КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Цена сомнения (fb2)


Настройки текста:



Эд Макбейн Они должны умереть

Посвящается Рите и Баду

Глава 1

Июль. Жара.

Если говорить о городе, то эти слова можно назвать синонимами, они и обозначают одно и то же. Жара и июль — эти два неразлучных близнеца — появились на свет только для того, чтобы заставить вас страдать.

Воздух осязаем. Вы можете протянуть руку и пощупать его. Он вязкий и липкий. Вы даже можете одеться в него, словно в клейкую тягучую одежду. В сточных канавах асфальт превратился в смолу и, стараясь пробраться по улице, ваши каблуки вязнут в нем. Тусклый безжизненный отблеск тротуара в сочетании с томным пятном сточной канавы создает ослепительный контраст света и тени. На безмолвном, бледном, словно выцветшая ткань, небе низко садится солнце. Здесь есть только намек на голубое небо, а сама голубизна смыта огромной энергией солнца. И кругом разлит такой мерцающий свет жары, что в любую минуту он может разразиться дождем.

Здания переносят жару с важностью ортодоксальных евреев в длинных черных сюртуках. Такое состояние известно им. Некоторые из них молчаливо терпят эти страдания почти вот уже век, стоически перенося жару. На мостовой мелом небрежно начертаны слова:

Iesus Viene Preparanse рог Nuestra Redencion[1].

Но толпящимся у тротуара зданиям совершенно безразлично, будут ли они освобождены или обречены на вечные муки.

На этой улице неба почти нет.

В мире найдется немало таких мест, где небо бесконечно, где, простираясь от горизонта до горизонта, оно похоже на яркую голубую палатку. На этой улице все не так. Над неровными силуэтами зданий небо, кажется, вбили клином и колотили грязными кулаками до тех пор, пока оно плотно не покрыло улицу, чтобы задерживать здесь жару.

Улица безмолвна.

Сегодня воскресенье и только 8 часов 40 минут.

На расплавленном асфальте и водосточных канавах валяются вместе с неподвижно лежащими обрывками газет пустые консервные банки, битые бутылки и обломки ящиков из-под апельсинов. Невдалеке, на углу, разбросаны остатки от костра, разорванные и грязные матрацы из детских кроваток. На пожарной лестнице — необходимые мелочи быта: одеяла, подушки, пивные банки, растения в горшках и — повсюду гитара. Спящий на пожарной лестнице человек шевелит рукой, просовывает ее сквозь железную решетку, лениво свешивает и вновь замирает.

Вот оно — единственное движение на улице.

В воздухе стоит пугающая тишина. Жара — замкнутая безжизненная единица без движения, обескураживающая любого, кто с ней соприкасается. Она иссушила каменные фронтоны домов, асфальт, мостовую и небо. Она испепелила все и вся, став таким же неотъемлемым символом, как бронзовый загар полицейского.

Сегодня — воскресное утро, и где-то вдали слышен колокольный звон, но даже колокола звонят вяло и скучно, стараясь пробиться сквозь плотный пласт жары. А внизу, стремительным контрапунктом, минуя два южных квартала, с шумом проносится поезд. Через некоторое время звуки поезда затихают, колокольный звон рассеивается в стойком молчании воздуха и улица опять погружается в тишину.

Сегодня на этой улице будут убиты двое.

* * *

Парня звали Зип, и ему было семнадцать. Подобно взрыву ручной гранаты он выскочил из подъезда дома. Легко взбежав на крыльцо, он, пританцовывая, спустился вниз по ступенькам. Бросив быстрый взгляд на просыпающегося мужчину, лежавшего на пожарной лестнице, небрежно помахал ему рукой. Еще секунда, и он его уже не интересовал. На парне были черные облегающие брюки, высокие походные ботинки и яркая шелковая рубашка фиолетового цвета, с левой стороны которой желтыми нитками было вышито его имя.

Он посмотрел на часы. Они показывали 8.45. Кивнул, как бы согласившись со всеми своими действиями. Можно было подумать, что он и вселенная — одно целое, действующее в соответствии с заданным механизмом. Опять осмотрелся. Вокруг него была атмосфера деловитости и безотлагательности, когда магнат в целях покупки компании готов отказаться от выгодной сделки. Глядя на семнадцатилетнего молодого человека, это могло показаться странным. Разум умудренного опытом пятидесятилетнего банкира и хрупкое тело юноши. Он опять взглянул на часы.

Закурив сигарету, он сделал несколько затяжек, а затем потушил ее, растоптав ботинком. Он вновь посмотрел на часы и направился к закусочной, расположенной на углу улицы. Над ней висела огромная вывеска с бегущими буквами, примерно такими же, которые показывают время в Нью-Йорке, но не сообщают о глобальных событиях, таких, например, как конец света. Они просто констатировали: «Кафе Луиса». Это заведение располагалось на углу здания. Когда его двери распахивались вовнутрь, оно становилось как бы продолжением тротуара, а распахнутые наружу — продолжением улицы. Сейчас двери были закрыты. Покоробленное железо смахивало на неприступную крепость. Юноша подошел к двери со стороны улицы, попытался открыть ее и, обнаружив, что она заперта, сердито толкнул ногой.

— Что ты здесь делаешь? — послышался голос. — Уходи отсюда.

Подошедший мужчина говорил с легким испанским акцентом, который соответствовал его внешности. Сутулый, с маленькими черными усиками, с походкой измученного человека, выглядевшего старше своих пятидесяти, он сердито смотрел на парня.

— Скажи на милость, когда ты откроешь эту развалину? — спросил Зип.

Подойдя к огромной железной двери, Луис Анандес спросил:

— Что ты здесь делал? Пытался взломать дверь? Ты это хотел сделать?

Сунув руку в карман, он достал ключ от висячего замка и приготовился открыть дверь.

— Поменьше любуйся на этот хлам и побыстрее открывай эту чертову развалюху, — произнес Зип.

— Это мое заведение. Когда хочу, тогда и открою. А ты, щенок…

Зип вдруг усмехнулся.

— А ну, папаша, — сейчас он говорил вкрадчиво. — Двигай поживее. Убирайся отсюда, куда хочешь.

Луис открыл первую половину двери.

— Убирайся сам в Калифорнию.

— Скажи кому-нибудь другому, кто оценит твой юмор, — зло ответил Зип и направился прямо к висевшему около танцевального автомата телефону. Обойдя кафе, Луис открыл дверь со стороны проспекта, открывая доступ солнечным лучам. Зип снял трубку, полез в карман за монетой и обнаружил, что меньше четвертного у него нет. Отшвырнув трубку, он подошел к Луису, когда тот заходил в дверь.

— Послушай, разменяй мне четвертак, — попросил он.

— Для чего? Для музыкального автомата? — спросил Луис.

— Что ты все время спрашиваешь: «Для чего?» Я прошу тебя, чтобы ты разменял мне деньги, а не выдал ордер на арест.

— Слишком рано включать музыку, — спокойно произнес Луис, подходя к стойке и снимая с крючка белый фартук. — Люди еще спят.

— Во-первых, мне наплевать на тех, кто еще спит. Им пора бы уже проснуться. Во-вторых, я не собираюсь включать музыку, а хочу позвонить. Ну, а в-третьих и последних, если ты не разменяешь мне двадцать пять центов, то в один прекрасный день увидишь, что от твоей прекрасной посуды осталась только груда осколков.

— Ты что, угрожаешь мне? — произнес Луис. — У меня в полиции все друзья. Я скажу им…

— Ну, ну, заливай, — едва заметная ухмылка вновь пробежала по лицу Зипа. — Судить меня будут позже, а сейчас поторопись и сделай, что я тебе сказал.

Покачав головой, Луис взял четвертной и положил в карман. Разменяв деньги, он отдал их Зипу. Тот подошел к телефону и начал набирать номер. После того как история с разменом закончилась, Луис подошел к кассе и положил деньги в ящик, куда обычно складывал дневную выручку. Он уже было собрался разорвать пакет с десятицентовыми монетами, когда Зип прокричал: «Эй, давай сюда».

Луис обернулся. Парень, которого окликнул Зип, был, несомненно, из этого же района. На нем также была надета шелковая рубашка фиолетового цвета, но выглядел он моложе Зипа. Луис попытался определить его возраст. Интересно, начал вспоминать он, были ли у него такие же редкие мальчишеские усы в шестнадцать лет. Он сделал вывод, что нет. Парень был смуглый, приземистый, невысокого роста, с развитой мускулатурой. Он заметил Зипа еще на улице и с криком: «Приветствую тебя, дружище Зип» влетел в кафе. Луис вздохнул, разорвав пакет; монетки со звоном посыпались в ящик.

— Куда ты запропастился? — спросил Зип. — Я как раз звонил тебе домой.

— И не спрашивай, — произнес Кух. Так же, как и Зип, он говорил без малейшего акцента. Они были детьми своего города, своего района, и Пуэрто-Рико был так же далек от них, как и Монголия. Глядя на них, Луис вдруг почувствовал себя безнадежно старым и чужим в этой стране. Он пожал плечами, подошел к плите и начал готовить кофе.

— Мои предки — не промах, между прочим, — произнес Кух. У него были большие карие глаза, и, когда он говорил, его лицо было очень выразительным, а сам он смахивал на телевизионного комика, занятого скучной, каждодневной работой. — А мой старик, клянусь богом, должен быть членом Торговой палаты.

— А как бы твой старик отреагировал на твое опоздание? Я назначил время 8.45, а ты…

— Он получил письмо из Пуэрто-Рико, — весело продолжал Кух, — и совсем скоро улетит туда. «Приезжай и живи с нами, — так написано в письме. — Привози с собой всех своих домочадцев и немецкую овчарку. Мы позаботимся о них». — Кух драматично хлопнул себя по лбу. — А за нами уже увязались все наши босоногие кузины. И каждый раз, когда кто-то появляется в аэропорту, мой старик обмывает это дело.

— Послушай, какое отношение…

— Вот и вчера вечером он устроил вечеринку. Откуда-то появились гитары. Их было столько, что хватило бы для хорошей симфонии. Надо было видеть моего старика. Ему достаточно двух рюмок, и он уже лезет обнимать свою старуху. В это время они смахивают на пару почтовых голубей. Две рюмки и его руки…

— Послушай, Кух, кого волнуют руки твоего старика…

— Судя по прошлой ночи, — задумчиво продолжал Кух, — у меня скоро появится еще один брат.

— Так все же почему ты опоздал?

— Вот я и пытаюсь объяснить тебе. Сегодня утром я еле продрал глаза. У меня до сих пор все в тумане. — Помолчав, добавил: — А где Папа? Разве он еще не пришел?

— Вот это я и хотел узнать. Ты все еще думаешь, что мы здесь играем в детские игры.

— Кто, я? — оскорбился Кух. — Я? Я так думаю?

— Ладно, может, и не ты, — смягчился Зип. — Другие парни.

— Я? — Кух чувствовал себя все еще оскорбленным. — Я? А кто первый ввел тебя в курс событий, когда ты переехал сюда?

— Ну хватит, я же не имел тебя в виду.

— Откуда ты приехал? Из этих вонючих трущоб около Калм-Пойнт-бридж? Что тебе было известно об этом районе? Кто тебе его показал?

— Ну ты. — Произнес Зип терпеливо.

— Вот то-то. А ты катишь бочку на меня. Подумаешь, опоздал на несколько минут, а ты уже…

— На десять минут, — поправил Зип.

— Ну и что, пусть будет на десять. Я не знал, что у тебя секундомер. Зип, я тебя иногда не понимаю. Сказать обо мне, что я играю в детские игры? Если бы каждый…

— Успокойся, ради Христа. Я говорил не про тебя. Я имел в виду других. — Помолчав, добавил: — Ты заходил к Сиксто?

— Да. Это вторая причина, почему я опоздал. Ты даешь мне все эти поручения зайти…

— Так где же он?

— Помогает матери.

— В чем?

— Он остался присмотреть за ребенком. Послушай, не такое уж это большое удовольствие — иметь в доме младенца. Никогда не видел ребенка, который бы так часто писался, как сестра Сиксто. Не успеешь оглянуться — она уже тут как тут.

— Он что, менял ей штаны? — удивился Зип.

— Последний раз, когда я его видел, он шлепал ее по заднице.

— Я его отшлепаю по заднице, — сердито сказал Зип. — Понимаешь, о чем я говорю? Он думает, мы валяем здесь дурака. А ты еще удивляешься, почему мы не можем завоевать репутацию. Это потому, что здесь никто по-настоящему не хочет работать. Каждый готов нагрузить все на меня.

— У нас есть репутация, — спокойно произнес Кух.

— Чепуха! Вы все думаете, что это какая-то юношеская баскетбольная команда. И когда вы повзрослеете? Вам что, больше нравится спокойно гулять по улицам или прятаться каждый раз, когда появляется опасность?

— Я никогда ни от кого не прячусь!

— Ты думаешь в «Королевских гвардейцах» есть трусы? — спросил Зип.

— Да, но в «Королевских гвардейцах» двести пятьдесят человек.

— Как ты думаешь, можно стать их членами, постоянно опаздывая из-за того, что по расписанию у тебя стирка?

— Эй, — вдруг зашептал Кух.

— Что такое?

— Ш-ш-ш…

На улице показалась женщина. Ее полная грудь вздымалась в такт ее шагам. Ее черные волосы были собраны в пучок на затылке. Она не оглядывалась, не смотрела по сторонам, шла бесцельно, почти вслепую. Пройдя мимо стоявших у открытой двери ребят, женщина завернула за угол и скрылась из вида.

— Видел, кто это была? — прошептал Кух.

— Эта женщина?

— Да, — кивнул Кух. — Мать Альфи.

— Что? — Он посмотрел за угол, пытаясь отыскать глазами женщину. Но ее уже не было.

— Мать Альфредо Гомеса, — повторил Кух. — А ведь она торопилась. Зип, как ты думаешь, он рассказал ей?

— Мне наплевать, рассказал он или нет.

— Я хотел сказать… эта пожилая женщина… мне кажется, он рассказал ей…

— Допустим, что рассказал. Разве это может помочь ему?

— Ты знаешь этих женщин. Она как будто взволнована. Она как будто…

— Только не наложи в штаны. Немного выдержки, договорились? Ты такой же, как мой старик. Он говорит так, как будто сенатор. Всегда рассказывает мне о Пуэрто-Рико. Кого интересует этот чертов остров? Я родился здесь, в этом городе. Я настоящий американец. Он уже надоел мне с этими рассказами о том, какой большой шишкой был в Сан-Хуане. Ты думаешь, что он там делал? Я узнал это от своего дяди. Как ты думаешь, чем он занимался?

— Чем?

— Чинил велосипеды, чтобы не умереть с голоду. Вот что он называл настоящим делом. Настоящая болтовня, вот что это. И никакой выдержки.

— У меня есть выдержка…

— Ну, разумеется. Мать Альфи вышла на прогулку, а ты уже задрожал, как осиновый лист. Знаешь, кем ты будешь, когда вырастешь?

— Кем?

— Парнем, который чинит велосипеды.

— Ну-ну, продолжай. Я…

— Или парнем, который чистит обувь.

— За всю свою жизнь я еще ни разу не почистил ни одной пары обуви, — гордо произнес Кух. — Я даже не чищу свою собственную обувь!

— Именно поэтому ты выглядишь, как самый настоящий грязнуля, — произнес Зип и резко повернулся. Кто-то приближался к кафе.

Глава 2

В то время, как Кух и Зип вели оживленный разговор, из-за угла показался моряк. Это был светловолосый, высокий мужчина, вернее, еще не мужчина, но уже и не мальчик. На вид ему было двадцать два, и он достиг той границы, которая отделяет мужчину от мальчика, хотя можно было еще и не заметить этой разделительной черты и легко ошибиться. Мужчина или мальчик — в данный момент это никого не интересовало, важнее было другое — он был абсолютно пьян. У него была свойственная морякам походка вразвалочку, но сейчас она ему едва удавалась по причине сильного опьянения. Его бескозырка небрежно съехала на затылок, хотя форма была так безупречно чиста, что отражала солнечные лучи с ослепительным блеском. Остановившись на углу, он взглянул на вывеску, что-то пробубнил себе под нос, сильно покачал головой и продолжил свой путь вверх по улице.

Едва сдерживая улыбку, Зип толкнул приятеля в бок.

— Готов поспорить, я знаю, что он ищет, — улыбнулся Кух.

— Тебя это не должно волновать. Лучше найди Сиксто и Папа. Скажи им, что я жду их и что у меня есть немного марихуаны. Двигай.

— Будь спокоен, — ответил Кух и, быстро выбежав на улицу, обогнал пьяного моряка, который опять повернул к кафе.

У него была такая степень опьянения, которая предполагает большую осмотрительность и тщательное взвешивание каждого шага. Он останавливался у каждого здания, изучал номера, мрачно тряс головой и в конце концов вновь очутился возле кафе, все еще продолжая трясти головой. Он изучил надпись, нашел большой смысл в словах «Кафе Луиса», еще раз все взвесил, опять покачал головой и собрался уже спуститься вниз по ступенькам, когда его окликнул Зип.

— Нужна помощь, моряк?

— А-а… — смог только вымолвить он.

— Ты что-то не можешь найти? — голос Зипа звучал доброжелательно. Он улыбнулся, и моряк, этот затерявшийся человек в огромном городе, которому протянули руку помощи, улыбкой ответил на улыбку.

— Послушай, — пьяным голосом произнес он, — где здесь находится Ла… Ла Галли… Ла… Послушай, я недавно разговаривал с одним парнем в баре, недалеко отсюда. Мы говорили… — Он замолчал и со свойственной пьяному человеку ограниченностью осмотрел Зипа. — Сколько тебе лет?

— Семнадцать, — ответил Зип.

— О!

Переваривая сказанное, моряк замолчал, затем кивнул головой.

— О'кей. Мне не хотелось бы наносить морального ущерба… в общем, тот парень, мы обсуждали… как бы сказать, ну я хотел переспать с дамой, понимаешь, о чем я говорю? С девочкой. Понятно?

— И он послал тебя сюда?

— Да… Нет… Да… Он назвал местечко, как его… Ла Галлина. — Он произнес слово с западным выговором, что вызвало очередную улыбку Зипа.

— Ля Галлина, точно, — поправил его Зип на правильном испанском.

— Во-во, — согласно кивнул моряк. — Он пообещал, что я найду там, что хочу. Ну так как насчет этого?

— Он был прав, — ответил Зип.

— Ну наконец-то. — Помолчав, добавил: — А где это?

— Иди вниз по улице.

— Спасибо. Большое спасибо, — благодарно кивнув, он направился туда, куда ему указали.

— Не стоит, — улыбнулся ему Зип. Некоторое время он стоял и глядел вслед удаляющемуся моряку, а затем вернулся и попросил Луиса приготовить кофе.

Моряк пошел вниз по улице, как и раньше, внимательно изучая каждый дверной проем. Внезапно он остановился и, посмотрев на надпись в стеклянной витрине бара, забормотал: «Ла Галлина, будь я проклят, парень был прав». Он зашагал прямо к входной двери, попытался открыть ее, но не ожидал, что она может быть закрыта, а убедившись в этом, ужасно разозлился. Пятясь от двери, он закричал:

— Эй, просыпайтесь, кто там, просыпайтесь, это я!

— Кого там черти носят? — спросил Луис.

— Моряк разбушевался, — усмехнулся Зип.

Луис вышел из-за стойки. Совсем рядом был слышен оглушительный рев моряка.

— Ну ты, потише, — предупредил Луис.

— Это ты мне? — обернулся моряк.

— Si[2], тебе. Кончай шуметь. Сегодня воскресенье и люди еще спят, тебе это известно? Ты всех разбудишь.

— Черт побери, именно это я и пытаюсь сделать.

— Зачем тебе это нужно?

— Потому что я хочу спать.

— В этом есть смысл, — терпеливо кивнул головой Луис. — Ты пьян?

— Я? — переспросил моряк. — Я?

— Ты.

— Нет, конечно.

— Я бы сказал, что немного выпивши.

Моряк подошел к Луису и, положив руки на бедра, произнес:

— Ну и что ж? Может, я немного и выпил. А ты разве никогда не был немного выпивши?

— Я был немного пьяным, был и в стельку пьяным. Заходи, я приготовлю тебе кофе.

— Для чего?

— Для чего? — пожал плечами Луис и вошел в кафе.

Моряк последовал за ним.

— Потому что я люблю моряков. Я когда-то тоже был моряком.

— Ты нашел, что искал? — переспросил Зип.

— Да, но там было закрыто.

— Это и я мог тебе сказать.

— Почему не сказал?

— Ты не спрашивал меня об этом.

— А ты, оказывается, один из таких парней, — сказал моряк.

— Каких? — Зип неожиданно напрягся, как бы готовясь к атаке.

— Парней, которых надо обязательно спрашивать.

— Вот именно. Я как раз один из таких. Ну и что из этого?

Увидев, что атмосфера накалилась и Зип готов сорваться, а может, просто для того, чтобы переключить разговор на себя, Луис сказал:

— Да, я служил в армии с 1923 по 1927 год. Вот так, сэр.

— Ты плавал на корабле? — спросил моряк. Даже почувствовав вызов в голосе Зипа, он старался не придавать этому большого значения. Но, скорее всего, он был слишком пьян, чтобы заметить что-либо.

— Кто не плавал на корабле, тот никогда не может называться моряком, — Луис посмотрел на закипающий чайник. — Кофе почти готов.

— Какой это был корабль?

— Шаланда, — опередил Луиса Зип и усмехнулся.

— Не обращай внимания на этого шутника. Я плавал на эсминце.

— В каком звании? — с подозрением спросил моряк.

— Разве ты никогда не слышал о контр-адмирале Луисе Анандесе? — удивился Зип, скрывая насмешку.

— Я был стюардом, — с достоинством ответил Луис. — А ты, щенок, заткнись.

— Он сказал, что тебя зовут Лиз?

— Совершенно верно, — захихикал Зип, — перед тобой тетушка Лиз.

— Лиз? Это верно?

— Нет. Луис. Луис.

— Нет, Лиз, — настаивал Зип.

— Ты мексиканец? — спросил моряк.

Луис покачал головой.

— Нет, пуэрториканец.

— Это одно и то же.

Подумав немного, Луис, как бы уступая, произнес:

— Si, одно и то же.

— Какая это часть Мексики? — рассеяно поинтересовался моряк.

— Район Карибского моря, — сухо произнес Луис.

— Это на юге, — вставил Зип.

— Примерно где?

— Город Кабо Ройо, слышал о таком?

— Я знаю только Тихуану, и то никогда не был там. Дальше Сан-Диего я нигде не был.

Луис налил в чашку кофе.

— Ну вот, можешь пить.

— А где мой кофе? — спросил Зип.

— У меня всего две руки. — Закончив с моряком, он налил кофе Зипу.

— Что заставило тебя уехать из Пуэрто-Рико?

— Работа, — ответил Луис. — Человек должен работать, надеюсь, ты согласишься с этим?

— А откуда ты, моряк? — спросил Зип.

— Флетчер. Это в Колорадо.

— Никогда не слышал о нем.

— Это далеко.

Все трое замолчали.

Зип и моряк не спеша пили кофе. Луис стоял за стойкой. Казалось, уже обо всем было сказано. В конце концов, между этими людьми было так мало общего. Одному не терпелось узнать, где находится бордель, другой показал ему это место. Третий приготовил кофе. Одному было пятьдесят с небольшим, другому, может быть, двадцать два, а третьему — семнадцать. Один родился в Пуэрто-Рико, другой — во Флетчере, что в штате Колорадо, а третий был коренным жителем этого города. Таким образом, разделенные пространством, временем и наклонностями, им было нечего сказать друг другу в данный момент, и поэтому они молчали.

И все же, не сказав друг другу ни слова, их мысли, казалось, совпадали, текли в одном направлении, так что, если бы их можно было озвучить, то каждый, наверное, понял бы друг друга или подумал, что поймет.

Луис думал о том, почему он покинул свою родину и переехал на материк. Он сказал моряку, что приехал сюда работать, и все же это было не совсем так. Он приехал сюда не просто работать, а начать все сначала. Он жил на острове с женой и тремя детьми, а остров — несмотря на всю любовь к нему — прежде всего означал одну вещь и этой вещью был голод. Постоянный голод. Голод, длящийся весь сезон сбора сахарного тростника. Вы не могли истратить весь свой заработок, пока сезон был в разгаре, ведь кое-какие сбережения нужно было оставить на черный день. Впрочем, тратить было нечего, так же, как и копить. В свободное от сбора тростника время можно было ловить рыбу — и улов иногда был богатым, — но все же чаще всего вам нечего было есть. Это постоянное чувство голода, даже зная, что кругом тоже все голодны, превращало вас в ничтожество. Многое нравилось ему на острове: врожденная гордость, порядочность и гостеприимство людей, уважительное отношение, автоматически передаваемое друг другу, уважение, порожденное солнцем и буйной тропической растительностью, где жестокости не оставалось места. Остров, казалось, теснее сплотил людей, укрепил человеческие связи. И каким противоречием на этом фоне казался ужасающий жизненный уровень людей, так что, с одной стороны, Луис всегда чувствовал себя человеком, у которого много друзей и которого любят, уважают, а с другой стороны, он был словно голодное животное.

Итак, ему пришлось покинуть родину. Он уехал с острова, чтобы начать все сначала. В кафе он работал не покладая рук. И хотя он выкупил его еще не до конца, Луис уже знал, что теперь он не умрет от голода. И если он что-то и потерял, очень дорогое и близкое ему, то здесь он приобрел другое, и это другое служило компенсацией его потери, оно, это другое, выражалось в удовлетворении потребности своего желудка, а это удовольствие, как известно, превыше всего для мужчины.

Что касается моряка, то он потягивал кофе и думал о своем родном городе Флетчере, что в штате Колорадо.

Он старался как можно меньше думать об этом городе, потому что мысли о нем навевали тоску. Он родился во Флетчере и рано узнал, что означает словосочетание «маленький город». Когда какое-нибудь место называют «маленький город», то не надо думать, что эти слова связаны с размерами. Огромная столица может быть небольшим городом, так же, как и некоторые большие города могут оказаться на самом деле маленькими городами.

Флетчер был похож на любой другой маленький городок.

Как и в любом другом городке, здесь были школа, церковь, магазины; а на углу, у аптеки, всегда околачивались подростки. В городе действовала организация бойскаутов и лига молодых, пел церковный хор и выходила по субботам вечерняя газета. Весна приносила с собой сочные краски распустившихся деревьев и цветов: от ярко-желтых нарциссов до нежно-розового цвета диких яблонь. Осенью с отцом и старшим братом он охотился на оленей, и лес опять поражал буйством красок. Зимой обычно выпадало много снега, и все катались на лыжах. В этом городе, окруженном горами, все знали друг друга в лицо.

Он увидел Коррин в церкви, когда ему было шесть лет. К тому времени, когда им исполнилось одиннадцать, все в городе уже решили, что в недалеком будущем они поженятся. Когда на первом году учебы в школе он завоевал медаль по плаванию, то отдал ее Коррин. Скоро ему стало ясно, что Коррин была просто счастлива родиться, жить, выйти замуж, воспитывать детей и, в конечном итоге, умереть в таком городе, как Флетчер. Он вдруг подумал, было ли это то, о чем он всегда мечтал.

Любил ли он Коррин? Ему казалось, что да. У нее были прямые рыжие волосы до плеч, которые она носила, не зачесывая, светло-голубые глаза, немного вздернутый носик. Это была внешность типичной провинциальной американской девушки, которую он не раз видел на лицевой стороне журнала, когда разносил почту. Ему нравилось дотрагиваться до нее, обнимать ее, когда она это позволяла, что было нечасто, и он никогда не мог угадать, когда ей хотелось этого, а когда нет. Ему казалось, что он любит ее, ведь он исполнял все ее желания.

И вдруг, однажды, он решил, что пойдет служить на флот. Когда родители его и Коррин и все друзья начали расспрашивать, почему он решил так поступить, он ответил, что когда его призовут, он выберет флот, потому что там служат настоящие парни — они не бродяжничают и не валяются в грязи.

Так он ответил им. Но действительную причину не сказал никому. Это решение было вызвано тем, что он решил уехать из Флетчера. Этот город постоянно душил его, а горы приближались с каждым днем все ближе и ближе; ему стало казаться, что однажды он уже не сможет вздохнуть в своем городе и будет раздавлен им. И, уехав, дал зарок, что никогда не вернется обратно.

Вот почему, думая о Флетчере, ему всегда становилось грустно.

Зипу, напротив, грустно не было. Он пил кофе и изучал свое отражение в зеркале. Зип чувствовал себя чертовски хорошо. Наконец-то дела пошли в гору. В том жалком районе, откуда он приехал, все шло из рук вон плохо. Там ему всегда доставалось от старших. Жирный Осел Чарли — так они любили дразнить его. Жирный Осел Чарли — и бам, удар в самое больное место. Прозвище так и осталось за ним даже тогда, когда в юности он сильно похудел. А затем они переехали.

И вдруг, о чудо, в один момент он уже не был ни жирным ослом, ни даже Чарли. Он стал называть себя Зипом, словно угадав, что в новом районе все будет по-другому и что он будет тем, кем всегда хотел быть, а не тем, кем хотели бы его видеть. Он повстречал Куха, который показал ему все ходы и выходы, и предложил вступить в самый большой в районе клуб, который назывался «Королевские гвардейцы».

Но у Зипа были свои собственные идеи на этот счет. Зачем быть мальчиками на побегушках у старших, если можно создать свой клуб? Он предложил и название — «Латинские кардиналы». Согласно плану, клуб можно было начать с шести-семи человек — но сейчас их было только четверо. Кузина Куха сшила специально для них рубашки фиолетового цвета, и Зип носил свою шелковую рубашку с гордостью, ведь она значила для него многое: он был на правильном пути.

Если бы его спросили, какова его цель, он, наверное, затруднился бы ответить.

Но в чем он не сомневался, так это в том, что выбрал верный путь, где он имел возможность выразить себя как личность.

Итак, под одной крышей собрались трое разных людей, занятых своими собственными мыслями, которые были удивительно схожи и, когда наконец первым заговорил моряк, Луис и Зип уже догадались, что он хочет сказать.

— Вы можете опуститься в таком городе, как Флетчер, и окончательно потерять себя. — Он покачал головой. — Вот почему я убежал оттуда. Мне хотелось знать, кто я такой.

— Ну и как, узнал? — спросил Луис.

— Не торопи его, — произнес Зип. — Ты думаешь, это так просто?

— Я найду ответ на этот вопрос, Лиз, — пообещал моряк.

— Каким образом? С помощью девочек из Ла Галлина?

— Что?

— Моряк, послушай моего совета, — начал Луис. — Возвращайся на свой корабль. Здесь не рай.

— Оставь его, — произнес Зип. — Ему нужна девочка. Я помогу ему в этом вопросе. — Он усмехнулся, подмигнув моряку.

— Не позволяй, чтобы тебя дурачили в это воскресное утро, — посоветовал Луис. — Вчера ты выпил и от души повеселился, а сегодня утром все еще спят. Но иногда… Послушай, моряк, моего совета: возвращайся на свой корабль.

— Я, пожалуй, еще немного поброжу.

— Тогда будь осторожен, слышишь? Ты здесь чужой. Ни во что не ввязывайся. — Он многозначительно посмотрел на Зипа. — Постарайся отличить хорошее от плохого, entiende[3]? Понимаешь? Будь осторожен.

Повернувшись на стуле, моряк облокотился на стойку и хмельным взглядом посмотрел на залитую солнцем улицу.

— Мне кажется, здесь все так спокойно, — пробормотал он.

— Ты что, видишь сквозь стены, моряк? — спросил Луис. — Откуда ты можешь знать, что творится за каменным панцирем этих домов?

Глава 3

Внешний вид здания, в котором расположились полицейские и детективы 87-го участка, нельзя было назвать привлекательным. Эта постройка не видела ремонта уже более полувека. На фоне парка, расположенного через улицу, здание выглядело блеклым и унылым, а его серые камни не гармонировали с ярким солнечным светом — они были грубые и неровные, покрытые вековым слоем грязи, копоти, сажи. И только зеленые стеклянные абажуры с белыми номерами, указывающими, что здесь находится 87-й полицейский участок, вносили некоторое разнообразие в унылую картину этого дома.

Низкие пологие ступеньки крыльца вели к двум стеклянным входным дверям. Сейчас они были открыты так, чтобы легкий ветерок, дующий со стороны Гровер-парка, мог проникнуть в душное помещение. К сожалению, ветер доходил только до входной двери. И, конечно, он не проникал в приемную, где за высоким столом сидел сержант Дейв Мерчисон и, растягивая резинку трусов, на чем свет стоит проклинал жару. Слева от стола, на коммутаторе, стоял электрический вентилятор. Слава богу, потерпевших сейчас не было, и коммутатор молчал. Мерчисон вытер со лба пот и растянул резинку. Интересно, наверху такое же пекло?

Длинная деревянная дощечка, выкрашенная белой краской, на которой большими буквами было написано: «ОТДЕЛ РОЗЫСКА», указывала на узкую железную лестницу, ведущую наверх, к камере предварительного заключения. В пролете лестницы было не так жарко, ведь сюда тепло проникало только через маленькое окошко, а то место, где ступеньки круто поворачивали на третий этаж, являлось самым прохладным во всем здании. Чтобы попасть в комнату, где располагалась бригада детективов, нужно было пройти по длинному коридору. В этой комнате тоже были установлены вентиляторы, и хотя они работали на полную мощность, пользы от них в такую жару было мало. В дальнем конце комнаты через решетчатые окна проникал яркий солнечный свет. Его золотистые лучи разливались по деревянному полу, словно пламя пожара. Детективы сидели в рубашках с короткими рукавами за столами, залитыми солнечным светом.

В работе детективов была одна привлекательная вещь, которая выгодно отличала их профессию от других, — не обязательно было носить серый фланелевый костюм, на все пуговицы застегнутую рубашку и аккуратный черный галстук. Стив Карелла, наверное, единственный в бригаде, смахивал на должностное лицо, сошедшее с рекламных страниц журнала «Эсквайер». Даже одетый в кожаную куртку и брюки из грубой ткани, он всегда выглядел аккуратным и подтянутым. Высокий, с развитой мускулатурой, Карелла обладал большой силой. Казалось, вся одежда была выкроена по его стройной фигуре. В это утро на нем был надет костюм из полосатой льняной ткани, пиджак, который висел сейчас на спинке стула, и галстук-бабочка. Галстук был ослаблен до такой степени, что тот свободно болтался вокруг его шеи. Он расстегнул рубашку и склонился над донесением.

У других полицейских был немного иной стиль одежды. Например, на Энди Паркере, который поленился бы прилично одеться даже на свои собственные похороны, были надеты широкие нейлоновые брюки и спортивная рубашка, выполненная, несомненно, в честь образования на Гавайях штата. Этот шедевр изображал сомнительного поведения девочек, покачивающих бедрами; бочкообразная грудь Паркера была удобным местом для занятий серфингом, а цвета его рубашки можно было сравнить разве что с «римскими свечами»[4]. Паркер, который всегда выглядел небритым, даже когда тщательно брился перед подачей рапорта, сейчас был занят тем, что печатал на машинке. Он колотил по ней так, что удар его одного пальца можно было сравнить с ударом кулака. Казалось, машинка сопротивлялась, как могла, не желая уступать грубой силе. Паркер продолжал сражаться так, будто это был его последний смертный бой, каждый раз проклиная заклинившие рычаги с литерами. В ответ на хлопанье кареткой, звонок сердито протестовал, дойдя до конца строчки с надписью: «Отчет отдела розыска».

— Никаких остановок, — бормотал он сердито, — я должен допечатать этот чертов рапорт.

— Рад видеть тебя живым и здоровым, — приветствовал его Карелла.

— Ты, наверное, родился в рубашке, — произнес Карелла. — Пепе просто чувствовал себя великодушным. У него было оружие и тебе чертовски повезло, что он вас всех не перестрелял.

— Он еще неопытный щенок, — Паркер посмотрел на Кареллу.

— Я бы на его месте прихлопнул сначала всех полицейских, а затем подстрелил нескольких прохожих. Но Мирандо еще зеленый. Он вычислил, что его дело — швах и что у него нет никаких шансов.

— А может, вы ему просто понравились, — пошутил Карелла. — Может, он вычислил, что вы слишком благородны, чтобы застрелить его.

— Все может быть, — согласился Паркер и выдернул рапорт из машинки. Он не любил Кареллу. Он все еще помнил, как однажды, в марте, они подрались. Их поединок закончился внезапно, когда Фрэнк Эрнандес напомнил им о присутствии лейтенанта. Но Паркер не привык останавливаться на полпути. Вполне возможно, что Карелла забыл об этом инциденте — хотя навряд ли. Но Паркер был не тем человеком, который мог забывать и никогда не забудет, пока не поставит все точки над i. Мысленно возвращаясь к тому мартовскому дню, он подумал, как странно, что они опять (в том же составе) собрались в этой комнате, и почему тогда Карелла обиделся на случайное замечание, сделанное Паркером Эрнандесу. Черт побери, отчего люди такие ранимые? Он бросил рапорт на стол и направился к бачку с охлажденной водой.

Фрэнк Эрнандес, третье действующее лицо истории, которая произошла в один из мартовских дней, стоял сейчас у открытого ящика картотеки. Только тогда была весна, а сегодня — жаркий июльский день. На нем были надеты темно-синие брюки и светлая рубашка с короткими рукавами. К груди была пристегнута кобура, из которой торчал «кольт» 38-го калибра. Это был широкоплечий, загорелый мужчина с прямыми темными волосами и карими глазами, в которых отражалась возможность быть оскорбленным, и как результат — он всегда был к этому готов. А как нелегко приходилось работать пуэрториканскому полицейскому в районе, где проживало очень много людей его национальности! Но это вдвойне нелегко, если ты родился и вырос на улицах своего участка. И какие бы конфликты ни происходили между Эрнандесом и его земляками — он и полиция всегда составляли одно целое. Наверное, его нельзя было назвать счастливым человеком.

— Что ты думаешь об истории с твоим приятелем? — спросил Паркер, стоя у бачка.

— Каким приятелем? — поинтересовался Эрнандес.

— Я говорю о Мирандо.

— Он мне не приятель, — ответил Эрнандес.

— А здорово мы охладили вчера его пыл, — Эрнандес наполнил бумажный стаканчик, Паркер отпил из него, затем вытер рукой губы. — Нас пятеро вошло в ту квартиру, а этот сукин сын вытаскивает из рукава свою пушку и целится в нас. Вшивый подонок. Он оставил всех нас в дураках. Читал сегодня? «Мирандо обводит полицейских». Об этом мерзавце пишут все газеты.

— И все же он мне не приятель, — твердо повторил Эрнандес.

— Ну-ну, — Паркер хотел развить свою мысль дальше, но неожиданно перевел разговор на другую тему.

— Что за женщина приходила к тебе? — спросил он.

— Ее зовут миссис Гомес.

— Что ей нужно?

— У ее сына какие-то неприятности. Она хочет, чтобы я с ним поговорил.

— Какого дьявола? Ты что, священник?

Эрнандес пожал плечами.

— И ты что, собираешься пойти? — спросил Паркер.

— Пойду, как только закончу со своими делами.

— Наверное, ты все же священник.

— Наверное, — ответил Эрнандес.

Паркер подошел к вешалке и снял с крючка темно-голубую панаму.

— Я собираюсь отлучиться. А ты, если что-то услышишь, скажешь.

— Ты о чем? — спросил Карелла.

— Все о том же. Об этом подонке Мирандо. Не мог же он раствориться в воздухе? Наверняка, нет. Если бы ты был на его месте, куда бы ты убежал?

— В Россию, — ответил Карелла.

— Знаешь, я все же думаю, что он вернулся. И находится где-то здесь поблизости. После того, как мы его не схватили, навряд ли он будет искать пристанище в Риверхеде. Куда ему остается бежать? Домой. Домой, в 87-й участок. И если он где-то неподалеку, держу пари, здесь каждому известно о нем. Так что, Энди Паркер будет действовать по обстоятельствам. — Подойдя к столу, он открыл верхний ящик, достал оттуда запасную кобуру с револьвером и пристегнул ее у правого кармана.

— Не слишком гни спину, — произнес он уже в проходе. — Думаю, ты и не нуждаешься в этом совете.

Его шаги отозвались эхом в длинном коридоре. Эрнандес смотрел вслед спускающемуся вниз по железным ступенькам Паркеру. Отведя взгляд, он заметил, что Карелла наблюдает тоже, но за кем-то другим. Их взгляды встретились. Никто не сказал ни слова. Молча они принялись за работу.

* * *

Ацусена Гомес принадлежала к тем счастливым людям, которые, родившись красивыми, оставались такими всегда, какие бы злые шутки ни выкидывала с ними жизнь. В переводе с испанского ее имя означает «Белая лилия», и оно очень подходит ей, так как кожа этой женщины была белой и гладкой, а лицо, тело как будто вобрали в себя всю изысканную красоту и королевские привилегии этого цветка. Самым примечательным в ней были раскосые карие глаза, придававшие экзотический облик другим божественным чертам ее овального лица. У нее был аккуратный и прямой нос, а у рта пролегла складочка печали — свидетельство каких-то неприятностей в ее жизни. Не прибегая к диете, ей удалось сохранить хорошую фигуру, что служило предметом восхищения многих мужчин в ее родном Пуэрто-Рико. Ей исполнилось сорок два года, и она хорошо знала, каково быть женщиной; она познала счастье и печаль материнства. Ее нельзя было назвать высокой, и, может быть, это был единственный недостаток в ее прекрасном облике. Но сейчас, когда она стояла у кровати своего сына и смотрела на него, она казалась высокой.

— Альфредо?

Она не дождалась ответа. Он лежал, вытянувшись на кровати и уткнувшись лицом в подушку.

— Альфредо?

Он даже не повернул головы.

— Мама, — пробормотал он. — Пожалуйста, не надо.

— Ты должен выслушать меня. То, что я сейчас тебе скажу, очень важно.

— Мне безразлично, что ты скажешь. Я сам знаю, что мне делать, мама.

— Ты должен пойти в церковь, ты это хотел сказать?

— Si.

— Они хотят расправиться с тобой.

Он неожиданно поднялся с кровати. Это был шестнадцатилетний юноша, унаследовавший от своей матери светлую кожу и большие карие глаза. Его щеки уже прорезал редкий пушок. Скорбная складка, такая же, как у матери, пролегла около его рта.

— Я хожу в церковь каждое воскресенье, — сказал он просто. — И сегодня я тоже туда пойду. Они не посмеют остановить меня.

— Они не будут останавливать тебя. Они просто расправятся с тобой. Они так сказали?

— Si.

— Кто сказал так?

— Ребята.

— Какие?

— Мама, это тебя не касается, — жалобно произнес Альфредо. — Это…

— Зачем? Зачем им это надо?

Альфредо не ответил. Не отрывая взгляда от матери, он продолжал молчать.

— Почему, Альфредо?

Неожиданно у него в глазах блеснули слезы. Он чувствовал, что не может совладеть с собой, и быстро отвернулся от матери, чтобы она не видела его слез. Он опять повалился на кровать, спрятав лицо в подушку. Всхлипывая, его плечи вздрагивали, когда до него дотронулась мать.

— Плачь, не стесняйся, — произнесла она.

— Мама, я…

— Это очень полезно — поплакать. Иногда плакал и твой отец. В этом нет никакого греха для мужчин.

— Мама, мама, пожалуйста, ты не понимаешь…

— Я понимаю только то, что ты мой сын, — с железной логикой произнесла миссис Гомес. — Я понимаю, что ты хороший, а те, кто хочет тебе зла, плохие. Миром правит доброта, Альфредо. Но когда ты говоришь, что должен идти в одиннадцать часов в церковь, как ты это обычно делаешь, зная, что тебя подстерегает опасность, вот этого я не понимаю.

Он опять сел на кровать и теперь уже начал кричать:

— Я не имею права быть трусом!

— Ты не имеешь права… быть трусом? — изумилась она.

— Мама, я не должен бояться. Я не имею права быть каким-то ничтожеством. Тебе этого не понять. Пожалуйста, позволь мне делать то, что я обязан сделать.

Стоя у кровати своего сына, мать с изумлением смотрела на него, как будто видела впервые. Сейчас она никак не могла узнать в нем того дитя, которого прижимала к сердцу, который сосал молоко из ее груди. Его лицо, слова, даже глаза казались ей далекими и незнакомыми. Смотря на него, она силой взгляда как бы старалась побыстрее восстановить так мгновенно оборвавшуюся кровную связь.

Наконец, произнесла:

— Сегодня я ходила в полицию.

— Что? — вскрикнул он.

— Si.

— Зачем ты это сделала? Ты думаешь, я нужен полиции? Я, Альфредо Гомес. Разве ты не знаешь полицейских в нашем районе?

— Есть полицейские хорошие и есть плохие. Я ходила к Фрэнку Эрнандесу.

— Он такой же, как и все остальные. Мама, зачем ты это сделала? Почему не остановилась?

— Фрэнк поможет тебе. Он из barrio[5].

— Но учти, он полицейский, детектив. Он…

— Он вырос здесь, среди нас. Он испанец и помогает своим людям. Он поможет и нам.

— И все равно, ты не должна была туда идти, — покачал головой Альфредо.

— Никогда раньше в своей жизни я не была в полицейском участке. Сегодня первый раз. Мой сын в опасности, и я обратилась за помощью. — Помолчав, добавила: — Он пообещал прийти. Я дала ему адрес. Он сказал, что придет и поговорит с тобой.

— Я ничего не скажу ему, — прошептал Альфредо.

— Ты скажешь ему все, что нужно сказать.

— Который час? — неожиданно спросил он.

— У тебя еще есть время.

— Мне нужно одеться, чтобы идти в церковь.

— Не раньше, чем ты поговоришь с Франком Эрнандесом. Он подскажет тебе, что делать. Он знает…

— Он знает, несомненно, это так, — в его голосе насмешка смешалась с горечью и неотвратимой грустью.

— Он знает, что нужно делать, — уверенно произнесла миссис Гомес.

Глава 4

Моряка звали Джефф Талбот. Когда алкогольный туман почти рассеялся, он посмотрел в окно и, глядя на открывшийся вид, очень удивился: каким образом эта местность могла ему понравиться и почему он назвал ее красивой. Даже в яркий солнечный день здесь не было ничего привлекательного. Солнечные лучи можно было сравнить с мощным прожектором, спроектированным на свалку и усиливающим гнетущее впечатление. Щурясь на солнце, моряк вдруг произнес:

— А я протрезвел, — и в этот момент до него дошло, что это было действительно так.

— Отлично, — произнес Луис. — Ну и как выглядит мир?

— Мерзко. — Он отшвырнул стул к стойке. — У меня болит голова. Здесь довольно скверный район, не так ли?

— Все зависит от того, как ты на него посмотришь, — ответил Зип. — Лично мне здесь нравится.

— Неужели?

— Это место, где я живу. И если я здесь — все кругом поет.

— Ну и что же все поют? — поинтересовался Джефф. Вдруг в его голове пронеслось: «Почему он завел разговор с незнакомыми людьми и почему так сильно напился вечером?»

— Все поют рок-н-ролл, — ответил Луис.

— Старик во всем знает толк. Он разбирается…

Зип замолчал. Устремив взгляд на улицу, он вдруг весь напрягся.

— Что там такое? — спросил Джефф.

— Полиция, — стараясь сохранить спокойствие, произнес Зип.

Полиция, о которой он говорил, была представлена в лице детектива Энди Паркера, шагающего по улице чинно, с высокомерным безразличием ко всем окружающим. В уголке губ у него небрежно болталась сигарета. На мир он смотрел так, как смотрит лодырь, не имеющий ни копейки за душой, но зато крепко выспавшийся у одного из дверных проемов. Его яркая гавайская рубашка была помята и забрызгана кофейными пятнами. Лениво почесывая свою грудь, он зорко следил за всем происходящим.

— Единственно, кому я привык подчиняться, так это береговому патрулю. — Потеснив Зипа, стоявшего у окна, Джефф поставил чашку на стойку и попросил налить еще кофе. Хотел усмехнуться, но сморщился от боли. — Ох, голова болит даже тогда, когда улыбаюсь.

У дверей уже стоял Энди Паркер и, помахав Луису рукой, крикнул:

— Que pase, maricon[6]?

— Привет, Энди, — улыбнулся Луис. — Хочешь кофе?

— Не откажусь, — ответил Паркер. — Только погорячей. — Он вошел в кафе и сел рядом с Джеффом. Остановив взгляд на Луисе, Паркер обратился к Зипу: — С каких это пор ты начал заниматься контрабандой?

— Я зашел сюда, чтобы выпить чашку кофе, — произнес Зип. — Разве это запрещено, лейтенант?

— Я не лейтенант, и не слишком огорчаюсь по этому поводу.

— А я думал, вас произвели в капитаны после той драки, которую вы разняли в Гровер-парке.

— Послушай, щенок…

— Это детектив Энди Паркер, — просветил моряка Зип. — Он слывет здесь за самого сурового полицейского. Бесстрашного. Всего лишь за два цента он арестовал свою собственную бабку. — Он улыбнулся и тотчас перед Джеффом предстал образ Зипа — белозубого, с обезоруживающей улыбкой, которая давала ему право на успех.

Его улыбка излучала столько энергии, что на нее невозможно было не ответить. Даже Паркер не мог устоять перед ней и улыбнулся в ответ.

— За два цента я вас всех приведу в чувство, — ответил он, но в его словах не слышалось угрозы — обезоруженная улыбкой, она была пустым звуком.

— Видишь? — не унимался Зип. — Могу поспорить, здесь он готов пришить всех малолеток.

— Давай, давай, продолжай в том же духе. — И опять в его голосе не слышалось угрозы, улыбка, как и раньше, обезоружила его. Переключив внимание на моряка, он внимательно посмотрел на него. — Что ты здесь делаешь?

— То же самое, что этот парень. Пью кофе, — ответил Джефф.

— Начнем все сначала, — устало произнес Паркер. — Что ты здесь делаешь?

— Я это уже слышал, — ответил Джефф.

— Тогда отвечай мне прямо.

— А здесь что, запретная зона?

— Нет, но…

— Тогда оставьте меня в покое.

Паркер молча взглянул на него, затем произнес:

— Очень остроумно.

— Очень, — подтвердил моряк.

— Энди, он немного пьян, — вставил Луис, протянув руки. — Так что здесь нет ничего…

— Не встревай, Луис, — перебил его Паркер.

— Я уже протрезвел, Луис. Спасибо.

— Я спрашиваю тебя.

— Ради бога, — произнес Джефф. — Я здесь для того, чтобы проведать больную бабушку.

Зип разразился смехом, но, когда Паркер холодно взглянул на него, быстро умолк и пожал плечами. Он вновь повернулся к моряку.

— Как ее зовут? — спросил он.

— Вы меня уже утомили. Я называю ее просто бабуся.

— С какого ты корабля?

— Какое это имеет значение?

— Я тебя спрашиваю.

— Почему я должен отвечать? А вдруг вы русский шпион?

— Вы все мните о себе, что очень умны. Приходите на мой участок и позволяете себе черт знает что.

— Кому нужен этот участок? Я просто пью кофе и больше ничего.

— А вот и твой кофе, Энди, — попытался примирить их Луис. — Выпей, пока он еще не остыл.

Паркер взял чашку:

— Тебе известно, сколько всего вас сюда заброшено?

— Сколько? — спросил Джефф.

— Лейтенант, этого моряка никто никуда не забрасывал. Он вообще-то находится под моей протекцией.

— Не советую тебе его защищать. Итак, что ты здесь вынюхиваешь?

— Я уже сказал, — Джефф был явно раздражен. — Бабуля.

— Ты у кого-нибудь на хвосте?

— Что? Между прочим, вы уже размениваетесь по мелочам.

— Моряк, не…

— Вы хотите сказать, что я могу совершить какое-то ужасное преступление на вашем чудесно-милом образцовом участке, за который вы так трясетесь?

— Моряк, я хочу поговорить с тобой по-дружески. Сматывайся отсюда, пока не поздно. Луис, разве я не прав?

Пуэрториканец пожал плечами:

— Я посоветовал ему то же самое, Энди.

Паркер кивнул:

— Послушай, Луис живет здесь уже давно. Он знает эту местность как свои пять пальцев. Луис, ты все ему рассказал?

— Да, да.

— Кто тебя здесь интересует? Такие парни, как Пепе Мирандо?

— Si, есть здесь один такой, — подтвердил Луис.

— Что ты имеешь против Пепе? — спросил Зип. — Вчера он заставил ваших ребят дрожать, как паршивых овец. — Усмехнувшись, продолжал: — Сколько полицейских всего попалось в его засаду? Четыре? Пять? Господи, как он заставил вас понервничать! — Повернувшись к моряку, продолжал: — Они вошли в квартиру и уже через какие-то десять секунд сдали ему оружие, а он был таков. Им крупно повезло, что он не подстрелил их всех ради удовольствия.

— Каков герой! — произнес Паркер. — Он нарушил закон, а ты…

— А я ничего. Мне только кажется, что вы, детективы, величайшие мастера своего дела, должны были его уже давно поймать, вот и все. — Разве я не прав?

— Мы поймаем его, если он опять вернется сюда, — ответил Паркер.

— Он вернулся? — спросил Зип, наклоняясь вперед.

— Может быть, — ответил Паркер.

— Без дураков?

Паркер пожал плечами.

— Он здесь? Вы меня не обманываете?

— Тебе, случайно, не известно, где он находится?

— Я? Что вы, лейтенант. Если бы я что-то и знал, то непременно рассказал. К сожалению, меня эти игры не интересуют.

— А ты, Луис, что скажешь? — желая застать его врасплох, Паркер резко повернулся к стойке.

— Я все это слышу впервые от тебя, Энди. С какой стати он должен вернуться? По-моему, он и так наделал здесь слишком много шума.

— Кто такой Пепе Мирандо? — спросил Джефф.

— Пепе Мирандо — это тридцатипятилетняя мразь. Я прав, Луис?

— Он мразь только потому, что вам не удается его поймать, — произнес Зип.

— Нет, нет, Энди прав, — сказал Луис. — Мирандо — отвратительный человек. Это подонок.

— Мы хорошо уживаемся с Луисом, — произнес Паркер. — Понимаем друг друга с полуслова. Он живет здесь так же давно, как и я, и мне никогда не приходилось видеть, чтобы он хоть раз плюнул на тротуар. — Паркер засмеялся.

— Он знает, что, если это сделает, я сразу же отволоку его в полицейский участок, верно, Луис?

— Абсолютно верно, — ответил тот, не обижаясь на шутку.

— Что же вы не отволочете Мирандо в полицейский участок, лейтенант? — вкрадчиво спросил Зип.

— Не торопи время, он от нас никуда не уйдет. И перестань называть меня лейтенантом. Заруби себе на носу — он шагает навстречу своей гибели. В случае, если подросток значится как «н. п», если ему нет четырнадцати лет…

— Как это? — переспросил Джефф.

— Несовершеннолетний преступник, на счету которого огромное количество преступлений. И это в четырнадцать лет! Так чего можно ожидать? Он не изменился с тех пор, как организовал банду на этой улице много лет назад. Она называлась «Золотые испанцы». Ты помнишь их, Луис? Это было давно, когда уличные шайки не доставляли много хлопот.

— Он был впереди своего времени, — ухмыльнулся Зип.

— Впереди его времени, болван.

— Неважно, — произнес Луис, поморщившись. — Я все помню. Сопляки. Точно такие же, как сегодня. Без разницы.

— Только сейчас — атомный век, — произнес Паркер. — И, вместо ножей, они носят оружие. Знаешь, моряк, когда Мирандо было семнадцать лет, он убил парня. Это было в 1942 году. Разрезал ему лицо от уха до уха.

— Наверное, парень этого заслужил, — вставил Зип.

— Ему дали статью за непредумышленное убийство, — произнес Паркер.

— Его следовало посадить на электрический стул или сжечь, — сказал Луис.

