неприятности искусным враньем!

– Юль, погоди, ничего этого не было! Он тебе врет! – закричала я в ответ. – Это он сам…

Но она уже бросила трубку – явно залившись рыданиями. Я застыла в полной прострации, уставившись в лобовое стекло и еле сдерживая подступившие слезы.

– Умный сучонок, – сухо резюмировал Виктор Алексеевич спустя какое-то время. – Что ж… Поехали, будем тебя утешать… посильными методами.

-----------------------------------------------------------------------

[1] Можешь достать мне эту книгу, дорогая?

Глава 8

У ресторана, куда меня привез Знаменский, был собственный, трехъярусный, подземный гараж, в который въезжали через проходную с охранником. Это было мое первое яркое впечатление после того, как Юлькин голос оборвался на истерической нотке на другом конце связи. Вторым впечатлением был лифт с лифтером из гаража прямо в гардеробную.

Теперь уж точно не отвертеться – слабо подумала я, озираясь с открытым ртом. Девушка, которую гуляли в таком месте, как минимум должна расплатиться за ужин собственной невинностью. Как максимум – своей бессмертной душой.

 Выполненный в викторианском стиле обеденный зал мерцал живым светом старинных ламп и подсвечников – из разных эпох и, похоже, что оригинальных. Круглые, белые диванчики окольцовывали столы, за которыми отдыхала публика, очень далекая от студенческой богемы. Барная стойка слева от входа была оформлена в виде поленницы дров, на которую положили отполированный срез какого-то огромного дерева.

Благородная, некичливая красота из мира нереально больших денег.

– Добрый вечер, Виктор Алексеевич! – с легким поклоном пробежал мимо официант, удерживая на плече поднос с заказом.

Мои брови непроизвольно поползли вверх. Интересно, откуда моего препода знают в таком месте по имени-отчеству…

Небрежно кивнув в ответ, Знаменский снял с моих плеч куртку и, вместе со своим дорогим серым пальто, отдал ее в гардероб – справа от входа.

Опомнившись, я заозиралась в поисках зеркала – надо было срочно проверить, достойно ли я выгляжу для подобного выхода. Все-таки гулять собирались в ночном клубе, а не в элитном ресторане. Нашла зеркало сбоку от гардероба – массивное, напольное, в темной дубовой раме, чуть отклоненное назад.

И тут же скривилась. Нет. Недостойно. Я выгляжу, как молоденькая шлюшка, которую за три копейки сняли именно там – в ночном клубе. Быть может, посреди играющего огнями, оглушающего басами танцпола, где все одинаково развратные и безбашенные, я бы и выглядела гармонично, но для этого места…

В общем, зря я согласилась. Хотя, если разобраться, меня особо никто и не спрашивал.

Повернувшись, я уже приготовилась спросить, а нельзя ли пойти в какой-нибудь ресторан попроще… и еле сдержалась, чтобы не заскрежетать зубами.

На локте у Знаменского висела какая-то… прошмандень. А точнее, дама «высшего света» – в вычурной прическе, в модном, вечернем комбинезоне и меховом манто. Вместо губ у нее был профессиональный, налитый силиконом «свисток», вместо груди – упругие, силиконовые шарики.

– Леночка, я очень тебе благодарен, но, право, это лишнее… Я – удивительно скучный тип, и в зимнем домике целых три дня со мной будет совершенно не о чем разговаривать… – отшучивался Виктор Алексеевич, явно пытаясь отстраниться.

– О… – дама жалась к его руке, поместив ее ровнехонько между «шариками». – Я могу придумать несколько очень интересных способов, как нам с тобой… не разговаривать.

Знаменский усмехнулся – как мне показалось, немного нервно.

– Ну, что ты, дорогая, я недостоин таких дорогих подарков. Кстати… – он поискал меня глазами и, найдя, махнул рукой. – Разреши познакомить тебя с моей спутницей... Катерина!

 Это С.О.С. поняла я. Похоже, Знаменский совсем не умеет отшивать поклонниц.

 Моментально забыв о комплексах, я ринулась спасать своего кавалера, пока его не увели, как молодого бычка на деревенской ярмарке.

– Елена, познакомься – это Катя. – представил меня Виктор Алексеевич. – Катя – это Елена Васильевна, моя бывшая коллега, специалист по рекламе в Неотек.

– Приятно познакомиться… – призвав в помощь все свое благодушие, я протянула руку. В локоть Знаменскому дама вцепилась правой, значит должна отклеиться для рукопожатия.

Та мгновенно сгруппировалась, сфокусировавшись на мне цепким взглядом бывалой охотницы. В мгновение ока оценила мое простенькое платьице, дешевые туфли, макияж, нарисованный подружкой… и расслабилась.

– Весьма приятно, – протянула она, действительно отлепляясь от руки Знаменского и вытягивая мне свою – ладошкой вверх, пренебрежительно, будто для поцелуя. Я не смутилась – приняла и крепко, по-мужски пожала. Так крепко, что она даже поморщилась.

– Родственница из глубин нашей необъятной родины? – тут же отомстила мне эта сучка. – Деток у тебя, насколько я знаю, нет… Наверное, племяшка?

Воспользовавшись обретенной свободой, Знаменский быстро шагнул ко мне и на оскорбление среагировал с опозданием. Сначала слегка нахмурился, а потом расплылся в своей самой очаровательной улыбке.

– Знаешь, ты почти угадала. Это юная красотка действительно из глубинки… Помнишь, как это прекрасно – быть юными, восторгаться столицей… чувствовать, что у тебя все еще впереди… Эх, где наши молодые годы, Леночка…

Панибратски похлопав женщину по плечу, Виктор Алексеевич выставил мне локоть и повлек в сторону красивой, резной лестницы, ведущей на второй этаж.

– Увидимся на симпозиуме, дорогая… – кинул он побагровевшей даме, обернувшись через плечо.

В полном восторге, я из последних сил удерживалась, чтобы не захихикать.

– Виктор Алексеевич, да вы просто… просто… Вау! – выдохнула я, когда, наконец, мы оказались вне зоны видимости оставленной внизу Елены Васильевны.

– Вау не вау, а если бы не ты, мне пришлось бы пригласить ее присоединиться. Она дама… настойчивая.

Ну так и «вызывай» меня почаще – поклонниц отстреливать, чуть не произнесла я вслух. От позора меня спас маленький, суетливый распорядитель, вытянувшийся возле стойки с надписью «Ждать здесь».

– Гена, друг мой, я столик сегодня не заказывал… – немного виновато начал Знаменский, но распорядитель замахал на него руками.

– Ничего страшного, Виктор Алексеевич… Для вас у меня всегда столик найдется.

И вынырнув из-за стойки, повел нас по оживленному залу, который на деле оказался мансардой – с огромными, в пол, окнами и скошенной, застекленной крышей. Справа от зала благоухал экзотическими запахами зимний сад, где-то в глубине густой листвы щебетали и перескакивали с ветки на ветку маленькие тропические птицы.

В полном ошеломлении, я цеплялась за локоть своего спутника, стараясь поменьше озираться и понимая, что все это бесполезно – я действительно выгляжу, как родственница из далекой глубинки, которую привели показать достопримечательности богатой столичной жизни.

Чтобы хоть как-то отвлечь себя и перестать пялиться по сторонам, я вернулась мыслями к произошедшему не далее, как час назад.

Как же так получается? Ведь мы с Юлькой подруги – лучшие, между прочим. С самого заселения в августе – не разлей вода. А тут из-за какого-то мудака – раз, и будто бы и не было ничего. Почему так? Ведь не по тридцать же нам лет, чтобы ради мужчины друг друга гнобить и ненавидеть? Почему его слово вдруг стало важнее моего? Потому что Юлька с ним трахается, а со мной – просто дружит?

Я поняла, что не столько расстраиваюсь, сколько… злюсь. И даже не на Ложкина, который посредством своего откровенного мудачества защищал свои кровные интересы, а именно на подругу – как она-то могла, вот так, с налету, без всякого повода, без причины поверить в настолько грубо сфабрикованную ложь!

А сама? – шепнул в мое ухо некто настойчивый и очень вредный – как ты сама могла поверить во все эти враки про Знаменского? И ведь тоже – без единого доказательства… Поверила, возмутилась и поперлась записывать его на телефон…

А вот теперь и Юлька поверила – не разобравшись, не думая, не выслушав другую сторону…

То, что для меня это наука на будущее – понятно… Но жить-то я как теперь буду – в одной комнате с девушкой, которая меня ненавидит?..

Я снова расстроилась и к столику подошла уже совсем хмурая. Виктор Алексеевич отодвинул дня меня стул, я села, подняла глаза… и обомлела.

Весь город, вся ночная Москва раскинулась перед моим взглядом за пределами огромного, переходящего в потолок окна, искрясь огнями и красно-белыми кометами дорог. Темный горизонт сливался с шапкой из звездного неба.

Это было нечто – торжественное и загадочное зрелище, требующее, чтобы им восхищались, воспринимали всерьез и перестали морочить себе голову девчачьими проблемами.

Я с трудом отвела взгляд и посмотрела на Знаменского, успевшего занять свой стул – сбоку от меня, чтобы не заслонять вид. Сглотнула слюну.

– Мне ведь придется расплачиваться с вами за всю эту… красоту?

Он смотрел на меня, не отрывая глаз.

– Нет, – ответил, наконец. Но не успела я с облегчением выдохнуть, продолжил. – Тебе придется расплачиваться за твою выходку с телефоном.

***

– Ужасно вкушно... просто невероятно… – стараясь не торопиться и явно терпя неудачу, я расправлялась с остатками основного блюда.

Теперь понятно было, почему он привел меня именно в этот ресторан.

Да, вид из окна был потрясающим, но еда… вот где была истинная причина. Безумно вкусно и, вместе с тем, ничего экзотического. Ничего такого, на что девочка из провинции уставилась бы в недоумении, позоря себя и кавалера.

Знаменский смело предоставил мне выбрать, чем я буду сегодня ужинать, лишь дополнив мой заказ – печеную утку под апельсиновым соусом – салатом из артишоков и бокалом кьянти. Сам же заказал ангус-стейк с кровью и, усмехаясь себе в бороду, наблюдал за моей зверской расправой над несчастной птицей.

 – Ты когда ела в последний раз, Семёнова?

Я бы ответила, но говорить с набитым ртом не хотелось, и я неопределенно помахала в воздухе вилкой, сама пытаясь вспомнить. Учитывая то, что мы с Юлькой почти никогда не завтракаем, а пообедать из-за приготовлений к вечеру сегодня не успели… Ну, наверное, вчера вечером.

Знаменский покачал головой и изящно отрезал кусочек сочного даже на вид мяса.

– Если бы я знал, что ты такая голодная, я забрал бы тебя пораньше…

Мне стало стыдно и захотелось сменить тему – благо, уже дожевала.

– Я очень извиняюсь, Виктор Алексеевич... за все... – повинилась я, имея в виду то, как легко я поверила сплетням. – Вот теперь я отлично понимаю, за что вы на меня окрысились…

Он слегка подавился и хлебнул вина – запить.

– Если ты так называешь мое к тебе внимание, Семёнова, я явно делаю что-то не так…

Я покраснела.

– Извините… Я просто не совсем знаю, как это… внимание… должно выглядеть… – окончательно смутившись, я прикусила губу и уставилась в собственную тарелку.

И чуть ни подпрыгнула, почувствовав на своем колене под скатертью большую и тяжелую мужскую ладонь.

– А вот это мне уже нравится, – Виктор Алексеевич мягко придвинулся ко мне на стуле. - Продолжай…

Но продолжить я не смогла бы, даже если бы у меня вдруг и в самом деле появилось желание вывалить на него всю подноготную своей несуществующей сексуальной жизни.

 Забыв, как дышать, я пялилась на остатки своего ужина – не в состоянии сформировать не то, что слова… ни единой связной, разумной мысли…

А ладонь уже ползла по ноге вверх – горячая и настойчивая... Боже, что он делает?! А если кто-нибудь пройдет мимо, увидит…

– Я жду… – донеслось до меня сквозь неожиданно сгустившийся воздух.

Саботируя все мои попытки придумать ответ, рука нырнула глубже, подцепляя ногу и заставляя ее отклеиться от другой.

– Чего? – смогла, наконец, выдавить я.

– Рассказывай, Семёнова – на каком этапе остановились твои… эксперименты с мужским полом?

 Если бы мозги мои не плыли, будто я выпила не бокал, а целую бутылку, я бы рассмеялась. «Эксперименты», ага... Ему явно будет над чем поработать, если он все же затащит меня в постель.

Уже у самых трусиков, его рука больно сжала мне ляжку, заставляя ойкнуть и ответить.

– Я… я ни с кем еще… не была…

Знаменский ослабил хватку, но руку не убрал, продолжая мягко массировать. Простые, незамысловатые движения – от которых по бедрам уже начинало разливаться то самое, особенное тепло, и хотелось зажать его руку между бедер.

– Как мило, – немного хрипло отреагировал он на мое признание.

И вдруг ровно и четко провел костяшками пальцев по самой середине моих трусиков.

Я всхлипнула, подаваясь ему навстречу, непроизвольно разводя ноги шире... А он продолжил говорить – склонившись еще ниже, уже в самое мое ухо.

– А что из остального ты пробовала?

Какая, к чертям, разница?! – чуть ни в голос закричала я.

Просто сделай так еще раз!

И он сделал. А потом снова задал свой вопрос, явно давая понять, что повторит ласку только, когда услышит ответ. Пришлось признаваться…

– Я до вас даже не… целовалась… по-настоящему.

Знаменский резко втянул сквозь зубы воздух. Ладонь его дрогнула, сжалась и коснулась моей промежности еще раз…

– То есть, там… тебя даже не трогали?

Стиснув зубы, я помотала головой. Не трогали, не лапали и даже не смотрели…

– Охренеть… – пробормотал он, продолжая гладить меня по самому чувствительному месту. – Стопроцентная девственница…

Незнакомое, почти болезненное томление стянуло низ живота, и пришлось укусить себя за губу, чтобы не застонать.

– Хочешь? – жарко шептал он мне в ухо. – Хочешь кончить? Прямо здесь – в ресторане, на виду у всех этих людей?

– Пожалуйста… – одними губами умоляла я, жмурясь от бессилия, потому что понимала, что да – еще пару таких касаний, и это произойдет – то, о чем до этого момента я только мечтала и читала в книгах с рейтингом 18+, – пожалуйста…

Не здесь, не так… Как угодно, только не так…

Чувствуя, как поджимаются на ногах пальцы, я тихонько заскулила. Моему телу было плевать на «всех этих людей», оно хотело, молило о разрядке… требовало, чтобы с меня сорвали эти дурацкие колготки с трусиками, и ласкали уже голыми пальцами, кожа к коже… а еще лучше тем, что прячется у него под ширинкой – без сомнения, уже натянутой под всепрощающей белоснежной скатертью…

– Виктор… Алексеевич… я… я… О, боже…

Пальцы его кружили все быстрее, пружина стягивалась все туже… в глазах потемнело, и я зажмурилась, готовясь к чему-то огромному… к чему-то, что, без всякого сомнения, снесет меня, сметёт и раздавит…

Знаменский вдруг зашипел, резко выдернул руку и выпрямился.

– Черт! Семёнова… – уставившись перед собой, он несколько раз резко выдохнул – буквально вытолкнул воздух из груди.

Потом обернулся, поискал глазами и уже совершенно нормальным голосом, будто ничего не произошло, подозвал официанта.

– Счет, – коротко попросил.

Дождавшись, пока молодой человек удалится, взял меня за руку, подержал ее в нерешительности… и вдруг нежно поцеловал в запястье.

– Это был бы твой первый оргазм?

Все еще плохо соображая, я кивнула. Знаменский весь расплылся в хищной, даже какой-то плотоядной улыбке.

– Я так и подумал. Предлагаю его оформить в другой обстановке и другими, более интересными… способами.

Я испуганно вздернулась.

– Я… не уверена, что… готова, Виктор Алексеевич…

Его голос стал жестче, глаза сузились и стали, как мне показалось, на оттенок темнее.

– Семёнова, я не совсем правильно выразился. Я не предлагаю. Я настаиваю.

Глава 9

– Считай, что я делаю тебе одолжение, – успокаивал меня Знаменский, пока я тряслась от страха в его роскошной машине. – Тебе все равно придется через это пройти. Представь, насколько грубо и неумело это сделает какой-нибудь пацан, у которого было полторы женщины, одна из которых – собственный кулак… К тому же, домой тебе явно лучше не приходить сегодня.

– А завтра что изменится? – огрызнулась я. – Юлька мне вдруг поверит, попросит прощения и выгонит Ложкина?

Он хмыкнул.

– То есть с первым пунктом ты не споришь?

Я покраснела.

– Вообще-то я собиралась отдать девственность любимому человеку, а не…

А не «похотливому шантажисту» чуть не сорвалось у меня с языка. Не то, чтобы это было неправдой, но злить мужчину, во власти которого я по собственной глупости оказалась, было бы не разумным. Если уж терять девственность, то с человеком в благодушном настроении…

– Ты еще скажи – мужу, – ухмыльнулся он. – Из какой пещеры ты вылезла, девочка?

Продолжать спорить было бессмысленно – мы явно были с ним из разных миров.

В том мире, в котором выросла я, девочки делились строго на две категории – приличные и «давалки». Первые изо всех сил старались остаться невинными до свадьбы, вторые же трахались по подворотням с каждым гопником, цепляли венерические заразы и устраивали у себя дома притоны. Третьего дано не было. Нет, были, конечно, еще и «соски» - эти пытались усидеть на двух стульях, предлагая свой рот вместо раздвинутых ног, но «приличными» они могли считаться исключительно у заезжих командировочных – местные-то всё друг про друга знали...

По приезде в Москву старые «понятия» пришлось срочно закапывать где-то очень глубоко. Здесь все было по-другому – вполне себе приличные девушки могли иметь парня, с которым занимались далеко не только французскими поцелуями, а иногда и вовсе съезжались – без намека на предложение руки и сердца.

Я понимала, что Виктор Алексеевич в чем-то прав. Да, скорее всего, я очень скоро не выдержу и примкну к рядам полноценных, живущих половой жизнью женщин. И да, это явно не будет с мужем, которого у меня не то, что нет, а в ближайшее время даже и не предвидится.

Искоса поглядывая на его профиль в бликах проезжающих машин, я пыталась представить себе, как это будет происходить. Больно ли? Стыдно ли? Или, наоборот – улечу так, что мало не покажется? И что будет потом, когда он получит свое? Удовлетворится и отстанет? Или захочет продолжения?..

– Ты слишком много думаешь, – прервал он мои тревожные размышления. – Расслабься. Во всех смыслах.

Протянув руку, он мимолетно погладил меня по щеке, отчего почему-то возникло страстное желание укусить его за палец. Но воплотить это желание не удалось – быстро забрав руку, Знаменский вывернул руль и завернул машину в еще один подземный гараж.

Приехали – поняла я.

***

Дом, куда меня привезли, чтобы целенаправленно лишить девственности, оказался огромной, царственно-богатой новостройкой. В самом центре Москвы, недалеко от набережной, это был почти небоскреб – тридцать пять этажей элитного жилья. И поднялись мы чуть ни под самую его крышу – на этаж, гордо именуемый «нижний пентхаус».

Таких шикарных лифтов, таких чистых, выстеленных ковром лестничных площадок я еще не видела. И, наверное, больше никогда и не увижу.

А уж когда попала внутрь квартиры… я просто потеряла дар речи. Стало совершенно понятно, что годы работы на поприще исполнительного директора Неотека не прошли для Виктора Алексеевича даром. Потому что одна только мраморная плитка на полу стоила, наверняка, больше годиовой заработной платы всей моей семьи.

– Раздевайся… Чего встала? – закрывая дверь, Знаменский мягко подтолкнул меня вперед, внутрь огромного фойе, мягко подсвеченного потолочными светильниками.

– Что прямо тут? – я испуганно повернулась к нему.

– Конечно… Я трахну тебя прямо здесь – стоя у стенки. А еще лучше – перед трюмо...

Мое сердце скакнуло вверх-вниз, кровь ощутимо прилила к щекам.

– Вы с ума сошли? Я…

Знаменский вздохнул и закатил глаза.

– Куртку давай. И иди в гостиную – вон туда.

Уфф… Я выдохнула. Сняла с его помощью куртку, разулась и осторожно пошла по коридору в сторону широко распахнутых стеклянных дверей.

– Но перед трюмо я тебя еще нагну, Семёнова – будь уверена, – крикнул он мне вдогонку, заставляя поморщиться.

Однако в следующую секунду волнения были забыты, сменившись очередными восторгами – гостиная была похожа на приемный покой какого-нибудь лорда – элегантная сдержанность декора прекрасно сочеталась с темной, кожаной мебелью и тяжелыми шторами, за огромным, почти во всю стену окном расстилался широкий балкон. Вид из окна был даже лучше, чем в ресторане – и не удивительно, учитывая высоту, на которой все это находилось.

Что ж… Как минимум лишаться девственности я буду в очень нехилом антураже…

– Хочешь выпить?

Его голос раздался так близко, что я буквально подпрыгнула от неожиданности. И тут же разозлилась.

– Если ваша цель напугать меня до такой степени, что я предпочту броситься с этого балкона… прежде чем… прежде…

Он вздернул бровь.

– Прежде, чем что, Семёнова?.. – он поднял мое лицо к себе, наклонился и поцеловал в уголок рта. – Прежде, чем я… раздену тебя… – подцепив бретельку платья, он потащил ее вниз по плечу, – разложу вот на этом диване… – он еще больше наклонился и продолжил говорить мне в шею, с каждым словом сотрясая мое тело волной сладкой дрожи, – и буду вылизывать твои замечательные розовые соски, пока ты не кончишь от одного только моего языка на них? Или прежде, чем я спущусь еще ниже и вылижу тебя уже там – мокрую и расслабленную… пока ты снова не кончишь… а потом закину твои ноги себе на плечи и буду трахать тебя, пока ты не охрипнешь от криков и не потеряешь счет оргазмам?

Кровь ударила мне в виски, голова резко закружилась, и ему пришлось обнять меня за талию – иначе бы точно упала. Сквозь туман в глазах я увидела, как он выпрямился и поднял перед моим лицом низкий, пузатый бокал.

– Может лучше выпьешь… чем бросаться с балкона?

***

Стуча зубами, я присосалась к бокалу – какой-то особенной, незамутненной частью мозга понимая, что пью коньяк. Остальные части находились в состоянии, близком к обмороку.

Между ног уже снова все пылало, и посильнее, чем в ресторане… Хотелось одновременно прилечь и бежать отсюда – подальше мужчины, который только что сказал мне самые грязные и пошлые слова в моей жизни – включая озвучку порнографических фильмов.

Оргазм от языка на сосках, говоришь?.. Еще немного, и я кончу от одного твоего голоса, шепчущего непристойности мне в уши…

На трясущихся ногах я подошла к дивану и опустилась на него, не глядя. Он молча наблюдал – вальяжный и расслабленный – сунув одну руку в карман и прихлебывая из такого же, как и у меня, пузатого бокала.

– Кстати, Семёнова, я передумал насчет дивана. В спальне нам будет удобнее. Так что, давай – шуруй в спальню, по коридору последняя дверь направо.

– Вы серьезно? – я, наконец, посмела поднять на него глаза. – Неужели вы и в самом деле не понимаете, что ваши слова меня унижают? Что это все… неправильно… Что так не должно быть…

– А как правильно? – его губы тронула легкая усмешка. – Дай-ка вспомню… Притушить свет, включить музычку… Пригласить тебя на танец… начать робко лапать, потом смелее… Потом завалить тебя – неважно куда, лишь бы в горизонтальное положение – задрать платье и «сделать это»? Прости, но я вышел из возраста «неважно как, неважно где» лет эдак пятнадцать назад.

Я стиснула зубы, чувствуя, что, если открою рот – злость буквально выплеснется наружу. Вкупе с возбуждением, это создавало странное ощущение – будто я чайник, под которым резко увеличивают и уменьшают огонь…

Хоть бы поцеловал меня… тоскливо подумала я. Потом молча встала и пошла, куда он велел.

Не включая свет, расстегнула и выскользнула из платья, сняла колготки, нащупала руками кровать. Забралась под толстое одеяло и замерла, полностью накрывшись.

Совершенно не церемонясь, Знаменский вошел и врубил полный свет.

– Семёнова, ты бы еще по брови одеяло натянула… – увидев мое платье, брошенное на пол перед кроватью, он притормозил и нахмурился. – Я не просил тебя раздеваться.

Как же, помню. Хотел раздеть сам… Небось, чтобы я стеснялась и краснела в его умелых руках, а он чувствовал себя рабовладельцем, купившим себе новую игрушку...

– Упс! – пряча торжествующие нотки в голосе, отреагировала я, весьма довольная собой. Хоть в чем-то оставила его с носом.

Виктор Алексеевич нахмурился еще сильнее. И вдруг шагнул вперед и одним резким движением сорвал с меня одеяло.

Ахнув, я поджала под себя ноги и съежилась посреди этой огромной кровати, в тщетной попытке спрятаться от его откровенного разглядывания моей задницы под черными, кружевными трусиками. Потом не выдержав, уткнулась носом в колени и закрыла глаза.

Матрас рядом со мной качнулся.

– Объясни мне, почему ты закрываешься?

Что?

Я открыла глаза и увидела его совсем рядом – присев на край кровати, Знаменский наблюдал за мной с самым искренним интересом.

– Как почему?! Потому, что я… голая!

Он фыркнул.

– Ну во-первых, ты еще не совсем голая… Давай, кстати, это поправим – протянув руку, он ловким движением расстегнул на моей спине лифчик. – А во-вторых… ну и что, что ты голая?

Ничего себе подходцы! Я даже стесняться перестала от возмущения.

– Что значит – «ну и что»?! Я вам нудистка, что ли – голышом на людях шастать?

– Катерина… – по тону я поняла, что он почти смеется, и сердито отвернулась, хотя от звука моего имени, произнесенного им, стало неожиданно тепло и приятно.

– Что?

– Посмотри на меня…

Я с опаской повернула к нему голову и уставилась в расширенные, шальные зрачки.

– Не пройдет и получаса, как ты будешь лежать подо мной… или сидеть на мне… И тебе будет совершенно наплевать, голая ты, раздетая или в парандже… А я буду смотреть между твоих ног и видеть абсолютно все, что мне захочется, с самых разных ракурсов. В чем смысл твоего сворачивания в позу младенца?

Воображение тут же услужливо нарисовало картинку, где я сижу у Знаменского… ну в общем, там. Упираюсь руками ему в грудь, а он смотрит мне между ног, плотоядно облизываясь.

– Какая прелесть… – заметил он с восхищенными нотками в голосе. – У тебя даже уши покраснели.

А потом, твердо взяв меня за запястья, развел руки в стороны и поднял их вверх.

Дыхание тут же застряло у меня в горле, вырвавшись спустя секунду прерывистым, судорожным вздохом… Я зажмурилась, зная, что расстегнутый лифчик подтянулся вверх – царапает кромкой кружева напряженные соски, выставляя их напоказ…

Все, все! Он видит мою грудь… Назад дороги нет…  

– Открой глаза.

Я помотала головой.

– Семёнова… – уже серьезным голосом позвал меня он.

Я приоткрыла один глаз. Виктор Алексеевич смотрел на меня так строго, как если бы стоял у доски, возмущаясь, что я не слушаю. Вот-вот начнет по предмету гонять…

– Сними лифчик. Сама.

В его голосе было что-то, чему совершенно невозможно было не повиноваться – какие-то совершенно новые, напряженно-ледяные нотки. Он разозлился на меня, тоскливо подумала я, дрожащими руками стягивая бретельки лифчика с плеч.

Кожа тут же покрылась гусиными цыпками.

– Теперь трусы.

Я испуганно подняла на него взгляд.

– Пожалуйста… Я не могу… Не так сразу…

– Трусы. Вниз, - тем же голосом повторил он. – Если не хочешь, чтобы наше первое свидание закончилось для тебя пылающей от моего ремня задницей.

Господи, ну как же так? За что он меня так мучает?..

Закусив губу, я потянула вниз полоску трусиков.

Он не помогал мне – просто смотрел.

А вот я не смотрела – ни на то, что делаю, ни уж тем более на него. С плотно закрытыми глазами я стянула трусы до колен и вновь попыталась закрыться, свернувшись калачиком.

Но он не позволил – силком распрямил мои ноги, вытягивая их параллельно кровати. Дождавшись, пока все мое белье не окажется в кучке на полу, заставил меня открыть глаза… и я обомлела от его жаркого, по-мальчишески восторженного взгляда.

- Ты – совершенство, Семёнова, - хриплым голосом сообщил мне Виктор Алексеевич. - Маленькое, розовое, стеснительное совершенство.

***

Не знаю почему, но после такого комплимента мне до жути захотелось его поцеловать. Как будто эти замечательные слова искупали все – принуждение, шантаж, мой собственный жгучий стыд...

Я не посмела, но все же немного расслабилась. Оказывается, быть голой, когда тобой любуются, гораздо приятнее, чем… просто быть голой. Руки мои перестали дергаться, пытаясь прикрыть интимные места, ноги спокойно улеглись поверх простыней.

Серых, шелковых простыней – только сейчас заметила я. И все остальное заметила – массивную кровать, на которой лежала, трюмо под большим зеркалом, вычурную настольную лампу, обои с красивым, растительным узором. Я нахмурилась – в этой комнате явно жила женщина.

А может… и сейчас живет? Открыла было рот, чтобы задать ему этот каверзный вопрос, и тут же поняла, какая это глупость – кто ж мне в такой момент правду скажет…

И решила узнать по-другому.

В одно мгновение сорвавшись с кровати, я пересекла комнату и дернула на себя ручку стенного шкафа в углу комнаты. Включила свет и уставилась на стройный ряд рубашек, висящих на вешалках вдоль стены. Быстрым взглядом окинула всю гардеробную – а это оказалась именно гардеробная – просторное, размером почти с полноценную комнату помещение, с мягкой тахтой посередине и зеркалом на дальней стене. Рубашки, брюки, сверху на полках – сложенные свитера и футболки.

Ничего женского.

Я выдохнула с облегчением – хоть не женат, и то хорошо…

И вдруг поняла, что стою посреди этой самой гардеробной совершенно голая. В ужасе обернулась, готовясь убежать, прикрываясь всем, чем только можно… и уткнулась в широкую мужскую грудь.

Не говоря, ни слова, Виктор Алексеевич обнял меня, дернул к себе и резко поднял, заставляя оседлать его бедра. Вжал в стену с костюмами – так сильно, что я чуть не задохнулась. Также молча набросился на мои губы, одновременно протискиваясь вниз рукой…

Низко, из груди застонал, погружая пальцы в нежную, никем еще не тронутую влажность…

Вскрикнув, я забилась над ним, ударила ладошками в грудь… Хоть как-то попыталась закрыться, сжать мышцы, но в такой позе это было бесполезно – он был полным хозяином положения – раздвигал меня, кружил по клитору, овладевал запретным местом все глубже и дальше, одновременно проникая в мой рот языком… атакуя меня с двух сторон – везде и сразу… пока я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он…

– Мокрая… ты совсем мокрая… – пробормотал, оторвавшись от моего рта, уже саднящего от поцелуев, и подпихнул меня выше, пока его лицо не оказалось на уровне моей груди.

– Нет… – вырвалось у меня, как только представила себе, каково это – горячий язык на сверхчувствительной коже… Я ведь не выдержу – закричу или заплачу…

Но – кто бы сомневался – он не стал меня слушать. Подавшись вперед, сильно и глубоко втянул в рот сосок… Прикусил немного и тут же нежно зализал, не давая мне опомниться – не давая понять, больно это или хорошо… Потом перекинулся на вторую грудь, и почему-то там ощущения были еще острее, еще ярче – как будто этот сосок напрямую был связан нервными окончаниями со всем остальным телом...

– Пожалуйста… – откинув голову, я вцепилась в его волосы, пытаясь не то оторвать от себя, не то прижать теснее, слыша будто издалека собственный голос, умоляющий перестать… и дать мне еще…

Один из пальцев, что хозяйничали внизу, напомнил о себе, мягко и аккуратно скользнув внутрь – совсем неглубоко, круговыми движениями, выходя и тут же погружаясь обратно…

И внезапно всего этого стало слишком много... Напряжение стянулось в тугой, пульсирующий комок, мышцы напряглись и поджались… В бешеном нетерпении я вонзилась зубами в рукав одного из пиджаков, висящих сзади...

– Ну, давай, маленькая… давай… – жарким шепотом пробились ко мне его слова. – Будет так хорошо… так сладко…

И это стало пределом.

Горячая волна острейшего, почти нестерпимого наслаждения подбросила меня, выгнула тело бесконтрольной судорогой… Не в силах терпеть, я закричала, выпуская мокрый рукав изо рта, сжимая ногами бедра мужчины, на котором висела чуть ли ни в воздухе…

А в следующую секунду, всхлипывая, размазывая непонятно откуда взявшиеся слезы, уже лежала на спине, на чем-то мягком, а горячие губы, которые только что довели меня до первого в жизни оргазма, выцеловывали дорожку вниз по напряженному животу…

Мозги были мягкие, совсем ватные, и все же аккуратно намекнули, куда именно он нацелился. Испугавшись – а вдруг ему не понравится? – я резко попыталась свести ноги, по ходу замечая, что уложили меня все там же – в гардеробной, на широкую и мягкую тахту для одевания…

– Не дергайся, – тяжело дыша, предупредил он меня, удерживая обеими руками за бедра. – Хочу попробовать, какая ты там…

Как же не дергаться? Как не дергаться, когда чужие губы, чужое, горячее дыхание крадется все ниже и ниже по напряженным мышцам… Вот уже и язык подключился…

Я захныкала, замотала головой… из последних сил надеясь, что он не станет, остановится, лишь поцелует снаружи…

– Пожалуйста…

Но он был неумолим – разведя влажные складочки, уставился мне между ног диким, изголодавшимся взглядом… а потом наклонился и широко и хищно лизнул – в самую середину, в самый центр этой непонятной, необъяснимой влаги…

Меня будто током прошибло – всю, до кончиков пальцев ног.

Запрокинув голову, я схватилась руками за края тахты… уставилась невидящим взглядом в глубь гардеробной, чувствуя, что падаю… или лечу…

А он делал это снова и снова – всасывал вздрагивающий бугорок, слизывал влагу, забирая все ниже и глубже, пока не впился ртом в самое отверстие, глубоко проникая языком туда, где больше кончика пальца никогда ничего не было…

Только что улегшееся цунами подхватило меня, кровь забурлила, помчалась по венам горячо и неотвратимо…

- Сладкая... – услышала я уже на пике – не то стон, не то рычание. –  Ты – вся сладкая…

И содрогнулась, сметенная вторым в своей жизни оргазмом…

Глава 10

Очнулась я в кровати, накрытая одеялом.

Да, в кровати.

Реально, без шуток – я кончила так яростно, что потеряла сознание.

Все еще одетый, Виктор Алексеевич лежал рядом, опираясь на локоть, и смотрел на меня с выражением радостного изумления на лице.

– Воды?

Сглотнув слюну, я молча кивнула.

Он перегнулся через меня, пытаясь дотянуться до чего-то на тумбочке, но на полпути остановился, завис, буравя меня взглядом, потом резко наклонился и поцеловал. Лениво обняв его за шею, я ответила на поцелуй – точнее просто приоткрыла рот, потому что на более активные действия сил не было…

И поняла, что спать, судя по тому, что упиралось мне в бедро, мне не дадут – в штанах у Виктора Алексеевича было горячо, напряженно и очень неспокойно. Я чувствовала это даже сквозь толстое одеяло.

Втянув напоследок мою нижнюю губу, он все-таки отпустил меня и дотянулся до тумбочки. Вернулся с бутылкой минеральной воды.

Я осторожно села, присосалась к горлышку и сразу же выдула чуть ли не половину – так захотелось пить. Как последняя дура, вдруг снова застеснялась – это после всего-то что между только что произошло. Хотя, самого главного, надо признаться, еще не произошло… А когда произойдет? Что потом-то будет? Как видеться с ним в универе? Как ходить на лекции? Я ведь умру со стыда…

– Ээй! – позвал он меня, видимо почувствовав, что отдаляюсь. – Посмотри на меня, Семёнова…

Меня передернуло – до того неприятно было услышать в такой момент собственную фамилию.

– Не называйте меня больше так… – чуть слышно прошептала я себе в колени. – Мне это не нравится.

Он хмыкнул.

- Ты же называешь меня по имени-отчеству…

- Но вам же это нравится…

Вздохнув, он притянул меня к себе и уложил на грудь.

- Катя… - протянул, будто пробуя мое имя на вкус. – Катюша…

И поцеловал в макушку.

- Ага… - согласилась я, вдруг широко зевнув. Прижалась к нему плотнее, чувствуя, как тяжелеют веки. – Катюша получше будет…

И зевнула еще раз, устраиваясь поудобнее.

***

Проснулась я, когда за окном уже рассвело. То есть, не совсем рассвело – но утро, однозначно, вступало в свои права. Не раскрывая глаз, потянулась к тумбочке – за телефоном… Не нашла его и принялась все также, с закрытыми глазами, шарить по странно полированной поверхности рукой…

И вспомнила.

Я ведь не дома. Совсем не дома.

Замирая сердцем, я открыла глаза.

Боже, мне это не приснилось… Я действительно лежу в постели у Знаменского – совершенно голая, под его одеялом и на его же подушке. Как будто так и надо.

И не далее, как сегодня ночью он… он…

Я зажмурилась и прокрутила у себя в голове сцену, где я стонала под его языком на мягкой тахте в гардеробной.

Сладко передернувшись, огляделась, не понимая, куда он сам-то делся...

И тут вспомнила еще одну очень важную деталь.

Он ведь не тронул меня.

То есть, технически, конечно, «тронул», но не тем местом, которым обычно трогают, когда хотят лишить кого-то девственности. Я нахмурилась, пытаясь понять – и зачем, собственно, ему все это нужно было? Довел до двух крышесносных оргазмов и дал спокойно уснуть? Мог ведь растолкать, разбудить, раздвинуть ноги… завести еще на один раунд, в конце концов… Я ведь вряд ли бы сильно сопротивлялась.

Очень странно.

Сев на кровати, я негромко позвала.

– Виктор Алексеевич…

Да, именно так позвала. Потому что я скорее откушу себе язык прежде, чем назову его «Виктор». Или «Витя».

Ответом мне была тишина.

Спустив с кровати ноги, я поискала глазами одежду, не нашла ее и замоталась по грудь в одеяло.

– Виктор Алексеич! – уже смелее позвала я, выходя из комнаты в коридор.

И снова гулкая, почти звенящая тишина, нарушаемая только тиканьем часов в гостиной.

Да куда же он делся, этот черт развратный?

Придерживая одеяло, я заглянула в роскошную, чисто прибранную гостиную. И остановилась на пороге как вкопанная, с трудом веря своим глазам.

Моя одежда – вся, включая куртку и колготки, аккуратно висела на подлокотнике кожаного кресла. Сапоги ровно стояли на полу.

«Убирайся отсюда!» - отчетливо сказал мне этот нехитрый комплект.

В горле тут же запершило, глаза заплыли слезами.

Вот так, значит?

Наигрался вволю, и даже девственность ему моя больше не нужна?

Я резко втянула носом воздух, изо всех сил стараясь не разреветься. Подхватила одежду, сбросила одеяло и принялась лихорадочно натягивать белье…

Сволочь… Вот ведь сволочь!

Я ж не просила ни о чем… Не умоляла его вытворять со мной… все это… Жила бы сейчас спокойненько – нашла бы себе самого обычного парня, вон как Юлька… Ну, может, не такого козла… Занималась бы с ним нормальным, человеческим сексом – без всех этих… безумств, от которых кровь вскипает в венах, и хочется кричать и кусаться…

Нет, надо было все мне испоганить – вырвать из привычной, студенческой жизни и носом, носом в то, как оно у взрослых-богатых-знаменитых бывает… Похвастаться мастерством своим долбанным захотелось, а как похвастался, все – пинком под зад, обратно к мальчишкам? Это к тем, у которых «полторы женщины и собственный кулак». Вали, мол, отсюда, деревенщина – неча тут разлеживаться в барских постелях…

– Сука… – все еще только в трусах и в одном колготке, я упала в кресло и беспомощно разревелась.

Позорище... Вот ведь позорище какое…

Никогда не прощу – ни себе, ни ему. И не подойду больше – за километр буду обходить мразь эту напыщенную…

Наревевшись, я высморкалась в салфетку из стоящей на журнальном столике коробки. Втянула грудью воздух поглубже, аккуратно промокнула потекшую тушь… и вдруг почувствовала.

Табак. Запах табака.

Принюхалась по-собачьи, задирая голову. Кажется, с балкона.

Недоумевая, я подхватила одеяло… Подкралась неслышно, на цыпочках, и выглянула.

Знаменский, собственной персоной, сидел в глубоком плетеном кресле, закутавшись в большой, мохнатый тулуп, и потягивал что-то дымящееся из небольшой чашки.

Я задохнулась от возмущения. Он даже не потрудился оставить меня в этот постыдный момент одну! Просто вышел на балкон и сидит себе, попевает кофеёк, пока я тут манатки собираю.

Постояла пару секунд, кусая губы, пытаясь решить – пойти высказать, все, что я о нем думаю или же проглотить и продолжить одеваться? Свалить отсюда, как будто меня здесь и не было…

И решила высказать. Подобрала одеяло, навесила самое презрительное выражение лица, на которое только была способна, и решительно устремилась на балкон.

***

Еще даже не успев обернуться на звук открываемого балкона, он протянул в мою сторону руку.

– Ты вовремя… - с утренней хрипотцой в голосе сообщил мне, туша сигарету. – Выйди, подыши воздухом. А то я уже соскучился смотреть, как ты сопишь в подушку.

И, наконец, повернувшись в кресле, уставился на меня с всевозрастающим изумлением.

– Ты почему в одеяле? Я ведь даже куртку твою принес в гостиную, на случай, если захочешь присоединиться ко мне...

– Я… просто… – чувствуя себя полной идиоткой, я застыла в дверях, не зная, что и сказать. Или сделать.

Знаменский нахмурился.

– Ты что – плакала?

– Нет, – соврала я и помотала головой.

Он встал, подошел ко мне и заставил зайти в квартиру.

– У тебя тушь по щекам размазана… – закрыв за собой дверь балкона, он повернулся ко мне, поднял мое лицо и осмотрел. – Я что – так сильно тебя обидел, чтобы вот прям слезами заливаться?

Его лицо мрачнело с каждой секундой, и я испугалась. Взяла и все испортила, идиотка…

– Что вы! – залепетала. - И вовсе не из-за этого… Просто я…

Но он, похоже завелся не на шутку.

– Просто тебе стало стыдно, что раз в жизни ты расслабилась и получила удовольствие? Ты – окончательная и бесповоротная ханжа, Семёнова? Может еще в церковь побежишь, грехи замаливать?

Снова Семёнова, значит.

Я набычилась в ответ.

- И побегу. И вам не помешает! Уже скоро седеть начнете, а в голове одни потрахушки!

Он уставился на меня, приоткрыв рот.

- Ах ты дрянь маленькая… Да мне тридцать семь – какое «седеть»?

Я злобно усмехнулась, чувствуя, что медленно, но верно вливаюсь в скоростное шоссе под названием «да гори оно все синим огнем».

- То есть с потрахушками в своей голове вы не спорите?

- Что?! – его потемневшие от гнева глаза уже метали молнии, руки сжались в кулаки. – Я к тебе даже не притронулся вчера – и это после того, как ты сама корчилась на той тахте, извивалась, как кошка в течке…

- Не просто, наверное, было… - процедила я сквозь зубы, ненавидя его уже всем сердцем. – Измучились, небось – со стояком всю ночь ходить…

Да, я нарывалась. Я хотела, чтобы он меня ударил в этот момент. Пусть хоть символическая пощечина – она заставит меня забыть о нем другом – том, что шептал мне ласковые пошлости и хотел, чтобы мне было хорошо… том, кто гладил по голове, пока я засыпала у него на плече, счастливая и довольная… Пощечина разъест ядом, уничтожит все хорошее, что я от него увидела, сделает меня такой, какой считала себя раньше – несчастной жертвой, которую используют, а не лелеют, заставляют раздеваться, а не оставляют куртку, чтобы не выходила на балкон голая…

- Убирайся, - глухо сказал Знаменский, разжимая кулаки. – Видеть тебя больше не хочу.

Из меня будто воздух выпустили. Вся злость ушла, растворилась в сизой, предрассветной дымке за окном.

Господи… Что я натворила?

Обойдя меня – широко забирая в сторону, будто ему было противно меня касаться, Виктор Алексеевич вышел из комнаты.

- Даю тебе пять минут – не успеешь, выкину из квартиры в чем есть, - донеслось до меня из глубины квартиры.

Жгущий комок горечи в моей груди вскипел, поднялся тошнотой к самому горлу… Задыхаясь от ярости и боли, я оглядела эту роскошную, идеально чистую гостиную…

Кошка в течке, говоришь? Ухватила взглядом изящную китайскую вазочку на камине, подскочила к ней, размахнулась… и изо всех сил запустила вещицу в противоположную стену.

С жалобным хрустом вазочка врезалась в обои, взметнулась тонким облачком осколков… и рассыпалась, оседая на пол и диван красно-серой крошкой.

На звук бьющего стекла Знаменский прибежал так быстро, что я не успела сформировать в мыслях очередное «что я наделала».

- Ты в порядке?.. – Его взгляд взволновано забегал по мне, по комнате, по все еще висящей на подлокотнике кресла одежде… и остановился на куче мусора, которая пару секунд назад была красивой китайской вазой.

- Я… случайно… - угрюмо пробормотала я, понимая, что уж теперь-то точно все кончено.

Но он больше не обращал на меня внимания. Остолбенело уставившись на осколки, он качал головой.

- Что ты натворила, Семёнова…

Я неловко пожала плечом.

- Разбила вам вазу. Простите… я заплачу.

Он медленно перевел на меня взгляд.

– Сколько, говоришь, у тебя стипендия?

Я нахмурилась.