— Его послали на север штата, в Кэстлвью; сидя там, он избежал второй мировой войны. Когда его досрочно освободили, он вернулся сюда. В то время продажа героина была очень прибыльным делом. И он начал заниматься сбытом.

— Подумать только, травить детей! Что толкает людей на это?

— Не хочешь — не травись, — сказал Зип. — И хватит винить Мирандо.

— Так пусть ответит за тех, кого убил в этом городе.

— Надо еще доказать, что он здесь убил кого-то.

— Вот ты куда клонишь. Как раз сейчас в больнице умирает женщина, которая опознала Мирандо по фотографии. Он зверски избил ее и отобрал кошелек.

— Мирандо и уличный грабеж? Не надо дурить меня.

— Представь себе, Мирандо и уличный грабеж! Не такая уж он большая шишка. Это не профессионализм убийцы высокого класса — а всего лишь избитая беззащитная старая леди.

— Поверь, как только мы поймаем это чудовище, мы раскрутим все его дела.

— Вот именно, когда вы поймаете его.

— Не сомневайся в этом. Наверняка, он где-то близко. Когда мы это выясним — ему конец. Одним героем в этом районе будет меньше, — С наслаждением допив кофе, он поставил чашку на стол. — Кофе был отличным. Ты, Луис, готовишь самый вкусный кофе во всем городе.

— Разумеется, разумеется.

— Он думает, я его обманываю. Луис, если бы я тебя недолюбливал, все равно приходил бы пить кофе только к тебе.

— Как хорошо, когда полицейский — твой постоянный клиент. В таком случае можно ни о чем не волноваться и не заботиться.

— Забот хватает по горло, — сказал Паркер.

— Да, от скуки ты не умрешь, это уж точно, — усмехнулся Луис.

— Здесь совсем другая жизнь, чем на острове, не так ли?

— Да, да.

— Мне однажды пришлось пробыть там неделю. Нужно было вернуть одного подонка, который сбежал из города на остров, после того как ограбил ювелирный магазин на Четвертой Южной. Я скажу, там сплошной рай. Лежи весь день на солнце, соси сахарный тростник, лови рыбку. А вечером… — он подмигнул Луису. — Есть ли там для пуэрториканских мужчин заведение, где можно хорошо провести ночь?

— Энди, мужчина, если это настоящий мужчина, хорошо проведет ночь в любом месте.

— Ой, вы только посмотрите на этого скромника, — рассмеялся Паркер. — У него уже трое детей, но я думаю, он не прочь заиметь и четвертого.

— В моем-то возрасте? — смехом на смех ответил Луис. — Если этому и может что-то помочь, то только чудо.

— Или пансионер[7], — добавил Паркер. — Луис, держи ухо востро с ними. — Он положил руку на плечо Джеффа. — В этом районе их столько, что можно сбиться со счета. Некоторые умники додумались до того, что сдают комнату для ночевки на восемь часов, причем работают на потоке, с трехсменным графиком. Можешь себе представить?

— Мы не держим пансионеров. В этом смысле Тереза у меня в безопасности, — все еще улыбаясь, ответил Луис.

Паркер вздохнул, достал из кармана платок и вытер им лицо.

— Возвращаюсь к вопросу о предотвращении преступления. Ой, моряк, я совсем забыл о твоей больной бабуле. Сматывайся отсюда побыстрее. Это место не для неопытных юнцов.

— Это я-то неопытный юнец?

— Наверняка им будешь ты, если не послушаешь моего совета. От уха до уха — вот что тебя может ждать.

— Риск — благородное дело.

— Точно, риск — благородное дело. Это крылатые слова. Надеюсь, у тебя есть личный знак. Хотелось бы знать, куда отсылать тело.

— Пошлите его бабуле, — усмехнулся Зип. — Она уже заждалась.

— Малыш, твое счастье, что я сегодня в хорошем настроении. — Паркер обернулся к Луису: — Эй, pinga![8]

— Si, cabron[9], — ответил Луис, и оба они ухмыльнулись, довольные тем, что их обращение друг к другу носило характер сокровенной тайны, известной только им двоим.

— Если ты что-нибудь узнаешь о Мирандо — не забудь мне сообщить, договорились?

— Не забуду, — пообещал Луис.

— Пока. Adios[10].

* * *

Он вышел из кафе, щурясь на солнце и удивляясь, почему так случилось, что с Луисом Анандесом отношения у него были хорошие, а с Фрэнком Эрнандесом — плохие. Разве оба они не были пуэрториканцами? Несомненно. Но Луис был другим. Он всегда стремился понять свой народ, в то время как Фрэнк, этот сукин сын, не желал ничего видеть и понимать. Оставалась ли у вас хоть малейшая надежда поговорить о высоких материях с человеком, у которого голова набита опилками. Могли ли быть какие-то компромиссы при таких отношениях? Абсолютно никаких. Другое дело — Луис. Здесь они обменивались мнениями и уступали друг другу. И это было абсолютно верно. Почему же в отношениях с Эрнандесом у них не было никакой гармонии?

Паркер тяжело вздохнул.

«Как все непросто в этом мире, — подумал он. — Как все непросто».

Глава 5

Зип продолжал ухмыляться до тех пор, пока Паркер не завернул за угол, направляясь вверх по проспекту. Только тогда улыбка сошла с его лица.

— Это ты заложил Пепе полицейским? — спросил он Луиса.

— Пепе Мирандо мне не брат, — ответил тот.

— Стукач проклятый, — произнес Зип и, повернувшись, направился к музыкальному аппарату. Ознакомившись с его устройством, он достал из кармана монетку, просунул ее в щель и, включив, повернул ручку громкости до упора. Сотрясая воздух, в комнату вихрем ворвались звуки мамбо.

— Потише, потише, — предупредил Луис.

— Ш-ш-ш… — прошипел Зип. — Ты мешаешь мне слушать музыку.

— Я сказал — потише, — крикнул Луис, выйдя из-за стойки и направляясь к автомату. Зип, хохоча, преградил ему путь. А кругом все визжало и скрипело, оглушительно ревели трубы, с адской последовательностью били барабаны. Около стойки, в такт музыке, раскачивал головой Джефф. Он повернулся к автомату. Старик пытался дотянуться до регулятора звука. А Зип все продолжал хохотать, преграждая ему дорогу. Дразня старика, он перебирал ногами, то приближаясь к нему вплотную, то отступая, чтобы вновь преградить ему путь. Ухмылка не сходила с его лица, но сейчас в его смехе не было ни капли юмора. Это была скорее защитная реакция на происходящее. Старик ринулся вперед, и Зипу ничего не оставалось, как посторониться, но и после этого он все еще не мог остановиться; таким же танцующим шагом он вышел на улицу, продолжая перебирать ногами, словно боксер, готовый к решительному бою. Наконец Луис добрался до автомата и выключил его.

С улицы послышался голос Зипа:

— Мне ничего не слышно, старый пень. Я порядком поистратился. Твой автомат сожрал все мои сбережения.

Рассерженный Луис подошел к кассовому аппарату, и, нажав кнопку «Не для продажи», вытащил десятицентовую монету и бросил ее на стойку:

— Вот твои деньги. Забирай их и уходи отсюда.

Высоко подняв голову, Зип рассмеялся. Так же, как и раньше, это был громкий, дразнящий смех, полностью лишенный юмора:

— Возьми деньги назад, папаша. Это, наверное, вся твоя выручка за неделю.

— Не слышали бы тебя мои уши, — пробормотал Луис. — В воскресное утро. Никакого приличия. Абсолютно никакого.

Как ни старался Луис сохранить спокойное течение воскресного утра, музыка сделала свое дело — она разбудила, казалось, всю округу. До этого улица была пустынна и тиха, как деревенская дорога. Вдали опять послышался колокольный звон и, заслышав его, местные жители стали выходить из домов, но они не торопились, — ведь прозвучали только первые удары колокола, и у них в запасе еще оставалось время до начала службы. Музыка стихла, а колокольный звон все еще не унимался, продолжая собирать людей, и скоро улица превратилась в пестрый людской поток, растворившийся в июльской жаре. Толпа была настолько яркой, настолько пестрой, что резало глаза. Две молодые особы в розовых платьях, выйдя из дома и взявшись за руки, направились вниз по улице к церкви. Из другого здания вышел пожилой мужчина в коричневом костюме с ярко-зеленым галстуком и пошел в том же направлении. Была здесь и женщина с королевской осанкой и летним зонтиком, защищавшим ее от солнца. Она тянула за руку своего сына, на котором была надета рубашка с короткими рукавами и шорты. Люди кивали друг другу, улыбались и обменивались немногочисленными репликами. Воскресное утро выходного дня было в разгаре.

С другого конца улицы появился Кух с какими-то двумя парнями. Он пробирался сквозь людской поток, мысли которого были устремлены в дальний конец квартала, где находилась церковь. Сразу же заметив их, Зип подошел к ним.

— Куда вы запропастились? — спросил он.

— Мы ждали Сиксто, — ответил Кух.

— Какого черта, Сиксто? Ты кто, мужик или нянька?

Казалось, краска вот-вот должна залить лицо Сиксто. Это был худенький шестнадцатилетний паренек, глаза которого готовы были наполниться слезами от каждого грубо сказанного слова. Он говорил на английском с довольно сильным испанским акцентом, хотя в некоторых случаях этот акцент звучал не так заметно. Говорил он тихим и сдержанным голосом, как будто не был уверен, что кто-то захочет его выслушать.

— Я помогал матери, — сказал он Зипу.

Другой парень, которого привел Кух, имел рост шесть футов, а лицо у него было настолько смуглое, что глядя на него, трудно было судить о нем как о личности. Черты лица его представляли смесь негра и кавказца. Природа и здесь все так небрежно смешала, что создавалось впечатление чего-то неопределенного и бессодержательного. Парню было шестнадцать. Он медленно двигался и так же медленно думал. На его лице вряд ли можно было что-то прочесть, его голова не была забита мыслями, и в таком идеальном сочетании он предстал перед своими современниками, которые называли его Папа. Шестнадцатилетний Папа тянул на все семьдесят.

— Когда мой отец уезжает, я помогаю матери. Он всегда просит меня об этом. — Папа говорил с таким сильным испанским акцентом, что иногда его было просто трудно понять. В такой момент он всегда обращался к родному языку и этот прием также усиливал впечатление образа мальчика-старика, оставшегося верным своему языку и традициям народа своей страны, которую он безумно любил.

— Это совсем другое дело, — сказал Зип. — Когда отца нет, ты остаешься в дом за него. Я ничего не имею против мужской работы.

— Мой отец плавает на торговом судне, — гордо произнес Папа.

— Кого ты обманываешь? — возмутился Зип. — Он — официант.

— Но на корабле. Это делает его работником торгового судна.

— Это делает его официантом! Послушайте, мы и так потеряли много времени. Пора с этим кончать. Нам надо пошевеливаться, если мы хотим успеть к одиннадцатичасовой мессе. — Он неожиданно повернулся к Сиксто, который смотрел на улицу отсутствующим взглядом. — Сиксто, ты с нами?

— Что? А, да. Я с вами, Зип.

— Ты витаешь где-то в облаках.

— Я думал… Знаешь, а ведь этот Альфредо не такой уж плохой парень.

— Он получит по заслугам, вот и весь разговор, — ответил Зип. — Больше не хочу о нем разговаривать. — Помолчав, добавил: — Объясните, пожалуйста, куда вы все уставились?

— Шарманщик, — пояснил Сиксто.

Шарманщик вышел из-за угла и остановился как раз напротив кафе. Вместе с ним был попугай с ярко-зелеными перьями. Усевшись на инструмент, попугай хватал клювом деньги и отдавал их хозяину, после чего переворачивался, падал головой вниз еще и еще, как бы желая отобрать наиболее удавшийся номер и предстать с ним на суд зрителей. Вокруг шарманщика и его дрессированной птицы сразу же собралась толпа. Это была особенная, празднично настроенная, одетая в яркие солнечные одежды толпа, устремившаяся в церковь и предвкушающая радость воскресного дня. После каждого удавшегося номера молодежь пронзительно визжала, а пожилые понимающе усмехались. Выйдя из кафе, Джефф всунул в клюв попугаю пять центов. Попугай просунул голову в решетку и, клюнув, вытащил узкую белую полоску. Джефф взял ее в руки и начал читать. Девушки завизжали от восторга. В воздухе царила атмосфера безмятежности, звукам шарманки противостояло умение птицы и любовь толпы. Утро было воскресным, поэтому хотелось верить в удачу, хотелось верить в светлое будущее. И все окружили шарманщика с его ученой птицей и довольного моряка, который, улыбаясь, искал свое счастье на бумаге и вновь смеялся, когда птица вытаскивала уже другую карточку с очередным счастьем. И все кругом казалось чистым и непорочным, витая в дрожащем летнем воздухе.

Менее чем в десяти шагах от шарманщика, менее чем в десяти шагах от нарядной толпы, стоял Зип в окружении трех человек, на которых были надеты фиолетовые шелковые рубашки. На них сзади можно было прочесть слова: «Латинские кардиналы». Буквы были вырезаны из желтого фетра и пришиты к фиолетовому шелку. «Латинские кардиналы» — четыре рубашки и четыре молодых человека. В то время как шарманка доносила до слушателей свои чистые звуки, эти молодые люди стояли особняком, разговаривая друг с другом вполголоса.

— Я думаю, — произнес Сиксто, — может быть… может, просто предупредить его?

— За то, что он приставал к ней? — удивленно прошептал Кух.

— Он ничего не сделал ей, Кух. Он только сказал ей: «Привет». В этом нет ничего плохого.

— Он хватал ее. — Кух решил покончить с этим разговором.

— Но она говорит по-другому. Я спрашивал ее. Она сказала, что он только приветствовал ее.

— Какое право ты имел задавать ей вопросы? — спросил Зип. — Она чья девушка — твоя или моя? — Сиксто молчал. — Ну так как же?

— Знаешь, Зип, — начал Сиксто, подумав. — Мне кажется… Мне кажется, она ничего не знает. Мне кажется, у вас с ней нет ничего общего.

— А мне кажется, что у меня нет ничего общего с такими щенками, как ты. Говорю тебе: она моя девушка — и давай это замнем.

— Но ведь она так не думает!

— Мне плевать, что она думает.

— Как бы то ни было, — произнес Сиксто, — неважно, чья она девушка. Если Альфредо ничего не сделал ей, почему нужно стрелять в него?

Они сразу замолчали, как будто их план был озвучен, а при упоминании этого слова перед ними мысленно возник пистолет. Это поразило их, и они притихли.

Сквозь зубы Зип процедил:

— Ты что, хочешь предать нас? — Сиксто молчал. — Не ожидал я этого от тебя, Сиксто. Я думал, ты не боишься.

— Я не боюсь.

— Он не боится, Зип, — произнес Папа, защищая Сиксто.

— Почему же ты тогда отказываешься? А если бы это была твоя девушка? Тебе бы понравилось, если бы Альфи отбил ее у тебя?

— Но он и не собирался ее отбивать. Он только сказал: «Привет». Что в этом плохого?

— Ты член нашего клуба? — спросил Зип.

— Конечно.

— Почему?

— Не знаю. Просто надо было… — Сиксто пожал плечами. — Не знаю.

— Если ты являешься членом нашего клуба и носишь фиолетовую рубашку, делай то, что я говорю. О'кей? А я говорю, что «Латинские кардиналы» размажут Альфредо Гомеса сразу же после одиннадцатичасовой мессы. Хочешь выбыть из игры? Попробуй. — Он сделал многозначительную паузу. — Все, что я знаю, так это то, что Альфи обращался с Чайной не так, как надо. Чайна — моя Девушка, заруби себе это на носу, и мне наплевать, знает она об этом или нет. Чайна — моя девушка, а это означает, что Альфи нажил себе немало хлопот.

— Да еще сколько, — подтвердил Кух.

— А это не означает, что я хочу его сжечь. Я хочу его размазать. Конечно, Сиксто, ты можешь отказаться — это твое дело. Только после смотри в оба — вот что я хотел сказать тебе.

— Я только думал, я думал… Зип, а может, с ним просто поговорить.

— Продолжай, ради бога, — сердито произнес Зип.

— Может, его просто предупредить, чтобы он с ней больше не разговаривал? Может, так сделать? Почему мы должны… убивать его?

И опять воцарилось долгое молчание. Произнесенное сейчас слово было сильнее первого. И это слово означало именно то, что было сказано, это слово означало: убить, лишить человека жизни, совершить убийство. Оно не было искусным заменителем, типа слова «размазать». Оно означало — убить.

— Почему мы должны… убивать его?

— Потому что так сказал я, — негромко произнес Зип.

— Это ведь совсем другое дело, если бы он…

— Чего ты все время добиваешься? Тебе что, надоело спокойно жить?

— Я только хотел сказать…

— Здесь все знают, что он приставал к Чайне, — жалобно произнес Зип. — А что должен?..

— Но он не приставал к ней! Он только сказал: «Привет».

— А может, мне просто подойти к нему и так вот дружески с ним побеседовать: «Как поживаешь, старина Альфи? Я понимаю, ты испытываешь чувства к Чайне, но пойми, это нехорошо». А может, Сиксто, мне еще и руку ему пожать?

— Нет, но…

— Разве тебе не хочется, чтобы другие клубы знали нас и уважали?

— Да, но…

— Значит, можно позволить таким гадам, как Альфи, спокойно жить среди нас и спать с нашими девочками? Сиксто покачал головой.

— Но, Зип, он даже…

— А теперь послушай меня, — прервал его Зип. — После того, что произойдет сегодня, мы станем самыми знаменитыми. Понимаешь? Мы раздавим этого гада, и отныне здесь не будет никого, кто бы нас не знал нас, «Латинских кардиналов». Пусть все знают, что теперь нас никто не сможет запугать. После сегодняшнего дня каждый в этом квартале захочет вступить в наш клуб. Мы будем самыми-самыми. Самыми-самыми. — Он помолчал, чтобы перевести дыхание. Его глаза блестели. — Кух, я прав?

— Естественно.

— О'кей. В одиннадцать часов Альфи, как обычно, придет в церковь. Служба закончится примерно в 11.40 или без четверти двенадцать. Мы схватим его на ступеньках, когда он будет выходить.

— Боже!

— На ступеньках! Нас будет четверо от начала и до конца, пока Альфи не упадет. Стрелять желательно метко, так как людей будет много и можно кого-нибудь задеть.

— Зип, на ступеньках церкви, — не верил своим ушам Сиксто. Его лицо перекосилось от боли. — Ave Maria, можно ли?

— Я еще раз повторяю — на ступеньках! Чтобы все видели, как он умирает. У меня четыре револьвера. Я возьму 45-й калибр, так как хочу сам прострелить голову этой сволочи.

Неожиданно улица погрузилась в тишину. Это перестал играть шарманщик.

— Вот два пистолета: 38-го калибра и «люгер», — прошептал Зип. — Выбирайте.

— Мне «люгер», — сказал Кух.

— Сиксто и ты. Папа, возьмете 38-й калибр. Оружие спрятано у меня дома. Кроме всего этого прихватим еще пару пистолетов. — Немного помолчав, добавил: — И еще один момент. Тебе, Сиксто, лучше остаться здесь. Будешь следить за домом Альфи. Это первое здание за углом.

— О'кей, — безучастно произнес Сиксто.

— Смотри в оба, чтобы он не ушел. Как только выйдет, следуй за ним. Если мы вернемся и тебя не будет, то следить будем уже за тобой.

— О'кей.

— Что?

— Я сказал — о'кей.

— О'кей, — повторил Зип. — Ну, пошли. — Он положил руку на плечо Куха, и они направились к дому Зипа. Немного поодаль, шаркающей походкой, за ними тащился Папа. — Кух, ты волнуешься? — спросил он его.

— Да так, немного.

— А я волнуюсь. Этот день особенный, понимаешь, о чем я говорю? Наши дела скоро пойдут в гору!

— Знаю, — ответил Кух.

— Как-нибудь в один из воскресных дней ты будешь сидеть на крыльце и мечтать. Особенно летом, как сейчас. Но сегодня все по-другому. Сегодня предстоит сделать многое. Вот что я хотел сказать. И это переполняет меня радостью. Сегодняшнее дело, ты понимаешь? Как же все здорово.

Подойдя к дому, Кух ухмыльнулся:

— Что касается Альфи, для него это совсем не здорово.

* * *

Стоя на углу недалеко от кафе и нервно покусывая нижнюю губу, Сиксто наблюдал за домом Альфредо.

А в это время в кафе Джефф показывал карточку Луису.

— Как тебе это нравится? — спросил он.

— Будь терпелив и настойчив в достижении цели, — читал Луис, — и все твои желания исполнятся.

— Кстати, во сколько открывается «Ла Галлина»? — спросил Джефф.

— Я думал, ты уже забыл про это.

— Ну, раз уж я здесь… — Джефф пожал плечами. — Так во сколько открывается бар?

— Сегодня воскресенье, а так как «Ла Галлина» — бар, то откроется он не раньше полудня.

— Тогда в запасе у меня еще много времени.

— Если ты послушаешься моего совета…

— Эй, эй, ты! — раздался рев, и они оба одновременно выглянули на улицу. Энди Паркер, казалось, появился из ниоткуда. Он подошел к стоявшему на углу Сиксто и громко крикнул: — Эй, ты, я обращаюсь к тебе.

Испуганный Сиксто попятился назад:

— Ко мне? — спросил он. — Ко мне?

— Что ты здесь делаешь? — Паркер вплотную приблизился к нему.

— Ничего, я только стоял…

— К стене!

— Что?

Схватив парня за воротник рубашки, Паркер швырнул его к столбу, что на углу кафе. — Я сказал: к стене!

— Но я ничего не делал, я только…

— Нагнись!

Сиксто недоуменно посмотрел на него. Видя, что его приказ не выполняется, Паркер в ярости ударил Сиксто прямо в живот. Согнувшись от боли, он обхватил живот руками и опустил голову.

— Руки на стену, ладони разжать! Делай, как я сказал! — закричал Паркер.

Сиксто сделал неудачную попытку разжать руки, но снова схватился за живот. Когда Паркер ударил его в бок, он судорожно попытался отпихнуть его. Затем, весь дрожа, вытянул руки и положил их на столб. Паркер быстро обыскал его. Он был всецело занят кропотливой и тщательной работой, настолько тщательной, что даже не заметил Фрэнка Эрнандеса, остановившегося в двух шагах от кафе.

— Повернись! — командовал он. — Выверни карманы и все выложи. Поторапливайся!

— Э, оставь его, Энди, — произнес подошедший к ним Эрнандес. Затем повернулся к Сиксто. — Уходи отсюда, парень.

Сиксто испуганно замялся, переводя взгляд с одного на другого.

— Мотай отсюда, да побыстрей, а то еще получишь. — Немного поколебавшись, Сиксто сорвался с места и, завернув за угол, быстро побежал по авеню.

— Спасибо, Фрэнк, — с издевкой произнес Паркер.

— В Уголовном кодексе нет такой статьи, которая бы запрещала ребятам заниматься своими собственными делами, Энди.

— Никто ничего не говорит, — Паркер сделал паузу. — Но предположим, что у этого безвинного ангелочка был спрятан пакет с героином.

— Ничего у него не было спрятано. Он не наркоман, и ты это знаешь. Этот парень из хорошей семьи.

— Неужели? А разве не бывает наркоманов из хороших семей? Но предположим, что у него был спрятан пакет. Только предположим.

— Единственное, что у него могло быть — так это презрение к полицейскому, который избивал его.

— Сдается мне, вы следите здесь за всеми, кто допустил хоть малейшее нарушение, — раздался голос Джеффа из кафе.

— Ты прав, моряк, — ответил Паркер. — День и ночь. Этот парень принадлежит к уличной банде. Ты видел на нем рубашку с названием клуба? Думаешь, я буду терпеть все это дерьмо?

— У этого парня нет чувства собственного достоинства, — сказал Эрнандес. — Так что, поторапливайся…

— Ну ладно, хватит о нем. Ты думаешь, его можно исправить с помощью дубинки? — Он помолчал. — Куда держишь путь?

— К миссис Гомес.

— А она еще ничего, эта миссис Гомес. Наверное, за пятьдесят, но с ней все в порядке. Фрэнк, а ты уверен, что это деловой визит?

— Уверен, — ответил Эрнандес.

— Что ж, поверим тебе на слово. Кстати, не заходил разговор о Мирандо?

— Когда я уходил, нет.

— Знаешь, — задумчиво произнес Луис, — Фрэнк, наверное, прав. Пойми меня, Энди, я не собираюсь учить тебя, как надо работать. Не думай так. Но, обращаясь таким образом с парнем, ты нанес ему сильную обиду. Я хочу сказать, что на острове все было бы по-другому.

— В Пуэрто-Рико нет проблем с бандами малолетних преступников, — сухо произнес Паркер.

— Конечно, нет. Но я имел в виду другое. Там… не знаю, как сказать… больше уважения.

— К чему? К послеобеденному отдыху? — разразился Паркер смехом.

— Ну вот, ты все свел к шутке, — смущенно произнес Луис.

— Я? Почему я должен шутить по поводу твоей родины?

— Знаешь, как тебе объяснить… мы были бедные и голодные, но в центре города всегда была площадь, церковь розового цвета, росли деревья манго. В любое время ты всегда мог пойти на эту площадь и пообщаться с друзьями. И никогда ты не был безликим, люди знали, как тебя зовут. Это очень важно, Энди, знать, кто ты есть.

— Ну, и кем же был ты, Луис? — довольно посмеиваясь, спросил Паркер. — Губернатором?

— Он все превратит в шутку, — добродушно произнес Луис. — Фрэнк, ты понимаешь, что я имею в виду?

— Разумеется.

— Здесь, порой, ты чувствуешь себя каким-то потерянным. А если ты безликий, то не может быть и речи об уважении, о чувстве собственного достоинства.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, Луис, — произнес Джефф. — Это похоже на то, что я рассказывал о Флетчере. Можно раствориться в огромной массе людей и забыть, кто ты или что ты.

— Si, si. Остров уважал людей, уважал жизнь… и смерть тоже. Жизнь здесь ценится дешево, а смерть и того дешевле. — Он помолчал немного, напрягая память, как бы давая ей время восстановить прошлое. — На острове, — продолжал он, — в городе, где идут похороны, гроб несут по главной улице, а за гробом идут плакальщики.

— Я это знаю, — негромко произнес Эрнандес, — мне об этом рассказывал отец.

— И о маленьких девочках, несущих цветы и одетых в белое? — спросил Луис. — А город такой пыльный, спокойный и безмолвный.

— Да, и об этом тоже, — добавил Эрнандес.

— А владельцы магазинов стоят у дверей и, когда проносят гроб, они закрывают двери, тем самым высказывая свое уважение мертвому. Они как бы говорят:

«Я откладываю все свои дела, пока тебя провожают в последний путь, мой друг».

— Все это бред собачий, а не уважение, — подытожил Паркер. — Просто они все боятся смерти. Я тебе вот что скажу, Луис. Не знаю, как там, на вашем острове, а здесь, именно здесь — единственные, кто пользуется уважением, — так это живые, причем такие живые гады, как, например, Пепе Мирандо.

— Нет, — Луис выразительно покачал головой.

— Как нет? Поверь мне на слово.

— Ну я пошел, а вы продолжайте спорить, — сказал Эрнандес.

— А мы разве спорим? — произнес Паркер. — Мы просто рассуждаем.

— О'кей, продолжайте рассуждать. — Выйдя из кафе, Эрнандес завернул за угол.

А в это время Джефф продолжал ерзать на стуле и выглядывать на улицу. Он мог слышать, как за его спиной спорили, вернее, рассуждали Луис и детектив, но это его нисколько не интересовало. Он всматривался в закрытую дверь «Ла Галлины», сгорая от нетерпения узнать, когда же наконец откроется бар. Говоря по правде, он и сам не знал, хотелось ли ему провести вечер в постели с женщиной или нет, но в голову не приходило ни единой мысли, как еще можно убить время. А так как он прошел через весь город, то сама мысль о том, что все его планы рухнут, была ему просто ненавистна. И поэтому он так внимательно всматривался в закрытую дверь, как бы внушая ей открыться, и чудо произошло — дверь действительно открылась.

Глава 6

Из бара вышла стройная девушка, которой на вид было не больше девятнадцати. Сквозь обтягивающий свитер и узкую юбку проступали соблазнительно округлые формы ее тела, тела девушки с превосходной фигурой. У нее были черные волосы и темно-карие глаза. Повернувшись, она потянула на себя ручку двери, чтобы закрыть ее, и достала из кошелька ключ. Мгновенно вскочив со стула, Джефф выбежал на улицу.

— Эй, — крикнул он.

Девушка обернулась, удивленно раскрыв глаза. Никогда в жизни не встречал Джефф таких удивительных темно-карих глаз.

— О, — ее губы округлились, произнеся этот единственный звук, и уже удивление уступило место смущению. Она смотрела на него с любопытством, ожидая, когда он заговорит.

— Я жду тебя уже с самого утра, — сказал Джефф. — Где ты пропадала?

— Да? — она произнесла это слово в форме вопроса, как бы ожидая дальнейшего объяснения. Он, не отрываясь, смотрел на нее. До его сознания начинало медленно доходить следующее: это была, вероятно, самая красивая девушка, которую он когда-либо встречал, и от этой красоты он лишился дара речи.

Девушка ждала. Джефф продолжал молчать. Наконец она спрятала ключ в кошелек, едва заметно пожала плечами, как это могут делать только женщины, и собралась уходить. Быстро догнав ее, Джефф преградил ей дорогу.

— Куда ты собралась? — спросил он.

— Домой.

— Зачем? Я ведь только нашел тебя.

— Мне нужно переодеться, — произнесла она.

— Ты ужасно нравишься мне и в этой одежде. — Он оглядел ее с ног до головы, остановившись взглядом на выпуклости ее мягкой груди, вздымавшейся под светло-голубым свитером, и на крутом изгибе бедер.

— Я должна переодеться, — повторила девушка, смущаясь его пристального взгляда.

— Это может подождать, не так ли? — настаивал он.

Девушка выглядела озадаченной:

— Что тебе нужно?

— А разве ты не догадываешься?

— Нет? — и опять она повысила голос в конце слова, так что оно прозвучало как вопрос.

— Знаешь, я разговаривал с одним парнем прошлой ночью. Скорее, даже сегодня, рано утром. Это было в баре, в южной части города.

— Ну и?..

— Он посоветовал мне прийти сюда.

— Для чего?

— Он сказал, что я найду здесь тебя, — ответил Джефф. Взглянув на нее, он подумал: «Конечно, тот парень сказал не совсем так, ведь трудно найти кого-то похожего на тебя, ведь никто даже и не мечтает встретить что-либо подобное в своей жизни».

— Он не говорил так, — произнесла девушка.

— Нет, он сказал.

— Как его звали? Того человека, который рассказал обо мне?

— Не помню. — Помолчав, он добавил: — Я был пьян.

— Ты и сейчас пьян?

Он попытался улыбнуться:

— Трезв, как стеклышко.

— А тот парень точно говорил обо мне? Он сказал, что ты найдешь именно меня?

— Не совсем так. Я хотел сказать, что не ожидал встретить… такую красивую, как ты. Но он сказал…

— Что именно он сказал?

— Он сказал, что я должен пойти в северную часть города…

— Так.

— И должен найти место, которое называется «Ла Галлина».

— Ла Га… — Она сделала паузу и пристально посмотрела на него. — Ясно. Теперь мне все понятно.

— Знаешь, должен признаться, ты действительно то, что надо. Тот парень даже и не ожидал… Я имею в виду… я не хочу сказать, что имею что-то против того, чем ты занимаешься, но… все так необычно. Просто не укладывается в голове. Встретить такую милую, как ты.

— Спасибо, — улыбнулась девушка. — Но я думаю, ты ошибся.

— Так это «Ла Галлина»? — переспросил Джефф, еще раз взглянув на позолоченные буквы на стекле.

— Совершенно верно. Это «Ла Галлина».

— И ты вышла отсюда?

— Разумеется.

В ее карих глазах появился странный огонек. Подозрительно взглянув на нее, он увидел, что она пытается сдержать улыбку.

— Ты работаешь здесь, не правда ли?

— Да.

— Тогда что же здесь смешного? — он чувствовал, что начинает злиться. Поборов желание рассмеяться, девушка произнесла:

— Ничего. Решительным счетом ничего.

— Ну тогда, все прекрасно, — сказал он.

— Великолепно, — ответила она.

Они пристально и испытующе смотрели друг на друга: Джефф — пытаясь разгадать, что же все-таки здесь было смешного; девушка — изо всех сил старалась не рассмеяться.

— Ну? — наконец вымолвил он.

— Что, ну?

— Давай переспим.

— Ты и я?

— Ну, разумеется, ты и я. Кого, ты думаешь, я подразумевал?

Девушка покачала головой:

— Мне что-то не хочется.

Она хотела обойти его, но он остановил ее, схватил за руку.

— А почему нет.

— Знаешь, — она опять чуть не рассмеялась, — я просто не люблю моряков.

— Это не причина, — усмехнулся Джефф. — Среди моих лучших друзей есть много моряков.

— Нет, — девушка снова покачала головой. — Извини, нет. Никаких моряков. — Увидев разочарование на его лице, быстро добавила: — Кроме того, я тебе не по зубам.

— Что ты имеешь в виду?

— Цена. Плата? — Она произнесла это так, как будто спрашивала, какое слово следует выбрать.

— Так сколько же? — спросил Джефф, начиная торговаться.

— Много, — серьезно ответила она. — Больше, чем ты зарабатываешь за неделю.

— Ну так сколько же?

— Много, очень много.

— Ну так все же? Ты что, не можешь сказать мне? Ты ведешь себя странно для…

— Я тебе уже сказала — очень, очень, очень много. — Казалось, ей трудно было подыскивать слова. Поборов себя, она все же решилась: — Какова была твоя самая высокая плата?

— Двадцать. Но это было на побережье. Там…

— Я намного дороже, — быстро и, казалось, облегченно произнесла она.

— Сорок?

— Выше.

— Сто? — испугался он.

— Боже мой, — в ее глазах появился огонек. — Разве я похожа на обычную уличную девку?

— Да нет, нет, — торопливо произнес он. — Но сто долларов. Боже…

— Я не сказала сто, я сказала — дороже.

— У меня нет даже двадцати, — произнес он, потеряв всякую надежду. — Понимаешь, я проиграл и…

— Ну что ж, найди себе какую-нибудь другую, — отрывисто сказала она. — До свидания.

Резко повернувшись, девушка зашагала по улице. Смотря, как она удаляется, он вдруг закричал: «Эй, подожди» — и побежал вслед за ней.

— Что такое? — спросила она.

— Послушай, давай все обсудим.

— Зачем?

— Ну… ты просто очень даже ничего.

— Спасибо.

— Я имею в виду только это. Я не хочу сказать, что… — он замолчал. — Я только это подразумеваю.

— Почему бы тебе не вернуться домой, моряк? — Ее лицо вдруг стало таким добрым и ласковым, что ему тут же захотелось поцеловать ее, несмотря на то, что таких девушек целовать не принято.

— Домой? Я ведь живу в Колорадо. Послушай, давай все еще раз обговорим.

— Моряк!

— Джефф.

— Ну хорошо, пусть будет Джефф. Я не та, за кого ты меня принимаешь.

— Как это?

— Я готовлю в «Ла Галлине» и некоторых других барах. Я готовлю еду.

— Ты гото… — Он замолчал: — Значит, ты была там…

— Для того, чтобы подготовить все к открытию, — кивнула она головой.

— А все эти разговоры про плату…

— Я морочила тебе голову.

— Ну, тогда извини.

— Ничего. Извини меня, что я дурачила тебя.

— Все в порядке. — Он оценивающе смотрел на нее. — И все же ты очень хорошенькая.

— Спасибо.

— Ты… ты спешишь?

— Мне нужно переодеться. Я собираюсь в церковь.

— Я пойду с тобой, — быстро сказал он.

— Ты католик?

— Пресвитерианин. В любом случае, я иду с тобой. На флоте я посещал все религиозные службы. Знаешь, я делаю это специально, чтобы поменьше иметь дело с рабочими партиями. Когда объявляют: «Всем приверженцам иудейской веры подготовиться, чтобы сойти с корабля для религиозной службы», — я срочно становлюсь приверженцем иудейской веры. Мне очень жаль, что рабочих партий гораздо больше, чем религиозных вер.

Девушка покачала головой:

— Я буду чувствовать себя неуютно.

— Ты верующая?

— Думаю, да.

— Знаешь, церковь не рухнет, и вообще ничего страшного не случится, если я войду туда. Поверь мне. Я бывал в католических церквях. Там превосходная служба. — Он кивнул, вспоминая, как посещал различные службы.

— И все-таки я буду чувствовать себя не в своей тарелке. — Она смотрела на него в нерешительности, готовая вот-вот уйти.

— Послушай, — попросил он. — Не уходи.

— Почему?

— Сам не знаю.

— У тебя масса дел. Скоро откроется «Ла Галлина».

— Понимаешь… теперь это не столь важно для меня.

— Неужели?

— Да, — твердо произнес он. — Может быть, ты останешься со мной?

Девушка посмотрела на часы:

— Мне нужно идти. Я хочу попасть на одиннадцатичасовую мессу.

— Может быть, встретимся после службы?

— Зачем?

— Мне бы очень хотелось. А ты, разве, не хочешь?

Девушка молчала, не зная, что ответить. Затем сказала:

— Хочу.

— Тогда что же тебя останавливает?

— Ты на корабле?

— Да, послушай…

— На каком?

— На эсминце.

— Он большой?

— Довольно большой. Так мы увидимся?

— Почему ты хочешь встретиться со мной? Разве у тебя нет дома девушки?

— Была, но сейчас нет. А у тебя… у тебя есть парень?

— Нет.

— Это хорошо, — он улыбнулся.

— Да, — произнесла она и улыбнулась в ответ.

— Так мы встретимся?

— Если… может, мы куда-нибудь пойдем?

— Как ты хочешь.

— Куда мы пойдем?

— Я не очень хорошо знаю город.

— Но мы уйдем подальше отсюда?

— Да. Видишь ли, если бы мы были в Колорадо, я взял бы тебя в горы. Мы бы упаковали корзину с едой и поднялись вверх. Я бы отвез тебя на машине. У меня есть «форд».

— Какого цвета?

— Желтого. Я сам красил машину.

— Я так и подумала, что желтая, — сказала она.

— Неужели? А как ты догадалась?

— Желтая или красная. Я подумала на эти два цвета.

— А ты представляешь, я собирался покрасить ее в красный цвет, но в магазине скобяных изделий Дженкинса такой краски не оказалось — так что пришлось купить желтую.

— Твой город очень маленький?

— Флетчер? Не так уж и мал.

— У тебя собственная квартира?

— Нет.

— Почему ты уехал оттуда?

— Я хотел повидать мир, — ответил он непринужденно, но тут же понял, что с этой девушкой лучше разговаривать конкретно. С ней или играть в честную игру, или не играть вообще. — Я решил завербоваться и подумал, что лучше идти на флот. Вот так я и поступил на службу. — Он пожал плечами.

— А как же мир? Ты повидал его?

— Немного.

— Ты когда-нибудь бывал в Пуэрто-Рико?

— Нет, а ты?

— Я тоже. Говорят, там восхитительно. Я родилась здесь и дальше этого города нигде не была. — Помолчав, добавила: — Он, нет, я как-то раз ездила на свадьбу в Пенсильванию.

— Тебе бы мой город понравился. Это точно, — произнес он.

— Думаю, что да.

Воцарилось молчание. Она пристально посмотрела на него, и он сразу почувствовал себя каким-то неуверенным и очень молодым, моложе, чем был на самом деле.

— Пожалуйста, давай встретимся после службы, — как-то очень робко попросил он.

— Если мы с тобой увидимся, то пойдем в парк, — сказала она. — Здесь нет гор, но мы могли бы устроить небольшой пикник. Там много зелени.

— Куда скажешь. Только… знаешь… у меня с собой всего восемнадцать долларов. Пойдем куда угодно, лишь бы уложиться в эту сумму. — Он смущенно улыбнулся: — О'кей?

Девушка кивнула в знак согласия:

— О'кей.

— Ну, так мы встретимся?

— Да.

— Послушай, я буду ждать тебя здесь. Прямо на этом месте. Я не сдвинусь отсюда, пока ты не придешь.

— Нет, только не здесь. Когда откроется «Ла Галлина», вот тут, на тротуаре, соберутся девушки. Давай в другом месте.

— Тогда у кафе. Это на углу.

— У Луиса? Прекрасно. Месса закончится где-то без четверти двенадцать. Я приготовлю завтрак и…

— Тебе не надо…

— Я хочу.

— О'кей.

— Я из-за этого задержусь немного дома. Значит, в двенадцать часов. Договорились?

— Отлично. Ты уж извини, что я принял тебя за…

— Ничего страшного. Так в двенадцать?

— В двенадцать, — ответил он.

Внимательно посмотрев на него, сказала:

— Жди меня.

— Обязательно.

Повернувшись, она пошла по улице быстро, не оглядываясь, как будто знала, что он смотрит ей вслед, как будто ждала, что он окликнет ее. И когда он крикнул, она сразу же обернулась.

— Эй!

— Да?

— Пожалуйста, поторопись, хорошо?

— Хорошо, — пообещала она, едва заметно махнув ему рукой.

— Эй! — снова окликнул он ее.

— Да?

— Скажи свое имя, — закричал он. — Как тебя зовут?

Девушка весело рассмеялась.

— Так как же?

— Чайна! — крикнула она и побежала вверх по улице.

Глава 7

Какая же, однако, это странная вещь — жара.

Так же, как и любовь, она может доводить людей до крайности. Так же, как и любовь, она может постоянно изводить вас, быть безжалостной, не желающей даже пошевелиться, пока однажды не разразится дикой страстью. «Я ударила его топором, потому что было очень жарко». Вот вам объяснение, причина и отговорка. Просто было жарко. Вся суть заключена в этих трех словах. «Была нестерпимая жара, и я не отвечала за свои поступки. Я только знала, что было жарко и что я задыхалась целый день и едва могла дышать. Мне не хватало воздуха. Ведь было невыносимо жарко, а он сказал: „Этот кофе слишком крепкий“, — вот я и ударила его топором. Поймите меня правильно — было невыносимо жарко».

Пожатие плечами.

Вы правильно поняли. От такой жары можно сойти с ума.

Так же, как и любовь, жара может породить различные чувства — в гладких журнальных изданиях вряд ли отыщется такое слово — чувства, которые можно охарактеризовать как сплоченность, понимание того, что все живые существа в этот день разделяют ваши страдания. Жара скрепляет всех, словно железобетон. Ах, вам не нравится мой цвет кожи? Очень интересно, но, боже, ведь нестерпимо жарко и все потеют одинаково. Вы волочитесь за моей женой? Это непростительно, но все же, давайте сначала вместе выпьем пива, чтобы лучше перенести эту проклятую жару, а затем все обсудим.

Так же, как и любовь, жара не имеет смысла до тех пор, пока вы не говорите с ней. Нарушающий супружескую верность ищет наперсницу, развратник хвастается своими победами в бассейне, шестнадцатилетний капитан болельщиков часами висит на телефоне, описывая потасовку на футбольном поле, — вы обязаны говорить на предмет любви.

Лейтенант Питер Бернс вышел из своего кабинета, испытывая желание поговорить на предмет жары. Это был плотный мужчина с седеющими волосами и глазами синевато-стального цвета. Он часто думал, что потеет сильнее, чем те, которые имеют менее плотное телосложение. Он верил, что жара была ниспослана ему адом для того, чтобы замучить его. Единственное, что он не понимал, так это то, почему именно на него напала такая пытка, но он точно знал, что подобные страдания вряд ли может вынести кто-либо другой.

В дежурной комнате стояла тишина. Стив Карелла в рубашке с закатанными рукавами сидел за столиком и читал отчет о подозрении в краже. Горячие солнечные лучи превращались на столе в патоку. Бернс подошел к раскаленному окну и выглянул на улицу. Машины, люди — казалось, все было окутано прозрачным пластиком, замерзшим во времени и пространстве. Бернс вздохнул.

— Ну и жара, — произнес он.

— Мм-м… — подтвердил Карелла.

— Где народ?

— Паркер на охоте, Эрнандес отвечает на жалобу, а Клинг… — Карелла пожал плечами: — Он, кажется, в засаде.

— Эта история с аптекой?

— Да.

— Припоминаю, — произнес Бернс. — Тот парень с фальшивыми рецептами на кокаин. — Покачав головой, добавил: — Он не объявится в такую жару.

— Может быть, — уклончиво ответил Карелла.

— Я всегда выбираю не то время для отпуска, — сказал Бернс. — Мы с Харриет стараемся вычислить все еще задолго. Я здесь старший офицер и имею право выбора. И что же получается? Мне никогда не достается хорошая погода. Сначала стоит ужасная жара и начинается — то дождь, а то вдруг налетит буран из Канады. И так всегда. Каждый год. — Немного помолчав, добавил: — Хотя однажды было исключение. Мы ездили в Вайнярд, и там стояла хорошая погода. — Он кивнул головой, припоминая этот случай.

— Что ни говори, отпуск — не очень приятная вещь, — сказал Карелла.

— Это как?

— Сам не знаю. Вот, например. Две недели у меня уходит на то, чтобы раскачаться, и вот приходит долгожданная минута, когда я начинаю расслабляться, но нет — оказывается пришло время идти на работу.

— Куда-нибудь отправляешься в этом году?

— Наверное, нет. Дети еще слишком малы.

— Между прочим, сколько им? — спросил Бернс.

— В июне был год.

— Боже, как незаметно летит время, — произнес Бернс и замолчал. Он думал о скоротечности времени, о своем сыне, о Карелле, который был близок ему как сын, о том, что его подчиненные стали ему настолько родными, что он мог представить их занятыми общим семейным бизнесом, будь то бакалея или кондитерская, и как все-таки здорово, что за прилавком стоит именно Карелла.

— От разговоров об этой проклятой жаре прохладней не станет, — вздохнул Бернс.

— В один прекрасный день кто-нибудь изобретет… — начал Карелла, но его прервал телефонный звонок. Он поднял трубку: — 87-й участок. Детектив Карелла слушает.

На другом конце провода голос произнес: «Я знаю, где находится Пепе Мирандо».

* * *

Они увидели, как Сиксто выходит из аптеки. Его лицо пылало и, казалось, он вот-вот заплачет. Чтобы как-то сдержать слезы, Сиксто усиленно моргал глазами.

— Что случилось? — произнес Зип. Он смотрел на Сиксто, как бы не замечая его, как будто его мало что беспокоит, и он вовсе не хотел увидеть, что же произошло. Но вопрос его был замаскирован и звучал так: «Интересно, как все это ты преподнесешь мне?»

— Ничего не случилось, — ответил Сиксто.

— У тебя такой вид, как будто тебя огрели дубиной.

— Нет.

— Что ты делал в аптеке?

— Покупал кокаин. Мне было плохо.

— Кажется, я приказал тебе следить за Альфи.

— Мне было все видно с того места, где я сидел, — сказал Сиксто.

— Между прочим, оружие при нас, — усмехнулся Папа.

— Идем, — приказал им обоим Зип. — Кух кое с кем разбирается, нужно встретить его у кафе.

Зип, по бокам от него Сиксто и Папа пошли вниз по проспекту. Он чувствовал себя очень уверенным в их окружении. Распрямив плечи и подняв высоко голову, Зип шагал с ними нога в ногу и знал, что они поддержат его. Он был дружески настроен по отношению к ним, чувствуя, что связан с этими парнями какими-то узами, но какими — сказать он не мог. В этом родстве не было никакой логики, так как он признавался себе, что не любит ни того, ни другого. Один был маменькин сынок, а другой — недоумок. И все же он не мог отрицать того эмоционального удовлетворения, которое наступает у него, когда он идет с ними по улице, чеканя шаги, словно полководец со своим надежным адъютантом. Он знал, что после того, как они разделаются с Альфредом Гомесом, эта связь станет еще крепче. Слово пронеслось у него в голове, но тут же он был вынужден подобрать другое, более весомое и сильное. Убить. И он ни за что не отступит. Убить. Он повторил слово еще и еще раз. Убить. Мы убьем Альфреда Гомеса. Убьем.

К тому времени, когда они подошли к кафе, эти слова перестали иметь для него какое-либо значение. Кух был уже на месте и ждал их. С ним были два мальчугана. Паркер, эта полицейская ищейка, куда-то исчез, а вот моряк все еще сидел за столом. Он, очевидно, ждал открытия «Ла Галлины», ждал, когда же наконец можно заняться любовью с испанской девушкой. Поначалу Зипу это понравилось. Он даже почувствовал гордость, что моряк, проделав немалый путь, пришел именно сюда, пришел для того, чтобы насладиться страстью пылкой испанки. Но затем гордость сменилась злобой, и он мрачно подумал о том, что моряк не имеет никакого права находиться здесь. Своим присутствием он только осквернял бы их, точно так же, как канализационная труба загрязняет чистую речку. Нахмурившись, он бросил сердитый взгляд на моряка, сидевшего к нему спиной, затем подошел к Куху и ребятам.

На одном из мальчиков были надеты брюки из тонкой холщовой ткани и белый спортивный свитер, изрядно запачканный. Из носа у него текло ручьем, и он постоянно вытирал его рукавом. Ему было лет восемь.

Другому парню было девять. Он был в шортах цвета хаки и голубой спортивной рубашке с короткими рукавами. К левому рукаву его спортивной рубашки были пришиты сержантские армейские полоски. Он постоянно водил ногой по асфальту, как бы стирая нарисованное мелом.

— Эти? — спросил Зип Куха.

— Они самые, — подтвердил Кух.

Зип обратился к сопливому:

— Как тебя зовут?

— Чико.

— А тебя? — спросил он другого.

— Эстабан, — ответил тот, продолжая стирать невидимый мел.

— Кух вам все объяснил?

— Si, — ответил Чико.

— Ты и Эстабан встанете по обе стороны лестницы в церкви. До тех пор, пока мы не появимся, оружие будете прятать под рубашками. Затем передадите его нам и будете ходить неподалеку, пока мы не свистнем. Когда все будет кончено, вы опять заберете оружие и смотаетесь. Все понятно?

— Si, yo comprendo[11], — ответил Чико.

— Si, si, — повторил Эстабан, продолжая нервно водить ногой. Он, казалось, еще не решил, закружиться ли ему в танце или сердито топнуть. Паренек явно нервничал.

Зип глянул на часы:

— О'кей. Вот-вот должны зазвонить колокола. Сейчас послышатся первые удары и вы сразу сматывайтесь. Мы появимся где-то в половине двенадцатого, а вы будете уже готовы. Все понятно?

— Зип, когда мы вырастем, я и Эстабан, ты возьмешь нас в свой отряд? — спросил Чико.

Усмехнувшись, Зип взъерошил мальчишке волосы.

— Обязательно, но только, когда вы подрастете. А сейчас держите для нас оружие наготове.

— Зип, а я умею стрелять, — похвастался Чико. — Я хорошо стреляю.

Зип громко рассмеялся:

— Только не сейчас, Чико. У тебя есть еще время…

Колокола зазвонили неожиданно, обрывисто, а затем все стихло. Может быть, у стоящего на колокольне нечаянно выпала веревка, может, у него свело руки, но так или иначе, старт не удался. Откликнувшись эхом, звуки мрачного, тяжелого колокольного звона постепенно угасли. Ребята стояли молча, вслушиваясь в затихающие звуки. Но скоро колокола зазвонили снова, прорезая тихий июльский воздух и созывая прихожан в церковь. Колокольный звон, влетая в открытые окна, призывал паству, призывал Альфреда Гомеса туда, где на ступеньках церкви ждала его судьба.

— Ну, что ж, за дело, — решительно произнес Зип. Он засунул руки под рубашку и начал доставать оружие, заткнутое за пояс. Джефф, который коротал время в кафе, заслышав колокольный звон, улыбнулся, вспомнив о Чайне. Обернувшись, он увидел, как Зип передал револьвер сначала сопливому мальчишке, а затем и все оружие перекочевало в руки этих юнцов, которые спрятали его за пояс, прикрыв сверху рубашками.

— Все о'кей, а теперь сматывайтесь.

Мальчишки кивнули и, улыбаясь, побежали по улице. Нахмурившись, Джефф отодвинул стул и пошел за чашкой кофе. Но вот колокола смолкли. Из какого-то здания вынырнул пожилой человек, постоял немного на крыльце, надел пиджак и проворно побежал по улице.

— Какое чудное тихое воскресенье, — произнес, улыбаясь, Луис.

Джефф кивнул головой в знак согласия, но ничего не ответил. Четверо парней в фиолетовых шелковых рубашках направились к музыкальному аппарату. Улица опять погрузилась в тишину. Казалось, что на этой улице все мелькало, как в кинокадре: настроение, темперамент людей менялись ежесекундно. Здесь было все, как в водевиле, где главный исполнитель напяливает парик и превращается в клоуна, затем сбрасывает его наряд, приклеивает черные усики и становится Адольфом Гитлером. Сейчас залитая солнцем улица была похожи на золотой коридор, ведущий к прекрасно спланированной высокой арке, находящейся отсюда за два квартала. Улица безмолвствовала, улица ждала. Время от времени парни бросали взгляд на церковь, щурясь от яркого солнечного света.

Из-за угла, со стороны авеню, показалась девушка, напоминающая своим пестрым нарядом цирковой вагончик. На ней был надет ярко-красный жакет, ярко-желтая шелковая юбка, фиолетовые туфли на шпильке. В руке она держала ярко-голубую сумочку. Ее голову украшала пышная шевелюра, состоящая из густых черных волос, которые торчали во все стороны и наводили на мысль о бушменах, обитающих в Африке. Покачивая полными ягодицами, которые обтягивала желтая юбка, она шла развязно-вызывающей походкой. Сквозь красную кофту с глубоким V-образным вырезом выступала огромная грудь. Казалось, на ней не было нижнего белья, но это ее ничуть не смущало. Ее ягодицы так и просили, чтобы кто-нибудь их ущипнул, ее грудь под белой шелковой блузкой и красным жакетом указывала на острые соски, так же, как и стрелки компаса указывают на север. Она старалась, чтобы ее красота не осталась незамеченной. Это было ее единственное богатство и, если она находила нужным выставить все напоказ, — это было ее личным делом.

Но, несмотря на развязную походку, колышущуюся грудь и виляющие ягодицы, несмотря на кажущееся безразличие, девушка выглядела какой-то испуганной и неуверенной в себе. Смущенно и немного растерянно она озиралась вокруг, влюбленными глазами смотрела на окружающие ее здания, на город, который потрясал ее своими размерами.

Свисты, издаваемые Зипом и Кухом, смутили ее. Она вдруг схватилась за красную кофточку, пытаясь натянуть ее повыше, чтобы прикрыть грудь. Парни свистнули опять, и Джефф повернулся, чтобы взглянуть на девушку. Он зачарованно смотрел на обтягивающую желтую юбку, виляющий зад. Девушка ускорила шаг, еще более смутившись, и, пока она не скрылась за углом, парни все свистели ей вслед.

Зип засмеялся.

Но его смех оборвался, когда он увидел, что моряк смеется тоже.

— Кто это такая? — спросил Джефф.

— «Морской тигр», — ответил Луис.

— Кто?

— «Морской тигр». Прямо с острова, здесь, вероятно, всего первый день. «Морской тигр». Так назывался первый корабль, доставивший пуэрториканских эмигрантов на материк.

— Я все еще под впечатлением, — произнес Джефф.

— Ты обратил внимание на ее волосы? — в качестве наглядного примера Луис помахал руками вокруг головы.

— А сейчас она сядет в метро и каждый будет думать, что все пуэрториканцы похожи на нее. — Покачав головой, рассеянно добавил: — Пойду принесу суп.

— Наверное, не прочь завалить ее, а, моряк? — спросил Зип.

— Она не в моем вкусе, — Джефф отвернулся к стойке. Ему совсем не хотелось разговаривать с этим парнем и тем более поддерживать дружеские отношения, в которых он, после встречи с Чайной, вряд ли нуждался.

— Не в твоем вкусе, говоришь? Что же случилось? Или тебе уже разонравились испанки?