- Ну… тыщи три… в общем и целом. Примерно. А что?

Сев на диван рядом с горкой осколков, Знаменский криво усмехнулся, протянул руку и осторожно поднял один из них.

- Это, конечно, не династия Цин, но тоже, довольно древняя ваза. Была. И даже если мы исключим эмоциональную составляющую – эта вещь была подарена мне при весьма трагичных обстоятельствах – на аукционах она бы стоила не меньше трехсот тысяч евро. Вот и считай, Семёнова, сколько лет тебе придется… отрабатывать должок. Потому что деньгами ты не отдашь мне его никогда.

Он отбросил осколок, и тот глухо брякнулся об ковер. Я приблизилась, осторожно села рядом. Почему-то перспектива отрабатывания долга натурой меня не сильно испугала.

– Я… все сделаю… Виктор Алексеевич…

Знаменский на меня поднял голову и долго-предолго смотрел. Так долго, что я успела сосчитать, сколько желтоватых крапинок в его темных зрачках. А потом сказал, слегка мотнув головой.

– Нет. Не сделаешь.

– Что? Почему?! – дернулась я, внутренне готовясь к самому неприятному.

Он напряг подбородок.

– Потому что я не люблю истеричек, Семёнова. Собирайся.

Глава 11

Домой Знаменский все же меня отвез.

Ехали молча, не глядя друг на друга. Несколько раз казалось, что он вот-вот что-то сделает, вот-вот решится сказать что-то важное – даже поворачивал голову… но потом, видно, снова передумывал – поджимал челюсть и отворачивался, вперившись взглядом в дорогу – почти пустую по раннему часу и выходному дню.

Я чувствовала себя очень несчастной – ведь это утро я представляла мне себе совершенно по-другому. А уж под конец пути стало совсем хреново – мало того, что испортила отношения с мужчиной, о котором можно было только мечтать, так сейчас еще и с Юлькой придется иметь дело, и с ее лживым Ложкиным…

Я покосилась на Знаменского. Ведь кто бы сказал вчера, что я буду горевать от того, что этот долбанный шантажист меня отпустит, так и не завершив начатое… Ни за что бы не поверила. Сидела, ломала голову, что бы такое придумать – как избавить себя от его навязчивого внимания… А сейчас вот повиснуть у него на ноге готова, чтоб не прогонял да простил…

Тьфу, тряпка! – мысленно плюнула я себе в морду. «Простил»… Это ты должна его прощать – за «кошку в течке», и все прочее хамство. И за то, что языком полез, куда не просили. Нет, это ж надо какой козел – извивания ему мои не понравились! Да чтоб я еще раз позволила ему себя коснуться!..

Я тоже поджала челюсть и уставилась в боковое стекло.

Что бы я там не разметала по его дивану – кто ж знал, что у него столько бабла в одной несчастной вазочке… А что, позвольте, тогда бить? Ведь иногда же просто необходимо что-нибудь да шахануть об стенку… А еще и эта… «эмоциональная составляющая». Что там, интересно, случилось, с этой вазочкой? Кто подарил?

Спрашивать было стрёмно, а сам он так ничего и не рассказал.

- Вылезай, - скомандовал вдруг Знаменский, остановив машину.

Я дернулась и выглянула в окно – разве уже приехали? И сообразила – это мы с другой стороны к общежитию подъехали. Палиться не хочет… Что ж… Больше и не придется.

И тут реальность накатила, легла на грудь тяжелым, удушающим грузом. Это ведь точно конец. Нету у меня больше «проблемы» под названием «Виктор Алексеевич».

- Вам… больше ничего от меня не нужно? – стараясь не дрожать голосом, спросила я.

Он поморщился так, будто я дала ему пощечину.

- Не нужно, - ответил наконец, все еще не глядя мне в глаза.

Ну и черт с тобой!

Глотая молчаливые слезы, я выскочила из машины и оглушительно хлопнула дверью.

***

Будто компенсируя за мои душевные страдания, дома меня ждал приятный сюрприз.

– Ты где была, ненормальная?! – спрыгнув с подоконника, Юлька бросилась мне на шею. – Я тебе весь телефон оборвала!

В полном ошеломлении, я стояла, стиснутая в ее объятьях – какое-то время действительно чувствуя себя виноватой, что не позвонила… пока не вспомнила, что вчера между нами пробежала здоровенная такая черная кошка. Точнее, кот.

 – То есть я больше не сука? – язвительно спросила я, пытаясь освободиться.

Не отпуская меня, Юлька помотала головой.

– И что привело тебя к этому выводу?

Подруга горько вздохнула и дала мне, наконец, продохнуть.

– Этот урод… – не договорив, она всхлипнула и отвернулась.

– Что? – язвительно допытывалась я. – Ущипнул кого-то за задницу, а потом пытался тебя убедить, что это «она сама»?

– Хуже… – пробурчала она.

Я начала беспокоиться.

– Что? Что он тебе сделал?

– Мне ничего… - шмыгнув носом, Юлька вышла из комнаты и подошла к общему столу, на котором мы держали строго настрого запрещенные чайник, двухкамфорочную плитку и кипятильник. Взяла чайник, пошла в ванную набрать воды.

- Ты будешь рассказывать или нет? – я прислонилась спиной к косяку, наблюдая за ней. Кроме искреннего сочувствия, мной владели еще и эгоистические интересы – погружаясь в ее проблемы, я абстрагировалась от своих.

Повернувшись ко мне, с полным чайником и глазами обиженного цыпленка, Юлька выдохнула.

- Кать, ты прости меня, а? Я такая дура была…

Я закатила глаза, забрала из ее рук чайник и поставила на раковину. Потом крепко взяла ее за плечи.

- Говори уже. А то я сейчас усну – такая разбитая…

И она рассказала.

Как выяснилось, этого идиота Ложкина на дискотеке как следует развезло и, вместо того, чтобы демонстрировать своей девушке вечную любовь и преданность – на фоне завравшейся меня – он вдруг спьяну подорвался… и уехал с другой компанией. То есть, попросту говоря, бросил Юльку в ночном клубе одну, да еще и с одолженной машиной, про которую тоже напрочь забыл. Вот и вся любовь.

Сегодня он, конечно, уже звонил, даже приезжал с утра, несмотря на злостное похмелье – пытался вымолить прощение, объяснял, что, мол, не соображал ничего, не виноватый он и тому подобный бред. Только Юлька не такая дура, к счастью своему, оказалась. Выгнала этого мудака – хорошо, что хоть с лестницы не спустила. И поняла, как именно обстояло дело между мной и этим беспросветным бабником. Что я и подтвердила.

– Представляешь, от него еще и духами воняло – женскими… сладенькими такими, – жаловалась она, топя свое горе в горячем утреннем кофе.

Представляю, усмехалась про себя я, вспоминая, с каким энтузиазмом ее возлюбленный лапал меня в лифте. Очень хорошо представляю.

– Вот что, Юль… – подытожила я наш женский коллоквиум.  – Хоть тебе и херово сейчас, ты даже не представляешь себе, как сильно тебе в итоге повезло.

– Ни фига себе повезло! – возмутилась она. – Так повезло, что с балкона хочется сигануть...

А меня вдруг накрыло – вспомнила, как сама говорила вот эти вот слова вчера вечером - про прыжки с балкона. И что было потом - тоже вспомнила... и что имеем в наличии сейчас.

Юлька всмотрелась внимательно в мое лицо.

 – Катя… Аууу…

Подняла руку и поводила ей перед моим отсутствующим взглядом.

– Так, – решительно отставив кружку в сторону, она вытянула из-под стола бутылку купленного в складчину вискаря – для особо тяжелых случаев. – Обо мне поговорили, о Ложкине этом... блядском тоже. А теперь давай, девушка…

– Чего давать? – не поняла я.

– Колись – вот чего!

***

Раскололась я частично. Ну никак было не скрыть того факта, что заявилась домой под утро, в полном расстройстве чувств, не выспавшаяся и повзрослевшая.

На удивление быстро сориентировавшись, я рассказала, как вчера вечером, после нашей c Юлькой ссоры, двинула в центр одна одинешенька, и там совершенно случайно познакомилась с охренительным мужчиной, с которым и провела не менее охренительную ночь. Побывала в шикарном ресторане, отведала утку под апельсиновым соусом, напилась дорогого кьянти и поехала к совершенно незнакомому человеку домой ночевать. Последнее рассказывала в надежде на справедливые муки совести – это ведь она виновата, что мне сорвало крышу.

– И что? – прижав руки к груди, Юлька скользнула взглядом по моей фигуре. – Всё?

– Ага, - я решила усилить впечатление. – Прощай детство.

– Во больная… – прошептала подруга. – Невесть кому, невесть зачем…

Я даже обиделась немного. То есть, этому дебилу Ложкину можно, а «невесть кому» нельзя? Однако, говорить правду – что мне буквально вышибли мозг двумя оргазмами и оставили в покое – было бесполезно. Все равно бы не поверила. И про то, что я сдуру разбила дорогущую вазу, за что и получила от своего великолепного мужчины отставку – я тоже благоразумно умолчала.

– Он хоть предохранялся? – слабо спросила Юлька, глядя на меня так, будто я продала свою девственность за шоколадку и пару нейлоновых чулок.

Я с энтузиазмом закивала, с каждым кивком все больше понимая, что поступаю правильно.

Она ведь реально достала меня с приставаниями найти себе подходящего кандидата и в конце концов уже «сделать это». Что, мол, за ребячество? Для кого ее хранить – эту девственность? А теперь - все, отстанет наконец – с девственностью-то покончено. Как бы.

  Однако оказалось, что отвязаться от этой зануды будет не так просто.

– И что теперь? – усевшись поудобнее, подруга вперила в меня обеспокоенно-заботливый взгляд.

– А что теперь? – не поняла я. – Я ж не забеременела… Ну, переспали и переспали. Делов-то…

Юлька с возмущением всплеснула руками.

– Что ж это получается – какой-то богатенький буратино тебя всю ночь на… этом самом… вертел, под утро привез домой, а ты типа такая – ничего мне от тебя не нужно? Трахнули – сказала спасибо и дальше пошла?

– Ну… – я даже растерялась. – Вроде того… А что ж мне теперь с него – алименты требовать?

– Может и не алименты, но польза от него должна тебе быть, хоть какая-то? Чем он по жизни занимается?

– Эээ… – я лихорадочно соображала. –  Бизнесом вроде… фирма у него… строительная.

Строительная?! Вот идиотка…

– Ну вот… - уверена сказала Юлька – таким тоном, будто это подтверждало ее главный аргумент. – Вот тебе и польза. Позвони ему и скажи, что ищешь подработку секретарем… или на край, курьером каким-нибудь. Представляешь, насколько больше будешь получать у такого мужика, чем в своем цветочном?

Меня накрыло легкое дежавю – где-то я уже слышала подобные призывы… Но копаться в памяти не стала – не до того было. Вместо этого решила весь этот бессодержательный разговор прекратить.

– Ты меня прости, Юль, но никому я звонить не стану – тем более, что не знаю его номера… Давай просто забудем об этом, хорошо? Считай, что я его использовала, чтобы качественно и с удовольствием для себя потерять девственность.

– Что значит… «качественно и с удовольствием»? – подруга выпучила на меня глаза. – Какое ж в первый раз удовольствие?

Черт, а вот это полное палево.

Ведь я и самом деле раз сто слышала, что секс в первый раз это… не совсем приятное занятие. Смутившись, сделала вид, что услышала вибрацию телефона и поспешно ретировалась в нашу с ней комнату. Естественно, никакой телефон не звонил.

– Че-то ты не договариваешь… - протянула Юлька, вошедшая за мной. – В первый раз трахаться – это как ножом промеж ног.

Я испуганно посмотрела на нее.

– Да ну прям… ничего такого ужасного не было.

– Ага, как же… поверила я тебе, – прищурилась она. – Меня до сих пор передергивает, как вспомню. Полночи прорыдала – так больно было. А уж кровищи… пришлось постель менять. Когда в себя пришла и смогла двигаться… Я тебе не рассказывала – пугать не хотела.

Меня начало слегка мутить – как мне, однако, повезло, что дело не дошло до такого зверства. Однако, по какой-то, одному богу известной причине, я стойко продолжала врать.

– Ничего такого не было – ну чуть-чуть разве что пощипало…

Она фыркнула.

– Мне-то хоть не сочиняй. «Пощипало» ей. В первый раз это дело приятно только мужикам – а нам одни слезы. Поэтому я и говорю – надо не стрематься, и этого твоего бизнесмена найти. Пусть хоть какой-то толк от него будет. Как его зовут?

Я с налету придумала какое-то имя, уже не волнуясь, что она расколола меня насчет «качественности» первого секса. Слушала ее увещевания вполуха, думая только об одном – со своим низким порогом боли и невероятной чувствительностью, я точно сдохну. Уж если Юлька вся исстрадалась в процессе потери девственности – мне, по всей видимости, придется скорую вызывать.

Глава 12

Всю оставшуюся субботу и воскресенье я провела в ожидании звонка, подскакивая от каждого писка мобильника – будь то сообщение или звонок. Да что там сообщение – от каждого оклика меня по фамилии. Пока не начала всерьез подумывать, а не сменить ли мне эту чертову фамилию.

Оказалось, что все это цветочки – по сравнению с тем, как сильно меня будет трясти перед семинаром по «анализу и планированию бизнеса», который вел по понедельникам никто иной как сам Виктор Алексеевич Знаменский.

Думать о нем я могла теперь исключительно в сексуально-эротическом контексте – причем, долго сама не могла понять, приятно мне от этих мыслей или нет. В конце концов решила, что нет. Что ж тут приятного, когда тебя во-первых бросили, а во-вторых, ты сама не знаешь плохо тебе от этого или хорошо. К тому же, теперь я еще боялась того, что может произойти, если он все-таки вознамерится лишить меня девственности. Ко всей той жути, о которой поведала мне Юлька, я точно была не готова.

Одно было ясно – как прежде спокойно и безмятежно посещать лекции Знаменского я уже не смогу. А уж тем более семинары, во время которых всю группу, все двадцать человек, усаживали за длинный, овальный стол с учителем во главе – создавая ощущение планерки в какой-нибудь крупной фирме.

­– Ты представляешь, он опять заловил меня в коридоре! – гордым шепотом рассказывала мне Юлька, пока мы рассаживались и доставали учебные пособия. – Третий раз уже, между прочим… Как только ты оставляешь меня одну – он тут как тут. Будто следит за нами… или кто-то по его просьбе следит, из наших…

– И что говорит твой Ложкин? Серенады поет? – нервно поглядывая на дверь, поинтересовалась я. Мне было совсем не до Ложкина с его извинениями, но хоть как-то отвлекусь со всеми этими интригами… А то уже зубы стучат от страха.

Юлька хмыкнула.

– С него станется. Идиот.

У меня что-то щелкнуло в голове, и я подняла на нее озабоченный взгляд – уж больно не понравился мне этот довольный тон. Будто кошка сметаной облизнулась.

– Надеюсь, ты не собираешься его прощать?

– Да ты что… – она отмахнулась, но уж больно как-то… наигранно… Да еще и в глаза мне не смотрела. – Нужен он мне...

Я всерьез забеспокоилась и, забыв на мгновение о собственных проблемах, зашептала ей в ухо.

– Юль, что бы он там тебе не наговорил, это ж ежу понятно, что он просто пытается влезть к тебе в доверие. Или еще кое-куда.

– Ой, вы посмотрите на нее – специалист по «кое-куда» нашелся…

Она немного возвысила голос, и я невольно сделала тоже самое.

– Специалист-не специалист, а хлебнула этого самого «кое-куда» по самое не могу. И знаешь, что я тебе скажу?

– Что? – Юлька насмешливо глядела на меня из-под ресниц. Подозрительно густо накрашенных.

– А то, что все они одинаковые – вот что! Мужики эти. Все, как один – лживые и подлые. И доверять никому из них нельзя! – я уже не шептала – шипела так, что слышали наверняка на другом конце класса.

У Юльки округлились глаза.

– Ни фига себе ты разнервничалась…

– Да потому что сволочи они все! – мне уже было плевать, кто и что слышит – все эмоции вдруг обнажились и требовали, чтобы их немедленно высказали и желательно погромче. – Сволочи и козлы.

– Как оригинально, Семёнова. Ты просто кладезь народной женской мудрости.

Класс зафыркал от негромких, сдержанных смешков, и мое сердце пропустило удар.

– Не поделишься со всей группой? – с преподавательского места на меня смотрел сам Знаменский, совершенно непонятно как там оказавшийся. Опираясь руками в стол, он сверлил меня пристальным, внимательным взглядом – совершенно не сочетаемым с игривым тоном вопроса и с общим настроением «беседы».

– Может, и поделюсь, – как можно спокойнее ответила я, вызывающе глядя прямо ему в глаза. Но долго не выдержала – моргнула и отвернулась.

– Делись после занятий, если тебе не трудно, – процедил он, выпрямляясь и доставая из портфеля ноутбук. – Что ж… начнем, пожалуй.

И, раздав всем распечатанные копии статьи, которая и была предметом обсуждения сегодняшнего урока, принялся объяснять социальный контекст, в котором родилась данная теория анализа. Совершенно потеряв ко мне всякий интерес.

Я же смотрела на него и не верила.

Как? Как у него это получается? Вот только пару дней назад… такой ласковый, нежный, такой… я закрыла глаза, пытаясь подобрать слова…

– Морозова – следующий абзац.

Я вздрогнула – это он каждому дает зачитать отрывок из статьи, и Юлька следующая. Получается, дальше – я? Паника затолкалась в груди, забегала по коже холодными, колючими мурашками. Я ведь не смогу читать под его нацеленным на меня взглядом, не выдержу напряжения... А как выключить образы, которые услужливо рисует мой мозг при одних только звуках его голоса. Меня даже затошнило слегка от волнения…

– При анализе дебиторской задолженности ее следует разделять на нормальную и просроченную, – с выражением читала Юлька, судя по отмеченной в книге строке, подбираясь к концу своего отрывка. – Наличие просроченной дебиторской задолженности создает финансовые затруднения и замедляет оборачиваемость капитала. Необходимо ускорять платежи путем совершенствования расчетов, предоплаты, применения вексельной формы расчетов и так далее…

– Отлично, Морозова, – похвалил ее Виктор Алексеевич. – Давайте сделаем здесь остановку и попытаемся осмыслить прочитанное. Семёнова… Катерина.

Дыхание мое сжалось липким, непроходимым комком где-то в районе солнечного сплетения. Катерина… он назвал меня Катерина… Как тогда, когда гладил по волосам, пока я засыпала у него груди…

– Объясни нам, пожалуйста, какое все это имеет отношение к бизнес-планированию?

Что? Какое, к черту, планирование?

– Виктор Алексеевич… – выдавила я, сжимая под столом руку в кулак. – Я… я не очень хорошо себя чувствую.

Он поднял брови.

– Ого? Погуляла в выходные? Что ж, ненаказуемо. Постарайся все же сосредоточиться. Гончаров, давай, кинь нам предположение…

Вроде бы ничего такого крамольного он мне не сказал – ну, пошутил, он у нас мастак на шуточки скабрезные, это всем известно. Вот только откуда желание запустить ему в голову тетрадью, которое тут же сменилось почти непреодолимой тягой его же этой тетрадью еще и побить… Я стиснула зубы, давя в груди злые слезы. Погуляла, говоришь?..

– Запросто, Виктор Алексеич, – расплылся в голливудской улыбке Влад Гончаров – симпатичный блондин с модной прической и в модных же красных джинсах, сидящий по правую руку от меня. – Задолженности – это часть анализа, которые используют в бизнес-плане любого вида – потенциальные, если бизнес создается с нуля и реальные, если выкупается. В процессе анализа нужно изучить динамику, состав и причины образования дебиторской задолженности… Вот… как-то так.

– Молодец, Гончаров. Садись, пять. – снова пошутил Знаменский.

Влад слегка наклонился ко мне и прошептал, пока наш препод лениво выбирал следующий отрывок для обсуждения.

– Не расстраивайся. У всех бывает.

Я хмуро кивнула в ответ.

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны.

Спустя пару минут он слегка пихнул меня под столом коленом.

– Слушай, а давай проект вместе делать?

– Проект? – я посмотрела на него, плохо соображая, о чем это он. Ах да! Нам же проект по этому семинару положен. И покачала головой. – Прости, Влад, но я, наверное, с Юлькой буду работать в паре...

– Ну и замечательно! – обрадовался он, будто и ждал такого ответа. – Можно ж втроем писать – в программе курса все расписано – группами от двух до четырех человек. А в качестве подопытного кролика отцовскую фирму возьмем – типа мы ее покупаем и должны для банка составить бизнес-план.

Я немного подумала и пожала плечами. Страдания страданиями, а учиться-то надо. Тем более, что от рабского ига меня, вроде как, избавили – хорошо это или плохо...

– Только давай я сначала это с Юлькой обговорю и дам тебе знать, хорошо?

– Но проблемо! – снова показал зубы Гончаров, протягивая мне какую-то карточку. Визитка, поняла я. У этого говнюка уже визитки нашлепаны.

Я кивнула и взяла, поворачиваясь к подруге, пересказать ей шепотом предложение.

И замерла, пригвожденная тяжелым, до дрожи в коленях пугающим взглядом.

Пользуясь тем, что студенты увлеченно делили между собой пачки статей, Знаменский дернул подбородком, явно указывая на моего соседа. А потом, угрожающе прищурившись, медленно покачал головой.

***

Если до семинара со Знаменским я просто пугалась и беспокоилась, то после него я реально не знала, куда себя деть. Ходила взбудораженная, будто меня напоили тремя чашками колумбийского кофе, который еще и Ред Булем сдобрили. На людей натыкалась. Подпрыгивала уже не только от своего имени, но и от всех остальных окружающих меня резких звуков.

– Кать, ты хоть прожевала бы… – попеняла мне Юлька, когда я проглотила очередную печеньку, которую собственноручно пекла наша соседка по блоку. – Человек старался, работал… А ты глотаешь их как устриц…

Сидящий напротив за столиком кафетерия Влад усмехнулся, поглядывая на меня так, будто совсем не против был последовать в мой рот вслед за печенькой.

– Ну, проголодался человек, что тут такого ужасного? Ты когда в последний раз ела, Семёнова?

Я в очередной раз дернулась и поперхнулась – и было от чего. За одну неделю двое мужчин, оба из которых имели на меня виды, успели задать мне этот нескромный вопрос.

Да, без всякого сомнения, Влад имел на меня виды. Именно поэтому, собственно, он и влез в нашу компанию под предлогом совместной работы над проектом. Хотя, если уж смотреть правде в глаза – уговаривать ему меня долго не пришлось. Я согласилась еще раньше, чем спросила Юльку, не против ли она. Вот прям в ту самую секунду, как Виктор Алексеевич сурово глянул на меня – не смей, мол! – так сразу и согласилась. Немедленно, с милой улыбочкой на лице и возмущением, бурлящим в груди. И с мыслями «ах ты ж чертова собака на сене!»

Заявку на проект мы подали еще в тот же день – я принесла ее Виктору Алексеевичу лично. Хотела посмотреть этому поганцу в глаза, когда буду заявлять о том, что чихать я хотела на его угрозы и молчаливые приказы. На самом же деле я безумно хотела, чтобы он сделал это еще раз – запретил мне общаться с Гончаровым, но уже в открытую, заявляя свои права на меня.

Однако Знаменский даже не принял меня, и пришлось оставить заявку у секретарши.

– Виктор Алексеевич занят, – с ехидной усмешечкой проинформировала меня секретарша. – И освободится нескоро.

 Ах так! Что ж, одного сурового взгляда недостаточно, чтобы распоряжаться моей личной жизнью. Незаметно для Миланы показав маленькой камере под потолком средний палец, я вышла из роскошной приемной и сразу же набрала Влада.

С тех пор вот уже три раза мы встречались в библиотеке, а сегодня пошли вместе в кафе, где я успешно совмещала приятное с полезным, не давая Ложкину ни одной возможности подкатить к моей подруге. Чуть позже, как только Владу позвонят, мы должны были отправиться на встречу с папашкой нашего «мажора», чтобы получить добро на исследование его бухгалтерии на предмет «покупки» фирмы.

– Собираемся, дамы… – Влад отобрал у меня очередную печеньку, закрыл недопитый стакан с кофе пластиковой крышкой и поднял мою сумку с пола.

Юлька выразительно изогнула брови.

– У кого-то, похоже, появился личный паж.

Влад ухмыльнулся.

 – Завидно, Морозова? Твой-то все еще где-то бегает…

– Ах ты гад… – Юлька размахнулась – запустить в него яблоком, которое как раз доставала из сумки.

Я вздохнула. Эти двое ругались с самого начала нашего общения, под натужными шутками и обоюдными подколками пытаясь скрыть не вполне понятную мне неприязнь. Хотя чего уж там – если разобраться, понятную. Юльке на данном этапе ее жизни совершенно необходима была «жилетка», а Влад мало того, что мешал мне ее предоставить, так еще и своим порханием вокруг моей скромной постоянно напоминал о том, что подруга теперь в статусе «одинокой женщины» – почти, считай, брошенной. К тому же, Юлька стояла на его пути к главенству над нашем женским дуо – на правах единственного мужчины в компании, как он сам и заявил.

На третий день нашего напряженного сотрудничества, подтрунивания стали принимать агрессивную форму.

– Назад не получишь, – заявил Влад, ловко поймав яблоко и впиваясь в него зубами. – А еще одна такая выходка, поедешь до места на метро.

– А на чем еще? – удивилась я. Вроде на метро и собирались…

Влад ухмыльнулся.

– Идем. Увидишь.

Заинтригованные, мы быстро собрались и, как две восточные жены за мужем, побежали за нашим «мужчиной». Два этажа ниже, и мы уже стояли напротив красного, спортивного «Ниссана», типа кабриолет, припаркованного на одном из самых козырных парковочных мест – рядом с лифтом.

– Офигеть… – выдохнула я для приличия, пытаясь заглушить кольнувшее меня воспоминание о другой люксовой машине, в которой недавно пришлось посидеть. И не только… посидеть.

– Прошу! – манерничая, Влад склонился и пригласительным жестом открыл передо мной дверцу низкого, сверкающего свежей краской авто. Полностью игнорируя Юльку.

– Так тут же два места… – удивилась я, не понимая, как мы все уместимся.

– Мадмуазель Морозова может сидеть вот тут, – откинув пассажирское кресло, Влад пригласил меня заглянуть внутрь. Там – над самым мотором была встроена довольно жесткая на вид, маленькая скамья – не то сиденье, не панель. Я представила себе сидящую там, как воробей на жердочке, Юльку, упирающуюся головой в довольно низкий потолок, и решительно помотала головой.

– Мы не поедем Влад. Дай нам адрес – доберемся сами.

– Ну почему же, езжай с ним! – неожиданно взвизгнула Юлька. – Чего со мной церемониться? Ты же не церемонилась, когда приглашала этого мудака к нам в компанию!

В полном изумлении, я оглянулась на нее – когда она успела так завестись?

– Никуда я без тебя не поеду… Эй, стой!

Но она уже топала обратно.

Я и оглянуться не успела, как ее и след простыл – вызвала лифт, вломилась в него и уехала наверх.

– И что теперь? – развела я руками, чувствуя, что тоже начинаю злиться. – Чего ты к ней прицепился со своими шуточками?

– Да чего я-то… Я ж просто так… для смеха… – оправдывался Влад, и сам выглядящий растерянным.

– Просто так… И что, ты действительно хотел ее туда посадить?

– Да там даже мама моя сидела, и ничего! Тоже мне, королева…

Расстроенная, я не сразу отреагировала на писк мобильника. А когда увидела, что за сообщение мне пришло, пришлось взяться рукой за открытую дверцу машины, потому что мир как-то резко качнулся и даже слегка закружился.

«Двенадцатая машина от тебя в сторону выхода, с правой стороны. Иди туда ПРЯМО СЕЙЧАС.» - гласило лаконичное, но очень выразительное сообщение.

Глава 13

Я не помню, как избавилась от Влада. По-настоящему не помню. Наплела, наверняка, какой-нибудь чуши про плохое самочувствие, и сбежала так быстро, что теперь он будет думать, что у меня понос.

А сбежав и завернув за угол, стала невольно притормаживать. Потом сильнее притормаживать, и еще сильнее, и еще – пока не стала самой себе напоминать сражающуюся со встречным течением медузу.

Чего я от радости-то запрыгала? Знаменский ведь, наверняка не зовет меня, чтобы по головке погладить. Даже сомнения нет, что будет хамить, язвить, а еще и наказание влепит за такое явное ослушание.

А даже если и не влепит. Даже если просто предложит продолжить то, что между нами было начато – чему радоваться-то?! Ужин – галочка, прелюдия – галочка. Всё! Следующий этап – лишение меня невинности. Под мои истошные вопли и слезы в три ручья.

Не-не-не. Я не готова.

Остановившись, не доходя до уже видной мне машины метров пять, я попыталась собраться с мыслями… или чувствами.

Итак. Чего я хочу от этого мужчины?

Повторения того, что он вытворял со мной в пятницу вечером? Безусловно.

Общаться с ним, быть у него дома, спать у него в кровати? Да! Хоть каждый день и каждую ночь. Переехала бы к нему, если б позволил. Всего хочу, кроме кровавого месива в постели.

Что ж… решила я, заставляя себя сдвинуться с места, пока окончательно не запугала себя до смерти. Буду импровизировать.

***

– Садись, – приказал мне Знаменский, как только я открыла дверь.

С опаской поглядывая на него, я уселась на пассажирское сиденье.

– Виктор Алексеевич… – сама начала, решив не дожидаться экзекуций. – У меня с ним ничего не было… Мы просто проект…

– Молчи и слушай, – перебил он меня, повернувшись и положив руку мне на колено. – Ко мне снова приходила эта, как ее, Грачева…

От неожиданности я ойкнула и втянула ртом воздух, пытаясь абстрагироваться от волны возбуждения, мгновенно хлынувшей от его руки во все возможные стороны.

– З-зачем приходила? – не сводя глаз с его пальцев, спросила я.

Рука чуть сжалась, сминая плоть.

– Хотела… меня.

Его слова доходили до меня лишь отчасти – до такой степени все мысли и побуждения сосредоточились на одном конкретном отрезке моего тела. Между бедер все стиснулось и жарко пульсировало, подогреваемое недавними воспоминаниями.

– Дрянь… – прошептала я, откидывая голову на подголовник и закрывая глаза. Рука продвинулась на сантиметр выше. – И что вы ей сказали?

– Что я не сплю со студентками, – его голос неожиданно прозвучал очень близко – у самого уха.

– А она что? – пульсация каким-то образом поднялась выше, эхом отдаваясь в висках. Не открывая глаз, я повернула к нему голову и тут же почувствовала пальцы на своих щеках.

– Сказала, что ты согласилась свидетельствовать против меня в обвинении в домогательствах. Которое они готовят.

Пальцы сжались сильнее, и я испуганно распахнула глаза.

– Что?..

Его лицо было так близко, что я буквально утонула в его эмоциях – в болезненном, горьком разочаровании, сведшем его черты.

– Я ведь играл с тобой, Семёнова… – пробормотал он, вглядываясь в меня с таким видом, будто пытался заглянуть мне под кожу. – Неужели ты не поняла, что я не причинил бы тебе вреда?.. Как же сильно я ошибся…

Все бесполезно, с отчаянием поняла я. Он не поверит, ни за что не поверит, что я сделала это ради него – узнать, что там затевается… Я моргнула и почувствовала, как слезинка срывается с ресниц и падает мне на щеку. Он стер ее большим пальцем.

– Чем они тебя купили, Катя? Что пообещали? Ты ведь знала, что все эти бредни – ложь озабоченных девочек, которые спят и видят себя в моей постели? И сейчас знаешь…

Бесполезно, все бесполезно…

– Знаю… – кивнула я, просто по инерции. – Я ничего им не рассказывала. Просто хотела понять…

– Правда это или нет? – отпустив меня, Знаменский выпрямился.

– Нет! Да! – я уже не знала, как и оправдываться, но у меня вдруг появилась надежда… – Я хотела узнать, правду ли они говорят, а заодно узнать, что против вас… задумали....

– И поучаствовать в моем коллективном избиении, если вранье будет убедительным? Как мило…

От обиды мои слезы хлынули так сильно, как будто где-то внутри меня выдернули пробку.

– Как… как вам не стыдно… – рыдала я уже в голос. – Я ведь ничего не рассказала, хоть и поверила им, когда про лестницу наврали… И ни на что не согласилась… Ушла… Просто ушла оттуда… А вы… вы…

Несколько секунд он просто сидел, взявшись обеими руками за руль, давая мне прореветься. А может не знал, как на все это реагировать. Потом ругнулся – неожиданно матерно – обнял меня за шею и притянул к себе.

- Если тебе так важен… - он запнулся, выдохнув мне в волосы, – так важно, что со мной будет… что ты здесь делаешь, с этим… представителем золотой молодежи, готовая прыгнуть к нему в тачку? Не сильно рано нашла себе утешение?

- О, боже… - я высвободилась и схватила его за руку. - Мы просто. Делаем. Ваш. Проект. ВСЕ! – в каждое свое слово я чуть ли не душу вложила.

Он усмехнулся.

- Проект… Мне кажется, у него случился стояк в библиотеке, когда ты нагнулась достать что-то из сумки.

В его зрачках я увидела, как мои собственные расширились до невозможности. Я открыла рот, потом закрыла его, в неверии крутя головой.

- Вы следили за мной… в библиотеке…

Его лицо тут же замкнулось.

- Делать мне больше нечего, следить за тобой. Гуляй с кем хочешь… Ох, прости, вы же просто проект пишете… Так это сегодня называется, я не ошибся?

- Виктор Алексеевич… - слабо проговорила я, чувствуя, что еще секунда, и я с собой не справлюсь. – Я… я ведь сейчас… ударю вас...

Неуловимая доля секунды и его рука уже снова сжимала мне щеки – без сомнения оставляя следы.

- А ты агрессивная, девочка… – прошипел он мне в лицо. – Хочешь подыграю тебе?

Как могла, я помотала головой. А потом, сжатыми от его хватки губами, прошептала то, что должно было, наконец, расставить все точки над всеми возможными «и».

- Я не агрессивная… Просто… мне кажется, что я вас… люблю.

***

Вот уж сымпровизировала, так сымпровизировала.

А прозвучало-то как… Интересно, я первая после Великой Октябрьской Революции произнесла эти слова, обращаясь к мужчине на «вы»?

Оставив мое лицо в покое, Знаменский ошарашенно молчал. И чем дольше он молчал, тем больше я понимала, что призналась зря. Даже не то, что призналась… «Призналась» звучит так, будто моя влюбленность была сюрпризом для него одного – что не совсем соответствовало действительности. Потому что в полной мере осознала я сей печальный факт только тогда, когда он вырвался у меня изо рта. То есть одновременно с тем, в кого, собственно, я и влюбилась.

Да. Влюбилась. Втрескалась, втюхалась… - какие там еще есть синонимы слову, которое означает болезненную необходимость находиться рядом с человеком, вне зависимости от его возраста, поступков и отношения к тебе?

– Пойду, наверное… – пробормотала я – затянувшаяся пауза была куда красноречивее слов.

Щелчок на дверце дал мне знать, что нет – не пойду.

 – Семёнова… – Виктор Алексеевич потер пальцами переносицу, и я заметила, что пальцы у него дрожат. – Ты… ничего… ни с чем… не перепутала?

Какой позор, боже, какой позор… Дура! Дура!

– Виктор Алексеевич… – я и сама услышала истерические нотки в своем голосе. – Выпустите меня, пожалуйста! Я не могу больше…

– Замолчи! – рявкнул вдруг он и шумно выдохнул, стараясь взять себя в руки. – И послушай меня. Тебе восемнадцать лет, дурочка…

Девятнадцать… почти – чуть не поправила его я, но вовремя сдержалась.

– В твоем возрасте… Ох, Семёнова… Клянусь, я бы влюбился в собаку, если бы она сделала мне то же, что я сделал с тобой. Понимаешь, о чем я?

Я понимала.

– Не бывает любви в восемнадцать лет! Похоть, страсть – называй это как угодно… Я ненароком разбудил в тебе весь этот… вулкан и готов бить себя за это по голове…

– Вы совсем меня не любите? – неожиданно даже для себя спросила я.

Он будто словами захлебнулся.

– Просто скажите… – отвернувшись, прошептала я. – И выпустите меня.

Он еще немного помолчал – тишина, нарушаемая только нашим дыханием и щелчками – это я периодически дергала ручку, пытаясь выйти. Но дверца машины все еще была заперта.

 – Начнем с того, что мне не нравится, когда ты флиртуешь с парнями, – сказал он спустя целую вечность. – И я не хочу больше видеть тебя рядом с Гончаровым. И ваш… проект не приму.

Бодрой рысцой мое сердце поскакало в разноцветные дали.

– И?

– Что и?

Повернувшись, я осмелилась, наконец, взглянуть на него.

Господи, как же понять-то… – ведь совсем же непроницаемый… только мое отражение в его глазах и вижу – заплаканная, красная, растрепанная дунька из села…

Он вдруг моргнул, выпрямился в кресле и завел машину.

– Поехали, проветримся. И давай про любовь пока не говорить.

***

Ехали мы достаточно долго, чтобы я пришла в себя, вытерла слезы и начала задаваться вопросом, куда он меня везет.

Потому что в моем представлении «проветриться» намекало на прогулку под ручку по какой-нибудь набережной. А не целенаправленная и уверенная езда неизвестно куда, практически без разговоров по дороге.

Будто предугадав, что я сейчас начну задавать вопросы, Знаменский включил радио.

Играло что-то современно-похабное, он чертыхнулся и переключил канал.

Новости – опять не то.

– Поищи что-нибудь… – он неопределенно махнул рукой. Было такое ощущение, что он пытается занять меня, хоть чем – лишь бы молчала. А заодно и себя тоже.

– Что поискать? – попросила уточнить я, играясь с кнопками настроек, переключая уже введенные в сеттинги каналы.

– Да нет… Там попса какая-то… Машина новая, я еще ничего не вводил. Обычным регулятором поищи…

Как раз остановились на светофоре, он протянул руку – показать мне, какой из двух регуляторов настроек переключает каналы радио…

И в этот момент его пальцы случайно столкнулись с моими.

Мы оба замерли, будто шестиклассники, ткнувшиеся друг в друга ладонями на школьной линейке и не соображающие, что им делать дальше. Убрать руки – все равно, что признать, что произошло нечто постыдное. Оставить все как есть – так ведь румянец не скроешь, и дрожь в коленях тоже.

Забыв про радио, забыв как дышать, мы сидели в теплом салоне машины, будто примороженные, соединив руки на коробке передач и уставившись прямо перед собой – на мерцающий красным светофор.

За окном вдруг тяжелыми хлопьями пошел снег.

– Хм… – прокомментировал Знаменский, шумно проглотив ком в горле.

Меня вдруг пронзило четкое понимание, что вот ведь – его язык побывал в самом интимном месте на моем теле, но это… это случайное прикосновение… это нервное подрагивание пальцев рядом с моими… оно ведь в разы интимнее. В разы глубже и важнее.

Светофор сменился, и он забрал руку, чтобы положить ее обратно на руль, но лишь на мгновение – я даже не успела почувствовать разочарования от утраты контакта. Только начав движение, он вернул руку обратно, уже твердо и решительно переплетя пальцы с моими.

Так и ехали – одной рукой он рулил, а второй крепко держал мою, то и дело поглаживая меня большим пальцем.

После очередного светофора, Виктор Алексеевич все-таки забрал у меня руку и припарковался у тротуара.

– Приехали. Вылезай, – скомандовал он.

– Куда приехали? – в первый раз за всю дорогу спросила я. В душе все еще булькало приятное тепло, и мне, если честно, было все равно.

Хотя… если к нему домой, то пока не надо. Потому что я знаю, что меня там ждет…

– Будешь здесь проект делать, – объявил Знаменский и привлек мое внимание к строгим буквам на фасаде сплошь застекленного здания.

«Neotech. Главный офис» - прочитала я вывеску.

Глава 14

В просторном вестибюле, выложенном холодным серым мрамором, было на удивление тихо и безлюдно. Рабочий день кончился, поняла я, глянув на огромные, круглые часы, висящие над стойкой администратора – похоже, что единственного живого человека на этаже.

– Боже ж ты мой… – вытянулось лицо молодой женщины, как только мы показались в дверях. – Какие люди… Очень рада вас видеть, Виктор Алексеевич!

– Аналогично, Марьяна! – небрежно бросил Знаменский, проталкивая меня вперед, к стойке. – Вот. Познакомься, это Катерина. Моя студентка, будет делать у вас курсовой проект.

Марьяна окинула меня любопытным взглядом и кивнула, тут же переключившись обратно на моего препода.

– Какими путями? Возвращаетесь к нам?

Мне показалось, что она спросила это с надеждой в голосе.

– Что вы, девушка, я еще не нагулялся, – отшутился Знаменский.

Марьяна надула губки.

– Ну вооот, а я уж думала, вас молодежь замучила, и вы решили сделать нам всем новогодний подарок…

– Что мой преемник? – Виктор Алексеевич оперся на стойку, снимая на ходу шарф.

– Фу! – тут же отреагировала администраторша. – Всех замучил уже… и премии отменил.

– И в рестораны, наверное, не водит… корпоративы не заказывает… – усмехнулся Знаменский, с любопытством оглядывая вестибюль.

Марьяна отмахнулась.

– Да, какие рестораны… Бог с вами… Его за ресторан жаба насмерть задушит, этого... Ой!

Она вдруг резко замолчала и уткнулась в экран, с деловитым видом водя по столу мышкой.

– Виктор? – удивленный мужской голос донесся до нас со стороны лифтов.

Я обернулась – заранее вытягивая для рукопожатия руку, к нам приближался высокий, грузный, седеющий мужчина в костюме-тройке и с торчащим из нагрудного кармана синим платочком. Здоровенной лапищей он обнял Виктора Алексеевича и похлопал его по спине.

– Весьма рад. Что ты здесь делаешь? Решил вернуться в большой бизнес?

А вот этот, похоже, спрашивал далеко не с надеждой. Скорее с опасением.

Знаменский высвободил руку и твердо кивнул.

– Да, Сеня. Я решил вернуться. Придется тебе немного подвинуться. И офис мой бывший – освободить.

Я удивленно подняла на него глаза и увидела, как он кусает себя за щеку, чтобы не засмеяться.

– О… – только и смог выговорить мужчина. Одутловатое, до синевы выбритое лицо его перекосилось, глаза часто-часто заморгали. – И… когда… ждать тебя обратно?

Виктор Алексеевич не выдержал и рассмеялся, хлопая уже его по спине.

– Не трясись... Не собираюсь я обратно в ваш гадюшник, мне и так неплохо. Вон, подрастающее поколение тебе привел.

И он выдвинул меня вперед, но не отпустил – держал свою руку на моем плече, будто давал понять, что я его личное подрастающее поколение.

А ведь это и есть нынешний директор «Неотека», поняла я – тот самый, что зажиливает корпоративы и премиальные.

Знаменский подтвердил мою догадку.

– Не обижай его, Семёнова – Арсений Петрович у нас человек обидчивый и весьма ранимый. Даром, что директор.

– Да ну тебя Знаменский, – с облегчением в голосе, директор подал мне руку. – Приятно познакомиться, девушка. Вы надолго к нам?

– Она не интерн, не нацеливайся, – тут же прервал его Знаменский, не дав мне ответить. – Просто проект делает по предмету.

Не нацеливайся? Мое изумление, вероятно, отразилось на лице, потому что он поспешил прояснить, пока я не надумала себе бог весть чего.

– Этот гражданин имеет обыкновение загружать интернов так, что они жалеют, что на свет родились, – и уже уводя меня к лифтам, добавил, обернувшись. – Я покажу ей, где архив бухгалтерии. Допустишь ее завтра к открытым для публики счетам?

– Да без проблем… – немного растерянно отозвался Арсений Петрович.

Я поняла его растерянность спустя пару секунд – зачем показывать, где архив, если меня завтра туда «допустят»?

В лифте Знаменский снова положил руку мне на плечо, чем полностью вышиб желание что-либо спрашивать. Мной овладело блаженное «все равно». Хорошо бы лифт ехал подольше…

Остановка. Я с разочарованием шагнула в разъехавшиеся двери и остановилась, удивленно оглядываясь.

– Мне тебя по жизни придется подталкивать? – буркнул Знаменский, в очередной раз толкая меня вперед и огибая.

Продолжая оглядываться, я заспешила за ним.

Как ни странно, вышли мы не в архиве, а на одном из притихших на ночь офисных этажей – шахта лифта была в самом его центре, окруженная открытым пространством, поделенном на рабочие отсеки. По периметру шли закрытые и наглухо завешанные окна офисов.

Не останавливаясь, мой препод пошел вперед, лавируя между перегородками, и на мгновение я потеряла его за широким столбом вентиляции. А когда снова увидела, Виктор Алексеевич стоял напротив одного из офисов и… открывал его какой-то пластиковой карточкой.

«А.П. Широков, исполнительный директор» - прочитала я. «А.П»… Арсений Петрович - вдруг с легкостью расшифровалось. Это же кабинет нового босса «Неотека»! Тот, что раньше занимал Знаменский!

– Что мы здесь делаем? – громко прошептала я.

Мне вдруг представились сирены полицейских машин, наручники и решетка тюремной камеры, в которую нас обоих непременно бросят, если застукают тут.

– Ищем премиальные, – пробормотал Знаменский, бесшумно открывая дверь и толкая ее внутрь. – И корпоративы…

Подождав, пока я войду, он закрыл за мной дверь и запер ее.

В кабинете стояла приятная полутьма, разбиваемая уличным освещением и подсветкой из огромного аквариума у правой стены. Оглядевшись, Знаменский подошел к аквариуму. Постучал по стеклу.

– Как оно, Степаныч? – тихо спросил у крупной, полосатой рыбы с раздвоенным хвостом, меланхолично открывающей и закрывающей рот. – На твоем корме тоже экономят?

Ожидаемо, рыба промолчала.

Оставив ее, Виктор Алексеевич подошел к столу, уселся в кресло и вытащил из кармана мобильник. Набрал короткий номер.

– Клавочка, в Лондон хочешь поехать за счет фирмы?

На том конце радостно завизжали. Я нахмурилась. Что еще за Клавочка, и почему он ей Лондон предлагает?

– Да, – продолжал он, не обращая на меня внимания. – На консилиум по кибер-безопасности… Через две недели… Отлично, я замолвлю за тебя слово – с моим пакетом акций это не проблема... Но мне нужно от тебя одно маленькое одолжение.

В трубке неразборчиво заверещали, явно выражая согласие. Я усмехнулась – прыгает, небось, Клавочка, по потолку от радости…

– Отлично, – одобрил Виктор Алексеевич. – Дай мне, пожалуйста, пароль, который использует твой новый начальник на своем рабочем компе.

Женщина замолчала. И я тоже притихла испуганно. Зачем ему чужой пароль? И откуда его может знать какая-то «Клавочка»…

– Путевка в Лондон ускользает с каждой секундой моего ожидания… - мягко поторопил ее Знаменский.

– Эээ… ммм… - неотчетливо промычали в телефоне.

– Моя линия не отслеживается… – ответил он на не заданный вопрос. – Тебе ничего не угрожает. И вообще… ты ведь меня знаешь. Я своих не сдаю.

Клавочка вздохнула. И еще что-то сказала – от чего Знаменский расплылся в улыбке, будто Чеширский кот.

– Я угадал.  Если бы не ты, именно это слово бы и ввел. Какая, однако, пошлость...

Распрощавшись с невидимой собеседницей, он пару раз кликнул мышкой, набрал что-то на клавиатуре и подозвал меня.

– Идем, Катюш. Посмотрим, что ты скажешь про такую вот… бухгалтерию.

И похлопал по своему колену, явно призывая меня на него сесть.

 ***

Бухгалтерия стройными рядами шла лесом. Открытый передо мной эксэлевский лист рябил цифрами и буквами, вызывая стойкое желание закрыть глаза. Мое собственное тело требовало того же, плюс откинуться назад, слившись воедино с другим телом – мужским, дышащим жаром мне в спину через все слои одежды, включая пальто.

Однако, от меня требовалось другое. Усадив меня на колени и отвлекая всем, чем только можно, Знаменский требовал найти в финансовых отчетах о недавнем ремонте здания, которым новый директор «Неотека» почему-то занимался лично, вместо того, чтобы передать в соответствующий отдел – хоть какую-то зацепку о возможных хищениях. Все другие отчеты – в основном закупка в Китае IT-оборудования по таким заоблачным ценам, что его можно было спокойно приобрести в Штатах или Великобритании – Виктор Алексеевич уже скопировал. Надо сказать, что, будучи скорее финансистом, нежели айтишником, в вопросах информационных технологий Знаменский разбирался ровно настолько, насколько было необходимо для роли исполнительного директора, окруженного специалистами, и собирался отдать отчеты на проверку знающим людям. А вот ремонтом здания главного офиса заинтересовался вплотную и немедленно. Потому что знал это здание вдоль и поперек.

– Два миллиона двести на облицовку и ремонт гаража… – пробормотала я, насколько возможно абстрагируясь от руки, которая охаживала меня вдоль позвоночника – вроде как подбодряя, а на самом деле саботируя мои умственные усилия. – Полностью уплачены…

– А теперь тремя строками ниже…

Я на мгновение отвлеклась от физических ощущений, до такой степени это выглядело странным.

– Еще пять миллионов? Уже другой компании? На те же работы?

Я не увидела, но почувствовала, как он удовлетворенно кивнул за моей спиной.

– Здесь только финансовая отчетность, однако, я уверен, что в других, соответствующих бумагах эта чрезмерная сумма объясняется неудовлетворительным результатом работы первой компании и необходимостью нанять вторую. А еще… – Виктор Алексеевич вдруг притянул меня, положил на себя и продолжил говорить мне в самое ухо, перемежая слова с поцелуями, – я уверен в том, что в суд на первую, недобросовестную компанию никто не обратился…

Я пролепетала что-то неразборчивое, полностью соглашаясь и позволив себе, наконец, закрыть глаза…

– Я тебя больше скажу. – проговорил он, заставляя меня дергаться, будто от слабых разрядов тока. – Там дальше есть еще три суммы, выплаченные разным компаниям в разное время… за тот же ремонт гаража.

–  Да вы что… – попыталась возмутиться я, мыслями уже далеко… или близко – где-то рядом с его рукой, пролезающей мне под куртку и расстегивающей пуговицы блузки.

– О да… – вздохнул он, проникая под лифчик и обжимая ладонью грудь. – Кстати, я практически на сто процентов уверен, что первые компании в этом списке окажутся благополучно закрытыми… или обанкротившимися…

– Ммм… – отреагировала я на эту крайне интересную информацию и откидывая голову далеко назад – туда, где так замечательно пахло под кромкой коротких, темных волос.

– Я бы хотел, чтобы ты ходила без лифчика, но боюсь, Гончаров просто кончит у меня на уроке… Кстати, чтоб больше рядом с ним не сидела…

- Хорошо…

Я согласилась бы в этот момент на что угодно – так восхитительно он мял мою грудь, задевая сосок, чуть сжимая его между пальцами… А потом оттянул другой рукой за волосы, заставляя поднять лицо, и поцеловал – как тогда, у него в кабинете… и дома… и в машине… Я вдруг поняла, что мы целовались уже несколько раз, будто самые настоящие любовники, и эта мысль настолько ошеломила меня, что почти отвлекла от происходящего – но только на мгновение, пока его рука не скользнула ниже, протиснувшись под пояс юбки-карандаш, специально надетой для сегодняшней деловой встречи…

Я резко втянула ртом воздух, еще больше раскрывая рот, позволяя проникнуть в него языком… а рука уже отодвигала кромку трусиков, дразнила, кружила по лобку, сводя с ума, вынуждая хныкать и извиваться…

– Ниже… – не выдержала я.

Сквозь поцелуй он улыбнулся.

– Следующее «ниже» будет одновременно с «глубже»...

Испуганно дернувшись, я открыла глаза. Его рука тоже остановилась.

– Что случилось? – он немного отодвинулся, с интересом в меня всматриваясь. – У тебя живот одеревенел.

Я сглотнула слюну – живот и в самом деле свело от страха.

- Я… мне сказали, что в первый раз это просто ужасно…

В этот момент у Знаменского в кармане зазвонил и завибрировал мобильник, и объяснить, что же такого ужасного в первом разе я не успела.

Вытащив руку у меня из юбки и мельком глянув на экран телефона, Виктор Алексеевич ответил.

- Слушаю тебя, Сеня.

Я в удивлении выпрямилась, собираясь встать, но Знаменский удержал меня, заставляя повернуться и сесть к нему боком.

- Ты правильно догадался, - едко усмехнулся он, спокойно выслушав тут же посыпавшиеся на него неразборчивые ругательства. – Ну давай, вызывай… Я как раз не могу решить, кому лучше показать твои нелепые попытки замести следы – генеральному или сразу в прокуратуру… Вот и отдам полиции – пускай они там голову ломают…

Так же резко, на том конце связи замолчали. А потом я отчетливо услышала – «Что тебе нужно?»

- Я не шантажист, Сеня… – Знаменский весело подмигнул мне. – Сам реши, что мне нужно… Ты, главное, воровать перестань и корпоративы людям верни – им без корпоративов скучно…

В трубке засопели, забурчали что-то недовольно-вопросительное, на что мой препод уже в голос рассмеялся.

– Да ты с дуба рухнул, друг мой… В жопу свои акции засунь, и поглубже… А за наглость я тебя все же маленько пошантажирую. Девочку мою – ту, что я привел проект делать – пристроишь к Любе в отдел. Да не интерном, а полноправным работником на полставки. Или нет… на четверть, дня на два в неделю, после обеда – а то ей учиться некогда будет. А платить будешь как на пол… ставки, я имею в виду. Усек?

Я не сразу сообразила, что речь идет обо мне. А когда сообразила, вскочила с его колен, как ужаленная, давясь горечью. Ведь в точности все получилось, как Юлька говорила – нашла себе папика, чтоб на работу пристроил непыльную.

– Что опять не так? – вздохнул Знаменский, тоже вставая и выключая телефон.

– Да как вы могли?! Да я… Да я кто, по-вашему? – от возмущения у меня путались мысли и не формировались в связные предложения.

Подтянув меня к себе за шею, он прижал палец к моим губам.

– Если я правильно понял, ты – девушка, которая в меня влюбилась и собирается со мной встречаться. А раз так, я тебе сейчас озвучу один непреложный факт и одно правило. Факт – я старше, умнее и опытнее тебя. Правило – ты меня слушаешься. Все ясно?

Глава 15

– Чушь какая… – Виктор Алексеевич презрительно фыркнул, выдыхая облачко дыма в приоткрытое окно машины. – Кто тебе наплел всей этой бредятины?

Я смутилась – ожидала, что он начнет меня успокаивать, уговаривать… Но так просто – «чушь»?

– Ну… девчонки говорят… – без уточнений ответила я.

– «Девчонки»… Небось Морозова нажаловалась? У нее первый раз и впрямь должен был быть жестью… с этим… как его…

Я поджала губы и уставилась в окно – не выдавать подружку не получилось.

– Тебе стоит сменить круг общения, Семёнова, – вскользь заметил он, выкидывая сигарету.

Я испуганно повернула голову.

– Зачем? Мне нравится Юля…

– А Грачева? Грачева тоже нравится?

По сухому тону я поняла, что ему лично Грачева совершенно «не нравится» и от этого почему-то стало приятно и даже захотелось немного позлорадствовать. Никакие дорогие шмотки, никакие губы уточкой Ритке не помогли – просто потому, что хочет Знаменский меня, а не ее. Осмелев, я положила руку Виктору Алексеевичу на локоть.

– Что вы будете делать с обвинениями?

Он изумленно уставился на меня.

– Какими обвинениями, глупенькая? Они ведь совершенно бездоказательны – я, кроме Грачевой, никого из этой шайки-лейки и в глаза не видел. Чихать я хотел на их обвинения. Эта идиотка меня попугать решила – авось сработает…

– О… – задумалась я. Действительно, логично… Пришла, попыталась залезть Знаменскому в штаны, а когда не прокатило, решила пригрозить и посмотреть, что из этого получится.

– Стойте! – вскричала я осененная внезапной догадкой. – А может она вашу реакцию хотела проверить? На мое имя?

Знаменский пожал плечами.

– Все может быть… Но, поверь, моя физиономия меня не выдала. Как думаешь, зачем я отрастил бороду?

От неожиданного вопроса я несколько раз моргнула. Потом подняла руку и погладила его по лицу.

– Потому что она красивая?

– Потому что она скрывает эмоции. «Покер фейс» – слышала такое выражение?

Я кивнула.

– Вот борода отлично помогает его держать.

– А зачем вам «покер фейс»? – заинтересовалась я. – Вы ведь не адвокат…

– Отнюдь. Я – секретный агент. И профессиональный киллер. Мне необходимо держать лицо кирпичом, чтобы не спугнуть будущую жертву.

Я на мгновение опешила, но в следующую секунду уже смеялась, как ненормальная. Так ухахатывалась, как совсем не заслуживала эта дебильная шутка – физически чувствуя, как с громким, почти истеричным смехом уходит все напряжение последних дней, весь страх и вся горечь. И почему-то именно в эту минуту стало отчетливо понятно – мне с этим человеком хорошо. Реально, по-настоящему, до теплых мурашек хорошо – так, что хочется свернуться калачиком, уткнуться ему в плечо и поурчать...

– Я, кстати, сейчас понял, что еще ни разу не слышал, как ты смеешься… – в свете дорожных бликов бросая на меня заинтересованные взгляды, сказал Знаменский.

Я прекратила смеяться и резко повернула голову, пытаясь подловить его эмоции, но он лишь изогнул бровь.

– «Покер фейс», помнишь?

Показушно «уф»-нув, я уставилась вперед.

– Звучит, кстати, довольно заезжено, – добавила специально – уколоть его самолюбие. – Как штампик из бразильского сериала. Для полного сходства не хватает еще сказать что-нибудь вроде того, что вам нравится, как я смеюсь…

– Мне нравится, как ты смеешься, Семёнова, – невозмутимо повторил он, и мое сердце забилось чуточку быстрее. Издевается или всерьез? – Во всяком случае, когда ты смеешься, мне хочется взять тебя к себе домой и приготовить на ужин пасту-кон-базилик, а не везти тебя обратно в общагу.

– Что? – не поняла я. – Какую пасту кон…?

Он вдруг припарковался рядом с небольшим магазином с выставленными в витрине головками сыра на деревянных кругах.

- Идем, закупимся, - махнул головой в сторону витрины. – И позвони Морозовой. Скажи, что дома ты сегодня не ночуешь.

***

После удивительного магазина, в котором продавали дорогущие твердые сыры и какое-то совершенно ненормальное количество макарон – каждая порция которых была завернута в красивый пакет из вощенной бумаги – мы заехали в винный, расположенный в живописном, хоть и довольно прохладном погребе. Было похоже, что Виктор Алексеевич категорически не признавал обыкновенных супермаркетов – что окончательно подтвердилось чуть позднее, когда мы заехали в крохотный магазинчик органических продуктов, больше похожий на склад.

– Помидоры черри-кумато – две пачки, свежий базилик – вон там, в секции с зеленью, там же майорама возьми пучок… – инструктировал он меня, облокотившись на высокий лоток с апельсинами. – Ну и шампиньонов давай прихватим, сделаем по-особенному, с грибами…

Только с третьим походом я сообразила, что вообще-то не обязана бегать и приносить ему продукты, как дрессированная собачка палку. Открыла было рот – возмутиться, но он ловко перехватил у меня помидоры и пошел на кассу, даже спасибо не сказав.

Готовить, как я поняла, мы будем пасту со свежим базиликом, сыром, грибами и какими-то супер-бупер крутыми макаронами из органической муки. Точнее, будет готовить Виктор Алексеевич, а я буду смотреть и получать наглядные доказательства того, что «приготовить пасту» это вовсе не то же самое, что «макарошек отварить» – как я посмела обозначить сие действо (после чего Знаменский пообещал, что к плите он меня на километр не подпустит).

Мне было все равно. Я не могла поверить, что все это происходит по-настоящему. Что я не сплю и вижу удивительный сон, а действительно имею отношения с мужчиной, по которому сохнет вся женская половина университета. И сейчас – прямо сейчас! – мы с ним мотаемся по магазинам, чтобы устроить романтический домашний ужин – с вином, при свечах и даже с музыкой.

Одно только омрачало мое счастье.

После ужина, после всей этой волшебной сказки при свечах, Виктор Алексеевич затащит меня в свою элегантную спальню… и уж точно закончит то, что начал в прошлый раз. Просто так, из принципа – чтобы доказать мне, что все эти страшилки, о которых я наслушалась от подруги, не имеют ничего общего с реальностью.

Вот только подруге я почему-то верила больше, чем мужчине, заинтересованном в том, чтобы я ничего не боялась и спокойно раздвинула ноги.

– Тысяча шестьсот восемьдесят пять, – сказала кассирша, складывая продукты в два пакета, и моя челюсть медленно поползла вниз. Ни фига себе - за две пачки помидоров и грибочки с зеленью…

– Виктор Алексеевич, может просто пиццу закажем… – слабо проговорила я, трогая его за рукав.

Кассирша презрительно фыркнула, Знаменский усмехнулся, обнял меня за шею и целомудренно поцеловал в лоб.

– Племянница из деревни приехала, – объяснил он женщине и протянул ей карточку.

***

– Дайте уже и мне чё-нить порезать… - не выдержала я, уже не зная, как заглушить голодное урчание в желуде.

Виктор Алексеевич кинул на меня недовольный взгляд, не прекращая помешивать соус – вот уже двадцать минут мерно булькающий и просто невероятно пахнущий.

– «Что-нибудь».

– Чего? – не поняла я.

– «Что-нибудь», а не «чё-нить». И не «чаво», а «что».

– Во-первых, я сказала «чего», а не «чаво»! - возмутилась я. – А во-вторых, это как так получается – «чё-нить» нельзя, а по-матушке можно?

– Именно так, - невозмутимо отреагировал он. – По-матушке можно, а «чё-нить» нельзя. На-ка вот, порежь…

И бросил передо мной здоровенный пучок зелени. Я неловко завертела его, пытаясь приноровиться ножом.

– Только помни, что пальцы тебе еще пригодятся в жизни, - подливая себе в бокал вина, посоветовал Знаменский.

Он переоделся, как только мы приехали – в черную футболку и джинсы – и выглядел так, что я никак не могла решить, чего я хочу больше – его или макароны. Но, наверное, все-таки макароны – тем более, что обстановка располагала.

Не кидаться же на него прямо в кухне. Если можно было так назвать помещение размером со среднестатистическую российскую гостиную, где прямо посреди комнаты – между плитой и холодильником – вмонтирован был незыблемый, покрытый гранитной плитой стол, за которым можно и готовить, и есть.

Меня Виктор Алексеевич посадил на высокий барный стул и, чтоб не запачкала официальную одежду, дал темный фартук, который доходил мне чуть ли ни до самого горла.

Критически понаблюдав за моими манипуляциями с пару секунд, он все-таки забрал у меня нож. Мгновенно настрогал зелень, скинул ее в соус и перемешал.

– Я думал, девушки из провинции более сноровистые. Тебя дома готовить не учили?

А вот это он зря. Только мыслей о моей вечной поддатой мамаше и о вечно зашуганном, слоняющемся по дому папаше мне сейчас и не хватало. Я приложилась к бокалу, глядя в сторону.

– Учили, – ответила коротко. – А вы когда спагетти будете кидать?

– Когда вода закипит.

Он тоже хлебнул вина. Не отрывая от меня взгляда, отставил бокал и выключил воду под соусом.

– Хочешь поговорить об этом?

Я хмыкнула от его нарочито «киношного» тона.

– Ага, сейчас все прям как на духу на вас и вывалю.

– И много… вываливать? – он сел рядом.

– У вас столько алкоголя нет… – пробурчала я.

– Ну, учитывая то, что ты поступила в один из самых престижных вузов страны, вряд ли все уж так ужасно… – предположил он, оценивающе оглядывая меня. – Да и сохранилась ты неплохо… для твоих-то лет.

Фыркнув, я кинула в него листиком из оставшейся на доске зелени.

– Детство не у всех медом помазано, Семёнова, – уже более серьезно сказал Знаменский. – Но сегодня я дал тебе то, чего никогда не было у меня. Догадываешься, о чем я?

– О пасте кон базилик? – с таким же серьезным видом спросила я. Настроение у меня определенно улучшилось.

– И о ней тоже, – вспомнив, что пора, он встал и высыпал пачку длинных макарон в кастрюлю с кипящей водой. – А еще о зацепке. Маленьком таком крючочке, по которому ты, если будешь действовать с умом, сможешь пролезть в самый настоящий «высший мир». И я не преувеличиваю. Сможешь удержаться в Неотеке – поступишь туда после учебы уже на полную ставку. И не айтишником каким-нибудь – не там деньги…

– Любой ценой? – с выражением спросила я, одолеваемая страстным желанием хоть чем-то его зацепить, хоть как-то прервать эту равнодушную лекцию о том, как мне распорядиться своей дальнейшей судьбой.

Он явно не понял.

– Что «любой ценой»?

– Любой ценой мне за Неотек цепляться? Даже если ваш Широков… или кто-нибудь другой… предложит… повысить мои шансы пролезть в «высший мир» – укрепив с ним дружбу?

Ответил он не сразу. Помешал макароны, потом попробовал соус. На длинной деревянной ложке дал попробовать мне.

– Ммм… – промычала я, закрывая глаза. – Вкусно…

А когда открыла, его лицо уже было совсем близко. Подняв руку к моему подбородку, он осторожно вытер из уголка рта соус и медленно, полностью завладевая моим вниманием, слизал его с пальца. Потом также медленно приблизил мое лицо к своему, потом еще дальше… и сказал мне в ухо, заполняя мозги горячей лавой и заставляя схватиться руками за кромку стола, чтоб не унесло.

– Можешь, конечно, цепляться за кого угодно. Но, перед тем, как ударишься во все тяжкие, я тебе открою один секрет…

– К-какой? – слегка заикаясь, пролепетала я, отклоняя голову так, чтобы ему удобнее было укусить меня за мочку уха – если захочет, конечно.

- В моем окружении полно женщин, которые прокладывают свой путь чрез постель… – продолжил он, не обращая внимания на то, что я вздрагиваю от каждого звука, и, действительно, прихватил мое ухо зубами. Потом отпустил и закончил, уже в шею, целуя дорожку вниз, к ключице. – Только вот в моей постели этим женщинам... не место.

Глава 16

Ужин стоил уплаченных денег – во всех отношениях, и в нематериальных тоже – как минимум потому что правильно есть спагетти меня нужно было учить, и Знаменский так увлекся, что совершенно растерял всю свою привычную язвительность и склонность к хамству. А может, просто перебрал с алкоголем – расслабился под его парами и сбросил на время свой колючий панцирь…

– Учиться есть любые длинные макароны надо при помощи ложки… – объяснял он, становясь сзади меня и показывая моими руками, как правильно. – Но именно что учиться – есть макароны с ложкой в приличном обществе уже давно не принято.

Намотав на вилку спагетти и уперев их в ложку, он поднес эту вилку к моему рту.

Кормит! Он меня кормит! – восторженно забарахталось в голове. Открыв рот, я послушно сняла макароны с вилки.

– Ммм.. Замешательно…

Он закрыл мне рот ладонью.

– Сначала жуешь, потом говоришь.

Я покраснела. Приехали. Мужик привел меня к себе домой и учит манерам.

– Я жнаю… – пробурчала я сквозь его пальцы. – Но…

– Эть… – он еще плотнее закрыл мне рот. – Я понял, что тебе вкусно по твоему выражению лица, совершенно необязательно выражать это вслух.

Поцеловав меня в висок, он уселся на свое место и, в качестве компенсации, похвалил, когда я уже сама намотала макароны на вилку при помощи ложки.

Я снова покраснела – уже от удовольствия.

Есть мы засели все там же – в кухне, без всякого официоза. И вот эти вот простенькие посиделки с макаронами и вином – он в джинсах, я в фартуке до самого горла – были до такой степени восхитительны и уютны, что роскошный ресторан, в который меня водили в прошлый раз, лежал глубоко в кювете забвения.

– Какие еще тонкости общественного поедания пищи мне следует знать? – спросила я, отправляя в рот новую порцию спагетти и шутя только наполовину. Мне действительно было интересно. А вдруг в следующий раз он поведет меня в китайский ресторан? Что делать тем, кто вообще не представляет себе, как есть палочками?

Он потянулся к плите, включил вытяжку и достал из заднего кармана джинсов сигареты.

– Самое главное правило: если не знаешь правил – наплюй на них.

– В смысле?

– В прямом. Не парься и веди себя естественно, без манерничания и попыток кому-либо подражать. Молодой и красивой простят все, что угодно… – он замолчал на секунду, прикуривая, и добавил. – Кроме разговоров с едой во рту, разумеется. Ну и локти на стол не клади – то еще зрелище…

Я незаметно убрала со стола локти и выпрямилась. И вдруг, ни с того, ни с сего зевнула. Знаменский поднял бровь.

– А с тобой, как я посмотрю, надо действовать быстро. Опять собираешься вырубиться перед самым экшеном?

– Накормил так, что глаза закрываются, а теперь жалуется... – попыталась отшутиться я. Сердце вдруг забилось быстрее, реагируя на поднимающуюся в груди панику.

Он хмыкнул.

– Судя по твоим представлениям о первом сексе, тебя еще и напоить не мешало…

Боже… он реально планирует лишить меня сегодня девственности. Что же делать? Может еще не поздно сбежать?

Я невольно глянула в стороны выхода из кухни, в поисках пути к отступлению.

– Катерина… – неожиданно позвал он меня по имени.

– А?

Мои взгляд бегал, пытаясь избежать столкновения с его, руки уже достаточно сильно тряслись. Чтобы не брякнуть вилкой, я положила ее на почти пустую тарелку.

– Помнишь правило?

На секунду я не могла сообразить, о чем он. А, сообразив, притихла, нервно кусая губы.

– Тогда марш в спальню.

***

– Виктор Алексеевич, а можно?.. – я попыталась задержаться рукой за косяк ванной комнаты.

– Нельзя. В спальне тоже туалет есть.

– Нет, я не про это… – я замялась. – Мне бы… душ принять…

Он остановился и, не выпуская моей руки, уставился на меня с искренним удивлением.

– Зачем?

– Ну… – я вдруг вспомнила, как он меня вылизывал там внизу, и кровь снова хлынула мне в лицо. – Я не мылась еще сегодня. У нас воды горячей не было в общаге.

Борьба отразилась на его лице, но, похоже, внутренний эстет победил.

– Хорошо. Только давай по-быстрому, не то я уже начну засыпать...

И отпустил меня, давая мне зайти в ванную. Вернее, снова пропихнул вперед, потому что я снова застыла на пороге, громко ахнув и открыв рот.

– О, божечки…

Ванна. Настоящая, огромная, глубокая, белоснежная ванна с джакузи, какие я до сих пор видела только в кино. Ванна в окружении совершенно сногсшибательного дизайна – мраморной плитки разных оттенков, выложенной так искусно, что весь ансамбль смотрелся сошедшим с картинки из модного журнала. На полу плитка была крупнее и выложена красивыми ромбами, с потолка свисала элегантная, неброская люстра о шести свечах. Душевая – о да, у него была отдельная от ванны душевая! – закрыта от основного помещения тяжелой, прихваченной широкой лентой гардиной в цвет гармонирующий с плиткой и всем остальным дизайном.

Примерно так в моем представлении выглядел Рай.

– Виктор Алексеевич…

Он закатил глаза.

– Только не говори мне, что тебе приспичило принять ванну.

– Нет, что вы… – я притворно вздохнула, опуская глаза. – Куда уж мне… Никогда в такой красоте не мылась, неча и привыкать…

– Нечего, – автоматически поправил он, явно думая о другом. И вдруг улыбнулся – широко и весело. – Хорошо, я налью тебе ванну…

– Правда?! – я даже запрыгала и захлопала от радости в ладоши. – Ой, спасибочки! Я вас обожаю!

– Но с одним условием.

– Блин, да что угодно! – смело пообещала я. Все равно меня ждет сегодня это самое «что угодно».

Знаменский еще шире улыбнулся и принялся расстегивать на мне блузку.

– Мыть тебя буду я.

***

Разделась я все-таки сама. Уговорила его выйти из комнаты, налила до краев ванну с шапкой душистой пены, залезла в нее по самые уши и буквально застонала от наслаждения, погрузившись в горячее, искристое блаженство. Тут же в дверях показалась голова Знаменского.

– Ты хоть без меня-то не начинай.

Ойкнув, я попыталась спрятаться под пеной – хоть и так была надежно спрятана.

Не впечатлившись, Виктор Алексеевич зашел и закрыл за собой дверь. Надежда, что он все-таки даст мне спокойно помыться, испарялась быстрее воды, паром стоящей вокруг моей головы.

– Ты похожа на мокрую черепаху, – недовольно прокомментировал он мой внешний вид. – Хоть плечи высуни, смотреть больно, какая ты вся из себя скромница.

– Я не скромница… – попыталась оправдаться я и спряталась еще глубже.

Он вздохнул.

– Семёнова… Я тебе, в буквальном смысле, внутрь смотрел.

Вся надежда была на пар, который тоже делал мое лицо красным.

– Вот зачем вы опять такие вещи говорите, Виктор Алексе…

Не дав мне договорить, он протянул руку, погрузил ее в воду и положил мне на живот. Я резко втянула ртом воздух, задохнувшись словами.

- У тебя восхитительно гладкая кожа, - пробормотал он, пробегая пальцами по напряженным мышцам – все выше и выше, пока его рука не подобралась к груди… – Не закрывай глаза…

Я с трудом послушалась, глядя на него из-под тяжелых, полузакрытых век.

Легко касаясь – то тыльной стороной, то ладонью – его пальцы бегали вокруг полушарий, легко сжимая и отпуская, кружа все ближе к тому месту, где больше всего хотелось ласки… но в самый последний момент ладонь вдруг поднялась над водой, так и не задев соски.

Сквозь густое желе, в которое превратились мои несчастные мозги, я услышала смешок и поняла, что выгибаюсь, выставляю грудь из пены вслед за его рукой…

- Теперь я знаю, как выманить черепаху… - заявил Знаменский и, зачерпнув ладонью воду, выпустил ее колючей струйкой – прямо на ноющие, твердые горошины…

Я захныкала.

- Пожалуйста…

Поиграв с водой еще немного и вырвав у меня еще несколько позорных стонов и просьб, Знаменский довольно улыбнулся… и плотно взял грудь успевшей нагреться ладонью. Я шумно выдохнула – оказывается, все это время держала воздух в легких.

– Так хорошо? – он медленно закружил большим пальцем вокруг соска, легко касаясь его, прижимая и дергая в стороны.

Вместо ответа, откинула голову назад, на край ванны, подставляясь под его ласки...

Рука на мгновение оставила меня в покое… и вновь легла, гладкая и скользкая. Дернувшись от неожиданности, я посмотрела вниз – он не стал брать мочалку, просто намылил руки.

– Подумал, так будет приятнее… – объяснил он слегка севшим голосом. – Ну-ка приподнимись еще немного… встань на колени…

 Стараясь ни о чем не думать, с дико колотящимся сердцем, я послушалась – поднялась из воды, из стыдливости повернувшись лицом к кафельной стене. И по странному звуку, который произвел вдруг Виктор Алексеевич, поняла, что на спине у меня тоже есть на что посмотреть… вернее, ниже спины…

– О боже! – я дернулась обратно, сообразив, что высунулась куда больше, чем по пояс.

– Стоять! – тут же отреагировал Знаменский.

Замерев в полудвижении, я уставилась на узоры плитки прямо перед своим лицом – совершенно уверенная в том, что сейчас меня схватят за задницу.

Но вместо этого почувствовала руки на своих плечах – сильными, горячими пальцами Виктор Алексеевич принялся разминать мою спину, размазывая мыло и развязывая тугие, напряженные мышцы.

Шумно вздохнув и закрыв глаза, я прижалась лбом к прохладной плитке. От будоражащего кровь и одновременно расслабляющего массажа горела уже далеко не только кожа – тепло концентрировалось, нарастало внизу живота, от каждого прикосновения хотелось то ли мурчать, то ли стонать…

– Убери волосы… – скомандовал он все тем же, сиплым голосом.

Я сделала – на автомате, даже не думая.

Пальцы тут же спустились ниже, работая уже вокруг лопаток… И еще ниже, явно продвигаясь к копчику…

– Нагнись. Придвинься ко мне попой.

Я вздрогнула, резко открыв глаза.

- Что? Я не…

- Давай-давай… - настаивал он, пытаясь сам подтянуть мои бедра к себе. – Ты же не хочешь, чтобы мы пропустили твои самые стратегические места…

Господи, он реально собирается мыть меня… там. Мысль об этом была настолько же возмутительной, насколько обжигающе-горячей и, пытаясь справится с шоком, я сама не заметила, как подвинула колени назад, а вместе с ними и пятую точку. Тело мое прогнулось, я фактически стояла перед мужчиной в коленно-локтевой позе.

– Идеально… – пробормотал он, и я уткнулась красным лицом в собственную руку, представляя себе, что за зрелище только что открылось перед ним во всей своей красе.

Каким бы оно ни было, Знаменский явно не смутился. Прочертив позвоночник, прошелся мыльными ладонями вдоль ягодиц, сжал бедра… будто не в состоянии решить, что ему нравится больше, поднялся обратно к лопаткам и скользнул руками под мышки… Снова сжал грудь – под поднятыми руками доступную и совершенно беззащитную. Я всхлипнула, реагируя на эту восхитительно-порочную беспомощность…

А потом пальцы вернулись к бедрам и, не давая мне опомниться, уверенно нырнули в ложбинку между ягодицами.

И еще ниже…

– Стойте! – не выдержала я, поджимаясь и пытаясь подняться. Господи, как стыдно… А если это снова произойдет – прямо в этой позорной позе, в ванне, подняв к нему задницу?.. А если я снова потеряю сознание…

– Шшш… – сильная рука сдержала меня, намыленные пальцы уверенно завладели пространством между складочками, нащупывая клитор… мучительно-сладко закружили по нему, вжимая и втирая липкую влагу… – Я просто мою…

А я просто сейчас кончу… Кусая губы, я подалась назад, еще больше подставляясь, еще сильнее прогибая спину – уже бесстыдно, уже все равно...

– Если бы ты не была в мыле… я бы попробовал тебя на вкус… сзади… – я вдруг почувствовала его дыхание у себя между лопаток… – Как тогда, помнишь? Только сзади…

Воздух застрял у меня в горле, от скрутившего бедра горячего напряжения даже скулы свело. Зажмурившись, я впилась зубами в запястье, в тщетной надежде заглушить собственные стоны…

И в этот момент, аккуратно и совсем неглубоко, один из «моющих» меня пальцев, погрузился внутрь влагалища.

Глава 17

– Не могу… слишком большой… не влезет…

– Спокойно… Расслабься и все влезет… Не сжимай так сильно мышцы…

Со стороны можно было подумать, что со мной пытаются заняться анальным сексом. Палец казался огромным, а от одной мысли о том, что туда должно поместиться нечто гораздо большее, становилось физически плохо…

Все возбуждение как рукой сняло.

– Да, ты – проект еще тот, Семёнова…

Вытащив палец, Виктор Алексеевич потянул меня и развернул к себе лицом.

– Что, уже пора к психологу? – подняв мое лицо за подбородок, он недовольно хмурился. – Ты понимаешь, что все через это проходят, и, если бы дело хоть в половину обстояло так, как тебе насочиняла эта дура, ты бы услышала об этом гораздо раньше?

Не отвечая, я выскользнула из его рук и опустилась в горячую воду. Обняла себя за колени. Знаменский досадливо закатил глаза и цыкнул.

– Опять поза младенца… Если честно, мне начинает это надоедать…

Я даже зажмурилась – до такой степени стало тошно от этих слов. Что же получается – только дефлорировать меня ему и надо было? А раз не могу, значит все – в отставку? Пусть психологи разбираются? И похрену, как я буду со всем этим справляться сама… Состарюсь, наверное, девственницей…

Будто перезревший гнойник взорвался в сердце и залил душу ядом, едкие слезы застлали глаза. Взяв себя в руки, я приказала им вернуться на место – лишь веки потяжелели…

Поднявшись с колен, Знаменский открыл шкаф и вытащил из него большое, пушистое полотенце.

– Вставай, - сухо, без каких-либо эмоций приказал.

Я бы и сама поднялась – и так все яснее ясного… Сейчас поможет мне вылезти, оставит одну, чтобы оделась и… прости-прощай любовь. Хорошо еще, если домой отвезет.

Однако, зачем-то он принялся меня вытирать. Я не сопротивлялась, охваченная внезапным безразличием и какой-то тупой отстраненностью – будто все это происходило не со мной... Что было даже хорошо, потому что иначе слез бы мне было не удержать. Надо постараться сохранить это ощущение, решила я – до того момента, пока не останусь одна…

С тем же безразличием, будто со стороны, я наблюдала, как он снимает с вешалки мою одежду, обнимая за плечи, выводит из ванной и ведет по коридору… в спальню? Душевное оцепенение дало брешь, и я в недоумении подняла на Знаменского глаза.

– Куда мы?

– Ты – спать, - невозмутимо ответил он. - Я что-нибудь почитаю.

Сердце затаилось, готовое заплясать джигу.

– Я думала…

Он прервал меня сердитым «шиком».

– Лучше бы ты думала прежде, чем доверять басням и пугать себя настолько, что у тебя теперь нервическо-мышечный блок и ты не можешь нормально заниматься сексом.

Я не могла поверить… Он не заставляет меня делать то, чего я так сильно боюсь, и вместе с тем все еще хочет, чтобы мы… спали вместе?! У него в кровати?! Всю ночь?!

Я решила уточнить перед тем, как позволять сердцу разразиться фонтаном радужных фейерверков.

– А как же… эт самое?..

Он покачал головой, заводя меня в спальню.

– По традиции буду всю ночь «ходить со стояком», - неожиданно грубо ответил он, но я узнала эту фразу. Это ведь я в прошлый раз зло и цинично посмеялась над ним, когда он милостиво дал мне уснуть, вместо того, чтобы растормошить и трахнуть…

Меня захлестнуло бурей самых разных эмоций – от стыда за свои слова, до чистой, искрящейся радости. Ведь он не бросает меня! И все это не только ради секса! Неужели и в правду он меня…

Мои счастливые мыслеформы прервали поцелуем, прижав к стене перед самым порогом спальни. Самым бесцеремонным образом просунув колено мне между голых ног.

– С другой стороны… – оторвавшись от моих губ, он стянул и сбросил с моих плеч полотенце. – «Эт самое» ведь разное бывает… Помнишь?

Как не помнить? Я открыла было рот, чтобы ответить согласием, но он не позволил – набросился на меня снова, целуя и покусывая губы… Обнаженную, поднял, усадил себе на бедра и понес в кровать.

По дороге до меня дошло.

А ведь я тоже, по идее, должна буду его… «удовлетворить». Раз уж боюсь настоящим сексом заниматься. А это значит, что меня заставят дотронуться до его… Ой, мамочки…

Паника вновь забарахталась в груди, но так и не успела выплеснуться – откинув одеяло, Знаменский усадил меня на кровать, и, не придумав ничего лучше, я тут же залезла под него, накрывшись по грудь.

– Будешь смотреть или зажмуришься? – усмехаясь уголками рта, спросил он. И стянул через голову футболку.

Да, мне хотелось зажмуриться. Но не от страха, и, как ни странно, не от стыда. А просто потому, что мне больно было на него смотреть – как бывает, когда увидишь нечто настолько прекрасное, что щемит в груди и слезятся глаза, и совершенно непонятно почему.

Его тело… Нет, его нельзя было назвать объективно, классически красивым – в его внешности не было ничего из того, что просилось бы на обложку женского журнала. Ни тренированных железом, здоровенных бицепсов, ни жилистых, волосатых рук, способных превращаться в огромные кулаки. Даже татуировок, которые должны были подчеркнуть некую мужскую «брутальность», и тех не было. Телосложением он был скорее атлетичен, нежели накачан, местами даже худощав – но ровно в той степени, которая вызывала зависть к хорошим генам, а не вопрос, нет ли у него проблем со здоровьем.

И тем ни менее, на этого мужчину нельзя было смотреть без малиновых щек и колотящегося сердца – все пропорции его тела были идеальны, гибкие мышцы плавно вливались друг в друга, плоский живот с отчетливыми, хоть и не выпирающими «кубиками» вызывал желание провести по ним рукой... Он был похож на выживанца из известной серии фильмов на канале «Зеленая Планета» - человека, способного поймать голыми руками рыбу, а то и перерезать глотку тигру – и все это исключительно благодаря своей гибкости и быстроте.

Он был совершенством в моих глазам. Так же, как я была в его.

 – По твоему ошарашенному взгляду я понимаю, что претензий к моей внешности у тебя нет… - немного сухо сказал он, расстегивая молнию на ширинке джинсов. Я вдруг поняла, что он волнуется – боится, что не произведет на меня должного впечатления. И чуть не рассмеялась от столь нелепого предположения. Хорошо, что «чуть» - неизвестно, как растолковало бы этот смех его болезненное самолюбие.

– Нет, – ответила я, сглотнув слюну. – То есть да. То есть… - запутавшись, я замолчала. И все еще не могла оторвать от него глаз.

– Давай-ка устроим интим…

Щелкнув выключателем, в полной темноте он подошел к кровати – все еще в джинсах, хоть и расстегнутых.

– Лучше так, – не узнавая своего голоса, ответила я, потянулась назад и включила ночник на тумбочке. Я не знаю, что мной овладело, но созерцание его голого торса пробудило во мне кого-то другого – кого-то смелого, наглого и бесстыдного. А может его собственная внезапная неуверенность дала обратный эффект.

Если он сейчас залезет рядом со мной под одеяло, я не выдержу и засмеюсь, подумала я вдруг.

Но он лег рядом – как и раньше, на одеяло, опершись на локоть.

Я повернулась к нему и провела рукой по его щеке, чувствуя, как от моего прикосновения дергается мышца чуть пониже скулы.

– Если, хочешь, просто ляжем спать… – предложил Виктор Алексеевич ровным, без эмоций голосом, под которым явно читалась дрожь.

Не отвечая, лишь следя за движением своей руки, я очертила его заросший подбородок, спустилась ниже и повела пальцами вниз, по плечам, по напряженным, почти безволосым мускулам – каждую секунду поражаясь своей отчаянной смелости. Не знаю, куда бы я добралась, если бы он вдруг не схватил меня за запястье.

– Ты не обязана ничего делать…

Я, наконец, оторвала взгляд от своей руки и посмотрела на него.

– Разве? – спросила, охваченная каким-то шальным, опасным весельем. – Я думала, вы меня поработили…

Мне показалось, что эта фраза произвела впечатление, схожее с фурором – глаза Виктора Алексеевича внезапно расширились, ноздри дрогнули, втягивая воздух. Мне показалось, что еще секунда, и он бросится на меня, сметая все на своем пути… Однако он сдержался, овладел собой и лишь выразительно изогнул бровь.

– А ведь и правда, Семёнова. Я совсем забыл о нашем… уговоре, - он откинулся на подушки, закинул руки за голову и показал глазами на собственную расстегнутую ширинку. – Сделай-ка мне минет, пожалуйста…

***

О, эта уже не было принуждение. Это была игра. Опасная, смелая и очень реалистичная… но все же игра. Я спокойно могла не делать этого… но кем бы я стала после этого в его глазах? Сама нарвалась, сама испугалась?

Но боже-ж ты мой, минет?! Я ведь максимум к чему была готова – это рукой… или позволить пристроиться у себя между ног…

– Что, струсила? – издевательски спросил Знаменский.

Он явно уже перестал нервничать по поводу своей наготы – вольготно раскинулся на подушках, чуть расставив ноги и ожидая действий с моей стороны.

Да, признаться, я растерялась. Что в такой ситуации делают? Налезть на него с поцелуями, постепенно спускаясь все ниже и ниже?.. Склониться ртом прямо к его ширинке? Переместиться, чтобы усесться между его ног? Все казалось нелепым до безумия.

– Я жду, Катюш… - подогнал он меня. – Минет или видео с твоими стонами сегодня же будет на Ютьюбе…

Я испуганно подняла на него глаза. Неужели я неправильно расценила ситуацию, и грозится он всерьез?..

– Так, хватит, знаешь ли, - не скрывая раздражения, Виктор Алексеевич приподнялся и потянулся к штанам, с явным намерением их застегнуть. – Не понимаешь игры, не лезь… И вообще, ложись спать, завтра будем реша…

Не давая себе передумать, одним дерганным движением я сунула руку в его расстегнутую ширинку и обхватила ладонью объемистую, горячую твердость под ней. Поперхнувшись словами, Знаменский зашипел и откинул назад голову.

Спустя долгое мгновенье, во время которого я боялась и пальцем пошевелить, он вернулся в этот мир, глядя на меня помутневшим взглядом из-под тяжелых, полузакрытых век.

– Что ж… неплохое начало… - похвалил он мою самодеятельность, прочистив горло и шумно проглотив слюну. – Теперь слегка сожми пальцы…

Красная, как спелый помидор, я сделала именно это, с неким развратным удовольствием замечая, как твердость под тонкой тканью боксеров еще больше удлиняется и твердеет.

– Теперь… углубись рукой вниз… и обратно… Ммм… отлично…

Голос Знаменского изменился, стал гуще и грубее, и появилось в нем что-то, от чего хотелось закрыть глаза и положить голову ему на живот.

– Подожди… – резко прервал он меня.

Я дернулась испуганно, вытягивая руку, он же несколькими быстрыми движениями стянул с себя джинсы… а за ними и черные, с полосочкой боксеры. Улегся обратно на подушку.

– Я весь твой…

– О, боже…

С секунду я пыталась не смотреть… Однако, больше смотреть было некуда, и мне пришлось все-таки опустить глаза и сконцентрировать зрение.

Да, я видела эрегированный мужской член в порнографических фильмах, и не раз. Но почему-то там он не производил впечатления… настоящего, будто и сам был частью актерской игры участников, так же как и симулированные женские оргазмы.

То же, что пружинисто подскочило передо мной из-под стянутых боксеров Знаменского – большое, почти с мою руку между локтем и ладонью, идеально прямое и гладкое даже на вид – выглядело до такой степени... настоящим, что у меня внутри что-то предупреждающе заныло – мол, нет, не готовы мы… даже и не думай…

– Мне… взять это в рот? – вслух спросила я, пытаясь заглушить противные внутренние голоса, внушающие, что как только я сделаю мужчине минет, сразу стану «соской».

– Именно… – все тем же глухим голосом ответил Знаменский. – Прямо в рот. И поглубже…

Как ни странно, грубый приказ стрельнул прямо в промежность и заставил заелозить на месте в нетерпении.

Закрыв глаза и как можно ниже склонившись, я глубоко вдохнула, тут же услышав ответный, резкий вдох сверху. Запах мне понравился, звук тоже, а вот пальцы, вцепившиеся вдруг мне в волосы и давящие на затылок – не очень.

– Отпустите… Я сама…

Он отпустил.

Приоткрыв глаза, сквозь полуопущенные ресницы я уставилась на вытянувшееся передо мной по стойке «смирно» мужское достоинство.

«Только сделаешь это, сразу станешь х*есоской…» - тут же зашипели голоса, на удивление схожие по интонациям с голосом моей матушки. – «Как те – ты в курсе, привокзальные…»

Да пошли вы! – мысленно заорала я в ответ всем этим быдляцким понятиям, способным убить в женщине любую активность. Не стану я никакой х*есоской! И это не просто какой-то левый привокзальный «член», это ЕГО член! Его – моего мужчины, которому я хочу сделать приятное!

– Пошли к черту! – пробормотала я вслух, повторяя собственные мысли. А потом открыла рот и глубоко втянула в него напряженный, чуть вздрагивающий орган.