— Я этого не говорил.

Зип прикурил сигарету и затянулся. Он тщательно взвешивал его слова. Не зная почему, моряк начинал его раздражать. С одной стороны, ему хотелось, чтобы моряк ушел с испанкой, а с другой — нет. Такое раздвоение злило его. Нахмурившись, он сказал:

— У меня еще осталось несколько минут до убийства. Если ты все же интересуешься девочками, могу уступить одну, очень хорошенькую.

— Не интересуюсь, — ответил Джефф.

— Нет? — Складка на его лбу стала еще глубже. — Почему же нет? Ты имеешь что-то против пуэрториканок?

— Нет. Просто у меня пропал всякий интерес.

— Зачем же ты сюда явился? За девочкой, не так ли?

— Да, так, — ответил Джефф.

Его ответ рассердил Зипа.

— Тогда почему же ты не хочешь, чтобы я познакомил тебя?

— Я уже сказал. У меня пропал интерес.

— Тогда почему ты здесь околачиваешься?

— Это мое личное дело, — резко произнес Джефф.

— Если тебя ничего здесь не интересует, почему бы тебе не слинять отсюда?

— Ты задаешь слишком много вопросов, — ответил Джефф.

— Допустим. Так что же из этого?

— Может, ответишь на один? — спросил Джефф.

— Я не обязан…

— Для какой цели ты передал оружие?

— Что? — Зип широко раскрыл глаза.

— Ты передал все оружие двум маленьким ребятам. Кого вы собираетесь застрелить?

Глаза Зипа сузились, когда до него дошло значение слов, произнесенных Джеффом. Моряк, положив руку на стойку, сжал ее в кулак. Остальные парни, за исключением Сиксто, отошли от музыкального автомата, придвинувшись к своему вожаку.

— У тебя слишком большие глаза, бабуля, — ответил Зип и неожиданно, со всего размаха, ударил Джеффа кулаком в лицо. Удивленный таким неожиданным поворотом, Джефф попытался удержаться на стуле, интуитивно понимая, что сейчас ни в коем случае нельзя упасть, иначе эту ошибку уже не исправить. Ухватившись за край стойки, он все же потерял равновесие, и его рука соскочила с пластмассовой поверхности. Он судорожно пытался зацепиться за стойку, но из этого ничего не вышло. Его нога застряла между перекладинами стула, и он рухнул на кафельный пол, успев защитить голову. Вся сила удара пришлась на лопатки. Напрягая силу, попытался освободить ногу, но тут получил удар по голове.

Инстинктивно подняв руки, он все пытался высвободить ногу, чтобы выбраться из этого дурацкого положения. Но тут последовал третий удар, на этот раз в грудь, и он почувствовал, что у него перехватило дыхание и заклокотало в горле. Затем еще и еще. Удары сыпались с систематической последовательностью, а его нога все еще была зажата между этими проклятыми перекладинами. От удара ботинком в правый глаз он почувствовал острую пронизывающую боль. Кровь сочилась теплой струёй по лицу и, теряя сознание, он подумал: «Сейчас меня изобьют до смерти в этом проклятом заведении». И уже сквозь туман до него донесся крик Луиса:

— Что вы делаете, звери? Что делаете? — И над всем этим послышался пронзительный вой полицейской сирены.

Глава 8

Эрнандес уже представил себе эту квартиру, даже еще не побывав в ней. Конечно, не эту именно, но бесчисленное множество точно таких же квартир в домах своего округа. Примерно в такой же квартире он жил, когда был еще мальчиком.

Входная дверь открывалась на кухню. На двери — обычно запор. Одна пластина привинчена к двери, другая — к косяку, между ними — стальной засов; он надежно охранял дом. В дальнем конце кухни было окно, которое открывалось вовнутрь. Пол был покрыт линолеумом. Он был весь в пятнах, которые невозможно было отмыть, хотя их всегда терли очень тщательно. В некоторых местах — у двери, у плиты и около холодильника — линолеум изрядно выцвел. У стены, напротив плиты, стоял стол, чад которым висела икона. Стены были выкрашены в бледно-зеленый цвет, но копоть от приготовления пищи въелась в них настолько, что они стали казаться намного темнее. К тому же, в некоторых местах — на стенах и на потолке — краска начала обдираться. На столе в пластмассовом футляре стоял тостер. Убранство комнаты не отличалось богатством, но в ней было чисто. Это была комната, которую он хорошо помнил.

Совсем маленьким, в зимние дни, он сидел у плиты на чистом выцветшем линолеуме и играл в солдатики. Его матери еще чудом удавалось что-то готовить и тогда, когда он путался у нее под ногами. Кухню наполняли запахи arroz con pollo[12], а у плиты было так уютно сидеть и фантазировать, что каждый металлический солдатик превращался для него в живого человечка. От дома Эрнандеса всегда исходило тепло: оно исходило от запаха готовящейся пищи на кухне и от мягкого голоса матери, хлопотавшей по дому; теплым было и отношение Франка к своим металлическим человечкам.

В этот июльский день на кухне миссис Гомес не чувствовалось никакого тепла. Здесь стояла только жара, такая жара, от которой задыхалось все живое. На улице послышался вой сирены. Миссис Гомес подошла к окну и закрыла его. Звуки исчезли.

— Опять стреляют, — сказала она. — Опять сирена. Ни дня без стрельбы. — Она покачала головой. — А зимой еще хуже.

— Где мальчик? — спросил Эрнандес.

— В спальне. Фрэнк, пожалуйста, будьте с ним помягче. Он попал в большую беду. Но… он не представляет себе до конца всей опасности.

— Постараюсь, — пообещал Эрнандес.

Она провела его в так называемую гостиную, где находились телевизор, торшер и прикрепленный к потолку светильник с тремя вставленными цветными лампами. Когда он учился в школе, то делал уроки в общей комнате, вытянувшись прямо на полу. Телевизоров тогда еще не было. Зато увертюра к «Вильгельму Теллю»[13] возвещала об Одиноком Рейнджере, был таинственный Омар и сказки ведьмы, и вечно убегающий от волка Рэн, и, конечно, по воскресеньям — Призрак. Ламон Крэнстон был само обаяние, и он вырос с мыслью, что лучше актера нет во всем мире. Теперь, когда кто-то упоминал это имя, он улыбался, но, несмотря ни на что, где-то в глубине души в нем осталось чувство зависти и какого-то благоговейного трепета перед ним. Ламон Крэнстон — Призрак. Воспоминания детства — вой волка и затем слова: «Бер-р-регись, сейчас я спущу тебя с этой гор-р-ры». Дик Трейси каждый день, во сколько это было? В 5 или 5.15? Да, где-то так. А еще был стакан молока на столе и крекеры, покрытые шоколадной глазурью. Воспоминания далекого детства. И вот сейчас та же жилая комната, что и в Пуэрто-Рико, только называется она «гостиная», те же разноцветные лампочки под потолком, та же облезающая краска, та же бесконечная однообразная дорога в никуда; и человек, оказавшийся в спальне, которая могла быть точно такой же в его далеком детстве, человек, внимательно всматривающийся в глаза шестнадцатилетнему юноше и читающий на его лице боль и печаль. Они отражались в его глазах, пролегли складкой у его рта; и Эрнандес-паренек, давно превратившийся в Эрнандеса-мужчину, мучительно желающий узнать, что он растерял на этом длинном переезде.

— Это Фрэнк Эрнандес, — сказала миссис Гомес.

Альфредо отнесся к его приходу довольно спокойно. В его глазах читалось решительное нежелание открыться, рассказать правду. Такое Эрнандесу уже было знакомо. Этот взгляд он видел и у матерых преступников, и у робких домохозяек. Все было одинаково и ничего никогда не менялось. Взгляд этот просто говорил: «Вы — представитель закона и все, что я расскажу, обернется против меня».

— Здравствуй, Альфредо, — произнес Эрнандес.

— Здравствуйте, — осторожно ответил тот.

— Твоя мать боится за тебя.

— Ей нечего волноваться.

— Она считает, что есть причины для беспокойства, и поэтому пришла за помощью в полицию. Так что же случилось, Альфредо?

Паренек глубоко вздохнул:

— Я собираюсь в церковь, мистер Эрнандес, и мне нечего вам рассказать.

— А твоя мать думает как раз наоборот.

— Она ничего не знает. Она не знает этот район.

— Я знаю этот район, Альфредо, — решительно произнес Эрнандес, и их взгляды встретились. Парень старался мысленно оценить, насколько Эрнандес знал эти улицы, был ли он похож на остальных полицейских и до какой степени он, Альфредо, был здесь своим.

— Так что же все-таки произошло? — спросил Эрнандес.

Решение пришло не сразу. Это решение ничего не могло уже изменить. Эрнандес не мог ничем помочь ему. Эрнандес был представителем власти, а Альфредо нечего было рассказать ему.

— Я ничего не скажу, — произнес он.

— Твоя мать сказала, что тебя хотят убить. Это правда?

Альфредо молчал.

— Отвечай, — схватив парня за плечо, Эрнандес притянул его к себе так, что их глаза встретились.

Альфредо продолжал молчать, испытывающе смотря на Эрнандеса, затем кивнул.

— Кто?

— Ребята, — ответил Альфредо. После объятий Эрнандеса у него заныло в плечах.

— Почему?

— Без всякой причины.

— Здесь замешана девушка?

— Si.

Эрнандес устало разжал пальцы. Это была старая история, и он слышал ее не раз.

— Что ты сделал с девушкой? — спросил он.

— Ничего.

— Продолжай.

— Правда, ничего.

В комнате опять стало тихо. Измерив внимательным взглядом парня, Эрнандес терпеливо спросил:

— Тогда почему же они хотят убить тебя?

— Показать, какие они сильные. Они думают, что если будут убивать, то запугают всех. — Теперь он разговаривал с Эрнандесом более свободно, хотя еще не знал, насколько ему можно доверять. Помолчав, тихо произнес: — Она даже не его девушка. Чайна ничья.

— И все-таки ты что-то ей сделал? — сердито спросил Эрнандес.

— Ничего! Клянусь матерью, ничего! Я только сказал ей: «Привет». Она такая хорошая девушка, всегда всем улыбается. Я и сказал ей: «Привет». Разве в этом есть что-то плохое? Если на острове ты поздороваешься с девушкой, тебя никто за это не преследует. Приехав сюда, я тоже всех приветствовал.

— Давно ли ты живешь в этом городе? — спросил Эрнандес.

Паренек неуверенно пожал плечами и вопросительно посмотрел на мать:

— Мама?

— Уже год, — ответила она. — Сначала мы привезли сюда девочку. Это его сестра. А Альфредо оставался с бабушкой в Сан-Хуане. Год назад мы смогли привезти его тоже.

— А где сейчас девочка? Ваша дочь?

— Она состоит в детской организации скаутов. Сегодня они уехали на пикник. Ханисайд-бич, знаете это местечко?

— Да, — ответил Эрнандес. — Альфредо, тебе нравится этот город?

— Конечно. Я приехал из Ла Перла, там живет моя бабушка. Ла Перла — это fanguito[14] в Сан-Хуане. Одни трущобы. Развалины.

— Я знаю Ла Перла.

— Название места переводится как «жемчуг», но это звучит шуткой. Никакая это не жемчужина. Здесь лучше. Не так бедно, правда? А там кругом одна грязь и нищета. Здесь лучше. — Он помолчал. — Чем здесь можно заниматься?

— Чем угодно, Альфредо.

— Неужели? Ты выходишь на улицу, а они начинают обзываться. Разве я виноват, что плохо говорю по-английски? Как могу я его выучить, если в школе, где я учусь, только один учитель знает испанский язык?

— Но другие выучили язык, Альфредо.

— Знаю. Тоже буду стараться. Думаете, у меня получится?

— Я в этом не сомневаюсь.

— Но…

— Что но?

— Как вы думаете, мне лучше вступить в какую-нибудь организацию?

— Но ты ведь уже состоишь в одной?

— Нет, это не так. В Пуэрто-Рико нет ничего подобного, нет никаких шаек, никаких банд. Там ты можешь спокойно здороваться с любой девушкой, можешь за ней ухаживать. Там не увлекаются наркотиками. Здесь это в порядке вещей. Я не хочу втягиваться в эти игры, не хочу никуда вступать. Я хочу идти своей дорогой, чтобы мне никто не мешал.

— Но, все-таки, объясни мне, как ты сумел впутаться в это дело? — спросил Эрнандес.

— Клянусь богом, я только поприветствовал ее, больше ничего и не было. А Зип…

— Кто? — быстро переспросил Эрнандес.

После недолгого колебания Альфредо произнес:

— Ну, хорошо. Его зовут Зип. Он сказал, что я отбил у него девушку. А еще он сказал, что мне лучше не ходить в церковь, иначе они со мной разделаются.

— У тебя когда-нибудь раньше были стычки с Зипом?

— Один или два раза. Однажды в школе он вымогал у меня деньги. Мы учимся в одной школе.

— В какой?

— Производственная школа. Я скоро получу профессию.

— И кем ты будешь?

— Работа будет связана с автоматизацией. Но это не то, что я хочу.

— А что тебе нравится?

— Я хочу заниматься радиотехникой. Когда я учился в средней школе, я подошел к наставнице и сказал, что хотел бы изучать радиотехнику. Но она посоветовала изучать автоматику, добавив, что испанцам с этой профессией легче найти работу. Но мне все же больше нравится радио.

— Почему ты не можешь сказать об этом у себя в школе?

— Не знаю. Кто будет меня слушать? Иногда я… я чувствую себя… человеком второго сорта.

Эрнандес понимающе кивнул головой:

— И что было дальше, после того, как Зип пытался отнять у тебя деньги?

— Я отдал их ему. Там было всего двадцать пять центов. Я не хотел обострять с ним отношения.

— А после этого он больше не приставал к тебе?

— Никогда. Он ведь тоже недавно сюда приехал. Живет здесь около шести месяцев. Он приехал из южной части города. Я не хочу иметь с ним никаких дел, пусть он оставит меня в покое, вот и все. Знаете, мне все это очень не нравится: как они презирают людей, как воюют между собой, чтобы утвердиться. А за что должен бороться я и для чего? Я живу здесь, в этом городе, и тут не хуже, чем в Пуэрто-Рико. Тут намного лучше. Так почему я должен иметь дело с такими, как Зип? Он думает, если ты сильный, то можно убивать. — Альфредо замолчал и, серьезно посмотрев на Эрнандеса, произнес: — А я думаю, раз ты сильный — нужно делать людей счастливее, верно?

— Верно, Альфредо.

— Он главарь «Латинских кардиналов». А я не хочу принадлежать ни к «Королевским гвардейцам», ни к «Испанским герцогам». Ни к кому. Так кто же защитит меня?

— Я буду защищать тебя, Альфредо.

— Вы? Но как это у вас получится? Вы думаете, они боятся полицейских? Если я не выхожу на улицу, они обзывают меня трусом, подонком, говорят, что я боюсь их. И все смеются надо мной. Так как же мне появляться на улице? Ведь если бы я был трусом, то совсем бы не выходил из дома.

— Пойми, Альфредо, не только трусы хотят жить, но любой человек.

— Сказать по правде — я устал, — произнес Альфредо. — Я устал быть один. Устал в одиночестве гулять по улицам. Когда ты гуляешь один, они начинают дразнить тебя. А я что, обязательно должен вступить в их организацию? Я что, обязательно должен стрелять в людей? Для чего я должен стрелять в людей?

— Не выходи сегодня из дома, Альфредо, — посоветовал Эрнандес. — Здесь ты будешь в безопасности. Я позабочусь об этом.

— А завтра, а послезавтра?

— Посмотрим, может быть, все прояснится к завтрашнему дню.

— А чем завтра лучше сегодня? — спросил Альфредо. — Завтра я тоже буду здесь. Я всегда здесь, в этих местах. — Неожиданно у него на глазах появились слезы: — Всегда, — повторил он. — Я всегда здесь.

* * *

Спустившись вниз, Эрнандес увидел на улице четыре дежурные полицейские машины. Они образовали неплотный кордон у бара «Ла Галлина», и Эрнандес подумал, не облава ли это. Улица была заполнена людьми, которые собрались, чтобы поглазеть на происходящее. Они толпились по обеим сторонам бара за барьером, образованным полицейскими машинами. Пробравшись сквозь толпу, Эрнандес увидел Паркера, беседующего с лейтенантом Бернсом и Стивом Кареллой, который облокотился на крыло одного из автомобилей. Его первой мыслью было: «Кто охраняет магазин?», но понял, что случилось что-то более серьезное. Он быстро подошел к остальным.

— Когда начинаем, лейтенант? — спросил Паркер. В этот момент он напоминал Эрнандесу морского пехотинца в полном обмундировании. Парня звали Рэй Ултерс, и он присоединился к экипажу за день до прибытия на Иводзиму. Он ненавидел японцев и не мог дождаться высадки. Он был одним из первых, высадившихся на берег; его глаза излучали холодный блеск, на лице застыла гримаса в виде улыбки. Гримаса так и осталась на лице, когда японская пуля угодила ему между глаз.

— Мы перебрасываем часть машин к следующему кварталу, — сказал Бернс. — С ними будем держать связь по радио. Начнем сразу же, как только они будут готовы. Пикника не обещаю. Он предупредил, что живым не сдастся.

— А это точно он?

— Кто знает? По телефону мы скоро получим информацию. Если это действительно он, выхода у нас нет — будем рисковать.

Из дверей дома, по левую сторону «Ла Галлины», вышла женщина. В одной руке у нее был ребенок, а в другой — клетка с птицей. В ней сидел голубой попугай, испуганно бьющийся о решетки клетки. Женщина сошла со ступенек и, слегка повернув голову, посмотрела на окна «Ла Галлины». Казалось, она ощущала себя главным действующим лицом этой пьесы, а нетерпеливая публика ждала, когда же наконец она подойдет к той черте, которая мгновенно разрешит все сомнения. С момента поднятия занавеса и начала спектакля. Женщина остановилась посередине улицы, повернулась лицом к толпящимся за полицейским барьером и громко выкрикнула: «Да здравствует Пепе! Да здравствует Пепе Мирандо!», затем протянула клетку с бьющейся о решетку и пронзительно кричащей птицей, указывая ею на окна второго этажа.

— Проходите, леди, а не то вас настигнет пуля, — предупредил патрульный.

Женщина бросилась к толпе, по которой уже пробежал шепот одобрения. Все согласно кивали головами и кричали: «Пепе Мирандо! Пепе Мирандо! Пепе Мирандо!»

— Похоже, что это он? — спросил Эрнандес Бернса.

— Похоже, что это так, Фрэнк, — ответил Бернс.

— Кто сообщил о нем?

— Не знаю, — произнес Карелла. — Кто-то позвонил по телефону и повесил трубку, не назвав себя.

— Пойду посмотрю, что случилось с этими проклятыми машинами, — произнес Бернс. Он обошел патрульную машину, сев в нее так, что ноги остались на улице, и взял микрофон. «Это лейтенант Бернс. Мы уже готовы. Что с остальными машинами?»

— Наконец-то мы прижали твоего земляка, — ухмыльнулся Паркер. — Скоро мы пристрелим его, и это сделаю лично я.

— Он не мой земляк, — сказал Эрнандес.

— Ну, конечно, нет. Просто я так выразился. Я имел в виду, что вы оба пуэрториканцы.

— Разумеется.

— Черт побери, ты прекрасно знаешь, что мне все равно — пуэрториканец этот парень или китаец.

— Разумеется.

Паркер обернулся:

— Ты только взгляни на этих щенков. Они думают, что Мирандо — сам бог.

— Он бог только для тех, кто не знает человека лучше, — сказал Карелла, посмотрев на ребят, которые присоединились к толпе, стоящей у машин. Их возраст колебался от начинающих ходить до подростков. Некоторые из них пытались забраться в машины, но патрульные отгоняли их дубинками. Казалось, парни сами еще не понимали, как им надо себя вести. Одни смеялись, другие смотрели на окна второго этажа. Некоторые, казалось, были готовы заплакать. Со стороны было интересно наблюдать за их лицами и поведением. Каждому казалось, что случилось что-то необыкновенное, из ряда вон выходящее и поэтому все были ужасно взволнованы. Но эти дети росли в разных условиях, и реакция на все происходящее была у них неодинаковой. Они видели кровь, и каждая клеточка их тела дрожала от ужаса при виде умирающего на тротуаре человека, но, чтобы прикрыть сковывающий их страх, они одобрительно смеялись. Страх и мужество, слезы и смех — как близнецы, были всегда неразлучны.

— Скоро ему наступит конец, это точно, — сказал Паркер. — Он заплатит кровью за все, что натворил в этом городе.

— Этот город многому научил нас, Энди, — наблюдая за ребятами, просто произнес Карелла.

— Несомненно, — согласился Паркер. — Их многому научила улица. Дети подрастают и впитывают все дурное.

Мирандо научился убивать людей еще до того, как начал ходить.

— Может быть, никто и не учил его ходить, — ответил Эрнандес.

— Я смотрю, ты все еще дуешься на меня, — удивился Паркер. — Когда я говорил, что он твой земляк, я имел в виду не то.

— Разумеется. Он просто подонок и должен умереть, чтобы смыть свою вину.

— Я понимаю твои чувства, — сказал Паркер. — Кровная связь между…

— Между нами нет никакой кровной связи.

— Ради бога, я не говорил о кровной связи в полном смысле этого слова. Я знаю, он тебе не родственник. Но вы оба — испанцы. Это делает вас в какой-то степени братьями, понимаешь, о чем я говорю?

— Какого дьявола? Что ты хочешь сказать, Паркер?

— Ну ладно, давай все забудем. Если будешь продолжать обижаться, нам нет с тобой никакого смысла разговаривать дальше. Ты самый ранимый человек, Фрэнк, которого я когда-либо знал. Вот это я и хотел сказать. Ты должен побороть в себе это, иначе ничего тебе не поможет, поверь мне. — Улыбнувшись, он положил руку на плечо Эрнандесу. — Я просто хочу сказать, что собираюсь прикончить твоего брата. Я всажу дюжину пуль в его проклятый череп и буду наблюдать, как он истекает кровью на тротуаре.

Убрав руку Паркера со своего плеча, Эрнандес произнес:

— Сказать тебе кое-что, Паркер?

— Что?

— Он скорее твой брат, чем мой.

Там, где у баррикады толпился народ, выросло полдюжины полицейских, ожидающих приказа с соседней улицы. В их сторону начали раздаваться крики и ругательства. Выйдя из машины, Бернс крикнул: «Всем назад! Отойдите отсюда! Всем отойти назад!» Вытащив из кармана носовой платок и вытерев им пот с лица, он быстро подошел к Эрнандесу:

— Фрэнк, сделай одолжение. Объясни им по-испански, что, если они не отойдут от заграждений, мы начнем стрелять. Заставь их отодвинуться.

— Хорошо, — произнес Эрнандес. Подойдя к толпе, он закричал:

— Bueno! Todos retroceder, Detras de la barricada! Todos retroceder![15]

Толпа начала медленно отодвигаться назад. Стоявший поодаль Зип схватил за руку Куха:

— Ты слушал? Слышал, что сказал полицейский? Они обещают открыть огонь?

— Где Мирандо, там всегда стрельба, — восхищенно сказал Кух.

— Кто такой Мирандо? — спросил Папа.

— Не знать Мирандо? Да ты просто тупица, — толкнул его Кух.

— Мирандо — это самая большая величина, которая когда-либо жила в этом районе. — Он повернулся к Зипу. — Ты только посмотри на это ничтожество. Он не знает Мирандо!

Зип покачал головой. Он не отрывал взгляда от окон второго этажа, силясь разглядеть что-либо. Но ничего не было видно.

— Когда он здесь жил, — продолжал Кух объяснять Папа, — все стояли на ушах. Вот как было.

— Даже в том районе, где я жил раньше, все знали о нем, — произнес Зип, не отводя глаз от окон. — Он был однажды у нас и я его видел. Он ехал на большом желтом кадиллаке.

— Без дураков? — спросил Кух.

— Правда, я видел его собственными глазами. С ним была одна блондинка. Вы бы только видели ее. Она сидела с ним рядом, пьяная в стельку. Это было до того, как его дела пошатнулись. С тех пор он резко изменился.

— На кадиллаке, говоришь? Эх, были бы у меня колеса, — мечтательно произнес Кух. — Зип, подари мне машину. Я найду ей применение.

— Ты бы лучше видел, как он ходит, — продолжал Зип, сделав шаг в сторону и подражая Мирандо. — Это хладнокровная походка, как будто он властелин мира. Пепе ходит с высоко поднятой головой. Он не боится никого и ничего.

— А эта последняя история, которая произошла с ним в Риверхеде? — начал Кух. — Целая дюжина полицейских не посмела тронуть его, когда он выходил из дома.

— Его никто никогда не тронет, — сказал Зип.

— Когда он здесь жил, ты еще не приехал сюда, Зип. Знаешь, он свой парень в доску. С первого взгляда можно подумать, что он большая шишка и что мы для него ничтожество. Но клянусь, он всегда хорошо относится к нам. Часто давал нам по пять центов. А истории? Боже, можно сойти с ума, какие он рассказывал нам истории. И все о том, что с ним происходило. Не тот вздор, какой рассказывают тебе.

— Я понял, — произнес Зип. — Если этот старик еще раз начнет нести всякую чушь об этом острове, я за себя не ручаюсь. Кому нужны эти дурацкие обычаи на его острове? Кому нужно это гостеприимство, этот солнечный свет или этот труп, перед которым все закрывают двери? Только здесь человек может почувствовать себя человеком. Только здесь он может жить.

— Бьюсь об заклад, Пепе знает, как жить.

— Может быть, это так, а может и нет. Что он точно знает, так это то, как вам заговаривать зубы. Эй, посмотрите туда!

— Куда? — спросил Кух.

— Вон туда.

Двое полицейских с оружием наготове осторожно вошли в дом.

— Скоро начнется, — сказал Зип, стараясь разглядеть через головы людей все происходящее. — Кух, нам нужно на что-то забраться, иначе мы ничего не увидим.

— А как насчет нашего основного дела? — спросил Кух.

Обернувшись, Зип с любопытством посмотрел туда, где за стойкой сидел Джефф.

— Моряк! Забудь это. Мы испугали его до смерти.

— Я говорю про Альфи, — прошептал Кух.

Казалось, на какое-то мгновение Зип забыл о том, что заставляло его не спать по ночам, что руководило им этим утром, когда, встав с кровати, он прокручивал в голове все детали. Казалось, произнесенное вслух имя «Альфи» ему ничего не говорит, и его лицо выразило удивление. Но затем, как бы прервав мысли о чем-то приятном, о чем-то таком, над чем не надо ломать голову, он спросил:

— Что, Альфи?

— Мы назначили время, ты разве забыл?

— Разумеется, я помню, — сердито произнес Зип. — Но как, скажи на милость, мы проберемся к церкви? Квартал заблокирован. Кроме того, мальчишки с оружием — на другом конце улицы.

— Может быть, сделаем так, — предложил Сиксто. — Мы…

— Заткнись, Сиксто, — процедил Зип. — И откуда берутся такие простофили?

Папа рассмеялся:

— Сиксто — простофиля, — передразнил он.

Задумчиво осмотревшись кругом, Кух произнес:

— Зип, я могу пробраться к ребятам и принести оружие.

Подобно магнату, не желающему отвлекаться по пустякам и вдаваться в ненужные подробности, Зип ответил:

— Ну хорошо. Беги, добудь оружие и принеси его сюда.

Он вновь остановился взглядом на окнах второго этажа.

— Интересно, сколько оружия у Мирандо?

— Говорят, что он забрал все револьверы у полицейских и…

— О, было бы чудовищно, несправедливо вернуть им все это. Кух, вперед! А мы пойдем.

— Куда? — спросил Сиксто.

— Поищем то, на что можно встать. Здесь валяется миллион коробок.

Вдруг в доме прогремели выстрелы. Короткие залпы прокатились эхом далекого грома. Толпа напряженно замерла. Над улицей нависло молчание, неожиданно прерванное пронзительным криком женщины. И вслед за этим воздух наполнился многоголосым хором. От входной двери здания шлейфом потянулся дым, на мгновение зависший в воздухе и заставивший толпу вновь погрузиться в молчание. Казалось, что люди, находящиеся здесь, присутствуют на торжестве по случаю провозглашения нового Папы Римского на площади Святого Петра возле Сикстинской капеллы, откуда вот-вот должен появиться дым, возвещающий об этом. И хотя сейчас все видели дым, никто не мог назвать имя нового Папы, поэтому все молчаливо ждали.

Вдруг из дома раздался громкий возглас: «Лейтенант, лейтенант!»

Глава 9

Полицейские на крышах и на пожарных лестницах, полицейские, свисающие из открытых окон и примостившиеся за перилами, полицейские, похожие на стадо обезьян в гимнастическом зале, готовые выполнить любой акробатический номер. Сказать, что Пепе Мирандо был окружен, — значит ничего не сказать. Обращенные фасадом к «Ла Галлина», два здания были забиты полицейскими всех мастей, чинов и рангов. Эти стойкие защитники мира и правопорядка держали наготове заряженные револьверы. В их арсенале имелось и более грозное оружие, с которым можно было пойти на штурм Сталинграда: винтовки с оптическим прицелом, ручные гранаты, противогазы, слезоточивый газ и даже огнемет.

Осада не была ограничена только этими двумя домами. Полиция также оцепила и соседний квартал, включая здания, окна которых выходили на противоположную сторону дома, где, как загнанный в ловушку зверь, притаился Мирандо. На ветру развевалось чистое белое белье. Полицейские в полной готовности внимательно всматривались вдаль, стараясь разглядеть что-либо сквозь развевающиеся трусы и бюстгальтеры. Полицейские — перед входом в здание, полицейские — с обратной стороны здания, полицейские — на крыше здания, готовые в любую минуту атаковать Мирандо сверху.

Соседние крыши тоже не пустовали, они были заполнены любопытными. Как толпа зевак приходит в цирк поглазеть на безрассудного смельчака, отважившегося нырнуть в лужу с высоты восемьсот футов, так и им не терпелось узнать, может ли Мирандо нырнуть на асфальт и, если да, то что из этого выйдет. Для многих из них он был просто бунтовщик и неудачник. Сознательно или нет, но они одобряли его. Им хотелось, чтобы он одолел эту грозную армию людей в голубом, выбрался из этого проклятого дома, поприветствовал женщин, приподняв шляпу и послав им воздушный поцелуй, а затем умчался за линию горизонта. Наверное, все знали, каков будет конец; наверное, все понимали, что один-единственный человек, какой бы храбростью и ловкостью он ни обладал, не может противостоять этой силе, направленной против него. Но многие питали надежду, что однажды, всего лишь однажды, повстанец победит, революция свергнет отжившую династию, а анархист бросит бомбу и скроется.

Между многими, стоявшими здесь, и скрывающимся человеком в здании, несомненно, имелась духовная связь. Связь была более чем странной, ведь все они знали, что Мирандо — преступник. По всей вероятности, никто бы из них никогда не пригласил его в свой дом. Это был опасный человек: вор и убийца. Но он был испанцем.

И как раньше они гордились работами Пабло Пикассо, так сейчас в них проснулась странная гордость за Мирандо, который, наделав столько шума, был в центре внимания. Для них едва ли существовала грань между славой и бесчестием. Но что бы ни совершил Мирандо, он был знаменитостью, и это была такая знаменитость, которую все знали по имени. Одни пришли сюда только ради любопытства. Человек в ловушке. Другие хотели, чтобы он выбрался из этой ловушки. Это была игра в бейсбол. Здесь не было ни плохих, ни хороших игроков, лишь две команды, соревнующиеся между собой.

В какой-то момент команда, болевшая за Мирандо, казалось, вышла вперед. После крика: «Лейтенант, лейтенант!», раздавшегося из вестибюля здания, появился человек, к которому относились эти слова. Это был сержант, который, тяжело ступая, волок полицейского, положив его руку себе на плечо. Полицейский был ранен. Кровь на его голубой рубашке хорошо была видна даже тем, кто стоял на краю крыши. Сержант выволок его на улицу и положил около машины. Сидевший в машине полицейский быстро вызвал по микрофону «Скорую помощь». На все происходящее толпа смотрела глазами пророка. Да, события развиваются интересно, но всем ясно, что этот незначительный инцидент никак не повлияет на финал истории. Мирандо ранил одного полицейского. Скучать не приходится. Но фейерверк еще впереди, и все терпеливо ожидали его. Редко, когда в году празднуются два Дня независимости.

Стоя около раненого полицейского и ужасно потея, лейтенант Бернс спросил:

— Сержант, куда его ранили?

— В плечо, сэр, — ответил сержант. Он замолчал, переводя дыхание.

Это был крепкий высокий человек с седеющими волосами. Форма была ему немного тесновата, но он не хотел покупать новую, потому что в следующем году собирался увольняться. Когда за рабочую одежду вы выкладываете из собственного кармана, то обязательно все тщательно взвесите. «Сэр, надо было слышать Мирандо, — задыхаясь, произнес он. — Наверняка все женщины убежали из дома. Матерился на испанском и стрелял в дверь. Он сделал шесть выстрелов. Двумя из них ранил Кассиди».

Бернс еще раз взглянул на раненого.

— Мы вызвали «Скорую помощь». Побудьте, сержант, с ним и проследите, чтобы ему не стало хуже.

— Извините, — эти слова относились к высокому худощавому голубоглазому мужчине, стоявшему по ту сторону баррикады. На нем был светло-коричневый костюм и соломенная шляпа. — Как я понял, сержант сказал…

— Кто вы такой? — сердито спросил Бернс.

— Репортер. Работаю в городской вечерней газете. Я нечаянно услышал…

— Мне знакомо ваше издание, — сухо ответил Бернс.

— Как я понял, сержант сказал…

— К сожалению, мистер, я занят, — ответил Бернс.

Он обошел машину и взял микрофон.

— Шустрый парень, этот твой земляк, — обратился Паркер к Эрнандесу. — На два дюйма ниже — и Кассиди был бы мертв.

— Стрелял не я, а Мирандо, — произнес Эрнандес.

— А кто обвиняет тебя? В каждой нации есть свои уроды, не так ли?

— Оставь, Паркер.

— Никто и не судит о пуэрториканцах по такому подонку, как Мирандо. Но, ради бога, взгляни на себя. Кто ты есть? Детектив третьего класса. Надо иметь большую силу воли, если делать то, что делаешь ты. Подумай обо всех своих земляках, которых ты упрятал за решетку.

— Это моя работа, Паркер.

— Никто не спорит. Ты примерный полицейский, Эрнандес. Тебя, конечно, мало волнует, что в участке то и дело звучит испанская речь. — Он, довольный, захихикал. — Кто защитит нас, простых смертных, от твоих несправедливых нападок? Ты идешь прямо, не сворачивая с дороги, и однажды станешь верховным комиссаром. И тогда твой отец повесит другой портрет в своей кондитерской.

— Почему ты всегда подкалываешь меня, Паркер?

— Кто? Я?

— Почему?

— Я никого не подкалываю, — невинно ответил Паркер. — Просто у меня своя работа, как и у тебя.

— Ив чем же она заключается?

— Расчищать улицы. Я тот же дворник, но только с ружьем. Ведь в этом заключается работа полицейского, не так ли?

— Не только в этом.

— Вот как. Может быть, ты думаешь я должен здороваться за руку с каждым наркоманом? Когда-то примерно так и было. Когда-то я сочувствовал людям.

— Охотно верю.

— Если ты мне не веришь, спроси у старожилов в участке. Но я изменился с тех пор. Жизнь преподнесла свои уроки.

— Какие?

— Неважно, — произнес Паркер и отвернулся.

Он отворачивался уже давно, а если быть точным — четырнадцать долгих лет. Он отворачивался от своего дома как полицейский и как человек, прощая себе все и ссылаясь на то, что когда-то он сочувствовал людям, но с тех пор усвоил урок. Но в логике его рассуждений была небольшая неточность. Дело в том, что Энди Паркер никогда в жизни не сочувствовал никому. Не в его натуре было проявлять симпатию к живому человеку. Вероятно, он просто имел в виду, что когда-то давно у него были более тесные отношения со своими коллегами по участку, чем сейчас.

Надо отдать должное, однажды Паркеру почти удалось с совершенно иной точки зрения подойти к разрешению сложной задачи, связанной с законом и порядком. Будучи полицейским, он был довольно терпим и снисходителен к тем, кто совершал незначительное правонарушение, ограничивался ударом дубинки и предупреждением. Он пришел к выводу, что на этом участке совершаются слишком тяжкие преступления, чтобы наказывать приличных людей за мелкие нарушения. Он понял тогда, что закон можно толковать по-разному, прежде чем дело дойдет до суда. Ему стало понятно, что всю эту судебную машину замыкал судья без мантии — патрульный полицейский. Прокручивая в голове десятки вариантов, он все больше склонялся к мысли, что мелким правонарушителям нужно дать последний шанс. В то же время он чувствовал, что с закоренелыми ворами необходимо действовать твердо и бескомпромиссно. Он считал себя хорошим полицейским.

Однажды один хороший полицейский, а это был Энди Паркер, патрулировал по городу, как вдруг его окликнул хозяин галантереи. Он тянул за руку молодого парня, который ухитрился стянуть рулон шелковой материи. Паркер допросил хозяина, допросил парня и, надев судейскую мантию, произнес: «Не будем заводить на молодого человека дело. Давайте постараемся забыть всю эту историю». Но владелец галантереи не был склонен все забыть и простить, так как парень уже сумел передать рулон своему сообщнику, который успел скрыться. Но Паркеру хотелось, чтобы все было по справедливости. В конце концов дело, казалось, удалось уладить, и обе стороны пришли к согласию.

В тот же вечер Паркер скинул с себя мантию судьи и, облачившись в обычную одежду, решил зайти в соседний бар. Он выпил пива, затем кое-что покрепче и опять пива, и опять кое-что покрепче. К тому времени, как он собрался выходить из бара, ему хотелось обнять весь мир. Это было в последний раз в его жизни, когда он был готов осчастливить всех людей.

По пути к подземному переходу на него напали трое, не дав ему возможности вынуть револьвер. Его избили до полусмерти. Он лежал на тротуаре в луже крови, а когда к нему вернулось сознание, начал размышлять, за что его избили и кто это мог сделать. Вывод напрашивался только один: его избили друзья владельца магазина за то, что он не стал возбуждать дело против парней, которые украли шелк.

Он так и не узнал, кто же чуть не убил его в эту пустынную осеннюю ночь. Скорее всего это были друзья хозяина; а может быть, это сделал один из сотен людей, ненавидящий Паркера даже в дни его всеобъемлющей любви к людям. В конце концов совсем неважно, кто обошелся с ним так зверски.

Для себя Энди Паркер сделал несколько выводов.

Первое, что он понял, это то, что очень плохо, когда тебя бьют. Это только в кино драка сопровождается борьбой. Там тот, кого бьют, становится прямо-таки беспощадным дьяволом, которому удается прикончить дюжину противников перед тем, как его изрядно поколотят. Затем он поднимается, качает головой, вытирает с губ тонкую струйку крови, отряхивает одежду и делает такой прищур глаз, что зрители долго теряются в догадках. В реальной жизни, когда тебя бьют, редко приходится пускать в ход кулаки. Те, кто измывался над Паркером той осенней ночью, были такие же крепкие ребята, как и он сам. Вооруженные палками из ракитника, они едва не вытрясли из него душу. Его еще долго били после того, как он потерял сознание. Жизнь едва теплилась в нем, и он чуть не покинул эту бренную землю. Вообще-то в жизни ему никогда не нравились эксперименты, особенно когда подопытным был он сам. И поэтому первое, что он усвоил, было то, что больше никогда, никогда в жизни он не будет битым. Он заучил это так, как юноша заучивает катехизис: «Никто никогда в жизни меня больше не изобьет».

А для того, чтобы быть уверенным, что тебя больше не изобьют, ты сначала должен ударить, и уж потом задавать вопросы. А перед невиновными можно после извиниться.

Что касается своего отношения к работе полицейского, то Паркер, по его мнению, был слишком снисходительным и терпеливым. И это второе, что он хорошо усвоил. С того самого злополучного дня Паркер решил привлекать к ответственности и тех, кто имел неосторожность плюнуть на тротуар. Любопытно отметить, что, по сравнению со всеми остальными полицейскими, он доставлял в участок самое большое количество пьяных, бродяг и просто невиновных. В своих собственных глазах Паркер перестал быть мировым парнем. Это был упрямый и подлый сукин сын, и он об этом прекрасно знал. Ну, а если он вам чем-то не нравился, тем хуже для вас. Паркер хотел быть впереди, и он знал, как это делается.

«Никто и никогда в жизни меня больше не изобьет, — твердит он себе. — Никогда в жизни я больше не буду битым».

* * *

На углу кафе Джефф Талбот вытирал носовым платком кровь с лица, сочившуюся из раны. Кровь попала на воротник его матросской рубашки, и он уже собрался замыть его. Стоявший за стойкой Луис был более озабочен физическим состоянием моряка, чем происходящим на улице. С беспокойством, почти как отец, осматривал он моряка.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Все нормально, — ответил Джефф. — Что нужно было этому парню?

— Зипу?

— Его так зовут? Да, ему.

— Не знаю.

— Чем я помешал ему? Я не влезал в его дела.

— Его дела — вмешиваться в дела других. Он плохо кончит. Так же, как и Мирандо.

— Не могу понять, зачем он ищет приключений на свою голову. Он слишком горяч.

Луис пожал плечами:

— Не более, чем остальные.

— Говорят, испанцы очень горячие, не так ли?

— Некоторые — да, некоторые — нет, — Луис опять пожал плечами.

— У нас во Флетчере нет ни одного испанца, представляешь? — произнес Джефф с каким-то удивлением. — В жизни не видел ни одного испанца до сегодняшнего дня, как тебе это нравится?

— А я не видел ни одного человека из Флетчера до сегодняшнего дня, — ответил Луис.

— Что я хочу понять… — Джефф замолчал, глядя на свой окровавленный платок. Взглянув на Луиса, произнес: — С тобой, кажется, все в порядке?

— Все в порядке.

— Я хотел сказать… ведь ты его не любишь. — Джефф опять сделал паузу. — Этот Мирандо тоже испанец?

— Si.

Ничего не сказав, Джефф кивнул головой и задумался.

— Если ты будешь рассуждать таким образом, моряк, то сделаешь большую ошибку.

— Каким образом?

— Сам знаешь каким. Ты мыслишь очень примитивно.

— Это мое личное дело, Луис. Я должен знать. Это не ради развлечения. Это важно для меня.

— Почему это так важно?

— Потому что… — взглянув на висевшие настенные часы, он подумал, захочет ли Чайна встретиться с ним и хочется ли ему снова увидеть ее. Затем, нахмурившись, произнес: — Просто для меня это важно, вот и все.

Глава 10

Кажется, все были готовы к тому, что их ожидало впереди. Была готова полиция. Она заполонила улицы, дворы и крыши домов. Были готовы зрители к предстоящему спектаклю. Зип и Сиксто добыли деревянный ящик и поставили его недалеко от заграждения; они были готовы тоже. И даже лейтенант Бернс, казалось, был сейчас готов. Ему, вероятно, было известно, что вверенные ему силы были расположены именно так, как этого хотел он. В руке лейтенант Бернс держал большой неуклюжий мегафон. Сделав несколько шагов вперед, он поднес этот громоздкий аппарат ко рту, дунул в него, чтобы проверить громкость, и затем произнес:

— Мирандо? Пепе Мирандо? Ты слышишь меня?

Его голос эхом отозвался на притихшей улице. Все с нетерпением ожидали, что же скажет Мирандо, но ответа не последовало.

— Ты меня слышишь? — повторил Бернс громко. И опять тишина. Казалось, толпа замерла, затаив дыхание. — Я знаю, что ты слышишь меня, так послушай, что я тебе скажу. Мы заблокировали эту и соседнюю улицу. Наши люди повсюду — в окнах, на крышах прилегающих домов. Ты окружен, Мирандо. Слышишь?

Забравшись на деревянный помост, Зип и Сиксто старались ничего не оставить без внимания.

— Это наш ящик, зарубите все себе на носу, — произнес Зип. — Он предназначен только для «Латинских кардиналов». И я не позволю никому вставать на него.

— Ну так как, Мирандо? — продолжал Бернс. — Или ты выходишь, или мы сами войдем к тебе?

— Почему он молчит? — сгорая от нетерпения, Зип посмотрел на окна второго этажа, поднес ко рту ладони, сложив их так, чтобы прозвучало громче, и крикнул: — Ответь им, Пепе!

— Если начнется стрельба, — звучал голос Бернса в мегафоне, — можно ранить людей на улице. Так как, ты выходишь?

И опять продолжительное молчание. Набравшись терпения, Бернс ждал.

— Ну хорошо, — опять начал он. — Если ты… — Но тут из окна на втором этаже раздался голос. Звучал только один голос, его обладатель так и не появился. Казалось, голос возник из ниоткуда. Это был громкий крик, прервавший слова лейтенанта.

— Кого я подстрелил?

— Это Пепе, — обрадовано закричал Зип, и тут в толпе раздался такой крик, как будто с гор сошла лавина. — Это Пепе, Пепе, Пепе. Это Пепе, Пепе!

— Ты попал в полицейского, — сказал Бернс.

— Я убил его? — прокричал Мирандо, оставаясь все еще человеком-невидимкой.

— Нет.

— Это ложь. Я убил его.

— Ты ранил его в плечо. Так ты выходишь?

— Я убил его? Он мертв?

— Пусть они попробуют схватить тебя, Пепе! — крикнул Зип.

— Мирандо, хватит играть в прятки. Если ты сдаешься…

В воздухе появился новый звук. Доносившиеся из мегафона слова прервал оглушительный вой сирены.

— Что это? — закричал Мирандо.

— «Скорая». Так каков будет твой ответ, Мирандо?

— Он не имел никакого права даже пытаться убить меня. Он должен был умереть. Я должен был его застрелить.

— Но ты не застрелил его. Так что ты скажешь? Да или нет? Ты сдаешься?

— Нет! — вдруг злобно прокричал Мирандо. — Думаете, имеете дело с дешевым подонком? Я — Пепе Мирандо! Слышите? Если я вам нужен — входите и берите меня.

— Молодец, Пепе! — завопил Зип, ткнув Сиксто в ребро. Вдруг вся улица взорвалась криками одобрения.

— Да здравствует Пепе!

— Браво, Пепе!

— Покажи им, Пепе!

— Тихо! — закричал Бернс. — Всем замолчать! — Полицейские быстро пробрались к толпе и на улице стало вдруг тихо. Но на крышах все еще раздавались возгласы одобрения и солидарности с загнанным в ловушку бандитом. Бернс терпеливо ждал, когда все успокоятся. Поднеся ко рту мегафон, он произнес:

— Ну, хватит болтать, Мирандо. Мы начинаем.

— Давно бы вам пора начать, трусливые псы, — крикнул Мирандо. Вдруг в одном из окон промелькнула тень, а за ней появился и сам ее обладатель — убийца Пепе Мирандо. Это был низкорослый, крепкий человек в майке, с отросшей за три дня бородой, губы которого были искривлены в злой усмешке. В каждой руке у него было по пистолету. Он запрокинул голову, а затем быстрым резким движением наклонился вперед, сплюнув на улицу. И вдруг открыл сплошной, беспрерывный огонь, как бы стараясь доказать, что главнокомандующий здесь он — Пепе Мирандо.

По приказу Бернса с крыш грянул оглушительный залп, и весь этот воскресный летний день рассыпался на мелкие кусочки, словно хрусталь. Сверху беспрерывно стреляли, и Бернс спрятался за колонной машин.

В это время в толпе началась паника. Женщины оглушительно визжали, а мужчины, наклонив головы, старались укрыться за стоящими впереди. Бернс опять махнул рукой, и стрельба прекратилась. Мирандо в окне уже не было.

Вокруг Бернса собрались Карелла, Паркер и Эрнандес.

— О'кей. Будем брать, — произнес Бернс. — Сейчас на карту поставлено все. — Сделав паузу, он посмотрел на окруживших его мужчин: — Стив, капитан Фрик уже на месте?

— Да, он был где-то здесь.

— Найдите его. Я хочу, чтобы все было наверняка.

* * *

Фредерик Блок направлялся домой, когда вдруг очутился в самой середине уличной пробки. Он терпеть не мог уличные пробки, особенно в выходные дни. Съездив в свою контору, расположенную в южной части города, он забрал большую коробку иголок, которые нужно было срочно доставить на фабрику в Риверхеде. Доставкой занимался он сам, охотно повторяя своим клиентам: «Имейте дело с „Блок Индастрис“ — и вас быстро и качественно обслужат». Сейчас он выбрал знакомый ему, самый короткий путь: от Риверхеда до Калм-Пойнт-бридж. Этот маршрут пролегал через центр Айсолы и 87-й полицейский участок. И вот сегодня, в воскресный день, вместо того, чтобы загорать на пляже, он сидит и потеет в машине, застряв в проклятой автомобильной пробке. Блок был жирным мужчиной, но не из тех, кто старается скрыть свои размеры, играя словами «тучный» или «полный». Он был просто ж-и-р-н-ы-й. А будучи жирным, Блок очень сильно потел. А так как он очень сильно потел (Блок прекрасно знал, что такие, как он, не покрываются испариной, а потеют), то мысль быть замурованным в самом центре Айсолы в такой день, как сегодня, не вдохновляла его.

Он сколько мог с затаенной злобой терпел жару. Затем, выйдя из машины, попытался узнать причину задержки. Насколько он мог видеть, никакого происшествия, служившего причиной остановки, не было. Блок всегда выходил из терпения, когда на дороге что-то случалось. Во-первых, опытный водитель никогда не попадет в аварию. Во-вторых, если поврежденная машина не преграждает дорогу, все движение все равно замедляется до черепашьей скорости, так как каждый водитель считает своим долгом все внимательно рассмотреть, а также оценить степень ущерба.

Сегодня несчастного случая не произошло, а движение на дороге в обоих направлениях тем не менее прекращено. В чем же дело? Подобно старой опытной ищейке, он взял след на толпу. Все взоры были устремлены в одном направлении, и он почуял, что именно там нужно искать причину случившегося. Вытирая большим носовым платком градом льющийся пот. Блок дошел до поворота и остановился у кафе. Незаметно подойдя к сидевшему за стойкой моряку, спросил:

— Помощник капитана, объясните мне, что тут происходит? — Не имевший никакого отношения к флоту, Блок говорил как прирожденный моряк. — Почему я не могу проехать на машине? Что случилось?

Моряк оставил вопрос без ответа. К лицу он прикладывал носовой платок, но Блок не заметил на платке кровь, подумав, что моряку жарко и он постоянно вытирает пот. Понимая его состояние, Блок обратился к мужчине за стойкой.

— Может «быть, вы скажете, что происходит?

— Прекращено движение транспорта, — ответил Луис.

— Вы говорите это мне? — от смеха у Блока затрясся живот. — Что за ответ? Я прекрасно понимаю, движение перекрыто внизу, вверху и, вероятно, в центре. Что за причина? Парад?

— В здании укрылся вооруженный преступник, — вдруг произнес моряк.

— Кто? — Блок вытер вспотевший лоб. — Говоришь, вооруженный преступник?

— Пепе Мирандо, — добавил, кивая, Луис.

— Что-то я никогда о нем не слышал. Что он натворил? Ограбил банк? — засмеялся Блок. И опять от смеха у него затрясся жир. Блок совсем не был похож на Санта Клауса.

— Вы живете в этом городе? — поинтересовался Луис.

— Разумеется, в этом, хотя не совсем поблизости отсюда, а в Калмз-Пойнте. Что за знаменитость, этот Мирандо?

— Убийца, — спокойно ответил моряк.

— Как ты сказал? Убийца? — недоуменно округлил глаза Блок.

— Именно так, — ответил Джефф.

— И что, его сейчас хотят схватить?

— Вроде да. Вам бы лучше возвратиться назад к машине, мистер. Здесь могут стрелять.

— Нет, нет, — возбужденно произнес Блок. — Я хочу увидеть, как он будет умирать.

С трудом протискиваясь сквозь толпу, Блок использовал свой необъятный живот в качестве тарана.

— Лиз, который час? — спросил Джефф.

— Не знаю. Где-то около половины двенадцатого. А что?

— Я… У меня назначена встреча с девушкой. В полдень.

— Моряк, почему бы тебе не последовать моему совету? Уходи отсюда, пока не попал в еще большую беду. Иди в парк. А когда придет твоя девушка, я скажу, что ты ждешь ее там. Как ее зовут?

— Чайна. Смешное имя, не правда ли?

— Только не для испанки. По-испански оно произносится как Чи-на, — Луис пожал плечами. — Сейчас многим женским именам придается английское звучание. Наверное, люди это делают специально, а потом решают, что так легче произносить. — Он пожал плечами. — Иди, ступай в парк. Я скажу ей где ты.

— Знаешь, Лиз, когда я впервые увидел ее, то принял за шлюху. Хорошенькое начало, не так ли?

— Я знаю многих мужчин, женатых на проститутках. И между прочим, среди них много хороших жен, — ответил Луис.

— Она не такая, — торопливо произнес Джефф, как бы боясь, что его не поймут. — Ее надо видеть, чтобы понять, кто она такая. У нее такое милое лицо, понимаешь?

— Si, — улыбнулся Луис.

— Она похожа на маленького беззащитного ребенка. Она даже не выглядит, как женщина. Я имею в виду… Нет, конечно… у нее все при себе.

— Знаешь, мне никогда еще не попадалась гладильная доска среди пуэрториканских женщин.

— Что?

При помощи рук Луис красочно описал женские формы.

— Понимаю, — сказал Джефф, — но она совсем не такая. Я хочу сказать, она не их тех… — Теперь Джефф руками изобразил необъятную верхнюю часть женского тела. Оба понимающе кивнули в знак согласия о соответствующих размерах женской груди.

— У нее такой приятный голос, — продолжал Джефф. — Мне очень нравятся девушки с красивым голосом… и глаза, которые смотрят на тебя. Я хочу сказать, когда она разговаривает, то смотрит тебе в глаза. Это очень хорошо. Это придает тебе какую-то значимость.

— Si! Это очень важно для мужчины — чувствовать себя значимым.

— Этого как раз мне недоставало во Флетчере. Я был как все. Смешно, но когда я встретил ее, не знаю как объяснить, я почувствовал себя собой. Это, наверное, глупо, правда? Как иначе, черт побери, я должен себя чувствовать? И я почти ее не знаю. Она совсем не такая, как все.

— Конечно, — согласился Луис. — Она не такая, как все. Ты можешь найти девушек на любой вкус где угодно.

— Но она совсем другая, — поспешно сказал Джефф. — Она немного симпатичнее, чем все остальные.

— Знаешь, моряк, симпатичных девушек везде хватает. Мир просто переполнен ими. Но для каждого мужчины существует только одна симпатичная девушка.

— Разумеется. Но если бы ты ее увидел, думаю, ты назвал бы ее красивой. Точно, назвал бы. — Он помолчал: — Ты думаешь… думаешь, она придет?

— Не знаю, может быть.

— А я надеюсь, Лиз. Я все-таки надеюсь.

* * *

Со своего наблюдательного пункта Зип заметил, как она пробирается сквозь толпу. Он сразу же помахал ей рукой и крикнул:

— Елена! Эй, Елена, иди сюда, — подтолкнув Сиксто, сказал: — Сиксто, это Елена.

— А я думал, что у тебя другая девушка — Чайна, — негромко произнес тот.

— Должно же быть разнообразие, — ухмыльнулся Зип. — Эй, Елена!

Девушка помахала в ответ рукой. Это была шестнадцатилетняя привлекательная брюнетка с темно-карими глазами. На ней была надета юбка и блузка. Рядом с ней стояла девушка немного ниже ее ростом, в белой мужской рубашке и черных широких брюках, суживающихся книзу.

— Привет, Зип, — крикнула в ответ Елена и представила подруге: — Это Зип и его друзья.

Ровным, ничего не выражающим голосом, та произнесла:

— Он смахивает на ужасного зануду.