– Ёб…

Задохнувшись стоном, Виктор Алексеевич толкнулся несколько раз бедрами, пропихиваясь с каждым разом все глубже, будто пытался проткнуть мне горло. Это мне тоже не понравилось, и я остановила его недовольным мычанием – что вызвало странную реакцию – зажмурившись и стиснув челюсть, он будто совсем перестал дышать.

Я мгновенно выпустила его изо рта.

– Все в порядке?

– Более… чем… – сдавленно ответил он, шумно выдохнул и попытался снова притянуть меня вниз. – Продолжай…

– Нет… – я помотала головой, твердо убирая его руку из моих волос. – Моим темпом или вообще никак…

Снова наклонилась, расслабила челюсть, втянула его в рот… и уже не останавливалась. Забирала в глубь, почти к самому горлу, и тут же выпускала, чтоб отдышаться… водила языком вверх-вниз, смакуя, точно леденец – снова и снова, от бархатистой, упругой верхушки до самого основания, упираясь носом в густые, курчавые волосы… возвращалась наверх и всасывала так глубоко, как только могла… всем своим существом восторженно вбирая заполнившие комнату стоны и несвязные подбадривания… И не могла поверить, что я и есть виновница этих стонов! Я заставляю его производить все эти замечательные звуки, терять контроль над собой, откидывать назад голову и судорожно сжимать простыни пальцами! Потому что я смогла это сделать! И это не противно, не тошно и не унизительно! Даже наоборот… Я поежилась, сжимая ноги, пытаясь хоть как-то усмирить огонь, уже вовсю пылающий между бедер, хоть как-то усилить трение…

– Развернись ко мне! – хрипло скомандовал он.

С причмокивающим звуком, я оторвалась от своего занятия и посмотрела наверх, не вполне понимая, о чем меня попросили.

–  Ногами сюда…

Краснеть было поздно и глупо, но я справилась с этой задачей, привычно залившись краской.

– Я не хочу… не надо…

– Ногами! Развернись ногами ко мне! – приказал он уже жестче.

Вот черт, черт… Очень неуверенно я подвинулась в том направлении, в котором требовалось, лихорадочно соображая, что бы такое предложить ему, чтобы отвертеться от знаменитой 69 – не усаживаться голой промежностью ему на лицо… Но он вдруг рыкнул нетерпеливо, схватил меня за бедра, подтянул к ближе и перекинул одну ногу себе через голову.

А через секунду я уже чувствовала его язык – там, в самом центре горячей, ноющей, уязвимой влажности...

Кажется, я вскрикнула. Во всяком случае, так мне показалось – из-за ударившего в уши пульса на мгновение ухудшился слух.

– Жаль, что ты пахнешь мылом… – пробормотал Знаменский, отрываясь на секунду от своего занятия. – Мне нравится твой натуральный запах… и вкус…

И снова набросился, вжимаясь в меня лицом и аккуратно раздвигая складочки пальцами. Водил языком вдоль клитора – то щекоча, то надавливая, то вклиниваясь в чувствительную ложбинку у самого входа... И от каждого прикосновения, от каждой восхитительной ласки хотелось кричать и плакать, хотелось умолять его не останавливаться и немедленно прекратить меня мучить… каждую секунду все тело простреливало колким, почти болезненным удовольствием, подбрасывало и качало на ослабевших коленях...

Шепча что-то бессвязное, я упала ему на живот – лицом в мягкие волоски у основания эрекции. Краем мозга я помнила, что от меня требуется, но никак не могла скоординировать свои действия… Как же можно еще что-то делать, когда так хорошо, когда искрится в глазах и скручивает пальцы на ногах… Это ведь невозможно, немыслимо…

– Возьми его… – услышала я сквозь зачинающуюся бурю. – Возьми… Хочу кончить тебе в рот…

О боже, это конец… От его взвинченного тона и самого факта этой бесстыдной, порочной просьбы меня окончательно скрутило, превратив в маленькую, сжатую в себе вселенную… Уже чувствуя, что уносит, я заставила себя приподняться на дрожащих руках, ткнулась, почти ничего не видя, полураскрытым ртом, и, к счастью попала… обхватила губами крупную, гладкую головку…

– Сейчас, сейчас… ох, твою ж…

Напрягшись всем телом, он вдруг стиснул мои ягодицы и впился ртом в промежность, глуша там стоны и какое-то хриплое ругательство – до мозга костей пронзая меня тонкой, звуковой вибрацией... И это стало последней каплей. Вселенная взорвалась, подбросила меня, обдавая бедра тягучим, сладким жаром… Немой крик захлебнулся в густых струях, рвущихся мне прямо в горло…

***

– Она не горькая…

– Мм?..

– Я думала, сперма горькая… а она нет…

– Мм…

Я приподняла голову. Спит, что ли? Знаменский ответил на мой вопрос легким, вполне уютным храпом. Довольно вздохнув, я легла обратно – ему на грудь, подтягивая вокруг нас двоих одеяло.

И чуть не подскочила от внезапно осенившей меня догадки. Мне ведь столько раз говорили, что минет – это мерзко, противно и унизительно... что сперма гадкая и глотать ее – западло для любой нормальной женщины… Может, и то, что я слышала про первый секс – это такой же дикий и отсталый бред?

Глава 18

Разбудил меня мягкий, но довольно настойчивый утренний свет – какого не могло быть в нашей с Юлькой комнате, потому что окна на ночь мы всегда плотно зашторивали.

По привычке потянувшись к телефону, я широко зевнула… и ойкнула, ткнувшись рукой в странное препятствие. Пошарила по нему рукой, телефона не обнаружила, зато поняла, что препятствие… оно не совсем препятствие. Оно – тело. Чужое, теплое, гладкое тело – рядом со мной, прямо в моей постели.

Распахнув глаза, я уставилась на закрывающую мне обзор крепкую мужскую спину. Проглотила слюну, поморгала, пытаясь выгнать из головы сон… и постепенно все вспомнила. В том, числе и то, что «моя» постель… она вовсе и не моя.

Расплывшись в сонной улыбке, я еще раз прокрутила сей замечательный факт у себя в голове.

Уже второй раз в жизни я ночую дома у Виктора Алексеевича, и вчера мы с ним… занимались сексом. Ну, или почти сексом. И еще, кажется, вчера на меня снизошло откровение, которое в ближайшем будущем должно это «почти» исправить на «уже».

Протянув руку, я хотела запустить ее Знаменскому под мышку и прижаться плотнее к этой замечательной, теплой спине, как вдруг передумала. Кто это там говорил вчера, что я готовить не умею?

Я глянула на настенные часы, вспомнила, что наша с ним лекция (вот так прям и подумала – «наша лекция!») сегодня только в двенадцать, а это значит, что вполне можно успеть соорудить какой-нибудь особенный завтрак, и поразить этого привереду своими кулинарными способностями. Потому что, хоть к «пастам кон базиликам» я и непривычная, а все ж готовить – в том числе и для младшего брата, когда родители временно забывали, что в их жизни есть что-то еще, кроме водяры – мне приходилось, и не раз.

Как можно осторожнее выскользнув из-под одеяла, я натянула брошенную в кресло вчерашнюю футболку Знаменского и тихонько прокралась к выходу. На пороге обернулась. Потревоженный во сне, но все еще не разбуженный, Виктор Алексеевич откинулся на спину, бесцеремонно заняв «мое» место в кровати, и назад дороги уже не было. Да я и не хотела – порадовалась лишь, что успела встать до того, как он придавит меня телом. За свое терпение этот мужчина определенно заслуживал завтрак в постель.

В квартире стояла приятная, ранне-утренняя тишина. Перерезая коридор, лежали на полу солнечные, косые тени,  тикали часы в гостиной, будто приглашая зайти и полюбоваться элегантным дизайном и дорогой мебелью. Однако у меня были не самые приятные воспоминания об этом месте, и я быстро прошла мимо него на кухню.

А вот это место мне определенно нравилось – хоть вчера мы и не успели убраться. В раковине и на столе стояла грязная посуда, на плите – пустая кастрюля с остатками томатного соуса.

– Тээк… – пробормотала я, оценивая ситуацию. Определенно, завтрак в постель откладывался – не в этом же гадюшнике его готовить.

  Прямо на футболку надев тот самый передник, в котором вчера ужинала, я быстренько составила в раковину и перемыла всю посуду, напевая себе под нос песенку из детского мультфильма. Сковороду мыла с особенной осторожностью, чтобы не получилось, как в том анекдоте про тещу и тефлоновое покрытие…

Поискав, нашла, куда убрать посуду для готовки, подвесила головой вниз бокалы на специальное устройство над гранитной столешницей. Вытерла столы и прочие плоскости, вымыла полы найденной в шкафу тряпкой, вытащила все нужные ингредиенты и принялась, наконец, готовить свой фирменный «завтрак в постель»…

Когда все было закончено, кухня блестела и благоухала, а на узорной тарелочке посреди стола высилась горка только что испеченных оладий с изюмом. Все было идеально, кроме одного – мусорный пакет в ведре требовал немедленного выноса.

Почесав в затылке, я прикинула. Мусоропровод в таком престижном доме, само собой, расположен на каждом этаже, но далеко он или нет – я не видела. Выходить из квартиры рискованно – мало ли, соседи встретят. С другой стороны, нам со Знаменским придется ведь из нее выйти в любом случае – тот же риск.

Надо полностью одеться – решила я. Тогда, если кто встретит – могут подумать, что студентка пришла на дополнительные занятия, или по какому другому делу. По работе коллега, например. Но мусор надо было вынести однозначно – не к двери же его прислонять.

Сходив в ванную за своей одеждой, я поддела под футболку юбку, накинула сверху куртку, подняла мусорный пакет и вышла из квартиры.

В шикарном подъезде было так же тихо, как и в самой квартире – будто утренняя суета огромного городского муравейника не касалась благородных донов, населяющих этот дом. Массивная каменная лестница давила гулкой пустотой, кнопки над мерцающим хромом лифтом не горели – ясно указывая на то, что лифт стоит, а не приближается.

Убедившись, что дверь в квартиру сама по себе не запрется, я тихонько вышла и направилась в сторону этого самого лифта – где-то там, за ним, по моему разумению, и должен был находиться мусоропровод.

И я оказалась права! Благополучно обнаружив закрытое и довольно чистое помещение с надписью «Только Органический Мусор», я с удовольствием избавилась от неприятно пахнущего пакета. Развернулась, чтобы идти обратно… и замерла, скованная страхом.

Непонятно как успев так быстро доехать до высоких этажей, лифт торжественно дзынькнул, объявляя прибытие. Заметавшись в панике, я вжалась в углубление между коридором и дверью мусоропровода – совершенно не представляя себе, что скажу, если мимо меня пройдут жильцы остальных трех квартир на этаже. Спрятаться в саму комнатку – без скрипа двери и высовывания моей задницы в коридор – было невозможно. Оставалось уповать на безразличие соседей Знаменского ко всякого рода посторонним личностям, шляющимся по их лестничной клетке.

По удаляющемуся звуку шагов я вдруг поняла, что приехавший направляется в противоположную от меня сторону, а именно, в сторону квартиры Знаменского, потому что слева от лифта никаких других квартир не было – его «нижний пентхаус» занимал почти половину этажа. Осторожно выглянула – благо нежданный гость не мог идти лицом ко мне – и с удивлением уставилась на явно пожилую, немного сутулую женщину в шапке и пальто с каракулевым воротником, уже успевшую подойти к нужной двери и давящую на звонок.

Нет, я, конечно, помнила, что к Знаменскому три раза в неделю приходит уборщица – он мне это еще в прошлый раз говорил. Однако, почему же он не отменил ее сегодня, зная, что оставляет меня у себя ночевать? Неужели забыл? Да… хороша бы я была сейчас – голая, у него в постели…

Дверь резко распахнулась, в проеме показался запахивающий халат и протирающий один глаз Виктор Алексеевич.

– Ну, и как тебя угораздило захлопнуться?.. – начал было он и замолчал, внезапно «прозрев». Вытянул шею, выглядывая из-за плеча гостьи – явно не понимая, почему, вместо «захлопнувшейся» меня видит перед собой эту женщину, потом перевел на нее взгляд и устало вздохнул. – Привет, мам. Что опять случилось?

***

«Мама»?! У меня внезапно ослабели колени. Я не знала, что поразило меня больше – то, что какие-то невероятным образом в наше личное со Знаменским пространство затесалась «мама», или что у Виктора Алексеевича в принципе есть «мама». Наверное, где-то в глубине души мне казалось, что такие, как Знаменский, рождаются уже взрослыми, с сигаретой в пальцах и циничной усмешкой на губах.

Пропуская мать в дом, он вдруг встретился со мной глазами. Растерянно поморгал, потом будто решился и махнул мне, чтоб шла в дом.

– Мам, тут у меня как раз… – он замолчал, явно не зная, как меня представить.

Дама обернулась в дверях, весьма знакомым образом вздернув на меня бровь.

А я вдруг испугалась. Не дай бог Знаменский представит меня, как любовницу – что обо мне будет думать женщина старой закалки? Пришла к сыну в гости, а у него в гостях шлюшка на двадцать лет моложе?..

– Домработница я… Катерина… Здрассте… – деловито вытирая руки о передник, который, к счастью, забыла снять, я подошла, кивнула пожилой даме, и протопала мимо нее в квартиру.

– Домработница? – услышала я удивленно-надменный голос. – У тебя же Люся была… Такая приличная женщина… Зачем тебе эта пигалица? Что она умеет?

– Мама… не заставляй меня жалеть, что я открыл дверь. И, вообще, что за появления с утра пораньше? Почему ты не позвонила? Я бы сам подъехал…

– Нежели МАТЬ не имеет права зайти и посмотреть, как живет ее сын?.. Или я снова «невовремя»?! О, я хорошо помню, какой притон я тут застала в последний раз… Витенька, я же волнуюсь… Месяц не могла спать спокойно после всего этого ужаса!

– Какой притон, господи… Коллеги собрались на новогоднюю вечеринку…

– Да-да, помню… Кажется, тут было костюмированное представление… женщины-зайчики и мужчины в костюмах католических священников…

– Мама… я едва сдерживаю руку, чтобы она не указала тебе на дверь…

Прижавшись к стене кухни, я слушала и не верила своим ушам. Ничего себе, мама с сыночком общаются... У меня с моей пьянью и то отношения душевнее…

Положение надо было спасать, потому что если Знаменский выставит из квартиры родную мать, настроение у него будет такое, что одно лишнее слово, и я вылечу следом…

Высунувшись из кухни, я громко позвала.

– Виктор Лексеич, вы завтракать когда будете?

– Эээ… – ответил «Виктор Лексеич».

– Сделай-ка и мне чаю, дорогуша…  - милостиво разрешила мама «Виктора Лексеича».

Я пожала плечами. Запросто. На роскошной кухне я уже вполне освоилась и не видела никакой проблемы в том, чтобы пригласить еще одного человека к завтраку.

– И подай в столовую, будь любезна.

Я замерла с горячим чайником в руках. Да уж, маман без комплексов… Может еще и меню огласить? Но, раз назвалась груздем… Я стиснула зубы, нашла поднос, водрузила на него чашки с прочими принадлежностями… Еще раз вздохнула и пристроила на свободное место тарелочку со своими фирменными оладьями. Эх не оценят мое творение… А я так старалась.

В кухню ворвался взбешенный Знаменский.

– Какая домработница? – зашипел он. – Какой завтрак? Что ты несе…

И замолчал на полуслове, оторопело оглядывая идеально убранную кухню и поднос.

Мне вдруг стало дико неудобно за самодеятельность. Действительно, с какой стати, во второй раз переночевав у человека дома, я вдруг решила, что имею право распоряжаться на его кухне? А эти дурацкие оладьи? Вот сейчас подумает, что я клуша деревенская – лишь бы оладий с пельменями нашлепать да пожрать... Еще и косу заплела, чтоб волосы не мешали… Тьфу… У него небось женщины знакомые к готовке пальчиком не касаются, в ресторанах завтракают…

– Ты… как ты… когда? – он явно растерял все свое красноречие.

Я захлопала ресницами, изо всех сил стараясь не разреветься.

– Виктор Алексеевич, я… извините, я не подумала…

– Что здесь происходит? – в кухню с достоинством вплыла мама. – Витенька, прошу тебя, не бегай от меня, я пришла обсудить с тобой очень важную тему.

Знаменский скривился.

– Что на этот раз? В городе появилась банда велосипедистов? Или власти опять пытаются гипнотизировать народ через телевизор?

– Зря смеешься… - мать невозмутимо подцепила двумя пальцами оладью из тарелки и отправила ее в рот. – Эти власти еще и не до такого додумаются, с них станется… Но пришла я не по этому поводу…

Она просто до смешного меня не замечала – как если бы я и в самом деле была прислугой, которой не стесняются, считая ее почти мебелью. Даже распробовав мою вкуснятину и одобрительно помычав, никак не отметила мое в ней участие – бровью не повела в мою сторону.

Именно поэтому я осталась, а не ретировалась из вежливости, дав им поговорить – было понятно, что уж что-что, а на меня этим двоим точно наплевать. Хотя, если уж на чистоту, мне тоже было плевать, о какой-такой «важной теме» пришла поговорить мать Знаменского – я думала лишь о том, как оправдаться за свое бесцеремонное хозяйничанье на его кухне. Ведь даже и в том, что мать вломилась в такой неподходящий час и выносит Виктору Алексеевичу мозг, была моя вина – если бы он не подумал, что я «захлопнулась», он и дверь бы, наверное, не пошел открывать…

– Ближе к делу… – поторопил Знаменский, явно теряя терпение.

Мама поджала губы.

– Извини, сынок, я забыла, что тебя могут до такой степени не интересовать дела матери… Хорошо-хорошо. Я скажу. Ко мне вчера приходила Оля…

Он высоко поднял брови.

– Оля? К тебе?! Зачем?!

Мадам Знаменская поджала губы.

– В отличии от тебя, ей не все равно, как коротает дни пожилая женщина, у которой серьезные проблемы со здоровьем… Но это не важно, – она подняла руку, предупреждая сердитую тираду, которой готов был разразиться Виктор Алексеевич. – Она предложила мне лечь на обследование… вот в эту клинику, – покопавшись в сумочке, женщина достала какой-то проспект и протянула ее сыну. – Если ты готов оплатить…

Знаменский недоуменно повертел брошюру в руках, вглядываясь в красочные картинки и лозунги.

– Мам, это ведь лажа какая-то… Омолаживающие коктейли? Диагностика кармы? Групповая терапия для женщин, обеспокоенных глобальным потеплением? Что это за хрень?..

Мадам Знаменская с возмущением выдернула брошюру из его рук.

– Что за выражения?! Правильно твоя жена сказала – ругаешься как сапожник, предложения без мата не можешь сказать… И ведь какое воспитание! Сколько сил в тебя вложили, сколько денег ушло на твое образование…

Она еще что-то говорила, долго и нудно костерила сына за невоспитанность, за распутство, за невнимание к ее, матери, болячкам и одиночеству… корила его бессонными ночами и вложенными деньгами… Знаменский морщился, вздыхал, что-то, кажется, отвечал…

Но я уже не слушала. Точнее не слышала. Топя все окружающие звуки, оглушительной дробью вбивалось в мои уши непостижимое, неуместное, совершенно неприменимое ко мне и к этому мужчине словосочетание – «твоя жена».

***

Отправив меня в спальню и самолично напоив мать чаем, Знаменский все же выпроводил ее, вызвав такси и пообещав оплатить все, что она пожелает – лишь бы отстала.

Меня же снова охватило тупое оцепенение. Несколько раз я порывалась встать и уйти, но для этого нужно было пойти в ванную, забрать оттуда свою остальную одежду, обуться, проскользнуть мимо кухни… Да еще и объясняться пришлось бы, отчего так поспешно сбегаю… И я оставалась сидеть на кровати, глядя в одну точку, потому что ни на что другое не было моральных сил.

Почему и с какой стати я решила, что такой лакомый кусочек, как Знаменский, в тридцать семь лет будет еще не занят, я и сама не понимала. Все совершенно логично – отношения с женой охладели, зашли в тупик, захотелось новизны и остроты. Иными словами, «свежатины». Отправил жену в отпуск и развлекается себе с молодой любовницей – почему бы и нет? Вполне возможно даже, что по обоюдной договоренности – раз не постеснялся привести меня домой, в супружескую постель…

А что не сказал ничего? Во-первых, я не спрашивала. А какой ему интерес палиться без надобности? Во-вторых, может, самому неприятно со мной так поступать, хоть никаких обещаний он мне и не давал.

Но ведь вещей женских в шкафу нет… - закрался в голову слабенький, робкий шепоток надежды. Хоть что-нибудь бы осталось от женщины, если она просто уехала… Может они временно расстались?

В комнату вошел Знаменский, жуя оладью.

– Остыли, но вкусно, – лаконично похвалил он меня. – Я оценил, Семёнова. И уборку тоже.

Я хмуро подняла на него глаза. Какая ирония… Еще полчаса назад я волновалась, что он отругает меня за эту самую уборку и оладьи… Теперь это все казалось такой мелочью – просто тьфу.

– Ваша жена небось так не умеет… – пробурчала я, сама понимая, насколько это глупо и по-детски это звучит.

Он прекратил жевать, осторожно проглотил.

– Моя… кто?

– Жена! – почти прокричала я и тут же обхватила себя руками, заставляя успокоиться. «Не люблю истеричек», вспомнилось вдруг – и очень кстати. Хотя, непонятно, зачем мне теперь нужно это «люблю-не люблю». Как будто я планирую и дальше продолжать встречаться с женатым мужчиной…

– Ты тут напилась что ли в одиночестве? Какая жена? Я в разводе уже два года, – морща брови, Виктор Алексеевич подошел и сел рядом.

Ага, в разводе…

– Бывшую не называют женой… – я нахмурилась в ответ. Его категоричный ответ обескуражил меня, но не настолько, чтобы тут же поверить и броситься в его объятья.

– Кто кого назвал женой? – его глаза внезапно расширились в понимании. И повеселели. – А… мама, помню... Что, Семёнова, неприятно ревновать?

Я покраснела.

– Я вам повода не давала. У нас ничего не было с Владом.

Он совсем развеселился.

– Ну, извини, дорогая. Тут я не могу похвастаться подобным – у меня с моей женушкой мнооого чего было… по крайней мере до тех пор, пока я не узнал, что она трахнула того диджея из клуба…

Ах ты сволочь! Я вскочила на ноги.

– У вас есть хоть капля совести?! Как можно такое говорить при… другой женщине?

Знаменский откинулся на локти, наблюдая за мной с откровенным удовольствием.

– Знаешь, в гневе ты нравишься мне даже больше, чем когда смеешься… Придется злить тебя почаще.

Чувствуя, как кровь закипает у меня в жилах, я стиснула кулаки и огляделась.

– Ищешь, что бы еще об стену грохнуть? – заинтересованно спросил Виктор Алексеевич.

– Ищу… – процедила я сквозь зубы.

Он поднял руку, указывая на что-то в углу комнаты – у трюмо.

– Могу предложить вооон ту напольную вазу с сухостоем – это как раз подарок жены… бывшей жены, – поспешно добавил он в ответ на мой тяжелый взгляд.

Я подскочила к высокой керамической вазе с торчащим из нее бамбуком.

– Точно?

– Валяй. Только не в окно.

Более не сдерживая себя, я схватила несчастную безделушку, выдернула бамбук, выкинула его к чертям собачьим и изо всех сил звезданула «подарком жены» о противоположную стену. Как и в прошлый раз, облачко керамических обломков и осколков взорвалось и посыпалось по обоям вниз.

– Полегчало? – даже не поморщившись, спросил Знаменский.

Я молча кивнула, кусая губы.

– Страшно представить себе, что бы ты сделала, если бы я и в самом деле был женат.

– Почему твоя мама сказала «жена», а не «бывшая»? – чувствуя, что вместе с гневом меня покидают силы, я упала в кресло, как нельзя кстати обнаружившееся совсем рядом.

– Потому что мама – наивная, доверчивая женщина. Она обожает Олю и мечтает, чтобы она снова стала «женой» и родила ей внуков. Только не понимает она, что Оля – не милая и очаровательная кошечка, которой ей представляется, а хитрая и изворотливая... – он запнулся на мгновение, подыскивая подходящее слово, – тварь. Каким-то непостижимым образом она смогла убедить маму, что в нашем разводе виноват я. Потому что, видите ли, я мало уделял ей внимания…

– Так же мало, как и самой маме? – невольно вырвалось у меня.

Его лицо сразу же замкнулось.

– Давай ты не будешь учить меня, как строить отношения с близкими мне людьми.

– Прости…

Он вдруг хмыкнул.

– Что ж, хоть какая-то польза от этого неприятного разговора…

– В смысле? – не поняла я.

Знаменский встал, подошел к противоположной стене и потрогал ногой осколки.

– Никогда не любил эту вазу… – пробормотал он.

– Да скажи уже! – снова начала раздражаться я.

Он повернулся, с легкой усмешкой на губах.

– А сама не замечаешь?

Я слегка нахмурилась. О чем это он?..

– Ты наконец-то перестала мне «выкать», Семёнова. Иди, собирай обломки – нам пора в универ.

Глава 19

Из дома мы выбрались без инцидентов.

Уже из машины я набрала Юльку. Вчера отправляла ей пару сообщений, предупреждая, что дома меня не будет, но она так и не ответила – явно обидевшись на инцидент с Владом.

На этот раз мой звонок не остался без ответа.

– Привет! – обрадовалась я, услышав ее прохладное «алё» на другом конце связи.

– Привет… – равнодушно отозвалась подруга, и я нахмурилась. Что ж теперь – до конца года будем с ней в ссоре?

– На лекцию придешь?

Юлька фыркнула.

– Что, понравилось, как за мой счет из тебя королеву делают?

Я кинула растерянный взгляд на Знаменского. Услышит еще как она хамит – точно запретит мне с ней общаться. А так хоть какая-то надежда есть, что помиримся…

Но Виктор Алексеевич был занят своими собственными проблемами, кидая короткие фразы в мобильник, зажатый между плечом и ухом – судя по тому, что я успела расслышать, пытался выяснить, что это за чудо-клиника, куда его бывшая жена мать пристроила.

– С Гончаровым мы больше проект не делаем, так что можешь успокоиться.

– Что так? – язвительно спросила она.

Я решила сказать правду. Относительную, конечно.

– Помнишь, я тебе говорила про мужчину, с которым я… ну…

– Трахалась? – без смущения закончила за меня Юлька. – Помню, конечно. Ты у него сегодня ночевала?

- Ага, - ответила я, косясь на Знаменского. Подробностей рассказывать я не собиралась, но в «легенде» про таинственного бизнесмена была несомненная польза. Если, конечно, подруга снова не начнет снова выносить мне мозг про плюшки, которые я обязана от него получить взамен на секс…

Однако сейчас ее интересовало другое.

– Второй-то раз получше было, да?

Несмотря на усмешку, я услышала легкую зависть в ее голосе, и вспомнила, что на личном фронте у Юльки все гораздо печальнее, чем у меня. Мне стало совестно, и я решила поменять тему.

– Давай насчет проекта, раз Владу отставку даем… У меня тут знакомая нашлась – работает в…

Я ахнула, чувствуя, как у меня ускользает из рук телефон. Совершенно бесцеремонно, Знаменский вытащил его, положил себе на колено и без лишних объяснений выключил. Потом повернул ко мне голову, и у меня внутри все сжалось – такого ожесточенного выражения я не видела на его лице даже когда разбила ту первую, дорогущую вазу.

– Что? – выдавила я, морально готовясь к самому плохому.

– Ты сошла с ума? – ответил он вопросом на вопрос, а точнее процедил его – злобно, сквозь зубы.

Я по-настоящему испугалась, совершенно не понимая, что натворила.

– Да что случилось-то?…

– Я лично устроил тебе подработку в «Неотеке», а ты собираешься притащить туда же свою подружку из университета? И как ты собираешься скрывать от нее нашу связь, когда там каждый второй будет знать, что ты от меня?

Я насупилась.

– Если все это необходимо держать в секрете, зачем надо было представлять меня «своей студенткой»?

– Затем, что во-первых, в большом бизнесе никому до этого нет дела – всем глубоко наплевать куда и кого я привожу. А во-вторых, у них нет и половины той информации, которая есть у твоей подружки – насчет тебя и меня.

Он был прав – достаточно вспомнить ту мутную историю с записывающим устройством и якобы приставаниями Знаменского к студенткам, и Юлька довольно быстро сложит два и два.

Получается, брать ее с собой в «Неотек» было никак нельзя.

– И что же мне делать? – я забрала и растерянно покрутила в руках мобильник. – Она и так уже вся на нервах. Скоро совсем разговаривать со мной перестанет…

Знаменский снова успокоился и равнодушно пожал плечами.

– Пусть с Гончаровым проект делает. А вообще, не забивай мне, пожалуйста, голову вашими девчачьими ссорами. И без того она пухнет…

Вот так. И в «Неотек» не веди, и голову не забивай. А что делать-то?

***

К университету мы подъехали за пятнадцать минут до начала лекции. Чтобы не палить контору, Знаменский высадил меня из машины перед самым въездом в подземный гараж, дождавшись пока вокруг никого не будет.

Я несколько раз пыталась завести разговор о том, где и когда мы с ним в следующий раз встретимся, но ему явно было не до того – похоже, с этой клиникой дело и впрямь было мутное.

– Я тебе позвоню… – рассеянно пообещал он мне на прощанье, снова набирая какой-то номер и кликая кнопкой, отпирающей пассажирскую дверцу.

С тяжелым сердцем я вылезла и, стараясь не оглядываться, быстрым шагом двинулась в сторону главной улицы кампуса. Пусть не думает, что я хоть на йоту расстроилась из-за его прохладно неопределенного «позвоню». Никаких шаркающих шагов и сутулых спин. Вперед, девочка! Выше голову!

Не выдержав, я все же обернулась на повороте - только для того, чтобы убедиться, что его машина давно въехала в гараж. Так давно, что на ее месте успели обосноваться два голубя, выклевывая что-то из решетки водостока.

Он просто волнуется за мать, внушала я себе. А я… Ну в самом деле, где я, и где мать?

В этот раз мне не было утешения даже в виде радостных объятий подруги – Юлька встретила меня ни менее холодно, чем проводил Знаменский. А уж когда сказала ей, что наш общий проект отменяется, и ей придется решать, будет она работать с Гончаровым или искать нового партнера…

–  Что?! Ты с ума сошла? Он же меня ненавидит! – зашипела подруга, взбешенная до красных пятен на скулах.

Пришлось поделиться еще кусочком правды – рассказать, что мой новый хахаль видел меня с Владом и потребовал, чтобы и близко к нему не подходила.

– А я-то тут причем? – возмущалась Юлька. – Это ведь ты его к нам в компанию позвала? А теперь я должна за тебя отдуваться?

   Чтобы хоть как-то утихомирить ее, я пообещала, что все разрулю – помогу ей закончить проект по выкладкам, которые Влад раздобудет у своего отца, и ей не придется даже встречаться с мальчиком-мажором, кроме как на лекциях. Относительный мир был достигнут, и мы пошли усаживаться на места.

– Привет, красавица! – донесся до нас радостно-знакомый голос. Перелезая прямо через ряды, чуть ли не по головам, к нам пробирался Влад Гончаров, собственной персоной. Интересно отчего он так радуется, сразу стало интересно мне – я ведь уже сообщила ему, что выхожу из проекта.

- «Красавица», - передразнила его Юлька, подчеркивая единственное число комплимента. Передразнила вполголоса, однако Влад услышал.

- Не расстраивайся так, Морозова. Подумаешь… Она – красивая, ты – умная… - перебравшись через наш стол, он плюхнулся на свободное сиденье рядом со мной.

- Ах ты гад, - Юлька подскочила, пытаясь отлупить его через мою голову. – Сволочь! Паршивец!

- Ай! – вскрикнула я, пытаясь закрыться, но Влад схватил меня за плечи и прижал к себе, хохоча и прячась за мою спину.

- Морозова, ты ж подругу бьешь!

- А тебе жалко ее, да? Жалко? – рассвирепев, Юлька лупила уже куда попало, не глядя, я жмурилась, закрываясь руками, Влад прижимал меня сильнее и ржал уже во весь голос…

- Убрал от нее руки!!

Будто громом прогрохотало прямо над моей головой, и все немедленно стихло.

В ужасе я втянула голову в плечи, понимая, как это зрелище выглядит со стороны. Знаменский запретил мне даже разговаривать с Гончаровым, а вместо этого я с ним страстно обнимаюсь. Прямо на лекции.

Поскорее стряхнув со своих плеч чужие руки, я шарахнулась от Влада в сторону, не смея поднять глаза.

Но это не помогло.

- Вон из аудитории! – проревел Виктор Алексеевич. – Все трое! Ты, ты и ты!

Это конец, поняла я, деревянными, путающимися пальцами пытаясь распрямить ремешок сумки, чтобы накинуть ее на плечо.

Не говоря ни слова, под молчаливое сочувствие окружающих, мы встали и протиснулись к концу ряда. Опустив головы, пошли по ступенькам наверх, к выходу. Юлька вышла первой, за ней – сердито толкнув плечом тяжелую дверь, вырвался на непрошенную свободу Влад.

- Семёнова!

Я вздрогнула и обернулась. Знаменский стоял все там же, сунув руки в карманы и глядя на меня на меня тем, особенным, непроницаемым взглядом. Покер фейс – вспомнилось мне.

«Я ни в чем не виновата…» - одними губами прошептала я, умоляя поверить. На меня могли смотреть и другие, но мне было наплевать.

- На место иди, - спустя мгновение или вечность, сказал он, моргнув – будто очнулся. – Ты ни в чем не виновата.

От захлестнувшей меня бурлящей радости на мгновение закружилась голова. Путаясь в ногах, чуть ни вприпрыжку я побежала вниз по ступенькам, обратно на свое место…

- Не туда.

- Что? – уже готовясь снова протискиваться сквозь переполненный ряд, я остановилась, глядя в спину Знаменскому, который уже шел по направлению к кафедре.

- С краю первого ряда есть место, - не оборачиваясь, кинул он мне. – А эти двое, когда разрешу им вернуться, пусть сидят вдвоем и учатся общаться, как цивилизованные люди.

Уже широко улыбаясь, я подкинула сумку на плече повыше, быстрым шагом обогнула аудиторию и уселась в первом ряду – прямо напротив кафедры.

Вот же хитрый лис, говорила моя улыбка – всем, кто готов был услышать. Он ведь реально всех зайцев убил. И с Юлькой разлучил, и Гончарова отвадил, и меня заполучил в первом ряду.

***

С того самого дня, как мы со Знаменским вместе подкатили к университету на его машине, жизнь моя сосредоточилась вокруг двух сверхзадач – как ненавязчиво дать понять ему, что к расставанию с невинностью я готова, и как одновременно с этим удостовериться, что отдаю я эту невинность тому, кто хоть что-то в отношении меня чувствует.

Последняя задача была куда труднее первой. Как тут удостоверишься, если даже на поговорить банально не хватает времени? У меня вовсю началась учеба, которая до этого только раскачивалась, Знаменский же вообще все время где-то пропадал, появившись только еще один раз – на семинаре.

После того самого урока, когда меня отсадили от Юльки с Владом, мы не виделись с ним целых два дня – нескончаемых, ужасно тоскливых два дня и две ночи.

А в среду, наконец-то, пришло заветное сообщение с блокированного номера.

«Соскучился. Пойдем пообедаем?»

Но не успела я обрадоваться, как тут же пришло новое.

«Черт, не успеваю. Заскочишь ко мне в кабинет? Я закажу еду».

Мне в общем-то было неважно где обедать, лишь бы с ним. И все равно я расстроилась, потому что ресторан предполагал более длительное общение с возможным перерастанием в приятный вечер, перетекающий в ночь.

От Юльки теперь отмазаться труда не составляло – у меня ведь новая работа, да и проект отдельно от нее пишу – и через пять минут я уже стояла в приемной у нашей «звезды», пытаясь пробиться через личного цербера Знаменского – секретаршу Милану.

«Где тебя носит?» пришло еще одно сообщение спустя минуту.

Я помахала в камеру рукой и следующие несколько минут с удовольствием следила за выражением лица Миланы, пока Виктор отчитывал секретаршу по селектору за то, что имеет наглость не докладывать ему о посетителях. Из презрительно-снисходительной маски лицо женщины постепенно вытягивалось в застывшую, болезненно-изумленную гримасу. Беспрестанно кивая и поддакивая, она бросала на меня быстрые взгляды и, в конце концов, оценила ситуацию правильно.

– Можешь в следующий раз проходить напрямую, не беспокоя меня… – прошелестела она, отламывая кусочек шоколадки от лежащей тут же, на стойке, плитки, и протягивая мне. – Даже если здесь никого не будет. Код замка на двери – три, восемь, семь, пять…

Да, похоже, что секретаршу Знаменский тоже привел из «большого бизнеса» - подумала я, молча принимая шоколадку и скрываясь за тяжелой дверью.

***

 Как бы то ни было, невзирая на урванные у расписания, до обидного короткие встречи, откровения откладывались до более благоприятных времен. Как, впрочем, и полноценный секс, о котором я разве что еще наяву не мечтала. А учитывая то, что каждый из наших со Знаменским «обедов» заканчивался исступленными поцелуями у него в кресле, не мечтать о сексе каждую секунду своего существования было весьма и весьма непросто.

Спасало одно – равно, как и мой мужчина, я была безумно занята, и достаточно было покинуть его кабинет и несколько раз хорошенько вдохнуть и выдохнуть, как мысли сами по себе переключались на дела насущные.

Из цветочного магазина я уволилась, в «Неотеке» же, наоборот, за последующую неделю успела побывать аж два раза, половину времени тратя на свой собственный проект, а половину – готовя кофе, печатая документы и слушая байки своей новой начальницы, главы отдела по контролю за качеством – довольно милой, полноватой дамы, возраста примерно моей матери.

– Я так счастлива, дорогая, что у начальства нашлась пару копеек на твою зарплату. Мне ужжжасно не хватало личной помощницы… – радовалась Маргарита Степановна, сдувая пенку с принесенного мной из кафетерия латте. – Теперь станет намного легче.

Помощница ей не нужна была от слова совсем, но я не спорила, потому что «пара копеек», которые не пожалел Арсений Петрович, вылилась в совершенно немыслимую для меня зарплату в двадцать пять тысяч рублей в месяц. Если прибавить к этому тот факт, что работала на эту зарплату я всего лишь два раза в неделю (из которых половину времени тратила на проект), а ближе к каникулам мне обещали начать давать задания, которые зачтутся в практику, пользу от вмешательства Виктора Алексеевича в мой карьерный рост трудно было переоценить.

Да, я понимала, как это выглядит со стороны. И да, меня это волновало. Мало того, меня жутко бесило даже предположение, что кто-то может посчитать меня шлюшкой, забавляющей своего папика за материальные радости. Потому что в Знаменского я влюбилась бы, даже если бы он проводил все свое свободное время поплевывая на прохожих с разложенной на асфальте картонной коробки – особенно, если бы присвистнул мне вслед и кинул какой-нибудь непонятный, завуалированно-язвительный комплимент по поводу блондинок.

В любом случае, выбора у меня особенно не было – ультиматум был поставлен ясно и четко. Либо я принимаю все его решения, либо мы расстаемся.

И все же, к концу недели я была готова была поставить ему свой собственный ультиматум. Либо он забирает меня на выходные и качественно лишает девственности, либо… я заявляюсь к нему домой и разбиваю весь оставшийся фарфор в его коллекции.

Спас фарфор очередной звонок с блокированного номера.

– В пятницу вечером идем в гости. На юбилей. Официально вместе.

Если бы не шум и звон посуды в кафетерии, где и застал меня удивительный звонок, было бы слышно, как ударилась об пол моя челюсть.

– Юбилей?.. Чей?

– Потом расскажу. Я дам тебе адрес магазина, где выберешь себе коктейльное платье – его запишут на мой счет. И еще один адрес дам – там сделают прическу и накрасят. Ты должна выглядеть на миллион долларов, и это по минимуму. После вечеринки поедем ко мне.

Глава 20

– Девочка моя, ну это же совсем пассе… – протянула, сжалившись надо мной, грудастая хозяйка бутика, вот уже полчаса наблюдающая за моими мучениями с высоты стойки кассы. – Это коллекция прошлого года… Виктор точно не одобрит…

– А чего вы старье в магазине держите? – огрызнулась я, вконец озлобленная и готовая послать и эту расфуфыренную мадам с ресницами до бровей, и своего долбанного эстета… Не одобрит он...

– А зачем ты выбираешь уцененный товар? – парировала мадам.

В сердцах стянув через голову очередную нательную «перчатку», делающую меня похожей на полузадушенную сельдь из банки, да еще и, судя по цвету, вывернутую наизнанку, я с размаху уселась на пуфик внутри примерочной.

В задницу его «миллион долларов»! Вообще сейчас никуда не пойду. Или надену свое, родное… Хоть не буду бояться что-нибудь порвать или испортить…

«После вечеринки поедем ко мне…» - заманчиво пропел в голове некто, мечтающий о том, чтобы сегодняшняя ночь закончилась множественными оргазмами, а не одиноким вытьем в подушку. Я поморщилась в ответ на такое предательство со стороны собственной головы – или тела? – и сняла с вешалки следующее платье.

- На вот, примерь… - снисходительно предложила продавщица, протягивая через полуоткрытую занавеску что-то легкое и воздушное, серо-голубого цвета.

Я приняла вешалку и повертела ее в руках.

- А где этикетка?

Женщина усмехнулась.

– Сняла, чтобы тебе глаза не мозолила. Нельзя быть такой прижимистой – тем более, когда за тебя платят.

Я покраснела – вот в том-то и дело, что я не хочу, чтобы за меня платили. И до последнего надеялась, что смогу расплатиться за все сама, несмотря на строжайший приказ не тратить ни копейки из «своей несчастной зарплаты». Но, похоже звезды сегодня были не на моей стороне, и со скидкой не попадалось ничего достойного «миллиона долларов». Да что там – для меня даже и со скидкой в этом роскошном бутике все было по заоблачным ценам.

– Давай, одевай быстрее, – поторопила меня консультант.

– «Надевай», – вполголоса, на автомате, поправила я ее.

Надо сказать, что после нашего со Знаменским крайне познавательного ужина, я изо всех сил старалась говорить правильно – по-возможности без слэнга и местечковых выражений. Никаких тебе «закасать рукава», никаких «экспрессо», «чаво» и «одену пальто». И ведь кому сказать не поверят – валялась по вечером со словарем Даля, набиралась лексикона – на случай, если придется блеснуть красноречием. Вот сегодня, по-видимому, и придется.

– А вы не знаете, у кого там юбилей намечается? – спросила я громко, уже через завешанную штору. Виктора Алексеевича продавщица явно знала лично, и вопрос был довольно уместным.

– Не знаю… Слышала у кого-то из родственников…

Я замерла, высунув голову из горловины платья. Еще чего не хватало – семейная вечеринка. Зачем он ведет меня туда? Еще и официально… Не будет же он мне предложение делать – прыснула я себе под нос. Еще и в любви не признался, какое уж предложение… Что-то тут не так…

  Гадая в чем же дело, я отодвинула штору, вышла из примерочной и задумчиво подошла к высокому напольному зеркалу.

– Ой ё… - раздалось со стороны кассы.

Я испуганно подняла глаза… и, не удержавшись, громко ахнула – прямо в лицо своему отражению. Или не своему?

Из глубины начищенного до блеска зеркала на меня смотрела… нимфа. Обыкновенная, сказочная нимфа в платье, сотканном из предрассветной росы – две полоски шелковой материи прикрывают грудь, сужаясь к плечам и плавно переходя на спине в тонкие, перехлестывающиеся жгутики, низ под присобранным, высоким поясом ложится на бедра нежными, неровными волнами, похожими на морскую пену.

Пару минут в бутике стояло ошеломленное молчание. Потом продавщица тоскливо вздохнула и вышла из-за стойки. Подошла, еще раз оглядела меня с ног до головы.

– Эх, где мои семнадцать лет…

– Сколько стоит? – проглотив слюну, не глядя на нее, спросила я. Мне уже было все равно, я просто хотела это шелковое чудо себе.

Она покачала головой.

– Не важно. Я запишу на его счет. Для Виктора это копейки…

Я нахмурилась.

– Нет, не запишете. Я хорошо зарабатываю и куплю это платье сама. Сколько?

Мы пререкались еще несколько минут, пока она не ушла куда-то в сердцах, так и не назвав мне цену. Вернулась, держа в руках мобильник.

– На. Сама с ним ругайся.

Но поругаться со Знаменским у меня не получилось. С присущей ему безапелляционностью он заявил.

– Берешь платье или идешь развлекаться со своими сверстниками. Выбирай.

И положил трубку, гад такой.

Разумеется, после такого ультиматума размышляла я недолго. Как, в принципе, и расстраивалась. Потому что, чего уж греха таить – платье мне безумно понравилось, и каким образом я его приобрету – за свои деньги или чужие – было как-то глубоко, по-женски наплевать. А когда предприимчивая владелица бутика предложила к нему совершенно восхитительные туфли из жемчужно-серой замши, я сдалась окончательно и бесповоротно. Даже и без прически с макияжем я выглядела во всей этой экипировке так, что было ясно – девственницей я сегодня не усну. Не устоит господин Знаменский перед такой неимоверной красотой.

Уже когда хозяйка записывал себе в блокнотик цену – по снятому заранее с платья ценнику – я ненароком успела заметить, сколько эта шелковая штучка стоит. Ох, лучше бы я этого делала!

***

К общежитию сам Знаменский, к моему удивлению, не подъехал – прислал вместо себя такси, сославшись на занятость.

«Встретимся на месте», – прислал он мне сообщение, как только я, пыхтя от злости, устроилась на заднем сиденье, признавая, что такси все же непростое – машина явно класса люкс. – «Как приедешь, смело подходи ко мне – никого не стесняйся».

  Что-то во всем этом было неправильно – снова начала волноваться я. Для чего-то ему нужна была вся эта… публичность. А что насчет того факта, что мы с ним преподаватель и студентка?

Признаться, я уже запуталась – где можно афишировать наши отношения, а где – нельзя. Ведь даже если в бизнесе «можно» - в любом из тех мест, где мы с ним появляемся вместе, в том числе и на этой сегодняшней вечеринке, могут оказаться люди, пересекающиеся со Знаменским в обеих сферах – в универе и в бизнес-кругах. А если ему и на университет наплевать, если так уверен в своей «звездной» безнаказанности, зачем тогда запретил брать с собой Юльку в «Неотек»?

А затем и запретил – осенило меня вдруг. Дело не в университете, дело в Юльке. Не желает он, чтобы мы общались – ни по какому поводу и не под каким соусом. Вообще. И в принципе, учитывая историю с Ложкиным и все Юлькины страшилки про «первый раз», я прекрасно понимала, почему. А может, он подспудно связывает Юлю с Грачевой – уж что-что, а женской студенческой тусовке у него есть причины не доверять…

За размышлениями я даже не заметила, как такси выехало на скоростное шоссе. Очнулась, когда поняла, что за окнами давно уже не уличные огни, машин вокруг стало меньше, а по обе стороны дороги мелькают тяжелые лапы елей, закованных в сугроб.

– Куда мы едем? – заволновалась я.

Виктор не говорил, что вечеринка намечается за городом…

– Поселок Сосны… - лениво ответил водитель в форменной фуражке.

Значит по Рублевскому едем. Спрашивать у водителя, что там намечается, в этих Соснах, было глупо – откуда ему знать?

Чем дальше в лес, тем страшнее мысли закрадывались в мою голову. А вдруг я вовсе не к Знаменскому еду? Вдруг он, к примеру, подарил меня какому-нибудь богатому извращенцу? Или проиграл мою девственность в карты? Вот сейчас свернет машина на какую-нибудь неприметную тропу, откроются автоматические ворота… и только меня и видели. Запрут в подвале и будут насиловать, пока не пожалею, что на свет родилась. А потом убьют, расчленят и скормят своре собак…

Машина замедлила ход и свернула на неприметную, еле заметную в темноте леса тропу.

– Остановите! – внезапно севшим голосом попросила я.

Но водитель даже не услышал – так тихо получилось. А через минуту фары выхватили отползающие в сторону ворота.

– Выпустите меня! – прохрипела я, непослушными руками пытаясь открыть на ходу дверцу.

Меня снова не услышали, потому что водитель как раз отвлекся на подошедшего к машине охранника.

– Это кто тут у нас? – он заглянул внутрь через и увидел на меня, уже порядком трясущуюся.

Водитель равнодушно показал ему какую-то карточку.

– А-а-а… - охранник понимающе усмехнулся. – Младший позвал…

«Младший»?! Все, точно извращенцу какому-нибудь привезли…

Пока я ужасалась, как могла быть такой наивной дурочкой – как могла поверить, что Знаменский действительно хочет представить меня родственникам – ворота вернулись в свои пазы, и бежать стало поздно и некуда. С замирающим сердцем провожая все более и более ухоженный лесной пейзаж, я изо всех сил пыталась успокоиться, хоть как-то взять себя в руки… Но ничего не помогало – никакие доводы, никакие насмешки над собой – что все это глупости, что Виктор не мог так подло поступить со мной. Не мог отдать меня другому…

Все было слишком логично, все слишком хорошо складывалось в одну простую и страшную мозаику – мой любимый предал меня, заманил в эту роскошную чужую усадьбу, черт знает к кому, и умыл руки… Сейчас меня встретит парочка здоровенных, тренированных лбов, отведет к какому-нибудь старику с трясущимися, слюнявыми губами и прикует к кровати наручниками…

 Машина плавно остановилась, дверца слева от меня распахнулась, и я взвизгнула от страха – заслоняя собой фасад ярко освещенной усадьбы, в проеме показалась высокая, резко очерченная на свету фигура.

- А вот и она! – не обращая внимания на мой испуг, воскликнул огромный, смуглый брюнет, закутанный в тулуп. – Очень вовремя… А то наши девушки уже с ног сбились…

В глазах у меня потемнело, мир закружился с такой скоростью, что пришлось закрыть глаза… Этого не может быть – мелькнула последняя разумная мысль, и всё проглотила благословенная, слепая темнота…

– Может скорую вызвать?..

– Да не надо, уже приходит в себя…

– «Приходит»… Кретин ты, Витюш. Как есть кретин.

– Не буду спорить… Семёнова… Эй! Очнись, маленькая трусиха…

Знакомый голос зацепил мое сознание, резкий запах, ударивший в левую ноздрю, заставил громко чихнуть.

Вокруг радостно загалдели.

– Ну слава Богу!

Все еще слабая, я открыла глаза и попыталась сесть.

– Э, нет, дорогуша, не так быстро…

Внезапно я узнала и этот, второй голос – им говорил тот самый смуглый брюнет, из-за которого я и брякнулась в обморок. В ужасе я попыталась вскочить, но мне не дали, удержав в лежачем положении на чем-то мягком. Однако, глаза я все же открыла.

 Вокруг меня собралась небольшая группка людей, одним из которых был мой Виктор – сидел рядом на краю дивана, куда меня положили, прямо в куртке.

–  А ты умеешь произвести гранд-энтранс, – съязвил он, но по лицу было видно, что это все напускное – на самом деле он волнуется и расстроен. Даже немного подавлен. – Тебе лучше? Вызвать врача?

Я молча помотала головой, протянула ему руку и, с его же помощью, села. Медленно огляделась, уже начиная понимать, какая я идиотка, что так себя накрутила...

Это действительно была вечеринка – а точнее семейное торжество. До такой степени семейное, что непонятно, для чего Знаменский потребовал, чтобы я так расфуфырилась. Какие «миллион долларов»? Довольно обычно все одеты – разве что в дамы в бриллиантовых серьгах.

Кроме смуглого здоровяка, что так напугал меня в машине, и самого Виктора, вокруг собралось еще четверо – пожилой мужчина с элегантной сединой на висках, смутно похожий на Знаменского, его мать – удивленно взирающая на меня с высоты своего роста, и какая-то рыжеволосая женщина, с красивым и мягким лицом.

За спинами этой ближайшей ко мне группы были видны и другие гости, прохаживающиеся по непомерно большой и богато обставленной гостиной с бокалами шампанского в руках. Еще дальше – уже в другой комнате – я увидела накрытый стол с высокими вазами, наполненными элегантными, белыми букетами.

– Мне кажется, Виктор, тебе следует извиниться перед своей гостьей. Не предупредить ее как минимум насчет меня – это непростительный грех.

Криво усмехнувшись, здоровяк поднялся на ноги, отчего я вздрогнула и машинально придвинулась к Виктору.

– Мне много за что придется простить у нее сегодня прощения… – пробормотал тот, морщась будто от неприятных мыслей, и мотнул головой в сторону брюнета. – Это мой брат, Катюш… Артемом зовут.

Не успела я открыть рот, Знаменский потянул меня за руку, заставляя встать.

– Идем на балкон, если тебе уже лучше – подышишь воздухом перед тем, как сядем за стол. А я покурю…

– За стол? – удивленно протянула мадам Знаменская. – С какой стати прислуга должна сидеть с нами за столом? Разве ты не пригласил ее, чтобы она помогала нам на кухне?

Рыжая фыркнула, а меня будто бы с размаху ударили в челюсть. Вот тебе и гранд-энтранс. Знаменский тоже поморщился, как от зубной боли.

– Мам, я замотался, не успел сказать тебе, - он встал и потянул меня за руку. – Понимаешь, Катя… Она не прислуга. Она… скорее… наоборот.

Глаза брюнета, оказавшегося братом, расширились в понимании.

– Ишь ты… - только что не присвистнул он.

– Именно, - подтвердил Знаменский, еще крепче стискивая мою руку. – Мама, Ольга… дядя Артур… Кстати, дорогая, это у него сегодня юбилей. Позвольте вам представить... Катя Семёнова – моя девушка.

***

На мгновение мне показалось, что я сейчас снова упаду в обморок. Вообще, я, наверное, никогда в жизни столько не падала в обморок, сколько за последние пару недель.

– Как… девушка? – прошелестела мать Знаменского, растеряв вдруг весь свой апломб. – Она же совсем ребенок…

С женщиной, которую Знаменский обозначил как Ольгу, творилось что-то странное. Лицо ее приобрело сероватый оттенок, глаза сузились, ноздри затрепетали.

И тут я вспомнила – Ольга! Это же бывшая Виктора… Зачем он позвал ее? И меня?..

– Мы – на воздух… - быстро сообщил мой любовник и, не давая мне и рта раскрыть, потянул в сторону балкона, по дороге застегивая на мне куртку.

  Морозный воздух остудил меня – и очень вовремя, потому что уже чесались руки кому-нибудь из них заехать по мордасам.

– Пожалуйста… пожалуйста, скажи мне, что не привел сюда только для того, чтобы досадить бывшей жене, - сразу же, как только за нами дверь закрылась дверь, взмолилась я.

Не говоря ни слова, он притянул меня к себе за шею и поцеловал – со всей страстью, на которую только был способен, горячо и безудержно.

На несколько долгих секунд я лишилась способности думать… Стало жарко – так жарко, что захотелось стряхнуть с плеч верхнюю одежду. А еще через секунду – и все остальное…

- Только сейчас смог оценить, как ты… выглядишь… - чуть задыхаясь, объяснил он, оторвавшись от меня. – И да, я позвал тебя, чтобы досадить бывшей… Прости…

 Я возмущенно открыла было рот, но он не позволил – закрыл его еще одним требовательным поцелуем, прижимая, буквально впечатывая меня в себя, обхватив обеими руками за бедра...

Опомнившись, я отстранилась, машинально облизываясь и упираясь в его грудь ладонями – чтоб не вздумал вновь отвлекать.

– Если не объяснишься – причем так, чтобы я поняла… никакие поцелуи тебе не помогут…

Знаменский досадливо поморщился, недовольный тем, что его прервали.

– А если объяснюсь, продолжим? А то мне уже снится, как я бросаю тебя на постель и раскидываю твои ножки пошире…

 От возмущения у меня просто отнялся дар речи. Хорошо, что в этот момент из-за закрытой двери раздался громкий, явно истерический смех, и я отвлеклась – иначе на щеке у этого засранца нарисовался бы еще один след от пощечины.

  Всмотревшись в полузамерзшее стекло, я увидела, что смеется «бывшая», повиснув на локте у Артема, брата Знаменского – по всей видимости, в ответ на какую-то его скабрезную шутку. Победно улыбаясь, брат похлопывал Олю по руке и продолжал что-то нашептывать ей в ухо.

– Отлично… Уже приняла на грудь… Давай, братишка, подлей ей еще шипучки… – пробормотал над моим плечом Виктор. Я вздрогнула и обернулась. Не понимая, что происходит, перевела взгляд обратно на сцену в гостиной.

Будто услышав совет, Артем на ходу выхватил у проходящего мимо официанта бокал с пузырящейся жидкостью и предложил женщине. Та скривилась, будто борясь с внутренними демонами, а потом наплевательски махнула рукой и приняла бокал. В одно мгновение выдула его и сунула обратно своему кавалеру.

Знаменский ухмыльнулся.

– Ну, понеслось… Теперь главное, чтоб маман никуда не ушла. А то хрен поверит…

Я все еще не до конца понимала, но уже начала догадываться, что он задумал. Каким-то образом появление его новой девушки, да еще и при полном параде должно было спровоцировать Олю на что-то, что должна была увидеть мать Знаменского. Но что?

– Анекдот! – все тем же, истерически-визгливым голосом вскричала вдруг бывшая, подняв указательный палец вверх.

– Идем, подольем масла в огонь, – Знаменский отодвинул меня, открыл дверь и втянул за собой внутрь.

– Целкам-невидимкам – закрыть ушки! – объявила Оля, уже успев собрать вокруг себя небольшую толпу. Я увидела, как многие поморщились, вполголоса переговариваясь. Но женщина уже ни на что не обращала внимания – подхватила еще один бокал с подноса того же официанта, так же залпом выпила и продолжила рассказывать, постепенно, прямо на глазах превращаясь из приличной, хорошо одетой дамы в разнузданную торговку с рынка.

Сути анекдота я не уловила – и уши закрывать не пришлось. Какая-то наипошлейшая муть, закончившаяся тем, что кто-то вытер член об занавеску. Мадам Знаменская смотрела на бывшую сына с выражением откровенного ужаса на лице.

– А вот и настоящая Оля… – тихо проговорил Виктор Алексеевич мне в макушку, чем ненароком привлек к нам внимание разбушевавшейся бывшей.

– Чего ты там своей принцесске нашептываешь, а? – она уперла руки в боки, и сходство с базарной торговкой стало идеальным. – Небось, не девочка уже – с тобой-то… Чего ей стесняться?

– Оленька! Что ты такое говоришь?! – возмущенно, даже немного задыхаясь, воскликнула бывшая свекровь. – Постыдилась бы!

Ох, лучше бы она этого не говорила.

– А чего мне стыдиться?! – резко повернувшись к ней, Оля злобно оскалилась. – Я такая, какая есть. Какая и всегда была. Это ж только Витенька ваш вдруг решил, что «я изменюсь со временем»… – она помахала пальцами перед лицом, изображая кавычки. И продолжила, изменив голос на якобы мужской, – «Мне нужна девушка из интеллигентного круга общения – воспитанная, образованная…» А самому-то рот с детства с мылом не мыли…

Развернувшись, хищным, как у животного движением, она выхватила еще один бокал – уже у девушки-официантки, порядком ее напугав. Выпила так жадно, что попало не в то горло – подавилась и закашлялась.

– Я всегда знала, что Витёк даст мне в конце концов отставку… – прохрипела она, прочищая горло и будто не замечая, что в гостиной стоит уже гробовая тишина, что все собрались и слушают только ее. – А тот парнишка из клуба – это ведь только повод был… какой дурак из-за одной ошибки жену бросает? Но я все же надеялась на что-то… с вами вон цацкалась, развлекала, на шопинг возила, каргу старую… А этот… хрен… нашел себе богатенькую да чистенькую – по самым сливкам общества небось прошвырнулся… Вон какая ухоженная прынцесска. Папочка-то твой хоть знает, что ты с мужиком взрослым шляешься? А, детка?

Она пьяно икнула и вдруг резко, будто опомнившись, закрыла рот. Но было уже поздно.

– ПОШЛА ВОН! – прогремела, распрямив плечи, мать Знаменского – голосом, напомнившим мне его собственный рык – тогда, на лекции, когда выгонял Юльку с Владом из класса. – Вон из моего дома, шлюха подзаборная!!

Глава 21

После отъезда Ольги – ее, вконец упившуюся, повез домой один из водителей – в доме еще долго стояла взбудораженная суета.

Все обсуждали происшедшее, мыли несчастной кости.

Под шумок я взбежала на второй этаж дома, где не было никого, кроме пушистого серого кота, прохаживающегося по комнатам с важностью хозяина-миллионера. Проскользнула в одну из спален и с ногами забралась в огромное, мягкое кресло.

Я не плакала, хоть и понимала, что это облегчит душу. Слезы не шли. Застряли где-то на уровне груди, сжимая сердце давящим, ледяным обручем – не продохнуть, не охнуть. Я не знала, что было ужаснее – понимание того, что меня тупо использовали или то, что сказала напоследок эта жалкая пропойца. Знаменский, видите ли, ищет себе женщину из своего круга, интеллигентную и воспитанную. Если уж эта великолепная и опытная актриса, долгие годы играющая чужую роль, не смогла занять почетное положение «женщины Знаменского», куда уж мне… Она небось не из деревни глухой приехала в Москву – обычная провинциальная тетка…

Самое страшное, что Знаменский, похоже, искренне не понимал, что натворил. Сообщения так и брякали в моей сумочке. Ищет, небось. Приказывает, чтоб немедленно шла обратно, где бы я ни была. А я даже и послать его не могу – до сих пор не знаю номера…

Надо выбираться отсюда, решила я. Выбираться, причем тайно. И ни в коем случае не встречаться со Знаменским лицом к лицу – иначе не смогу, и он снова задурманит мне мозги. Увижу его и не найду в себе силы поставить на всем этом точку. Так и буду таскаться за ним, пока не даст мне пинка ради какой-нибудь очередной «прынцесски» - только в этот раз настоящей, не поддельной, в купленном на чужие деньги баснословно дорогом платье.

Мобильник брякнул еще одним сообщением, и это подсказало мне, что делать. «Убер». Я просто вызову сюда «Убер» – попрошу подъехать к воротам, тихонько выйду из какого-нибудь тайного хода, добегу до ворот... Денег у меня, правда, с собой нет, но они ведь с карты снимают, а она у меня в их приложение давно внесена...

Дверь внезапно распахнулась и в комнату кто-то заглянул. Я вжалась в кресло – оно стояло к двери спинкой, и меня не могло быть видно в темноте.

- Семёнова? – этот голос я узнала бы и во сне, даже и с теми обеспокоенными интонациями, какими он на данный момент был пропитан. – Черт, где ее носит, эту девчонку… Шило в заднице…

Я затаилась – глотая молчаливые слезы и успокаивая сердце. Вот только оно не желало успокаиваться, это сердце – колотилось в груди так бешено, что, казалось, еще пару ударов и его станет слышно... Ничего так не хотелось, как плюнуть на все, взвиться ракетой из этого долбанного кресла и повиснуть на не, моем мужчине – утонуть в его объятьях, таких родных и сильных, и никуда больше не отпускать. Да, пусть бы он снова наврал мне, и пусть бы я поверила…

Пересохшими губами я беззвучно умоляла его не уходить… включить свет в комнате, заметить меня, скрючившуюся в кресле – может даже посмеяться снова над моей «позой младенца»… а потом сказать что-нибудь типа «хватит дурить, Семёнова, пошли ужинать»…

Он постоял еще несколько секунд. Потом вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь.

Слезы тут же перестали быть молчаливыми – хлынули из глаз, сотрясая меня так, что, наверное, кресло подскакивало.

Да, это было больно, это было трудно, но я выдержала. Порвала с любимым, потому что у меня есть чувство собственного достоинства, а достоинство важнее любви.

***

 С «Убером» никаких проблем не возникло. Вызывала, даже не зная точного адреса – по приложению, определяющему расположение телефона. Получив подтверждение, выбралась потихоньку с черного хода усадьбы. По хорошо почищенной от снега дорожке обошла сад и приблизилась к будке охранника, как раз в тот момент, когда к воротам с внешней стороны подъехала машина.  С небрежным видом прошла мимо погруженного в какую-то книгу – он лишь мельком поднял голову, глянул на меня замутненным от чтения взглядом и нажал кнопку, открывая калитку. Ясное дело – он ведь здесь, чтобы не впускать посторонних, а не охранять пленников.

Водителем «Убера» оказался развязный, грубоватый мужчина лет тридцати, который сразу же, как только я села, начал ко мне подкатывать – то ли из-за того, что, как и Оля, решил, что я дочь богатых родителей, то ли я просто ему понравилась.

Мне было все равно. Даже не так – мне это было на пользу, потому как отвлекало, заставляло неприязненно передергиваться, морщиться и краснеть. Одним словом, чувствовать себя живой, понимать, что у меня остались хоть какие-то эмоции – помимо щемящей, гулкой пустоты.

Разумеется, я не исключала возможности более активных приставаний, но в отличие от того ужаса, который испытала, когда меня подвезли на люксовой машине к безликому, богатому дому, тут я не особо боялась за свою жизнь. Каждая машина зарегистрирована, каждый вызов остается в системе безналичных платежей – какое тут может быть насилие?

И все же, на всякий, как говориться, пожарный случай, я вытащила из сумочки мобильник. Делая вид, что копаюсь в настройках, поставила хорошо знакомое приложение на запись. Подумав, убрала значок работающего диктофона с экрана - мало ли, заметит.

Но водитель так ничего и не сказал – просто в какой-то момент положил руку мне на колено. Я так же молча убрала. Он положил обратно.

– Без глаза останешься, мразь! – выплюнула я – да так злобно, что сама испугалась. А уж он-то как не ожидал услышать ничего подобного от изящной, хорошо одетой барышни! Думал сейчас буду бледнеть, краснеть и лепетать «ах, перестаньте, ах что ж вы делаете!»

– Красивая, молодая, а так ругаешься… - осторожно, с опаской пожурил меня водитель, только что нагло и вольно распускавший руки.

А я поняла вдруг, что не скоро еще смогу даже и посмотреть в чью-то сторону – и неважно насколько нахрапист будет мужчина или насколько галантен. Насколько умен, красив или наоборот.

Снова больно-пребольно сжалось сердце – как представила себе, что это конец, что теперь я одна… что «нас» больше нет – потому что если бы Знаменский и намеревался попросить прощения там, в доме его матери, то теперь – когда я наплевала на него и свалила, ничего не сказав, он точно не захочет иметь со мной ничего общего. Гордость не позволит ему за мной бегать, а если я сама за ним побегу – кончится тем же, чем и кончилось для его бывшей…

Тяжелой, мутной ряской реальность легла на грудь, и я стиснула зубы, чтобы не закричать…

– Приехали, ненормальная… - пробился сквозь эту ряску голос водителя. – Вылезай.

Не глядя на него, я выкарабкалась из машины. Спотыкаясь о ступеньки – от слез глаза почти ничего не видели – взбежала ко входу в общежитие.

Какой счастье, внезапно подумалось мне, что соседки сегодня нет дома – уехала на всю ночь тусоваться к кому-то на дачу. Не нужны мне сегодня ни ее утешения, ни ее сочувствие. Тем более, что я уже начинала понимать, что утешения будут неискренними – замешанными на скрытой радости, что не все коту масленица.

Пройдя турникет, я все так же, почти ничего не видя, проковыляла на своих высоченных каблуках к лифтам – лицо все в размазанной туши, сама в дорогущем коктейльном платье под расстегнутой курткой…

– Эй, с тобой все в порядке? – кто-то остановил меня, схватив за рукав, но я отмахнулась. Пусть думают, что хотят. Мне все равно.

В лифте, чтобы увидеть кнопки, пришлось вытереть глаза, еще больше размазав искусный макияж – уже наверняка черные пятна на пол-лица, как у лемура.

Плевать. Теперь на все плевать.

По вечернему времени, в лифте никто ко мне не присоединился – ведь сегодня не только вечер, но еще и пятница… Нормальной студентке в это время суток полагается скакать в клубе, а не размазывать по лицу тушь, желая себе какой-нибудь не очень болезненной, скорой смерти…

 На ходу доставая ключи, я пыталась заставить себя думать о чем угодно, только не о том, что вот так теперь я буду жить каждый день своей жизни. Зная, что никому я не нужна, что никто меня не ждет, и никто мне не позвонит. Как не звонит уже больше часа, окончательно разочаровавшись, или забив на меня. И это молчание мобильника было красноречивее любых гневных, оскорбительных сообщений, любых звонков и любых объяснений в стиле «это не я, это ты»…

- Сволочь… - всхлипнула я, вытирая один глаз, и сунула ключ в замочную скважину.

Ключ не провернулся – дверь оказалась не заперта.

На удивление, мне и на это было наплевать. Если в квартире грабители, и меня сейчас тюкнут чем-нибудь тяжелым по башке, я буду только рада.

Зашла, вгляделась в темноту нашей общей прихожей – похоже, соседок по блоку тоже нет дома. Вот и хорошо – никто не услышит, как я вою под одеялом…

Из-под нашей с Юлькой двери, однако, пробивался слабый, желтоватый свет.

Наверное, забыла выключить торшер, неотчетливо подумала я, толкая ногой дверь. Но это был не торшер. Это был ночник – мой собственный, маленький, прикроватный ночник.

А на самой кровати, закинув ноги на изножье, а руки за голову, лежал Знаменский и задумчиво курил в открытую форточку.

***

Остановившись так резко, будто налетела на стеклянную стену, я смотрела и не могла поверить своим глазам.

– Что ты здесь делаешь? – выдавила, наконец, из себя. На большее мой мозг был не способен.

Он перевел на меня свой непроницаемый взгляд.

– А сама не хочешь ответить на этот вопрос? Представь, что я уже его задал.

– Я имела на это право… Ты… ты использовал меня… как последнюю… – глаза снова налились слезами, хотя секунду назад казалось, что я их всех выплакала.

– Я тебя семье представил… – ровным голосом ответил он, никак не отреагировав на мои жалкие всхлипывания. – Какую «последнюю»?

– Ага, чтоб бывшая напилась с горя… очень благородно…

Без лишних слов он сел, вытащил из внутреннего кармана пальто какую-то сложенную вдвое бумагу и положил на тумбочку.

– Иди посмотри… А потом решишь, стоило это того, чтобы ты немного оскорбилась или же нет.

Хлюпнув в последний раз носом, я с опаской подошла, взяла бумаги.

- Что это?

- Если развернешь, сможешь даже прочитать, - съязвил он.

Я развернула. Перед мной был какой-то документ – длинный лист, испещренный убористым, печатным текстом, поделенным на параграфы. Я поднялась к самому началу и вслух прочитала заглавие.

– «Договор купли-продажи жилой и нежилой недвижимости»… Что это?

– Посмотри, кто покупатель и кто продавец… - терпеливо направил меня он. – Чуть пониже, третья-четвертая строка…

Я посмотрела. В покупателях значилась некая «ООО Долгие лета», а продавцах… я нахмурилась – Софья Владимировна Знаменская.

– Твоя мама продает дом? И что здесь такого?

Он ухмыльнулся.

– А то, что она еще не в курсе, что продает дом. Она подпишет этот договор месяца через два, когда ей окончательно промоют мозги и убедят, что нет ничего прекраснее, чем провести последние годы жизни в Эко-поселении для пенсионеров, которое принадлежит этой же компании. Причем продаст она свой дом за цену… ну, как бы тебе сказать помягче… наверное, твое платье стоило дороже. Фактически подарит – за что они обязуются обеспечить ей безбедную, интересную и гармонирующую с природой старость.

Я все еще ничего не понимала.

– Откуда ты знаешь, что твоя мама сделает через два месяца? И причем здесь твоя бывшая жена?

Знаменский встал, выкинул бычок в форточку, туда же выдул остаток дыма.

– Считай, что я пророк. А бывшая причем? Притом, что она получает откат от этой фирмы, которая официально записана на некоего Понамарева А.С., а неофициально принадлежит ее закадычной подружке, еще со времен их бурной юности в славном городе Ростове…

– О… – я скользнула взглядом вниз, перевернула страницу. Документ был подписан одной стороной – Понамарев А.С.

– Я нанял детектива, и он обнаружил эту писульку дома у Ольги, в ее письменном столе. Готовую к подписи второй стороной. В трех экземплярах.

Так вот оно что…

– Почему нельзя было просто показать это матери?

– Потому что Ольга заслуживала публичной порки, а не отстранения по-тихому– жестко сказал он. – Я специально устроил все так, чтобы ее поведение в пьяном виде увидели все те, кто имеет отношение к моей семье и моему кругу друзей. Чтобы эта женщина навсегда пропала с моего горизонта.

Ошеломленная, я опустилась на стул. Вот что Знаменский расследовал всю эту неделю – отчего был так отвлечен и уделял мне так мало внимания… Что ж… Цель, действительно, оправдывала средства.

Только вот почему-то понимание этого не приносило мне облегчение. На душе было все так же противно и пакостно.

– Мне очень жаль, - помолчав, сказал он.

И почему-то это меня добило – ни «извини», «прости меня», а просто «очень жаль» - эдакая завуалированная констатация факта, что, если бы надо было, он сделал бы это еще раз. А еще я вспомнила, что так говорят, когда кто-то умер – на похоронах или поминках.

Это мы умерли, поняла вдруг я – именно сейчас, в эту самую секунду. Мы умерли, и ему «очень жаль».

– А мне нет, - процедила я, чуть ни трясясь от непреодолимого желания добить труп.

Знаменский резко вздернул на меня голову.

– Я сказала, что мне не жаль, - повторила я в ответ на его непонимающий взгляд. Слова отскакивали от меня, точно упругие, резиновые мячики. - Я даже рада, что ты… что вы показали, какой вы есть.

Его зрачки расширились.

– Снова «вы», значит?

Не знаю, что мне дало силы выдержать его взгляд, но я его выдержала. Не разревелась, не отвернулась, не моргнула даже.

– А что? По-моему, вы довольно четко дали мне понять, что я вам никто. Впрочем, это произошло бы в любом случае.

– Что ты несешь, Семёнова?

– А то и несу, - подбоченившись, я встала перед ним в той же позе, что и его бывшая. – Вы ведь и сами знаете, что я вам не пара. И никогда бы ей не стала. Наигрались бы вон как со своей бывшей, а потом пинка под зад…

– Она мне изменяла! – прорычал он, явно на взводе.

– А я б может тоже изменяла! – завелась в ответ я. – Вона сколько на меня желающих! Бери не хочу, таксисты и то проходу не дают!

– Таксисты? – Знаменский угрожающе сузил глаза.

– Таксисты! В самый раз мне, деревенщине – таксисты да механики, а то и сразу несколько заведу, от меня не убудет…

Болезненная гримаса перекосила его лицо. Играя желваками, он резко поднял открытой ладонью руку, размахнулся… а потом сжал руку в кулак и сильно ударил в дверь шкафа за моей головой.

Он чуть не дал мне пощечину, оторопело поняла я и даже зажмурилась на мгновение, не в состоянии поверить. Он чуть не влепил мне чертову пощечину…

– Шлюха…

Резко отстранившись, Знаменский отшвырнул с дороги стул и вышел из комнаты…

– Не уходи, не уходи… - скороговоркой зашептала я – почти беззвучно, зная, что меня не услышат. Плевать на то, что он замахнулся на меня… пусть только вернется… пусть вернется…

В прихожей громко хлопнула дверь, и я подпрыгнула от этого финального грохота.

Вот теперь точно все.

Опустившись на пол, почти с облегчением разрыдалась – как хорошо, что можно перестать играть хладнокровную суку…

– Дура, господи, какая дура… - рыдала я, закрыв лицо руками и раскачиваясь, точно в трансе.

Сквозь всхлипывания вдруг услышала, как в снова хлопнула дверь – уже не так громко – наверняка, кто-то из соседей пришел…

Сильные руки вдруг подхватили меня, дернули за подмышки, заставляя встать, вжимая в родной, любимый запах – да так сильно, что вдыхать его стало невозможно…

– Прости меня… - услышала я горячий, быстрый шепот не то в шею, не то в ухо. - Девочка моя… пожалуйста, прости…

Глава 22

Это было безумие. Настоящее, стопроцентное безумие.

Обиды, оскорбления – все потерялось где-то в прошлом, все стало пустым и неважным. Остался только он – мой мужчина. Его руки, запах, его жадные губы… А еще голос – вездесущий, бархатный, шепчущий горячие непотребности, от которых мои колени превращались в податливый кисель...

Я и заметить не успела, как мы оказались на кровати – он на мне, лихорадочными движениями пытаясь не то сорвать с меня платье, не то задрать его…

– Погоди… - между ног мне уперлась уже внушительная эрекция, и краем мозга я вдруг сообразила, что что-то неправильно. – Мы же… в общаге…

– Что?.. – тяжело дыша, он приподнялся. – Да, ты права… Так нельзя…

И снова набросился, целуя шею и стаскивая бретельку платья с плеча.

– А если войдут…

– Не войдут… Дверь захлопнулась… В квартире никого нет…

В какой-то момент все-же пришли – у соседей, через общую гостиную. Он не испугался, что теперь придется ждать, пока уснут или выйдут – лишь встал, запер дверь в комнату и подпер ее стулом. Пусть ломятся, если хотят. Вернулся, по дороге стягивая свитер вместе с рубашкой, завис надо мной на руках – красивый, как древнегреческий бог.

 – Ты похожа на чайную розу… - пробормотал, поедая взглядом мою обнажившуюся грудь. – Бледная и дрожишь…

Склонился и подышал на сосок, обдавая его воздухом и щекоча колкой щетиной.

Заскулив в нетерпении, я схватила его за волосы, прижала к себе… и сразу же получила то, что хотела – с коротким, глухим стоном Знаменский втянул в рот чувствительную горошину, всосал ее глубоко – в самый центр горячего, мокрого блаженства… Стрельнув по оголенным нервам, язык его заставил выгнуться и податься вперед – туда, куда уже направлялась большая, чуть шероховатая ладонь, настойчиво сминающая кромку колготок...

– Что «пожалуйста»? Скажи… Чего ты хочешь?

Я открыла глаза, только сейчас осознав, что о чем-то умоляю его, извиваясь и всхлипывая… Пытаясь заставить себя издавать раздельные звуки вместо стонов, попросила.

– Хочу… как тогда…

Он досадливо мотнул головой.

– Нет. Скажи, что именно.

Я покусала губу и, наконец, выдохнула.

– Хочу… кончить…

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас…

Двинув рукой вниз, он попытался пробиться через тугой капрон, чертыхнулся, слез с меня и одним быстрым движением стянул колготки вместе с трусиками – до самых колен. Вторым движением стянул их полностью, выкинул на пол и раздвинул мои освободившиеся ноги в стороны. Не отрывая глаз от того, что между ними, принялся массировать ладонями внутреннюю часть бедер, пока не оказался в сантиметре от раскрытых, сочащихся влагой складочек…

– Нет… – неожиданно вырвалось у меня. – С тобой… внутри хочу…

Он снова ругнулся и на мгновение закрыл глаза.

А потом потянул мои бедра на себя, приподнимая таз над кроватью. Раздвинул колени, подцепил их локтями и снова оперся на руки, ритмично толкаясь в меня твердым бугром под ширинкой...

– Хочешь, чтобы я трахнул тебя? Прямо здесь? На твоей кровати?..

Я кивала, наблюдая за ним из-под полузакрытых век. С каждым толчком меня уносило все дальше, все сильнее стягивало внутри в горячий, пульсирующий узел… Наслаждение подкрадывалось – обманчиво-мягкое и огромное, как облако перед грозой…

– Так? Так хочешь? Глубоко?..

– Да… так… О… о, вот так…

Но он не позволил мне дойти до пика. Отпустив мои колени, дал им упасть в обе стороны и навис надо мной, взяв мое лицо в ладонь…

 – Я так хочу тебя, что у меня болит член… но я должен спросить… потому что не смогу остановиться на полдороге… Ты уверена?

С трудом возвращаясь в реальность, я прокрутила в голове его вопрос. Нервно сглотнула слюну… и вместо ответа потянулась вниз рукой – дернула за ремень, высвобождая его из пряжки.

Плевать, что нас могут услышать, плевать, что мы не у него дома, на богатых простынях и шелковых подушках… Как угодно, где угодно… Я просто хотела стать его. «Его девочкой». По-настоящему, по-взрослому и без всяких «почти».

– Иди сюда… – сказал Виктор, поднялся на колени и расстегнул ширинку, стаскивая брюки с боксерами вниз. Подтянул меня к себе, снимая через голову мое дорогущее платье...

Освободившаяся от плена, горячая эрекция прижалась, наконец, к моему голому животу, и он застонал, глуша звуки у меня во рту. Содрогаясь, поднял обе мои руки, закинул себе за шею… жадно, требовательно ворвался в меня языком – будто имитировал другое проникновение, которое скоро произойдет... Моя грудь терлась о его, бедра сводило тягучим жаром, и я снова захныкала, требуя ласки, требуя дать мне все, и сразу, и ПРЯМО СЕЙЧАС…

– Подожди… – чуть отодвинувшись, он скользнул членом между моих ног, прижавшись верхушкой к самому входу. Я непроизвольно напряглась, вспомнив о боли. – Не бойся, я еще ничего не делаю… Просто хочу, чтобы ты привыкла… почувствовала… как это хорошо… как горячо, и как сладко…

Видно было, что он заговаривается, что ему непросто дается это «привыкание»… но он держался стойко – дразнил меня, не продвигаясь внутрь ни на миллиметр, водил тугой головкой взад и вперед по разведенным складочкам, пока я сама не начала надеваться на него, вжимаясь и задирая ногу ему на бедра…

– Такая мокрая, такая открытая и готовая… – шептал он, подхватывая меня и помогая насаживаться. – Одно мое движение… один толчок, и я внутри… чувствуешь?

– Пожалуйста… хочу… внутри… - бессвязно умоляла я, не желая сдаваться оргазму до того, как он овладеет мной.

Будто прочитав мои мысли, он легко толкнул меня, опрокидывая на кровать, но предварительно вытащив из-под моей головы подушку.

- Что?.. – Не поняв, зачем он это делает, я приподняла голову.

– Тшш… – успокоил он меня. – Я знаю, как лучше…

Подтянув мои бедра выше, он сунул под ягодицы подушку. А потом закинул обе ноги себе на плечи и навис надо мной, упершись на руки.

– Почему… так? – заволновалась я, чувствуя себя слишком раскрытой, слишком уязвимой… но не успела по-настоящему испугаться.

Пристроившись, он поцеловал меня в лодыжку и быстро, одним резким движением, толкнулся внутрь.

***

Не удержавшись, я вскрикнула.

Да, это было больно.

И нет, это даже близко не походило на весь тот ужас, что описывала Юлька. Ощущение было будто меня растянули и заполнили, но никак не разорвали на части…

– Это… еще не все… - предупредил Знаменский, тяжело дыша и нависая надо мной на руках.

Я видела, как он дрожит, как кусает изнутри щеку, и поняла, что он не полностью вошел в меня, зачем-то сдержался и не идет дальше.

– Такая узкая… – закрыв на мгновение глаза, он мотнул головой, явно стараясь взять себя в руки. – Будет совсем больно, если… сразу…

Потом подтянул мои ноги выше и еще раз пробно надавил бедрами.

– Раздвинь себя руками… сама… – приказал он. Его тело уже буквально било дрожью, капля пота стекала по виску.

Я послушалась, хоть это и звучало не очень эротично – «раздвинь руками»…

И сразу же стало легче. Настолько легче, что я выдохнула весь воздух, что держала в легких.

– Отлично… - похвалил он меня хриплым, будто севшим голосом и толкнулся снова – растягивая что-то тонкое и упругое внутри меня… Вышел и снова надавил… И так делал, пока загадочное «что-то» не лопнуло под его натиском, взрываясь новой вспышкой саднящей боли…

Я зажмурилась, пытаясь удержать слезы. Бесполезно – брызнули из глаз, будто порвалась не девственная плева, а некий внутренний шарик, полный этими самыми слезами…

И вдруг поняла, что плачу не потому, что мне больно, что боль не такая уж и сильная, чтобы из-за нее рыдать…

– Шш… Ну что ты… - отпустив мои ноги, Виктор лег на меня сверху, сцеловывая горячие слезы и прижимаясь щекой… – Хорошая моя… Ну же, не плачь… все уже позади…

Всхлипывая, я обняла его за шею и прижала к себе руками и ногами… крепко-крепко – никому не отдам!

Он вдруг резко втянул через зубы воздух.

– Не двигайся!

Я замерла.

– Не двигаюсь…

– Там внутри… ты все время сжимаешься, душишь меня…

– Тебе больно? – я вдруг испугалась.

Он издал странный, гортанный звук, похожий на смешок.

– Мне?… О нет, мне хорошо… слишком хорошо… Черт, ты опять это делаешь… пожалуйста, перестань…

Его сбитое дыхание мешалось с моим, напряженное тело застыло, вытянувшись в струну… Скосив глаза, я увидела его руку – пальцы, рвущие простыню…

И сжала мышцы снова. Сильно.

Он резко поднял голову, фокусируя на мне взгляд.

– Я сказал, не делай так больше…

 Подняв руку, я погладила его дрожащими пальцами по щеке.

– Мне уже не больно…

– Не важно… если я сорвусь, будет…

– Витя…

– Что, детка?..

– Трахни меня… пожалуйста…

– Ох, бл*ть…

С вымученным стоном он сдался – вышел почти полностью и ворвался снова - глубоким, мощным толчком, на всю длину… Я вскрикнула, захлебываясь в небывалой, непередаваемой смеси удовольствия и боли…

– Еще?

– Еще… сильно…

Он повторил… и еще раз, уже не контролируя себя – вбиваясь раз за разом в чувствительную, принимающую его влажность, сотрясая меня и кровать…

 – Так сильно? Так ты хотела? – с каждым толчком, с каждым его вопросом меня уносило все дальше, от сладкой дрожи мутился рассудок и зрачки уходили под веки…

– Да… - отвечала я, плавясь и растворяясь под ним. - О, да… так хорошо… боже, я не могу… не могу тихо…

Приподняв меня, он вдруг вытащил из-под моих бедер и кинул мне подушку.

– Не сдерживайся, малыш… Хочу знать, что заставил тебя кричать…

Каким-то чудом сообразив, для чего опять нужна подушка, я притянула ее и уткнулась в мягкий край лицом – глушить стоны и крики. А он таранил меня уже без остановки, не давая продохнуть ни секунды… все сильнее и быстрее… все глубже погружаясь в мягкую плоть…

– Ну же… я чувствую, что ты близко… давай, детка… кончи для меня…

Он приближался к финалу следом за мной, шаг в шаг… я чувствовала это по его интонациям, по тому, как судорожно он сжимал мои бедра, ударяя ими в свои… Но мне уже было все равно, я улетала в свою собственную нирвану, подгоняемая его шепотом, его приказами, его глухими, хриплыми стонами…

С очередным толчком наслаждение взорвалось, ударило в бедра безудержным, горячим фонтаном, и я впилась зубами в подушку, давя крик…

– Моя девочка… – услышала я сквозь собственное тяжелое дыхание, перед тем, как он в последний раз ворвался в меня, вышел и замер, вздрагивая и пульсируя мне на живот. – Моя маленькая… любимая девочка…

И пришлось давить уже рыдания.

Глава 23

Из общежития он вышел первым – разумеется после того, как у соседей все стихло и наступила глубокая ночь. Прихватил мою самую большую сумку с вещами, чтобы не так тяжело было тащить остальное.

Да. Мы осторожно, с оговорками, решили, что поскольку я теперь в должности «любимой девочки», будет очень неплохо, если я «временно» поживу у Знаменского.

– Заберу тебя, чтоб не дурила… – небрежно аргументировал он, не глядя мне в глаза. – А то иди знай, что ты еще натворишь, как только останешься наедине с этой твоей… Морозовой.

Сидя на кровати, он с интересом наблюдал, как я собираюсь – а собиралась я быстро, боялась, что передумает. Старалась лишнего не брать – иди знай, надолго ли у нас все это, и все равно получились две большие дорожные сумки и рюкзак с книгами.

– Наволочку не забудь, – серьезно напомнил он, – с девственной кровью.

Я выпучила на него глаза.

– Зачем?

– Как зачем?! На балконе вывешу – чтоб все видели, что я тебя невинной взял.

Определять его шутки я уже почти научилась, но тут среагировала не сразу – только когда он сам засмеялся.

– Нет, серьезно, сними наволочку – постираешь у меня. А то мало ли кто тут твое постельное белье обнюхивает…

Наконец, все было упаковано, вынесено и уложено во вместительный багажник машины Знаменского, поджидающей нас на парковке. Мы сели, и он с минуту помолчал, держа руки на руле.

– Знаешь, я никого еще вот так не увозил.

Я поежилась – перед глазами замаячил призрак бывшей.

– А как же…

– С Ольгой мы въехали в эту квартиру вместе, – объяснил он, включая зажигание. – Сразу после свадьбы… Она буквально вынудила меня ее купить…

– А ты не хотел?

Виктор поморщился, вглядываясь в темноту и выруливая с парковки.

– Я вообще-то дом хотел – в том же поселке, где половина моей семьи живет… Но Ольге такой расклад был не по нраву – она не желала жить за городом… слишком любила тусоваться... ходить на премьеры… резервировать столики в ресторанах… А там, в Соснах… иногда как занесет…

– Расскажи мне про себя, – неожиданно перебила его я. Я вдруг поняла, что совсем ничего не знаю о человеке, которого люблю так, как еще никого в жизни не любила - даже родителей. С которым только что занималась настоящим сексом и к которому фактически перебираюсь жить.

– Что тебя интересует?

– Ну… – я задумалась. Его прошлое для меня плотно ассоциировалось с бывшей женой, и мне хотелось узнать что-нибудь не имеющее к ней отношения. Но в голову лезли исключительно идиотские вопросы – навроде того, как он получился такой умный, и как заработал свой первый миллион.

Через пару минут неловкого молчания Виктор меня спас.

– Если хочешь я расскажу тебе, как приехал в Москву.

Я открыла рот.

– Ты что, не коренной москвич?!

Он хмыкнул….

– Похоже притворяюсь, да?

И мне рассказали невероятную и почти неправдоподобную историю про парнишку из зажиточной питерской семьи, которого к семнадцати годам настолько замучили кружками и дополнительными занятиями, что в один прекрасный день он сорвался, вытряхнул всю свою копилку, сел в поезд и уехал в Москву. Где у него никого не было. В самый разгар девяностых.

И настолько удачливым оказался этот парнишка, что ему посчастливилось не сгинуть в подворотнях, не замерзнуть зимой на улице, а устроиться в крупный банк – курьером.

Параллельно с основной работой, он запатентовал свой личный файрвол – один из первых, настроенных исключительно под современную банковскую систему – и почти сразу же продал его, за что получил довольно крупную по тем временам сумму.

А через год этот доморощенный гений уже служил в должности системного администратора – помог директору банка обнаружить пробой в системе безопасности компьютерных данных, в благодарность за что получил стипендию для обучения в Лондонский экономический университет. Куда он непременно поехал бы... если бы его не загребли в армию.

– А служили тогда в местах, о которых тебе лучше не знать, - будто отгоняя неприятные воспоминания, Знаменский поморщился и надолго замолчал.

А потом снова принялся рассказывать.

Отслужив положенные два года, он вернулся – растеряв все связи, растратив деньги, полученные за патент и все, что сумел заработать на бирже. Нужно было поддерживать семью, которая решила вслед за ним перебраться в Москву.

Молодому Знаменскому пришлось начинать все заново.

И он начал. А потом еще раз – когда серьезно заболел его друг и партнер по бизнесу, ради которого пришлось продать их первый совместный бизнес, чтобы оплатить тому лечение. И помочь его семье, когда ничего другое не помогло.