— Ты зря так о нем думаешь, — сказала Елена. — Идем.

Они подошли к ящику. Зип подал руку Елене и, подтянув ее, помог взобраться. Галантно раскланявшись, Папа протянул руку Хуане, которая приняла ее так же высокомерно, как принимает помощь принцесса от швейцара.

— Елена, ты когда-нибудь видела что-либо подобное? — возбужденно спросил Зип. — Он подстрелил одного из них.

— Кто подстрелил? — не поняла Елена.

— Пепе Мирандо, — сказал Папа.

— Кто?

— Пепе Мирандо, — произнес Зип. — У него с собой целый арсенал оружия. Полицейские никак не могут выудить его оттуда. Ты бы только его видела. Подойти к окну и плюнуть прямо на этих гадов.

— А это кто такой? — переключила внимание на Зипа Хуана.

И как будто повторяя пройденный урок, урок, который он хорошо усвоил у Куха, Папа произнес:

— Это самая большая величина, которая когда-либо жила в этом районе.

— Неужели? — холодно произнесла Хуана. — Я что-то никогда не не слышала о нем.

— Ах, вон оно в чем дело, — проговорила Елена. — Мы как раз шли через соседний квартал, и все мчались сюда сломя голову, как будто здесь разыгрывается миллион.

— По воскресеньям не играют, — сухо заметила Хуана.

Ее нельзя было назвать привлекательной, но от кого-то она услышала, что у нее очень выразительные глаза; к тому же она умело пользовалась косметикой. И действительно, самым привлекательным на ее лице были глаза. Желтовато-зеленые, они в сочетании с черными, как смоль, волосами придавали ей особый шарм, делая обаятельной и желанной.

— Так вы шли через соседний квартал? — переспросил Елену Зип.

— Да, а что?

— Да так. — Помолчав, добавил: — Это территория „Королевских гвардейцев“.

— Ну и что?

— Ничего.

— „Королевские гвардейцы“ или еще кто-то — нам безразлично, — сказала Елена. — Мы живем в свободной стране.

— И ходим там, где нам нравится, — добавила Хуана.

— Это потому, что вы — девчонки. Другое дело, если ты — парень, — сказал Зип.

— А что здесь такого? — спросила Хуана.

— Ничего. Ты не имеешь права нарушать границы территории другого клуба.

— Чепуха. Нельзя ли придумать какие-нибудь другие развлечения, чем игра в войну? Это просто ребячество.

— Никакое это не ребячество. Ты просто ничего не знаешь, — сказал Зип.

— Как бы не так, — ответила Хуана. — Просто вы не знаете, чем заняться, вот и делите территории.

— Неправда, знаем. Верно, Сиксто? — спросил Зип.

— Это правда, он знает, — вставила Елена. — Например — как приударить за Чайной.

— Послушай, Елена, — усмехнулся Зип. — А ты не прочь сейчас меня крепко обнять?

— Если бы вы знали, чем заняться, — настаивала Хуана, — придумали бы что-то поумнее, чем эти дурацкие игры. Кто вы есть на самом деле — так это настоящие неврастеники.

— Кто? — не понял Зип.

— Перевозбужденные неврастеники, — авторитетно произнесла Хуана.

— И откуда ты взялась, такая умная? Может, у тебя еще и медицинское образование?

— Я читала об этом в одной статье, — самодовольно произнесла Хуана.

— Подумать только, какой великий читатель, — рассмеялся Зип и переключил внимание на Елену. — Ну так как насчет объятий для меня?

— Пусть тебя обнимает Чайна, — холодно произнесла она.

— Ну, ну, продолжай, — усмехнулся Зип. Но его ухмылка, казалось, никак не подействовала на Елену. Она нарочно повернулась к Сиксто.

— Какой неотразимый молодой человек, — лукаво произнесла она.

— Ого? — удивился Зип.

— Кто ты — сильный и молчаливый юноша?

— Это вы меня спрашиваете? — Сиксто явно опешил от такого неожиданного внимания.

— Как тебя зовут? — все ближе пододвигаясь к нему, она улыбалась так, как улыбается Джейн Рассел, которую ей однажды довелось увидеть в кино.

— Сиксто, — ответил он.

— В статье говорится, что с такими, как вы, опасно иметь дело, — опять обратилась Хуана к Зипу.

— Хватит нести всякую чушь, — сердито повернулся к ней Зип, озадаченный поведением Елены. — Я, например, никогда не верю ничему, о чем пишут в этих газетах.

— Ты, я думаю, и читать-то не умеешь, — парировала Елена.

Все происходящее на этом деревянном ящике казалось довольно странным. Несмотря на уверения Хуаны, что Зип — неврастеник, мерзкий и опасный субъект, все ее словесное искусство было направлено на него. И хотя это обращение приняло форму атаки, казалось совершенно очевидным, что она добивается внимания Зипа и только его. Елена тем временем делала то же самое, хотя обращалась к Сиксто. На ящике происходило искусное соревнование в перетягивании каната. Какие бы недостатки ни были у Зипа, именно его внимания, и не другого, добивались девушки. То ли из-за своего безразличия, то ли из-за недалекого ума, но он совершенно не догадывался об этой борьбе.

— А почему ты ведешь себя так спокойно? — допытывалась Елена у Сиксто. — Разве тебе безразличен твой друг Пепе Мирандо?

— Он мне не друг, — ответил Сиксто. — Пепе — нехороший человек.

Девушка сразу уловила акцент. Еще раз взглянув на Сиксто, сказала:

— Ты кто? Тигр или что-то в этом „роде?

— Я не тигр.

— Похоже, что так. Ты плохо говоришь по-английски.

Задумавшись над словами Сиксто, до Папа наконец дошел их смысл.

— Так ты говоришь, что он нехороший? Эй, Зип! Сиксто плохо отзывается о Пепе.

Зип отвернулся от Хуаны:

— Так что ты сказал?

— Ничего, — ответил Сиксто.

Елена, сгорая от нетерпения перехватить внимание Зипа, быстро произнесла:

— Этот морской тигр действительно сказал, что ему не нравится Пепе!

— Я не тигр. Я хорошо говорю по-английски.

— Он отлично говорит по-английски, — захихикал Зип.

— Он утверждает, что Пепе нехороший, — настаивала Елена.

— Ты действительно так сказал? — толкнув Сиксто, спросил Зип. — Это так? — он опять подтолкнул его. — А? — допрашивал Зип, толкая Сиксто все ближе к краю ящика. — Ты правда так сказал? — на этот раз он с такой силой толкнул Сиксто, что тот полетел в грязь. Зип разразился смехом. К нему присоединились Папа и Елена. Хуана еще не решила, что предпринять, казалось, внутренний голос подсказывал ей спуститься и помочь Сиксто подняться с земли. Но после недолгого колебания, она все же присоединилась к остальным, сначала как-то нервно посмеиваясь, а затем рассмеявшись во весь голос. Зип обнял Елену.

— Что случилось с тобой? — спросил он.

— Ничего.

— Почему ты вдруг сделалась такой холодной?

— Что между тобой и Чайной?

— Ты все про это?

— Да.

— Ничего, — он пожал плечами.

— Говорят, ты точишь зубы на Альфи?

— Он этого заслужил.

— Здесь наверняка замешана Чайна?

— Сдалась тебе эта Чайна.

— Ты что-то задумал?

— Имеешь в виду Альфи?

— Да.

— Ничего. Можешь не беспокоиться, — ответил Зип.

— Так что у тебя с Чайной?

— У меня? — опять засмеялся Зип. — Будь я проклят, но ты ужасно ревнива.

— Между прочим, она годится тебе в матери, — сердито произнесла Елена. — Ей девятнадцать, а может, и все двадцать.

— Это делает ее не старой, а опытной. Что с тобой, дорогая? — мягко спросил Зип. — Ты все еще ревнуешь?

— Да нет.

— Тебя беспокоит бедный малый Альфи?

— Мне наплевать, что ты сделаешь с ним. Ответь только на один вопрос.

— Да?

— Ты положил глаз на Чайну или нет?

— Послушай, куколка, ты доведешь меня своими вопросами. Я ведь могу защелкнуть твой ротик.

Неожиданно к ним повернулась Хуана:

— Какой подвиг с твоей стороны — ударить беззащитную девушку.

— Уймись, чудо, — процедил Зип. Он снова обнял Елену. — Ну так где мой поцелуй?

— Перестань. Кругом люди.

— Ну и пусть. Кого это волнует? — подняв руку, он указал на толпу. — Эй ты, ты, толстяк?

С трудом пробиравшийся к заграждению, Фредерик Блок взглянул на Зипа.

— Эй, толстяк, ты видишь нас?

Блок отвернулся с выражением глубочайшего отвращения на лице. Рассмеявшись. Зип произнес:

— Вот видишь, дорогая, никто не обращает на нас внимания. — Он притянул ее к себе. — М… м… м… ты самая нежная.

— Не надо, — сказала Елена. — Только не после этой Чайны.

— Должен же кто-то защитить малышку Чайну, а?

Водя руками по ее телу, он дотронулся до груди, и она смущенно отодвинулась от него, но он опять притянул ее к себе, и теперь, уже не сопротивляясь, она находилась в плену его рук.

— Что ты собираешься сделать с Альфи Гомесом? — поинтересовалась Хуана.

— Не твоего ума дело, — ответил Зип.

— Великий человек, — продолжала Хуана. — Здесь каждый мнит себя большим шишкой. Просто с такими, как ты, опасно иметь дело.

— Господи, вся эта чушь так и отскакивает у нее от языка, — воскликнул Зип. — Хочу напомнить тебе еще раз, зануда. Я действительно большой человек, что ты на это скажешь? „Латинские кардиналы“ не боятся никого и ничего!

— Кто слышал о каких-то „Латинских кардиналах“, кроме тебя и твоей матери? — произнесла Хуана. — Стоит кому-то из „Королевских гвардейцев“ появиться здесь и вы сразу же наложите в штаны.

— Я не боюсь никаких „Королевских гвардейцев“, — рассердился Зип. — Я не боюсь никого. — Он искал решающий довод к своему аргументу и наконец выпалил: — Сейчас сюда придет один из наших парней и принесет два пистолета.

— Если один из них выстрелит, ты умрешь от испуга.

— Елена, скажи ей, чтобы она заткнулась, — предупредил Зип.

— Хуана, хватит вставлять шпильки…

— В данном случае оружие имеет всего лишь психологический эффект, — не унималась Хуана. — Тебе достаточно одного, ты все равно боишься.

— Я бы не побоялся прижечь твой язык, — произнес Зип.

— Большой человек, — повторила Хуана, но замолчала.

Зип посмотрел через головы людей.

— Полицейские возвращаются, — провозгласил он.

Глава 11

План был прост, но за долгие годы работы в полиции лейтенант Бернс пришел к выводу, что самые реальные и выполнимые планы были по своей сути просты.

Этот хитрый план был построен на врожденном чувстве человека ожидать каких-то неприятностей с одной стороны, но вдруг, неожиданно ему наносится такой удар, откуда он его совсем не ждет. Мирандо, по всей видимости, полагал, что полицейские вынудят его покинуть это помещение и постараются как можно быстрее арестовать. Если погоня переместится на улицу, атака примет форму фронтального боя и Мирандо придется обороняться у входной двери. В конце концов, она может вестись где угодно. Говоря иными словами, Мирандо необходимо было нанести удар в любом месте.

— Все готовы? — спросил Бернс.

— Мне нужна пожарная лестница, — сказал Паркер.

— Я позабочусь об этом.

— Я хочу лично схватить его, — сказал Паркер. — Мне очень хочется прострелить ему голову.

— Иногда, Паркер, от тебя просто тошнит, — процедил Бернс.

— Что?

— Ничего.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну ладно, оставим это. Тебе понятен план?

— Понятен, — сердито промолвил Паркер.

— Фрэнк?

— Все понятно.

— Стив?

— Можно еще раз вкратце, Пит?

— О'кей. Объясняю. В двух словах это так: я говорю Мирандо, что мы начинаем атаку. Когда начнется стрельба, почти все из нас вбегают на крыльцо. Мирандо, я надеюсь, не подумает, что мы ворвемся к нему в квартиру через коридор. Но один из нас оторвется от остальных и нанесет удар с другой стороны.

— Это буду я, — сказал Паркер.

— Кто бы то ни был, нужно с пожарной лестницы взобраться на второй этаж. Может быть, удастся схватить и вытащить Мирандо прямо из окна. Одним словом, необходимо проникнуть в квартиру и накрыть его там. Конечно, это сложнее и опаснее, но лучше я рискну одним человеком, чем дюжиной.

— Давайте начинать, — произнес Паркер.

— Один момент. Для этого трюка мне нужен доброволец.

— Доброволец перед вами, лейтенант, — сказал Паркер.

— И даже целых два, — добавил Эрнандес.

— Не становись на моём пути, Фрэнк. Это должен сделать я.

— Почему ты?

— Потому что я так хочу.

— Я сам решу, кого… — начал Бернс.

— Лейтенант, это безумие — посылать такого, как… — осекся Паркер.

— Какого? — спросил Эрнандес.

— О'кей, я скажу. У которого имеются личные счеты.

— Личные? Какого черта? О чем ты говоришь?

— Вы жили с Мирандо в одной среде!

— Какое это имеет значение? Мы хотим выманить его из этого дома, не так ли?

— Мы хотим убить его. Он давно это заслуживает. Вокруг него столько шумихи и скандала, — уточнил Паркер.

— О каких скандалах ты говоришь, Паркер? Много ли их было на твоем веку? Ты…

— Предостаточно. Я работаю здесь…

— Можно подумать, все эти скандальные истории застряли у тебя в зубах и ты думаешь о них день и ночь.

— Это ты рассказываешь мне про мой участок? Я знаю его как свои пять пальцев. Здесь нет ничего такого, о чем бы ты мог…

— Конечно, ничего. Для тебя этот участок — одно большое нарушение, одно большое преступление, совершаемое каждый час. Ты боишься здесь всего. Ты боишься всего на свете.

— Боюсь? Какого черта…

— Знаешь, для меня здесь все люди! И у каждого из них должен быть свой шанс. И так же, как ты, они хотят расправиться с этим сукиным — сыном.

— Им хотелось бы, чтобы он держал в страхе весь этот проклятый город! И ты это прекрасно знаешь! — крикнул Паркер.

— Просто они хотят, чтобы пуэрториканец выиграл в этой игре. О'кей, если это дело доверят мне — он выиграет.

— А если мне…

— Если тебе, ты просто постараешься искупить свою вину. Думаешь, убийство поможет тебе, Паркер? Думаешь, это выход?

— Черт возьми, я просто не могу понять, куда ты клонишь?

— Если выбор падет на тебя, то что ты сделаешь, будет равно нулю. Этим ты ничего не докажешь ни себе, ни городу. Ты просто сделаешь Мирандо героем. Я знаю, что говорю. Если ты убьешь его, то скоро все дети, по крайней мере, полтора месяца будут играть в игру — Пепе Мирандо и полицейские.

— К черту детей! Ты думаешь, мне интересно…

— Кому ты хочешь выставить его напоказ, Паркер? Или тебе хочется иметь сотни таких, как Мирандо?

— Конечно, ты хочешь выставить его напоказ? — съязвил Паркер.

— Если убью его я — все получат мертвого подонка, и не более, — серьезно произнес Эрнандес.

— Фрэнк, я доверяю это дело тебе, — сказал Бернс.

— Спасибо.

— А ты, Паркер, ступай к машине. Передай остальным, чтобы больше не прятались. Я хочу отвести огонь от этих окон.

— Вы посылаете Эрнандеса?

— Да. Что-нибудь не так?

— Но я…

— Оставь право решать это за мной, — сердито произнес Бернс и, повернувшись, зашагал к полицейскому с мегафоном. Паркер внимательно посмотрел ему вслед и, плюнув, пошел к дежурной машине.

Появившийся на другой стороне баррикады репортер схватил за рукав Эрнандеса и спросил:

— Вы здесь за главного?

— Нет.

— А кто? Нам нужно кое-кого сфотографировать.

— Фотографии вышлет полицейский отдел. — Отстранив репортера, Эрнандес с трудом пробрался сквозь толпу к кафе.

— Ты только посмотри на этих юнцов. Так же, как и Мирандо, это стремление к жестокости и насилию они всосали с молоком матери, — сказал он Луису. Покачав головой, добавил: — Знаешь, Луис, что я думаю? Там, наверху, Мирандо ждет своей смерти. Он ждет, когда же наконец мы убьем его.

Луис покачал головой.

— И еще я думаю вот о чем. Мне кажется, он хочет умереть. Мне кажется, он хочет покончить с этим раз и навсегда.

* * *

Появившиеся из-за поворота девушки остановились в самом начале улицы. Все происходящее их, кажется, очень интересовало. Обе были высокие брюнетки. На одной было надето обтягивающее шелковое платье ярко-красного цвета; на другой — такое же, только желтое. Покрой их платьев был таков, чтобы их обладательницы не могли засекретить ни одну часть тела. "Выставить и обнажить" — таков был, кажется, девиз этого фасона. Каждая клеточка тела под плотно облегающим шелком, каждый слабый намек на мускул или кость, каждый плавный изгиб, каждая впадина и каждая складка настоятельно кричали о своем существовании всем случайным прохожим. Девушки были не робкого десятка. Основной задачей — выставить и показать, — наряду с покроем, служили и плавные движения бедер, ног и высоко вздымающаяся грудь. Голливудское понятие о проститутках им, наверное, было настолько хорошо знакомо, что, с первого взгляда, их поведение казалось неплохим отражением. Главным качеством проституток 87-го участка была способность смахивать на кого угодно, но только не на уличных шлюх. В большинстве случаев они были одеты лучше всех на улице. Тщательный уход за своей внешностью являлся важным фактором для их рода деятельности.

То ли это ремесло было новым для них, то ли они аннулировали подписку на журнал "Вог" — во всяком случае эти двое прямо, не сворачивая, шагали к баррикаде, где и остановились. Та, что в красном платье, дотронулась до руки полицейского, стоявшего ближе всех к ней. Он собрался было что-то крикнуть, но, обернувшись и увидев девушек, осекся. В этот момент у него был такой вид, как будто в его спальню по ошибке забрела кинозвезда.

— Извините, офицер, но не могли бы вы нас пропустить? Мы работаем тут, через улицу, — тоненьким голосом проговорила она.

— Это где? — не понял полицейский.

— В "Ла Галлина".

— Что вы там делаете, черт побери?

Девушка в красном, казалось, не могла подыскать нужное слово и обернулась, обратившись за помощью к подруге. Мило улыбнувшись; вторая произнесла:

— Мы… в… а… публичные связи.

— Извините, но мне приказано никого не пропускать, кроме полицейских и пожарных. Вы ведь, девушки, не те и не другие, — он вежливо улыбнулся, подумав, каким умным он выглядел в их глазах и как он повторит позже сказанное своим товарищам.

— Конечно, нет, — подтвердила девушка в красном.

Они отошли от заграждения.

— Что будем делать, Марж? — спросила девушка в желтом.

Марж пожала неопределенно плечами:

— Давай походим здесь. Местечко, кажется, неплохое Может быть, что-нибудь найдется для нас. Мари.

Но Мари была настроена скептически. Виляя бедрами. шагая с высоко поднятой головой и важным напыщенным видом, она оценивающим взглядом смотрела на потенциальных покупателей, наблюдающих за осадой. Мари кивнула Марж, и та быстро взглянула в указанном направлении.

Объектом их внимания стал толстяк Фредерик Блок.

Глава 12

Иногда бывает такое настроение, когда хочется иметь кинокамеру и стереоаппаратуру. Иногда наступает такое время, когда ужасно хочется иметь широкий экран, в котором отражается весь мир и все происходящее видно в любой точке земного шара. Недостаточно сказать — это и это случилось здесь, то и то случилось там. Городская улица — не крохотный холст, не страница в книге. Это живой организм, где жизнь бьет ключом и ее невозможно втиснуть в рамки одного предложения или изобразить одним взмахом кисти. То, что произошло на этой улице жарким июльским днем, случилось почти одновременно, но независимо друг от друга. А так как все случившееся произошло почти в одно и то же время, создавалось впечатление непрерывного движения, когда одно событие совпадает с другим и выстраивается в определенную цепочку. Широкий экран растянулся во всю длину городского квартала. Жизнь на этой улице растянулась в необъятном временном пространстве.

Кух стал на ступеньках дома рядом с церковью.

Чайна спускалась по лестнице, озаренная лучами яркого солнца.

С противоположной стороны улицы появился человек, торгующий мороженым.

Две проститутки, Марж и Мари, подошли к Фредерику Блоку.

Джефф Талбот посмотрел на часы и вышел из кафе.

Два парня в ярко-желтых рубашках повернули к кварталу.

Полицейские 87-го участка устремились к входу в здание, расположенному с левой стороны от "Ла Галлина".

Вот такие события. Они прошли почти одновременно на широком экране безбрежного пространства. Вот такие события…

Кух стоял на ступеньках дома рядом с церковью. Вот уже десять минут, как он наблюдал за живым людским потоком, выливающимся из церкви и растворяющимся в ярком солнечном свете на улице. В самой церкви сейчас оставалось не так много народа. Посмотрев на часы, Кух вновь окинул взглядом задержавшихся прихожан. Он был уверен, что Альфредо Гомес так и не выходил сегодня из дома, но чтобы окончательно удостовериться, он подождет еще несколько минут.

У своего живота Кух ощущал леденящее прикосновение металла револьверов, отобранных назад у Чика и Эстабана. С оружием он чувствовал себя сильным и непобедимым, считая, что его предусмотрительность достойна высшей похвалы. Он будет ждать до последнего, затем вернется к Зипу с оружием и отчетом о местонахождении Альфи. Слежка за Альфи не входила в его обязанности, так что Зип, по всей вероятности, останется доволен им. Ничего страшного не случится, если они расправятся с Альфи у него дома, а не на ступенях церкви. Главное — они сотрут в порошок это маленькое чудовище. Именно в этом заключалась вся суть.

С тех пор, как Зип подбросил имею, Кух ломал над ней голову целую неделю. Бывало и такое, что, думая об этом, он даже не мог сидеть спокойно. В это время два противоречивых чувства охватывали его разум и тело. Первое — сама идея убийства. Это приводило его в сильнейшее волнение. Ему не терпелось узнать, какое чувство овладеет им после убийства живого человека. Он настойчиво убеждал себя, что Альфи заслуживает смерти. В конце концов никто не просил его отбивать Чайну.

Вторая мысль будоражила его не менее первой. Сотни, а может, больше раз перед глазами Куха стоял Альфи, любезничающий с Чайной. Интересно, что было между ними? Постоянно думая об этом, воображение уносило его слишком далеко. Альфи, дотрагивающийся до груди Чайны. Альфи, расстегивающий Чайне блузку. Альфи, засовывающий руки под юбку Чайны. Альфи…

Такие картины будоражили его разум. Но к этим образам примешивалось чувство вины. Лежа одиноко ночью в постели, зарывшись в подушку, он без конца думал о них двоих. Этот сукин сын должен умереть.

В этом он был твердо убежден.

Альфредо Гомес должен умереть.

И вот сейчас, стоя на ступеньках и наблюдая за последними прихожанами, покидающими церковь, он вновь думал об Альфи с Чайной и о том, что это маленькое чудовище заслуживает самой суровой казни.

* * *

Легко сбежав по лестнице, Чайна очутилась во власти солнечного света.

Оказавшись на улице, она, после темного коридора, непроизвольно зажмурила глаза от яркого солнца. До встречи с моряком у нее оставалось пять минут, она не хотела являться слишком рано, но, повинуясь какому-то внутреннему чувству, ноги сами несли ее вперед. Джефф, так звали его. Джефф, Джефф, Джефф — все время про себя повторяла она. Сердце ее колотилось при мысли о свидании, и она крепче прижимала к себе сумку с едой. Еще перед тем, как пойти в церковь, она заранее сварила несколько яиц вкрутую, завернула в пергаментную бумагу цыпленка, взяла соль, фрукты, термос с холодным кофе. Сейчас все это было аккуратно сложено в ее хозяйственной сумке. Интересно, он любит цыплят…

— Привет, Чайна.

Мигнув и прищурившись на солнце, она ответила:

— Привет, Кух. — Она улыбнулась и хотела обойти его, но он преградил дорогу.

— Я как раз думал о тебе.

— Да? — Чайна посмотрела на часы. — Кух, у меня нет сейчас времени поболтать с тобой. Я должна…

— И с кем же ты сегодня собираешься провести время?

— Что? Я тебя не пони…

— С Альфи? — с улыбкой произнес Кух.

— Альфи? — удивленно переспросила она. — Ты имеешь в виду Альфреда? Альфреда Гомеса?

— Ну, — кивнув, подтвердил Кух.

— С чего это вдруг ты вспомнил о нем? — Она посмотрела на часы. Необходимо поторопиться. Улица перекрыта и надо успеть ее обойти, а времени — в обрез.

— Мы хотим наказать его, — сказал Кух. — За то, что он сделал с тобой.

— Что? — не поняла она.

— Альфи, — повторил Кух.

— Да, но, что… что ты сказал? — Чайна силилась понять, что было написано на его лице. Уверенная, что не ослышалась, она все-таки не могла уловить смысл сказанного.

— За то, что он сделал с тобой, — повторил Кух.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты все сама знаешь.

— Ничего я не знаю.

Поднявшись еще на одну ступеньку, он придвинулся к ней, но она слегка отстранилась. Преградив ей путь на лестнице, он придвигался к ней все ближе, и она вынуждена была подняться на ступеньку выше, затем еще и еще, пока не очутилась в темном коридоре.

— Ты сама знаешь, что он с тобой сделал, Чайна, — сказал Кух.

Она внимательно посмотрела ему в лицо, и оно показалось ей очень странным на этот раз. Это был еще совсем юный паренек со смешными шелковистыми усиками над верхней губой. Она всегда думала… но сейчас… сейчас выражение его лица показалось ей совсем незнакомым.

— У меня с собой оружие, — неожиданно произнес он.

— А…

— Оружие, Чайна.

— Что? Что? — И опять она вынуждена была отступить от него, на этот раз уже в глубь коридора. На фоне яркого солнечного света его силуэт отчетливо вырисовывался в дверном проеме. Он пошевелил рукой. В первый момент она не поняла, что он собирается делать. И вдруг увидела тусклый блеск металла.

— Это "люгер", — произнес Кух.

— Для чего ты его взял, Кух?

— Чтобы убить Альфи.

— Убить? Почему? За что?

— За то, что он с тобой сделал.

— Но он ничего не сделал мне!

— Ты прекрасно знаешь, что он сделал, Чайна! — Поднеся револьвер к ее лицу, повторил: — Ты знаешь, что он сделал.

Только сейчас она по-настоящему испугалась. Ей не хотелось отступать дальше, в глубь коридора, но он придвигался все ближе и ближе, и теперь бежать было некуда, оставалось только пятиться. Отчаявшись, она уже хотела повернуться и взбежать вверх по лестнице к себе домой. Но было уже поздно. Преградив ей путь, он почти вплотную приблизился к ней. Вынужденная пятиться назад, она споткнулась о мусорный бачок, стоящий под лестницей.

— Кух, я должна идти, — произнесла она. — Я не имею никакого понятия, о чем ты говоришь. Альфи мне ничего не сделал. Если ты сердишься на него, потому что думаешь…

— Вот что он сделал, Чайна, — Кух протянул руку и дотронулся до нее.

Она почувствовала, как его пальцы сжали ее грудь. Закричав, оттолкнула его. Схватившись за кофточку, он чуть было не разорвал ее. Вне себя, она с силой толкнула его сумкой и выбежала на улицу. Очутившись во власти солнечного света, слетела по ступенькам и все еще долго звала на помощь, не в силах остановиться.

* * *

С противоположного конца улицы появился торговец мороженым.

— Мороженого! — выкрикивал он. — Покупайте мороженое!

Со своего наблюдательного поста Зип заметил пробиравшегося сквозь толпу продавца.

— Хочешь мороженое? — спросил он Елену.

— Какой ты богатый! Что-то ограбил?

— А ты как думала? Тебе какое?

— Лимонное, — сказала Елена.

— И мне лимонное, — произнесла Хуана.

— Не могу отказать. — Зип спрыгнул с ящика. — Я ужасный транжира. Всем мороженое за мой счет!

С ящика раздался голос Папа:

— А мне, Зин?

— И тебе тоже, Папа. Я сегодня щедрый. Покупаю мороженое всем! Эй, продавец, сюда! Или тебе не нужны деньги?

Он подошел к продавцу и сделал заказ. Казалось, веселье так и лилось у него через край. Он даже не обратил внимание на полицейских, стоявших не далее, чем в шести футах от него.

— Где твои люди, Энди? — спросил Бернс.

— Сейчас будут здесь.

Бернс повернулся к Эрнандесу, который, не отрывая взгляда, смотрел на окна второго этажа.

— Фрэнк, ты боишься?

— Немного, — признался Эрнандес.

— Я не осуждаю тебя. — Он помолчал. — Это ужасно паршивое дело, не так ли? Припоминаю похожее, случившееся в 1931 году, когда парень Нельсон О'Брайен заперся у себя в квартире на Северной стороне. Я был тогда полицейским. В течение двух часов он сдерживал натиск ста пятидесяти полицейских. Мы проделали в крыше дыры и напустили газ, но негодяй не сдался. Три раза раненный, он все еще держался на ногах, и, когда мы ворвались, он стоял и матерился. Надеясь, что ему посчастливится убежать, он запихивал в носок оружие. Да, это был крепкий орешек.

Помолчав, Бернс вновь взглянул на Эрнандеса.

— И знаешь, Фрэнк, я тогда не очень волновался.

— Почему?

— Того парня звали Нельсон О'Брайен. — Он опять сделал паузу. — А я, между прочим, ирландец.

— Да, сэр, — произнес Эрнандес.

— Я вот что скажу тебе, Фрэнк. Такие парни, как Нельсон О'Брайен, никогда не заставят меня отказаться от парадного шествия в день святого Пэдди[16]. Ты меня понимаешь?

— Понимаю.

— Ну и прекрасно. — Поколебавшись, продолжал: — Действуй осторожнее на этой проклятой лестнице. Мне не хотелось бы потерять хорошего полицейского.

— Постараюсь, сэр.

Бернс протянул руку.

— Желаю удачи, Фрэнк.

— Спасибо. — Повернувшись, Бернс направился к машине. — Пит? — окликнул его Эрнандес. Бернс обернулся. — Спасибо, — снова произнес Эрнандес.

* * *

Две проститутки, Марж и Мари, подошли к Фредерику Блоку, который вытаскивал из заднего кармана носовой платок, чтобы вытереть пот с лица. Неожиданно он почувствовал прикосновение чего-то мягкого. Повернувшись, Блок увидел, что это мягкое было одето в ярко-красное платье.

— Привет, — сказала Марж.

— Привет, — приветствовал их Блок. — Настоящее представление, не так ли?

— Кому что нравится, — произнесла Мари.

— Что вы, это такое волнующее зрелище! — он пристально посмотрел на глубокий разрез платья Мари. Черт побери, если эти девицы не…

— Есть кое-что поинтереснее, чем это дешевое представление со стрельбой, — сказала Мари.

— Например? — спросил Блок, чувствуя какое-то внутреннее волнение оттого, что на ней нет бюстгальтера.

— Никаких идей? — спросила Мари.

— Кое-что приходит в голову, — произнес Блок.

— Между прочим, мы можем помочь, — сказала Мари.

Посмотрев на девицу наметанным взглядом. Блок вытер с лица пот и прошептал:

— Сколько?

— За одну или двух? — деловито спросила Мари.

— Двух? Я не…

— Подумай получше.

— Думаю.

— Давай быстрее, — нетерпеливо произнесла Марж.

— Мы привыкли работать на пару, — добавила Мари.

— На одном из хуторов у Бобси родились двойняшки, — как бы между прочим сказала Марж.

— Мы знаем такое, о чем не слышали даже в Париже, — уверила его Мари.

— Ну так сколько? — опять спросил Блок.

— Пятьдесят за сеанс, включая санитаров-носильщиков.

— Кого-кого?

— Санитаров-носильщиков. Чтобы тебя выволакивать, когда все будет кончено.

Блок хихикнул:

— А сколько без их услуг?

— Двадцать пять за одну. Меня зовут Мари. Поверь мне, это еще дешево.

— Я подумаю, — пообещал Блок.

— Давай быстрее, — Мари явно спешила.

— Разве нельзя подождать одну минуту?

— Любовь не может ждать ни минуты, мистер, — сказала Мари.

— Особенно в июле, — добавила Марж.

— Двадцать пять слишком дорого, — торговался Блок.

— Ну, хорошо, пусть будет двадцать, — она повернулась к подруге. — Я готова. А как быть с тобой, бедняжка Марж, вернее с любовью, переполняющей твою грудь?

* * *

Джефф Талбот посмотрел на часы и вышел из кафе.

Было пятнадцать минут первого.

Ее все еще не было. Каким надо быть простофилей, чтобы поверить ей! Он вышел на улицу. Боже, какая жарища! И почему она не пришла, почему? Ему захотелось кого-нибудь избить. У него просто чесались руки подраться с кем-нибудь. Сердитый, он вернулся в кафе.

— Я отчаливаю, Луис, — сказал он.

— Что?

— Она не пришла. Я ухожу.

— Ну и правильно, — Луис согласно кивнул головой. — Держись подальше от этих мест. В конце концов, моряк, есть другие девушки.

— Ты прав, — согласился Джефф.

Он опять вышел из кафе. Какая досада, ведь он нашел то, что искал всю свою жизнь, нашел в огромной вселенной, но за такое короткое время успел потерять. Конечно, он знал, что все хорошее никогда не дается так легко. И все же как здорово, когда встречаются глаза… не прикасаясь, без лишних слов…

К черту все!

Большими шагами он вышел из кафе и первые, кого он встретил, были Фредерик Блок и две проститутки.

Марж подмигнула ему.

Поправив рубашку, Джефф направился к троице.

— Пусть будет, что будет, — сказал он себе.

— Нужна партнерша, моряк? — спросила Марж.

Он медлил, отыскивая глазами кого-то на улице. Затем решительно произнес:

— Да, черт побери, мне нужна партнерша! — Он схватил Марж за локоть, все четверо завернули за угол и направились вверх по проспекту.

* * *

Два парня в ярко-желтых рубашках свернули в сторону квартала. Они ненадолго остановились, положив руки на бедра. Оба носили солнцезащитные очки, у обоих темные волосы были зачесаны высоко назад. Старший, Томми, а ему было около двадцати, имел рост свыше шести футов. На запястье правой руки у него был надет серебряный браслет с надписью. Другому парню было девятнадцать. Он был невысокого роста и звали его Ли'л Киллер. Его настоящее имя было Фил. Он никого никогда не убивал, но имя придавало ему вес, делая похожим на парня, который за порцию мороженого готов вырезать вам печень. Тот, кто повыше, кивнул Филу, и они направились прямо к ящику, на котором, вытянув шеи, стояли Папа и две девушки.

— Эй, пацан, — сказал Томми.

— Ты это мне? — обернулся Папа.

— Брысь с коробки, — ровным голосом произнес Томми.

— Что? — не понял Папа.

— То, что слышал, — вступил в разговор Фил. — Спрыгивай. Поглядели, теперь дайте другим поглядеть.

Папа взглянул на Сиксто, стоявшего на земле:

— Сиксто, позови… — начал он, но Фил пихнул Сиксто, не дав ему сделать ни шага.

— Стоять, сынок, — произнес он.

— Смотри, не пришиби его, Ли'л Киллер, — захихикал Томми. — Так, пощекоти маленько.

— Послушайте, зачем вы нарываетесь на неприятности? — спросила Елена, не глядя на них и отыскивая взглядом Зипа, который в это время стоял на углу, около лотка с мороженым.

— Кто нарывается на неприятности? — вкрадчиво спросил Томми. — Мы с Ли'л Киллером очень вежливо попросили вашего друга убраться к черту с этого ящика. Вот и все. И никакого шума.

— Абсолютно никакого шума, — подтвердил Фил. В этот момент лейтенант Бернс взмахом руки подал знак открыть огонь тем, кто находился на крыше. Операция была рассчитана на то, чтобы не подпустить Мирандо к окнам. Во всех дальних уголках двора эхом отозвалась оружейная стрельба, и, как слаженное трио в громкоголосом оркестре, одновременно послышался звон разбитого стекла.

Мирандо появился в окне всего лишь на какую-то секунду. Взглянув на улицу и увидев то, что предполагал увидеть, он скрылся в свое убежище.

* * *

Полицейские 87-го участка стремительно бросились к входной двери здания, расположенного с левой стороны от "Ла Галлина".

Прошла какая-то секунда, но, прежде чем укрыться, Мирандо успел их увидеть. Операцией руководил лейтенант Бернс. Подбежав к дому, он открыл огонь по окнам. За ним бежали Стив Карелла, Энди Паркер и еще полдюжины вооруженных полицейских. Замыкал атаку Фрэнк Эрнандес. Один за другим полицейские вбежали в здание. Эрнандес, казалось, следовал за ними не отставая, но, неожиданно, в последний момент свернул направо и прижался к стене.

В это же время капитан Фрик, командующий одетыми в форму полицейскими 87-го участка, поднес мегафон ко рту и закричал: "Мы входим, Мирандо! Мы снимаем входную дверь с петель".

Никакого ответа.

"Сейчас мы будем у тебя, Мирандо. Мы уже поднимаемся по лестнице", — кричал Фрик в надежде, что Мирандо клюнет на это.

В коридоре, согнувшись на ступеньках, притаились Бернс, Карелла и Паркер. С улицы доносилась стрельба, крики полицейских, визги толпы, звуки разбившегося стекла и расщепленного дерева, оглушительный свист пуль отскакивающих и бивших рикошетом.

Там на улице, за стеклянной дверью "Ла Галлина", бесшумно пробирался к пожарной лестнице Фрэнк Эрнандес.

Вдруг толпа замерла.

Единственным звуком, доносившимся сейчас до них, была стрельба с крыши и из окон, выходящих на квартиру, где укрылся Мирандо.

* * *

Она торопливо повернула за угол. Ее лицо было в слезах, блузка вылезла из-под юбки, и она все еще продолжала ощущать пальцы Куха там, где он прикасался к ней. Часы показывали двадцать минут первого, но ее не покидала надежда, что Джефф все еще ждет её, что он верил… во что он верил? С заплаканным лицом она быстро вбежала в кафе.

Его там не было.

Посмотрев на пустые стулья, она обернулась к Луису и спросила:

— Луис, у тебя здесь был моряк?

Тот согласно кивнул.

— Он ушел.

— Я… Я не успела… толпа на улице.

— Он ушел, — повторил Луис.

Быстро повернувшись, она вышла на улицу. Словно гром среди солнечного дня до нее доносилась оружейная стрельба.

"Чайна, эй, Чайна!" Ей страстно захотелось, чтобы набежали тучи и пошел дождь. "Чайна, ты что, не слышишь?" — и чтобы дождь умыл улицы и все…

— Эй, Чайна!

Она резко подняла голову.

— Что? А, привет.

У лотка с мороженым, ухмыляясь, стоял Зип.

— Как поживаешь?

— Прекрасно, — ответила она. — У меня все отлично.

— Хочешь мороженого?

— Нет, Зип, спасибо.

Он изучающе посмотрел на нее.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего.

— У тебя такой вид, будто ты плакала. Кто-то обидел?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Если тебя кто-то будет обижать — скажи мне. Я разберусь с ним так же, как собираюсь разобраться с Альфи.

— Оставь Альфи в покое! — вспыхнув, она резко оборвала его.

— Что?

— Почему ты хочешь расправиться с ним? У тебя нет на это никакого права!

— Я не боюсь его, — сказал Зип.

— Никто и не говорит, что ты боишься.

— Просто он это заслужил, вот и все.

— Зип, ты прекрасно знаешь, что он ничего не сделал. Ты знаешь это.

— О, нет — он наломал немало дров. Я хочу поставить его на колени. Я хочу…

Неожиданно она разрыдалась.

— Почему ты так говоришь? Почему ты так жесток? — кричала она. — Посмотри на себя! Ты сам не свой! Разве ты не можешь быть самим собой?

Пораженный такой неожиданной вспышкой гнева, он молчаливо смотрел на нее.

— Что ты хочешь этим сказать? — слезы градом катились по ее лицу. — Чего ты добиваешься? Хочешь сделать только себе хуже? Что случилось с тобой? Какой бес вселился в тебя?

Растерянный, он не отрывал от нее глаз. Протянув руку, он хотел дотронуться до нее, чтобы утешить. Ему не приходило в голову, что слезы душили ее давно, с того самого момента, когда она подверглась нападению Куха; слезы душили ее во время нескончаемого пути от дома до кафе, где она все еще надеялась увидеть ожидающего ее моряка. И сейчас, не найдя его, уже не могла более сдерживать себя и дала волю чувствам. Всего этого Зип, разумеется, не знал; он Знал лишь то, что она плачет. И перед лицом женской ранимости, перед лицом боли, которую ему никогда не доводилось испытать, Зип одернул руку, побоявшись сейчас прикоснуться к ней, побоявшись установить контакт, казавшийся в эту минуту таким личным и таким откровенным.

— Послушай, не надо плакать. К чему эти слезы?

— Обещай, что ты ничего не сделаешь Альфи, — сказала она. — Обещай.

— Ты… ты не должна плакать.

— Обещай мне.

— Чайна, я уже всем рассказал, что собираюсь сделать. — Он замялся. — Я сказал, что ты моя девушка.

— Ты не имел права так говорить.

— Знаю. Конечно, ты не моя девушка. Послушай, ну хватит плакать. Тебе дать носовой платок?

— Я не плачу, — всхлипывая, произнесла Чайна.

— На, возьми, — он протянул ей платок. — Я им почти не пользовался. — Она вытерла нос.

— Хочешь мороженого? — осторожно спросил Зип.

— Нет. Зип, ты ведь ничего с ним не сделаешь, правда? Поверь, он ничего мне не сделал. Он хороший парень.

Зип молчал.

— Ты совершишь очень большую ошибку, если расправишься с ним.

— Ты все еще дуешься на меня за то, что я сказал, что ты моя девушка? — поникшим голосом спросил он.

— Нет, я не обижаюсь.

— Больше этого не будет, — тихо произнес он. Затем, пожав плечами, продолжил: — Сам не знаю, зачем я так сказал. Наверное потому, что ты очень красивая.

— Спасибо, — она едва заметно улыбнулась. Вернув платок, сказала: — Он весь мокрый от слез.

— Ничего, ничего. Тебе сейчас лучше?

— Немного лучше.

— Чайна, ты не должна плакать. Грех лить слезы, пока не случилось ничего страшного, пока ты не потеряла кого-то.

— Вот именно, что я потеряла, Зип. — Затем, покачав головой, спросила: — Так ты обещаешь? Я говорю об Альфредо.

— Я еще…

— Мне не хочется, чтобы ты из-за этого попал в беду, — произнесла она.

Он уставился на нее так, как будто, эта фраза была произнесена по-русски. Нахмурив брови, он пристально посмотрел ей в лицо. Это было что-то новое. Он не мог ничего понять. Конечно, он не тешил себя мыслью, что нравится ей, как многим другим девчонкам. Так как же это можно было объяснить? Черт возьми, почему она должна беспокоиться о нем? И все-таки он был твердо уверен, что она не лжет. Находясь сейчас рядом с ней, он знал, что она волновалась за него так же, как и за Альфи.

— Мне необходимо подумать, — произнес он.

— Пожалуйста, подумай об этом. — Едва коснувшись его руки, она повернулась и быстро зашагала прочь.

Нахмуренный, он смотрел ей вслед.

"Мороженое", — послышался голос продавца. Зип кивнул. Заплатив за пять порций, он положил их в картонную коробку и взял ее двумя руками. Он все еще хмурился, но скоро лицо его прояснилось и, уже улыбаясь, он направился к ожидавшим его товарищам.

* * *

Наконец Фрэнк Эрнандес добрался до навесной лестницы. "Надо быть осторожнее, — подумал он. — Если пули просвистят ниже — мне конец. Тогда это будет конец всему".

Затянув потуже ремень кобуры, он подпрыгнул, но промахнулся и рухнул на тротуар. Прислонившись к стене, взглянул вверх. Непрерывные оружейные залпы с крыши преграждали путь Мирандо к окну. Подкравшись, он подпрыгнул опять. На этот раз ему повезло. Ухватившись за лестницу, он начал перебирать руками, поднимаясь вверх. Но в это время лестница под тяжестью его тела начала медленно опускаться. Скрип заржавевших петель заглушался ревом оружия с улицы. Вынув из кобуры "кольт", он преодолевал оставшуюся часть пути с оружием в руках.

Затаив дыхание, толпа наблюдала за ним.

Подойдя к ящику, Зип все еще улыбался, раздумывая над словами, брошенными ему Чайной. Он с удивлением обнаружил, что ему стало легче, как будто… как будто с него свалился какой-то тяжелый груз. И вдруг до него донеслось:

— Как мило со стороны "Латинских кардиналов" купить нам мороженое. — Зипу стало не по себе. Он тотчас узнал знакомые рубашки из парчи и в его голове лихорадочно закружились слова "Королевские гвардейцы". Стараясь внушить себе, что не боится их, он в то же время почувствовал, что у него начинает пересыхать в горле.

— П-привет, Томми, — произнес он.

— Привет, Зип, — ответил Томми. — Ты явился как раз вовремя. Сгони вон этого с ящика.

— Согнать, но… — он замолчал, покусывая губы. В этот момент коробка с мороженым стала невероятно тяжелой. — Но это… это мой ящик. Я сам принес его сюда.

— Ящик — общий и никому конкретно не принадлежит. Сейчас мы хотим им воспользоваться, — сказал Томми.

— Послушай, Томми, — произнес Зип. — Зачем нам ссориться друг с другом? Разве нельзя?..

Неожиданно Томми резко дернул Папа за штанину. Потеряв равновесие, тот свалился на землю. Не зная, что предпринять в этой ситуации, Зип беспомощно стоял рядом. Руки его были заняты мороженым, а голова — новыми идеями, которые подкинула ему Чайна. Наблюдая за происходящим, он удивлялся, почему…

— Ударь его! — приказал Фил.

— Подожди, Фил. Разве мы не можем?..

— Ли'л Киллер, — поправил его Фил.

— Пусть будет так, но разве?..

— Ударь его! — твердо сказал Фил.

Неожиданно он с силой толкнул Зипа. Обученный приему, Томми сразу же подставил ногу, и Зип, споткнувшись, ударился об асфальт. Мороженое разлетелось в разные стороны. Мгновенно вскочив, он быстро засунул в. карман руку. Единственное, о чем он сейчас думал, так это о том, как спастись. Все, что говорила ему Чайна, он уже забыл. Он знал только то, что ему угрожают два "королевских гвардейца", что он — в меньшинстве и что ждать помощи ему неоткуда. В кармане у него был складной нож, а в голове — единственная мысль: "Я должен выкарабкаться из всего этого".

— Давай обойдемся без лезвий, Зип, — вкрадчиво сказал Томми.

Взглянув на него, Зип увидел, что Томми засунул руку в карман. Фил в это время зашел с фланга. Не зная, что предпринять, Зип в нерешительности смотрел на них. С ящика донесся нервный смех Елены, который затем поддержали Томми и Фил. Это был смех победителей и, услышав его, Зип задрожал. В этот момент ему захотелось всех их стереть в порошок, вынуть нож и перерезать всем горло, захотелось показать, кто он такой на самом деле и над кем они смеются. Но страх сковал его волю и он почувствовал, что пальцы в кармане начинают разжимать нож. В бессильной злобе его глаза наполнились слезами. Ему совсем не хотелось показывать свое бессилие. И неожиданно, стремительно закружившись, вдруг поддал ногой валявшееся рядом с ним мороженое.

И тут он увидел на пожарной лестнице Эрнандеса.

Почти слившись со стеной, с револьвером в руке, Эрнандес осторожно миновал одно окно, затем второе и, после недолгого колебания, осторожно пробрался к третьему.

Он поднял револьвер.

В тот же момент Зип понял, что сейчас должно произойти.

Внутри у него все кипело. Сгорая от стыда, негодования, от желания доказать этим проклятым тварям, что им не удастся поставить его на колени, ему хотелось сейчас кричать, резать, громить и поскорее избавиться от того позора, которому они его подвергли, показав всем, что он Зип, Зип, Зип! Подняв глаза к окнам второго этажа, сам не зная почему, он вдруг изо всех сил крикнул:

— Пепе! Пожарная лестница!

Глава 13

Когда Эрнандес услышал этот вопль, ему показалось сначала, что он ослышался. Его первой реакцией было — обернуться и посмотреть вниз. Он сразу же понял, что этот крик насторожил Мирандо, а, встретившись взглядом с его глазами, — еще сильнее сжал пальцы на курке кольта. А потом в квартире Мирандо был взрыв. Эрнандес, кувыркаясь в воздухе, упал вниз на землю. Он распластался прямо под окном. И хотя летел на расстоянии не менее чем три фута от железного настила лестницы, ему казалось, что он был в воздухе очень долго и что пробил железные перекладины с такой силой, с какой метеорит врезается в землю.

В его груди нашли две пули.

Никогда раньше он не был ранен, ни тогда, когда служил на флоте и участвовал в высадке на Иводзиму, ни тогда, когда стал полицейским. На своем веку он повидал много раненых и даже очень, но так уж случилось, что для него само понятие "рана" и то, что служило причиной ранения, никак не были связаны между собой. Он воспитывался на детских играх в полицейских и грабителей, ковбоев и индейцев. Удар, еще удар — и ты убит. И в том, что тебя убивали, было всегда нечто захватывающее. И даже тогда, когда ему доводилось видеть открытые сквозные раны, в его подсознании всегда присутствовало это понятие притягательности.

Сейчас он уже знал, что это понятие — ошибка, и ему просто хотелось знать, за что судьба так жестоко обошлась с ним. Когда пули вошли в грудь, он не почувствовал ничего, кроме сильного удара. Его и раньше били и били очень сильно тяжелыми мощными кулаками, били так, что он едва не испускал дух, и поэтому ему было знакомо это чувство, когда тебя избивают до полусмерти. Однажды домоуправляющий, обезумев от ярости, со всего маху стукнул его молотком. Удар пришелся по плечу, и он тотчас же почувствовал острую жгучую боль. Но никогда в жизни ему не приходилось быть раненым, и сейчас он уже твердо знал, что пострадавший в этом случае не сжимает изящно кулаки и не падает красиво в обморок. Теперь он знал, что удар пули приравнивается к мощности локомотива и, когда вас эта пуля настигает, вы просто валитесь на землю. Все ясно как день. Может быть, кто-то из раненых и держался на ногах, но пули, предназначенные Эрнандесу, заставили его сделать несколько вращательных движений, потом пригвоздили к пожарной лестнице.

Сначала его пронзила острая шоковая боль, которая затем сменилась странным чувством падения в пространстве. Полнейшее безмолвие, отсутствие контроля над собой и только падение, падение. А потом столкновение с металлом и такая беспомощность, что даже нельзя протянуть руку, чтобы смягчить силу удара.

Затем его охватила лихорадка.

Все тело полыхало, как в огне. Жар начался с двух зияющих дыр в спине, где прошли пули, через тело пролегли два горящих тоннеля, и вот уже заныла вся грудь, потом плечи, горло, лицо. Это был всепожирающий жар. Ему стало тяжело дышать, и теперь он хватал открытым ртом воздух, едва сознавая, что пуля задела легкое. А когда кровь пошла ртом, ему вдруг показалось, что это слюна, но, увидев на манжете рубашки ярко-красное пятно, его охватила паника.

Тяжело дыша, охваченный лихорадкой, он почувствовал острую пронзительную боль. Казалось, что голову кто-то сдавливает клещами, а на глаза изнутри надавливают пальцами, чтобы они вылезли наружу. Кровь изо рта теперь струилась непрерывно.

Перед глазами все пошло кругом и он подумал, что умирает. А чьи-то пальцы все продолжали надавливать на глаза, и весь мир погрузился во тьму. Откуда-то снизу доносились крики. Интересно, поймали того, кто пытался предупредить Мирандо?

Его начинало тошнить.

Тошнота усилилась, когда он почувствовал, что она уже подступила к горлу, и вот уже пожарная лестница, небо, весь мир закружились у него перед глазами. Задыхаясь от собственной крови, он потерял сознание.

* * *

Парни скрылись мгновенно, совсем как арабские конокрады. Зип сорвался с места сразу же после предупредительного выкрика. Пробравшись сквозь толпу, он стремглав завернул за угол. Папа и Сиксто, быстро сообразив, что произошло, последовали его примеру. Все трое исчезли, прежде чем Бернс и Паркер кинулись обратно.

В тот же момент Бернс посмотрел в сторону пожарной лестницы.

— Фрэнк! — громко крикнул он. — Фрэнк!

Никакого ответа.

— Что произошло? — Паркер — едва переводил дыхание. — Его убили?

— Не знаю. Он лежит вон там. Его нужно перенести. — Он перевел взгляд на тротуар, туда, где находилась пожарная лестница. — Боже! Боже мой!

— Что такое? — спросил Карелла.

— Кровь! — в голосе Бернса послышался испуг. — Он истекает кровью!

Все молча наблюдали за падающими на тротуар каплями дождя. Они падали бесшумно, словно стрелы, одна за другой, размывая струйки крови в причудливый рисунок.

— Нужно срочно забрать его оттуда, — сказал Бернс.

— В него стрелял парень, предупредивший Мирандо, — сказал полицейский.

— Пусть это будет на их совести, — покачал головой Бернс. — Иногда мне кажется, что шпана этого участка доставляет нам больше хлопот, чем все профессиональные воры вместе взятые.

— Виноваты не они, — Паркер, как завороженный, смотрел на капли крови. — Виноваты их родители. Они едут сюда, даже не зная языка. Что хорошего можно от этого ждать?

— У моего отца был такой дремучий акцент, что не вырубить никаким топором, — сказал Бернс. — Так при чем здесь…

— О ком вы говорите, лейтенант? — спросил репортер, стоявший по ту сторону заграждения. — О подростках?

— Ничего интересного для прессы.

— Вы думаете, что сегодняшние подростки будут похожи на Пепе Мирандо?

— Я думаю не об этом.

— А о чем, лейтенант?

— Я думаю о человеке, истекающем кровью на этой пожарной лестнице, о человеке, который, наверное, вот-вот умрет. Я думаю о том, что мне нужно забрать его оттуда, пока есть хоть малейший шанс спасти ему жизнь. А еще я думаю, что вам следует убраться отсюда, пока я не ограничил доступ для всех репортеров.

— Не надо раздражаться по пустякам, — ответил репортер. — Собственно говоря, я хочу сделать из этой истории политическую карикатуру.

— Что? Может, вы думаете, что здесь разыгрывается цирковое представление? Карикатуру на Мирандо? Карикатуру на Фрэнка Эрнандеса, который, может быть, уже мертв?

— Жизнь — довольно дешевая штука, лейтенант.

— Вы так думаете? Тогда сделайте карикатуру на свою ослиную голову! А заодно оставьте меня в покое! — сердито произнес Бернс, направляясь к машине.

— Надо же, как он быстро закипает?! — репортер, удивленно поднял брови.

— Этот человек работает здесь уже давно, — произнес Паркер. — Это не самое подходящее место для политического шоу.

— Я всего лишь хотел выяснить кое-какие факты относительно Мирандо, вот и все, — ответил репортер. — У каждого своя работа.

— Факты относительно Мирандо? — переспросил Паркер. — Оглянись вокруг себя. Мирандо всего лишь конечный продукт. И совсем не обязательно приходить сюда, чтобы узнать его. Просто, парень, вглядись внимательнее во все происходящее вокруг. На каждой ступени развития есть свой Мирандо. — Паркер глубокомысленно кивнул головой. Сказав это, он направился вслед за Бернсом к патрульной машине.

* * *

Томми и Ли'л Киллер увидели Куха в тот момент, когда он выходил из-за угла.

— Эй, Томми, — произнес Фил. — А вон один из них.