Учиться за границу Виктор поехал гораздо позже, чем рассчитывал – в целых двадцать шесть. Но поехал. За три года получил степень бакалавра, на которую обычно учатся пять лет, а модную и престижную степень MBA заканчивал уже заочно, вернувшись в Москву по приглашению на должность исполнительного директора «Неотека».

– Мне всегда везло… - задумчиво подытожил Знаменский. – Я как та кошка, на которых у меня жуткая аллергия. Что бы не случилось, после всех неприятностей, всегда падаю на лапы. Вот и сейчас…

Он взял меня за руку и снова замолчал.

– Я тебя люблю, - просто сказала я.

– Вот и я о том же, - неопределенно подытожил он. – Мне всегда везло.

***

Как я и ожидала, мои вещи не заняли и третьей части гардеробной Знаменского. Устроенная ради его бывшей, огромная, полупустая комната-шкаф казалась совершенно бессмысленной тратой жилого пространства.

Смущенно поглядывая на памятную тахту, я поскорее развесила свой десяток платьев и два костюма, разложила по полочкам футболки, и переоделась в свитер с джинсами. Дорогущий наряд, который с меня сняли перед тем, как лишить девственности, был повешен немного в стороне, под своим собственным пластиковым мешком – для меня это платье теперь было нечто вроде свадебного и часто таскать я его не собиралась.

Переодевшись и закончив раскладываться, я в нерешительности посмотрела на рюкзак с книгами и учебными принадлежностями – они нужны были мне в легкой доступности, и я совершенно не представляла себе, куда это все можно расставить. Не то, чтобы эта мелочь могла хоть как-то омрачить мое счастье, однако же я собиралась продолжать учебу, а не становится придатком к именитому профессору.

Вышла в спальню – огляделась. Нет, негде здесь все устроить – каждый уголок продуман с такой тщательностью, будто квартиру обставлял специально нанятый дизайнер. А хорошо, что меня не лишили девственности на кровати, которую Знаменский делил с женой, подумалось вдруг. Это было бы неправильно, хоть она уже и давно бывшая…

– Знаешь, я решил продать квартиру. Не сейчас, ближе к лету… – сообщил мне Виктор с порога, и я вздрогнула, так неожиданно он подкрался.

– Вы читаете мысли, профессор?

Он хмыкнул.

– Даже не представляешь себе, насколько хорошо. Кстати, можешь устроить свои книжки у меня в кабинете. Я там редко сижу.

Мое лицо вытянулось.

– У тебя еще и кабинет есть?

– Конечно… – он подошел ближе и обнял меня за талию. – Я же профессор.

Распаковывание книжек отложилось до утра – всю оставшуюся ночь мы занимались тем, что в высокопарных женских романах называется «утехами любви». Потом вместе принимали душ, что закончилось еще одной, ужасно развратной «утехой» – на этот раз в опасно-вертикальном положении. Повиснув на мокром и мыльном Знаменском, я уже не пыталась сдерживать себя – стонала и всхлипывала, как душе было угодно, пока он вбивал меня в кафельную стенку и шептал на ухо что-то такое, о чем и вспомнить потом было стыдно…

С Юлькой мы окончательно разбежались. С одной стороны, мне было жаль расставаться с единственной в городе подругой, а с другой, я никак не могла простить ей свинского отношения ко мне в последние пару недель. Не говоря уже о том, что благодаря ей я так долго не могла решиться на нормальный секс.

Где-то с неделю я не решалась забрать оставшиеся в комнате вещи, но в конце концов Знаменскому надоели мои постоянные мотания из центра в общагу, и обратно – то на такси, то на метро, то припахивая его самого… Улучив момент, когда я точно знала, что не пересекусь с Юлькой, я попросила Виктора подождать меня с машиной на парковке, и быстро, на одолженной в супермаркете тележке, спустила вниз оставшееся барахло. В том числе и мой любимый, но в суете последних событий немного подзабытый фикус Бенджамина.

– Это… куда? – растерянно оглядывая напольный горшок с разросшимся деревцем, Знаменский выглядел обескураженным, и я вспомнила, что живых растений у него в доме не видела. Значит, не любитель.

– Можно в кабинет, там все равно полно моих вещей… Ну, пожааалуйста… – я умоляюще сложила вместе руки. – Он ведь загнется без меня…

И подумала – какое счастье, что у меня нет котов. А то ведь он из-за кота к родной матери редко приезжает. Пришлось бы выбирать…

В общем, фикус мы не бросили.

Однако, кроме того, что каждое утро, как и прежде, начиналось с поливки разлапистого деревца с перевитыми стеблями, жизнь моя изменилась от слова совсем.

Для начала, в первый раз в жизни кто-то хотел – нет, требовал! - чтобы я «ехала домой, потому что уже поздно и скоро стемнеет». Даже если никого дома не было, даже если мой мужчина задерживался – дома Знаменский работать не любил, и, если нужно было писать статью или следить за изменениями на биржевом фонде, оставался в своем университетском кабинете до вечера. И все равно требовал, чтобы до темноты я была дома, причем ехала только на такси класса люкс (вероятно, не доверяя обычным таксистам после моего недавнего заявления что, мол, проходу не дают).

Полагаю, что некоторая доля эгоизма в этом была – он любил, чтобы я встречала его, любил уют, который могла создать в доме только женщина, хоть старался и не показывать этого слишком уж явно.

Вторая перемена заключалась именно в этом – в том, что у меня появилась некая негласная обязанность этот уют для него создавать. Даже не обязанность… должность, наравне с «любимой девочкой». Излишне говорить, что я была в восторге от своего нового амплуа.

Меня больше не заботило, что я буду выглядеть клушей в его глазах – я видела, как приятно ему наблюдать за мной, пока я готовлю нам обоим ужин, хоть когда-то грозился и близко меня к кухне не подпускать. Видела, как моментально смягчается его лицо, когда заходит в кабинет и видит меня – в просторном домашнем свитере, пытающуюся сфокусировать взгляд, расплывающийся после долгого чтения.

Да, должность была многогранна и включала в себя не только хлопоты на кухне – ему нравилось практически все, что я делаю у него дома – начиная с моих акустических выступлений в ванной, и заканчивая тем, как быстро я умела заснуть у него на плече, когда он заставлял меня смотреть его любимые «концептуальные» фильмы.

Спустя какое-то время я поняла, что «уют» для него состоит не столько в том, что я делаю, сколько во мне самой.

- Ты напоминаешь мне рысенка, которого я наконец-то усмирил и одомашнил, - сказал он мне как-то, когда мы почти уснули, задумчиво перебирая мои мокрые после душа волосы. – Царапалась, кусалась, а теперь только урчишь и потягиваешься…

Я даже обиделась.

- Очень даже могу тебя и сейчас поцарапать.

Он хмыкнул.

- Я образно говорю. Так-то ты вполне себе царапаешься…

- Как царапаюсь? Где?

Он приподнялся и показал мне свои исцарапанные лопатки. Я покраснела.

- Кстати, сходи завтра, сделай маникюр и подстригись помоднее.

- Зачем? – удивилась я.

- Затем, что я беру тебя с собой в Лондон. На технологическую конференцию.

Глава 24

– Would your daughter like a coke or some juice? (1)

– No, she’d like а champaign and she’s not my fucking daughter. (2)

Такого откровенного хамства от импозантного, хорошо одетого джентльмена стюардесса British Airlines не ожидала ну просто никак, а потому опешила, ретировалась и спустя минуту вернулась с подносом. Поджав губы, протянула нам обоим по бокалу шампанского и так же молча удалилась.

– Это твоя вина… – заметила я.

И была настолько права, что сам Знаменский не нашелся, чем на это ответить.

Решение взять меня с собой на конференцию родилось буквально за неделю до отлета - благо у меня был паспорт, а него - связи в британском визовом центре. В первом классе уже нигде не было мест, и Виктор боялся, что никто так и не отменит. А лететь экономом, стиснутой между какими-нибудь подвыпившими манагерами среднего звена, он мог позволить мне, только если я буду выглядеть совершенным подростком – чтоб никому даже и в голову не пришло ко мне подкатить. Ну, и заставил меня надеть все самые мешковатые и инфантильные шмотки, убрать волосы в две тугие «датские» косички и забыть про косметику – клятвенно обещая, что как только станет ясно, что меня не отсаживают, сам пойдет со мной в туалет и поможет влезть в мои любимые узкие джинсы. Причем последнее он обещал как-то уж очень… клятвенно.

Отсадить меня не отсадили, но и запасную одежду, перепутав, мы сунули в чемодан, который отправлялся в багаж. А потому только ленивый еще не обозвал меня «дочкой» или «ребенком». А Знаменский, конечно же, страдал.

– Хоть косы распусти… – пробормотал он, исподлобья наблюдая, как я прикладываюсь к бокалу с шампанским. – А то выглядит, будто я спаиваю малолетку.

– Ага, «распусти» – у меня после кос волосы всегда дыбом, пока не уложу…

Так и летели – он, злой «папочка» и я, непослушная дочка-переросток. Что, к счастью, ничуть не испортило моего впечатления от первого в жизни вылета «заграницу».

Первое, что меня поразило в Лондоне – это вежливость. Все, начиная от уборщиков в туалете аэропорта и заканчивая полицейским, помогающим «гостям столицы» находить дорогу к достопримечательностям, расшаркивались передо мной так будто я была особой королевских кровей, а не девочкой из села, не понимающей и половины того, что мне говорят.

– Вот это, наверное, главное различие между американцами и англичанами – заметил Знаменский, пока мы ехали в гостиницу. – Первые хамят, не переставая улыбаться, вторые – вежливые до мозга костей, а вот улыбаться категорически не умеют.

Несмотря на поглотившую все вокруг туманную сырость, Лондон был прекрасен и сразу же завоевал мое сердце.

Для аутентичности, мы взяли не лимузин, а простой «черный кэб», который Знаменский, знавший в Лондоне каждый закоулок, использовал, чтобы устроить мне неформальную экскурсию – показав город таким, какой он есть, а не стандартным набором достопримечательностей.

Переехав по мосту через Темзу, мы понаблюдали за совершенно футуристическими конструкциями плотины, вниз по реке от которой располагалось старинное здание электростанции, а еще дальше – доки с верфями, половина из которых давно стали музеями.

Вернулись в центр – постояли в пробке между колоритными двухэтажными автобусами, прошлись, оставив машину, по тихим, затуманенным улицам с таунхаусами, похожими на тот, в котором жили приемные родители Гарри Поттера.

Сделали круг по Хаммерсмиту – огромному району живописных викторианских домов, выстроенных в начале 20-го века и превращенных в начале двадцать первого в престижные квартирные дома с мансардами и вековыми дубовыми аллеями вдоль улиц… В окне каждой второй мансарды сидела кошка, и сравнивать хотелось уже не с Гарри Поттером, а со сказками Астрид Линдгрен…

Под конец, свернув куда-то в глубь маленьких, отходящих от центральных артерий улочек, мы решили окончательно высадиться – Виктор заплатил таксисту, чтобы ехал и дожидался нас у отеля вместе с багажом. Прошлись под низкой каменной аркой дома и оказались… в Китае. В настоящем Китае – с перекинутыми через пешеходный бульвар лентами красных и желтых фонариков, нежной трелью деревянных подвесок у каждого магазинчика и ресторана, и китайцами. Настоящими китайцами.

– Да уж… – растерянно оглядываясь, пробормотала я. – В Лондоне Китай-город это действительно… Китай-город.

– Это по сравнению с Московским, - уточнил Знаменский. – А так, почти в каждом большом городе такой есть.

Воспользовавшись случаем, мы засели в маленькую, совершенно аутентичную кафешку, где Знаменский попробовал научить меня есть палочками. Но, увы, спустя десять минут мучений сдался и позволил мне попросить вилку. Что не помогло – китайская еда мне совершенно не понравилась, и съела я лишь самую малость. Зато насмотрелась на всякого-нового так, что впечатлений хватит еще надолго.

Но самым главным впечатлением оставался он – мой мужчина. Единственный и совершенно неповторимый, язвительный, порой грубоватый, сыплющий шутками, которые я с первого раза не всегда и понимала… и такой красивый, что захватывало дух и сжималось сердце, до краев заполненное счастьем. Даже не так – счастье выплескивалось из меня, точно шампанское из переполненного бокала, и хотелось делиться им с первым встречным и поперечным, раздавать его задаром, всем и каждому.

Наверное, многие сочли меня в тот день за дурочку – в отличии от вежливых, но невеселых англичан, я никак не могла прекратить улыбаться, задавшись целью заставить улыбнуться мне в ответ как можно большему количеству людей...

– Поехали в гостиницу, – не то предложил, не то скомандовал вдруг Знаменский, и я обратила внимание, что он не сводит с меня глаз – и, по всей видимости, давно. Смотрит так жадно, что, кажется, еще мгновение и набросится. Посадит прямо на этот стол и…

Меня приятно передернуло от мурашек, заскакавших где-то между шеей и ухом, и я немедленно согласилась. В гостиницу, так в гостиницу.

***

Заставив улыбнуться пожилую женщину-метрдотеля – и мимоходом поняв, при взгляде на ее зубы, почему англичане так не любят улыбаться – я быстро вбежала вслед за Знаменским в крохотный лифт с решеткой.

Гостиница была старинной – либо стилизована под «старину». Номер люкс, как и полагается, располагался на последнем этаже, и включал в себя просторную гостиную, спальню и кабинет, обставленные громоздкой, но вполне сочетающейся с остальным дизайном мебелью.

Но сейчас меня волновало другое.

– Немедленно сними все это…

Наградив щедрыми чаевыми молодого носильщика, Знаменский запер за нами дверь.

Потом, несколькими нетерпеливыми движениями сорвал с меня всю «подростковую» одежду, оставив в одном белье. Не удержавшись, впечатал в стену рядом с трюмо и впился поцелуем, одновременно пытаясь расплести мои косички… Но они были слишком плотно заплетены, слишком тугими, и после нескольких, довольно болезненных дерганий за волосы, я цыкнула, вырвалась из его объятий и повернулась к зеркалу. Подняв руки, принялась распускать сложные, переплетенные между пряди…

И не сразу заметила каким шальным, дерзким огнем зажглись глаза у внезапно выросшего за моей спиной Знаменского.

– Помнишь, я обещал нагнуть тебя перед трюмо? – неожиданно низким голосом спросил он у моего отражения. А потом взял мои руки за запястья и завел их себе за голову.

***

От неожиданности я ничего не сделала, и в мгновение ока обе мои руки оказались связанными у него за шеей – моим собственным, снятым через голову лифчиком.

– У меня еще ноги свободны… – чуть задыхаясь, пригрозила я, уже понимая, какое бесстыдство он задумал.

– Не соблазняй меня связать их трусами… – парировал Знаменский. Не обращая внимания на угрозу получить пяткой в пах, отпустил мои связанные руки и подхватил снизу грудь, чуть сжимая ее и теребя соски. – Посмотри лучше, какая красота…

Я подняла глаза и тут же зажмурилась. Более развратной картины было не придумать. Хотя нет… Ласкающие меня руки спустились ниже и подцепили трусики, стягивая их на бедра. Вот теперь полный разврат.

А через секунду мне уже было наплевать на то, какой видит меня зеркало… и какой видит меня он. Забыв обо всем, я выгибалась под опытными, знающими меня руками, похныкивая и втираясь в него бедрами…

– Всегда хотел тебя… – бормотал он мне в затылок, ныряя между ног пальцами – так глубоко, что, казалось, они сейчас утонут в горячем от нетерпения бассейне. – Как только увидел в тот первый день… хотел бросить тебя на стол, ворваться в твое прекрасное тело и трахать… долго и медленно… чтобы ты кончила подо мной раз десять… чтоб кричала и плакала от удовольствия… и смотрела мне в глаза… вот как сейчас…

Я вздернула голову, открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

– О да… Именно так… – протянул Знаменский, подталкивая мою ногу вперед и ставя ее на низкий шкафчик трюмо. Другой рукой расстегнул молнию на брюках… и в ягодицы мне уперлась внушительная, готовая к действию эрекция.

– Развяжи меня… – заволновавшись, я дернулась пару раз, пытаясь освободиться – мне вдруг показалось, что в такой неудобной позе будет больно… К счастью, как всегда, мой мужчина знал, что делает – прогнув меня вперед и натянув путы импровизированных наручников до предела, легко нашел скользкое от влаги отверстие и толкнулся внутрь, одновременно притягивая меня к себе за бедра…

Прихожая огласилась стонами на два голоса…

– Смотри… – схватив меня за подбородок, Виктор заставил сфокусироваться на отражении его разгоряченного лица.

Но взгляд тянуло ниже… туда, где орудовала его рука, указательным пальцем теребя и прижимая клитор… туда, где я видела его член, входящий и выходящий из меня, точно поршень…

Это было непереносимо пошло, невероятно стыдно, и настолько возбуждающе, что одной минуты этого зрелища хватило, чтобы в бедрах все стянуло тугим, горячим спазмом, готовым прорваться, подобно истончившейся плотине…

– Смотри на меня… хочу видеть твои глаза… когда будешь кончать… смотри…

Подняв затуманенный взгляд, сквозь разметавшиеся волосы, я посмотрела – скалясь от напряжения, он мерно и тяжело вбивался в меня… подбрасывал, пихал вперед мое тело, безвольное и покорное…

И внезапно всего этого стало слишком много, слишком невыносимо и невозможно стерпеть… Напряжение внутри лопнуло, остро и горячо взорвалось, окатывая тело долгожданной разрядкой… И все время, пока длился оргазм, пока взмокшую и вздрагивающую, меня не отпускала сладкая судорога, я смотрела ему в глаза. Видела, как они внезапно расширились и потемнели, как дернулись веки, пытаясь закрыться… Но он выдержал – так же, как и я, не отрывал от меня взгляда, горячо и обильно изливаясь внутри…

***

– Куплю… таблетку… сегодня примешь… – пытаясь восстановить дыхание, с трудом проговорил Знаменский, не отпуская меня…

Я обессиленно положила ему на плечо голову.

– Зачем?

– Затем, что еще не время… – закончил он, целуя меня в макушку.

В груди зашевелилось смутное беспокойство – по ногам уже стекало его семя, без сомнения побывав там, где его в принципе не должно было быть. Но отреагировать я не успела – совершенно не к месту назойливо задребезжал мобильник.

– Что б их всех… - все еще прерывисто дыша, он высвободился, отпустил мои запястья и ответил, одной рукой подтягивая штаны. – Слушаю… Да нет, нормально все… Дышу тяжело? В спортзале… железки тягал. Погоди… – он нахмурился. – Какое, к чертям, председательство? Я же не должен был ничего вести… - помолчал, слушая. - Вот бл*… Хорошо, я что-нибудь придумаю.

Бросив телефон на трюмо, он вдруг наклонился, подхватил меня за талию и закинул себе на плечо – я даже взвизгнуть не успела. Высадил уже в ванной.

– Что… случилось? – выдохнула я, ничего не понимая.

– Отдых отменяется, – коротко бросил он, доставая из шкафа полотенце. –  Принимай душ, у нас сегодня вечером большой выход.

– Какой в-выход?

Я увидела, как у него дергается глаз, и тоже занервничала.

– Помнишь нашего вороватого друга Арсения? – я кивнула. – Он должен был председательствовать на благотворительном приеме, который устраивает «Неотек» для гостей выставки. Так вот он еще долго не будет нигде председательствовать – свалился с воспалением легких. Еще в Москве. А я – единственный, кого почтенное собрание воспримет, как его достойную замену.

– И что тут такого ужасного? – не поняла я.

– То, что от моего выступления и от того, какое мы с тобой лично произведем впечатление на иностранных инвесторов, зависит судьба фирмы, к которой я испытываю весьма теплые и трепетные чувства.

Так. Я села на край ванны.

– То есть ты… и я… мы…

Знаменский дергано кивнул.

– Будем весь вечер в центре внимания. Поэтому постарайся хоть как-то добавить себе пару лет. И расплети уже эти чертовы косички.

----------------------------------------------------------

(1) Ваша дочь будет колу или сок?

(2) Нет, она будет шампанское и она не моя гребанная дочь!

Глава 25

– Неужели нельзя сказать, что ты приехал один?

– Можно. Но я не хочу, чтобы ты провела все выходные без меня. А сам не хочу пропускать конференцию, ради которой и приехал в Лондон. Так что выхода у нас нет… Просто повтори легенду…

Я вздохнула и вперилась глазами в бумажку, на которой он общими фразами, по-английски записал, кто я такая и где работаю. Слава богу, хоть имя не поменял.

– А если меня раскусят?

Он поморщился.

– Я тебя умоляю. В светском обществе главное фасад – дальше него никто обычно не копает. Разве что журналисты, которых там не будет. А держать фасад помогает внешность – чем аппетитнее, тем твоя защита прочнее… В любом случае, у нас нет другого выхода. Я взял тебя с собой, значит соответствуй.

Делать, действительно, было нечего. Успокаивая себя тем, что все-же на данный момент мы со Знаменским вращаемся в сфере «бизнес» – где никому нет дела до того, кто с кем спит – я занялась собой.

Первым делом решила пойти в спа-салон, удобно расположенный на первом этаже гостиницы, где сдала себя в опытные руки массажистки. Хотела сделать чистку лица, но меня отговорили – мол, молодая еще, ни морщин, ни прыщей. Так что нет и причины лишний раз травить кожу химикатами. Остановились на питательной маске из натуральных продуктов и договорились, что вернусь сразу же после того, как куплю себе платье и сделаю прическу – навести марафет.

На шоппинг времени было катастрофически мало и поэтому снова пришлось ограничиться одним магазином – пусть на этот раз и большим.

В свое новое вечернее платье я влюбилась сразу же. Вот как увидела его в витрине Dover Street Market[1], куда Знаменский привез меня, строго настрого наказав уложиться в два часа, так и влюбилась. А оно влюбилось меня. Но самое главное, красное атласное платье с открытой до пояса спиной полностью отвечало заданному моей внешности запросу – выглядеть на несколько лет старше. С той же задачей должен был справиться макияж.

В соседней с салоном парикмахерской меня накрутили и начесали волосы, подняв наверх и заколов на затылке шпильками.

Не выдержав скуки, еще на середине процедуры Знаменский бросил меня, оставив под присмотром трех парикмахерш, обступивших кресло и трепавших мои волосы, как хищные гарпии, и засел с ноутбуком в кафе через улицу – готовить свою приветственную речь.

Забрал через час – уже из салона, где минут за сорок из робкой провинциалки успешно сотворили взрослую, даже немного роковую женщину, ярко накрасив и облачив в только что купленное платье. Точнее сначала отдохнул немного на тахте напротив примерочной – глотая слюни и переваривая мое преображение – а уж потом забрал.

– Надо было паранджу с собой прихватить, – злобно бормотал он, отстреливая глазами встречающихся нам на пути самцов – те двадцать метров, что нам пришлось пройти от двери салона в гостиницу, ему пришлось уложить как минимум троих.

– А что на приеме будет? – забеспокоилась я, уже жалея, что вышла из образа юной, невинной нимфы.

Он поморщился от напряжения, потом немного расслабился и успокоился.

– На приеме другие дамы будут, да и публика поприличнее. Но ты все равно держись ко мне поближе…

***

Выполнить напутствие поначалу показалось несложным.

Да и вообще, все казалось не особо сложным, особенно после подробного инструктажа, который я получила от Знаменского – пока мы ехали в Челси, где и проходила конференция. После короткой лекции на тему различий между разного рода светскими раутами, стало понятно, что сегодняшняя «тусовка» особой опасности для меня не представляет – ужина не предполагалось, подаются исключительно пальчиковые угощения, причем разносятся официантами. Так что перепутать бокалы или вилку для главного блюда с вилкой для сладкого мне не грозит. Под конец вечера планируется короткий благотворительный концерт, на который гости уже раскупили билеты, что тоже плюс – громкая музыка положит конец разговорам.

В общем, пока что самым сложным компонентом вечера, похоже, что было свободное общение в начале вечера, но и тут была для меня лазейка – после формального «смолл тока»[2], при желании, можно было легко сменить собеседников – увидел кого-то, помахал рукой и валяй, присоединяйся к новой компании.

Весь оставшийся путь я послушно пыталась отвечать на вопросы, который Виктор задавал мне по-английски, мило улыбалась и даже задавала встречные.

– Не бойся говорить с акцентом, – внушал он мне. – Не бойся ошибок и неправильных времен глаголов. Во-первых, красивой женщине в вечернем платье простят практически все… ну, кроме некорректных анекдотов про геев… Но вот это-то тебе как раз и не грозит, потому что ты вообще не осилишь никаких анекдотов… А во-вторых, сегодня модно быть богатым иммигрантом, плохо говорящим по-английски. Если что-то не поняла, неопределенно кивай и отвечай – «yeah, you’re right…» или «absolutely!» И глаза эдак в сторону – будто ты сегодня рассеяна... Ну и за интонациями следи, за выражениями лица – англичане, несмотря на чопорность, довольно экспрессивны, только нужно научиться определять их эмоции…

Роскошный банкетный холл, арендованный «Неотеком», встретил нас приглушенными огнями, ненавязчивым, живым блюзом в исполнении квартета, и темной сценой, на которой велись какие-то приготовления – то ли к приветственному докладу Знаменского, то ли к концерту.

Дамы в платьях, ничуть не хуже моего, плавали по отполированному паркетному полу, перемещаясь от одной маленькой группки в другую, их грузноватые кавалеры с одинаково плохими зубами молча и степенно раскланивались друг с другом, предоставляя своим спутницам всю инициативу в общении.

Идеальная атмосфера, чтобы спокойно влиться в общество. Казалось, если не присоединяться ни к какой компании, никто не обратит на тебя внимания и можно весь вечер провести, фланируя по роскошному помещению и делая вид, что развлекаешься...

Как же я ошибалась!

Да, поначалу, нам со Знаменским действительно позволили расслабиться и даже выпить по бокальчику бодрящей шипучки.

- Не радуйся, сейчас начнется, - предупредил меня Виктор. – И это они еще не знают, что я тут сегодня за тамаду. А когда узнают, будет совсем жарко…

Он оказался прав. Ощущение изначального покоя было, по всей видимости, частью ритуала, позволяющего гостям привыкнуть к обществу без лишнего внимания к их персонам. Но как только я немного подуспокоилась и перестала виснуть у Знаменского на локте, меня тут же «похитили».

– Ничего не бойся. Через десять минут я тебя спасу, - только и успел прошептать он мне, прежде чем Майра – жгучая брюнетка в индийском сари – закончила свой «смолл ток» и повела меня знакомиться с «еще одной русской леди, которую вот только-только где-то здесь видела».

По дороге мы пересеклись с группой, обсуждающей Болливуд и поиски «русской» были благополучно забыты – пропустить такой клондайк для демонстрации собственной эрудиции дочь индийского банкира вряд ли смогла бы.

Знаменского в это же самое время заняли разговором о политике – стоя всего в пяти метрах от него, я хмуро наблюдала, как коротко стриженная, похожая на воблу англичанка тыкала в лацкан его праздничного токсидо пальчиком и втирала ему что-то по поводу предстоящих выборов в английский парламент. Причем втирала настолько увлеченно, что с каждым горячим аргументом придвигалась, казалось, на сантиметр ближе.

– Вот ведь сучка облезлая… - пробормотала я, чувствуя, что сейчас не выдержу... подскочу к ним и… и плевать мне на «высшее общество» и на этот долбанный «Неотек»…

– Семенова?! Катя?! – ошеломленный женский голос вытряхнул меня из кровожадной фантазии, где я выдирала англичанке последние космы.

Резко обернувшись, я ахнула, не в силах сдержать изумления. Причем ахнула до неприличия громко.

В коротком черном платье с ооочень глубоким декольте, раскрыв в изумлении рот, передо мной застыла… Ритка Грачева, собственной персоной.

***

С секунду я пялилась на нее, совершенно не зная, что сказать. Да что там сказать – я и подумать-то не знала что.  Грачева, наверное, была последним человеком, которого я ожидала увидеть на светском рауте в Лондоне.

– Ты… ты что здесь делаешь?  – выдавила она, наконец, отчаянно хлопая наклеенными ресницами, будто пыталась прогнать наваждение.

– Встречный вопрос… – пробормотала я и как можно незаметнее скосила глаза в сторону Знаменского и его разгоряченной собеседницы. Если Ритка его уже видела, то без проблем догадается, что мы здесь вместе. И, вообще, вместе…

Но не прятаться же ему.

На мой «встречный вопрос» ответил невысокий, щупленький, лысоватый брюнет – подкравшись к Грачевой сзади, он по-хозяйски ущипнул ее за мягкое место.

– Ай! – вскрикнула Ритка, подскакивая и отбрасывая его руку. – Ты что, ненормальный?

Обескураженный, брюнетик на мгновение застыл в нерешительности, потом нахмурился.

– А в чем дело? Я не могу приласкать свою девушку на публике?

– Ты это называешь «приласкать»? Еще бы руку мне под юбку запустил, придурок!

Мужчина потемнел лицом и открыл было рот – явно для того, чтобы разразиться грозной тирадой – но Ритка сориентировалась и быстро схватила его под локоть, прилипая всей грудью.

– Тимурчик, познакомься, это моя университетская подруга… Катя Семенова… И она здесь потому что… – и Грачева взмахнула рукой, будто предлагая мне закончить предложение.

Я растерянно что-то замычала, чувствуя, что бледнею.

– Так, я ее с этим видел… – вспомнил вдруг «Тимурчик», охватив меня цепким, оценивающим взглядом. – Да, красавица? Ты же с генеральным от «Неотека» приехала? Или нет… не с генеральным… тому уже под восемьдесят…

– Извините… мне нужно… позвонить… – пролепетала я и сделала шаг назад, пытаясь отсрочить неминуемое. Вот ведь черт дернул Знаменского притащить меня на этот долбанный приме! Хотя сама тоже хороша… захотелось поблистать королевой, дура…

– А ты быстро нашла соотечественников, дорогая… – приветливо начал за моей спиной Знаменский и замолчал – то ли потому, что я уткнулась ему спиной в грудь, то ли потому, что он узнал в пышногрудой даме Грачеву.

На мгновение я закрыла глаза – до того жутко было наблюдать, как меняется выражение лица Ритки – с ошеломленно-остолбенелого на злобно-торжествующий.

– Здравствуйте… Виктор Алексеевич, – ухмыляясь, поприветствовала она человека, которого из мести хотела обвинить в домогательствах и на которого, похоже, что только что нашла охрененный рычаг давления.

– Здравствуй Рита, – с деланным спокойствием отозвался Знаменский, сжав мое плечо.

Грачевский кавалер недоуменно переводил взгляд с одного на другого.

– Вы знакомы?

– О, да… – процедила Ритка, скаля зубы. – Еще как… Господин Знаменский – мой преподаватель. И Катин.

Будто специально, музыка – итак негромкая – в это мгновение стихла, и все, кто хоть немного знал русский, услышал и понял компрометирующие слова.

– Это… неправда… – пролепетала я, озираясь и ловя на себе удивленные взгляды окружающих. – Мы не…

– Ну что ты дорогая… – Знаменский опомнился, обошел меня и встал рядом, покровительственно обняв за плечи.  – Мы ведь именно поэтому забрали тебя из университета и будем на следующий год пытаться пристроить в другой.

Не дав мне ответить, он поднял мое лицо к себе за подбородок и поцеловал – прямо в губы. На виду у впавшей в ступор Грачевой.

– Дааа… – с удовольствием протянул. – Как здорово, что мы додумались перевести тебя, вместо того, чтобы скрываться и жить во лжи. И теперь я – спокойно, без угрызений совести – могу сделать то, что собирался сделать уже давно. Предложить тебе…

И, прежде чем я успела произнести хоть звук, он вытащил из кармана своего пиджака маленькую, бархатную коробочку густого бордового цвета. Подняв высоко над головой, будто привлекая к предмету внимание, торжественно закончил.

– …узаконить наши отношения.

На этот раз суть происходящего поняли практически все – а кто не понял, тому быстренько перевели и объяснили. Вокруг захлопали, загомонили – по-русски, по-английски, еще на каких-то незнакомых мне языках… Ко мне подскочила Майра, вероятно решившая, что с этой минуты она моя лучшая подруга, и кинулась обнимать. Со сцены кто-то поздравлял нас в микрофон, уже узнав «мистера Знаменского» и выяснив, что именно он будет сегодня официальным представителем и спикером многомиллионной компании-хоста…

У Грачевой был такой вид, будто она не могла решить – хлопаться ей в обморок или кидаться на меня с кулаками. Лицо ее все побелело, а скулы, наоборот – покраснели и заострились. Над декольте тяжело вздымалась грудь, к которой она прижимала руку с зажатым в ней ремешком от сумочки.

– Охренеть… – прошептала она наконец, обмякая в тонких руках своего хлюпика – будто вдруг смирилась с судьбой-злодейкой.

И только после этого постепенно и как-то заторможено до меня стало доходить.

Мне только что сделали предложение.

На публике.

Мой мужчина только что предложил мне…

– Катюш, прости, что так… неромантично… Ты выйдешь за меня? – открыв коробочку, Знаменский молча ждал. Толпа тоже молчала, каждый из наблюдателей, казалось, затаил дыхание, ожидая от меня ответа.

Я подняла на него глаза, внезапно морщась – до того болезненно сжался в горле комок.

Зачем ты купил это кольцо? – хотела спросить я. Чтобы подстраховаться на случай такой вот Грачевой? Чтобы снова всех переиграть? Чтобы опять сделать меня своей марионеткой? А потом что? Получишь свои инвестиции, обезопасишь положение, а это фальшивое кольцо в помойку, да?

А я? Ведь мне и в самом деле придется теперь менять университет… Или не придется – настолько ты велик и «звезден», чтобы для университета это имело значение...

В любом случае… как мне жить, когда завтра ты скажешь мне, что все это было не по-настоящему? Что ты устроил представление, чтобы не выглядеть в глазах инвесторов распутником, растлевающим молодежь? Чтобы очаровать их ярким, запоминающимся поступком?

– Пожалуйста… – попросил он, вкладывая в это слово гораздо больше смысла, чем могли подумать окружающие.

– Да, – ответила я, улыбаясь сквозь слезы, которые все должны были принять за счастливые. – Я выйду за тебя.

***

– Шикарное кольцо… – в который раз восхитилась Майра. – Выглядит минимум на карат…

Я слабо улыбнулась. Общаться с ней было просто – английский с индийским акцентом звучит четко и ровно, да и выражалась девушка короткими, простыми фразами, будто сама только недавно выучила язык. Стараясь отвлечь себя от щемящей тоски, я старательно прислушивалась ко всему, о чем говорили вокруг. Свободное общение – хоть какая-то польза от всего этого кошмара.

Присоединившись к беседе, еще одна русская – молодая жена кого-то из гостей-англичан – громко фыркнула.

– Карат… Да тут минимум три, – и по-русски продолжила вполголоса. – Ишь, как он на тебя смотрит…

Я вздрогнула и невольно подняла глаза на Знаменского, листающего разложенную перед ним распечатку доклада. И успела заметить, прежде, чем он отвел взгляд – да, действительно, смотрит. Пристально – жестко даже. Наверняка пытается понять, не собираюсь ли я сбежать.

Нет, я не собиралась. Ни сбегать, ни бросать его. Уже знала, что это бесполезно – догонит и вернет, манипулятор чертов...

Я собиралась сделать вид, что мне все равно. Что мне плевать на это идиотское предложение, а на это фальшивое кольцо – даже если оно не фальшивое. И что уж точно я не такая дура, чтобы поверить, что меня берут замуж после трех недель сожительства.

Вот сейчас послушаю его приветственную речь, потом вместе постоим перед сценой, улыбаясь и хлопая музыкантам, которые уже в полном составе собрались в соседней комнате… а в машине сниму кольцо, протяну ему и, усмехаясь, скажу что-нибудь вроде – молодец, Виктор Алексеич! Здорово ты это придумал! А я ведь сразу и не оценила. Запаниковала даже. Что ж мне сказать-то, думаю, чтоб не обидеть? А потом дошло, что это все заранее спланированный спектакль… И снова чуть не испортила тебе всю картину – так смех из меня попер. А Грачева-то, вроде, поверила… отстанет теперь от нас…

Позже я заставлю себя забыть, что все это вообще произошло – выкину из головы и буду жить, как прежде. Жила же я как-то до того, как он сделал мне это «предложение»? И, между прочим, хорошо жила – даже и думать не думала ни о каком замужестве. Какое к черту замужество – в восемнадцать-то лет? Есть любимый мужчина, и слава богу.

– Дамы и господа! – по-русски объявил со сцены высокий, седоватый человек в темно-синем костюме. – К сожалению, по вине непредвиденных обстоятельств, действующий исполнительный директор «Неотека» не смог приехать на конференцию.

И повторил фразу по-английски – для приглашенных инвесторов. В толпе неопределенно зашушукались – кому-то новость уже сообщили, кто-то все еще удивлялся и спрашивал у соседей, что за обстоятельства.

– Однако же! – продолжил выступающий. – У меня есть для вас достойная замена! Позвольте мне пригласить на эту сцену человека, который пять долгих лет не просто возглавлял нашу фирму, но поднял ее на небывалую высоту – там, где обитают компании с мировым именем. Лучше, чем кто либо, он сможет рассказать вам про наши достижения, про наш потенциал для инвестиций и наши победы. Его собственную победу, – человек слегка поклонился в мою сторону, и все снова заулыбались, поняв о ком речь, – вы только что имели удовольствие лицезреть. Господин Знаменский, прошу на сцену...

– Значит вот для чего ты приходила тогда к нам? – прошипели вдруг за моей спиной. – Шпионить для него?

Я обернулась и машинально сделала шаг назад, чуть ни столкнувшись нос в нос с Грачевой. Тут же опомнилась и сделала приветливое лицо.

– О чем ты, Рит?

Она скривилась.

– Ой, только не надо делать вид, что ты не помнишь. Думаешь, женила этого бабника на себе, и все? Дело закрыто? А то, что он с остальными вытворял – пофиг? Все эти девочки, которых он заваливал в своем офисе…

Ярость заклокотала у меня в груди, руки так и зачесали впиться ногтями ей в лицо.

– Что ты несешь?! – глухо прорычала я в ответ. – Кого он заваливал?!

Ритка сверкнула глазами.

– А кого только не заваливал! Меня к примеру! До сих пор забыть не могу – так гадко! И психолог не помогает, говорит только время мою травму вылечит!

Меня тут же отпустило, и, если бы не моя собственная травма, я бы точно рассмеялась. А ведь она меня провоцирует – стало понятно, как только ушла злость. Хочет, чтобы я устроила скандал на пустом месте или даже набросилась на нее с кулаками.

Мило улыбнувшись, я погладила Риту по плечу.

– Слушай, я, конечно, понимаю – фантазии, и все такое… Но ты не переживай, твой мужчина тоже симпатичный. Зачем тебе Знаменский? Он ведь даже за жопу в людном месте ущипнуть не умеет.

Лицо ее перекосило так, что я на мгновение испугалась – а ну как в горло зубами вцепится! Со сцены уже доносился голос Виктора, по-английски рассказывающего о чем-то совершенно мне непонятном, но Ритке на это было наплевать – она явно хотела устроить сцену. Любой ценой.

– Ах ты тварь мелкая… – процедила она, постепенно повышая голос. – Делала вид, что «нитакая», что вся чистенькая и невинная, а сама только и думала, как бы найти себе кошелек потолще?

Моргание слайдов привлекло мое внимание, и я в некоторой растерянности оглянулась на Знаменского, вдруг осознав, что не готова к тому, чтобы стать участницей срыва его выступления. Но он пока ничего не замечал, увлеченный своей речью.

– Что крутишься? – злобно усмехнулась Грачева. – Обоссалась? Папик-то твой про тебя забыл… Самой отвечать придется.

На нас начали оборачиваться, но сцены так и не получилось. Подхватив Ритку сзади за талию, к ней подскочил ее собственный «папик».

- Ты что творишь, идиотка? – лицо Тимура горело злобой. -  Мужик и так еле выкрутился из-за твоего длинного языка! Опять все испортить норовишь? Или забыла, чем за подобное поведение расплачиваются?

Рита побагровела, стрельнув в меня взглядом.

- Тимур, не здесь…

Но этого рассерженного гнома уже было не остановить.

- А знаешь, что, дорогая… - он облизнулся и прижал Ритку плотнее. – Твое непослушание крайне своевременно. Я как раз одну штучку для тебя приобрел и ооочень хотел бы опробовать…

- Тимур!

Он засмеялся.

- Ну хорошо-хорошо… потом расскажу. А знаешь, давненько мы ночной клуб не заказывали. Пойду, предложу Знаменскому – может, и не против будет отметить помолвку в теплой компании… после того, как тут все закончится… А может, и пару инвесторов прихватим. Как раз впечатление после твоих придурей сгладится…

Ритка возмущенно замотала головой.

- Ни в коем случае! Не хочу я ничего с ними отмечать! Не хочу!

Но Тимур уже не слушал, оглядываясь. Я тоже оглянулась – Знаменский закончил говорить и спускался по небольшой лесенки вниз, разыскивая меня глазами.

Отпустив Ритку, ее кавалер – хотя, после всего, что он тут наговорил, ему скорее подходило слово «хозяин» - пошел ему наперерез. Остановил, что-то тихо сказал на ухо, жестикулируя. Виктор кинул на меня вопросительный взгляд и пожал плечами – почему бы и нет...

– Если поедешь с нами – я тебя порву, сука… - ровным голосом произнесла Рита.

Меня передернуло. Медленно повернувшись к ней, я заставила себя буквально расплыться в своей самой лучезарной улыбке.

– Ни за что бы не поехала. Отговорила бы Знаменского за пять секунд и с удовольствием отправилась бы с ним в гостиницу. Но после твоего учтивого предупреждения… готовься к вечеру в «теплой компании», дорогая.

--------------------------------------------------------------------------------

[1] Dover Street Market – шестиэтажный элитный мультибрендовый универмаг, расположенный в самом центре гламурного района Mayfair.

[2] Small talk – легкая, необязательная беседа ни о чем.

Глава 26

Вечеринка почти сорвалась. Из пяти облюбованных Тимуром ночных клубов ни один не был свободен для резервации – а зарезервировать его было необходимо в виду многотысячных драгоценностей и часов, которыми были обвешаны представители технологической элиты.

Я уже готова была пожалеть Ритку и уговорить Знаменского отказаться от приглашения – тем более, что настроение у меня у самой было, как говорят, не айс.

Но удача в конце концов улыбнулась Грачевскому «папику», и ему удалось закрыть, пусть не все помещение клуба, но целый его зал – причем зал, судя по слухам, лучший.

– Ну что, по коням? – пригласил он – в качестве ответного жеста Знаменский заказал транспорт, и три лимузина подкатили к дверям банкетного холла почти одновременно.

Приглашенных на «афтерпати»[1] я насчитала около пятидесяти человек – русские, англичане, еще какие-то непонятные – все относительно молодые, не старше Виктора… и у всех совсем уж молодые женщины – не старше двадцати пяти. Была и та русская, что «пририсовала» два лишних карата к моему кольцу, а также зачем-то все игравшие на концерте музыканты – впрочем, я догадывалась зачем. Бутылки три водки, и электронной музыки мужчинам будет мало.

– Катюша… – позвал меня Знаменский.

– Едет с нами… – закончила за меня ценительница бриллиантов – Жанна, как она представилась чуть позднее. И потянула меня в машину, куда, действительно, уселись почти все приглашенные на вечеринку дамы.

Прояснение ситуации с фальшивым предложением замужества снова откладывалось – и, как ни странно, я вдруг испытала облегчение. Несмотря на голос разума, в груди все еще теплилась надежда – а вдруг, черт возьми, вдруг это не был спектакль…

– Идиотка! – себе под нос ругнулась я, усаживаясь в машину.

И увидела, как на меня с подозрением уставилась Грачева, сидящая напротив. Дважды идиотка! – тут же обругала я себя. Мало того, что витаю в облаках, так еще и подставилась. И Знаменского подставила, который с таким искусством сплел всю эту интригу.

Подняв к глазам кольцо, я принялась рассматривать его с таким счастьем и удовольствием, на могла быть способна только недавно обрученная.

За любованием и разговорами, мы подъехали к красивому, в четыре этажа зданию в самом центре Мэйфэр. Фасад был оформлен в колониальном стиле – на столбах широкий балкон по всему периметру, из приоткрытых дверей несутся ритмы клубной музыки, веселые голоса и смех.

Клуб «Пайпер», как успела рассказать мне Жанна, за последние годы стал излюбленным местом для развлечения богатых знаменитостей – в его коридорах спокойно можно было встретить какую-нибудь Эмму Уотсон или Кристину Агилеру, колесящую по Европе с гастролями. Однако, сегодня меня интересовала исключительно моя собственная «знаменитость».

Друг за дружкой, с помощью двух встречающих, мы выбрались из машины на красную дорожку перед входом.

– Надо поговорить.

Я невольно дернулась и обернулась. За спиной стоял Знаменский.

– О чем?

Вопрос задан был в самой нейтральной форме, на какую только была способна. Пусть не думает, что я хоть на йоту взволнована.

– Обо всем, – лаконично объяснил он, подставляя кольцом руку.

– Я все уже поняла… – поспешила вставить я, цепляясь за него и подхватывая платье, чтоб не волочилось по ступенькам. – Не надо мне ничего объяснять…

Желание как можно скорее дать любимому понять, что я реалистка, стало почти невыносимым. Как и нежелание услышать тому подтверждение.

Вместе с нашей развеселой компанией мы влились в темное, вспыхивающие огнями фойе и почти сразу же свернули в боковой зал за высокими, белыми дверьми.

– Круто! – прокричала мне в ухо Жанна и показала пальцем вверх.

Я согласно кивнула, озираясь – да, крутизна имела место быть.

Для начала – зал был круглый. Идеально круглый – метров пятьдесят в диаметре или что-то около того. Черный потолок, замаскированный под живое, пестрящее кометами звездное небо, ошеломлял достоверностью иллюзии, создавая впечатление, что ты находишься на дне глубокого колодца. Укрепляли иллюзию стены, отделанные красным кирпичом, и почти зеркальный танцпол, отражающий в себе «звезды». Когда я ступила на этот пол, то поняла, что крутизна на визуальных эффектах не заканчивалась – пол вздрагивал и вибрировал у меня под ногами, будто подгонял – не стоять, мол, сюда пришла.

За исключением этого и развешанных повсюду кривых зеркал – идеальное приложение к пьяному веселью – в остальном зал был довольно традиционным. Из будки диджея грохотало техно, на небольшом возвышении вокруг танцпола в художественном беспорядке были разбросаны уютные столики и мягкие диваны. На столбах, в золоченых клетках, извивались в такт музыки знакомые мне по американским фильмам «ангелочки» - девушки в белье и прикрепленными за спиной пушистыми крылышками.

Большинство гостей сразу же кинулось к барной стойке – хоть по залу уже кружили пританцовывающие официантки в откровенных нарядах.

– Туда! – покрутив головой, Знаменский показал в сторону VIP зоны, возвышающейся над другими столиками. Перехватив меня за руку, повел по пульсирующему полу. Он явно рассчитывал уединиться в каком-нибудь тихом месте.

Плохая идея – в ВИП-секции все тряслось от басов.

Знаменский неслышно выругался и вновь принялся оглядываться. Но было поздно.

- Виктор Алексеевич! – перекрикивая грохот басов, от входа к нам неслась какая-то смутно знакомая женщина – в машине я ее не видела. Наверное, ехала с мужчинами.

Виктор Алексеевич снова выругался.

- Марьян, я… немного занят…

- Виктор Алексеевич! – орала она, не слушая и, удивительным образом, возвышаясь голосом над оглушительной музыкой. – Как хорошо, что я вас нашла! Поз-дра-вляю!! От всего нашего дружного коллектива! И Арсений Петрович уже звонил!

И тут я узнала ее. Марьяна – секретарь-администратор на ресепшене «Неотека». Значит, уже успела растрезвонить бывшим коллегам Знаменского… Интересно, как он будет потом отмазываться, когда окажется, что «помолвка» расторгнута, но мы все еще вместе.

  Марьяна кинулась обнимать его, потом меня, потом в ВИП-зону протиснулся кто-то еще… И постепенно меня оттеснили в сторону.

- Боже, как мы все за вас рады! – не умолкала Марьяна. – А может, вы к нам вернетесь по такому поводу? Вам же теперь семью содержать!

При слове «семья» у меня больно кольнуло в груди, и одновременно вспомнилось кое о чем важном. Таблетка! Ее ведь надо принять в течение двадцати четырех часов! И было бы здорово, если бы я напомнила об этом Знаменскому сама – это еще сильнее подчеркнет мою незаинтересованность в «замужестве»…

Однако, с каждой минутой к Виктору пробиться было все сложнее – его окружало уже человек пятнадцать, поздравляя и пожимая руки, совершенно, казалось, забыв о том, что в данной ситуации, игроков, вообще-то двое.

И я решила, пока суть да дело, пойти потанцевать. Дискотека, все-таки.

***

Будто нарочно, как только нога моя коснулась поверхности танцпола, бьющее в уши техно сменилось спокойным, мелодичным «хаусом». Бодрящие всполохи светомузыки ослепили меня в последний раз и рассыпались по залу мягкими, вертикальными лучами, один из которых лег прямо на мои плечи.

– Черт! – прищурившись, я глянула наверх и сдвинулась на пару метров. Но это меня не спасло – тот, кто управлял светомузыкой, расставаться со мной явно не хотел. Луч света снова нашел меня, высвечивая, словно софит.

Убегать было поздно – ко мне уже присоединилось несколько девушек, в том числе и одна из тех, что поздравляли Знаменского. Пол все еще пульсировал, заставляя подергиваться и непроизвольно двигаться в такт ритму, и я решилась – поправив телефон, спрятанный глубоко в декольте, начала танцевать. Сначала робко – просто притопывая ногой и повторяя понравившиеся движения окружающих, но музыка была слишком манящей, слишком чувственной и одновременно успокаивающей нервы, и скоро я забыла обо всем, закрыв глаза, качая бедрами и поднимая руки над головой…

– Не обидишься, если я тебя отшлепаю сегодня? – обняв меня за талию, Знаменский прижимался к моей спине… и к тому, что ниже.

Я открыла глаза, столкнувшись с парой десятков завистливых взглядов, и улыбнулась.

– Смотря чем это для меня закончится… – попыталась ответить я, для чего пришлось поднять голову к его уху. И только потом я поняла, как наша с ним парочка выглядит со стороны. Наверное, как сегодня у зеркала, только в одежде.

Знаменский, вероятно, подумал о том же, потому что быстро развернул меня к себе лицом. Обнявшись, мы продолжили танцевать так, как если бы это был совсем уж медленный танец.

«Софит» вдруг дернулся, погас и вернулся, красноватый и поблескивающий. Кто-то здорово веселился от нашей парочки. Или это сам диджей хулиганит?

Знаменский поднял голову, выгнул бровь и медленно вытянул в сторону руку. Музыка тут же перелилась в нечто очень похожее на танго, только на современный манер – будто кто-то миксовал электронную музыку с инструментальной.

Я испуганно уставилась на него. Какое, блин, танго? Я на дискотеках-то научилась танцевать, только потому что меня муштровала школьная подруга, которая занималась танцами.

– Ты справишься, – подбодрил меня мой «жених».

Ага, справлюсь. Роковая женщина в красном платье, в свете софитов – могу себе представить, какое разочарование мою публику ждет.

Я вздохнула и вложила руку в его ладонь.

– Ноги за моими, будто привязанные… раз! – скомандовал Виктор, делая первый шаг – назад. Я быстро шагнула следом, стараясь попадать в такт музыки. – И два! – подтягивая меня за собой, он опробовал еще несколько совместных движений, делая вид, что мы разогреваемся – пока не убедился, что у меня получается.

– Теперь наискосок! – вдруг тихо приказал он в какой-то момент, и я чудом поняла, что надо делать – шагнуть в противоположную от его ноги сторону, наискосок друг другу. Получилось безумно красивое па, которое я до сих пор видела только в кино – даже ножку вспомнила поднять в конце, как в кино. Все вокруг захлопали, но восхититься собой я не успела, потому что сразу после этого, Знаменский рванул меня к себе, поднимая руку высоко к лопаткам.

Я резко втянула воздух, прижатая к его сильному телу. О, да… Мне начинал нравиться этот танец.

Музыка подхлестнула нас, погнала по кругу… все быстрее и чувственнее, пока я не привыкла к движениям настолько, что перестала обращать внимание на качество исполнения и полностью отдалась на волю танца – свободного и изысканного, презрительного и страстного… И жаркого, как полуденное аргентинское солнце… и как тот, кто меня ему учил.

Мы были одни на танцполе – расступившись, гости давали будущему жениху и невесте разгуляться.

И в этот момент мне было плевать, что все не то и не так, и что никакой свадьбы не планируется, и не далее, как сегодня вечером, я приму таблетку… которая сделает меня «небеременной», если что-то там и намечалось…

Я просто любила его – моего мужчину. Такого, какой он есть. Пусть все останется, как есть… Пусть…

Дернув меня на себя в последний раз, под финальные аккорды композиции, Знаменский перегнул мое тело через свою руку, выгибая назад. И нахмурился, вглядываясь мне в лицо.

– Что уже… почему опять глаза на мокром месте?

И поднял меня, не реагируя на «бурные аплодисменты».

Я поспешно подтерла выступившие в уголке глаз слезинки – очень вовремя поймав их до того, как потекла тушь. Надо же, как меня торкнуло…

– Так просто… – я попыталась улыбнуться. – Расчувствовалась.

– Так просто… – повторил он без выражения. – А ну-ка пойдем.

И, твердо взяв меня за руку, повел прочь из зала. За нашими спинами музыка снова загрохотала басами, народ вернулся к обычным дискотечным дерганьям и подпрыгиваниям. Чувствуя, что мне понадобиться выпивка, я подхватила с подноса официанта бокал шампанского.

На пути вдруг выросла Грачева.

– Виктор Алексеевич… – неожиданно робко позвала она, не обращая на меня внимания, будто я была пустым местом. – Мне надо… с вами поговорить.

– Всем надо сегодня со мной поговорить… – буркнул он в ответ, не останавливаясь. – Позже, Грачева.

Рита осталась позади, а мы вышли в фойе. Знаменский о чем-то спросил служащего в черной футболке с эмблемой клуба, и тот показал рукой в противоположную от нашего зала сторону.

– Идем… – снова потянул он меня за собой.

Просочившись сквозь еще одно помещение с грохочущей музыкой и дрыгающимися телами, мы вышли наконец, на балкон. Тот самый длинный, огибающий здание балкон, который я и видела с улицы.

Знаменский повертел головой вправо-влево и решительно направился к единственному свободному от людей отрезку – между двумя широко распахнутыми дверьми в залы.

– В общем… – начал он, сжав пальцами переносицу. – Извини, что так получилось… Я не хотел…

– Не-нет! Я все понимаю… понимаю, что ты… что все это… – я беспомощно заморгала, не зная, как выразить то, что хотела сказать.

Он кивнул.

– Я рад, что ты не обиделась.

Я поморгала еще немного – уже борясь со слезами. Виктор заметил.

– Что? Совсем нехорошо получилось?

В отчаянии замотав головой, я схватила его за руку.

– Да нет, что ты, все нормально… Гормоны наверное…

– Слушай, если хочешь, я…

– Кстати о гомонах! – перебив его, вспомнила я – весьма кстати, потом что рыдания уже стояли в горле. – Ты не забыл про таблетку?

– Не забыл… – медленно проговорил он, доставая что-то из внутреннего кармана пиджака – тем же жестом, что доставал недавно кольцо. – Но знаешь… я подумал, может… и так пронесет…

– Нет-нет-нет! Ни в коем случае! Мы не можем так рисковать! – истерически запричитала я, выхватывая у него из рук маленькую, белую коробочку.

И уронила ее на пол балкона. Присела на корточки, чтобы поднять… и тут не выдержала. Разрыдалась прямо там, скрючившись и обняв руками колени.

– О, господи… – вздохнув, Знаменский присел рядом. – Никогда бы не подумал, что ты такая ранимая душа. Ну, хочешь все повторим в более романтической обстановке… Я снова подарю тебе кольцо, а ты сделаешь вид, что удивилась, восхитилась, и бросишься мне на шею. Хочешь, могу даже другое подарить… Хотя это довольно дорогое, и назад его не примут.

Что-то дзынькнуло в моем мозгу – тонко и звонкое, как струна.

 Я подняла голову.

– Что?

– Что «что»? – нахмурился Знаменский. – Какую именно часть ты не поняла?

Медленно, хватаясь за перила балкона, я встала.

– Зачем ты хочешь… все повторить?

Он тоже поднялся на ноги.

– Затем, что мне легче повторить, чем выслушивать всю свою оставшуюся жизнь, как неромантично я сделал тебе предложение.

«Предложение», «предложение»… - кружась, завертелось в голове, перемешивая мысли и чувства, взбивая их в густую, пенистую кашу.

Стоп.

– Так ты… на самом деле сделал мне предложение? – прошептала я, внезапно осознав невероятное.

Он уставился на меня так, будто у меня выросли рога. Потом протянул руку и потрогал мой лоб.

– С тобой все в порядке, милая? Температуры вроде нет…

Я прикусила губу, осознав еще кое-что – как только он поймет, как плохо я могла о нем подумать, будет скандал.

– Ох, дура… – прошептал вдруг он, и я зажмурилась.

Начинается.

– Пойду-ка я… погуляю где-нибудь… – растерянно сказал он, отвернулся и пошел в сторону одной из дверей.

– А что я должна была подумать?! – закричала я ему вслед, пугая людей.

Он вернулся – с горящими от злости глазами.

– Все, что угодно, только не то, что я делаю тебе фиктивное предложение, чтобы впечатлить инвесторов! Что я тебе сделал, чтобы ты была обо мне такого низкого мнения?

– Спроси лучше, чего ты не сделал?!

– И чего же я не сделал?! Кроме того, что просыпаюсь с тобой каждое утро в одной постели, живу тобой, дышу тобой и хочу, чтобы ты была только моей и ничьей больше?

Я захлебнулась слезами – уже не понимая от счастья или от обиды.

– Вот этого! Ты никогда! Не говорил мне! Этого!

Наступила неожиданная тишина – музыка не в счет.

– Наверное, ты права… – медленно, после долго паузы, проговорил Знаменский. – Но знаешь… Мне трудно дается… точная формулировка. Давай, я лучше сделаю кое-что. Вместо болтовни.

И, забрав у меня бокал, он, не глядя, вылил его содержимое за балкон.

Потом отставил бокал в сторону и забрал коробочку с таблеткой. Повертел в руках, разглядывая, будто пытался прочитать инструкции. И, так же, не глядя, выкинул за перила балкона.

---------------------------------------------------------------------

[1] Афтерпарти - Вечеринка после вечеринки

Глава 27

Всю оставшуюся вечеринку я ходила, как в тумане – будто пьяная, хоть и не пила больше ничего. Вернулись мы с балкона, держась за руки, еле сдерживаясь, чтоб не наброситься друг на друга. Танцевали так, что мне пришлось снять туфли, хоть они и были достаточно удобные.

Потом, когда устали, забрались за самый дальний столик и целовались – пока не поняли, что нужно немедленно ехать домой.

– В туалет бы сбегать… перед тем, как такси возьмем… – отклеившись от Знаменского, выдохнула я.

И покраснела – не от того, что стеснялась туалета, а от того, как это прозвучало – будто я волнуюсь, что не дотерплю. Прям как беременная, которая бегает по-маленькому каждые полчаса.

Знаменский довольно хмыкнул, тоже уловив коннотацию.

О нет, я не была настолько наивной, чтобы думать, что могла забеременеть от первого же незащищенного полового акта – причем акта в вертикальном положении, после которого сразу побежала в душ.

И тем ни менее принятое на балконе решение висело в воздухе, создавая вокруг нас ореол странной, немного неловкой нежности. Будто меня лишили девственности во второй раз.

Стараясь унять румянец, я вылезла из-за столика и пошла в направлении, обозначенном на подсвеченном указателе на стене.

Пробираясь сквозь уже порядочную толпу танцующих – присоединились приглашенные на вечеринку музыканты – обратила внимание, что давно не видела Грачеву и ее Тимурчика. Не то, чтобы я по ним соскучилась, но это показалось мне странным, учитывая то, что Тимур, можно сказать, и был устроителем веселья. Тут же вспомнилось, что Ритка хотела о чем-то со Знаменским поговорить.

– Ты в туалет? – остановила меня раскрасневшаяся, запыхавшаяся Жанна. – Я с тобой схожу…

Я не возражала. По дороге к нам прицепилось еще несколько, что было уже большим перебором – женщины, конечно же, ходят в туалет по двое, но впятером… это как-то… не комильфо.

Веселой гурьбой мы вывалились в коридор, ведущий в туалеты, и там меня сразу же опередили, заняв все имеющиеся кабинки. Хоть бы статус «невесты» уважили, бессовестные! Жанна и та пролезла вперед меня.

– Нахалки! – вслух возмутилась я, но была слишком счастлива, чтобы всерьез расстраиваться по этому поводу.

Разве что Знаменский там ждет, один. Остывает помаленьку... А я, между прочим, еще в такси с ним позажиматься хотела – пока он горячий да бесконтрольный.

В туалет было не пробиться как минимум еще минут десять, и я решила пройтись по коридору вперед – слышала, что в Европе, в общественных местах, помимо мужских и женских, любят устраивать всякие общие туалеты – семейные, например, для тех, кто с детьми противоположного пола. Тут же поняла, какая это глупость – искать семейный туалет в ночном клубе – и хотела уже повернуть обратно и покорно встать в конец очереди.

Как вдруг услышала – чуть подальше, за дверью обычного, мужского туалета раздавались крайне странные звуки, едва различимые из-за громкой музыки.

Я подошла ближе.

Звуки усилились, и я стала различать голоса – взвизгивающий женский и мужской, что-то глухо и занудно приговаривающий. И свист – будто линейкой по столу лупят.

Уже на цыпочках я подкралась еще ближе. Замирая сердцем, прислушалась.

– Любишь кататься… – свист «линейки», – люби и саночки возить…

И снова свист. Женский голос захлебнулся рыданиями, срываясь на крик.

– Ааа! Тимурчик… все, хвааатит… я все поняла… пожалуйста… мне же больно…

У меня внутри все будто выморозилось. Грачева. Вот дерьмо.

Всхлипы стали тихими, почти утонув в шуме ночного клуба.

– А ты как думала, детка… - мужской голос прерывался тяжелым дыханием, будто мужчина напрягался физически… или… был возбужден. – За все в жизни надо платить.

Глотая подобравшийся к горлу комок, я приблизилась к двери и попыталась ее толкнуть – но та была заперта. Даже не заперта – такое ощущение, что ее подпирало что-то изнутри.

– Ну-ка… давай вытащим твою затычечку… Отлииично… А теперь Ритусик, поднимай свою аппетитную, красную попку повыше… - прохрипел мужчина, что-то двигая, будто стулом возил по полу. – А сама нагнись пониже… О так…

Дальше до меня донеслись вполне отчетливые шлепки плоти о плоть, мужские стоны и женское болезненное мычание.

 Пошатываясь и сжимая в руках сумочку, я медленно побрела обратно по коридору. Но не успела пройти и десяти шагов, как кое-что осознала.

Какая бы Грачева не была гадина, благодаря ей любимый мужчина сделал мне сегодня предложение, а может даже и ребенка. Теперь же Грачеву трахают в задницу в мужском туалете, подперев стулом дверь. Предварительно по-настоящему, до боли отхлестав ремнем.

Сказать, что мне это не понравилось, значило ничего не сказать.

***

Всю оставшуюся конференцию Грачева вела себя настолько отвратительно, что убила во мне всякое желание пожалеть ее и, быть может, как-то помочь. Она сверлила меня ненавидящим взглядом, рассказывала про меня гадости и, владея английским на уровне, до которого мне было еще пилить и пилить, выставляла дурой при каждом удобном случае.

В конце концов мне это надоело, и в последний день конференции я решила остаться в гостинице. Все равно кто-то должен был собрать вещи перед завтрашним вылетом домой. Да и насладиться прекрасным номером не мешало – вон, джакузи до сих пор не опробовано.

Нехотя, Знаменский согласился оставить меня, и я провела свой последний день в Лондоне валяясь в ванне и названивая всем своим родственникам подряд. Сообщала о своей помолвке, выслушивала не особо горячие поздравления, и под конец пришла к выводу, что, кажется, мне не поверили.

 – И квартира у него в Москве, и дом собирается купить… да еще и преподаватель, от которого все в универе прям тащатся. Катюха, тебе просто сказочно повезло… – язвила мать, и я слышала, как за ее спиной тихо заливается со смеху младший брат, Сашка.

Я не стала сердиться. Посмотрим, что они скажут, когда я пришлю им приглашение на свадьбу.

Знаменский тоже отзвонился родным – торопясь укрепить мою веру в то, что наша помолвка самая что ни на есть настоящая. Хоть я ему еще тогда, на балконе поверила – не станет мужчина пренебрегать противозачаточным, если не готов к женитьбе.

Мои новые родственники отреагировали на новость по-разному.

От Артема минут десять, кроме как «офигеть» и «ну ты даешь, братан» было ничего не добиться. Причем, мы до конца так и не поняли, рад он нашему решению или нет.

Маман пропыхтела в телефон нечто недовольно-возмущенное, потом потребовала «к трубочке» меня. Знаменский уже готов был грубо отказать, но я, поддавшись внезапному импульсу, выхватила у него из рук мобильник.

Минут десять меня пытали – выспрашивали все, начиная от моих планов на будущее и заканчивая здоровьем с родословной. Я рассказала все честно, утаив разве что алкоголизм – все-таки мать начала пить уже после моего рождения, так что если на ком и отразится, то на брате, но никак ни на моем потомстве. Потом пришлось уйти в другую комнату – иначе от следующих вопросов мой жених бы точно взбесился и снова разругался с матерью.

– И как у вас так получилось, а? – ехидно допытывалась мадам Знаменская. – Он ведь еще под Новый Год тебя знать не знал, ведать не ведовал... А тут хлоп! И замуж.

– Приворожила я его… … – вздохнула я. – Вот прям на лекции и приворожила… Потом еще и в кабинет повадилась шастать – то помочь по предмету надо, то перезачет, то еще что… А на десятый раз ваш сын мне и говорит – выходи-ка за меня замуж, Семёнова – все равно ты у меня перед глазами мелькаешь… Хоть какая-то польза от тебя будет.

Вдруг вспомнив про секту, в которую мадам Знаменская, по своей наивности и доверчивости чуть не угодила, я в ужасе замолчала. Если она верит в инопланетян и гипноз по телевизору, то про привороты с ней шутить точно нельзя.

После почти минутной паузы на том конце связи надменно хмыкнули.

– А хорошему ты у моего сына ничему не могла научиться? От его идиотского сарказма не знаешь, куда деваться, теперь еще ты ему будешь подвякивать... – она еще немного помолчала и добавила. – Но оладьи мне твои понравились. Дашь моей кухарке рецепт, и я позволю Виктору совершить эту глупую ошибку. Однако, учти, девочка – я сама составлю ваш брачный договор!

В общем, с родственниками мы более-менее разобрались, свадьбу наметили на конец июля.

Оставалось одно – университет.

Нет, не деканат с ректором – это Виктор возьмет на себя, сделав все от него зависящее, чтобы ни мне, ни ему не пришлось никуда уходить и ничего менять.

А вот как преподнести все это сокурсникам – так, чтобы не выглядеть в их глазах тем, кого обычно представляют, когда слышат о нищей студентке, охомутавшей богатого дядю на двадцать лет старше ее, это уже была моя задача.

И начинать решать ее нужно было прямо сейчас, пустив правильные, а не искаженные сплетнями и враками слухи.

Отряхнув руку от пены, я потянулась к мобильнику, пристроенному на кромке ванны, вздохнула и набрала сохраненный в контактах, хорошо знакомый номер.

Долгие гудки.

– Привет, Юль!

– О… какие люди… Ну, привет, дорогая!

Мои брови невольно поползли вверх. Если чего-то я и не ожидала, так это радостных интонаций в голосе своей бывшей подруги при звуках моего голоса.

Изумление, вероятно, отразилось в наступившей после приветствия паузе, потому что Морозова рассмеялась.

– Что? Удивлена, что я вообще ответила на твой звонок?

– Да, – честно призналась я.

Юлька пошуршала телефоном и вдруг, без всякого предупреждения, мне в ухо заорал Влад Гончаров.

– Здорово, принцесса!

Я дернулась и чуть не уронила в воду телефон. Перехватила его получше и поправила свою отвисшую челюсть. Девять утра. Мажор Гончаров отвечает на Юлькину мобилу в девять, блин, часов утра.

– Влад?!.. Что ты там делаешь?.. Вы что… – я в неверии покрутила головой, – вы там… вместе?

Он заржал.

– Представь себе! И до сих пор еще не убили друг друга.

Юлька забрала у него свой телефон, куда-то ушла, хлопнула дверью и зашептала.

– Семёнова… я даже не знаю, в какое место тебя поцеловать… Если бы не ты… я бы уже помирилась с этим кретином Ложкиным…

Я, как могла, постаралась справиться с изумлением, слушая ее невероятный, немного сумбурный рассказ.

Как оказалось, взаимная неприязнь моих одногруппников скрывала под собой нечто большее. После моего отъезда из общаги это «большее» тлело на медленном огне еще несколько дней, пока не вылилось в грандиозный скандал с метанием друг в друга предметов и догонялками по всему общежитию. Завершилось все, как в каком-нибудь итальянском фильме – жарким сексом на последнем этаже общаги, в бойлерной. И вот уже как неделю Юлька считалась официальной девушкой Влада Гончарова, обаятельного засранца и наследника крупной адвокатской империи.

Тут, к сожалению, мне пришлось забрать у нее факел властительницы сердца самого крутого парня в университете…

- Боже ж ты мой… – судя по звукам, в ответ на мое признание Юльке пришлось сесть. – Виктор… Алексеевич?! Наш Виктор Алексеевич?!

- А ты знаешь еще одного?

- Я нет… Но, может, ты… - Юлька выдохнула. – Погоди. Дай собраться с мыслями. Ты уверена, что не лежишь сейчас в реабилитационном центре после отравления наркотическими грибами?

Я фыркнула.

- Я лежу в ванне, Юль. В гостинице, - прокашлялась и добавила, стараясь, чтоб позвучало обыденно и не хвастливо, – в Лондоне.

- Пфф… - фыркнула в ответ Морозова. – В Лондоне она... Че там делать, в этом Лондоне? Прилетай лучше к нам в Австрию, на сноубордах кататься. Вот где фан...

- Семёнова! – снова завладел телефоном Влад. – Бросай своего папика и валяй к нам, тройничок замутим!

Юлька что-то зашептала ему на ухо, и он подавился словами.

- Кто?! Ох ты ж едрить твою… Не, Семенова, сиди лучше в Англии… Мне красный диплом еще пригодится…

- Не слушай его, Кать… - снова вклинилась Юлька. – Лучше приходи, как приедешь, в общагу – устроим тебе торжественную встречу… А то ведь никто и не поверит, если я сама расскажу…

Глава 28

В общагу по возвращению из Лондона я не пошла, но в первый же день лекций ощутила на себе повышенное внимание сокурсников. Все же, вероятно, отчасти Юльке поверили.

А если кто с ее слов и не поверил, получил тому наглядное доказательство, как только увидел меня, входящую под ручку с преподавателем в центральное фойе академического здания.

Столь шокирующее зрелище снизошло на университет неспроста. Всю дорогу из Лондона мы со Знаменским думали над тем, как именно будем вести себя в университете, и в конце концов решили, что лучшей стратегией станет, как выразился мой жених, «обыденная близость». То есть на людях мы будем вести себя как любящая, но давно притершаяся друг к другу супружеская пара, следить за которой также скучно, как за библиотекаршей Валерией Николаевной и ее мужем – университетским электриком. Тогда есть шанс, что ажиотаж вокруг нашего романа скоро утихнет, за нами перестанут следить, перестанут сочинять про нас всякие тупые байки, и дадут нам спокойно жить. Во всяком случае, со следующего года, после свадьбы, по идее должны.

– Ленивым взглядом скользишь по окружающим… – уголком рта, почти неслышно наставлял меня Знаменский, пока мы преодолевали расстояние между дверьми и лифтами. – Легкая, ничего не значащая улыбка… В нашем появлении нет ничего необычного… Мы женаты уже десять лет… и делаем это каждое утро…

Его аутотренинг помог. Несколько деревянных шагов, и я уже, пусть несколько вымученно, но улыбалась. А еще через несколько шагов мне уже хотелось смеяться – настолько ошеломленный и потрясенный вид был у всех, кто замечал нашу «сладкую парочку».

Вон Лешка Давыдов с параллельной группы роняет бутерброд, только что вытащенный из целлофана – при этом давится и кашляет кусочками колбасы на какую-то фифу со старших курсов, которая стоит в очереди к киоску… «Фифа» возмущенно взмахивает руками, пытаясь отряхнуться… и так и застывает, увидев нас со Знаменским. Вероятно, пораженная до глубины души несправедливостью распределения самцов в этом мире.

Оксанка Глушкова – бывшая соседка по этажу – внезапно теряет устойчивость и вынуждена опереться о свою сестру-близняшку, Лесю Глушкову.

Уже незнакомая мне шумная компания студентов идет нам навстречу, замолкает, обтекая со всех сторон, оборачивается, врезается друг в друга – кто-то падает, кому-то наступили на ногу… «Это что, Знаменский?» доносится до нас…

Под звуки падающих предметов, ахи и изумленный гомон мы, наконец, добрались до лифтов. И, одновременно, не сговариваясь, свернули за угол, чтобы пойти по лестнице – благо идти всего лишь на третий этаж.

В кабинет Виктора еще дома договорились не заходить, подозревая, что там, в этом уютном, изолированном от университетской жизни мирке, наше желание спрятаться и закопать голову в песок может стать невыносимым. Тем более, что кабинет располагался в административном крыле и перед тем, как в нем скрыться, пришлось бы миновать густые ряды любопытных, а местами и возмущенных коллег. А это пострашней, чем плыть по коридору под аханья студентов.

На площадке бетонной лестницы Знаменский остановился, приоткрыл форточку и подкурил сигарету.

– Назад дороги нет, – сказал мне этот мистер Очевидность.

Я выдавила из себя нервный смешок.

– Ясен пень. И оладушками их всех не задобришь.

Он вдруг посмотрел на меня с таким видом, будто открыл новый закон аэродинамики.

– Гениально, Семёнова! На студентов, конечно, не напасешься, но коллегам-то вполне можно устроить какой-нибудь сабантуй. Там же половина из них недоедает… в буквальном смысле.

Я в ужасе отстранилась.

– Ты хочешь, чтобы я напекла оладий на весь преподавательский состав?!

Он усмехнулся.

– Было бы неплохо, но тогда ты будешь стоять у плиты до самой нашей свадьбы. Нет, я предлагаю пригласить всех ко мне в кабинет. На фуршет. С тортом.

– И что это даст? – я все еще не понимала.

– Во-первых, ощущение законности происходящего. Во-вторых, трудно осуждать что-то, от чего получил удовольствие – а уж я расстараюсь доставить им всем удовольствие. Ну и, в-третьих, это даст, то же, что и спектакль с предложением руки и сердца перед инвесторами – ощущение, что никто никого не использует… Ведь, по сути, нет закона, запрещающего преподавателю иметь отношения с совершеннолетней студенткой, или, скажем, боссу с секретаршей. Есть этическая проблема, основанная на злоупотреблении служебным положением. Вышестоящий мог ведь и принудить подчиненного к сексу, шантажировать… Ну, сама понимаешь… – Знаменский вдруг остановился и заметно покраснел.

Я прикусила губу, поняв его. Ведь элемент принуждения был и в нашем «служебном» романе.

– Послушай… – начал он. Я не останавливала его, не спасала от объяснений – просто ждала. Пусть выскажется. – Я надеюсь, ты понимаешь, что я… не заставил бы тебя раздеться… если бы не чувствовал, что ты сама… не против…

Сглотнув слюну, я кивнула. Это частично оправдывало то, что произошло. Знаменский глубоко затянулся.

– Я был зол, – добавил он. Я снова кивнула. – И хотел тебя так, что мутилось в голове. Но я хочу, чтобы ты знала… я никогда не пошел бы дальше, если бы не был уверен…

Где-то этажом ниже хлопнула дверь, послышались голоса и нам пришлось отложить этот серьезный разговор на потом. Поцеловав своего мужчину в заросший подбородок – чтоб не так расстраивался – я убежала на лекцию по социологии, а он ушел на семинар, который вел у пятикурсников.

***

Мое появление в лекционном зале было похоже на мокрую мечту всех недооцененных восьмиклассниц – «и тут я такая захожу, а на меня все смотрят!»

Как бы пафосно это не прозвучало, ситуация была именно такой. И не только смотрели, но еще и шептались, хихикали, открывали рты в немом «вау», а самые смелые лезли поздравлять, и вообще «дружить». Я никогда бы не подумала, что слухи могут распространяться с такой скоростью. И никогда бы не подумала, что мечта недооцененных восьмиклассниц мне не понравится от слова совсем.

– Не нервничай ты так, – шепотом успокаивала меня Юлька, как ни в чем не бывало подсев ко мне. – Они просто тебе завидуют. Уж если мне завидовали, когда я с Владом начала встречаться…

 – Пусть завидуют, - прошептала я в ответ. - Главное, чтоб не думали, что я продажная подстилка, замутившая с преподом ради оценок.

– Ради оценок… ставят оценки. А не дарят брюлики, - она мотнула головой на мое кольцо. – Я надеюсь ты позовешь меня на свадьбу?

Я криво усмехнулась и кивнула. А про себя подумала, что позвать позову, но в лучшие подружки она ко мне больше не пролезет – нетушки.

Вообще, в первый раз в жизни я порадовалась, что у меня не так уж и много подруг – никто не выспрашивает «как он в постели», не трепет нервы рассказами о том, сколько процентов семей разводится в России, не пугает реалистичными исходами злостных мезальянсов… Никто, кроме самой Юльки, которую мне, похоже, придется научиться слушать вполуха. Потому что ей было интересно все, включая размер пениса нашего «звездного» преподавателя.

– Тут ведь, понимаешь, какое дело, Семёнова… – нагло ухмылялась она. – Не расскажешь, я буду думать, что у него маленький. Оно тебе надо?

Я отмахивалась, краснела и чуть было ни встала и пересела от нее прямо посреди лекции.

– Ну, хорошо… – примирительным тоном заявила Юлька. – Пойдем на компромисс. Я буду разводить руки в стороны, а ты моргни, когда его размер. Договорились?

– Ничего мы не договорились!

Но все было бесполезно, и ее руки поползли в стороны.

– И? Ииии? – подначивала она меня, и я невольно начала представлять то, что на лекциях представлять категорически нельзя… – Семёнова, ты меня пугаешь…

Руки все еще расходились, а вместе с ними все шире и шире открывался ее рот. На автопилоте я невольно моргнула. Юлька ахнула.

– Ни хрена ж себе…

– Ни хрена ж себе! – восхитились рядом выше, и я зарылась лицом в ладошки от стыда.

Однако, скоро мне стало не до размеров и сплетен. На перемене ко мне подошла девушка в строгом брючном костюме и передала сообщение – явиться на беседу в деканат. Прямо сейчас.

***

Шесть пар глаз пристально следили за моими руками. Да черт с ними, руками, они следили за каждым моим движением, за каждым жестом, каждой гребанной эмоцией.

Если бы я знала, что в кабинете декана меня ждет допрос с пристрастием, я бы ни за что не пошла на эту «беседу». Отмазалась бы, позвонила Знаменскому, переложила эту проблему на его широкие плечи…

Но я понятия не имела, на что иду.

Думала, что со мной и в самом деле хотят «просто поговорить». Какое там…

– А теперь, Семёнова… - опустив на нос очки, Евгения Михайловна, завкафедрой, вероятно пыталась найти на моем лице прыщик – так настойчиво вглядывалась. – Опиши, пожалуйста, в общих чертах, вашу самую первую встречу… вне учебного процесса, так сказать.

Конечно, у нас со Знаменским уже была готова легенда. Просто я не думала, что мне придется вспоминать ее так скоро.

– Ну… Виктор Алексеевич подвез меня домой – в общежитие… Тогда еще был жуткий мороз, гололед… и автобусы отменили, и я шла пешком до метро.

– Какого это было числа? – ненавязчиво спросил декан. – Если помнишь, конечно…

Гордеев, вспомнила я табличку на двери. Олег Константинович Гордеев. Видный, широкоплечий мужчина, он въедался в меня взглядом так, что дрожали руки и хотелось спрятаться под стул.

– Пятнадцатого января… – делая вид, что вспоминаю, медленно ответила я. – Кажется…

И заметила, как он делает почт незаметный жест еще одному члену дисциплинарной комиссии – молодому доценту со странной фамилией Штерн. Тот проверил что-то в своем мобильнике и кивнул – да, мол, было такое. Я тихо выдохнула – мы хорошо подготовились и дату знакомства выбрали не наугад.

Можно было, конечно, плюнуть на них всех и уйти – до того противно было это копание в личном белье, а уж тем более собственное вранье. Несколько раз в груди вскипало, и я уже начинала с вожделением посматривать на расставленные по полочкам трофеи и кубки, представляя, как метаю их в членов комиссии – в каждого по очереди.

И все же, рациональной частью мозга я понимала, что мой допрос – важная и нужная процедура, нацеленная на то, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, что меня никто ни к чему не вынуждает. Ведь не каждой студентке повезло влюбиться в преподавателя, решившего поиграть с ней в кошки-мышки.

– Вроде со всем разобрались… – декан почесал в затылке, полистал разложенные перед ним заметки. Кинул вопросительный взгляд на других членов комиссии и пожал плечами. – У меня все.

Евгения Михайловна наморщила лоб, будто вспоминая, о чем же еще хотела меня спросить, и я уже успела расслабиться, так долго она вспоминала… как вдруг вспомнила.

– Ты была лишена стипендии, Семёнова… Не напомнишь нам, за что?

Черт, черт!.. Я вся подобралась, чувствуя себя тем самым ощетинившимся рысенком, которого «подобрал» Знаменский. Этот вопрос мы с не проработали совсем – зациклились на этической проблеме с его стороны и упустили, что такую же могут найти и с моей.

– За… посещаемость… – внезапно севшим голосом выдавила я, взглядом умоляя Евгению Михайловну – переключись, пожалуйста, переключись на что-нибудь другое.

Только ей было плевать – она даже не смотрела на меня, водя мышкой по коврику, не отрывая взгляд от экрана компьютера.

– По каким предметам?

– По нескольким…

Господи, пусть у нее там что-нибудь испортится, и она не сможет меня проверить… не увидит, по какому именно предмету у меня был неуд в прошлом семестре. Иначе картина будет предельна ясна – студентка валит предмет, охмуряет преподавателя, сдает зачет, восстанавливается и отныне и навсегда получает исключительно «отлично». Тут уже не важно использовали меня или я сплю со Знаменским по согласию – запросто могут обнулить все его оценки как нечестно полученные. Тогда и перевод в другой вуз не поможет. А с Виктором что? Уволят? Он ведь только-только вошел во вкус преподавания… Статью написал для крутого издания… курировать кандидатские собирается со следующего года… весь в предвкушении, как будет третировать несчастных аспирантов…

Дверь вдруг широко распахнулась, будто ее открыли пинком.

– Кто позволил устраивать допрос моей невесте?! – прорычал, Знаменский, врываясь в кабинет.

Я выдохнула и чуть не рассмеялась от облегчения. Успел, надо же… и как вовремя! Еще пару секунд, и либо я бы сделала какую-нибудь глупость, либо эта въедливая мадам обнаружила бы компрометирующую меня информацию.

– Вы в курсе, что ей нельзя волноваться?! – продолжал тем временем возмущаться Виктор, выхватил из кармана пиджака какую-то бумажку и бросил ее на стол перед комиссией. – Посмотрите, что пишет ее психотерапевт! Да я засужу вас так, что не оставлю камня на камне от этого заведения!

Я замерла, боясь дышать. Во что он играет на этот раз?

Взяв в руки листок, Олег Константинович развернул его и закашлялся.

– Какой… суровый психотерапевт.

Кинул быстрый взгляд на свою заместительницу и передал бумажку ей.

– Марк, сходи пожалуйста, спроси у моего секретаря, принесли ли заказную почту? – пробормотала Евгения Михайловна. – Тут конфиденциальная информация…

Однако доцент непонимающе смотрел с одного члена комиссии на другого и не сдвинулся с места, пока просьбу покинуть помещение не повторили все по очереди, включая Знаменского.

Только тогда ситуация стала мне проясняться. Особенно когда, заглянув сбоку, я увидела, что к бумажке скрепкой пришпилен банковский чек.

– Я даже не знаю, что и сказать… – крякнул декан.

– Вот и не говори ничего… – Виктор уселся рядом со мной на свободный стул и небрежно обнял за плечи. – Считай это моим вкладом в развитие экономической науки…

Евгения Михайловна тоже глянула и тихо ахнула.

– Наука перед вами… в большом долгу, Виктор Алексеевич. Но… как мы это оформим?

Знаменский усмехнулся.

– Так все уже оформлено. Это пожертвование не имеет ко мне никакого отношения. Русско-французский благотворительный фонд, в котором у меня большие, хоть и негласные связи.

– И взамен ты хочешь?.. – декан откинулся в кресле и вопросительно замолчал, позволяя Виктору продолжить.

Все взгляды снова уперлись меня.

– Её, – лаконично подтвердил мой жених. – И чтоб никто ни к кому не цеплялся. Ни по каким вопросам.

С минуту декан стучал по столу пальцами, переглядывался с завкафедрой, вертел в руках чек и молчал. Наконец решился.

– Хорошо. Семёнова, пересдашь все предметы, которые брала у Виктора Алексеевича – я назначу тебе время и сам за всем прослежу. Виктор, чтоб на следующий год вы были как минимум женаты… а лучше и в самом деле… в декретном отпуске. И кстати, не забудь на свадьбу позвать…

Разговор тут же пошел в другое русло – стал легким, необязательным и, по ощущения, подходил к той самой заветной минуте, когда можно будет откланяться и попрыгать от радости за закрытыми дверьми. Потом поцеловаться и пойти по своим делам, чтобы через пару часов снова встретиться и спокойно поехать домой...

Но так не получилось.

То есть поцеловаться мы поцеловались, и даже успели каждый пойти в направлении своего лекционного зала.

А через минуту, с недоумением, переходящим в ужас, я читала документ в формате ПДФ, раскрывшийся из анонимного сообщения, поступившего на мобильник.

«Заявление о совершенном преступлении» – кричал напечатанный крупными буквами заголовок.

И ниже, более мелким, тут же поплывшим у меня перед глазами шрифтом, разъяснялось:

«Прошу зарегистрировать мое заявление и привлечь к уголовной ответственности по статье 131-й УКРФ Знаменского В.А., который 15 февраля 2018 года изнасиловал меня, нижеподписавшуюся, в извращенной форме, с причинением многочисленных телесных повреждений. Справка из медицинского центра прилагается».

Глава 29

Дальше я не читала – лишь скользнула взглядом по документу вниз. В том состоянии, в которое ввело меня это мерзопакостное «заявление», удивительно было даже и это – голова была гулкая и пустая, нервные окончания плохо передавали приказы конечностям.

Ожидаемо, под текстом, перед простенькой подписью стояли инициалы и фамилия – М. Н. Грачева.

Дрожащими руками я сунула телефон в карман и тут же вытащила его, автоматически среагировав на звонок. По злой иронии – с блокированного номера.

– Наконец-то я подловила тебя одну, – промурлыкал знакомый голос.

В один момент все встало на свои места. Это «заявление» никуда не отправлено – обыкновенный, ничем не обоснованный шантаж.

– Что это за писулька? – я попыталась сделать свой голос как можно более равнодушным, но судя по смешку, выдохнутому на том конце связи, у меня это не особенно получилось.

– Это то, что отправится прямиком в полицию, если ты не выполнишь все мои условия, – тут же ответила Грачева явной домашней заготовкой. – Или… если побежишь к своему престарелому жениху жаловаться.

Что ж ты так страстно хотела залезть моему «престарелому» в штаны?! – хотела заорать я.

– Грачева, я сейчас нажму отбой и попытаюсь забыть об этой мерзости, что ты мне сейчас прислала…

– Я?! – деланно удивилась Грачева. – Я тебе ничего не посылала. Это кто-то из твоих подпевал, я ведь многим показывала свое заявление, советовалась, как правильнее...

– Советовалась… – машинально повторила я, начиная понимать, что эта тварь задумала. Ведь ее и в самом деле грубо поимели в эту субботу, причем в «извращенной форме». Если она пошла по приезде в поликлинику и сняла следы… а может и там, в Лондоне успела снять.

– Советовалась, – довольно повторила она. – только имя не показывала. Того, кто со мной такое сотворил…

 – Что ты несешь! – все-таки заорала я, пугая проходящих мимо студентов. – Знаменский все время был либо со мной, либо на людях!

Она заржала – своим противным, визгливым смехом.

– А кто тебе поверит, «невестушка»? Ты ж заинтересованное лицо…

У меня внезапно закружилась голова – что пришлось прислониться к стене. Я поняла, откуда выросли ноги у ее дьявольского плана. Алиби от жены или любовницы – так себе алиби.

И еще кое-что вспомнила – в тот день, когда я осталась в гостинице, Виктор вскользь упомянул, что Грачева крутилась вокруг его стула на конференции. «Что ей там, медом помазали?» - ругался он. Думал, Ритка все еще пытается к нему подкатить… или попросить прощения.

А у нее вон что в голове было…

Подтверждая мои подозрения, торжествующий голос Грачевой пробился сквозь густую, предобморочную вату в ушах.

– Ты знала, что, оказывается, достаточно поскрести как следует пальчиками воротник мужского пиджака, и вуаля – у тебя под ногтями кусочки кожи с ДНК «подсудимого»? Они такие маленькие, эти кусочки, что их не видно, но под микроскопом… сама понимаешь. Повреждения и травмы у меня настоящие – можешь посмотреть бумажку, которая идет вслед за заявлением. Так что…

– Ты блефуешь, – попыталась отыграться я, уже понимая, что нет, не блефует.

– А ты проверь меня! – зашипела она вдруг – зло и как-то… отчаянно. – Давай, рискни! Наплюй на мою заявочку, и я отнесу ее в участок. И пусть твой интеллигент-профессор посидит пару недель в СИЗО со статьей за изнасилование! А там, глядишь и решат дело в его пользу. Не хочешь поэкспериментировать, а, Семёнова? Посмотреть, каким он выйдет из тюряги? Давай, ты только скажи!

Пол поплыл куда-то у меня под ногами, я подползла к деревянной лавке у стены и бессильно упала на нее.

– Рит, скажи мне, а ты… ничего не боишься? Тимура там своего… сама загреметь за клевету?

Она захохотала, вновь развеселившись.

– Я уже ничего не боюсь, дорогая… Ничего и никого…

Ей на все плевать, поняла я. Ей херово, мерзко и хочется уничтожить весь ненавистный мир. В таком состоянии она в любую минуту может решить, что ей больше хочется посмотреть, каким Знаменский выйдет из тюрьмы, чем получить от меня то, что хочет получить. А она хочет – иначе эта бумажка уже давно лежала бы у следователя в участке, а не висела у меня на экране мобильника.

Нужно спешить, поняла я – пока самодеструктивное состояние не сожрало эту гадину настолько, что она действительно отнесет заявление в полицию.

И думать. Хорошо думать. Потому что, если просто согласиться на ее условия – она уже никогда не отстанет.

– Зачем ты это делаешь? – вырвалось у меня вместо более уместного «что тебе нужно?»

Грачева фыркнула.

– Семенова, тебе когда-нибудь наступали на горло? Вот так чтоб с хрустом?

Я молчала.

– Он ведь не просто послал меня – твой Витюша. Я помощи просила. Чтоб вмешался, поговорил…

– С кем? – не поняла я.