— Один из кого?

— "Латинских кардиналов". Господи, если полицейские заметят эту рубашку…

— А ты позови его, — сказал Томми.

— Для чего?

— Предупредить. Хочешь, чтобы полицейские схватили его?

— Кого это волнует? Просто он ничтожество.

— Ничтожество или нет, я не люблю, когда полицейские ведут в счете. Позови его!

Пожав плечами. Фил крикнул:

— Эй, парень! Эй, ты!

Кух, который отыскивал в толпе Зипа и ребят, остановился как вкопанный, узнав знакомые рубашки, не зная, что предпринять.

— Поди сюда! — крикнул Фил.

Кух осторожно подошел к ящику.

— Вы звали меня?

— Да. Как тебя зовут?

— Меня?

— Кого же еще? Я забыл твое имя. Повтори еще раз.

— Кух.

— А, Кух, вспомнил, — кивнул головой Фил. — Знакомься. Это Томми Ордиж — главный советник по военным вопросам в "Королевских гвардейцах". Сейчас он даст тебе хороший совет.

— Какой совет? — с подозрением спросил Кух.

— Совет про твой привет, — рассмеялся Фил.

— Перестань паясничать, — предупредил его Томми. — Кух, тебе нужен совет?

— А кто паясничает? Любитель гоночный…

— Заткнись!

— Я только…

— Заткнись!

Фил замолчал. Сунув руки в карманы, он сердито посмотрел на Томми.

— Так тебе нужен совет? — не унимался Томми.

— Смотря какой.

— Дельный. Я к тебе просто хорошо отношусь. — Он сделал паузу. — Сними свою фиолетовую рубашку. Замешкавшись, Кух произнес:

— Не понимаю.

— Я даю тебе дельный совет. Спрячь подальше свою рубашку.

— Для чего? — прищурился Кух. — Чтобы рассказать всем, что поставили на колени "Латинского кардинала?"

— Что?

— Что слышал.

— Не думай, что ты умнее всех, — произнес Томми. — Мне что, делать нечего, как?..

— Если он сам не понимает — нужно прочистить ему мозги, — посоветовал Фил.

— Вам никогда не получить трофея от меня, — пообещал Кух.

— Послушай, — начал терпеливо объяснять Томми. — Если ты не снимешь эту рубашку…

— Рубашку я не собираюсь снимать. И не вшивым "Королевским гвардейцам" указывать мне, что носить.

— Видел? — сказал Фил. — Что я тебе говорил? Пусть это ничтожество сам…

— Погоди, Фил, — вмешался Томми. Глаза его стали стальными, а в голосе появились металлические нотки, Внимательно посмотрев на Куха, он сказал: — Прикуси язычок, малыш, понятно?

— Как бы не так, — ответил Кух. Ему самому еще было неясно, боится он их или нет. В принципе бояться ему было нечего, — ведь за поясом запрятано четыре револьвера. Какая-то сила толкала его вступить в конфликт с этими парнями из самой жестокой банды в округе. И все же он не мог признаться, что им правит страх.

Томми спрыгнул на землю.

— Ты слишком много мелешь своим паршивым языком, — произнес он.

— Лучше следи за своим языком, — ответил Кух.

— Ты так и нарываешься на грубость. И вообще, твой день будет считаться оконченным, если мы, к примеру, не сломаем тебе руку, а, малыш?

— Может, прекратите этот базар? Я спешу.

Томми преградил дорогу Куху.

— Стоять на месте!

— Томми, — предупредил Фил. — Улица нашпигована полицейскими.

— Заткнись! — резко оборвал его Томми, не отрывая взгляда от Куха. — Я давал тебе шанс добровольно снять рубашку и делал это в очень вежливой форме, не так ли, Кух? Ради твоей же собственной пользы я просил тебя об этом. О'кей. А сейчас ты снимешь рубашку только потому, что я приказываю тебе снять ее. Нет возражений?

— Как бы не так, — ответил Кух.

— Повторяю последний раз: или ты снимешь ее сам, или я разрежу ее на твоей спине.

— Только попробуй.

— Ты мне нравишься, — сказал Томми, засунув руки в карман и сделав шаг вперед. — Ах ты, паршивый пес…

— Ну, держись! — прошептал Кух. — Крепче держись на ногах! Под этой самой рубашкой у меня спрятано четыре револьвера и, клянусь богом, я все их пущу в ход!

Замерев, Томми изумленно смотрел на Куха, стараясь понять, блефует тот или нет. Это не походило на обман. Глаза Куха излучали стальной блеск, губы были плотно сжаты.

— Ну, что ж, герой, давай, — уверенно произнес он.

— Томми, пошли отсюда, — сказал Фил, беспокойно озираясь кругом. Ему совсем не хотелось иметь дело с таким количеством полицейских.

Оглядев Куха с головы до ног, Томми повернулся к нему спиной.

— Смотри внимательно, Фил. Перед нами очень грозная личность. С револьверами ты выглядишь ужасно внушительно, Кух. Хочу дать тебе еще один совет. Дружеский. Никогда не выходи на улицу без оружия, ты меня понимаешь? Оно тебе просто необходимо. Тебе, приятель, нужно обязательно иметь при себе оружие.

— Ну, ты, кретин, спасибо за совет, — ухмыльнулся Кух и, повернувшись, быстро побежал за угол.

— Погоди, Кух, — разговаривал сам с собой Томми. — О'кей, Кух, скоро мы с тобой еще увидимся.

— Ну и дубина! — покачал головой Фил. — Никогда нельзя делать людям добро. Все равно всем не угодишь. Он поднял глаза на девушек: — А вы, цыпочки, так и будете стоять здесь целый день?

— А что еще остается делать? — произнесла Елена.

— Пошли ко мне на хату, — пригласил Фил. — Мои предки слиняли. Закатаем ковер в гостиной и немного попрыгаем. Как вы на это смотрите?

— Не знаю, — ответила Елена. — Что скажешь, Хуана?

— Я тоже не знаю.

— Вообще-то для танцев сейчас слишком жарко, — произнесла Елена.

— О'кей. Тогда пойдем выпьем пива, — предложил фил. — Какой смысл околачиваться тут? Вы разве не знаете, что сейчас будет?

— Нет. А что будет?

— Они сейчас постараются прикончить Пепе, — просто сказал Фил. — Как вы думаете, ему удастся убежать?

— Может быть, — предположила Елена.

— Скорее всего, нет.

— Это почему же?

— Мораль сей басни такова, — изрек Фил. — Плохие мальчики всегда остаются в проигрыше. Виновный должен понести наказание. Брин Оффис не допустит такого безобразия. — Он рассмеялся. — Эй, Томми, ты зарубил это себе на носу? Брин Оффис…

— Да, я понял тебя, — ответил Томми. — Ну и сукин сын. Ведь я хотел помочь ему, представляешь?

— Пошли, девочки, — сказал Фил. — Надо немного развеяться.

— Ну так как, Хуана? — спросила Елена.

— О'кей. Я согласна.

— Великолепно! — Фил помог им спрыгнуть на землю. — Поверьте, вы только теряете время, ошиваясь здесь. С Пепе не произойдет ничего, кроме того, что его застрелят.

* * *

Если бы полиция была так же уверена в исходе этого дела, как Фил, она на этот раз не поторопилась бы вооружиться зарядами со слезоточивым газом. Что бы ни думал Фил о неизбежности расплаты за содеянное, как это обычно случается в фильмах, Пепе Мирандо все-таки удалось убежать накануне, а сегодня он застрелил полицейского и тяжело ранил детектива. И возможности его не были исчерпаны. Он мог застрелить еще нескольких полицейских и детективов перед тем, как это зрелище окончится. И допуская такую возможность, у него имелись еще шансы улизнуть из этой квартиры, сбив со следа полицию, Брин Оффис, братьев Уорнеров и даже Энтони Баучера.

Во всяком случае, полицейским на этот раз следовало действовать весьма осмотрительно. Одного из них увезла "Скорая", а на мостовой, истекая кровью, умирал детектив. Таких совпадений было достаточно для одного дня.

Выстроившись в ряд вдоль улицы, словно гессенские наемники на массачусетском поле в 1777 году, они положили на плечи винтовки, ожидая приказа открыть огонь по окнам, чтобы трассирующими пулями загнать Мирандо подальше в угол своей квартиры. Плачущий преступник — зрелище довольно печальное, и у всех этих храбрых доблестных воинов от такой сцены могло бы вмиг разорваться сердце — но таково было действие слезоточивого газа.

Взмахом руки лейтенант Бернс подал сигнал открыть огонь. Все стекла были разбиты вдребезги, все оконные рамы разлетелись в щепки. Пули, казалось, инстинктивно выискивали относительно нетронутые части кирпичной кладки вокруг окон. На пожарную лестницу и тротуар градом сыпались увесистые осколки красного кирпича. Неподвижный, как камень, Эрнандес был вес покрыт оранжевой пылью.

— О'кей. А теперь вступаете вы, — обратился лейтенант Бернс к ожидавшим своего часа полицейским на улице. — Цельтесь в окна и стреляйте как можно чаще. Пли!

Тройные трассирующие пули при подлете к окну скручивались в спираль. Из квартиры донесся рев раненого зверя. Это кричал Мирандо. Сначала послышалось шипенье, затем показалось облако дыма, и вдруг, неожиданно, из окон стал разливаться слезоточивый газ. Заряды бешено мчались друг за другом словно обезглавленные крысы, извиваясь и корчась так, что никакая сила теперь не могла повернуть их назад. В воздухе стоял запах яблоневого цвета. Его тонким ароматом была пропитана вся улица. Проклиная все на свете, Мирандо ревел, бушевал, орал. На какое-то мгновенье он появился у окна, но автомат Томпсона, разнесший чуть ли не половину здания, загнал его в дальний угол. Вдруг прозвучал выстрел, затем послышалось шипенье и в воздухе повис необычный дурманящий запах яблоневого цвета. Отскочив от одного из полицейских, Энди Паркер закричал:

— Идиот! Сумасшедший идиот!

Глава 14

Иногда сами люди служат причиной несчастного случая и не надо винить их за это. С людьми такое случается нередко, а полицейские — те же живые люди, и, если ружье дает осечку, — налицо имеется свершившийся акт — ружье дало осечку и ничего тут не попишешь. И если заряд со слезоточивым газом, который по всем правилам должен взлететь в воздух, вдруг шлепается о землю и взрывается — это нелепая случайность. Наверное, Паркеру не следовало стоять слишком близко от стрелявшего полицейского. Но несчастный случай произошел. Паркер находился совсем рядом с ружьем, когда оно дало осечку. Он находился совсем рядом с зарядом, когда тот взорвался. Таким образом, прежде чем заряд отлетел в толпу, Энди Паркер получил отравление первой степени. Слезоточивый газ — это вам не "Шанель" № 5. Особенно, когда направлен вам в лицо. Паркер тут же почувствовал сильное жжение в глазах. Ничего не видя, он засунул руку в карман, проклиная на чем свет стоит того полицейского и отказываясь от судебного преследования за материальный ущерб. Вынув носовой платок, Паркер начал тереть им глаза, втирая еще глубже химическое вещество и таким образом усугубляя жгучую боль.

Крича как ребенок, с платком у лица, он, шатаясь, побрел в кафе. За его спиной слышались крики, вызванные отскочившей пулей, которая приземлилась в самой гуще народа. Люди начали кашлять. Бернс подавал команды полицейским. Сейчас Паркер знал лишь одно: его лицо и глаза нестерпимо жгло.

— Луис! — закричал он. — Луис!

На ощупь он подошел к стойке.

— Луис, где ты?

Никто не отвечал. Отняв платок от лица, он попытался рассмотреть сквозь слезы хоть что-нибудь, но перед глазами были лишь неясные, расплывчатые очертания предметов и мерцающий свет.

— Луис! — снова позвал он. — Подай мне воды! Я ничего не вижу. — Его охватила паника. Почему Луис не отвечает ему? Почему он не хочет помочь? — Луис! Где же ты! Помоги! Подай воды! Луис! Луис!

С заднего хода магазина уже бежал обеспокоенный Луис.

— Que pasa[17]? — спросил он.

И Паркер крикнул:

— Где ты шляешься, старый болван?

При этих словах Луис замер как вкопанный. Дойдя до сознания, слова словно парализовали его. Вытянув руки по швам, он не отрывал взгляда от Паркера.

— Луис?

— Si.

— Ради бога, подай воды. Пожалуйста, подай воды.

— Si, — снова произнес Луис. Все еще не придя в себя, он направился к стойке.

— Поторопись!

Тем временем стрельба на улице прекратилась. Из разбитых окон квартиры вытекала огромная масса газа, которая повисла в неподвижном воздухе. Чертыхаясь, люди закрывали лица платками и ругали полицейских.

Луис принес чашку с водой. Паркер взял ее. на ощупь, дотронулся руками до краев и смочил глаза. Луис молча наблюдал за ним. Тяжело вздыхая, Паркер промывал глаза, повторяя эту процедуру снова и снова. Окончив, наконец, вытер носовым платком лицо. Луис все еще молча смотрел на него.

— Que pasa, maricon?[18]

— Ничего. — Луис устало покачал головой. — Ничего.

— Что произошло? — Паркер все еще ухмылялся. — Что произошло, cabron[19]? — в развязной манере продолжал допытываться Паркер.

— De nade[20], — ответил Луис. — Ничего.

— Ты сердишься на меня, что я накричал на тебя? Из-за этого? Знаешь, у меня глаза прямо полыхали огнем. Ты просто спас меня.

— Si, спас, — равнодушно произнес Луис.

Паркеру вдруг стало не по себе.

— Послушай, разве друзья не могут иногда позволить себе накричать друг на друга?

Немного помолчав, Луис ответил:

— Нет, Энди, я никогда не позволю себе обращаться грубо с другом.

За окнами слышался голос лейтенанта Бернса:

— Мирандо? Ты слышишь меня?

— Что тебе нужно от меня, сукин сын? — откашлявшись, крикнул Мирандо.

— То же, что и раньше. Ты сдаешься? Или мы будем стрелять.

Последовало долгое молчание. Паркер быстро вышел из кафе, а Луис еще долго смотрел ему вслед.

— Черт возьми, что он там делает? — нетерпеливо спросил Паркер Кареллу. — Почему мы должны ждать? Бьюсь об заклад, ему нас оттуда не видно.

— Пит больше не хочет открывать огонь до тех пор, пока не убедится в его необходимости, — ответил Карелла.

— Дать отдых этому негодяю, когда мы сами можем расправиться с ним в два счета?

— А вдруг он опять начнет стрелять?

— Ну и что?

— Ты хочешь, чтобы пострадали безвинные люди?

— Я только хочу прикончить Мирандо.

— Хорошо, схватим мы его. А что будет потом?

— Что ты хочешь сказать?

— Когда окончится твой крестовый поход?

— Какого черта! Что ты…

— Ты все не можешь забыть тот день, когда тебя избили, Паркер.

— Избили? Когда?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

— Ну хорошо. Если хочешь знать, я этого никогда не забуду, — крикнул Паркер. — Это послужило мне хорошим уроком, приятель, и только олух…

— Каким уроком?

— Я понял, что никому нельзя здесь доверять; вот что…

— И еще ты научился бояться, — произнес Карелла.

— Что?

— То, что слышал, — бояться.

— Послушай, мистер, уж кому, а тебе лучше помолчать. Я ведь не забыл то время, когда ты…

— И когда, Паркер, ты действительно займешься работой? Когда прекратишь тащить подряд всех наркоманов и пьяниц? Когда будешь приводить настоящих нарушителей?

— Я делаю свою работу! — крикнул Паркер. — Я расчищаю улицы!

— Собирая все, кроме мусора.

— Весь мусор здесь!

— И ты боишься его. Боишься, что будешь бит еще раз!

— Сукин сын, я предупреждал тебя…

— Я жду, Мирандо! — крикнул Бернс и оба переключили свое внимание на лейтенанта. Карелла все еще сжимал кулаки. Метнув на него злой взгляд, Паркер направился к Бернсу.

— Ну так как, Мирандо? Сдавайся! У тебя нет ни малейшего шанса!

— Что меня ждет, если я сдамся? Эта старая леди умерла, не так ли?

— Какая старая леди?

— На которую я напал, чтобы ограбить, — произнес Мирандо. И опять последовал приступ кашля. Через некоторое время из квартиры вновь донесся голос:

— Скажи мне только правду.

— Эта женщина еще жива, Мирандо.

— Я не должен был избивать ее, — поникшим голосом сказал Мирандо. — Мне нужны были деньги. Я должен был… — После долгого молчания продолжал: — Она умерла, ведь это так?

— Я тебе уже сказал. Она жива.

— Ты лжешь. Ты никогда не заставишь меня выйти отсюда. Сдаться, чтобы понести наказание за убийство?

— Женщина жива. Но если ты заставишь нас взять тебя силой — вот тогда все твои шансы равны нулю.

— Хочу сказать тебе кое-что, полицейский. У меня в жизни не было ни одного шанса.

— О'кей. Тогда тем более не надо волноваться.

— Ради чего? Ради расплаты за все то дерьмо, что навесили на меня полицейские, еще с тех пор, как я научился ходить?

— Ты слишком много болтаешь, Мирандо. Да или нет? Или ты сдаешься, или мы берем тебя силой?

— Если я вам нужен — начинайте. За просто так жалованье никому не платят.

— О'кей. Мы начинаем. Как тебе угодно.

— Эй, эй вы!

— Что такое?

— Я хочу… хочу, чтобы вы позвали священника.

— Кого?

— Священника. Я хочу поговорить с ним.

— Ты выйдешь, если мы позовем его?

— Пошлите его ко мне. Я должен поговорить с ним.

— Зачем? Ты ранен?

— Нет. Неужели необходимо федеральное предписание, чтобы поговорить со священником? Неужели в этом проклятом городе нет ничего такого, о чем не нужно было бы просить?

— Минутку, Мирандо. — Бернс опустил мегафон. — Что ты думаешь об этом, Стив?

— Это ловушка, — ответил Карелла.

— Несомненно, — подтвердил Паркер. — Ему не нужен никакой священник. Ему нужно просто прикрытие.

— Я тоже так считаю.

Карелла внимательно посмотрел на него.

— Пит, уверен, ты думаешь о том же, о чем и я.

— Да, — подтвердил Бернс. Он поднес мегафон ко рту. — Мирандо?

— Ну?

— Будет тебе священник.

* * *

Взгляд Зипа излучал что-то такое, чего раньше в нем не было. Внимательно смотря на Зипа, Сиксто старался понять, в чем же тут дело. Вид у Зипа был такой, как будто в любой момент он мог расплакаться. Лицо его полыхало, губы были плотно сжаты. Он так часто моргал, как будто с трудом удерживал слезы, которые вот-вот должны были нахлынуть. Но в то же время, судя по его осанке, в нем чувствовалась какая-то скрытая сила, а по тому, как он сжимал и разжимал кулаки, можно было догадаться, что он сгорает от нетерпения.

Парни стояли напротив дома Альфредо без своих фиолетовых рубашек. Сейчас их можно было принять за учащихся школы, обсуждающих девушек, баскетбол или плавание. Но они обсуждали не это. Они обсуждали предстоящее убийство.

— Кух, как ты думаешь, он у себя?

— Не знаю. — Кух внимательно всматривался в здание. — Могу сказать только одно — в церковь он не ходил.

— Почему мы сняли рубашки? — спросил Папа. — Мне они так нравятся.

— Сегодня очень жарко, — неторопливо ответил Зип. — До тебя еще не дошло, зачем мы здесь.

— Но мне нравится моя рубашка. Не понимаю, зачем…

— Зип, тебе не кажется, что мы выбрали не самое подходящее время? — прервал Кух. — Улицы просто кишат полицейскими.

— Сейчас как раз самое время. Все полицейские в городе заняты Пепе. Мы разделаемся с Альфи еще до того, как они узнают, что произошло.

— Какой смысл иметь такую рубашку, если ты не можешь носить ее? — настаивал Папа.

Зип взвился. Казалось, он готов был ударить его от злости.

— Тебе что, остаток жизни хочется провести на острове Бейли?

— Это где?

— Это тюрьма на середине реки Дикс. Одевай рубашку и можешь прямиком туда сматывать.

— Что я такого сделал, что не могу носить рубашку? — не унимался Папа. — Почему они упекут меня в тюрьму, если я одену рубашку?

— Боже! Кто-нибудь, объясните этому идиоту! А почему бы тебе, черт возьми, не убраться туда, откуда ты приехал? — рассердился Зип. — Сделай одолжение, мотай обратно в Пуэрто-Рико.

Папа оставался невозмутимым.

— Если бы я давно был "Латинским кардиналом", — логично рассуждал он, — я бы не носил эту рубашку. Тогда бы и так все узнали, кто я такой. Но меня никто не знает. Тогда почему же я не могу носить рубашку?

— Папа, просто поверь мне на слово, — убеждал его Зип. — Сейчас мы заставим Альфи подсуетиться.

— Зип, разве нельзя подождать? — вступил в разговор Сиксто. — К чему такая спешка? Может быть, завтра…

Зип вспыхнул и опять можно было подумать, что он вот-вот готов расплакаться. И в то же время в нем чувствовалась сила и решительность.

— Сейчас, — твердо сказал он. — Сегодня. Я сыт по горло ожиданием. Хочу быть самым-самым сегодня!

— Убив Альфи, ты все равно не станешь выше всех.

— Какой смысл разговаривать с тигром? Чего хорошего можно ожидать от вонючего иностранца? Больше мы не будем говорить на эту тему. Все решено.

— Кто все решил?

— Я.

— Почему тогда ты не можешь сделать все это сам?

Слова слетели с его губ, хотя он еще сам не решил — произносить их или нет; они заставили сразу же всех умолкнуть. Зип непроизвольно сжал и разжал кулаки.

— А как по-твоему должно быть, Сиксто? — вкрадчиво спросил он.

Глубоко вздохнув, Сиксто задержал дыхание.

— По-моему, мы вообще не должны в него стрелять.

— Не должны?

— Нет.

— А я думаю — должны. Вот и все.

— Это…

— Что это? — Зип все еще сжимал кулаки. — Продолжай.

— Это больше подошло бы Пепе Мирандо, — выпалил Сиксто. — Мой отец никогда бы такого не сделал. Мой отец не стал бы стрелять.

— К черту твоего отца! Кто он такой в конце концов? Большая шишка? Он всего лишь работает на фабрике!

— А что в этом плохого?

— Хочешь быть рабочим? Пожалуйста! Меня, например, это совсем не устраивает.

— А что тебя устраивает — спросил Сиксто, и опять воцарилось молчание. Он был уверен, что Зип сейчас расплачется. И действительно, у него на глазах уже навернулись слезы. — Тебя устраивает убивать людей? Это тебя устраивает? — не отставал от него Сиксто.

— Послушай…

— Что хорошего ты в этом находишь? Мои люди никогда, ни здесь, ни на острове, нигде никого не убивают. Так что…

— Ты напрашиваешься на скандал, — угрожающе сказал Зип.

— Ну, ладно, мы убьем Альфи… Какой в этом смысл? Что нам это даст?

— Ты напрашиваешься на скандал, — повторил Зип.

— Думаешь, если мы изобьем кого-то…

— Заткнись!

— …то будем похожи на суровых парней?

Внезапно Зип с силой ударил Сиксто по лицу. На какой-то момент он замер от такого сильного удара, почувствовав нестерпимую боль. Измерив Зипа холодным взглядом, провел по рту рукой.

— Все в порядке? — спросил Зип.

Сиксто молчал. На лице Куха появилась ухмылка. Папа был немного озабочен — он не знал, что ему делать:

улыбаться или нахмуриться.

— Ну так как, все в порядке? — переспросил Зип. И опять никакого ответа. — Все в порядке, — подтвердил он. — А теперь составим план.

Кух довольно улыбнулся. Наконец-то все неприятные моменты, связанные с дисциплиной, разрешены. Наконец-то они приступают к делу.

— Итак, Зип, что будем делать первым делом?

— Сначала нужно выяснить, где наудится Альфи: дома или нет. Об этом позаботятся Папа и ты, Сиксто. Зайдете в коридор и будете подслушивать у двери. Постарайтесь выяснить, дома он или нет. После этого вернетесь и доложите мне.

— Но как его заманить к нам? — спросил Кух.

— Все, что от вас требуется — заставить его выйти в коридор.

— Но как?

— Не знаю. — Он задумался. — Неужели у него нет друзей? Например, Папа мог бы позвать его, выдав себя за приятеля.

Кух покачал головой:

— Альфи — это дикий волк.

— Должен же быть кто-то, кому он доверяет, кому бы он поверил и вышел в коридор поговорить… Идея! — Он щелкнул пальцами, и лицо его тотчас оживилось. — Если кто-то из нас начнет его звать, он все равно не выйдет. Надо сказать, что мы будем друзьями, что мы больше не таим на него зла, понимаете? Вот такая версия. Посредник поверит в это и расскажет Альфи. А когда Альфи выйдет в коридор — бам!

— Да, Зип, но кто будет посредником? Кому Альфи может поверить?

Зип расплылся в улыбке.

— Чайне, — сказал он.

Глава 15

Попав в дом, где жил Альфредо Гомес, Сиксто уже знал, что надо делать. Наверное, он знал об этом уже с самого начала, еще тогда, когда шел в аптеку. Знал, но не мог признаться себе в этом. И сейчас он очень хорошо понимал, что для предотвращения бессмысленного убийства Альфредо Гомеса присутствие полиции на улице просто необходимо. Он сознавал, что должен сделать выбор и сделать немедленно, а определившись — отстаивать избранный им путь. Слишком юный, он, очутившись на житейском перекрестке, с трудом мог во всем разобраться, сделать выбор, от которого зависела бы жизнь другого человека, в равной мере, как и его собственная. Но перекресток не был чем-то мифическим, это была реальность, и он столкнулся с ней лицом к лицу. Он выбрал свой путь так, как это и должно быть — обыденно, не крича об этом на весь мир. Это ему подсказала его совесть. Для него не было иного пути, ведь этот выбор был для него частью его самого.

— Папа, — прошептал он.

— Что тебе?

— Давай сядем. Я хочу поговорить с тобой.

Они уселись на ступеньки, ведущие на второй этаж. В коридоре было темно и тихо. Почти все жители дома высыпали на улицу понаблюдать за осадой. Но даже зная, что его никто не может подслушать, Сиксто старался говорить шепотом. Но шепот заразителен и поэтому Папа шептал тоже. Сидя бок о бок в темном коридоре, ребята тихо разговаривали.

— Так что случилось? — снова спросил Папа.

— Папа, это все неправильно.

— Что все неправильно?

— То, что мы собираемся сделать с Альфредо.

— Зип сказал…

— Папа, пожалуйста, послушай меня.

— Я слушаю, Сиксто.

— Папа, мы не должны убивать Альфи.

— Не должны? Но Зип сказал…

— Не должны. Папа. Послушай, тебе здесь нравится? Тебе нравится этот город?

— Si.

— Мы приехали сюда… здесь хорошо… лучше. Мы же не хотим быть похожими на этого Пепе Мирандо.

Смущенный таким поворотом дела, Папа замешкался. Затем сказал:

— Пепе Мирандо — самая большая величина, которая когда-либо жила в этом районе.

— Нет, это совсем не так. Это позор для наших людей.

Папа покачал головой. Нежно, подобно отцу, объясняющему что-то любимому сыну, положив свою руку на руку Сиксто. Затем размеренно, по-отечески, как бы оправдывая свое прозвище, похлопал его и сказал:

— Нет, Сиксто, ты не прав. Он очень большой человек.

— Папа, но он убивает люден! — произнес Сиксто, отдернув руку.

— Si. Он храбрый.

— Папа, это не…

— Он очень отважный, — настаивал Папа. — Он продырявил головы многим полицейским и…

— Он не храбрый. В нем нет ничего хорошего. Ему наплевать на тебя и на меня, он заботится только о себе. Он плохой и только портит нас.

— Нет, Сиксто, — размеренно произнес Папа. — No es verdad. De ningup modo…[21]

— He говори по-испански! Раз ты здесь, мы должны говорить по-английски. — Помолчав, добавил: — Папа, ты понимаешь, о чем я говорю?

— Si, yo comprendo. Pero…[22]

— Не говори по-испански.

— Это почему же? — удивился Папа.

– — Послушай меня. Папа, — Сиксто уже начинал терять всякую надежду. — Мы не будем убивать Альфи.

— Разумеется, нет, — подтвердил Папа, кивнув головой.

— Нет. Нет. Убив его, мы поступим скверно. Как Зип. Как Пепе.

— Зип покупал мне мороженое.

— Папа, он плохой.

— Зип? Плохой?

— Да. Да.

— А Пепе?

— И он тоже плохой.

— Нет. — Папа покачал головой. — Зип говорит, что он хороший.

Сиксто начинало трясти. Он не хотел козырять, но видел, что не убедил Папа, видел, что нужно приложить еще больше усилий.

— Папа, а как ты думаешь, я хороший?

— Si.

— Мог бы я совершить что-нибудь плохое?

— Не думаю.

— Папа…

Он затаил дыхание.

— Папа, человек, позвонивший в полицию… и рассказавший, где находится Пепе, — это я. Я навел их на след.

Воцарилась тишина. Он почувствовал, что совершил громадную ошибку, открыв то, что должно было оставаться тайной. Папа смотрел на него отсутствующим взглядом.

— Это ты настучал на Пепе? — все еще не веря, спросил он.

— Да.

— А как ты узнал, где он находится?

— Я увидел его вчера, узнав по фотографии из газеты. Я думал об этом весь день. Затем рассудил, что будет лучше, если я обо всем расскажу.

— Но… это предательство, Сиксто.

— Нет.

— Ведь ты настучал на Пепе!

— Да.

— Почему? Почему ты это сделал?

— Потому, что он плохой.

Несколько секунд Папа молчал. Затем, почесав затылок, сказал:

— Если Пепе плохой, то почему Зип говорит?..

— Просто Зипу хочется быть великим. Он думает, что если он пустит в ход кулаки, то он — уже большой человек. Но ведь у каждого — своя собственная жизнь и не надо в нее вмешиваться. Папа, послушай, пожалуйста. — Он вдруг почувствовал, как к горлу подкатил ком. Сильно сжав руку Папа, он произнес: — Если мы это совершим, то можем уже не остановиться, слышишь меня?

— Слышу. Si, si.

— Сейчас мы идем за Зипом, а кончим, как Пепе. Мы еще больше опозорим наш barrio и сделаем хуже только себе.

— Si, si, comprendo[23].

— Papa, quien anda al reves anda el camino dos veces. Если мы пойдем не по той дороге, она окажется в два раза длиннее.

— Но… Зип — плохой?

— Да, да.

Одолеваемый сомнениями, Папа произнес:

— Но он покупал мне мороженое. — Все еще озадаченный, он сморщил лоб и, немного помолчав, произнес: — А Пепе тоже плохой?

— Да.

— Сиксто, ты так думаешь один или все так думают?

— Все, Папа. Абсолютно все.

— Мне, Сиксто, хочется быть таким же, как все. Но Зип говорит…

— Папа, мы будем сильны только тогда, когда будем делать добрые дела.

Папа опять задумался. Пожав плечами, обернулся к Сиксто:

— Знаешь, мне совсем не хочется быть плохим.

— Конечно, нет.

— Я хочу быть хорошим.

— Si, si.

Он опять пожал плечами:

— Не знаю, как это правильно сказать по-английски.

— Так ты со мной, Папа?

Засияв от радости, тот ответил:

— Si, я с тобой, Сиксто. — Помолчав, добавил: — Значит, мы оба хорошие парни?

— Да, Папа, — радостно ответил Сиксто. — Мы хорошие парни.

* * *

В это время по улице шли еще двое хороших парней. Один из них — лейтенант Питер Бернс, другой — Стив Карелла в одежде священника.

Сейчас Карелла был не в своей тарелке, чувствуя себя по-дурацки. Точно так же он чувствовал себя в церкви, споря с отцом Донованом, который вполне справедливо старался доказать, что задуманный ими план есть не что иное, как издевательство над верой человека в Бога.

— У этого человека нет никакой веры в Бога, — старался опровергнуть его Бернс. — Ему нужен священник лишь по одной причине. Он хочет воспользоваться им как прикрытием, чтобы улизнуть из квартиры.

— Откуда вам это известно?

— Я это точно знаю, — поручился Бернс. — Поверьте мне на слово. Последний раз Пепе Мирандо был в церкви, когда его крестили.

— Может, он хочет заключить мир?

— Отец, я ценю ваше расположение, поверьте мне. Я думаю, мне известно о нем больше, чем вам. А теперь я попросил бы у вас позаимствовать вот эту черную… как там она у вас называется…

— Рясу.

— Да, рясу. Или мы будем вынуждены искать точно такую же в другом месте. Это займет немало времени, и Мирандо может застрелить еще кого-нибудь. Решайте, отец, слово за вами.

— Ну а все-таки, допустим, его просьба видеть священника — законная? — спросил отец Донован.

— Тогда я быстро возвращаюсь назад, отдаю вам вашу рязу…

— Рясу.

— Рясу, и вы идете к нему сами. Думаю, это будет справедливо и в рамках законности.

— Это справедливо только на словах. — Отец Донован внимательно посмотрел на Бернса. — Кроме того, она вам не подойдет, лейтенант.

— Постараюсь как-нибудь втиснуться в нее.

Отец Донован покачал головой:

— Полагаю, у нас с вами разница где-то тридцать фунтов. Такая одежда шьется точно по фигуре.

— Отец, мы ужасно торопимся. Нельзя ли?..

— И, кроме того. Пит, — сказал Карелла, — тебе в ней нельзя показываться.

— Почему?

— До сих пор ты вел с ним переговоры. Если кто-то другой возьмет в руки мегафон, это может насторожить Мирандо. Тебе лучше, как и раньше, продолжать вести с ним переговоры.

— Пойду я, — сказал Бернс. — У меня нет никакого права посылать своих людей на такое…

— Ты не влезешь в рясу, — предупредил Карелла.

— К черту… извините, отец.

— Мирандо сразу почует, что здесь что-то не так, — продолжал Карелла.

— Мне наплевать, что…

— И все же лучше пойти мне. У нас с отцом Донованом примерно одинаковый размер.

— Стив, ты не можешь…

— Решено, — твердо сказал Карелла.

— Стив…

— Что?

— Ничего. — Помолчав, добавил: — Ведь он убийца.

— Знаю.

— Это была моя идея…

— Это была наша идея. Мы подумали об одном и том же одновременно. Вспоминаешь?

— Если тебя застрелят, глупая твоя…

— В меня стреляли не раз.

Оба пристально посмотрели друг другу в глаза.

— Ну хорошо, — вздохнул Бернс. — Отец, где ряса?

И вот сейчас, шагая по улице, Карелла чувствовал себя по-дурацки. Если Пепе Мирандо не был в церкви со дня своего крещения, то нога Кареллы не переступала порог церкви со дня конфирмации[24]. Это было давно, очень давно. И вот теперь, вышагивая в черном длинном одеянии священника, чувствуя у своего живота холодное прикосновение дула кольта 38-го калибра и стараясь изо всех сил выглядеть набожным и благочестивым, ему было не по себе. Его правую руку обвивали четки. Он быстро поменял их на левую, чтобы правая была свободна и готова к отражению удара.

— Каков будет план? — спросил он Бернса.

— Я скажу Мирандо, что привел священника. Чтобы удостовериться, он, вероятно, выглянет в окно. Затем ты поднимаешься наверх.

— А дальше?

— Если он вдруг захочет исповедоваться или что-то в этом роде, дай ему такую возможность. Действуй по обстановке. И, если он повернется к тебе спиной, сбей его с ног.

— Но ты сказал отцу Доновану…

— Да, я лгал в церкви, — признался Бернс. — Но ведь Мирандо на самом деле не собирается исповедоваться. Как только ты войдешь к нему, он постарается схватить тебя и использовать как прикрытие при отходе.

— Что я должен делать? Ждать удобного случая и затем…

— Ничего не делай. Пусть он отходит вместе с тобой. Я поставлю людей по обеим сторонам входной двери. Как только он выйдет на улицу, постарайся вывернуться и убежать, — Бернс сделал паузу. — И все-таки, Стив, было бы намного лучше, если бы мы поменялись ролями.

— Зачем? — усмехнулся Карелла. — Потому что меня могут убить? Господи, нашел, о чем волноваться.

— А тебя что, это мало волнует?

— Пит, разве ты не слышал, что сказал репортер?

— Что ты имеешь в виду?

— Жизнь — дешевая штука, — напомнил Карелла.

Они подошли к дежурной машине, и Бернс достал мегафон.

— Стив, ты готов?

— Как никогда.

— Мы откроем огонь сразу же, как только он выйдет на крыльцо. Стрелять будем ему в спину, но я не ручаюсь за этих болванов, которых вряд ли чему научили в полицейской школе. Так что, когда вы выйдете на крыльцо, постарайся сразу же спрыгнуть вниз.

— О'кей.

— Удачи тебе.

— Спасибо. — Помолчав, добавил: — Ну, а вдруг он захочет помолиться?

Бернс пожал плечами.

— У тебя есть четки. Пользуйся ими. — Немного помолчав, опять произнес: — Удачи тебе.

— Давай быстрей начинай, пока я не пошел на попятную, — сказал Карелла.

Поднеся к губам мегафон, Бернс дунул в него.

— Мирандо? — позвал он.

Никакого ответа.

— Мирандо?

Опять тишина.

— Может, он перерезал себе глотку, — заметил Карелла.

— Мирандо. Это лейтенант Бернс. Ты слышишь меня?

— Слышу. Что у вас там?

— Я привел тебе священника.

— Где он? Пусть выйдет на середину. Я хочу посмотреть на него.

Кивнув Бернсу, Карелла глубоко вздохнул. Он медленно зашагал на середину улицы.

— Ты не увидишь его, если не выглянешь, — крикнул Бернс.

Последовало долгое молчание. Неожиданно в окне показалась голова Мирандо. Не более десяти секунд потребовалось ему, чтобы оценить ситуацию, и снова исчезнуть.

— Ну хорошо, — крикнул Мирандо, — пусть он поднимается ко мне.

— Не надо торопиться! — крикнул Бернс. "Как бы его не спугнуть, — подумал про себя он. — Мирандо понимает, что мы не пошлем к нему священника, пока он не выполнит ряд требований. Он догадывается о наших предположениях, что это может быть ловушка. Ему известно, что мы не так наивны".

— Что такое? — спросил Мирандо.

— Священник останется на месте до тех пор, пока я не получу от тебя гарантий, — ответил Бернс.

— Ну, начинается, — сказал Мирандо, и в толпе радостно захихикали.

— Да, Мирандо, представь себе, начинается. Не для того я посылаю к тебе человека, чтобы он служил тебе щитом, когда ты будешь убегать.

— Вы принимаете меня за подонка?

— Хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос? — и опять в толпе пробежал радостный смех. На первый взгляд все выглядело вполне прилично. Никакого бессмысленного вздора. Всего лишь состязание в остроумии, как во всеми любимой телевизионной передаче.

— Ну хорошо, полицейский, что ты хочешь от меня?

— Первое: мы посылаем к тебе безоружного человека, который, как представитель Бога, настаивает на встрече с тобой с глазу на глаз. Я хочу, чтобы ты отнесся к нему с уважением.

"Бог простит меня", — подумал Бернс.

— Ну хорошо.

— Второе. Я хочу, чтобы ты поговорил с ним о том, как он будет выходить от тебя. Я не знаю, для какой цели ты хочешь его видеть, и ничего не хочу знать. Но я требую, чтобы ты пообещал мне, что он выйдет целым и невредимым.

— Это все?

— Так ты обещаешь?

— Почему вы думаете, что я сдержу обещание?

— Это посланник Бога, Мирандо.

— О'кей, я обещаю.

— Отец, Вы все слышали? — спросил Бернс Кареллу.

— Все, — ответил Карелла.

— Можете входить, когда пожелаете.

Кивнув, Карелла еще раз глубоко вздохнул, направился к крыльцу и открыл дверь.

Опустив мегафон, Бернс посмотрел на часы и попросил капитана Фрика найти ему четырех самых метких стрелков. После этого он начал про себя молиться.

Глава 16

Если Вы сам Бог, Вам не мешало бы обратить внимание на все незначительные и мелкие события нашей действительности. Не на такие, например, как восход солнца или появление на небе звезд. И не на такие, когда вы гоните стадо туда, куда оно придет и без вас. Это все такие явления, которые происходят как бы сами по себе, не требуя вмешательства извне. Речь идет о самых незначительных событиях, которые так часто раздражают нас. И, если Вы сам Бог, Вы не вправе не замечать их. Конечно, чтобы совершить чудо, можно прибегнуть к чему-то таинственному. Ну, а если, с точки зрения простого обывателя, вышло не совсем так, он не вправе подвергать сомнению: в конце концов. Вы — Всевышний. Может, Вы задумали что-то необыкновенное, совершенно непонятное нам, бедным земным червям, и мы будем не в состоянии разгадать это еще многие десятилетия, а может быть, и века. Кто мы такие, чтобы задавать вопросы и все подвергать сомнению? Вы, Боги, имеете право на случайную ошибку.

А может, все это вам неподвластно, кто знает? Может быть, каждый день вы просто приводите в движение Вселенную, точно так же, как заводят часы, не обращая никакого внимания — бегут они или отстают, до тех пор, пока часы не остановятся совсем и не понадобится новый завод. И если тебе нравится управлять нами так, о Господи, никто не вправе задавать тебе никаких вопросов. Клянусь жизнью, о Господи.

Но иногда, прости меня, Боже, я не хотел тебя обидеть, иногда бывает такое, чего нельзя допустить и где необходимо твое вмешательство, надеюсь, ты меня понимаешь? Как в этом случае с пуэрториканской девушкой и моряком. Ведь это в твоей власти сделать так, чтобы у них было все хорошо. Возьмем, к примеру, Зипа и Куха, которые найдя ее, тащат домой к Альфи, и вдруг появляется, кто бы вы думали? Моряк! А что же произошло? А то, что он не пошел с этой проституткой Марж. Он хотел пойти, но тут же передумал. И вот он опять на той же улице, лицом к лицу с Чайной. Он смотрит на нее, она на него. Не отводя взгляда, они медленно идут навстречу друг другу. Понимание и терпение, которое можно прочесть в глазах моряка, переплетены с неподдельной страстью. "Я люблю тебя, Чайна". — "Я люблю тебя, Джефф". И вот уже все решено. Теперь переключим внимание на Зипа. Пожимая плечами, он говорит: "Как нажито, так и прожито". Неплохо, Господи? Отлично. Но все было совсем не так.

На улице творилось что-то невероятное. Толпа жаждала смерти, чьей — неважно. В этот момент ей было абсолютно все равно — убьет Мирандо или нет, а если убьет, то неважно кого — будь то священник, лейтенант, комиссар, майор, губернатор или сам президент. Им было наплевать — удастся ли полицейскому с крыши сделать удачный выстрел и попасть Мирандо между глаз. Единственное, чего им хотелось — чтобы все поскорее закончилось; неважно в чью пользу. Это была недоброжелательная, нетерпеливая и разгоряченная толпа. Им уже начинала действовать на нервы эта затянувшаяся игра, где число подач растянулось до четырнадцати. Десятая подача — полученное удовольствие, одиннадцатая — премия отличившимся, двенадцатая — отличный дивиденд, тринадцатая наводила на мысль о быстром конце. Наблюдать за игрой — всегда забавно, но тут была настоящая жизнь, без прикрас, и она никак не втискивалась в узкие рамки поля.

Толпа сопротивлялась попыткам Зипа и Куха пробраться сквозь нее. Предварительно выругав, она откинула их, и теперь поставленная задача — отыскать Чайну — оказалась невообразимо трудной.

Через пятнадцать минут Зип и Кух прекратили поиски. И правильно сделали, так как Чайны поблизости все равно не было. Она ушла в парк, где, сидя у озера, смотрела на катающихся в лодке людей. Там нужно было искать Чайну. В парке, у озера, наблюдая за лодками, она немного всплакнула.

А что моряк? Вернулся ли он назад на ту же улицу? Попал ли случайно в парк?

Да нет. Моряк пошел с проституткой по имени Марж. Она не была новичком в своем деле и полностью удовлетворила моряка. Он отдал ей последние пятнадцать долларов, которые у него имелись. Затем сел на поезд и поехал в южную часть города, где стоял его корабль. Перейдя мостик, зашел на палубу, отдал честь офицеру, отправился в кубрик, где снял с себя белую форменную одежду, надев рубашку и брюки, залез на койку и заснул, проспав до тех пор, пока голос громкоговорителя не позвав всех к обеду. Плотно поев, он посмотрел вечером фильм и в одиннадцать часов отправился спать. На следующее утро корабль отплыл в Сан-Диего. Никогда больше ему не довелось встретить пуэрториканскую девушку по имени Чайна. По всей видимости, он вернулся назад в свой родной город Флетчер в штате Колорадо. Вполне вероятно, что он иногда вспоминал о ней. А может быть, ее образ стерся в его памяти и лишь иногда ему хотелось узнать, что стало с той девушкой. Не исключено, что женившись на Коррин и занявшись страховым бизнесом, он время от времени думал о Чайне, немного идеализируя ее, представляя как самую красивую и неповторимую девушку в мире. Интересно, как она поживает в этом далеком чужом городе? Что с ней?

Она сидела в парке и, вытирая слезы, смотрела на гребные лодки.

Ты сам Бог и вправе поступать так, как тебе заблагорассудится. Их даже можно было бы поженить, прежде чем отплывет корабль. Все в твоих силах. Ведь ты сам Бог и никто не вправе одернуть тебя, чтобы ты ни сделал.

Но произошло следующее.

* * *

Стив Карелла постучал в дверь. Она была продырявлена пулями, и Карелла вспомнил, что через эту дверь Пепе Мирандо стрелял в полицейского. Ему внезапно захотелось достать кольт.

"Спокойно, — внушал он сам себе. — Не волнуйся и не паникуй. Вся эта игра затеяна ради того, чтобы обезопасить людей, собравшихся на улице. Нам совсем не хочется, чтобы кого-нибудь из них застрелили. Так что, Стив, не теряй голову. У тебя дрожит рука и тебе не терпится вытащить кольт. Хотелось бы вместо четок держать что-то более основательное. Вот сейчас откроется дверь… Стив, возьми себя в руки".

Дверь открылась.

Первое, что увидел Карелла, был автоматический пистолет 45-го калибра — это большое безобразное чудовище, направленное на него. Во рту у Кареллы пересохло.

— Я… Отец Донован, — обратился он к оружию.

Дверь открылась шире. Отведя глаза от пистолета, он перевел взгляд на руку, которая держала его, на узкие плечи, взмокшую от пота майку, едва заметный пушок черных волос на горле, выпирающие, словно крылья, ключицы, тонкую шею, высокие скулы, карие глаза, отекшие веки, лишенную всякой растительности голову и… отчаяние. Если сложить воедино, из чего состоял этот человек, результат получился один — отчаяние. Оно читалось в его глазах, в уголках губ и даже в том, как он держал оружие. Слегка наклонив голову, он прижимал пистолет так, словно это был его любимый ребенок.

— Проходите, — пригласил его Мирандо.

Карелла зашел в комнату. Она представляла из себя сплошные руины. Мебель, пол — все здесь было отмечено разрушительной силой огня. Не поддавалось никакому воображению, что живое существо могло находиться в этой, насквозь пробитой пулями комнате, и еще ухитрилось остаться в живых.

— Такое впечатление, как будто сюда сбросили атомную бомбу, не правда ли? — произнес Мирандо.

— Да, — согласился Карелла.

— Не бойтесь, они не будут стрелять, пока вы здесь.

Карелла кивнул. Он не боялся. Только какое-то странное чувство охватило его. Он уже не был полицейским. Ведь Мирандо обращался с ним как со священником, человеком, с которым можно поговорить по душам, ничего не опасаясь. Ему захотелось признаться: "Мирандо, я не тот, за кого ты меня принимаешь. Не доверяй мне!" Но слова застряли у него в горле.

— Перед вами убийца, — сказал Мирандо. — Послушайте, я позвал вас сюда не для того, чтобы покаяться или что-то в этом роде. Не хочу вводить вас в заблуждение, — признался Мирандо.

— Тогда зачем вы пригласили меня сюда?

— Ну… — Мирандо в нерешительности пожал плечами. Сейчас он был похож на совсем юного мальчика, который намеревался рассказать священнику о том, как на крыше он снимал с девочки трусы. Карелла не сводил с него глаз. Расслабив руку, Мирандо свободно держал кольт, не ожидая от этого человека никаких неприятностей. Не боясь священника, его все же охватило смущение — ведь он собирался открыться ему в своей лжи.

— Хочу признаться вам, отец. Мне необходимо выбраться отсюда.

— Вот как?

— А вы… вы должны помочь мне в этом.

— Я?

Мирандо кивнул.

— Я понимаю, что это подло. Но я должен выбраться отсюда.

— Куда, Пепе, ты намерен отправиться дальше?

— Не знаю. Осталось не так уж много мест, где можно было бы укрыться. — Он нервно рассмеялся. — Куда… — И опять послышался смех. — Не знаю. Даже не представляю, куда мне бежать.

— Улица оцеплена полицейскими, Пепе.

— Знаю. — Он вздохнул. — И вся эта чепуха… Боже, как мне надоел бред о социально опасном элементе номер один. Ненавижу. Получается, мне просто необходимо сделать что-то дурное, все только ждут этого от меня. Я обязан быть этаким гадким утенком. Не знаю, отец, поняли ли вы меня.

— Не совсем, — озадаченно ответил Карелла.

— Ну, как будто… так и должно быть. Я обязан быть плохим. — Пожав плечами, продолжал: — Я всегда был плохим, даже в детстве. Все всегда ждут от меня какого-то "подвига". Иногда я и сам не знаю, где настоящий Пепе Мирандо, а где его портрет.

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать, — произнес Карелла.

— Портрет, — повторил Мирандо. — Например, у полиции свое представление обо мне, — он засмеялся. — Люди с улицы представляют меня по-другому. У ребят свое представление обо мне. И у вас тоже. И все эти портреты не похожи друг на друга и нет среди них настоящего Пепе Мирандо.

— Так какой же он? — удивился Карелла.

— Сам не знаю.

— На твоей совести человеческие жизни, Пепе.

— Да. Знаю. — Он пожал плечами, но так, что в этом движении не чувствовалось безразличия, это движение не означало: "Да, я убивал людей, но что из этого?" Если бы это было так, Карелла сразу же почувствовал себя полицейским. Но это было не так. Такое пожатие плечами скорее говорит: "Да, я убивал, но сам не знаю, почему", и Карелла почувствовал себя человеком, который пришел просто поговорить с Мирандо, выслушать его, а не причинять никакого вреда.

— В любом случае, мне необходимо выбраться отсюда, — сказал Мирандо.

— Только потому, что этого ожидают от тебя прохожие?

— Нет, наверное, не так…

— Тогда почему?

Тяжело вздохнув, Мирандо продолжал:

— Просто… у меня нет выбора, отец.

— Тогда сдавайся.

— Чтобы попасть в тюрьму? А если к тому же эта женщина умерла, меня ждет электрический стул. Разве непонятно? Мне нечего терять.

Он вдруг понял, что Мирандо был абсолютно прав. Больше того, если бы Карелла очутился на его месте, в этой комнате, окруженный полицейскими, с перспективой приговора к пожизненному заключению или смерти на электрическом стуле, он, без сомнения, реагировал бы точно так же, как и Мирандо. Он постарался бы выбраться из этой квартиры во что бы то ни стало и в любом случае попытался бы бежать.

— Да… — промолвил он и затем замолчал.

Оба поглядели друг другу в глаза.

— Вы меня понимаете, отец?

В комнате воцарилась тишина.

— Поэтому… поэтому я вынужден использовать вас в качестве прикрытия. Они не посмеют стрелять, если вы будете стоять передо мной.

— Предположим, они откажутся…

— Нет. Они даже не будут пытаться. Я предупрежу их, что, если будет сделана хоть одна попытка к выстрелу, я. убью вас.

— Ну, а если они все же попытаются? Ты выстрелишь в меня?

Пепе нахмурился.

— Ну так как, Пепе?

После продолжительного молчания он произнес:

— Я должен выбраться отсюда, отец. Я должен.

* * *

По обеим сторонам крыльца притаились по два полицейских. Выбрав четырех самых метких стрелков, капитан Фрик направил их к лейтенанту Бернсу для получения инструкций. Инструкции были самые простые: стрелять так, чтобы убить.

И вот сейчас самые меткие стрелки с оружием наготове ждали, что же произойдет дальше.

Из окна донесся голос Мирандо.

— Лейтенант!

— Да?

— Это Мирандо. Священник у меня. Я выхожу.

— Как тебя понимать? Ты сдаешься?

— Как бы не так! Чего захотели! Со мной выходит священник. Если в коридоре расставлены полицейские — побыстрее уберите их оттуда! Вы слышите меня?

— Кажется, сработало, — зашептал Паркер Бернсу.

— В коридоре нет никого!

— И не пытайтесь что-либо предпринять. Священник будет со мной все это время. Если кому-нибудь взбредет в голову укокошить меня, я подставлю под пули священника.

— Но ведь ты обещал, Мирандо!

— Не смеши. Я выхожу.

Опустив мегафон, Бернс быстро вытащил револьвер. Он немного повернулся так, чтобы тот не был виден. Паркер тоже достал оружие, осматриваясь в поисках места, с которого было бы удобно стрелять. Может быть, из-за патрульной машины? Нет. Нет. Вот удачное место! Деревянный ящик. Расталкивая локтями стоявших кругом людей, он добрался до ящика и взгромоздился на него. Проверив патронник кольта, вытер верхнюю губу и повернулся лицом к входной двери. Над улицей нависла тишина. Где-то неподалеку хлопнула дверь.

— В коридоре есть полицейские? — крикнул Мирандо.

Ответа не последовало. Устремив взгляд в сторону входной двери и наблюдая за полицейскими, которые притаились у лестницы, Бернс размышлял: "Стоит ему только повернуть голову, и он сразу же заметит полицейских. Тогда Стиву не избежать пули. Неужели он повернет голову?" Еле сдерживая себя, Бернс затаил дыхание.

— Со мной священник, поэтому ничего не пытайтесь делать, слышите? — донесся голос Мирандо из коридора.

Взгляд толпы был устремлен к входной двери. В коридоре было темно — яркие солнечные лучи не достигли самой высокой ступеньки лестницы.

— Освободите дорогу, — продолжал кричать Мирандо. — Освободите дорогу или я буду стрелять в толпу. Мне наплевать, кого я застрелю!

Скоро в коридоре стали вырисовываться две фигуры. Благодаря черной рясе, священник сливался с темной бездной помещения, зато Мирандо — невысокий худой мужчина в белой майке, был виден очень хорошо. Немного помедлив, он выглянул из-за плеча Кареллы и посмотрел на улицу.

Расталкивая локтями людей, сквозь толпу пробирались Зип и Кух. В воздухе стояла зловещая тишина, и Зипу не терпелось узнать, что же случилось. Он был зол, потому что не удалось отыскать Чайну, потому что не были закончены дела с Альфредо Гомесом. Он злился потому, что все шло не так, как хотелось бы ему. Но любопытство взяло верх. Тишина заинтриговала его. Он пробрался к заграждению как раз в тот момент, когда из дома вышли Карелла и Мирандо.

Мирандо окинул улицу одним взглядом. Он был частично прикрыт священником, так что если в него начнут стрелять, риск будет небольшим. Вот только…

Мирандо повернул голову налево.

Карелла был готов. Он ждал этого движения головы с того момента, как они вышли из квартиры. Представив себя на месте Мирандо, он сразу же догадался, что нелегко ожидать выстрела с противоположной стороны улицы. Ловушка может быть только где-то поблизости, а стрелять, вероятно, будут из-за спины.

Итак, Карелла знал, о чем думает Мирандо и ожидал этого движения головы, справедливо рассудив, что тот начнет стрелять сразу же, как только увидит засаду по обеим сторонам лестницы.

Зип заметил полицейских одновременно с Мирандо. Предупреждать его было уже поздно.

Карелла интуитивно почувствовал, что Мирандо повернул голову налево.

"Гоп", — скомандовал он себе и прыгнул вниз.

Никто не произнес ни слова. Мирандо повернулся к Карелле в ту же секунду, когда тот спрыгнул в пролет лестницы плашмя вниз.

А затем прозвучал, выстрел.

Глава 17

— Пепе! — что было мочи закричал Зип. — Пепе! — Но было уже поздно.

Это был настоящий перекрестный огонь. Под градом пуль Мирандо кружился словно волчок. Едва успев повернуть влево, пули встретили его со свистом с правой стороны крыльца. Резко отскочив к поручню, он выстрелил в полицейского, который, казалось, находился к нему ближе всех. Неожиданно раздались выстрелы слева, и теперь Мирандо стало ясно, что он находится под сплошным перекрестным огнем. Скатившись с лестницы, он оказался у того места, где, распластавшись на земле, лежал Карелла. С противоположной стороны начал стрелять Бернс. С деревянного ящика метился Паркер. Казалось, все полицейские только и ждали своего момента, чтобы открыть огонь. Пули со свистом отскакивали в грязь, оглушительные звуки буквально сотрясали все кругом.

Он истекал кровью от многочисленных ран. Из-под белой майки сочилась алая кровь. Кровь текла по лицу, струилась в глаза. Он сделал выстрел, но тот оказался холостым; затем протянул руку к толпе, как бы ища там спасения, но не знал, от кого конкретно ждать помощи.

Держа в дрожащей руке револьвер, Паркер спрыгнул с ящика. Полицейские на крыше и те, что находились у Мирандо за спиной, разом прекратили огонь. Как слепой, спотыкаясь, он двигался навстречу Паркеру, который тоже шел к нему. Словно магнитные фигуры на длинном столе, они неумолимо двигались навстречу друг другу. Ослепленный кровью Мирандо и Паркер, движимый какой-то необъяснимой и неведомой ему силой.

У Мирандо кончились патроны, и сейчас, смотря на Паркера, в его взгляде читалась мольба. Кровь струилась по его лицу, пузырилась из открытого рта. Безжизненно повисшие руки, склоненная голова — он был похож на Иисуса, которого только что сняли с креста.

— Дайте шанс, — прошептал Мирандо.

И Паркер выстрелил.

Стреляя с близкого расстояния в горло Мирандо, он рассек ему почти всю шею. Хлынула еще одна струя крови, обнажив дыхательное горло. Собрав последние силы, шатаясь, Мирандо сделал несколько шагов вперед. Из его горла вырывались лишь хрипы и клокотанье; ему казалось, что он кричит, но это был всего лишь слабый шепот, исходящий, казалось, откуда-то издалека. Шепот предназначался только Паркеру, он выискивал именно Паркера на этой обагренной кровью вращающейся улице.

— Неужели… неужели ты не можешь дать мне шанс?

Паркер сделал еще один выстрел. Держа палец на спусковом крючке, он снова и снова нажимал на него, наблюдая за тем, как безжизненное тело Мирандо опускается в грязь. И теперь, стоя над ним, яростно осыпал его градом пуль, пока не опустела обойма. Тогда, схватив пистолет у полицейского, стоявшего неподалеку, он продолжал стрелять — теперь уже по мертвому Мирандо.

— Хватит! — крикнул Карелла.

Ринувшись к Паркеру, Зип кинулся ему на спину. Раздвинув огромные плечи, тот смахнул его как надоедливую муху, сбросив на мостовую.

— Оставь его! — в ярости кричал Зип. — Оставь его!

Но Паркер уже ничего не слышал. Он выстрелил в голову Мирандо один раз, затем еще. Третьего выстрела не прозвучало, так как Карелла схватил его за руку, оттащив от тела.

— Пусть кто-нибудь займется Фрэнком! — закричал лейтенант Бернс. — Бегом!

Двое полицейских бросились к зданию. Бернс подошел к Мирандо и внимательно посмотрел на него.

— Он мертв? — спросил репортер.

Бернс кивнул. В его голосе не слышалось триумфа:

— Он мертв.

— Они убили его, — сказал Зип Куху. — Они убили его. Эти сволочи убили его. — Он до боли сжал руку Куха. — Где Сиксто? Где Папа? Его сейчас же нужно забрать. Кух, они убили Пепе. Понимаешь? — В глазах Зипа светились безумные огоньки. На лице проступил пот.

— Что будем делать с Чайной? — спросил Кух. — Ты говорил, что Чайну нужно…

— Черт с ней! Альфи все равно получит свое, слышишь?

На пожарной лестнице появился полицейский. Улица снова погрузилась в молчание. Подойдя к тому месту, где неподвижно лежал Фрэнк Эрнандес, он опустился на колени. Бернс ждал. Поднявшись, полицейский произнес:

— Лейтенант!

— Да.

— Фрэнк. — Помолчав, добавил: — Он мертв, сэр.

Бернс кивнул. Затем еще раз. Скоро до него дошло, что полицейский ждет от него дальнейших приказаний.

Все еще кивая, произнес:

— Снесите его вниз. Пожалуйста, снесите его вниз.

Пробравшись сквозь ограждение, репортеры окружили тело Мирандо. Яркие вспышки лампочек бросали вызов солнечному свету.

— Куда же запропастились Сиксто и Папа? — нетерпеливо спрашивал Зип. — Разве они не слышали, что встречаемся здесь?

— Послушай, Зип. Успокойся. Постарайся…

— Не указывай, что мне делать! — прокричал Зип, стряхивая с себя руки Куха. — Я знаю, что мне… — Неожиданно он замолчал.

Из-за угла появились Сиксто и Папа, но не они были причиной внезапного замешательства Зипа. Посмотрев на них, он перевел взгляд на их спутника, затем в ярости сжал кулаки. Третьим с ними был не кто иной, как Альфредо Гомес.

— Что?.. — начал он, но в этот момент из дома вышли двое полицейских, которые несли на носилках тело Фрэнка Эрнандеса. В толпе стали перешептываться, то и дело слышалось его имя. Женщины доставали из карманов носовые платки, мужчины снимали головные уборы.

— Это Фрэнк, — произнес Луис. — Закройте двери. Отдайте последнюю дань уважения. Почтите его! — Дотянувшись до дверной ручки, он потянул ее вниз. На противоположной стороне улицы хозяин магазина тоже закрыл дверь, как бы говоря: "Я откладываю все свои дела, пока тебя несут в последний путь, мой друг".

— Лейтенант, вы располагаете какими-то другими фотографиями Мирандо? — спросил один из репортеров.

— Берите все, что хотите. Теперь он уже никуда не спешит.

Луис поднял дверь. Магазин тоже открылся.

— Лейтенант, каковы ваши планы? — задал вопрос репортер. Бернс глубоко вздохнул.

— Мы погрузим его в мясной автофургон и затем где-нибудь сбросим. Я переодену на улицах своих людей. Попытайтесь распутать этот клубок, а потом объявите конкурс на лучшего полицейского. Не знаю. Не знаю, что будет дальше. — Повернувшись к Карелле, спросил: — Стив?

— Да?

— А кто расскажет об этом отцу Фрэнка? Кто пойдет в бакалейную лавку, что за углом, где приклеена к стеклу фотография Фрэнка? Кто отважится пойти туда и сказать, что Фрэнка больше нет?

— Если хочешь, Пит, я сделаю это.

— Нет, — вздохнув, Бернс покачал головой. — Это моя обязанность.

— А здорово мы пригвоздили этого сукиного сына, — сказал Паркер, подходя к ним.

— Замолчи, Паркер! — рявкнул Бернс.

— Что?

— Закрой рот!

— Какого черта! Что еще произошло? — лицо его приняло обеспокоенное и удивленное выражение.

У кафе расположились Сиксто, Папа и Альфредо. К ним быстро подошел Зип.

— Как это понимать, Сиксто? — спросил он.

— Что тебе неясно, Зип?

— Не люблю ребусов. Что вы задумали?

— Сейчас ты все поймешь, Зип, — ответил просто Сиксто. — Если ты собрался убить Альфредо — тогда убей нас всех.

— Что за чушь ты несешь, фрикаделька?

— По-моему, я ясно высказался, Зип.

— Да ты знаешь, что мы с Кухом пришибем вас одним пальцем и разотрем на асфальте?

— Si, знаем, — ответил Сиксто.

— Итак, вы разотрете нас на асфальте.

— Что вы?.. — Зип замолчал, внимательно посмотрев на Сиксто. — Что ты этим хочешь сказать?

— Осторожно, — предупредил Кух. — У них что-то там в рукавах. Я заметил. Уж очень они уверены в себе.

— Это дело Сиксто, — быстро сообразил Зип. Он переключил внимание на Папа. — Папа, ты пошел не той дорогой. Связался с Сиксто, а это одно и то же, что встать на сторону тех, кто убил Пепе. Ты бы лучше…

— Пепе — это позор barrio, — не растерялся Папа.

* * *

— Ну, хватит фотографировать! — закричал Бернс. — Давайте забирать его отсюда!

Двое полицейских перенесли Мирандо на носилки, третий прикрыл одеялом. Осторожно обойдя лужу крови в грязи, они направились в сторону кафе.

— Двери! — крикнул Зип. — Закройте перед ним двери!

Но никто и не подумал сдвинуться с места. Один за другим они отворачивались от тела, а затем бесшумно, почти незаметно, стали расходиться. И если еще десять минут назад это была шумная, нетерпеливая толпа, то сейчас, тая на глазах, она превращалась в немногочисленные редкие группки людей, состоящих по большей части из двух-трех человек. Уличные баррикады разобрали, взревели моторы дежурных полицейских машин, и опять улица погрузилась в тихое безмятежное царство воскресного дня. Едва ли можно было догадаться, что совсем недавно эта улица была военной ареной.

У распахнутых дверей "Скорой помощи" Зип наблюдал, как засовывали носилки с телом Мирандо. Затем, подскочив к Сиксто, крикнул в ярости:

— Думаешь, на этом все кончилось?

— Отойди, Зип, — спокойно сказал Сиксто. — Дай пройти.

— Теперь ты уже так просто не погуляешь! Думаешь?..

— Посмотрим, — произнес Сиксто, и все трое прошли мимо Зипа и Куха, которые даже не пошевелились, чтобы остановить их.

— Вы допустили ошибку! — завопил им вслед Зип. — Вы совершили большую ошибку! — Но не побежал за ними и даже не сделал попытку остановить их. — Почему ты не помог мне, Кух? — неожиданно сердито спросил он. — Боже, мы позволили им уйти безнаказанно!

— Они… они слишком сильны, Зип, — прошептал Кух.

— Но у нас есть оружие! — не унимался Зип.

— Да, но… все же сила на их стороне, — упавшим голосом произнес Кух.

— О, — Зип сделал незаметный, ничего не значивший жест правой рукой. Он перевел взгляд в другую сторону. Дежурные полицейские машины уже разъехались. На улице кое-где все еще виднелись немногочисленные защитники правопорядка, но, в основном, полиции уже не было. На авеню вновь открыли уличное движение. — Господи, до чего поганый день сегодня выдался! — сказал Зип и грустно посмотрел на Куха.

— Точно, — уныло подтвердил тот.

Озираясь по сторонам, Зип глубоко вздохнул.

— Кух, как ты собираешься провести остаток дня?

— Не знаю, — ответил Кух.

— Никаких мыслей на этот счет?

— Вообще-то можно сходить в кино.

— Можно, — безучастно ответил Зип.

— Или пойти в бассейн.

— Наверное, мы так и сделаем.

Он резко отвернулся, так как ему не хотелось, чтобы Кух увидел навернувшиеся на глаза слезы. Он и сам не мог объяснить, отчего это произошло. И оттого, что это случилось в центре одного из самых больших городов мира, Зип почувствовал одиночество, полнейшее одиночество, а вся та непоследовательность, с которой он действовал в этом большом гнусном городе, испугала его.

— Что-нибудь придумаем, — решил он. Засунув руки в карманы и опустив головы, оба побрели по залитой солнцем улице.

По пути им встретился Энди Паркер. Взглянув на них, он пожал плечами и, не останавливаясь, зашагал к кафе, чтобы поприветствовать своего друга Луиса.

— Ты все еще сердишься на меня, Луис? — спросил он, как будто это ужасно беспокоило его все это время.

— Нет, Энди.

— Все обижаются на меня, — безучастно произнес Паркер. Помолчав, добавил: — И почему это так происходит? Я всего лишь делаю свое дело. — Опять посмотрев на Луиса, добавил: — Я хочу извиниться, что нагрубил тебе, Луис.

— Не стоит.

— Прости.

Он внимательно посмотрел на Луиса. Но будучи живым разумным существом, Луис хорошо понимал, что извинения редко можно считать искренними до тех пор, пока их не подвергнешь проверке. Допустим, перед вами извинились, а вы, в свою очередь, бросаете провоцирующий ответ: "Кого это волнует, сожалеете вы об этом или нет? Возьмите свои извинения обратно". На это вы можете получить два варианта высказываний. Например: "В любом случае простите, если можете" или: "Ах, вас это не устраивает? Тогда катитесь ко всем чертям!" В зависимости от того, какой ответ вы получите, можно судить — от всего сердца перед вами извинились или нет. Луис решил проверить Паркера.

— Тебе бы следовало подумать перед тем, как сказать. — Произнеся это, он прищурил глаза в ожидании ответа.

Паркер кивнул головой:

— Ты прав. Прости еще раз.

Оба посмотрели друг другу в глаза. Говорить сейчас было не о чем.

— Ну что ж, я пошел, — произнес Паркер.

— Si.

Махнув рукой, он смутился и медленно побрел по улице.

* * *

Войдя в кафе, репортер направился к стойке.

— И опять все спокойно. Не отказался бы от чашечки кофе.

— Si, все спокойно, — ответил Луис.

— Совсем как на острове? — поинтересовался репортер.

— Нет, не так. — Замолчав, взглянул на репортера и снова произнес: — Но совсем не так уж и плохо. Наверное, совсем неплохо.

Внизу слышались звуки колокольного звона.

Эд Макбейн Такова любовь

Глава 1

На женщине, стоящей на карнизе, была ночная рубашка. В разгар дня, в половине четвертого, она одета для сна; порывистый весенний ветер прижимает к телу легкую нейлоновую ткань и делает ее похожей на прекрасную греческую статую, изваянную в камне, неподвижно стоящую на постаменте, установленном на расстоянии двенадцати этажей над городской улицей.

Полиции и пожарной команде все это уже было знакомо — нечто похожее они тысячи раз видели в кино и по телевидению, но теперь у них на глазах разыгрывалась настоящая человеческая драма, а не развлекательная программа, и государственные служащие испытывали досаду. Пожарные растянули свои сети внизу, на улице, настроили мегафоны; полицейские оцепили весь квартал и послали двух детективов наверх, к окну, у которого, прижавшись к кирпичной стене, стояла девушка.

Она была красива и молода, ей было лет двадцать, длинные золотистые волосы развевались на апрельском ветру и хлестали ее по лицу и голове. И Энди Паркер, один из двух полицейских, посланных с 87-го участка, большой любитель поговорить, мечтал, чтобы девушка сошла с карниза, — тогда можно будет получше рассмотреть ее полную грудь под прозрачной тканью рубашки. Стив Карелла, второй детектив, просто полагал, что в такой прекрасный весенний день никто не должен умирать.

Девушка, казалось, не замечала полицейских. Она отошла от окна, через которое выбралась на карниз, осторожно, шаг за шагом добралась до угла здания и стояла там, заведя руки за спину и вцепившись в грубую кирпичную стену дома. Карниз был не более фута шириной, он опоясывал весь двенадцатый этаж и заканчивался на углу нелепой горгульей, которая украшала многие старые постройки города. Она не замечала ни ухмыляющейся каменной головы, ни полицейских, высунувшихся из окна в шести футах от нее. Она смотрела прямо перед собой, длинные светлые волосы развевались над головой, как яркий золотой ореол, на фоне красной кирпичной стены. Иногда она бросала взгляд вниз, на улицу. Ее лицо ничего не выражало: ни уверенности, ни решимости, ни страха. Взгляд был пустым: красивое лицо казалось маской, вычищенной ветром, чувственное тело, обласканное им, распласталось на стене, сливаясь с ней.

— Мисс? — позвал Карелла.

Она даже не повернула головы, устремив взгляд прямо перед собой.

— Мисс?

И опять она никак не прореагировала на его присутствие. Вместо этого посмотрела вниз, на улицу, и вдруг, вспомнив, что хороша собой, что сотни глаз устремлены на ее полуголое тело, как бы засмущалась, прикрыла одной рукой грудь и чуть не потеряла равновесие. Она закачалась на мгновение, и рука быстро соскользнула с груди, опять вцепившись в кирпичную стену. Карелла, наблюдавший за ней, внезапно понял, что она не думала о смерти.

— Вы меня слышите, мисс? — спросил он.

— Слышу, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Уходите, — голос ее был бесстрастен.

— Хотел бы, да не могу. — Он ждал ответа, но не дождался. — Я должен стоять здесь до тех пор, пока вы не уйдете с карниза.

Девушка коротко кивнула и, не оборачиваясь, сказала:

— Идите домой. Зря теряете время.

— Что бы там ни было, я не могу идти домой, — ответил Карелла, — смена кончается в пять сорок пять. — Он помолчал. — Как вы думаете, сколько сейчас времени?

— У меня нет часов, — отозвалась девушка.

— Ну, а как вы думаете, сколько?

— Не знаю, да и знать не хочу. Послушайте, я понимаю, что вы хотите сделать: вы пытаетесь втянуть меня в разговор, отвлечь меня. Но я не хочу с вами разговаривать. Уходите!

— И вы послушайте, мне ведь тоже не очень-то хочется с вами разговаривать. Но лейтенант приказал: пойди и поговори с той полоумной на карнизе. Вот я и здесь…

— Я не полоумная, — сказала девушка страстно, впервые обернувшись к Карелле.

— Послушайте, я этого не говорил. Это слова лейтенанта.

— Возвращайтесь к своему лейтенанту и пусть он убирается ко всем чертям.

— Почему бы вам самой не пойти со мной и не сказать ему это?

Девушка ничего не ответила, опять отвернулась от него и посмотрела вниз. Казалось, она вот-вот прыгнет. Карелла быстро спросил:

— Как вас зовут?

— Никак.

— У каждого человека есть имя.

— Екатерина Великая.

— Ну а все-таки?

— Ну тогда Мария Антуанетта. Или Клеопатра. Я — сумасшедшая, разве не так? Вы сами сказали. Ну и пусть. Сумасшедшая. Чем не имя?

— Какое?

— Да любое, которое вам нравится. Или все. Уходите! Слышите?

— Держу пари, вас зовут Бланш, — не унимался Карелла.

— Кто это вам сказал?

— Ваша квартирная хозяйка.

— А что еще она вам рассказала?

— Что зовут вас Бланш Мэтфилд, что вы родом из Канзас-Сити и что живете здесь уже шесть месяцев. Разве не так?

— Пойдите и спросите ее, эту проныру.

— Ну так как же? Вас действительно зовут Бланш?

— Да. Господи, к чему все это? Я вижу вас насквозь, будто вы стеклянный. Пожалуйста, уходите. Оставьте меня в покое!

— Зачем? Чтобы, вы прыгнули вниз, на улицу?

— Да. Совершенно верно. Хочу прыгнуть вниз.

— Почему?

Девушка не откликнулась.

— Вам там не холодно? — поинтересовался Карелла.

— Нет.

— Ветер сильный.

— Я его не чувствую.

— Вам принести свитер?

— Нет.

— Почему бы вам не сойти с карниза и не пройти в комнату, Бланш? Идите сюда. Вы ведь простудитесь там, на ветру.

Девушка неожиданно пугающе рассмеялась. Карелла, считая, что не сказал ничего смешного, удивился ее внезапному смеху.

— Я собираюсь убить себя, — сказала она. — А вы беспокоитесь о какой-то простуде.

— Я бы сказал, у вас гораздо больше шансов простудиться, чем убиться, — тихо произнес Карелла.

— Вы так думаете?

— Да. Мне так кажется.

— Хм. Да!

— Разве не так?

— Ну тогда вы здорово будете удивлены.

— Неужели?

— Гарантирую.

— Вам так хочется убить себя, да, Бланш?

— Господи! Почему я это выслушиваю? Ну, пожалуйста, пожалуйста, уйдите.

— Нет. Не думаю, что вам действительно хочется умереть. Я боюсь, что вы упадете с карниза, изувечив себя и еще кого-нибудь внизу.

— Я хочу умереть, — произнесла девушка тихо.

— Почему?

— Вы это действительно хотите знать?

— Да, хотел бы.

Она ответила четко, с расстановкой:

— Потому что я одинока, не любима и никому не нужна.

Она кивнула и отвернулась, потому что глаза ее внезапно наполнились слезами и ей не хотелось показывать их Карелле.

— Такая красивая девушка. Какая ерунда?! Одинока, не любима и не нужна? Сколько тебе лет, Бланш?

— Двадцать два.

— И ты не хочешь дожить до двадцати трех?

— Не хочу, — она повторила безучастно. — Не хочу быть ни на минуту старше, ни на секунду. Я хочу умереть. Ну, пожалуйста, дайте мне спокойно умереть!

— Перестань! Ну перестань же! — увещевал Карелла. — Не хочу и слышать такое. Умереть, умереть! Тебе всего лишь двадцать два года! Впереди вся жизнь!

— Впереди — пустота, — отозвалась она.

— Все впереди!

— Нет ничего! Он ушел! Ничего не осталось! Он ушел!

— Кто он?

— Никто. Или все. Ox! — Она внезапно одной рукой закрыла лицо и начала рыдать. Другой, покачиваясь, держалась за стену дома.

Карелла дальше высунулся из окна, но она внезапно обернулась к нему и закричала:

— Не приближайтесь ко мне!

— Я и не собирался…

— Не выходите! Оставайтесь на своем месте!

— Ну послушай же! Не волнуйся. Я бы и за миллион долларов не вышел на этот карниз.

— Хорошо. Оставайтесь там. Если вы ко мне приблизитесь, я спрыгну.

— Да? Ну и кому до этого дело, Бланш?

— Что вы сказали?

— Да если ты прыгнешь, если умрешь. Думаешь, кто-нибудь тебя пожалеет?

— Нет, я знаю. Никто не пожалеет. Я… Меня это не волнует.

— На четвертой странице о тебе появится сообщение в две строчки… и все. Все быстро забывается.

— Мне на это наплевать. Ну, пожалуйста, пожалуйста, оставьте меня в покое. Неужели вы не понимаете?

— Нет, никак не могу понять. Мне бы очень хотелось, чтобы ты мне все объяснила.

Девушка перевела дыхание, кивнула, обернулась к нему, медленно и терпеливо сказала:

— Он ушел. Понимаете?

— Кто ушел?

— Какое это имеет значение? Он. Мужчина. Ушел. "Прощай, Бланш. Было хорошо. Но все кончено". Было хорошо… А я… — Глаза ее внезапно вспыхнули. — Будьте вы все прокляты! Я не хочу жить. Не хочу жить… без него!

— Есть и другие мужчины.

— Нет, — она отрицательно покачала головой. — Нет. Я любила его. И люблю. Мне не нужен другой. Я хочу…

— Послушай, иди сюда. Мы выпьем чашечку кофе и постараемся…

— Нет.

— Ну успокойся. Иди же сюда. Ты ведь не собираешься прыгать с этого проклятого карниза. Только зря отрываешь всех от дел. Ну, иди же сюда.

— Я сейчас прыгну.

— Ну хорошо. Только не сейчас. А? В другой раз. Может быть, на следующей неделе или в будущем году. Мы сегодня все очень заняты. Дети балуются, открывают пожарные краны по всему городу. Весна наступила, Бланш. Пожалуйста, сделай мне одолжение, прыгай в другой раз. Хорошо?

— Убирайтесь к черту, — отозвалась она и снова взглянула вниз.

— Бланш?

Ответа не последовало.

— Бланш? — Карелла вздохнул и, повернувшись к Паркеру, что-то шепнул ему на ухо. Паркер кивнул и отошел от окна.

— Ты мне чем-то напоминаешь мою жену, — пояснил Карелла девушке. — В самом деле, мою жену зовут Тедди. Она глухонемая. Она…

— Глухонемая?

— Да, с рождения. — Карелла улыбнулся. — Ты говоришь о своих трудностях? А что если бы ты была глухонемой да еще и замужем за полицейским впридачу?

— Она что, действительно… глухонемая?

— Конечно.

— Жаль.

— А что ее жалеть. Ей и в голову не придет бросаться с карниза.

— Я и не собиралась, — пояснила девушка. — Я хотела принять снотворное. Поэтому и одела ночную рубашку. Но… у меня было мало таблеток, всего лишь половина пузырька. Я не была уверена, что этого хватит. А вы как думаете?

— Вполне достаточно, чтобы заболеть, — отозвался Карелла. — Иди сюда, Бланш. Я тебе расскажу, как однажды я вскрыл себе вены и чуть не умер.

— Неужели?

— Клянусь, так оно и было. Видишь ли, всем нам когда-то бывает плохо. В чем дело? Что на тебя сегодня нашло? У тебя что, менструация?

— Что? А… вы откуда знаете?

— Да так, догадался. Ну иди же, Бланш!

— Нет.

— Ну, Бланш, иди же сюда!

— Нет. Отстаньте от меня.

Внезапно где-то в квартире раздался пронзительный телефонный звонок. Девушка его услышала, вздрогнула, минуту, обернувшись, прислушивалась, а затем безучастно отвернулась. Карелла притворился удивленным. Это он сам послал Паркера вниз позвонить девушке по телефону, а теперь делал вид, что не ожидал звонка.

Он спокойно объявил:

— Телефон звонит.

— Меня нет дома.

— А вдруг что-нибудь важное?

— Не имеет значения.

— А что если это… он?

— Он в Калифорнии. Да это не он. Мне все равно, кто это. — Она помолчала и опять повторила: — Он в Калифорнии.

— В Калифорнии ведь тоже есть телефоны, — не уступал Карелла.

— Это… Это не он.

— Почему бы тебе самой не подойти к телефону и не выяснить?

— Я знаю, это не он! Оставьте меня в покое!

— Может, взять трубку? — послышался чей-то крик из квартиры.

— Она сама подойдет, — отозвался Карелла. Он протянул девушке руку. За его спиной надрывался телефон. — Держись за мою руку, Бланш, — предложил он.

— Нет. Я прыгаю.

— Ты не прыгнешь. Ты вернешься в комнату и ответишь на телефонный звонок.

— Нет! Я сказала — нет!

— Ну так валяй, прыгай, ты мне надоела! Ты просто глупая девчонка. Хочешь размозжить себе голову о тротуар? Он ведь цементный, Бланш! Это ведь не на матрац прыгать! — Его голос срывался до крика.

— Мне все равно. Я прыгаю.

— Ну, так ради бога, прыгай! — разозлился Карелла. Он разговаривал с ней как отец, терпению которого пришел конец. — Если тебе так хочется, прыгай. Только скорее. Тогда мы все сможем пойти домой. Валяй!

— Я иду, — отозвалась она.

— Давай, давай. Либо прыгай, либо держись за мою руку. Не тяни время.

За его спиной телефон непрестанно звонил. Кроме этого звона и дуновения ветра, не было слышно ни звука: ни в квартире, ни на улице.

— Я иду, — прошептала девушка.

— Вот, — встрепенулся Карелла. — Вот моя рука. Держись!

Какое-то страшное мгновение он еще не вполне понимал, что происходит. Широко открыв глаза, он, оцепенев, стоял у окна с протянутой рукой, так и застывшей в воздухе, а девушка, внезапно оттолкнувшись от стены, прыгнула вниз. Он слышал ее пронзительный крик, летящий все двенадцать этажей до земли и заглушающий жуткий перезвон телефона, удар тела о тротуар; оглушенный, отвернулся от окна и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Господи, она все-таки это сделала!

* * *

Торговцу оставалось жить всего лишь пять минут. В каких-нибудь двадцати кварталах от того места, где Бланш прыгнула навстречу своей смерти, он вышел на улицу, держа тяжелый ящик с товаром в одной руке и радуясь весне, олицетворяя ее. Для него Весна была женщиной, которая в бешеном танце переправилась через реку Харб, проскользнула мимо бродяг, непременных участников старинных водевилей, сверкнула голыми ляжками проходящим мимо гудящим буксирам, похотливо подмигнула плавающим презервативам, поддразнила полными бедрами Силвермайн-роуд и парк, весело вспорхнула над крышами многоквартирных домов и грациозно опустилась на середину улицы.

Люди высыпали наружу, приветствуя ее. Они улыбались. Улыбки были на лицах женщин в домашних цветастых платьях, мужчин в спортивных рубашках с открытыми воротниками и в тапочках или в теннисках и шортах. Радуясь, они заключили Весну в свои объятия, прижимали к груди, целовали, приговаривая — где ты пропадала все это время, малышка?

Конечно же, он не знал, что так скоро умрет. Если бы знал, он, вероятно, провел бы свои последние минуты на земле как-то иначе: уж во всяком случае не на улице, с тяжелым ящиком расчесок, в объятиях Весны. Если бы он только знал, что сейчас умрет, он, может быть, устроил салют или сделал бы еще что-нибудь подобное. Или, по крайней мере, выбросил бы ящик к черту и пошел бы к Бора Бора. С тех пор как прочитал в "Гаваи" об этом заведении, он часто посещал его. Иногда, когда торговля расческами шла особенно плохо, он бывал там десять, а то и двенадцать раз в день. Как только он попадал туда, он занимался любовью с темнокожими пятнадцатилетними девицами. Сегодня темнокожие пятнадцатилетние девицы тоже были на улице, но их было мало. К тому же он не знал, что умрет.

Он устало, тяжело ступая, шел по улице, чувствуя себя крепким и сильным, если бы не ящик. Он размышлял о том, удастся ли ему продать сегодня хоть несколько расчесок. До конца рабочего дня нужно было, по крайней мере, продать еще три. Кому, дьявол его побери, нужны расчески, если Весна водит хоровод на улице? Вздохнув, он поднялся на ступеньки ближайшего многоквартирного дома, мимо прыщавой шестнадцатилетней блондинки в рабочих брюках из хлопчатобумажной саржи и белой блузе, и еще подумал, умеет ли она танцевать хулу?

Он вошел в плохо освещенный, зловонный вестибюль, миновал почтовые ящики со сломанными замками и болтающимися дверцами, прошел через открытую дверь с чудом уцелевшим матовым стеклом. На первом этаже, у лестничной клетки, были беспорядочно навалены контейнеры для мусора, они, даже пустые, воняли на весь коридор. Он с отвращением засопел и начал взбираться по лестнице на второй этаж туда, где дневной свет проникал через вентиляционное окно.

Ему оставалось жить всего лишь три минуты. Когда взбираешься по лестнице, ящик становится все тяжелее. И чем выше поднимаешься, тем больше он весит. Он это уже давно подметил. Он был дошлый, умный и наблюдательный и знал это. За многие годы он на собственном горбу прочувствовал связь между физическим состоянием и возрастанием веса ящика при подъеме. Поэтому был рад, когда добрался, наконец, до площадки второго этажа. Он поставил ящик на пол, достал носовой платок, вытер взмокший лоб.

Ему оставалось жить еще полторы минуты. Он аккуратно сложил платок и положил его обратно в карман. Взглянул вверх на металлические цифры на двери перед собой. Квартира 1"А". Буква "А" висела немного вкось. Времени совсем не оставалось.

Он нашел кнопку звонка на косяке двери. Протянул руку… Три секунды. Нажал кнопку…

Внезапный оглушительный взрыв снес дверь и стену квартиры, разорвал продавца пополам, поднял вверх и разметал по лестнице каскад расчесок и обожженной человеческой плоти.

Весна действительно наступила.

Глава 2

Во время последней великой борьбы за демократию детектив второго класса Коттон Хейз служил на борту берегового миноносца, поэтому его боевой опыт ограничивался происшествиями на море. Честно говоря, он как-то раз принимал участие в бомбардировке побережья маленького тихоокеанского острова, но своими глазами никогда не видел результаты разрушительных торпедных атак своего корабля на японские береговые укрепления. Служи он пехотинцем в Италии, разрушения в холле многоквартирного дома не очень бы удивили его. А так как он спал в чистой постели, ел, как говорится, досыта три раза в день, поэтому то, что он увидел, страшно потрясло его.

Прихожая и лестница были завалены штукатуркой, щепками, обрывками обоев, деревянными балками, кухонной утварью, расческами, осколками разбитой посуды, человеческими останками, волосами и мусором, всюду была кровь. Поднятое взрывом, в воздухе стояло облако пыли от штукатурки, пронизанное лучами полуденного солнца, проникающего через вентиляционное окно. Само окно вдребезги разнесло взрывом: осколки были повсюду на лестничной площадке второго этажа. Стены вокруг почернели и вспучились. Все бутылки из-под молока, стоящие тут же у дверей двух других квартир, были разбиты. К счастью, обольстительница Весна завлекла на улицу всех других жителей второго этажа, поэтому в тот апрельский день от взрыва пострадали только разносчик в коридоре и сами обитатели квартиры 1"А".

Хейз шел вверх по заваленной обломками лестнице следом за кашляющим и задыхающимся от пыли патрульным, прикрывая лицо носовым платком и стараясь не думать о том, что он пробирается через кровавые останки того, кто когда-то был человеком. Он прошел по следу из расчесок к поверженной стене и разрушенной двери квартиры: в тот день шел дождь из расчесок — кровавый дождь. Из кухни все еще валил клубами дым, в воздухе чувствовался запах газа. Хейз даже не предполагал, что ему понадобится противогаз, который еще внизу патрульный сунул ему в руку, но страшная вонь заставила его передумать. Он натянул маску на лицо через голову, проверил вводную трубку, соединенную с коробкой противогаза, и следом за патрульным вошел в кухню, ругаясь и ничего не видя, так как стекла тотчас же запылились. Человек в спецовке спешно делал свою работу на кухне за разбитой плитой, стараясь остановить продолжающуюся утечку газа в квартиру. Взрывом плиту отбросило от стены, разорвало трубы, соединяющие ее с газопроводом, и постоянный приток газа в квартиру угрожал новым взрывом. Человек в спецовке, несомненно, посланный либо департаментом общественных работ, либо газовой и электрической компанией, даже не поднял головы, когда они вошли. Он спешил и работал быстро. Один взрыв уже был, и, черт его возьми, он не хотел второго, по крайней мере, пока он сам находился в помещении. Он знал, что смеси одной части окиси углерода с половиной кислорода или двумя с половиной частями воздуха достаточно для того, чтобы снова от какого-нибудь пламени или искры произошел взрыв. Когда он прибыл на место происшествия, он открыл все окна, даже в спальне, хотя то, что он увидел там на кровати, не было приятным зрелищем. Он затем сразу же приступил к работе над искореженными и изогнутыми газовыми трубами, пытаясь установить утечку газа. Он был благочестивый католик, но, если бы сам Папа Римский вошел в кухню, он и то не перестал бы возиться с трубами. Он даже не кивнул вошедшим.

Сквозь запыленные стекла противогаза Хейз наблюдал за его работой, а затем бросил взгляд на развороченную кухню. Не надо было быть большим специалистом, чтобы определить, что именно здесь произошел взрыв. Это было ясно и без перевернутой плиты и запаха газа. Кухня вся разбита: стекла выбиты, кастрюли и сковородки разметало в разные стороны и изрешетило. К счастью, занавески сгорели мгновенно и не произошло большого пожара. Стол и стулья взрывом швырнуло в комнату рядом с кухней, даже здесь взрывом подняло с места тахту и теперь она торчком стояла у разрушенной стены.

В отличие от других комнат, спальня почти не пострадала. Газовщик открыл окно, и весенний ветер зашевелил занавески, беззаботно играя с ними. Одеяло было снято и лежало у изножья постели, а на чистых белых простынях лежали двое — мужчина и женщина — так, как это бывает весной: на мужчине ничего, кроме трусов, в голубую полоску, на женщине — только трико. Оба были мертвы.

И хотя Хейз не очень-то разбирался в патологии, тела мужчины и женщины на постели, даже при том, что рассматривал он их через грязные стекла противогаза, были яркого, вишнево-красного цвета, и он готов был держать пари, что оба они умерли от острого отравления окисью углерода. Он уже готов был размышлять о том, была ли смерть случайной или преднамеренной, — он был хорошим полицейским и не мог, конечно, исключить также и возможность умышленного убийства. Тем не менее начал целенаправленный поиск записки о самоубийстве.

Ему не пришлось долго ее искать. Она лежала неподалеку, на туалетном столике, напротив кровати, прижатая мужскими наручными часами, чтобы не слетела. Не дотрагиваясь ни до часов, ни до записки, Хейз нагнулся, чтобы прочитать написанное.

Она была отпечатана на машинке. Он механически оглядел комнату и увидел ее на маленьком приставном столике возле кровати. Он снова посмотрел на записку.

"Боже, прости нас за содеянное. Мы так любим друг друга. Но весь мир против нас. У нас нет другого выхода. Только так мы можем положить конец своим страданиям и мучениям других. Пожалуйста, пойми.

Томми и Ирэн".

* * *

Хейз утвердительно кивнул, молча высказывая понимание, а затем отметил про себя: не забыть бы забрать записку и часы, как только будут сделаны фотографии. Он пересек комнату, заполнил бланк, который позднее прикрепит к пишущей машинке с тем, чтобы доставить ее в лабораторию, где парни лейтенанта Сэма Гроссмана должны будут провести свои тесты на сравнение записки и шрифта.

Он снова подошел к кровати. Казалось, мужчине и женщине было немногим более двадцати. Мужчина непроизвольно весь обделался, очевидно, после того, когда впал в глубокую кому и когда газ полностью одолел его. Женщину вырвало в подушку. Он стоял у их кровати, задумавшись над тем, как они себе все это представляли. Или мечтали о красивой, спокойной и тихой смерти? Вроде бы как "заснут" и все? Интересно, что они чувствовали, когда началась головная боль? Они, возможно, впали в забытье и не могли сдвинуться с этой кровати, даже если потом и передумали умирать вместе. А когда их тела стало сводить судорогой, прежде чем они впали в оцепенение и не могли уже контролировать ни рвоту, ни другие физические отправления? Он смотрел на тела этих двух людей, Томми и Ирэн, каждому из которых было не больше двадцати, качал головой и думал: "Глупцы, что вы надеялись найти? Откуда вы взяли, что мучительная смерть лучше мучительной жизни? Что заставило вас искать выход в мучительной смерти?"

Он отвернулся от кровати. На полу валялись две пустые бутылки из-под виски. Из одной спиртное пролилось на коврик, брошенный у кровати со стороны женщины. Он не знал, напились ли они до бесчувственного состояния, после того как открыли газовый кран, но так часто поступали те, кто травился газом. Он знал, некоторые люди считают, что самоубийство требует большого мужества, но сам полагал, что это проявление чрезвычайной трусости. Пустые бутылки из-под виски служили подтверждением его мыслей. Он заготовил бирки к каждой из них, но не прикрепил, отложил до тех пор, пока не будут сделаны фотографии.

Одежда женщины лежала на стуле с высокой спинкой, стоявшего рядом с кроватью. Блузка висела на спинке стула, а на ней аккуратно был сложен бюстгальтер. Ее юбка, пояс с резинками, нейлоновые чулки, кожаный пояс были сложены на сиденье. Пара черных кожаных лодочек аккуратно поставлена около стула.

Одежда мужчины была брошена на мягком кресле в другом конце комнаты: брюки, рубашка, нижняя рубашка, галстук, носки и пояс. Сбоку от кресла стояли его ботинки. Хейз сделал пометку: напомнить техническим службам собрать одежду в пластиковые мешки и отвезти в лабораторию. Он также заметил бумажник мужчины, булавку для галстука и мелочь на туалетном столике рядом с сережками и ожерельем из искусственного жемчуга.

К тому времени как он закончил осмотр квартиры, течь была устранена и прибыли работники лаборатории, фотографы из полиции, врач. Ему оставалось только спуститься вниз и переговорить с патрульным полицейским, который первым сообщил в участок о взрыве. Он был молод, неопытен и страшно испуган. Но сумел взять себя в руки и даже разыскал в холле, в груде камней, замызганный, обуглившийся бумажник и передал его Хейзу, будто желая как можно быстрее избавиться от него. Уж лучше бы он его и не находил. По этому бумажнику Хейз определил личность человека, останки которого разметало по стенам и лестнице.

Позже, в тот же самый день, после разговора в лаборатории, он навестил жену разносчика. Она сказала: "Почему именно Хэрри?"

Он объяснил, что по предварительному заключению работников лаборатории, ее муж, вероятно, подошел к двери квартиры 1"А", нажал кнопку звонка, и электрический разряд явился причиной взрыва.

— Почему это обязательно должен был быть Хэрри? — не сдавалась жена торговца.

Хейз пытался объяснить ей, что такое иногда случается, что никто в этом не виноват, что ее муж просто делал свою работу и не имел представления о том, что в квартире за этой злосчастной дверью было полно газа. Но женщина все смотрела на него остановившимся взглядом и беспомощно повторяла:

— Почему именно Хэрри?

Он вернулся в отделение с щемящей болью в сердце. У него едва хватило сил поздороваться с Кареллой, который сидел за своим столом и печатал на машинке рапорт. В тот вечер они оба ушли из отделения в восемь пятнадцать, на два с половиной часа позже официального окончания смены. Настроение Кареллы было отвратительным: он съел холодный ужин, несправедливо рявкнул на жену, даже не пошел взглянуть на спящих близнецов, тут же улегся спать и всю ночь беспокойно ворочался на кровати. Хейз навестил Кристин Максвелл, с которой давно уже был знаком, и предложил пойти вместе в кино. Он следил за экраном со все возрастающим раздражением, потому что в этом, казалось, явном случае самоубийства что-то было не так, но он никак не мог понять, что именно.

Глава 3

Мертвецы не потеют.

В марте было очень тепло, и пот слегка покрыл лица Кареллы и Хейза, выступил на губе мужчины, стоявшего рядом с ними, проявился грязным пятном под мышкой служащего, который мрачно оглядел всех троих, затем выдвинул ящик.

Он почти бесшумно выкатился на роликах. На холодной плите, нагая и неподвижная, лежала девушка по имени Ирэн. Когда ее нашли, она была в трусиках, но их немедленно переправили в лабораторию, и теперь она была голая, холодная, безучастная к тому, как служащий и трое других мужчин разглядывали ее. Через некоторое время тело переправят в другое отделение больницы, где будет произведено вскрытие. А пока оно было нетронутым, но… безжизненным.

— Это она? — спросил Карелла.

Человек, стоявший между двумя детективами, утвердительно кивнул. Это был блондин, высокий и худой, с светло-голубыми глазами. На нем был серый габардиновый костюм, белая, застегнутая на все пуговицы рубашка, галстук в полоску. Он не проронил ни слова. Он просто коротко кивнул, будто и это было излишним.

— Это ваша жена, сэр? — настаивал Карелла.

Мужчина снова кивнул.

— Не могли бы вы назвать ее имя полностью, сэр?

— Ирэн, — отозвался, наконец, мужчина.

— А какое у нее второе имя?

— Это и есть второе.

— Что вы имеете в виду?

— Ее зовут Маргарет Ирэн Тейер, — он помедлил, — ей не нравилось имя Маргарет, и она пользовалась вторым.

— Вы хотите сказать, что она сама себя звала Ирэн?

— Да.

— А где вы живете, мистер Тейер?

— Проспект Бейли, 1134.

— Вы жили вместе по этому адресу?

— Да.

Карелла и Хейз переглянулись. Запахло убийством. У каждого, живущего на этой земле, есть своя тайна, которую он, как потайной шкафчик, старается скрыть, тем более, если это убийство. Женщина, по имени Маргарет Ирэн Тейер, была найдена полуголой на кровати с полуголым мужчиной. Человек, который опознал ее, Майкл Тейер, был ее мужем; один из этих тайных шкафчиков приоткрылся и все заглянули внутрь. Карелла откашлялся:

— Вы были… разведены… или?..

— Нет.

— Понятно, — Карелла сделал паузу, затем продолжал. — Видите ли, мистер Тейер, ваша… ваша жена была найдена с мужчиной.

— Я знаю. Я видел фотографии в газете. Поэтому я и позвонил в полицию. Я хочу сказать, что, когда я увидел фотографию Ирэн, я подумал, что здесь какая-то ошибка. Потому что я считал… видите ли, она сказала мне, что собирается провести ночь у матери. Я позвонил ей, и она ответила, что Ирэн ее не навещала. И тогда я подумал… Я далее не знаю, что… Я просто позвонил в полицию и попросил… попросил разрешения посмотреть… на тело девушки, которую нашли.

— И это действительно ваша жена, мистер Тейер? У вас нет сомнений?

— Это… это моя жена, — подтвердил Тейер.

— Вы сказали, что увидели фотографии вашей жены и мужчины в газете.

— Да.

— Вы узнали и мужчину?

— Нет, — он помолчал. — Он… он тоже здесь?

— Да, сэр.

— Я хочу посмотреть на него.

— Если вы его не узнали, это необязательно делать.

— Я хочу увидеть его, — настаивал Тейер.

Карелла пожал плечами и подозвал служащего. Они последовали за ним через длинную комнату с высоким потолком. Их шаги гулко раздавались на покрытом кафелем полу. Служащий заглянул в лежащий на посудном шкафу отпечатанный на машинке список, прошел по проходу, нагнулся и выдвинул второй ящик. Тейер пристально вглядывался в лицо человека, которого нашли с его женой.

— Он мертв, — произнес он, ни к кому не обращаясь.

— Да, — подтвердил Карелла.

Тейер кивнул и проронил:

— Мне хочется смотреть на него. Странно, не правда ли? Мне хочется понять, что в нем было такого особенного.

— Вы все еще его не узнаете? — спросил Хейз.

— Нет. Кто он?

— Мы не знаем. В его бумажнике не было никакого удостоверения, даже водительских прав. Но одно из имен в предсмертной записке было Томми. Ваша жена когда-нибудь говорила о ком-либо, по имени Томми?

— Нет.

— И вы никогда его раньше не видели?

— Никогда, — Тейер помолчал и сказал: — Я не совсем понимаю. Квартира… в которой вы нашли их. Разве вы не спрашивали хозяйку? Она что, не знает его имени?

— Она, конечно, могла бы знать. Но это была не его квартира.

— Что вы имеете в виду?

— Хозяйка дома сообщила нам, что ее снял человек, по имени Фред Хеслер.

— Возможно, он снял ее под другим именем, — предположил Тейер.

Карелла отрицательно покачал головой.

— Нет. Мы приводили ее сюда, и она сказала, что это не Фред Хеслер.

Он подал знак служащему, и тот задвинул ящик на место.

— Мы сейчас пытаемся найти Хеслера, но пока безуспешно. — Карелла вытер пот со лба и продолжал: — Мистер Тейер, если вы не возражаете, нам бы хотелось выбраться отсюда. Придется задать вам еще несколько вопросов, но мы бы предпочли сделать это за чашкой кофе, если вас это устроит.

— Да, конечно, — согласился Тейер.

— Я вам больше не нужен? — поинтересовался служащий морга.

— Нет. Большое спасибо, Чарли.

— Не стоит, — отозвался Чарли и вновь занялся чтением журнала "Плейбой".

* * *

Они нашли столовую в трех кварталах от больницы, заняли место у окна и стали наблюдать за проходящими по улице девушками в легких весенних ситцевых платьях. Карелла и Тейер заказали кофе. Хейз был любителем чая. Они сидели, пили маленькими глотками из горячих кружек, прислушиваясь к шуршанию вентиляторов под потолком. Стояла весна. Мимо их окна проходили хорошенькие девушки и не хотелось говорить о предательстве и неожиданной смерти. Но была и смерть, и щекотливая ситуация, и измена; возникало множество вопросов, которые ждали ответа.

— Вы сказали, что ваша жена собиралась провести ночь у матери, не так ли, мистер Тейер?

— Совершенно верно.

— Как зовут ее мать?

— Мэри Томлинсон. Девичья фамилия моей жены была Томлинсон.

— Где живет ваша теща?

— На Санд Спит.

— И ваша жена часто ее навещала?

— Да.

— Как часто, мистер Тейер?

— По крайней мере, раз в две недели. Иногда чаще.

— Одна, мистер Тейер?

— Что вы имеете в виду?

— Одна? То есть без вас.

— Да, мы с тещей не очень-то ладили.

— И вы ее не навещали. Я правильно вас понял?

— Правильно.

— Но сегодня утром вы ей позвонили, когда увидели фотографию Ирэн в газете?

— Да, позвонил.

— Значит, вы с ней все-таки разговариваете?

— Разговариваю, но мы недолюбливаем друг друга. Я сказал Ирэн, что, если она хочет видеться с матерью, ей придется это делать без меня. Только и всего.

— Она так и поступала, — уточнил Хейз, — в среднем раз в две недели. Иногда чаще.

— Да.

— А вчера она вам сказала, что собирается к матери и переночует у нее?

— Да.

— И она часто у нее оставалась ночевать?

— Да. Видите ли, ее мать вдова. И Ирэн чувствовала, что она одинока, и поэтому она проводила… — Тейер замялся, сделал глоток кофе, поставил чашку на место, затем снова взглянул на полицейских. — Ну а теперь я не уверен. Я действительно не знаю.

— О чем именно, мистер Тейер?

— Видите ли, я предполагал, что женщина действительно одинока, и даже если она мне не по душе, я не считал себя вправе не разрешать ее дочери видеться с ней. Я имею в виду Ирэн. Но теперь… после… после того, что случилось, я не знаю, я не уверен, что Ирэн проводила все это время со своей матерью. Или… — Тейер затряс головой, схватил чашку с кофе и залпом выпил горячий напиток.

— Или она все это время была с Томми, — помог ему Карелла.

Тейер кивнул.

— Когда она вчера ушла из дома, мистер Тейер? — спросил Хейз.

— Не знаю. Я ушел на работу в восемь. Она была дома.

— Чем вы занимаетесь?

— Я пишу стихи на поздравительных открытках.

— У вас свое дело или вы работаете на какую-либо компанию?

— Свое дело.

— Но вы сказали, что вчера ушли из дома на работу. Значит, вы не работаете дома?

— Нет. У меня небольшой офис в центре.

— Где именно?

— В здании Пассажа. Небольшая комната; письменный стол, пишущая машинка, конторка с папками для бумаг, несколько стульев — все самое необходимое.

— И вы каждое утро, в восемь, отправляетесь туда? — поинтересовался Хейз.

— Да, кроме субботы и воскресенья. В эти дни я обычно не работаю.

— Но с понедельника по пятницу вы всегда приходите на работу в восемь утра. Я правильно вас понял?

— Нет. В восемь я выхожу из дома. По дороге на работу я захожу позавтракать и только потом отправляюсь в офис.

— Так когда же вы туда приходите?

— Около девяти.

— А когда уходите?

— Часа в четыре.

— И сразу идете домой? — вмешался Карелла.

— Нет, я обычно захожу за другом и мы идем выпить рюмочку-другую. Он пишет песни, его офис рядом с моим. В этом здании много музыкантов.

— Его имя?

— Говард Левин.

— Вы и вчера с ним встречались?

— Да.

— В четыре?

— Приблизительно в это время. Что-то ближе к четырем тридцати.

— Разрешите мне подытожить, мистер Тейер? — попросил Хейз. — Итак, вчера вы вышли из дома в восемь утра, позавтракали…

— Где это было, кстати? — полюбопытствовал Карелла.

— Я посещаю ресторан в двух кварталах от дома.

— Итак, позавтракали в ресторане, прибыли к себе в офис в девять часов. Жена ваша была дома, когда вы уходили, но вы знали, что она собирается к матери на Санд Спит, по крайней мере, так она вам сказала.

— Совершенно верно.

— В течение дня вы с женой разговаривали?

— Нет.

— У вас в офисе нет телефона?

— Есть, конечно. — Тейер нахмурился. Какая-то мысль, казалось, не давала ему покоя.

Он не сразу уяснил, какая именно, и сидел, нахмурившись, сжав зубы.

— Но ни вы ей, ни она вам не звонила.

— Нет, — повторил Тейер с обидой в голосе. — Я знал, что она собирается к матери. С какой стати мне было ей звонить?

— В каком часу вы обедали, мистер Тейер? — задал вопрос Карелла.

— В час. Думаю, приблизительно в это время. А в чем, собственно, дело?

— О чем вы, мистер Тейер?

— Да, просто так.

— А где вы обедали?

— В итальянском ресторане, рядом с работой.

— В каком?

— Послушайте!.. — начал было Тейер.

— Я вас слушаю…

— В чем, собственно, дело?

— Мистер Тейер, — Хейз был бесстрастен. — Ваша жена встречалась с другим человеком, похоже, что они вместе кончили жизнь самоубийством. Не ведь многое не всегда оказывается таким, каким выглядит на первый взгляд.

— Понятно.

— Поэтому мы и хотим удостовериться…

— Понятно, — снова повторил Тейер. — Вы полагаете, что я имею какое-то отношение к этому. Ведь так?

— Не обязательно, — объяснил Карелла. — Мы просто пытаемся выяснить, как и где вы провели вчерашний день.

— Ясно.

За столом наступило молчание.

— И все-таки, где вы обедали, мистер Тейер?

— Я что, арестован? — не выдержал Тейер.

— Ну что вы.

— У меня такое чувство, что вы расставляете мне ловушки. У меня нет больше желания отвечать на ваши вопросы.

— Почему же?

— Потому что я ко всему этому не имею ни малейшего отношения. А вы пытаетесь представить дело так, будто… будто. Черт возьми, что я, по-вашему, должен чувствовать? — его голос сорвался до крика. — Я вижу фотографию жены в газете, читаю, что она мертва и что… что она была, была. Вы, мерзавцы. Что я, по-вашему, должен чувствовать?

Он поставил на стол чашку, прикрыл лицо рукой, так чтобы не было видно слез, сидел тихий и молчаливый.

— Мистер Тейер, — Карелла заговорил с ним очень мягко. — Порядок расследования каждого случая самоубийства точно такой же, как и убийства. Мы опрашиваем людей, пишем отчеты для департамента…

— Да пошли вы к черту со своим департаментом, — возмутился Тейер, но продолжал сидеть, прикрыв глаза рукой. — У меня умерла жена.

— Да, сэр, мы понимаем.

— Тогда оставьте меня в покое. Вы ведь сказали, что мы пойдем выпить чашку кофе, а… это допрос с пристрастием.

— Нет, сэр, вы ошибаетесь.

— Тогда, что же это, черт побери? — не выдержал Тейер. Рука внезапно опустилась, глаза засверкали. — Она мертва! — закричал он. — Она была найдена в постели с другим. Чего же вы, черт возьми, хотите от меня?

— Мы хотим знать, где вы были весь вчерашний день. Только и всего, — пояснил Хейз.

— Обедал в ресторане под названием "Нино", в двух кварталах от работы, вернулся на службу часа в два, два тридцать. Работал до…

— Обедали одни?

— Нет, со мной был Говард.

— Ну а дальше что?

— Работал до четырех тридцати. Затем ко мне зашел Говард, сказал, что закончил работу и спросил, не пойти ли нам выпить. Я согласился. И мы зашли в бар на углу, под названием "Динтл". Я выпил два Роб Роя, а потом мы с Говардом прошлись пешком до метро. И я отправился прямо домой.

— Когда это было?

— Что-то около пяти тридцати.

— А потом что вы делали?

— Прочитал газеты, посмотрел новости по телевизору, потом сделал себе ужин из яичницы с ветчиной, надел пижаму, немного почитал и заснул. Сегодня утром я проснулся в семь тридцать. Ушел из дома, как всегда, в восемь. Купил газету по дороге в ресторан, за завтраком раскрыл ее и увидел фотографию Ирэн. Сразу же из ресторана позвонил ее матери, затем в полицию. — Тейер, помолчав, добавил с сарказмом: — А там были так любезны, что познакомили меня с вами, джентльмены.

— Все в порядке, мистер Тейер, — объявил Хейз.