–  Не важно! – Грачева внезапно опомнилась. – Если совсем коротко, мудак твой Знаменский. И заслужил, как минимум, чтоб его самого послали, куда подальше, – ее вкрадчивый голос стал почти дружелюбным. – Ты ведь пошлешь его, Семёнова? Да так, чтоб никогда больше даже не посмотрел в твою сторону?

– Ты ненормальная, Грачева?

Это был риторический вопрос – я уже давно поняла, что она не в себе.

– Бросишь его, – уже жестко повторила Грачева. – Прямо сегодня. До окончания дня. Приедешь ко мне в общагу и пошлешь ему сообщение, которое я для тебя настрочу. Иначе на твоего женишка… ох, прости, бывшего женишка… уже завтра наденут наручники.

Я беспомощно огляделась – где же ты, любовь моя? Я знаю, ты все решишь и со всем разберешься… только б найти тебя прежде, чем…

– Да, кстати, – заметила Ритка, словно угадав, что я вовсе не намерена играть по ее правилам. – Если ты собираешься прям сейчас бежать к своему «папочке» – оставь эти жалкие попытки. За тобой следят. Шаг вправо, шаг влево… сама понимаешь. Мне ведь до участка пять минут идти.

  Следят?! Продолжая оглядываться, я вдруг действительно почувствовала на себе взгляд – пристальный, недобрый. Присмотрелась – высокий парень в синих джинсах стоял чуть поодаль и наискосок, прислонившись к противоположной стене. Как только я заметила его, он ощутимо напрягся… потом расслабился и натянул пониже капюшон толстовки, в которую был одет. Под капюшоном я заметила непроницаемые черные очки.

***

–  Что, убедилась? – ухмыльнулась Ритка. – Один звонок, одно свое сообщение – и мой помощник звонит мне. Зайдешь в туалет – звонит мне. Так и будет ходить за тобой, пока не постучишься в мою дверь.

– А мне ведь тебя жаль было, – процедила я, сжимая телефон так, что, казалось, он сейчас сломается в моих руках. – Хотела помочь тебе – тогда, в том туалете.

– В каком… туалете? – опешила Ритка.

– В клубе, в котором тебя как-бы… насиловали.

Несколько секунд она переваривала то, что я сказала.

- Ты, что… подслушивала?

Я горько усмехнулась.

– Трудно было не «подслышать» – ты так громко стонала и плакала…

– Ах ты… - у нее был такой тон, что я отчетливо представила себе змею, вгрызающуюся в собственный хвост. – Сволочь…

– Так вот о чем ты хотела поговорить со Знаменским! – осенило меня вдруг. – Тебя затрахал Тимур, и ты просто умирала пробить еще одного мужика на жалость, да? Чтобы помог тебе решить твои проблемы!

– Ты просто стояла там и подслушивала… - повторила Грачева, явно пропустив мимо ушей последние несколько фраз.

И отключилась.

А я, наконец, осознала, что только что произошло. Уставилась в пространство, переиграла все услышанное в голове, вновь открыла присланный мне документ.

– Тебе-то это зачем… - пробормотала, поднимая глаза на парня. Тот не делал попытки приблизиться – просто лениво наблюдал за мной из-под капюшона.

Скорее всего он вообще не в зуб ногой. Грачева вряд ли рассказала своему «помощнику», из-за чего весь сыр-бор. Просто подговорила поучаствовать в прикольном «розыгрыше» – так, наверняка, все представила.

Бред какой-то. Даже если я и поругаюсь с Виктором, что мешает нам сразу же помириться? Что мешает мне рассказать ему обо всем потом? Не будет же этот притырок в очках ходить за мной всю оставшуюся жизнь. Что, в конце концов, помешает Знаменскому размазать Ритку по стене, когда обо всем узнает?

Что-то было не так. Какую-то составляющую своего шантажа Ритка определенно утаивает. Потому что на идиотку она не похожа.

Я помотала головой и встала, твердо намереваясь найти Знаменского. Или, как минимум позвонить ему.

Не получилось – парень в толстовке поднял мобилу, показывая, что, мол, «сейчас-сейчас».

Черт бы его подрал… Я снова села на скамейку.

Сообщения вразумительного тоже не получится послать – Знаменский на лекции, вообще не поймет в чем дело, скомандует немедленно идти к нему, а как идти, когда за мной по пятам ходят?

Я потерла пальцами переносицу. Придется все же съездить к Грачевой, хотя бы для того, чтобы потянуть кота за хвост – чем дольше времени с момента «изнасилования», тем больше гарантий, что над ее заявлением просто посмеются. Может, вообще смогу убедить ее не дурить – ведь ежу понятно, что кроме неприятностей для всех сторон, ни к чему ее «заявление» не приведет.

А даже если и придется сделать то, что она хочет – уж лучше ссора с любимым, чем дело в прокуратуре, от которого Знаменскому еще долго придется отмываться – особенно, учитывая ходящие о нем слухи.

В том, что это будет просто ссора, я была уверена. Во-первых, Виктора скорее удивит, нежели разозлит мое странное сообщение – как и любая влюбленная пара, мы переписывались определенным образом и любое отклонение от «нормы» сразу же вызовет подозрение.

Во-вторых, даже если сообщение и покажется с налету достоверным, не такой Знаменский человек, чтобы не захотеть докопаться до правды. С какого перепугу я бросаю его – после всего, что между нами было, а быть может и беременной? Самое ужасное, что может произойти – это скандал и ссора, а там и до жаркого примирения недалеко. Ну, а если Ритка, глядя на нас, задним числом передумает – ей придется сильно потрудиться, чтобы доказать, почему не сразу пошла в полицию, хоть в медцентр сходить не поленилась.

Закинув сумку на плечо, я потопала к лифтам – там есть хоть небольшой шанс, что этот отстанет, не успеет зайти за мной в кабину. Но он успел, распихав студентов и оставив несколько человек дожидаться следующего лифта. После того, как все вышли, снова отстал и следовал за мной метрах в десяти.

Так и ехали в утопающем в слякотной грязи автобусе – я сидела, он «висел», цепляясь за поручень немного сзади.

Я уже не пыталась позвонить Знаменскому – зачем зря его пугать раньше времени? Разберусь сама, а там посмотрим…

***

На этот раз Ритка долго не открывала. Так долго, что следящий за мной парень соскучился, переминаясь с ноги на ногу.

Когда, наконец, открыла, на ней были точно такие же черные очки, как и на моем сопровождающем. Я поморщилась – ревела она, что ли?

– Заходи! – невозмутимо скомандовала Грачева, затягивая меня внутрь и оглядываясь.

Потом жестом показала парню, чтоб тоже зашел. Я настороженно проследила за обоими – ему-то зачем? Беспокойство зашевелилось в моей груди, ноги заныли, потянули обратно.

Но было поздно. Толкнув меня в комнату, парень плотно навалился спиной на дверь, преграждая мне путь к отступлению.

– Вы что задумали, кретины? – уже по-настоящему испугалась я, увидев перед собой кровать, усыпанную розовыми лепестками, а у противоположной стены – профессиональный фотоаппарат на штативе.

– Создаем антураж для твоего сообщения, – ухмыльнулась Грачева. – Я что, забыла упомянуть, что оно будет в виде романтичной и откровенной фотографии с твоим новым возлюбленным? Ну прости, теперь ты в курсе. Кстати, познакомься. Вот тот, ради кого ты бросила Знаменского.

Я оглянулась на парня, который уже успел снять капюшон и, не удержавшись, громко ахнула.

Ложкин! Чертов мудак Ложкин. Ухмыляясь, он помахал мне рукой.

– Здорово, подруга бывшей!

– Что ты несешь? – прошептала я, вновь поворачиваясь к Грачевой. – Какая фотография?

Ритка весело засмеялась.

– Самая что ни на есть профессиональная. Мой фотограф одолжил аппаратуру, а фотографировать я давно умею. Ложкин тебя поцелует – страстно и на фоне кровати – и мы пошлем фотку Знаменскому, вдогонку твоему сообщению, что отныне у тебя новый бойфренд – помоложе и пошустрее.

– Рита… Валера… – проникновенно сказала я, взывая к их рассудку. – Он ведь убьет вас. Возможно, что и в буквальном смысле, но выгонит уж точно… Вы не понимаете, что вы де…

– Давай! – скомандовала вдруг Ритка, целясь в меня камерой.

– Чего давать? – опешила я.

Но это был приказ не мне. Не говоря ни слова, Ложкин в одно мгновение оказался рядом, развернул меня боком к Грачевой и прижал к дверце шкафа. Не давая опомниться, схватил снизу за лицо, сжимая щеки пальцами и заставляя слегка приоткрыть губы… и поцеловал. Ритка быстро защелкала объективом.

Глава 30

Первое, что я почувствовала при вторжении в собственный рот, был вовсе не страх, что меня выставят перед любимым бог знает кем.

Я почувствовала обиду. Жгучую, злую обиду.

Меня ведь никто, кроме Знаменского, не целовал. Никто, кроме него, не прикасался ко мне в этом смысле – не трогал мое лицо пальцами, не прижимался своими мерзкими губами к моим. Не пытался просунуть язык поглубже.

Никто до этой минуты.

Я вдруг почувствовала себя грязной. Порченной.

Укусив Ложкина за губу, я оттолкнула его… вернее попыталась оттолкнуть. Но не смогла. Рывком он развернул меня, выкрутил обе мои руки за спиной, прижал к шкафу и так держал, пока Грачева быстро обрамляла на компьютере фотографию, обрезала мужские пальцы на моих щеках, чтобы казалось, что я целую Ложкина по доброй воле. Потом она залезла ко мне в сумку, вытащила мобильник и, присоединив к компьютеру, закачала туда фотографию, чтобы выглядело так, будто она снята телефоном.

– Давай-ка посмотрим, как вы друг с другом общаетесь… – усевшись по-турецки на кровать, она принялась копаться в сообщениях.

Курица! Тупая, самовлюбленная курица! – ругала я себя. Как я могла так проштрафиться? Приперлась сюда королевой – думала, во всем разобралась, всех поняла и перехитрила. А сама застыла, как испуганный кролик, под натиском этого говнюка, который сейчас ухмылялся и шептал мне в ухо всякие мерзости.

– Ложкин, тебя ж Знаменский на ленточки порежет, – пообещала я в ответ на его откровения – он, оказывается, никогда не знал, какая я «горячая штучка».

Ложкин загоготал.

– За что порежет? За то, что я целовался со своей девушкой? Которая сама же дала ему отставку? Ритка, у тебя ведь получилось все оформить, как надо?

– Еще как… – рассеянно ответила Грачева, копаясь в моем телефоне. – Ага, значит он называет тебя «детка»… А ты его…

Я дернулась, изо всех сил пытаясь вырваться. Но все чего добилась – меня еще плотнее прижали к шкафу и просунули ногу между колен.

– Сейчас, «детка», потерпи еще пару минут, – пыхтел Ложкин, до омерзения страстно. – Считай это расплатой за то, что ты лишила меня моей охренительной подружки. Хотя нет… В качестве расплаты ты сама сегодня лишишься мужика. А это все так… приятное с полезным совмещаем… Кстати, если хочешь, – он усмехнулся и поддал коленом мне под зад, – я тебе твоего Знаменского заменю… с превеликим удовольствием…

– Ложкин, ты там не особо горячись-то… – не глядя, пробормотала Грачева, уже строча сообщение. – А то как бы тебя тоже не загребли… со Знаменским за компанию.

Если бы я не была занята тем, что изо всех сил пыталась влупить Валерке ногой, я бы удивилась – с какого перепугу она его останавливает? Но я была занята именно этим, а еще через секунду мне это удалось.

Маленькая комната буквально взорвалась воплями и визгами. Подняв в победном жесте руку, Грачева закричала – «есть!», Ложкин, получив пяткой в пах, заорал от боли, я тоже закричала – корчась и падая, этот мудила сильно потянул меня за волосы.

Вырвавшись, я кинулась к Грачевой. Ложкин парень довольно сильный, но завалить девчонку моей комплекции – дело пары секунд. И не таких заваливали. Через секунду Ритка уже визжала по другому поводу – схватив ее за горло и отобрав мобильник, я врезала ей кулаком в нос.

Шатаясь, встала, открыла сообщения.

– Ах ты сволочь…

Внезапно весь запал куда-то улетучился.

Нащупав рукой стул, я бессильно опустилась на него, не веря, что фотография могла получиться до такой степени естественной. Что, нащелкав как следует копий, можно вот так искусно подловить момент, когда я одновременно моргаю и отклоняю назад голову, пытаясь отодвинуться – создавая полную иллюзию страстного и вполне добровольного поцелуя.

И сейчас на эту фотографию, наверняка, смотрел Знаменский.

Но это еще было не самое страшное.

Под фотографией висело сообщение.

«Солнце, извини, но у нас ничего не получится. Я люблю другого и поняла это только сейчас. Прости меня».

***

Я знала, что он поверит. Если бы тон сообщения был каким-нибудь другим – наглым, вызывающим… не моим… – тогда была бы надежда, что подумает, что это подстава.

Но Грачева постаралась. Просмотрела предыдущие сообщения в нашей переписке и нашла все-таки то одно, где я называю его не по имени, а ласково – «солнце». Вот «солнце» и получило отставку в привычным ему обращении.

А про фотографию вообще можно было поплакать. Даже если бы Грачева не обрезала держащие меня за щеки пальцы, она выглядела бы настоящей.

Все было кончено. Знаменский не простит меня – даже выслушать не захочет. Воспримет это как мою очередную придурь, навроде бросание вазами или пощечин, которыми я его успела наградить в избытке. Не зря ему пришло в голову ляпнуть про психотерапевта – там, в кабинете у декана – он ведь и впрямь считает меня достаточно чокнутой, чтоб выкинуть такой вот фортель. А прибегу к нему потом в слезах, попытаюсь убедить, что ничего не было – решит, что я поссорилась со своим новым парнем и бросаюсь обратно в его объятья.

– Можешь валить отсюда! – прижимая к разбитому носу салфетку, прогундела Грачева.

Что ж, надо отдать ей должное – отомстила она красиво.  И если я когда-нибудь оправлюсь от этой передряги, вывод, который я сделаю на всю свою жизнь – ни в коем случае нельзя недооценивать врагов. Тем более если они женского пола.

Я кинула безнадежный взгляд на телефон, но он ожидаемо молчал. Представила себе Знаменского – как он молча выходит из лекционного зала и бредет по коридору – ни на кого не обращая внимания, втыкаясь в людей, пугая первокурсников мрачным, неживым взглядом. Уже за одно только это Ритку хотелось убить. И не только фигурально.

– Слушай, а зачем ей куда-то валить? – сзади подкрался очухавшийся Ложкин. – Она ж теперь моя подружака…

Подхватив за подмышки, он дернул меня наверх. Снова зажал обе руки за спиной… и вдруг резко повалил на свободную кровать.

– Хоть потискаю тебя… на правах бойфренда… - снова зашептал он мне в ухо, заставляя передернуться и забиться локтями.

– Ложкин, оставь ее в покое! – всерьез забеспокоилась Грачева. – Только настоящего изнасилования мне здесь и не хватало…

Но ему явно уже снесло крышу от моей близости.

– Ничего… – дышал он, все сильнее пихаясь и вжимая в кровать. – Мы по-быстрому…

– Ложкин!

Ритка встала и нависала над нами, явно не зная, что делать.

– Не боись… Все ж подумают, что она сама мне дала… Вон как целовалась шикарно…

– Пусти! Пусти меня, гад!  – я забилась сильнее, активно пытаясь спихнуть его, но все, что у меня получилось – это оказаться с ногами, раздвинутыми его коленями. Господи, как хорошо, что я в джинсах – пронеслось в голове.

И все еще я не могла поверить, что он это всерьез. Вот сейчас заржет своим противным, издевательским смехом, слезет и скажет что-нибудь типа «будет тебе наука, Семёнова, за то, что не в свои дела лезешь».

– Иди-ка, Рита, погуляй, – сказал Ложкин, зажимая мне рот воняющей табаком рукой и пытаясь задрать другой футболку под расстегнутой курткой.

– Эээ… – промямлила Грачева. – Слушай, мы ж вроде получили, чего хотели… Пусть идет. Зачем тебе проблемы?

– Вали отсюда! – гаркнул на нее Ложкин, и Ритку будто с места сдуло – только дверь за ней и хлопнула.

Откуда-то из детства принесло – «а паук-то не шутит, руки-ноги он мухе веревками крутит»… Вот только кровь мне пить Ложкин явно не собирался. А собирался он приспустить мои узкие джинсы, заголить меня в нужной степени и трахнуть. Может, даже в «извращенной форме».

Как могла, с зажатым ртом, я заорала, замотала головой, пытаясь высвободиться настолько, чтобы укусить его за пальцы… но он держал руку так плотно, что вместе с челюстью, казалось, фиксировал всю голову… А через секунду мне уже стало наплевать на то, что делает эта рука, потому что та, что орудовала под моим животом делала вещи гораздо более ужасные.

Оставив попытки добраться до моей груди, Ложкин решил атаковать нижние регионы моего тела, где слоев одежды было поменьше.

– Думаешь, папочка Знаменский придет к тебе на помощь? – приговаривал он, целуя меня в шею и пытаясь нащупать пуговицу на джинсах. – Не придет… Ему теперь посрать на тебя… У мужиков фантазия хорошо работает – он только ту фотку увидел, сразу тебя с моим х*ем во рту представил… А зачем ему чужая соска… Ему чистенькая нужна… своя…

Меньше всего я хотела расплакаться в этой ситуации, но слезы сами по себе полились по щекам.

– Да ладно тебе… ревет она… – пыхтел Ложкин, одолев, наконец, пуговицу и скользя молнией вниз. Еще секунда и его потная ладонь окажется у меня в трусах. – Расслабилась бы и получила удовольствие… ты ж умная девчонка… а я тебя за это шикарно трахну… три дня будешь в раскоряку ходить…

Доведя до низу молнию, рука поднялась обратно, пытаясь протиснуться под тугую кромку трусиков.

– О да… – выдохнул Ложкин, кусая меня в шею, будто я была самкой, которую он только что подмял под себя.

– Пусти… Не надо… – промычала я сквозь его пальцы, уже ничего не видя от слез.

Никто мне не поможет, стало вдруг яснее ясного. Ложкин прав… Никому я больше не нужна после той фотографии… Никто не придет меня спасать… и никто не поверит, что меня изнасиловали в этой комнате… никто и никогда…

Тонкая дверь вдруг содрогнулась под мощнейшим ударом.

– Что за нах? – пробормотал Ложкин, отрываясь от моей шеи и приподнимая голову. Сквозь слезы я тоже посмотрела.

Еще один сокрушительный удар…

Дверь распахнулась, врезавшись ручкой в стену… и в комнату ворвался Знаменский. В распахнутом пальто, со сбитым в сторону галстуком, с горящими от ярости глазами – мой Знаменский.

***

Секунда – и мерзавец Ложкин был сорван с меня и отброшен к противоположной стене. Грузно шмякнувшись спиной, съехал на кровать.

– Выйди, – коротко бросил мне Виктор.

Не говоря больше ни слова, подошел и, широко размахнувшись, врезал Ложкину в челюсть.

Тот вскинулся, задохнулся соплями и кровью, пузырем вспухшей у кончика рта…

Знаменский замахнулся снова…

– Стой! – я вскочила, застегивая молнию и вытирая слезы… все еще не в состоянии поверить, что он успел так вовремя.

Бросилась к нему… Нельзя! Нельзя бить! Вызвать полицию, охрану – что угодно, только не бить! Повисла у него на руке… Но уже плохо соображающий Знаменский стряхнул меня, будто я была тряпичной куклой, а не человеком.

– Иди отсюда! – прорычал он, вновь врубаясь кулаком в челюсть моего несостоявшегося насильника.

Он жутко зол на меня – поняла я вдруг по его тону. И все равно пришел меня спасать… Но как? Как он узнал, где меня найти? И как вообще знал, что меня надо… спасать.

Хрясь!

По звуку Ложкину сломали нос. Или выбили зуб.

Еще удар!

Перестав закрываться, он закатил глаза и беспомощно хрипел.

Я снова кинулась на Виктора, хватая его и держа за руку так крепко, как только могла.

Он обернулся.

– Только не говори мне, что тебе его жалко.

– Нет! Я бы очень хотела, чтобы ты прибил его. Прямо здесь и сейчас… Но… что потом будет с тобой?

Он выдохнул и поднялся.

– Со мной что будет? Разберусь. Как и всегда со всем разбираюсь. А если в следующий раз ты не придешь со своими проблемами ко мне, я тебя выпорю. В буквальном смысле.

– Я…

– Еще минута, и этот дебил присунул бы тебе, – жестко прервал меня Знаменский. – Чем тебя шантажировали? Что накопали?

Я испугалась, что он мог такое подумать.

– Это не про меня… это… Давай выйдем отсюда… Я покажу…

Но показать не получилось. Воспользовавшись затишьем, Ложкин вдруг кинулся на своего обидчика, опрокинул его на пол и, отплевываясь кровью, ударил кулаком в нос. Я завизжала, Знаменский, болезненно мыча, дернул головой… Ложкин ударил снова…

А в следующую секунду уже сам лежал на спине, поверженный человеком на двадцать лет старше себя.

– Это хорошо, что ты на меня напал, гаденыш… - процедил Знаменский, тыльной стороной ладони вытирая кровь с лица. – Я ведь теперь тебя в кровавую кашу уделаю, и никто и слова не скажет…

Я даже представить себе раньше не могла, какой он сильный. Знала, что почти каждый день по утрам бегает и тягает железки в спортзале, знала, что раньше занимался единоборствами… Но результаты такого образа жизни поразили меня до глубины души. Он буквально выбивал из Ложкина дух – удар за мерным, точным ударом. Скула, подбородок, нос… потом грудь, живот, печень…

Черт, он даже не запыхался…

Опомнившись, я снова бросилась к Виктору и схватила его за кулак в тот момент, когда он в очередной раз поднял его – уже никуда особо не целясь…

– Хватит!

Он замер, не оборачиваясь.

– У тебя с ним что-то было?

– Нет! – крикнула я, от одного лишь вопроса чувствуя, как щиплет в носу и глазах. – Я сейчас расскажу… все расскажу…

 В моем кармане вдруг незнакомо звякнул мобильник и, привлеченная странным звуком, я машинально вытащила его.

«Свободное место на диске кончилось», – сообщала мне надпись в облачке поперек экрана. – «Чтобы продолжить аудиозапись, удалите ненужную информацию».

Глава 31

Следующие несколько часов были, наверное, лучшими в моей жизни – если не считать тех, что мы со Знаменским провели на прошлой неделе в ванне. Нет, не занимаясь сексом, просто разговаривая – о жизни, о нашем детстве, о книгах, в которые мы влюбились… Ну, и может, тех пары часов, когда, покончив с разговорами, мы все-же занялись сексом…

В общем, хорошая выдалась ночка, но и эта изо всех сил стремилась приблизиться к ней по своему совершенству.

Засев у Виктора в кабинете, мы оторопело, почти не перематывая, слушали запись длинной в три недели – с того самого момента, как я включила приложение диктофона в салоне такси, уезжая из дома мадам Знаменской… и так и не выключила.

Слава богу, программа во время закачки информации в "облако" автоматически стирала моменты тишины, иначе запись была бы гораздо длиннее. В эти же моменты попали и лекции – из-за удаленности голоса лектора.

А вот наши со Знаменским эскапады и все, что касалось дела об «изнасиловании» Маргариты Грачевой, сохранилось до последнего оха и вздоха.

Эскапады я слушать стеснялась – требовала перематывать, а когда Виктор, с притворно серьезным видом отказывался, утверждая, что необходимо прослушать все – мало ли, чего там важного может обнаружиться – закрывала уши и напевала себе под нос всякую дребедень.

Выключился диктофон только сегодня – и то благодаря тому, что Грачева закачала на мой мобильник «профессиональную» фотографию – весом в почти пятнадцать мегабайтов – и тем съела все оставшееся на диске место – до того, как приложение успело перекачать информацию на виртуальный диск.

Аудиофайлы были каждый обозначены датой и временем – что было крайне удобно, и безусловно поможет, если предоставлять их в суде. Хотя, еще в общаге стало понятно, что ни до какого суда дело не дойдет – разумеется, если мы сами не захотим туда обратиться – Знаменский за клевету, я – за попытку изнасилования и шантаж. Не было никакого шанса, что Ложкин побежит в полицию жаловаться, когда ответом ему будет датированный тем же днем файл с моими «не надо» и «пусти».

Последнее Знаменский слушал со стиснутой до желваков челюстью. Потом резко встал, подошел к маленькой тележке с алкоголем и налил себе коньяку из низкой, пузатой бутылки.

– Пообещай мне кое-что, Катерина… – сказал он – выпив и заев лаймом.

Я вопросительно уставилась на него.

– Пообещай, что никогда и ничего ты больше не будешь делать без моего ведома. Никогда и ничего.

Я хорошо подумала, прежде, чем кивнуть – такое серьезное обещание просто так не дают.

– И еще кое-что пообещай, – продолжил он. – Что бы мне не угрожало, единственное место, куда ты пойдешь, если пришли и требуют за мою безопасность денег – это в полицию. Даже, если тебе покажут меня на видео связанного, с кляпом во рту.

Я напряглась и сама, до боли стиснула челюсть.

– Катя, – настаивал он. – Пообещай мне это. Прямо сейчас. Иначе нам придется расстаться.

Вздернув голову, я уставилась на него не верящим взглядом.

– Расстаться? Нам? Ты серьезно?

Он твердо кивнул.

– Да. Я предпочитаю остаться один, нежели знать, что в любую минуту ты, сломя голову, побежишь в какие-нибудь трущобы меня спасать.

В дверь робко постучали, чем спасли уже меня – я не знаю, смогла бы я сейчас дать ему это обещание. Возможно, когда-нибудь потом…

– Виктор Алексеевич… можно я все-таки… пойду… – в дверь робко заглянула Грачева.

В отличие от Ложкина, Знаменский не стал ее бить, убивать или «резать на ленточки». Во-первых – хоть и мудачка, а все же женщина, а во-вторых, она сделала сегодня вещь, благодаря которой ее можно было если не простить, то отпустить на все четыре стороны уж точно. В то время, как Ложкин пытался залезть мне в трусы, она наткнулась в фойе на примчавшегося разбираться Знаменского – заметив на фотографии обстановку общежития, тот сорвался прямо с лекции и примчался буквально за десять минут. Недолго думая, Ритка схватила его за рукав и потащила в свою комнату. И пусть ее мотивацией был страх стать соучастницей изнасилования, а не какие-нибудь благородные помыслы – факт остается фактом. Если бы не она, говнюк Ложкин точно бы мне «присунул».

Но без наказания ее шантаж оставлять было нельзя. А потому, вслед за избитым и наполовину обеззубленным Ложкиным, из университета Грачева уходила – сама, по собственному желанию.

– Нет, не можно, – жестко ответил Знаменский на ее вялую попытку избежать второй, гораздо более унизительной части наказания. – Заходи.

Громко проглотив слюну, Грачева зашла.

– Садись, – он показал ей на место прямо передо мной – на жесткий, маленький стул, специально для этой цели принесенный из приемной.

– Я лучше так… постою… – промямлила Грачева, переминаясь с ноги на ногу.

Я ухмыльнулась. От Тимурчика, небось, вернулась - Знаменский ведь успел позвонить ему и попенять за самодурства его «подопечной». Или «нижней» – как там они друг друга называют…

– Что так? – поднял бровь мой жених, изображая недоумение. – Прощения просят, глядя в глаза тому, кому оно направлено.

Помявшись, Ритка присела на краешек стула, ойкнув и болезненно поморщившись. Знаменский не впечатлился.

– Начинай.

– В общем… – пробормотала она, не глядя мне в глаза. – Семёнова, ты прости меня, ладно? Я, конечно, сильно проштрафилась… не знаю, что на меня нашло.

И замолчала, разглядывая собственные ногти.

– Дальше, – подогнал ее Знаменский, невозмутимо прихлебывая коньяк. – Все, что тебе положено сказать.

– Положено?

– Да, милочка. Это ведь часть твоего наказания, не так ли?

И он включил запись – на своем собственном мобильнике.

Следующие несколько секунд, хриплым от унижения голосом, Грачева во всех красках расписывала, какая она сволочь и завистливая тварь, а потом принялась рассказывать про свои сексуальные предпочтения – тоже во всех подробностях. Причем перед последним Виктор показал мне жестом, что имеет смысл закрыть уши. Сначала я упрямо помотала головой, не в восторге от того, что он считает меня несмышленым ребенком, но потом все же закрыла, вспомнив, что теоретически могу быть беременной, а беременным такие мерзости выслушивать противопоказанно.

Когда она, наконец, закончила – вся сразу обмякнув, будто из нее выдернули стержень – Знаменский молча выключил диктофон и забегал пальцами по экрану мобильника.

– Это будет у меня, на тот случай, если решишь еще что-нибудь учудить, – сухо сказал он. – А теперь убирайся. И чтоб больше я тебя в университете не видел.

Низко склонив голову, Грачева поплелась к выходу. На пороге обернулась.

– А ведь я вас любила... – протянула она, наградив Знаменского таким театрально-укоризненным взором, что лишь жалость удержала меня от мордобоя с причинением «тяжких телесных повреждений».

Дверь за ней закрылась, и я с облегчением выдохнула – вдруг показалось, что закончилась одна эпоха и началась другая – свободная от интриг, сплетен и прочих опасностей.

– Еще раз займешься самодеятельностью, и сама будешь ходить с красной задницей, – нарушил мое мечтательное настроение Знаменский.

Я поджала губы, но кивнула, решив, что лучше промолчать, чем на меня снова насядут, требуя, чтобы я давала обещания, которые не смогу сдержать.

– Ладно, пошли домой… – вздохнул он. – Надо еще в аптеку заехать…

– Зачем? – удивилась я.

– Купить тест. Может, если узнаешь, что беременна, будешь вести себя осторожнее.

Глава 32

Нет, тот знаменательный вечер не закончился для меня ошеломляющей новостью – тест оказался отрицательным. Однако, Знаменский настолько вдохновился идеей меня «забеременеть» и хоть немного остепенить, что к 27-му июня, назначенному дню свадьбы, я уж бегала с двухмесячным животиком. Чего, конечно же, совсем не было заметно даже в узком (в стиле «русалки») свадебном платье, которое я выбрала.

Мои родные приехали за неделю до важного дня, причем всерьез они отреагировали только на официальное приглашение – высланное им дорогущей, выдержанной в серо-золотых тонах открыткой. Мать, естественно тут же напилась на радостях, и звонил мне уже папа – хоть и сам был не очень трезв.

– Доча, ты у меня брыльянт! – орал он в трубку, периодически ее роняя. – Ты – крутая! Самая-самая лучшая! Ты… Слушай, одолжишь мне тысяч десять – хочу старый мотоцикл починить…

Знаменский, который лежал рядом и все слышал, закатил глаза.

– Эээ… – я растерянно глянула на него, и он махнул рукой – мол, без разницы. – Хорошо, одолжу…

Я знала, что это только начало, что деньги с меня теперь будут тянуть при каждой возможности, а вот отдавать их, естественно, никто не будет. Но Виктор уверил меня, что это совершенно не проблема – какие бы запросы у моих родителей не были, они все равно будут несоизмеримы с его доходами.

Официально, хоть и удаленно, знакомились уже на следующий день.  Притихшие, родители поедали моего жениха глазами, вероятно не в состоянии поверить, что он немногим моложе отца. Ничего о его родне не спрашивали, будто им было совершенно наплевать, кого там смогла охомутать ставшая вдруг любимой «доченька» - главное, чтоб содержал в сытости и довольстве. Зато потребовали, чтобы мы показали им квартиру.

– Зачем? – удивилась я.

– Ну, нам же надо знать, где мы будем жить, когда переедем к вам! – заявила мама и тут же поправилась. – То есть, приедем...

Но было уже поздно. Виктор поклялся, что снимет им шикарный номер в гостинице, а вот жить к себе не пустит – даже на время. И в принципе, нам сильно повезло, что он настоял на этом. Потому что моя семья спустилась по трапу самолета не одна.

Узнав о богатее, который «берет Катюшу замуж» и приглашает всех за свой счет на свадьбу, с родными приехала куча левого народу – мамин брат, дядя Рома, с семейством в пять человек, папина двоюродная сестра, вдова теть Зоя с сыном-подростком, влажно посматривающим на все, что движется, и мой двоюродный дедушка Николай Федорович Тургачев по кличке Тургенев – бывший бандит и бывалый сиделец. К этой развеселой компании прицепились совсем уж дальние, деревенские родственники, которых я и по именам-то с трудом помнила, во главе с моей троюродной прабабушкой, страдающей маразмом.

Всем хотелось погулять в Москве, пожить в шикарном номере, а по какому поводу – это уже было неважно. Пришлось слегка расширить список приглашенных.

Свадьбу играли в усадьбе, снятой для этой цели в живописном коттеджном поселке неподалеку от Сосен – причем совершенно неожиданно эстет Знаменский проявил полное равнодушие ко всем приготовлениям, бросив меня на произвол собственной мамаши и нанятого ей же распорядителя.

Спустя какое-то время я поняла почему – свадьба прочно ассоциировалась у него с бывшей женой и вызывала неприятные воспоминания. Сначала мне было от этого грустно – захотелось даже предложить все отменить и просто расписаться. Ну или уехать куда-нибудь вдвоем. А потом меня настолько засосало радостным, хоть и хлопотливым водоворотом событий, настолько гармонично и легко я втянулась во всю эту предсвадебную суету, что без занудства и упреков смогла завлечь и своего упирающегося жениха – оказывается, энтузиазм заразителен.

Где-то за две недели до церемонии он даже сам вызвался пойти со мной на последнюю примерку платья – убедиться в том, что мой округлившийся живот не выпирает и платье свободно застегивается. А потом вошел во вкус, стал выспрашивать, какой именно букет мы выбрали к этому платью, да какие в целом цветы будут на банкете. Съездил вместе со мной и фотографом осмотреть усадьбу и даже отругал по телефону распорядителя, позвонившего мне по поводу сватовства.

По твердому убеждению господина Знаменского, нет ничего глупее спектакля из отмирающих традиций и он не станет ни в чем таком участвовать. Особенно учитывая, что мы живем вместе уже почти полгода и ни у кого разрешения не спрашивали.

– Но… Родители невесты настаивали… - попытался урезонить его распорядитель. – Девушку полагается забрать в ЗАГС из дома отца…

– Родители невесты будут жить в номере, который я оплатил. Даже в трех номерах, - парировал Знаменский. – Так что технически их временный дом – тоже мой, что превращает всю эту комедию в фарс. Можешь так им и передать. Хотя нет… – он помедлил. – Не передавай.

Я догадывалась, зачем моим родителям хочется поиграть в сватовство – надеялись, что Знаменский начнет откупаться от них деньгами.

В общем, с традициями мы разобрались довольно быстро, а вот самое главное испытание было у нас впереди – знакомство родственников между собой.

***

Встречу «на высшем уровне» устроили у Знаменского дома – через день после приезда моих в Москву. С его стороны пригласили только мать и брата, очень надеясь, что мои додумаются не припираться всем скопом.

Приперлись – все, включая бабушку.

И началось знакомство в духе какой-нибудь идиотской американской кинокомедии.

Нет, по началу все было чин-чинарем – родители приехали, одевшись во все самое лучшее, папа даже купил себе сигары и пыхтел ими при каждой возможности.

Мама каким-то женским чутьем сразу же нашла подход к будущей свекрови, что, в принципе, учитывая доверчивость последней, сделать было не так уж сложно. Достаточно было рассказать, что пару лет назад с балкона своей квартиры она видела инопланетян. А она их действительно видела – помню это как сейчас, еще психиатричку вызывали – так вся вдохновилась, что ее похитить хотят.

Артем, брат Знаменского, на удивление быстро нашел общий язык с дядей Колей – оказалось, что он не раз по делам бывал в нашем районном центре и знает всю тамошнюю братву.

А потом началось. Бабушка вдруг решила, что пора ложиться спать и начала укладываться в гостевой спальне. Взбила подушки, поставила их одна на другую и так, полусидя, забралась под одеяло. Прям в туфлях и нарядном платье.

В это же самое время Костик, сын тети Зои, нашел в кабинете у знаменского журнал «Плейбой», свернул его в трубочку, чтоб никто не заметил, и помчался в туалет. закрывшись там на полчаса – пока дяде Коле не приспичило туда же. Не достучавшись, дядя Коля пошел искать еще один туалет – слышал, что у Знаменского их два – и случайно зашел в гостевую спальню. Бабушка тут же решила, что пришли над ней насильничать. Подняла такой визг, что мои новые родственники реально чуть не вызвали полицию. На вопли прибежал Виктор, вломился в комнату… и тут произошла чудесная трансформация – бабушка поняла, что это и есть ее чудесный спаситель, которому она теперь должна ответить взаимностью. Весь вечер она ходила с моим женихом под ручку, норовила потрепать его по волосам и поджимала губы при моем приближении.

И пила. Все пили, кроме меня – много и все подряд.

Под конец все со всеми разругались – подвыпившая мадам Знаменская вдруг ни с того ни с сего принялась отчитывать меня за вранье. Мол если бы она знала, какая у меня некультурная семейка, никогда бы не позволила своему сыну даже посмотреть в мою сторону. На что тут же взвилась уже моя мама, обложив ее таким непревзойденным фольклором, что Ольгины анекдоты в сравнении с ним можно было отнести к детским сказкам на ночь. Суть фольклора сводилась к тому, что сын ее старый развратник и не заслуживает ее любимого «солнышка».

От грандиозного скандала с выдиранием последних волос спасла всех я. То есть не совсем я, а скорее мой желудок, который из-за токсикоза реагировал на малейшие переживания и раздражения. Выгнав придурка Костика из туалета и скрутившись над унитазом, я минут десять содрогалась в беспомощной рвоте, а вокруг меня бегали и хлопотали родственники, забыв о ссорах и оскорблениях.

В общем, повесились.

Глава 33

В день Х, в ЗАГСЕ, в самый разгар церемонии бракосочетания, я вдруг поняла, что больше не могу.

Что я устала.

Что не хочу и не могу никого видеть – кроме того, ради кого и затеяла весь этот дурдом. И вдруг очень сильно пожалела, что не решилась сама предложить любимому наплевать на традиции и вместо свадьбы уехать куда-нибудь на Гавайи… или Карибы. Или в тот же Лондон… Уж тут мы с ним точно сошлись бы в пожеланиях…

– Жених, у вас с собой кольца? – торжественным голосом спросила работница ЗАГСа.

– Нет, забыл дома, - съязвил Знаменский. – Артемка, сгоняй, а?

Стоящий рядом Артем усмехнулся, а женщина побледнела.

– Как забыли?

– Простите, не удержался, – успокоил ее Знаменский и протянул к брату руку. Тот передал ему коробочку с двумя свадебными кольцами – в отличие от подаренного мне на помолвку, без бриллиантов, но с безумно красивой инкрустацией, делающей украшения похожими на кольца Всевластия.

– Обменяйтесь, пожалуйста, кольцами, – проинструктировала работница ЗАГСа, выдохнув с облегчением.

Повернувшись к жениху, я протянула руку. Виктор взял ее… и замер.

– Что случилось?

– Что? – не поняла я.

– У тебя пальцы дрожат.

Я виновато прикусила губу – заметил, надо же.

– Ты… – он нахмурился, – не передумала часом?

– Что ты… – я даже прыснула со смеху в ответ на такую глупость и прошептала. – Просто… хочу уже остаться с тобой… наедине.

Он понимающе кивнул.

– Устала?

– Да.

– Ясно.

Быстро надев на мой палец кольцо, он протянул мне свою руку. Я повторила движение, и кольцо плавно скользнуло вверх по его безымянному пальцу.

Не дожидаясь команды, Виктор наклонился к моему лицу, чтобы поцеловать и прошептал.

– Хочешь, открою тебе второе дыхание?

Прижавшись к его губам, я выдохнула.

– Прямо сейчас заберешь меня домой и выполнишь свой первый супружеский долг?

Он дернулся и прижался плотнее, углубляя поцелуй. Будто издалека, я услышала аплодисменты и довольно невежливый свист со стороны родни – явно моей.

Не отпускали меня еще несколько секунд, а когда наконец отпустили – ошалевшую, со дурацкой улыбкой и полностью расфокусированным взглядом – Виктор кивнул.

– Долг, пожалуй, подождет до ночи, а вот домой заберу…

– Объявляю вас мужем и женой! – произнесла работница ЗАГСа с апломбом вершителя судеб, все еще более неистово захлопали и загомонили, поздравляя нас, а я так и не успела спросить, что мой жених… вернее, уже муж имел в виду.

***

Усадьба, которую мы сняли для банкета, была немного меньше той, в которой проживали его мать с братом, и стояла на окраине коттеджного поселка, у самого леса.

Я была здесь всего два раза – первый, когда заказывали дом, второй совсем недавно – когда Виктор вдруг решил принять участие в планировании свадьбы. Привез меня вместе с фотографом чтобы заранее определить самые живописные места, а сам долго толковал о чем-то с хозяином. Мне так и не сказал, о чем, и я решила, что торговался, сбивал цену за аренду – оттого и неудобно было про это рассказывать.

За красивым забором из декоративной березы, под двумя раскидистыми дубами прятались постройки – основной дом – стильный, современный бунгало, гараж на три машины и маленькая будка перед закрытым на зиму бассейном.

Здесь, в тенистом царстве природы было не так жарко, как в городе, и наверняка, в почти лесной прохладе мою усталость как рукой снимет – пусть Знаменский и не выполнил своего обещания, не отвез домой.

Хотя, как он мог – укорила я себя. Ради прихоти беременной невесты отменять свадьбу, на которую потрачены сотни тысяч? Бред.

Длинной вереницей машины въехали в раздвинувшиеся автоматически ворота и запарковались напротив гаражей – каждая в свою, размеченную на асфальте ячейку. Фотографироваться начинали только через час, но мне было невтерпеж погулять по густому цветущему саду, который начинался сразу же за гаражами и огибал усадьбу по периметру.

– Пойдем… – в который раз угадав мои мысли, Знаменский взял меня за руку и повел прочь от толпы притихших, ошалевших от такой роскоши гостей. О них позаботится распорядитель.

По извилистой, выложенной камнем дорожке мы спустились в сад. Узкая и длинная юбка со шлейфом мешала ходить, и я подобрала ее, навесив на руку и заголив ноги до колен. Виктор скосил глаза.

 – Задери повыше и твое второе пожелание тоже будет выполнено.

Не понимая, о чем он, я подняла на него глаза.

– Какое еще «второе пожелание»?

– Ну ты же мне сказала – хочешь, чтобы я отвез тебя домой и выполнил свой супружеский долг. Первое я выполнил.

Продравшись сквозь разросшиеся кусты сирени, мы вышли к беседке на склоне, с которой открывался вид на ленивую, мелководную речку, утопающую в ивах. Пахло ирисом и почему-то медом – наверное, недалеко была пасека.

 Содрав мешающую поросль вьюнка, Знаменский пригласил меня внутрь.

Я вошла, все еще пытаясь сообразить, о чем он.

И тут вдруг до меня дошло. Его желание продать квартиру, переехать подальше от городского шума и пыли, его недавние переговоры с хозяином… все переплелось в простую и изящную мозаику. Все стало на свои места.

– Ты… ты…

Не смея продолжить, я ждала, что он поможет мне, подтвердит мою догадку – чтоб уж совсем дурой не выглядеть, если я ошиблась. Но он лишь улыбался кончиками рта и ждал.

– Ты купил этот дом… – прошептала я.

И только тогда он кивнул.

– А квартира? Продал?

– Нет. Надо иметь пути к отступлению, если ты через год завоешь здесь от скуки. Пока буду сдавать.

– Одуреть… – чувствуя, что мне надо сесть, я так и сделала – опустилась на резную лавочку, огибающую изнутри беседку.

Он купил ее! Купил эту прекрасную усадьбу – здесь в лесном раю, в котором хочется прожить каждую минуту каждого дня…

Я представила нашу дочь – как она весело плещется летом в бассейне, а зимой катается вот с этого самого склона на санках. И почувствовала, что сейчас снова расплачусь. Машинально прижала руку к животу, как никогда желая уже почувствовать то самое, долгожданное «шевеление бабочки»…

– Все в порядке? – Знаменский тут же подсел рядом, накрыв мою руку своей.

Вместо ответа я уткнулась ему в шею.

– Я тебя люблю. И мелкая тоже.

– Мелкая? – рука, гладящая меня вниз-вверх по спине, замерла.

– Наша дочь, – пояснила я.

Виктор слегка отодвинулся.

– Почему ты решила, что это будет непременно дочь? УЗИ ведь еще не было.

Я пожала плечами.

– У нас по женской линии всегда первые девочки. До десятого колена.

Знаменский недовольно поморщился.

– То есть вазами в меня будут кидаться уже две женщины?

– Обязательно, – улыбнулась я. – Придется накупить китайских подделок.

Он поразмышлял надо этим и снова обнял меня.

– Ничего, ремень повешу на видном месте. А выйдешь на учебу, найму ей строгую, очкастую гувернантку.

Да, подумала я. Найми. А заодно и мне найми – чтоб я никогда больше не устраивала тебе скандалов, не истерила, не срывала обиду за свое безрадостное детство, за то, как живет моя семья. Чтобы, наконец, поверила, что все это не сон. И чтоб доросла до тебя. Когда-нибудь.

–  Я тоже, – сказал он вдруг.

Я подняла голову.

– Что тоже?

– Тоже тебя люблю.

И меня вдруг прошибло – он ведь в первый раз мне это говорит! Вот она – «точная формулировка»!  Глаза мои заблестели, сердце предупреждающе забилось…

– Не реветь! – строго приказал Знаменский. – У нас еще фотография впереди.

И я не стала. Потому что поводов реветь больше не было – разве что от счастья. Но от счастья ведь можно и улыбнуться.

– Умница, – похвалил меня мой муж.

А потом взял за руку и повел в дом. Наш дом.

Конец!



Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33