— И больше вам от меня ничего не нужно?

— Нет. Простите, что мы вас расстроили, но у вас возникли вопросы, кое-что надо было выяснить.

— Я могу идти.

— Безусловно, сэр.

— Спасибо, — помолчав, Тейер спросил: — Могу я просить вас об одном одолжении?

— Что именно, сэр?

— Когда выяснится, кто этот человек… Томми. Ну, с которым ее нашли в постели, дайте мне знать.

— Пожалуйста, если хотите.

— Да, очень хочу.

— Хорошо. Мы вам тогда позвоним.

Они смотрели ему вслед, когда он, понурив голову, выходил из столовой, высокий, худой и сутулый.

— Что за черт, — проронил наконец Хейз. — Но мы обязаны задавать вопросы.

— Ничего не поделаешь, — подтвердил Карелла.

— И все-таки надо признать, Стив, неправдоподобно, что он уж совсем ничего не знал.

— Что ты хочешь сказать?

— Бог ты мой, его жена чуть ли не каждую неделю уходит к матери, проводит у нее ночь, а он даже не позвонит, чтобы проверить, так ли это. Никогда этому не поверю.

— Это потому, что ты не женат, — просто пояснил Карелла.

— Ну да!

— Я не прошу Тедди давать мне письменный отчет о том, где она бывает. Тут уж либо ты доверяешь кому-то, либо нет.

— А ты считаешь, что он ей доверял?

— Мне кажется, что да.

— Не стоила она его доверия, — не согласился Хейз.

— Есть такие чудеса на свете, что тебе и не снились, мой друг Гораций, — перефразировал Гамлета Карелла.

— Какие именно? — не понял Хейз.

— Любовь, например, — пояснил Карелла.

— Есть, конечно. И ты не можешь не согласиться, что в данном деле она — всему причина.

— Я этого не знаю.

— Ну если, конечно, это только не убийство.

— Не знаю. Не знаю, что принять, а что отвергнуть. Знаю только, что чувствую себя омерзительно, когда приходится вот так разговаривать с парнем, который сражен горем, а я не вполне уверен, что…

— Если только он и в самом деле сражен горем, — перебил Хейз. — И если только не он сам включил этот газ.

— Мы этого не знаем, — не согласился Карелла. — У нас нет улик.

— Вот поэтому-то мы и должны задавать вопросы.

— Несомненно. А иногда и отвечать на них, — он замолчал, затем вдруг лицо его помрачнело. — Я вчера ответил на вопрос девушки на карнизе, Коттон. Маленькой, испуганной, ошарашенной. Она искала ответ на свой самый большой вопрос, и я дал ей его. Я сказал ей: прыгай.

— Ну, ради бога…

— Это я велел ей прыгнуть, Коттон.

— Она бы все равно это сделал, что бы ты ей ни сказал. Девушка, которая выходит на карниз двенадцатого этажа…

— Ты был здесь в прошлом апреле, Коттон? Ты помнишь парня по прозвищу Глухой. Все эти комбинации и перетурбации, помнишь? Закон вероятности. Вспоминаешь?

— Ну и что из того?

— Я думаю о том, что могло бы случиться, если бы сказал я ей что-то другое. Предположим, вместо того, чтобы сказать: валяй, прыгай, — я бы посмотрел на нее и сказал: "Ты самая прекрасная девушка в мире и я люблю тебя. Пожалуйста, вернись в комнату!" — И ты думаешь, она бы прыгнула?

— Если она этого хотела, ничего не имело значения…

— А я все думаю о том, что было бы, если бы не я, а кто-нибудь другой, ты, например. Пит, Берт или Мейер, любой из вас, был у этого окна? Может быть, твой голос ей понравился бы больше моего? Может быть, Питер смог бы уговорить ее уйти с карниза. Может быть…

— Стив! Стив, какого черта ты в этом копаешься?

— Право, не знаю. Просто мне не доставило никакого удовольствия допрашивать Майкла Тейера.

— Мне тоже.

— Все это очень смахивает на самоубийство, Коттон.

— Знаю.

— Конечно, полностью ни в чем нельзя быть уверенным. Поэтому и приходится быть грубым, обманывать и притворяться.

— Валяй, копайся дальше, — Хейз произнес это резко и чуть было не добавил: "Почему бы тебе не возвратиться на участок и не написать заявление об отставке?" Но, взглянув через стол на Кареллу и увидев его встревоженный взгляд, вспомнил, что случилось все это только вчера, когда он сердито велел девушке прыгнуть. Он вовремя сдержал готовые слететь с языка слова об отставке. Вместо этого с усилием заставил себя улыбнуться и произнести:

— Я знаю, что мы сделаем. Ограбим банк, уедем в Южную Америку и будем жить, как миллионеры. Идет? Тогда нам не придется переживать о том, как задавать вопросы и отвечать на них. Ну как?

— Спрошу Тедди, — отозвался Карелла и вымученно улыбнулся.

— Обдумай это, — предложил Хейз. — А я тем временем свяжусь с бригадой.

Он вышел из-за стола и направился в дальний конец столовой к телефонной будке. Вернувшись, он сказал:

— Хорошие новости.

— Какие? — поинтересовался Карелла.

— Объявился Фред. Хеслер.

Глава 4

Фред Хеслер испытывал невероятный восторг. Это был полный человечек, в клетчатом пиджаке и ярко-синей спортивной рубашке. Глаза, тоже синие и яркие, возбужденно блестели, когда он дрыгал ногами от удовольствия, оглядывая комнату.

— Я впервые в жизни в полицейском участке, — объяснил он. — Бог ты мой! Какой колорит! Какая атмосфера!

Колорит и атмосферу в этот момент составлял человек с ножевой раной на левой руке, из которой хлестала кровь и которую детектив Мейер терпеливо пытался остановить, в то время как другой детектив, Берт Клинг, вызывал по телефону "Скорую". Помимо этого колорит и атмосферу определял шестидесятилетний старик, который, вцепившись в проволочную сеть клетки небольшого изолированного помещения, находящегося в комнате, орал:

— Убью мерзавца! Дайте мне добраться до него! — и плевался в каждого, кто ближе подходил к его маленькой тюрьме. Колоритна была также и толстая женщина в домашнем цветастом платье, которая жаловалась инспектору Хэлу Уиллису на шум, потому что за стеной ее квартиры на первом этаже постоянно играют в бейсбол. Атмосфера включала также неумолкающий перезвон нескольких телефонных аппаратов, стук пишущих машинок и особый застарелый запах полицейского участка, тот утонченный аромат, состоящий на семь десятых из человеческого пота, на одну десятую — из запаха кипящего кофе, еще на одну десятую — из мочи от старика за решеткой и на одну десятую — из дешевых духов толстухи в домашнем пестром платье.

Карелла и Хейз вошли в эту атмосферу и колорит по обитым железом ступеням лестницы, ведущей из коридора первого этажа старого здания, миновав комнату для допросов, туалет и канцелярию. Распахнув дверь в железной перегородке, они тут же заметили Энди Паркера, разговаривающего с толстячком, сидевшим на стуле с высокой спинкой, и, решив, что это и есть Фред Хеслер, направились прямо к нему.

— Здесь такая вонь, — сразу же заметил Карелла. — Неужели нельзя открыть окно?

— Окна открыты, — откликнулся Мейер. Руки его были в крови.

Он обернулся к Клингу и спросил:

— Они едут?

— Да, — ответил Клинг. — Почему патрульный не занялся этим? У него прямо на участке должна была быть санитарная машина. Черт возьми, он думает, что у нас здесь "Скорая медицинская помощь"!

— Не говори мне о патрульных, — не выдержал Мейер. — Я никогда в жизни их не пойму.

— Привести сюда этого парня с располосованной рукой, — пояснил Клинг Карелле. — Нужно доложить об этом капитану. У нас и без этой кровищи на полу забот хватает.

— А что случилось? — заинтересовался Карелла.

— Этот старый хрыч в клетке пырнул его ножом, — объяснил Мейер.

— За что?

— В карты играли. Старик говорит, что он блефовал.

— Выпустите меня отсюда! — внезапно заорал старик в клетке. — Я убью этого ублюдка!

— Вы должны запретить им гонять мяч клюшками под моими окнами, — настаивала толстуха.

— Вы абсолютно правы, — успокаивал ее Уиллис. — Я прямо сейчас пошлю к вам участкового. Он заставит их уйти на спортивную площадку.

— Но у нас нет спортивной площадки, — уточнила она.

— Ну, тогда он пошлет их в парк. Не волнуйтесь, мы что-нибудь сделаем.

— Но вы и в прошлый раз обещали то же самое, а они до сих пор играют в бейсбол под моими окнами и сквернословят.

— Куда же к дьяволу провалилась "Скорая помощь"? — взорвался Мейер.

— Сказали, что сейчас прибудет, — откликнулся Клинг.

— Ну, пожалуйста, Коттон, включи вентилятор! — взмолился Карелла.

— Воняет, как в китайском борделе, — подтвердил Паркер. — Старик обмочился, когда Дженеро схватил его за шиворот. Ему хоть и шестьдесят, но руку парню он здорово отделал.

— Хотелось бы знать, кто будет его допрашивать, — полюбопытствовал Хейз. — В клетке воняет, как в зоопарке.

— Дженеро приволок его сюда, — вмешался Паркер, — ему и допрашивать. — И сам от души рассмеялся над своим диким предложением.

Неожиданно он сказал:

— Познакомьтесь. Это — Фред Хеслер. А это детективы Карелла и Хейз. Они занимаются делом о самоубийстве.

— Здравствуйте, — Хеслер немедленно вскочил и схватил Кареллу за руку.

— Это изумительно. Совершенно и-зу-ми-тель-но!

— Куда как изумительно, — не выдержал Паркер. — Я отчаливаю из этого сумасшедшего дома. Если начальство спросит — я в кондитерской на Калвер-стрит.

— И что ты там будешь делать?

— Есть взбитые сливки.

— Может быть, все-таки дождешься "Скорой", — попросил Клинг. — У нас здесь дел по горло.

— В этой комнате и так больше полицейских, чем в академии, — возразил Паркер и вышел. Толстуха вышла следом, бормоча себе под нос что-то вроде: "Грязная полиция в этом вшивом городе". Явился патрульный, чтобы отвести старика на первый этаж в камеру предварительного заключения. Старик набросился на него, едва они отперли дверь клетки, и патрульный мгновенно успокоил его, сбив с ног дубинкой, и потащил осевшее, безвольное тело из дежурки. Минут пять спустя появилась "Скорая". Человек с исполосованной рукой сказал санитарам, что он сам может спуститься по лестнице в машину, но они заставили его лечь на носилки и унесли. Мейер вымыл руки под умывальником в углу комнаты и устало сел за свой стол. Клинг налил себе чашку кофе. Карелла снял кобуру, положил в верхний ящик своего письменного стола и сел рядом с Фредом Хеслером. Хейз расположился на краешке стола.

— И так у вас тут всегда? — поинтересовался Хеслер. Глаза его блестели.

— Не совсем, — усмехнулся Карелла.

— Да ну. Вот здорово!

Вместо ответа Карелла промычал что-то и спросил:

— Где вы были все это время, мистер Хеслер?

— Меня не было в городе. Я и не подозревал, что вы, ребята, меня разыскиваете. Когда я сегодня утром вернулся в квартиру… Бог ты мой! Ну и дела!.. Квартирная хозяйка сказала мне, чтобы я к вам зашел. Вот я и здесь!

— Вы знаете, что произошло в вашей квартире, пока вы отсутствовали? — поинтересовался Хейз.

— Знаю только, что произошел взрыв.

— А вы знаете, кто был у вас, когда это произошло?

— Парня знаю, а девчонку нет.

— Что за парень?

— Томми Барлоу.

— Это его полное имя? — Хейз переспросил и начал записывать.

— Да, Томас Барлоу.

— А его адрес?

— Он живет с братом. Где-то в Риверхеде. Я не знаю точно.

— А на какой улице?

— Не имею представления. Никогда у него не был.

— Откуда вы его знаете, мистер Хеслер?

— Мы вместе работаем.

— Где именно?

— В фотоателье "Одинокая звезда".

— Оно в этом городе?

— Да, это в Северной части, квартал четыреста семнадцать, дом четыреста семь, — Хеслер сделал паузу, затем продолжал. — Может быть, вас смущает название "Одинокая звезда"? Парень из Техаса открыл это предприятие.

— Понятно. И как давно вы там работаете, мистер Хеслер?

— Шесть лет.

— И все это время вы знали Томаса Барлоу?

— Нет, сэр. Томми работал здесь не больше двух лет.

— И вы были хорошими друзьями?

— Очень хорошими.

— Он женат?

— Нет же. Я вам уже говорил, что он живет с братом. Он у него калека. Я его как-то раз встретил. Ходит с палкой.

— Вы знаете его имя?

— Вроде бы, подождите минутку… Энди? Или нет… Минуточку! Анжело? Что-то в этом роде. Или… Амос! Да, Амос. Амос Барлоу! Точно.

— Ну хорошо, мистер Хеслер. Так что же, все-таки, Томми Барлоу делал в вашей квартире?

Хеслер двусмысленно усмехнулся.

— Ну а что он, по-вашему, мог там делать?

— Я хотел сказать…

— Его нашли с голой девицей. Что же он еще мог делать?

— Я хотел спросить, как он там оказался, мистер Хеслер?

— Ах, это. Он попросил у меня ключ. Он знал, что я уезжаю, и попросил разрешения воспользоваться квартирой. Ну я и дал ему ключ. А почему бы и нет? Что в этом плохого?

— Вы знали, что он встречается с замужней женщиной?

— Нет.

— А вы вообще-то знали, что он собирается встретиться там с женщиной?

— Догадывался.

— Он вам что-нибудь говорил?

— Нет. Но для чего же еще ему мог понадобиться ключ?

— И вы говорите, что были хорошими друзьями?

— Конечно. Вместе не раз в крикет играли. Он мне помогал с фильмами.

— С фильмами?

— Да, я помешан на кинофильмах. Видите ли, там, где я работаю, не проявляют кинопленки. Это делает "Кодак" и другие фирмы. А у нас проявляют и печатают только обыкновенные фотопленки: черно-белые и цветные, но не кинопленки. А у меня это хобби — снимать фильмы. Я всегда снимаю картины, печатаю, делаю монтаж. И Томми мне обычно помогал в этом. У меня японская камера…

— Чем он вам конкретно помогал? Снимать фильмы или обрабатывать пленку?

— Все. И к тому же играл в моих фильмах. У меня есть пленка, почти триста футов длиной, где снят Томми. Можете посмотреть кое-что из моих работ. У меня не так уж плохо получается. Вот почему все здесь так ошеломило меня. Какие краски? А вся атмосфера! Просто великолепно! Ве-ли-ко-леп-но! — Хеслер едва перевел дух и внезапно выпалил: — Я хотел спросить, нельзя ли мне как-нибудь прийти и поснимать здесь у вас?

— Очень сомневаюсь, — проронил Карелла.

— Ужасно жаль, — не унимался Хеслер, — только представьте себе кровоточащую руку этого парня в цвете. Бог ты мой!

— Не могли бы мы вновь на минутку вернуться к Томми, мистер Хеслер?

— О, конечно, несомненно. Послушайте, я очень извиняюсь, что отклонился от темы. Но я помешан на кино. У меня прямо-таки зуд какой-то, понимаете?

— Конечно, понимаем, — отозвался Хейз, — но скажите, вам не показалось, что Томми чем-то угнетен, или расстроен, или?..

— Томми? Кто? Томми? — Хеслер расхохотался. — Он же по природе своей был очень жизнерадостный человек: всегда улыбающийся и счастливый.

— Когда он попросил у вас ключ, он не показался вам грустным?

— Да нет же. Я уже сказал вам, он был, как всегда, веселый.

— Да, да. Но когда он попросил у вас ключ…

— Минутку. Он попросил у меня ключ, должно быть, дня три назад. Он знал, что мне нужно уехать из города. Дело в том, что у меня есть старая тетка в провинции, и я надеюсь, что когда-нибудь, когда умрет, она оставит мне свой дом. Она не очень-то хорошо себя чувствует последнее время. А у меня есть еще двоюродный брат, который тоже положил глаз на этот дом. Поэтому я и подумал, что мне стоит наведаться к тетке и придержать ее немного за руку, пока она не оставила все ему. Вот я вчера и поехал. Взял выходной. Сегодня ведь суббота. Верно?

— Верно.

— А вы, ребята, по субботам работаете?

— Пытаемся, мистер Хеслер, — Карелла вновь попросил: — Не могли бы мы на минутку вернуться к Томми?

— Ой, конечно, конечно. Простите, я опять ушел от темы разговора. Видите, тот дом для меня очень важен. Не то чтобы хочу старухе смерти или что-то подобное, но уж очень хочется прибрать к рукам ее дом. Это большой, старый дом, знаете ли, и вокруг сирень…

— Вернемся к Томми, — прервал его Карелла. — Как я понимаю, он был таким, как всегда, когда попросил ключ? Верно? Счастливый, смеющийся?..

— Верно.

— Когда вы видели его в последний раз?

— В четверг на работе.

— Он в пятницу тоже взял выходной?

— Вот этого я не знаю. А почему вы спрашиваете?

— Мы просто хотели бы знать, в каком часу он встретился с девушкой. Он вам ничего не говорил?

— Нет. Вы можете проверить у босса. Спросить, брал ли Томми выходной в пятницу. На вашем месте я бы так и сделал.

— Спасибо, — проронил Карелла.

— А она была замужем, я имею в виду девицу?

— Да.

— Это всегда все осложняет. У меня, знаете, правило, никогда не связываться с замужними женщинами. Я так полагаю, в городе полно одиноких девушек, которые готовы…

— Большое спасибо, мистер Хеслер. Где нам вас найти, если понадобится?

— В квартире, конечно, где же еще?

— И вы там собираетесь жить? — Хейз спросил, не веря своим ушам.

— Конечно. Спальня прекрасно сохранилась. Никогда и не подумаешь, что в ней что-то произошло. И в гостиной не так уж и плохо. Там я храню все свои фильмы. Бог мой, а если бы я держал их в кухне?..

— Ну что ж, еще раз спасибо, мистер Хеслер.

— Не стоит. К вашим услугам в любое время. — Он за руку попрощался с обоими полицейскими, махнул рукой Мейеру, который едва удостоил его кивком головы, и вышел из дежурной комнаты в коридор.

— А чем он, собственно, занимается? — спросил Мейер. — Важничает так, будто баллотируется в мэры.

— А что, мы могли бы пользоваться показаниями и мэра, если нужно, — прокомментировал Клинг.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — поинтересовался Карелла.

— Только одно, — пояснил Хейз, — что, если Томми Барлоу планировал покончить жизнь самоубийством, с какой стати ему пользоваться квартирой друга? Люди обычно стараются не причинять беспокойство своим друзьям, особенно, если готовятся свести счеты с жизнью.

— Верно, — согласился Карелла. — И с каких это пор потенциальные самоубийцы ходят счастливые и радостно смеются? — Он отрицательно покачал головой. — Нет, совсем не похоже, что Томми замышлял свои похороны.

— Да, — подтвердил Хейз. — Похоже, он собирался на вечеринку.

* * *

Было бы очень просто закрыть это проклятое дело, назвав его самоубийством. Ни Карелле, ни Хейзу не очень-то хотелось, как говорится, стегать дохлую лошадь, у них вполне хватало доказательств, что Томми Барлоу и Ирэн Тейер сами покончили счеты с жизнью. Ведь были и предсмертная записка, и газ в таком количестве, что это привело к взрыву. Были вдобавок еще и две пустые бутылки из-под виски, и полуголые тела — все свидетельствовало о том, что всему причиной была любовь, — обреченные любовники, возможно, обнимались до самой последней минуты, пока не потеряли сознание и газ не убил их.

Такое заключение напрашивалось само собой и дело конечно, нужно было квалифицировать как самоубийство.

И все-таки Карелла и Хейз, очень добросовестные и опытные полицейские, не испытывали удовлетворения. Они знали, что у каждого происшествия есть свой особый привкус, не поддающийся ни логике, ни рассуждению Они его чувствовали интуитивно: что-то вроде внутреннего видения, которое появляется, когда ты как бы влезаешь то в шкуру жертвы, то убийцы. Когда это чувство посещает тебя, ты прислушиваешься к нему. Ты можешь обнаружить и бутылки из-под виски на полу, и аккуратно сложенную одежду, и предсмертную записку, отпечатанную на машинке, и квартиру, наполненную газом, — все это свидетельствовало о явном самоубийстве, а твоя интуиция говорит тебе, что это не так. Ведь это так просто.

Также просто было и эксперту-токсикологу Главного полицейского управления прийти к своему заключению. Милт Андерсен, доктор фармакологии, никогда не был ленивым или недобросовестным работником. Надо отдать ему должное, это был человек отлично знающий свое дело на практике и в теории, так как более тридцати лет занимался практической токсикологией и был профессором судебной токсикологии в одном из лучших университетов города.

Он прекрасно знал свое дело и делал его точно, аккуратно и быстро. Детективы хотели получить ответы на три вопроса:

1) причина смерти;

2) напились они спиртного или нет, прежде чем отравиться;

3) действительно ли перед смертью имели место половые сношения.

Никто не просил его дать заключение о том, была ли смерть самоубийством, убийством или случайностью. Он сделал только то, о чем его просили. Он осмотрел погибших и дал заключение по трем требующимся вопросам. Но он знал обстоятельства смерти и, когда делал тесты, он помнил о них.

Андерсену было известно, что произошел взрыв газа и что краны газовой плиты в квартире Хеслера были открыты. Он разглядывал ярко-вишневого цвета пробы тел, крови и внутренностей и был готов тут же поставить диагноз: смерть от острого отравления окисью углерода, но ему платили за то, чтобы он добросовестно делал свое дело, и он знал, что самый точный и неоспоримый метод определения окиси углерода в крови был манометрический метод Ван Слайка. А поскольку в его лаборатории были аппараты Ван Слайка, он немедленно занялся исследованием крови обоих пострадавших. Он обнаружил, что в обоих случаях процентное содержание окиси углерода в крови составляло 60 %. А он знал, что уже 31 % может быть фатальным. И он пришел к абсолютно правильному выводу, что и Томми Барлоу, и Ирэн Тейер умерли от острого отравления окисью углерода.

Андерсен знал, что в спальне квартиры были найдены пустые бутылки из-под виски. Он, как и детективы, предположил то же самое, что они напились, прежде чем открыть газ. Детективов интересовали эти вопросы, и Андерсен был доволен, что тела ему были доставлены достаточно быстро. Алкоголь очень не простая отрава. Когда он пробирает тебя, ты чувствуешь себя прекрасно — веселым и счастливым. Но он очень быстро окисляется в организме и полностью выводится из него в течение первых двадцати четырех часов после приема. Андерсен получил оба тела почти сразу лее, как Майкл Тейер опознал труп своей жены, то есть раньше, чем через двадцать четыре часа после смерти. Он понимал, что это уже критический срок, но, если они действительно находились в состоянии опьянения, он был уверен, что еще найдет значительный процент алкоголя в клетках мозга. В токсикологии, где было много спорных вопросов относительно методов и результатов тестирования, самым спорным был, несомненно, вопрос анализа винного спирта. Разброс мнений был очень широк по всем проблемам, но больше всего о том, какая часть или части организма давали самую надежную биологическую информацию о состоянии алкогольного опьянения и больше всего подходили для взятия проб. Андерсен считал, что именно мозг. Он знал, что некоторые токсикологи предпочитают исследовать мускульную ткань, или печень, или срезы почек и селезенки. Но сам он, если представлялась такая возможность, всегда исследовал мозговую ткань. В данном случае он мог провести свои исследования, и первым делом сделал самые простые: попытался выделить и определить наличие быстро разрушающихся ядов в организме путем дистилляции. Он ничего не обнаружил. Тогда на тех же пробах он провел тест на определение количества алкоголя в организме. Существует огромное количество всяких схем и карт, диаграмм и таблиц процентного содержания алкоголя в мозгу человека, в которых указывается, сколько нужно выпить, чтобы человек слегка опьянел, стал качаться, шататься, спотыкаться или свалился оглушенный, ослепленный или мертвецки пьяный. Он обнаружил лишь самые незначительные следы алкоголя в мозгу каждого и понял, что какой бы таблицей он ни пользовался, ни у одного из потерпевших даже близко не было ни опьянения, ни легкого алкогольного отравления. Андерсен предпочитал пользоваться таблицей Гетлера и Тибера, основанной на результатах исследования органов шести тысяч трупов людей, погибших от алкогольного отравления. В ней приведены различные степени опьянения.

Он, очень добросовестный во всем, решил, что на второй вопрос ответит определенно и решительно: нет. Алкогольное опьянение смерти не предшествовало.

Он не думал проводить анализ на следы неразрушающихся ядов. Он уже установил причину смерти — отравление окисью углерода, а извлечение, выделение и определение какого-то еще, к тому же неизвестного, яда из трупов было очень кропотливым делом. Если бы он предполагал наличие даже малейшего количества какого-нибудь еще препарата или намека на его присутствие, он бы, как очень компетентный токсиколог, просмотрел все свои записи и учебники и выбрал бы лучший метод их выявления. Но, к сожалению, не существует систематизированного каталога препаратов по их свойствам. А это означает, что, если в трупе обнаружено наличие какого-то нового препарата, а токсиколог не знает ни его, ни обстоятельств смерти, а результаты вскрытия не дали разгадки, ему придется применить все известные методы тестирования. Попытки установить какой-либо яд в чем-то похожи на захватывающую игру "Лови-хватай". Их множество. Тут и нелетучие органические яды из растений типа олеандров, пролесок, наперстянок, и эфирные масла из таких растений, как мускатный орех, кедр, рута, снотворные алифатического ряда и барбитураты, органические слабительные — крушина и касторовое масло, алкалоиды из опия, морфия, атропин и прочие. Их список мог бы быть продолжен. Андерсен все их знал, но его не просили проводить эти сложные тесты, а сам он не видел в них необходимости. Его просили выяснить три вопроса, и он уже ответил на первые два. Поэтому он сразу же перешел к третьему.

Он никак не мог понять, почему полицейские восемьдесят седьмого участка так хотели знать, имели или нет потерпевшие половые сношения перед смертью. Он даже заподозрил, что какой-то там среди них мерзавец был рогоносцем и тайным некрофилом; как бы там ни было, если уж им так нужна эта информация, ее нетрудно предоставить. Ситуация могла бы быть иной, получи он трупы позднее: сперма погибает так же быстро, как улетучивается алкоголь из организма — через двадцать четыре часа. Он и не ожидал найти живые клетки в вагинальном тракте Ирэн, потому что знал, что после стольких часов они бы все равно не сохранились, но погибшие сперматозоиды надеялся увидеть даже теперь. Он взял пробу, долго изучал ее под очень сильным микроскопом и ничего не обнаружил. Не желая довольствоваться этим результатом (многие причины могли объяснить отсутствие сперматозоидов во влагалище даже сразу же после половых сношений), он обработал мочеиспускательный канал трупа Томми Барлоу физиологическим раствором, взял пробу шприцем и рассмотрел ее под микроскопом, пытаясь найти сперму. Но и там ее не было.

Удовлетворенный, он завершил свою работу, изложил результаты и попросил отпечатать заключение для передачи детективам восемьдесят седьмого участка.

Оно было изложено языком сложных медицинских терминов и точно объясняло, почему Андерсен в полном соответствии с данными вскрытия отвечал на вопросы так, а не иначе. Одолев трудности языка, детективы 87-го полицейского участка пришли к выводу, что рапорт содержал следующие ответы на их вопросы:

1. Газ.

2. Трезвые.

3. Половых сношений не имели.

Ответы заставили их задуматься: что же стало со всем этим пойлом, если никто из них не был пьян? И для чего они разделись, если не для того, чтобы, мягко говоря, "быть вместе" последний раз? До сих пор были все основания предполагать, что они сначала занимались любовью, затем оба частично оделись, а уже потом открыли газ. А если они любовью не занимались, зачем же тогда было раздеваться?

Где-то в глубине души каждый проклинал такое заключение Андерсена.

Глава 5

В крупных женщинах всегда что-то пугает: то ли перемена ролей, то ли разрушение стереотипа. Считается, что женщина должна быть утонченной и хрупкой, мягкой и уютной, немного беззащитной и зависимой; она должна искать утешения и покоя в объятиях сильного, ясноглазого, решительного мужчины.

Те двое, которые позвонили в дверь дома Мэри Томлинсон на Санд Спит, были сильными, ясноглазыми и решительными.

Стив Карелла — ростом шесть футов, с широкими плечами, узкими бедрами, мощными запястьями больших рук — не производил впечатления крупного человека. Его сила обманчиво скрывалась в теле прирожденного атлета, который двигался легко и свободно, отлично владея своей прекрасной мускулатурой. В его лице с выступающими скулами, слегка косящими карими глазами, острым и проницательным взглядом было что-то восточное. Вид его не был устрашающим, но когда вы, открыв дверь, видели его на ступенях своего парадного крыльца, сразу же становилось ясно, что перед вами не страховой агент.

Коттон Хейз весил сто девяносто фунтов, был ростом в шесть футов и два дюйма, его широкой кости тело украшала крепкая мускулатура. Глаза ярко-голубые, прямой несломанный нос, хороший рот с выпирающей нижней губой; над левым виском, в волосах, седая прядь, в том месте, где его полоснули ножом, когда он расследовал дело о краже со взломом. Он был не из тех, с кем спорят, будь то даже игра в шашки.

Оба — большие, сильные, каждый имел при себе заряженный револьвер. Но когда Мэри Томлинсон открыла дверь своего дома, они оба сразу же почувствовали свою неполноценность и заметно съежились на ступенях ее крыльца.

У миссис Томлинсон были пламенно-рыжие волосы, сверкающие зеленые глаза. Уже одних этих глаз и волос было достаточно, чтобы понять: это сильная женщина.

Сочетание крупных размеров с высоким ростом и как бы высеченным из гранита лицом говорило о том, что она не допустит вольностей. В дверях стояла женщина, ростом по меньшей мере пять футов девять дюймов, с огромным бюстом и толстыми руками, крепко упершись ногами в пол, как борец в ожидании атаки. Босая, в гавайском цветастом платье, она подозрительно оглядела детективов, когда те предстали перед ней и необыкновенно робко предъявили свои полицейские значки.

— Входите, — наконец произнесла она. — Я все ждала, когда же вы наконец у меня появитесь.

И то, как она произнесла эти слова, тоже было необычным. Казалось, она не знала, что театральная фраза: "Я все ждала, когда же вы наконец появитесь" бессчетное число раз повторялась еще задолго до ее рождения и, вероятно, будет еще многократно повторяться, пока существуют напыщенные резонеры. Она же изрекла слова так, будто была, по меньшей мере, председателем правления компании "Дженерал моторс", который, созвав совещание, был раздражен тем, что некоторые служащие немного опоздали. Она ждала прихода полиции, и, единственно, что ее беспокоило, какого черта они так долго с этим тянули.

Она решительно шагнула в дом, предоставив Хейзу самому закрыть за собой дверь. Это был типичный для района Санд Спит дом с участком: маленькая прихожая, кухня — слева, гостиная — справа, три спальни и ванная в середине. Миссис Томлинсон обставила свое жилище со вкусом миниатюриста: мебель, картины на стенах, лампы — все было миниатюрным, предназначенным для крошечной женщины.

— Присаживайтесь, — произнесла она, и Хейз с Кареллой разместились в гостиной, в двух маленьких плетеных креслах, в которых было очень тесно и неудобно.

Миссис Томлинсон села напротив, едва поместив свой широкий зад на крошечную кушетку. Она сидела в мужской позе, широко расставив ноги, складки платья свисали между колен, снова твердо упершись в пол ступнями с большими пальцами. Она, не улыбаясь, ждала, глядя на посетителей. Карелла откашлялся.

— Нам бы хотелось задать вам несколько вопросов, миссис Томлинсон, — отважился он наконец.

— Полагаю, вы для этого и пришли, — изрекла она.

— Да, — подтвердил Карелла. — Начать с того…

— Начать с того, — перебила его миссис Томлинсон, — что в доме полным ходом идут приготовления к похоронам дочери, и я надеюсь, что разговор будет кратким и приятным. Ведь кто-то все-таки должен заниматься всем этим.

— Вы сами организуете похороны? — поинтересовался Хейз.

— А кто же еще? — сказала она, презрительно скривив рот. — Уж не тот ли идиот, с которым она жила?

— Вы говорите о своем зяте?

— О зяте, — подтвердила она таким тоном, что Майкл Тейер предстал как человек совершенно беспомощный, никчемный, способный разве что только зашнуровать собственные ботинки. — Так называемый зять. Поэт: "Роза — красная, фиалка — голубая — вот, что я скажу, с рожденьем поздравляя". Мой зять.

Она выразительно тряхнула своей массивной головой.

— Я полагаю, вы его недолюбливаете, — усмехнулся Карелла.

— Наши чувства взаимны. Разве вы с ним не разговаривали?

— Разговаривал.

— Значит, вам это известно. — Она помолчала. — Нет, действительно, если Майкл сказал обо мне что-то доброе, не верьте, он лжет.

— Он сказал, что вы с ним не ладите, миссис Томлинсон.

— Ну, это мягко сказано. Мы просто терпеть друг друга не можем. Он — грубиян.

— Грубиян? — переспросил Хейз. Он изумленно взглянул на миссис Томлинсон. Слово, казалось, не должно было сорваться с ее губ, не вязалось с ее обликом.

— Вечно выпендривается, везде суется. Терпеть не могу мужчин, которые только пользуются женщинами.

— Пользуются? — повторил Хейз все так же изумленно.

— Конечно. С женщинами надо обращаться уважительно, — пояснила она, — мягко и нежно, заботиться о них, — она затрясла головой. — Ему этого не понять. Он — грубый.

Помолчав, она мечтательно добавила:

— Женщины — хрупкие создания.

Хейз и Карелла несколько мгновений, словно онемев, смотрели на нее.

— Он… он был груб с вашей дочерью, миссис Томлинсон?

— Да.

— В чем это выражалось?

— Все время командовал ею. Он по природе властный. Терпеть не могу таких мужчин, — она взглянула на Хейза. — Вы женаты?

— Нет, мэм.

Затем тут же обратилась к Карелле:

— А вы?

— Я женат.

— Вы властный?

— Не думаю.

— Это хорошо. Мне кажется, вы хороший парень. — Она помолчала. — Не то, что Майкл. Вечно всем распоряжается: "Ты уплатила за электричество? Ты ходила за покупками? Ты сделала это? Ты сделала то?" Не удивительно, что…

Опять в комнате наступило молчание.

— Не удивительно, что? — осмелился уточнить Карелла.

— Не удивительно, что Маргарет собиралась его бросить.

— Маргарет?

— Да, моя дочь.

— Ах, да, — вспомнил Карелла. — Вы ведь зовете ее Маргарет?

— Это имя ей дали при рождении.

— Да, но, кажется, в основном люди звали ее Ирэн?

— Мы дали ей имя Маргарет, и мы звали ее Маргарет. А что? Что плохого в этом имени?

— Да нет, что вы, — поспешил объясниться Карелла. — Это очень красивое имя.

— Если оно подходит английской королеве, оно хорошо всем, — не унималась миссис Томлинсон.

— Несомненно, — подтвердил Карелла.

— Конечно, — согласилась миссис Томлинсон и энергично кивнула.

— И она собиралась его бросить? — задал вопрос Хейз.

— Да.

— Вы имеете в виду — развестись?

— Да.

— Откуда вам это известно?

— Она сама мне об этом сказала. Откуда же еще?

У матери и дочери не должно быть секретов друг от друга. Я всегда обо всем говорила с Маргарет. Она поступала точно так же по отношению ко мне.

— Когда она намеревалась уйти от него, миссис Томлинсон?

— В следующем месяце.

— Когда именно?

— Шестнадцатого.

— Почему именно в этот день?

Миссис Томлинсон пожала плечами.

— А чем вам этот день не нравится?

— Да нет. Мне просто интересно, была ли какая-нибудь особая причина выбрать именно шестнадцатое.

— Я никогда не совала свой нос в дела дочери, — произнесла миссис Томлинсон резко, назидательным тоном.

Карелла и Хейз переглянулись.

— И тем не менее вы знаете дату, — не сдавался Хейз.

— Да, потому что она сказала мне, что уйдет от него шестнадцатого.

— Но вы не знаете, почему именно шестнадцатого?

— Нет, — пояснила она и внезапно улыбнулась. — Уж не хотите ли вы тоже нагрубить мне?

Карелла в ответ тоже улыбнулся и ответил галантно:

— Конечно, нет, миссис Томлинсон. Мы просто пытаемся собрать факты.

— Я могу предоставить вам все факты, — произнесла она твердо. — Первый — моя дочь не покончила с собой. В этом вы можете быть уверены.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я знала свою дочь. Она — вся в меня. Любила жизнь. Тот, кто любит жизнь, не может лишить себя жизни. В этом я абсолютно уверена.

— Но видите ли, — начал было Карелла, — все факты указывают на то…

— Факты! Наплевать на них. Моя дочь была энергичной, жизнелюбивой, живой… Такие люди не кончают жизнь самоубийством. Послушайте! Это у нас в крови.

— Что? Энергия? — спросил Хейз.

— Совершенно верно! Энергия! Я должна двигаться весь день. Даже сейчас, когда сижу здесь с вами, мне не по себе. Поверьте мне! Есть такие нервные типы женщин. Я — такая.

— А дочь? Другой тип?

— Точно такая же. Живая! Жизнерадостная! Энергичная! Слушайте, я хочу вам кое-что сказать. Знаете, какая я в постели?

Карелла и Хейз растерянно переглянулись.

— Когда я вечером ложусь спать, я не могу уснуть. Это все из-за бурлящей энергии. И руки и ноги — все ходит ходуном. Я просто не могу заснуть. Каждый раз перед сном я принимаю таблетки. Только тогда я могу расслабиться. Я — как двигатель.

— А ваша дочь тоже была такой?

— Несомненно! Так что зачем было лишать себя жизни? Невероятно. Кроме того, она собиралась бросить этого хама и начать новую жизнь! — она отрицательно покачала головой. — Все это дело дурно пахнет. Я не знаю, кто пустил саз. Но точно скажу, что это не Маргарет.

— А может быть, Барлоу, — предположил Хейз.

— Кто? Томми? Нелепо!

— Почему же?

— Потому что они собирались пожениться. Вот почему! К чему было кому-либо из них открывать газ? Или оставлять в квартире эту глупую записку? "Нет выхода". Чепуха! Они уже нашли выход.

— Позвольте мне, миссис Томлинсон, уточнить один вопрос, — вмешался Карелла. — Вы знали, что ваша дочь встречается с Томми Барлоу?

— Знала, конечно.

— И вы не пытались препятствовать ей?

— Препятствовать? Какого черта? С какой стати?

— Ну… ведь она была замужем, миссис Томлинсон.

— Замужем! За этим занудой! Ну и замужество. Ха! — она возмущенно тряхнула головой. — Она вышла замуж за Майкла, когда ей было восемнадцать. Что знает о любви восемнадцатилетняя девушка?!

— А сколько ей сейчас, миссис Томлинсон?

— Почти двадцать один. Женщина, способная принять самостоятельное решение. — Она коротко кивнула. — И она его приняла — оставить Майкла и выйти замуж за Томми. Все так просто. Так зачем ей было убивать себя?

— Вам известно, миссис Томлинсон, что в день смерти Маргарет сказала мужу, что собирается навестить вас.

— Да.

— И она часто так поступала?

— Да.

— Собственно, вы обеспечивали ей алиби. Верно?

— Алиби?! Я бы не назвала это так.

— А как?

— Я бы выразилась иначе: две чуткие, нежные женщины объединились друг с другом против грубияна.

— Вот вы все называете мистера Тейера грубияном Он хоть раз ударил вашу дочь?

— Только бы посмел! Я бы переломала ему все кости!

— Ну, может быть, угрожал ей?

— Нет, никогда. Он любит командовать — только и всего. Поверьте, я была рада, что она решила уйти от него.

Карелла откашлялся. В присутствии этой огромной женщины, которая сама считала себя маленькой, он чувствовал неловкость. Ему было не по себе от матери, которая поощряла прелюбодейство дочери.

— Мне бы хотелось кое-что уточнить, миссис Томлинсон.

— Что именно?

— Майкл Тейер сказал нам, что позвонил вам после того, как увидел фотографию вашей дочери в газете, и…

— Совершенно верно.

— …и спросил, была ли она у вас?

— Верно.

— Миссис Томлинсон, если вы так одобряли связь вашей дочери с Барлоу и так неприязненно относились к Майклу, почему же вы сказали ему, что ее у вас не было.

— Потому, что это так и было.

— Но вы же знали, что она была с Томми!

— Ну и что из этого?

— Миссис Томлинсон, вы хотели, чтобы Майкл узнал, что происходит?

— Конечно, нет.

— Тогда почему вы сказали ему правду?

— Позвольте! А что мне было делать? Солгать и сказать, что она у меня? А если бы он попросил ее к телефону?

— Ну, могли бы что-нибудь придумать. Сказали бы, например, что она вышла на минуту.

— С какой стати мне лгать этому хаму? Он и так должен был получить то, что заслужил.

— Что вы имеете в виду?

— Развод, конечно. Ведь Маргарет собиралась оставить его.

— А он знал об этом?

— Нет.

— Она еще кому-нибудь говорила о предстоящем разводе?

— Конечно. Она об этом беседовала с адвокатом.

— Кто он?

— Я думаю, это ее дело.

— Вашей дочери нет в живых, — напомнил Карелла.

— Я знаю, — отозвалась миссис Томлинсон.

И тогда, без всякой на то причины, Карелла еще раз повторил:

— Она мертва.

Наступила тишина. Каждый слышал только биение собственного сердца. До самого последнего момента, даже несмотря на то, что они застали миссис Томлинсон в разгар приготовления к похоронам дочери и что разговор все время шел об обстоятельствах ее гибели, Карелла испытывал странное чувство, что и миссис Томлинсон, и Хейз, и он сам не помнили о том, что говорили о человеке, который уже умер. Подсознательно, неопределенно, но постоянно и настойчиво ощущалось ее присутствие и, несмотря на разговор о ней в прошедшем времени, на упоминание о самоубийстве, — все они думали о живой Маргарет Ирэн Тейер, девушке, которая действительно собиралась уйти от мужа через месяц и начать новую жизнь. Так оно и было. И тихо Карелла повторил: "Она мертва". Все в комнате замолчали, и все вдруг стало на свои места.

— Она была моей единственной дочерью, — проронила миссис Томлинсон. Она, грузная женщина с плоскими ступнями, большими руками, блестящими глазами, поблекшими рыжими волосами, сидела на кушетке, которая была для нее слишком мала, и вдруг Карелла понял, что на самом деле, по сути своей, она была крошечной, что мебель, которой она себя окружила, была куплена для маленькой, испуганной женщины, скрывающейся где-то внутри этого огромного тела, женщины, которой и в самом деле нужна была нежность и ласка.

— Мы очень вам сочувствуем, — сказал он, — пожалуйста, поверьте!

— Да. Да. Я знаю. Но вы не можете вернуть ее мне. Верно? Этого вы никак не можете сделать.

— Вы правы, миссис Томлинсон. Не можем.

— Вчера я рассматривала все ее старые фотографии, — продолжала она. — Жаль, что нет у меня фотографии Томми. У меня много фотографий Маргарет, но нет ни одной его.

Она тяжело вздохнула.

— Мне, наверное, много придется принять таблеток сегодня вечером, не засну.

В тишине гостиной маленькие фарфоровые часы, очень тонкой работы, стоящие на красивом инкрустированном приставном столике, начали отбивать время. Не произнося ни слова, Карелла считал удары: один, два, три, четыре. Звуки замерли, опять стало тихо. Хейз заерзал в своем неудобном плетеном кресле.

— Я составила список, — снова заговорила миссис Томлинсон, — записала сотню дел, которые нужно сделать. Майкл — не помощник, знаете ли! Все приходится делать самой. Если бы только Маргарет была жива, она… — произнесла она и запнулась, абсурдность слов, готовых сорваться с губ, поразила даже ее: "Если бы Маргарет была жива и могла помочь на своих собственных похоронах" — вот что она подумала и чуть было не сказала. И в этой маленькой комнате все сразу же остро ощутили присутствие смерти. Миссис Томлинсон всю передернуло. Оцепенев, в гнетущей тишине она вглядывалась в Кареллу и Хейза. Где-то на улице женщина позвала своего ребенка. Молчание затягивалось.

— Вы… вы хотели знать имя адвоката, — внезапно донеслось до них.

— Да.

— Артур Патерсон. Я не знаю его адреса.

— Он живет в этом городе?

— Да, — миссис Томлинсон опять вздрогнула. — Послушайте! Я говорю вам правду. Маргарет действительно намеревалась развестись с ним.

— Я вам верю, миссис Томлинсон, — успокоил Карелла.

Он внезапно поднялся и пересек комнату. Мягко и нежно он взял ее огромную руку, сжал в своих ладонях и добавил: — Мы ценим вашу помощь. Если мы что-то можем сделать для вас, звоните, пожалуйста.

Миссис Томлинсон взглянула в лицо высокого человека, стоящего перед кушеткой, и едва слышно произнесла: "Спасибо".

Глава 6

Артуру Патерсону было лет тридцать пять, и, видимо, совсем недавно он сбрил усы. Ни Карелла, ни Хейз не знали, что он произвел эту с позволения сказать усоэктомию всего лишь два дня назад, но будь они повнимательнее, наверняка бы заметили, что Патерсон то и дело дотрагивается до места над верхней губой. Место это было ничем не примечательно, такое же, как у всех мужчин, но он думал иначе. Ему оно казалось очень большим и очень голым. Ему было не по себе, когда он разговаривал с двумя детективами из полицейского участка о Маргарет Ирэн Тейер. Если он бросал взгляд вниз, на краешек носа, видна была собственная верхняя губа, выпяченная, припухшая, голая. Он чувствовал, что вид у него был очень глупый и что детективы смеются над его наготой. Он опять дотронулся до кожи над верхней губой, затем поспешно отдернул руку.

— Да, — подтвердил он. — Ирэн Тейер приходила ко мне по поводу своего развода.

— Вы когда-нибудь до этого вели ее судебные дела, мистер Патерсон? — поинтересовался Карелла.

— Я составлял завещание. И только.

— Составляли завещание Ирэн Тейер?

— Собственно, им обоим. Обычное дело, знаете ли.

— Какое именно, мистер Патерсон?

— Ну как же. "Я даю распоряжение, чтобы все мои долги и расходы на похороны были уплачены сразу же после моей смерти. Все остальное, принадлежащее мне, дом и часть поместья, личное имущество, где бы оно ни находилось, я отдаю, предназначаю и завещаю своей жене". Что-то в этом роде.

— Значит, в случае смерти Майкла Тейера, Ирэн Тейер унаследовала бы все его состояние?

— Совершенно верно. И наоборот.

— Что вы имеете в виду?

— В случае, если Майкл Тейер переживет свою жену, все, что у нее есть, переходит к нему. Это было предусмотрено завещанием.

— Понятно, — произнес Карелла и задумался. Артур Патерсон дотронулся до своих отсутствующих усов.

— А у нее действительно была какая-то собственность?

— Не знаю. Вряд ли. Похоже, она была озабочена расходами, связанными с разводом.

— Она с вами об этом говорила?

— Да. — Патерсон пожал плечами. — Понимаете, я попал в щекотливое положение. Первым ко мне пришел Тейер, чтобы составить завещание. А теперь мне приходилось заниматься разводом по просьбе жены. Я чувствовал себя неловко!

— Вы хотите сказать, что на самом деле чувствовали себя адвокатом Майкла Тейера?

— Ну, не совсем так. Но… скажем так… Я чувствовал себя поверенным в делах семьи Тейер, понимаете? А не только одной Ирэн Тейер.

— И тем не менее она обратилась к вам?

— Да.

— И сказала, что хочет развестись.

— Да. Она собиралась в Рено в следующем месяце.

— Несмотря на то, что это означало расходы.

— Видите ли. У нее были на то серьезные причины. Собственно, она пришла ко мне, чтобы выяснить, каковы законы Алабамы в отношении развода. Она слышала, что хорошие. Но я отговорил ее от развода в Алабаме.

— Почему?

— Понимаете, там есть свои трудности. В ряде случаев, если выясняется, что пара приходит в суд только за разводом, а не из желания определиться на жительство, суд штата волевым распоряжением может аннулировать развод. Я думал, что она не захочет рисковать. Я предложил ей поехать в Мехико, где мы и могли бы получить развод через двадцать четыре часа. Но ей это предложение не понравилось.

— Почему же?

— Я и сам не совсем понял. Мексиканский развод так же хорош, как и любой другой. Но люди несведущие ошибочно считают, что мексиканские разводы не легальны или, во всяком случае, легко аннулируются. Так или иначе, она была против, поэтому я, естественно, предложил Неваду. Вам знакомы законы Невады о разводе?

— Нет, — сказал Карелла.

— Так вот, они требуют проживания в штате, по крайней мере, в течение шести недель и таких оснований для развода, как прелюбодеяние, импотенция, уход из семьи, отказ в материальной поддержке, физическая жестокость, психическая жестокость, алкоголизм… Я бы мог продолжить перечень. Но вы уже и так имеете представление.

— А на каких основаниях она возбуждала дело о разводе?

— Психическая жестокость.

— Не прелюбодеяние?

— Нет, — Патерсон замялся. — Зачем ей ехать в Рено, если требовать развода на основании факта прелюбодеяния? Я хотел сказать… Во всяком случае… — он опять нерешительно замолчал. — Действительно не знаю, имею ли я право обсуждать с вами эти вопросы?.. Видите ли, я предложил, чтобы они оба, муж и она, сходили на прием к консультанту по семейным делам, но ее это, видимо, совсем не интересовало.

— Ей нужен был развод.

— Она решительно была настроена на развод. — Патерсон погладил место над губой, где были усы, и, казалось, решал, следует ему или нет рассказывать все, что знает. В конце концов, вздохнув, пояснил: — Видите ли, здесь был замешан другой мужчина.

— В этом нет сомнения, мистер Патерсон, — подтвердил Хейз. — Ведь их нашли вместе, мертвыми.

Патерсон пристально посмотрел на Хейза, а затем тоном, которым обычно разговаривал в суде, произнес:

— Факт, что их нашли мертвыми вместе, еще не означает, что они планировали совместное будущее. Мистер Барлоу… Я полагаю, его так звали?

— Верно. Мистер Барлоу.

— Он мог и не быть тем человеком, за которого она намеревалась выйти замуж.

— Мать Ирэн считает, что именно за него.

— Ну, может быть, вы располагаете информацией, которой у меня нет.

— Ирэн никогда не называла вам имени этого человека?

— Нет. Она просто заявила, что влюблена и хотела бы развестись как можно быстрее, чтобы выйти замуж за другого.

— Она высказалась вполне определенно?

— Да. — Патерсон заговорил не как судья в зале заседаний, а доверительно, как дружелюбный сельский адвокат, отправляющий правосудие в бедном трактире. — По опыту знаю, что многие женщины, кстати, и мужчины тоже, которые замышляют развод, не всегда точно знают, зачем он им нужен. Полагаю, Ирэн Тейер, может быть, только думала, что влюблена в этого Барлоу и использовала это как повод сбежать от человека, жизнь с которым ей была невыносима.

— Она действительно сказала, что жизнь ее невыносима? — спросил Хейз.

— Да, она объяснила, что жизнь с Майклом Тейером для нее мука.

— Почему?

— Она не говорила об этом.

— А как мистер Тейер реагировал на развод? — поинтересовался Хейз.

— Я не обсуждал с ним этот вопрос.

— Почему же?

— Миссис Тейер предпочитала уладить все сама.

— Она объяснила почему?

— Она так хотела и все. Собственно говоря, она собиралась официально поставить его в известность после оглашения, когда доберется до Невады и начнет судебный процесс.

— Почему она хотела, чтобы все было именно так?

— Ну, видите ли, в этом нет ничего необычного. — Он пожал плечами. — Просто она хотела дождаться следующего месяца. А что касается факта существования другого мужчины. Вряд ли…

— Когда именно в следующем месяце? — перебил Хейз.

— В какой-то день в конце, — Патерсон очень старался держать ладони сжатыми на коленях, но не выдержал. Пальцы опять потянулись наверх, к губе, погладили голое место. Рассердившись на себя, он немедленно засунул руки в карманы.

— Но она совершенно определенно собиралась в Рено в следующем месяце. Верно? — уточнил Карелла.

— Да, — подтвердил Патерсон и, помолчав, добавил, как будто вспомнив что-то: — Я встречался с ней несколько раз, давал ей хорошие советы. Не думаю, что кто-нибудь теперь заплатит мне за работу.

— А разве в завещании не сказано о выплате долгов и о расходах на похороны? — напомнил Карелла.

— Ах, да, конечно, — оживился Патерсон. — Конечно, я мог бы, наверное, послать счет мистеру Тейеру, но… — глаза его стали грустными. — Наверное, не очень-то прилично. Моральный аспект, знаете ли. А вы как думаете?

— О чем это вы, мистер Патерсон?

— Ну как же! Я ведь все-таки его адвокат тоже.

Он, может быть, не поймет, почему я утаил от него информацию о предстоящем разводе? Ему будет неприятно. — Он замялся. — Но я же столько сделал! Может быть, мне все-таки предъявить этот счет? А?

— Ну это вам решать, мистер Патерсон. — Карелла задумался и через минуту спросил: — Не могли бы вы все-таки вспомнить поточнее, когда именно она планировала уйти от него?

— Не помню, — рассеянно проронил Патерсон. — Если бы я был уверен, что мистер Тейер не расстроится, я бы, конечно, предъявил этот счет. Обязательно бы предъявил. В конце концов, у меня полно расходов, а я действительно очень много уделял ей времени.

— Очень вас прошу, вспомните, мистер Патерсон.

— Что именно?

— Когда она намеревалась уехать в Рено?

— Ах, это! Я точно знаю. Пятнадцатого или девятнадцатого, что-то в этом роде.

— Вы говорите пятнадцатого?

— Очень может быть. А что пятнадцатое — это вторник? Помнится, она говорила, что во вторник.

Карелла вынул из бумажника маленький целлулоидный календарь.

— Нет, — уточнил он, — пятнадцатое — понедельник.

— Видите ли, что-то там было связано с концом недели. Не помню точно, что именно. Но она определенно говорила о вторнике. Это я наверняка помню. Может быть, вторник — это двадцатое?

— Нет, двадцатое — суббота. А может быть, она имела в виду вторник — шестнадцатое?

— Вполне возможно.

— Может быть, на это были какие-то причины. А не ждала она от вас каких-либо бумаг или чего-то еще?

— Нет, ее юрист в Рено должен был заняться всеми этими делами.

— Значит, это была ее идея уехать шестнадцатого?

— Несомненно. Видите ли, местные адвокаты обычно не принимают дела к производству, если вы не проживаете в этом штате.

— Ну и что?

— Мне пришлось провести большую работу, хотя я и не готовил никаких юридических документов.

— Что вы имели в виду, мистер Патерсон, когда говорили о чем-то, что нужно было делать в конце недели? — поинтересовался Хейз.

— Да, она говорила, что должна ждать до понедельника.

— Мне казалось, вы говорили о вторнике?

— Да, она собиралась уехать во вторник, но ей, очевидно, что-то нужно было сделать в понедельник до отъезда. Простите, точно я не могу ничего сказать. Она ведь это упомянула вскользь, как-то неопределенно, как бы мысли вслух. Но я абсолютно уверен, что уехать она собиралась во вторник, шестнадцатого. И естественно, я был в ее распоряжении. Ухлопали уйму времени.

— Мистер Патерсон, — вышел из себя Карелла. — Вам незачем нас в этом убеждать.

— Что? — не понял Патерсон.

— Да что вы много потрудились.

Патерсон медленно провел рукой над верхней губой, уверенный в том, что никто на свете не осмелился бы говорить с ним подобным тоном, будь у него усы.

— Я никого и не пытаюсь убеждать, — произнес он, стараясь не подавать вида, что разозлился. — Я действительно много сделал, и я все-таки предъявлю этот счет. — Он яростно кивнул в знак согласия с самим собой. — Не думаю, что это должно расстроить мистера Тейера. Во всяком случае, уже все газеты оповестили о неверности его жены.

— Мистер Патерсон, что вы думаете о той предсмертной записке? — прервал его Хейз.

Патерсон пожал плечами.

— Вы говорите о той, что опубликована в газетах? Сенсационная.

— Согласен. Но соответствует ли она тому, что затевала миссис Тейер? Как вы думаете?

— Вот главный вопрос, — согласился Патерсон. — Конечно, нет. С какой стати ей убивать себя, если она уже сделала все, чтобы развестись? Если предположить, что Барлоу был тем человеком, за которого она намеревалась выйти замуж…

— Вы, кажется, все еще сомневаетесь в этом? — уточнил Карелла.

— Я просто рассматриваю все возможные варианты. Если бы все-таки был какой-то другой человек…

— Мистер Патерсон, — не выдержал Карелла, — существующие варианты и так запутаны. Думаю, нам достаточно тех неприятностей, которые уже есть. Зачем искать еще какие-то?

Патерсон кисло улыбнулся и изрек:

— Я полагал, полиция занимается расследованием всех возможных вариантов. Особенно в таком самоубийстве, которое смахивает на явное убийство.

— А вы думаете — это убийство?

— А вы разве нет? — усмехнулся Патерсон.

Карелла, улыбнувшись, подтвердил:

— Мы действительно расследуем каждый вариант, мистер Патерсон.

* * *

Если вы возглавляете полицейскую лабораторию, да еще в большом городе, у вас есть очень много возможностей для расследования. Детектив-лейтенант Сэм Гроссман руководил лабораторией Главного управления в центре города на Хай-стрит. И даже если бы с восемьдесят седьмого полицейского участка ему временами не подбрасывали одно-два дела, он и без того был бы очень занят. Он не возражал против дел. Он любил повторять старую цыганскую пословицу, в которой говорилось что-то о праздности, как матери всех пороков, а он, несомненно, не выносил праздности и не терпел безделья. Он, случалось, мечтал, чтобы у него было шесть или семь рук, а не две. Все было бы по-другому, конечно, будь Гроссман плохим работником: такие могут браться за все дела сразу, разделываясь с каждым быстро и легко, повсюду разбрасывая, как говорится в другой цыганской пословице, щепки, не задумываясь, куда они летят и падают. Гроссман был добросовестным полицейским и пытливым ученым и был глубоко убежден, что лаборатория существует для того, чтобы помочь пытливым работникам расследовать преступления. Зарплату ему платил город, и он твердо верил, что есть единственный способ заслужить ее — делать свое дело так эффективно, профессионально и квалифицированно, как только можешь.

Гроссман как руководитель лаборатории был находкой: он был не только хорошим детективом, но и прекрасным химиком. Большинство лабораторий возглавляют полицейские, не имеющие настоящей научной подготовки, и только персонал состоит из квалифицированных экспертов — химиков, физиков и биологов. У Гроссмана тоже были помощники, но собственные научные знания и ум человека, который когда-то сам боролся с грабежами, кражами со взломом, надувательством и другими преступлениями, с которыми участковый детектив ежедневно сталкивается в своей работе. Временами Гроссман мечтал снова оказаться где-нибудь в уютной дежурной комнате, перебрасываясь крепкими шутками с уставшими коллегами. Иногда, как например, сегодня, ему очень не хотелось вылезать из постели.

Он так никогда не мог понять, по какому такому закону вероятности лаборатория то временами была до предела завалена работой, то сравнительно пустовала. Его занимал вопрос, уж не особая ли фаза луны или последние ядерные испытания были причиной внезапной вспышки преступности и происшествий? Или люди объявляли выходной насилию в какое-то определенное время года, или день месяца, или это какое-то тайное марсианское руководство решает, что вот такой-то, а не другой день, подойдет для того, чтобы завалить работой Гроссмана и его затюканных сотрудников. Одно он знал абсолютно точно: были такие сумасшедшие дни, как сегодня, когда работы было по горло, а людей мало.

Какой-то взломщик-дилетант ограбил магазин на Пятнадцатой Южной, сломав замок двери черного хода. Сотрудники Гроссмана заняты были сличением отпечатков, обнаруженных на замке, с образцами тех, которые детективы, расследующие дело, сняли с грубого зубила, найденного в комнате подозреваемого.

В спальне на Калвер-авеню нашли задушенную женщину. Технические работники Гроссмана обнаружили волосы на подушке, и теперь должны были, прежде всего, сравнить их с волосами убитой женщины, и в случае, если они окажутся не ее, провести исследование и определить, кому они принадлежали — животному или человеку, и, если они принадлежали человеку, уточнить, с какой части тела волосы, а также мужские они или женские, крашеные, обесцвеченные или недавно остриженные, выяснить, по возможности, возраст человека, который так небрежно их потерял, а также не были ли они деформированы выстрелом, огнем или кипятком.

Налетчик, отступая в панике при звуке сирены приближающейся полицейской машины, выстрелил три раза в стену бензоколонки и бежал. Лаборанты Гроссмана занимались теперь сравнением извлеченных пуль с образцами револьверных пуль, имеющихся в их обширной картотеке, пытаясь определить марку оружия, которым пользовался преступник. Тогда полицейские семьдесят первого участка смогут найти возможного владельца по своим регистрационным спискам.

Десятилетняя девочка обвинила привратника своего дома в том, что он заманил ее в подвальное помещение и силой заставил удовлетворить свои сексуальные потребности. Теперь лаборанты обследовали одежду ребенка — искали пятна крови и спермы.

Сорокапятилетний мужчина был найден на шоссе мертвым, очевидно, жертва наезда. Осколки стекла, застрявшие в его одежде, сравнивали с образцами стекла от разбитой левой передней фары автомашины, краденой и брошенной, пытаясь определить, не этой ли машиной его сбили.

Отпечатки пальцев, ладоней, фрагментарные пробы пота, отпечатки ног, подметок, носков, образцы разбитых окон, сломанные замки, следы животных и шин, пыль и ржавчина, перья, фотопленки, обгоревшие веревки, порох, пятна краски и мочи или масла — все у них было в этот день и все нужно было рассмотреть, сравнить, определить, описать.

Вдобавок ко всем этим делам, парни с восемьдесят седьмого участка свалили на его голову еще и это дело о вероятном самоубийстве.

Гроссман тяжело вздохнул и снова посмотрел на рисунок, который художник его лаборатории сделал с наброска места происшествия.

* * *

При самоубийстве, так же, как и игре в бейсбол, иногда бывает трудно определить, кто есть кто или что есть что без специальной учетной карточки. Гроссман перевернул набросок, вложенный в прозрачную папку, и внимательно перечитал напечатанный на машинке и приклеенный к его обратной стороне перечень.

Пятнадцатая Южная улица, 1516

1. Стул и одежда женщины

2. Туфли женщины

3. Прикроватный коврик

4. Пятно от виски

5. Бутылка из-под виски перевернутая

6. Бутылка из-под виски стоящая

7. Кровать и жертва

8. Приставной столик с пишущей машинкой

9. Ботинки мужчины

10. Кресло и одежда мужчины

11. Приставной столик и лампа

12. Напечатанная на машинке записка и наручные часы

13. Бумажник, булавка для галстука, рассыпанная мелочь

14. Нить жемчуга, серьги

15. Туалетный столик

Гроссман знал, что маленькие кружочки, которыми были обведены буквы А, В, С, D, Е, означали место фотосъемки и то, под каким углом она была проведена в спальне. Фотографии, вложенные в папку, он сейчас держал в руке.

Полицейский фотограф снял:

А. Предсмертную записку и наручные часы на туалетном столике крупным планом.

В. Одежду Томми Барлоу в кресле и его ботинки рядом с креслом средним планом.

С. Общий вид кровати с лежащими на ней телами Ирэн Тейер и Томми Барлоу.

D. Средним планом прикроватный коврик и две бутылки из-под виски, а также стул, на котором лежала и висела одежда Ирэн Тейер, и рядом с которым стояли ее туфли.

Е. Пишущую машинку на приставном столике рядом с кроватью крупным планом.

Гроссман несколько раз внимательно просмотрел набросок и фотографии, перечитал рапорт, составленный одним из сослуживцев, а затем сел за стоящий в лаборатории длинный белый стол, снял телефонную трубку, набрал номер: Фредерик 7-8024. Ответил дежурный сержант и немедленно соединил его со Стивом Кареллой, который находился в комнате для персонала наверху.

— Я получил результаты по твоему делу о самоубийстве, — пояснил Гроссман. — Хочешь послушать?

— Давай, — согласился Карелла.

— У ваших парней сегодня много дел?

— Достаточно.

— А у нас! Бог ты мой, ну и денек сегодня выдался, — отозвался Гроссман и устало вздохнул. — Какое они дали вам заключение о причине смерти по этому делу?

— Острое отравление окисью углерода.

— Да… — протянул Гроссман.

— А что? Ты обнаружил стреляные гильзы?

— Нет, не довелось. Конечно, похоже на самоубийство, во всяком случае, вроде бы все данные на это указывают. И в то же время… Право, не знаю. Что-то во всем этом деле не сходится.

— Что именно?

— Все выглядит так, что ты сразу сочтешь происшедшее самоубийством, — Гроссман начал издалека. — И бутылки из-под виски, открыт газовый кран, взрыв. Все вроде сходится! Лишний раз подтверждает цифровые данные.

— Какие?

— Ежегодной смертности от отравления окисью углерода в нашем городе. У меня здесь они есть. Прочитать?

— Валяй, — Карелла улыбнулся.

— Восемьсот сорок смертей в год, из которых четыреста сорок самоубийств. А из них четыреста тридцать пять — от газа. Впечатляет! Верно? Добавь сюда еще эти бутылки из-под виски. Самоубийцы этого типа часто напиваются до бесчувствия, после того как откроют газ. А иногда принимают снотворное, чтобы смерть была славной и приятной. Ты об этом знаешь?

— Так уж славной и приятной! — не согласился Карелла.

— Именно. А в этом твоем деле что-то не так, Стив. По правде говоря, я озадачен.

— Чем именно, Сэм?

— Во-первых, все эти бутылки из-под виски на полу. Не у изголовья, а у изножья кровати. И одна — перевернута. Почему тогда бутылки были у изножья кровати, откуда никто не мог до них дотянуться, если они действительно выпивали?

— Они не были пьяны, Сэм, — объяснил Карелла. — Это данные нашего токсиколога.

— Тогда куда делось все это пойло? — спросил Гроссман. — И еще, Стив. А ты знаешь, где стаканы?

— Не знаю. А где?

— В кухонной раковине. Очень хорошо вымыты. Два стакана аккуратно поставлены рядышком в раковину, сияют от чистоты. Смешно?

— Очень, — согласился Карелла. — Если вы открыли газ и пытаетесь напиться, зачем же вылезать из кровати и мыть стаканы?

— Кстати! Им вообще-то так или иначе пришлось вставать. Верно? Чтобы одеться?

— Ты о чем это?

— Стив, послушай. Разве это не было любовное гнездышко? Мы проверили их одежду, искали пятна спермы. Не нашли. Значит, они были голыми, когда они…

— Ничего этого не было, — пояснил Карелла.

— Откуда тебе это известно?

— Данные вскрытия: половых сношений не имели.

— М-да, — протянул Гроссман. — Тогда чем же они занимались, почти голые?

— Хочешь, скажу свою убедительную версию?

— Валяй.

— Возможно, намеревались уйти из жизни в блеске романтического пыла. Частично разделись, открыли газ и отключились, прежде чем успели что-то сделать… Я так полагаю.

— Мне эта твоя версия не кажется убедительной.

— Ну, тогда другая, — продолжал Карелла. — Они были показушники. Хотели, чтобы на фотографии в газете все видели их полуголыми.

— Ну уж этот вариант не только не убедителен, но и безграмотен.

— Дай лучше!

— В квартире был кто-то третий, — предположил Гроссман.

— И это убедительная версия! Ничего себе!

— Очень даже убедительная, — заявил Гроссман, — особенно, если учесть, что пили из трех стаканов.

— Что?

— Там было три стакана.

— Но минуту назад ты говорил о двух.

— Я сказал, что было два — в раковине. Но мои люди тщательно осмотрели посудный шкаф над ней, проверили в нем всю стеклянную посуду. А что нам еще оставалось делать? Большей частью все разнесло взрывом, но…

— Да, ну а дальше что?

— Тонкий слой пыли был на всех стаканах, кроме одного. Его недавно вымыли, вытерли кухонным полотенцем, которое мы нашли на полке под раковиной. Сравнили приставшие к нему нити от полотенца. Все совпадает. Что ты на это скажешь?

— А они сами не могли пользоваться тремя стаканами, Сэм?

— Конечно. Но зачем тогда они оставили два в раковине, а третий поставили в посудный шкаф, на полку?

— Не знаю.

— Третий человек, — пояснил Гроссман. — Собственно говоря, если рассмотреть последний и, должен признать, весьма необычный факт, я почти убежден, что присутствие третьего станет не просто умной, но и убедительной версией.

— Какой это факт, Сэм?

— Нет вообще никаких следов в комнате.

— Что ты хочешь сказать?

— Что нет никаких отпечатков.

— Ты имеешь в виду третьего?

— Я имею в виду вообще никаких отпечатков, никого из них.

— Не понимаю.

— Ну я же говорю тебе, — повторил Гроссман, — ни одного отпечатка пальцев ни на чем. Ни на стаканах, ни на бутылках, ни на пишущей машинке, даже на их обуви, Стив. Так как же, черт возьми, можно напечатать предсмертную записку, не касаясь пальцами всех букв. Как же снять ботинки — их поверхность хорошо смазана ваксой — и не оставить никакого отпечатка ладони на ней? Стив, все это дело дурно пахнет!

— И какова твоя версия?

— Моя версия? Кто-то прошелся по этой комнате и протер поверхность всех предметов, которые трогал, к чему сам прикасался.

— Ты думаешь, это мужчина?

— Я этого не говорил.

— Но ты сказал "сам"?

— Всего лишь метафора. Это мог быть и мужчина, и женщина, и даже дрессированный шимпанзе. Откуда мне знать? Я только сказал, что в этой квартире нет вообще никаких следов, никаких. Вот почему это дело дурно пахнет. Как бы то ни было, тот, кто стер все следы, возможно, начитался рассказов о том, как мы выслеживаем опасных бандитов по оставленным ими все говорящим отпечаткам.

— Мы им не скажем правду, хорошо?

— Пусть теряются в догадках. — Гроссман помолчал, затем спросил: — А что ты думаешь по этому поводу?

— Может быть, устроили оргию, — Карелла улыбнулся.

— Ты это серьезно?

— Пьянка! Голая девица, а может быть, и две. Что еще там могло быть?

— Мог быть еще кто-то. Он, застав их вместе, в постели, и укокошил, а затем замаскировал все так, чтобы выглядело самоубийством.

— На них нет никаких следов насилия, Сэм.

— Я просто говорю, что думаю. Полагаю, что в этой комнате был третий участник драмы. Кто и почему — тебе выяснять.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности… А как жена и дети?

— Прекрасно, Сэм…

— Ну что еще?

— Сэм, что, действительно совсем никаких отпечатков? Ни одного?

— Ни одного.

Карелла задумался, а затем произнес:

— А не могли они сами все убрать, все вычистить?

— Зачем? — поинтересовался Гроссман.

— Из чистоплотности. Ты сам только что сказал: записка аккуратно напечатана, одежда аккуратно сложена, туфли аккуратно поставлены. Может, они вообще были очень аккуратными людьми?

— Точно! Поэтому, прежде чем наглотаться газа, они прошлись по всей квартире и вытерли пыль.

— Вероятно.

— Вероятно? — спросил Гроссман. — А ты бы сам стал это делать?

— Я неаккуратный, — возразил Карелла.

Глава 7

Быть в обществе Берта Клинга и Майкла Тейера — тяжелое испытание. Хейз очень любил Клинга, вернее сказать, того Берта Клинга, каким он был еще год назад, но не нового, сегодняшнего, которого он совсем не знал. Тяжело и мучительно было находиться в его обществе долгое время. Несомненно, это был Берт Клинг, тот же самый, аккуратный молодой человек, блондин, тот же голос. Вы видели, как он входит в дежурную комнату или идет по улице, вам хотелось подойти к нему, протянуть навстречу руки, сказать:

— Привет, Берт! Как поживаешь?

Вам хотелось пошутить с ним или обсудить детали запутанного дела. Вам хотелось посидеть с ним за чашкой кофе в уютной комнате, когда за окном идет дождь. Вам хотелось любить этого парня с лицом и телом Берта Клинга, сказать ему, что он ваш друг, сказать:

— Эй, Берт, давай напьемся сегодня вечером!

Вам хотелось все это сделать и все это произнести, потому что лицо его, походка и голос — все было вам знакомо, но вдруг вас что-то останавливало, готово было пригвоздить к месту, и вы вдруг чувствовали, что смотрите всего лишь на пластмассовую оболочку Берта Клинга, разговариваете с его голосом, записанным на пленку, что внутри этой оболочки что-то умерло: знали что именно — Клэр Таундсенд была убита.

Оплакивают близких по-разному.

Если твоя невеста становится жертвой жестокой и бессмысленной резни в книжном магазине, можно на это реагировать по-разному. Возможны разные варианты, но ни один нельзя предвидеть. Можно, не переставая, плакать неделю, другую, а потом смириться со смертью, признать, что жизнь продолжается и без девушки, на которой ты собирался жениться. Признать, что ничто не стоит на месте, и жизнь идет вперед, и смерть ее конец. Берт Клинг мог бы, конечно, смириться с окружающей его жизнью и смертью, как неизбежным и естественным ее концом, или, по крайней мере, реагировать по-другому. Он мог бы наотрез отказаться признать ее. Он мог бы уже продолжать жить с верой, что Клэр Таундсенд не умерла, а живет себе где-то в другом месте, что те события, которые начались с телефонного звонка на участок тринадцатого октября прошлого года, когда среди жертв в книжном магазине он, к своему ужасу, обнаружил Клэр, и кончились жестоким избиением человека, который ее убил, — те события просто не имели места. Он мог бы жить, притворяясь, что верит, — ничего этого не было. Он продолжал ждать возвращения Клэр и, когда бы она вернулась, посмеялся бы вместе с ней, сжал бы в своих объятиях, и они бы снова любили друг друга и когда-нибудь бы поженились. Он мог бы так утешиться. Или мог бы принять ее смерть без слез, позволяя горю разрастись внутри до огромных размеров, и окаменеть, скрывая за улыбающейся внешностью богато разукрашенный фасад все разрушающей, темной и мрачной, открытой всем ветрам гробницы.

Возможно, бухгалтеру было бы легче пережить убийство своей невесты, пройти через весь ритуал поминок, а затем лелеять память девушки, философски смирившись с элементарным фактом существования жизни и смерти. Бухгалтер складывает колонки цифр и решает, какой подоходный налог его клиент должен платить "Дядюшке Сэму". Бухгалтер занят арифметикой. А Берт Клинг — полицейский. Будучи полицейским, ежедневно занятым работой, связанной с преступлениями, он то и дело сталкивается с постоянным напоминанием о том, как погибла девушка, которую он любил. Одно дело обходить улицы своего участка и помогать перейти улицу шестилетнему ребенку, стоящему на углу в ожидании, когда пройдет транспорт. Одно дело расследовать кражу со взломом, или ограбление, или драку, или исчезновение людей, и совсем другое — расследовать убийство.

Жизнь восемьдесят седьмого полицейского участка очень часто связана с фактами смерти. Он заглянул в безжизненные глаза Клэр Таундсенд тринадцатого октября прошлого года. С тех пор видел мертвые глаза более тридцати жертв — мужчин и женщин — и всегда видел в них одно и то же: все смотрели умоляюще, казалось, их насильно лишили того, с чем они не были готовы расстаться. Казалось, они умоляли, чтобы это им вернули. Казалось, они молча взывали:

— Пожалуйста, верните меня, я еще не готов!

Обстоятельства смерти всегда были разными: он входил в комнату человека с ножом в черепе, он смотрел на растерзанную жертву наезда, он открывал дверь чулана и находил труп молодой девушки с затянутой на шее веревкой, повесившейся на перекладине для одежды, или алкоголика, упившегося до смерти в подъезде борделя, — обстоятельства всегда были различными, а глаза — одинаковыми.

— Пожалуйста, верните ее мне, я не был готов, — казалось, взывали они.

И каждый раз, вглядываясь в другую пару глаз, он отворачивался, потому что всегда помнил Клэр Таундсенд, лежащую на полу книжного магазина, ее блузку, залитую ярко-красной кровью, открытую книгу на ее лице, собственные руки, поднявшие ее, и свои глаза, заглянувшие в ее мертвые, широко открытые — этот образ неожиданно и навсегда отпечатался в его мозгу и он стал бесчувственным и немым. В течение нескольких минут он, обычно ничего не соображал, он мог только отвернуться от каждого нового трупа и неподвижным взглядом разглядывать стену, как оглушенный, в то время как в его напряженном мозгу невидимый проектор прокручивал кадр за кадром свой собственный фильм ужасов, и ему хотелось кричать, и он сдерживался, до боли стиснув зубы.

Смерть означала для Клинга одно — Клэр Таундсенд. Ежедневно сталкиваясь со смертью, он постоянно вспоминал Клэр. И каждый раз его сердце сжималось в кулак так крепко, что он не мог открыться, не мог позволить себе расслабиться. Вместо этого он уходил в себя, вздрагивая от каждой неприятности, устало, как должное, нес груз памяти, не принимая сочувствия, оставив надежду, думая, что будущее будет таким же пустым и унылым, как и настоящее.

В тот день в крошечном офисе Майкла Тейера в Брио Билдинг ситуация была похожа на простое уравнение. Чувствуя дискомфорт в присутствии Клинга и Тейера, Хейз беспристрастно думал про себя, что знает причину своего состояния, но не испытывает никакой радости от того, что все понимает. Говорить об Ирэн Тейер означало говорить с ним о смерти, а смерть — это Клэр Таундсенд. Решить это элементарное уравнение не составляло труда — в маленькой комнате обстановка была накалена до предела.

Комната находилась на шестом этаже здания. В ней было единственное окно, открытое апрельскому ветерку. Письменный стол, конторка с папками для бумаг, телефон, календарь да два стула. Майкл Тейер сидел на одном из них за столом, Хейз — на другом, напротив. Клинг, весь напрягшись как натянутая струна, стоял рядом с Хейзом, готовый в любую минуту развернуться и прыгнуть через всю комнату и через стол, скажи Тейер что-то не то. Пачка готовых поздравительных открыток со стишками, прислоненная к пишущей машинке, была аккуратно сложена столбиком. В машинке был заложен лист с незаконченными виршами.

— Мы делаем работу заранее, — пояснил Тейер. — Я уже готовлю поздравления к предстоящему дню Святого Валентина.

— А вам не трудно работать сразу же после похорон, мистер Тейер? — поинтересовался Клинг.

Вопрос был настолько жестоким и бессердечным, что Хейз испытал неодолимое желание заткнуть ему рот и дать по зубам. Какое-то мгновение он видел боль в глазах Тейера, и ему самому стало больно. Тейер произнес очень тихо:

— Да, мне трудно работать.

— Мистер Тейер, — быстро вмешался в разговор Хейз, — поверьте, мы, не хотим быть навязчивыми в такое трудное для вас время, но мы кое-что должны выяснить.

— Да, вы говорили об этом, когда мы виделись с вами в прошлый раз.

— Совершенно верно, и нам опять приходится вас беспокоить.

— Да, я вас слушаю.

— Вы знали, что ваша жена собиралась возбудить дело о разводе? — опять резко спросил Клинг.

Тейер удивился.

— Нет, — сказал он и, помолчав, спросил: — Откуда вам это известно?

— Мы разговаривали с ее адвокатом, — пояснил Хейз.

— Ее адвокатом? Вы имеете в виду Арта Патерсона?

— Да, сэр.

— Он мне ничего об этом не говорил.

— Мы знаем. Она просила его об этом.

— Но почему?

— Она так хотела, мистер Тейер.

— Мистер Тейер, — не унимался Клинг, — вы уверены, что не подозревали о намерениях жены развестись с вами?

— Абсолютно нет.

— Несколько странно. Вам не кажется? Женщина собирается уйти от вас в следующем месяце, а вы не имеете даже ни малейшего подозрения, что что-то назревает?

— Мне казалось, что она счастлива со мной, — пояснил Тейер.

— А ее мать говорит другое.

— Что именно?

— Если мне память не изменяет, в рапорте говорится, что миссис Томлинсон называет вас грубияном, считает что вы любите командовать. А вы часто ссорились с вашей женой?

— Вообще никогда.

— Вы когда-нибудь били ее?

— Что?

— Ну били или ударили? Когда-нибудь?

— Никогда. Конечно, нет!

— Берт…

— Секундочку, Коттон, пожалуйста! Только одну секунду!

Он с нетерпением взглянул на Хейза, а затем снова обратился к Тейеру:

— Мистер Тейер, вы хотите, чтобы мы поверили в то, что между вами и вашей женой не было никаких трений, тогда как все это время она крутила…

— Я не говорил, что между нами не было трений!

— …с другим мужчиной и планировала развестись с вами! Значит, либо вам было на нее совсем наплевать, либо…

— Я любил ее!

— Либо вы были настолько слепы, что не видели, что творится у вас под самым носом! Так что же это, мистер Тейер?

— Я любил ее. Доверял ей!

— А она вас любила? — выпалил Клинг.

— Я думаю, что да.

— Тогда почему же она собралась разводиться?

— Не знаю. Я только что от вас узнал об этом. Я даже не знаю, правда ли это. Откуда мне знать, что это не ложь?

— Мы говорим вам, что это чистая правда. Она планировала уехать в Рено шестнадцатого мая. Это число вам о чем-нибудь говорит, мистер Тейер?

— Нет.

— Вы знали, что она регулярно встречается с Томми Барлоу?

— Но Берт… — Хейз опять сделал попытку вмешаться.

— Так знал или нет?

— Нет, — прошептал Тейер.

— Так куда же, вы думали, она ходит каждую неделю или раз в две? — поинтересовался Клинг.

— Повидаться с матерью.

— А почему ее мать называет вас грубияном?

— Не знаю! Я ей не нравлюсь. Она могла наговорить вам обо мне все, что угодно.

— Сколько вам лет, мистер Тейер?

— Тридцать три.

— А сколько было вашей жене, когда она умерла?

— Двадцать. Ну, почти двадцать один.

— И сколько лет вы были женаты?

— Почти три года.

— Ей было восемнадцать, когда вы поженились?

— Да, всего восемнадцать.

— А вам?

— Тридцать.

— Довольно большая разница. Верно, мистер Тейер?

— Да нет, если вы оба были влюблены.

— А вы были влюблены?

— Да.

— И вы продолжаете утверждать, что ничего не знали о дружке вашей жены и о том, что она собиралась бросить вас в следующем месяце?

— Да. Если бы я знал…

— Очень интересно! И что бы вы сделали, если бы знали, мистер Тейер?

— Я бы поговорил с ней.

— И это все?

— Я бы попытался отговорить ее от этого.

— Ну а если бы не помогло?

— Я бы отпустил ее.

— И вы бы не грубили ей и не кричали бы на нее?

— Я никогда не был с ней груб, никогда… Я всегда к ней хорошо относился. Я… знал, что она намного моложе меня. Я очень ее любил… Очень…

— А что вы теперь к ней чувствуете? Теперь, когда вы все знаете?

Тейер долго молчал и наконец сказал:

— Жаль, что она не обсудила все это со мной, — он скорбно покачал головой. — То, что она сделала — не выход. Ей нужно было переговорить со мной.

— Вы любитель выпить, мистер Тейер? — неожиданно поинтересовался Клинг.

— Да нет… Видите ли… иногда могу выпить немного. Не сказать, чтобы пьющий.

— А жена ваша выпивала?

— Только в обществе. Иногда мартини.

— А виски?

— Очень редко.

— В комнате, где она была, найдены две бутылки из-под шотландского виски. Обе пустые. Одна перевернута, другая, по всей вероятности, выпита. Сколько, самое большое, могла выпить ваша жена?

— Ну, может быть, четыре рюмки. От силы пять, за вечер. Я имею в виду, где-нибудь на вечеринке.

— А как она реагировала на выпивку?

— В основном, немного пьянела после двух-трех рюмок.

— А от полбутылки скотча как бы она себя чувствовала?

— Думаю, такое количество свалило бы ее с ног, довело бы до бесчувствия.

— Ей стало бы плохо?

— Наверняка.

— Ей когда-либо было плохо от спиртного?

— Пару раз. Она вообще-то так много никогда не пила. Так что трудно сказать что-то определенное.

— Вскрытие показало, что ваша жена не была пьяна, мистер Тейер. И тем не менее, полная бутылка виски, а может быть, и больше, была выпита в квартире, в день ее смерти. Либо выпита, либо вылита в помойку. Что вы думаете по этому поводу?

— Не знаю, что и думать, — откликнулся Тейер.

— Вы только что сказали, что ваша жена мало пила. Как по-вашему, могла бы она выпить целую бутылку виски?

— Право, не знаю. — Он слегка отрицательно покачал головой. — В моем представлении Ирэн не из тех, кто способен на самоубийство, и на прелюбодеяние, и на развод тоже. Откуда мне знать, что она могла или не могла бы сделать? Я не знаю эту женщину, которая, как вы предполагаете, убила себя и у которой был любовник, и которая собиралась в Рено. Такую я не знаю, понимаете? Зачем вы меня о ней спрашиваете? Это не Ирэн. Это какая-то… какая-то… какая-то…

— Кто, мистер Тейер?

— Какая-то незнакомка, — сказал он едва слышно. — Это не моя жена. Чужая. — Он опять сокрушенно покачал головой и повторил: — Чужая…

* * *

В коридоре Брио Билдинг толпились музыканты, певицы, танцовщицы, композиторы, сочинители куплетов, распорядители и посредники, в воздухе звучал музыкальный жаргон "хиппи".

— Вот что, мужик, сказала я ему, плати две банкноты за уик-энд или адью, — донеслось из гула голосов до ушей обоих полицейских, как только они вышли из лифта. — Ну, дурак пошел и заложил свой инструмент. Ну я и говорю, мужик, как ты собираешься дуть, если спустил свою трубу. Ну а он мне и говорит, все равно не могу дуть, пока не достану травки. Ну вот и загнал инструмент, чтобы купить ее. Но и играть не может, не на чем.

Тут были девушки — крашеные блондинки с веселыми глазами в небрежно-развязной позе танцовщиц "хиппи", игроки на тромбоне с длинными руками и короткими козлиными бородками, посредники с пронзительным взглядом карих глаз за стильными очками в черной оправе, певички с зачесанными на одну сторону, свободно спадающими волосами. И опять тот же голос: "А я ему и говорю, с чего это я должна ради тебя выкладываться, если я ни для кого в джазе не стараюсь, а он что-то вроде того, что у нас все по-другому, детка. А я ему, что по-другому? А он мне руку под юбку засунул и говорит: "Это — любовь, детка". У края толпы — одинокий уличный торговец; человек, ожидавший встречи с пианистом, который, видимо, принимал наркотики с четырнадцатилетнего возраста; семнадцатилетняя девушка с прической в стиле "Клеопатра" в ожидании трубача, организовавшего для нее прослушивание в своей группе. Клинг не слышал всей этой несмолкающей болтовни, доносившейся отовсюду, не видел хорошеньких, хотя и слишком накрашенных девушек с задорным блеском в глазах, в легких платьях, обтягивающих пышные бедра. Они миновали запруженные толпой переходы, газетный киоск, где продавались мини-газетки, жирные черные заголовки которых уже не сообщали больше о смерти Ирэн Тейер и Томми Барлоу — с первой полосы их вытеснили сенсационные сообщения об очередной сумасбродной выходке Хрущева. Они с трудом пробрались сквозь толпу, как два бизнесмена, которые только что нанесли деловой визит и вышли к исходу апрельского дня на сумеречный свет.

— Ты был с ним слишком груб, — внезапно резко произнес Хейз, даже не повернувшись к Клингу.

— А может быть, это он убил их, — бесстрастно возразил Клинг.

— А может, и нет. Кто ты, черт возьми? Великий инквизитор?

— Ты ищешь со мной ссоры, Коттон? — заметил Клинг.

— Нет, просто говорю.

— Что именно?

— Говорю, что есть хорошие полицейские и есть дерьмо. Мне противно смотреть, как ты становишься таким.

— Благодарю!

Какое-то мгновение они еще молча стояли на тротуаре, мимо них спешили домой служащие. Казалось, им больше нечего сказать друг другу. Они стояли, как чужие, пальто нараспашку, руки в карманах.

— Ты возвращаешься в участок? — спросил наконец Клинг.

— Я полагаю, ты захочешь напечатать рапорт, — заметил Хейз и, помолчав, добавил язвительно: — Ведь это ты задавал все вопросы.

— Ну и что?

— Ну вот и пиши.

— Злишься?

— Да.

— Ну и катись! — Клинг выругался и исчез в толпе.

Какое-то мгновение Хейз еще смотрел ему вслед, сокрушенно качая головой, затем вынул руки из кармана, помедлил, засунул их обратно и решительно направился к станции метро на углу.

* * *

Он был рад отдохнуть от Клинга, от полицейского участка; рад, что с ним сейчас Кристин Максвел. Она вышла из кухни своей квартиры, держа в руках поднос с миксером для мартини и двумя бокалами со льдом. Когда она шла к нему, он не спускал с нее глаз. С тех пор как они познакомились, она отрастила длинные волосы и теперь они свободными, светлыми прядями обрамляли овал ее лица. На гладких волосах отражались отблески света предзакатного солнца, проникающего в комнату через окно. Она сняла туфли, как только пришла с работы, но на ней все еще были чулки, в них она бесшумно передвигалась по комнате с прирожденной женской грацией. Все в ней было женственно: прямая черная юбка при каждом движении плотно облегала бедра и ноги, поднос для коктейля плавно покачивался в длинной и тонкой руке, другой она смахивала упавшую на щеку ресничку. На ней была голубая шелковая блузка, под цвет сиреневатой голубизны ее глаз, которая свободно прилегала к мягкому изгибу ее груди. Она поставила поднос, почувствовав на себе его взгляд, улыбнулась и сказала:

— Перестань! Ты меня заставляешь нервничать.

— Что перестать?

— Так смотреть на меня.

Она быстро, до краев, наполнила оба бокала.

— Как так?

— Ты меня раздеваешь.

Кристин подала ему один бокал и поспешила добавить:

— Взглядом!

— Это самый непрактичный способ тебя раздевать, — произнес Хейз, — взглядом.

— Да, но тем не менее ты это делаешь.

— Я просто смотрю на тебя. С удовольствием, — он поднял бокал и сказал: — За тебя, за то, чтобы смотреть на тебя, — и отпил большой глоток джина с вермутом.

Кристин села напротив него в кресло, поджав под себя ноги, и стала потягивать напиток. Поглядывая на него из-за края своей рюмки, проронила:

— Думаю, тебе следует на мне жениться. Тогда ты сможешь на меня смотреть целыми днями.

— Не могу, — возразил Хейз.

— Почему?

— Потому, что хорошие полицейские умирают молодыми.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться.

— Ты хочешь сказать, что я плохой полицейский?

— Совсем наоборот. Думаю, что ты просто великолепный, но ты уже не очень-то молод.

— Ты права. У меня уже и суставы начинают хрустеть. — Помолчав, он добавил: — Но хорошие полицейские и старыми умирают тоже. Собственно, рано или поздно все полицейские умирают: хорошие ли, плохие, честные или мошенники.

— Мошенники, это те, которые берут взятки?

— Да, они тоже умирают.

Кристин, не согласившись, покачала головой и с озорной улыбкой на губах произнесла:

— Мошенники никогда не умирают!

— Не умирают?

— Нет. Им просто платят, чтобы они убрались.

Хейза передернуло. Он осушил стакан.

— Полагаю, ты хватила через край.

— А я полагаю, ты просто избегаешь разговоров о нашей скорой свадьбе.

— Ты, наверное, хотела сказать замечательной!

— Я говорила о том, чтобы она была поскорее, но она, конечно же, будет и замечательной тоже.

— Ты знаешь, у меня такое чувство, что я пьян. А ведь я выпил всего лишь одну рюмку.

— Это я тебя опьяняю. Уж такая я женщина, — пояснила Кристин.

— Иди сюда и опьяни меня немножко.

Кристин отрицательно покачала головой.

— Нет. Я еще хочу выпить!

Она осушила свою рюмку и снова налила мартини им обоим.

— К тому же мы говорили о женитьбе. А ты ведь честный полицейский?!

— Абсолютно, — подметил Хейз и взял свой бокал.

— А тебе не кажется, что честные полицейские должны искать честных женщин?

— Точно!

— Так почему тебе не сделать из меня честную женщину?

— Ты и так честная. Только честная женщина смогла бы так смешать коктейль.

— В чем дело? Ты опять меняешь тему разговора?

— Я просто подумал о твоих ногах, — пояснил Хейз.

— А мне казалось, что ты думаешь о моем мартини.

— Поэтому тебе и показалось, что я сменил тему разговора.

— Теперь я чувствую, что немного пьяна, — она тряхнула головой, будто хотела, чтобы она стала ясной. — Ну и как!

— В чем дело, — не понял Хейз, — ты на что-то намекаешь?

— Не только намекаю, но и не понимаю.

— Иди ко мне на тахту. И я все объясню.

— Нет, — отказалась Кристин, — ты будешь приставать.

— Конечно!

— Полагаю, мужчина и женщина сначала должны пожениться, а потом ему можно все разрешать.

— Ты так считаешь? Да?

— А ты что думал?

— Точно!

— А что ты там говорил о моих ногах? — вспомнила Кристин.

— Какие они хорошие.

— Хорошие? Кто же так говорит о женских ногах!

— Ну, стройные.

— Да?

— Красивой формы!

— Ну, ну. Продолжай.

— Великолепные.

— Великолепные?

— Мм-м… Мне бы хотелось снять с тебя чулки, — промолвил Хейз.

— Зачем?

— Чтобы потрогать великолепные ноги.

— Никаких приставаний. Забыл? — напомнила Кристин.

— Да, совсем забыл. Мне бы хотелось снять с тебя чулки, чтобы лучше разглядеть твои великолепные ноги.

— Тебе хочется снять с меня чулки, — настаивала Кристин, — но тогда ты сможешь залезть мне под юбку и расстегнуть их.

— Я об этом и не думал. Но теперь, когда ты говоришь об этом…

— Это ты говоришь об этом.

— А на тебе грация?

— Нет.

— Пояс с резинками?

— Да.

— Мне нравится пояс с резинками.

— Всем мужчинам нравится.

— Почему всем мужчинам должен нравиться пояс с резинками? И откуда ты это знаешь?

— Ты ревнуешь?

— Нет, — сказал Хейз.

— Если бы мы были женаты, у меня не было бы возможности знать, что нравится всем мужчинам, — пояснила Кристин, — ты был бы единственным в моей жизни!

— Ты хочешь сказать, что в твоей жизни есть другие мужчины?

Кристин пожала плечами.

— И кто они? — потребовал Хейз. — Я их арестую.

— На каком основании?

— На том, что мешают настоящей любви.

— А ты действительно меня любишь? — спросила она.

— Подойди ко мне и я скажу тебе.

Кристин улыбнулась.

— Ну иди же.

Она снова улыбнулась.

— Ты знаешь, сколько лет мы уже знакомы, Коттон?

— О, дай вспомнить! Четыре года?

— Верно. Как ты думаешь, сколько раз за это время мы были вместе?

— Два, — сказал Хейз.

— Но я серьезно!

— Ну конечно, серьезно. Серьезно… мы были вместе… ну умножь триста шестьдесят пять на четыре.

— Не правда же. Серьезно!

— Да, ладно. Я не знаю, Кристин. Почему ты спрашиваешь?

— Мне кажется, нам уже следует пожениться.

— А! Вот в чем дело? — протянул Хейз с таким видом, будто сделал открытие. — Ты к этому вела! Теперь понятно.

— А разве я тебе не нравлюсь в постели?

— Очень нравишься.

— Так почему же ты на мне не женишься?!

— Ну, иди ко мне, и обо всем поговорим.

Кристин вдруг встала. Резкое движение поразило его: лицо ее неожиданно стало серьезным и задумчивым. Она все так же, без туфель, подошла к окну. И стояла там неподвижно какое-то мгновение. Сумрачное небо осветило ее лицо последними лучами заходящего солнца. Она опустила занавеску и повернулась к Хейзу лицом, все такая же задумчивая, готовая расплакаться. Он наблюдал за ней и размышлял о том, что это все вдруг между ними стало таким серьезным. А может быть, всегда их отношения такими и были? Наверное, так оно и было! Она шагнула было к нему, остановилась и посмотрела на него глубоким, долгим взглядом, будто пыталась сама для себя решить какой-то важный вопрос, вздохнула, легко и едва слышно расстегнула блузку. В сгущающихся сумерках комнаты он наблюдал за ней, пока она раздевалась. Она повесила блузку на прямую спинку стула, расстегнула лифчик и положила его на сиденье, стянула юбку и принялась за чулки. Он любовался ее ногами, когда она снимала чулки с икр и лодыжек, повесила их на спинку стула и встала к нему в трусах и поясе, а затем сняла трусы и положила их на сиденье.

В тишине полутемной комнаты она подошла к нему в одном только черном поясе на бедрах, остановилась перед кушеткой, на которой он сидел, и сказала:

— Я действительно люблю тебя, Коттон. Ты ведь знаешь, что я тебя люблю. Верно?

Она сжала его лицо в своих хрупких ладонях, склонила голову набок, будто видела его впервые и затем протянула руку к седой пряди в рыжих волосах, коснулась ее, провела рукой по виску, переносице, губам, как бы исследуя его в темноте.

— Только и всего, — произнесла она. — Что еще можно сказать, мой дорогой!

Она все еще стояла перед кушеткой, на которой он сидел, и глядела на него сверху вниз с какой-то незнакомой, задумчивой улыбкой на губах. Он обнял ее за талию и нежно притянул к себе, спрятав голову у нее на груди и слушая ее внезапно учащенно забившееся сердце, и подумал, действительно, что еще можно сказать, к что же все-таки такое любовь. Казалось, он знал ее уже так давно, столько раз он видел, как она раздевается, и всегда одинаково, и так же, как сегодня, он столько раз держал ее в своих объятиях и слышал биение ее сердца под ее полной грудью. Это была Кристин Максвел — красивая, яркая, страстная, волнующая, и ему нравилось быть с ней больше, чем с кем-нибудь еще в этом мире. Но, прижимаясь к ней, слушая биение ее сердца, он все еще видел задумчивую улыбку на ее губах и серьезное выражение глаз и думал, что все это делало их любовь еще сильнее. И вдруг он вспомнил Ирэн Тейер и Томми Барлоу на кровати в квартире, полной газа, и внезапно сжал руки на ее спине. Ему вдруг отчаянно захотелось как можно ближе прижать ее к себе. Она поцеловала его в губы, опустилась рядом с ним на кушетку, вытянула длинные ноги, еще раз очень серьезно взглянула на него, задумчивая улыбка сошла с ее лица и она сказала:

— Все это потому, что в нем мы похожи на француженок.

— В чем? — не понял он, ошарашенный.

— Да в этом поясе, — объяснила Кристин. — Вот почему он нравится мужчинам.

Глава 8

Томми Барлоу был рослым парнем, хорошо сложенным, ростом шесть футов и один дюйм, весом сто семьдесят пять фунтов, с высоким лбом, квадратной челюстью, в нем чувствовалась внутренняя сила, и хотя смерть убила ее — ибо нет ничего бессильнее трупа, даже на мертвого Томми Барлоу был очень мало похож его младший брат.

Через четыре для после похорон Карелла и Мейер пришли к нему. Оба они были в форме, но не потому, что им очень хотелось чувствовать себя полицейскими.

Они оделись так потому, что шел лёгкий апрельский дождичек.

— Вы Амос Барлоу? — спросил Мейер.

— Да! В чем дело?

Мейер предъявил жетон:

— Инспектора Карелла и Мейер. Нам бы хотелось задать вам несколько вопросов.

— Я могу взглянуть на него еще раз? — попросил Барлоу.

Мейер, самый терпеливый из всех полицейских участка, если не всего города, снова протянул свой полицейский знак. Его терпение было приобретенной чертой характера, результат наследства, доставшегося ему от папаши Макса, который в свое время был большой шутник. Когда мать Мейера пришла к Максу и сказала ему, что опять беременна, старина Макс просто не мог в это поверить. Он уже думал, что такие чудеса господни не могут произойти с его женой, что она стара для этого.

Не оценив, чем может обернуться его любая острота, и что судьба сыграла скверную шутку с самым чрезмерно веселым шутником, он придумал свою забавную месть. Когда младенец родился, он дал ему имя Мейер. Все было прекрасно, и имя бы ему вполне подошло, будь его фамилия Шварц, или Голдблат, или даже Лифшиц. Но, к несчастью, его фамилия тоже была Мейер, и в сочетании с именем, которое ему дали, младенец появился на свет как зайка Мейер Мейер. Само по себе все это не так уж и плохо, но их семья — ортодоксальных евреев — жила в окружении неевреев. И когда кому-нибудь из детей нужен был предлог для того, чтобы бить жидов — хотя это часто делается без всякого повода — легче всего было найти такого, как он — с таким комичным и двусмысленным именем. Мейер Мейер научился быть терпеливым: с отцом, который навязал ему ненавистное имя с повтором, с детьми, которые регулярно избивали его. Он терпеливо ждал дня, когда сможет назвать отца Макс Максом. Этот день так никогда и не наступил. Терпеливо ждал, когда сможет застать кого-нибудь из обидчиков одного, без многочисленных сопровождающих, и хорошенько отдубасить. Такое редко случалось, но зато терпение стало его образом жизни и, со временем, он свыкся с комичной шуточкой своего отца и именем, с которым ему придется жить до конца своих дней. Но ко всему прекрасно приспособился. Если только забыть старое, мудрое изречение о том, что репрессии оставляют шрамы. Действительно, ничто никогда не проходит бесследно: в возрасте всего лишь тридцати семи лет он был абсолютно лыс.

Терпеливо он снова протянул свой полицейский значок.

— А у вас есть удостоверение?

Мейер терпеливо залез в свой бумажник и извлек оттуда полицейское удостоверение.

— Фотография не очень хорошая, — заметил Барлоу.

— Вы правы, — согласился Мейер.

— Но можно догадаться, что это вы. Так что вы хотели у меня спросить?

— А мы можем войти? — попросил Мейер.

Они стояли на улице, на ступеньках у парадной двери двухэтажного особняка в Риверхеде, и хотя дождь и не был сильным, дул резкий ветер и пронизывал их до костей. Барлоу еще какое-то мгновение разглядывал их, а затем пригласил:

— Конечно, входите, — и широко распахнул дверь, следом за ним они прошли в дом.

Он был невысок, ростом не больше пяти футов, восьми дюймов, весом около ста тридцати пяти фунтов. Карелла подумал, что лет ему не больше двадцати двух или трех, а волосы на затылке уже начали лысеть. Он шел слегка согнувшись и сильно хромал. В правой руке он держал трость так, будто давно свыкся с ней. Она была черной, тяжелой, ручка в форме головы была изящно декорирована не то серебром, не то оловом.

— Вы те самые детективы, которые заняты расследованием убийства моего брата? — спросил Барлоу, не оборачиваясь, направляясь с ними в гостиную.

— Почему вы называете это убийством, мистер Барлоу? — спросил Мейер.

Он вошел в гостиную, прошел на середину комнаты, повернулся и в упор посмотрел на полицейских. Комната была обставлена недорого, но со вкусом. Он перенес всю тяжесть тела на здоровую ногу, поднял трость и указал ею на кушетку. Карелла и Мейер сели. Мейер вынул маленький черный блокнот и карандаш.

— Что заставляет вас считать это убийством? — повторил он свой вопрос.

— Просто знаю, что так оно и есть.

— Откуда?

— Мой брат не мог покончить с собой, — произнес Барлоу и спокойно кивнул полицейским, изучая их взглядом светло-голубых глаз. — Только не он.

Он тяжело оперся о палку, а затем, вдруг, будто устав стоять, хромая, подошел к стулу напротив них, сел и опять, спокойно разглядывая их, произнес:

— Только не мой брат.

— Почему вы так говорите? — вмешался в разговор Карелла.

— Только не Томми.

Барлоу отрицательно покачал головой.

— Он был очень счастлив. Он умел радоваться жизни. Не говорите мне, что это Томми открыл газ. Нет. Я в это не поверю.

— Ну тогда, может быть, девушка уговорила его сделать это, — предположил Карелла.

— Очень сомневаюсь! — возразил Барлоу. — Дешевая потаскуха! С какой стати стал бы мой брат позволять ей…

— Минуточку, мистер Барлоу, — прервал Мейер, — она ведь не была случайной знакомой, по крайней мере, у нас сложилось совсем другое впечатление.

— Не была?

— Нет. Ваш брат и эта девушка намеревались пожениться.

— Кто так считает?

— Ее мать и адвокат тоже.

— Но Томми об этом не говорил.

— И он никогда не обмолвился, что хочет жениться? — поинтересовался Карелла.

— Нет, имя этой девушки, этой Ирэн Тейер, вообще никогда не упоминалось. Поэтому все, что вы говорите, — чистый вымысел. А эта записка! Вообще, все. Возможно, мой брат просто подобрал эту девицу в тот день. Жениться на ней! Убить себя! Кого они хотят одурачить?

— Кого вы имеете в виду, мистер Барлоу, когда говорите "они"?

— Что? — не понял Барлоу.

— Вы сказали, кого они хотят…

— А, это! Всего навсего оборот речи. Я имел в виду, ну… кого-нибудь… А может быть, и нескольких людей.

Он тряхнул головой так, будто пытался развязать свой язык.

— Я хочу сказать, что Томми не собирался ни на ком жениться и себя не убивал. Мне сдается, что кто-то напечатал эту записку, потом открыл газ и оставил там моего брата умирать. Умирать! Вот что я имел в виду.

— Понятно, — откликнулся Мейер. — Вы кого-нибудь подозреваете! Кто мог бы это сделать?

— Нет, не имею ни малейшего представления. Но думаю, что убийца где-то рядом.

— Да?

— Уверен, за такой девушкой увивалось много мужчин.

— И вы полагаете, что кто-то из них виновен в том, что случилось. Верно?

— Верно.

— А вы знали, что Ирэн Тейер была замужем, мистер Барлоу?

— Прочитал об этом в газетах.

— Но у вас сложилось впечатление, что, кроме вашего брата, она встречалась с другими мужчинами.

— Я пытаюсь разъяснить вам, что она не встречалась с моим братом, по всей вероятности, он просто подобрал ее где-то на улице.

— Мистер Барлоу, у нас есть все основания считать, что он регулярно с ней встречался.

— Какие же основания?

— Что вы сказали?

— Какие такие основания? Я говорю, основания верить…

— Мы уже говорили вам, мистер Барлоу. Мать девушки и ее…

— Ну да, конечно же, девушка… девушка. Но если бы Томми с ней встречался, разве бы он мне об этом не сказал? Собственному брату?

— А вы были очень близки?

— Несомненно, очень, — Барлоу помолчал. — Наши родители умерли, когда мы оба были маленькими. В автомобильной катастрофе, они возвращались домой после свадьбы в Беттауне. Это было много лет назад. Томми было двенадцать, а мне — десять. Одно время мы жили с теткой. А когда выросли, стали жить отдельно.

— В этом доме?

— Нет, этот дом мы купили в прошлом году. Знаете, мы оба стали работать, как только получили документальное разрешение. Мы давно уже копили деньги. До этого мы жили на квартире, в десяти кварталах отсюда. Но в прошлом году мы купили этот дом. Очень хороший. Верно?

— Хороший, — подтвердил Карелла.

— Мы все еще очень много должны за него. Пока еще он принадлежит не столько нам, сколько банку. Но это — славный домик. Как раз на двоих: не слишком велик, но и не слишком мал!

— Теперь, когда ваш брат умер, вы его сохраните? — задал вопрос Мейер.

— Не знаю, я еще не думал об этом. Знаете, трудно свыкнуться с мыслью, что его нет в живых. С тех пор как он умер, я все хожу по дому, ищу все, что с ним связано: старые письма, фотографии, — все, что когда-то было моим братом. Мы с самого детства не расставались. Томми заботился обо мне, как отец. Действительно, так оно и было. Я был слабым ребенком. Я перенес в детстве полиомиелит.

— Понятно!

— Да, у меня был полиомиелит. Даже не верится, знаете ли, что это уже почти все в прошлом. Сейчас, благодаря вакцине, дети редко болеют полиомиелитом. А я перенес его. Думаю, мне повезло. Я легко отделался. Немного хромаю. И только. Вы заметили?

— Да, совсем немного, — деликатно заметил Карелла.

— Да, не слишком заметно, — подтвердил Барлоу и пожал плечами. — Мне это не мешает работать и жить. Я уже с шестнадцати лет работаю и Томми тоже. Как только получил разрешение. Томми плакал, когда у меня был полиомиелит. У меня был сильный озноб, знаете, а мне было всего лишь семь лет, а Томми пришел в спальню и громко рыдал. Он был замечательный парень — мой брат! Без него жизнь здесь будет совсем иной!

— Мистер Барлоу, вы уверены, что он никогда не упоминал даже имени Ирэн Тейер.

— Абсолютно.

— А может быть, он скрывал это от вас?

— С какой стати?

— Не знаю. Может быть, думал, вы с неодобрением отнесетесь к его встречам с замужней женщиной?

— Он не встречался с ней. Я вам уже об этом говорил. К тому же, с каких это пор Томми нуждался в моем одобрении того, что делал? — Он засмеялся коротко, безжалостно. — Томми жил своей жизнью, а я своей. Мы никогда не хитрили друг с другом.

— Тогда, возможно, он встречался с ней, а вы просто…

— Нет.

— … а вы просто этого не знали. Может быть, просто разговор об этом не заходил? Не представился случай?

— Нет.

— Мистер Барлоу, мы должны верить…

— Говорю же вам, они лгут. Они пытаются скрыть то, что на самом деле произошло в этой комнате. Они утверждают, что мой брат был связан с этой женщиной. Но это не так. Мой брат был слишком умен, чтобы связывать себя… — глаза его внезапно гневно вспыхнули. — Это совсем другое дело! Верно?

— Что именно? — спросил Карелла.

— Мой брат — не болван. Знаете ли, совсем нет. Он бросил среднюю школу, чтобы пойти работать. Это действительно так, но потом пошел учиться в вечернюю и получил диплом. Так что он совсем не невежда!

— На что вы намекаете, мистер Барлоу?

— Ну как же! Вы видели эту фальшивку, записку? Верно?

— Ну, видели.

— А вы помните, как они напечатали слово "своим"?

— А как, мистер Барлоу?

— С орфографической ошибкой. — Он опять покачал головой. — Не похоже это на моего брата. Он знал, как пишется это слово.

— А может быть, это девушка печатала? — высказал предположение Мейер.

— Мой брат не допустил бы, чтобы она напечатала с ошибкой. Послушайте, мой брат не мог покончить жизнь самоубийством. Только и всего! Мне хочется, чтобы вы это наконец-то поняли!

— Кто-то его убил, вы так считаете? — уточнил Карелла.

— Именно так я и думаю, черт побери! — Барлоу нерешительно помолчал, присматриваясь к ним, затем хитро усмехнулся: — А разве вы сами думаете иначе?

— Мы в этом не уверены, мистер Барлоу.

— Не уверены?! Тогда зачем же вы здесь? Если вы уверены, что это самоубийство, зачем же вы тогда всех беспокоите своими вопросами? Почему же вы тогда не закрываете дело?

— Мы же вам уже сказали, мистер Барлоу. У нас нет полной уверенности.

— Значит, что-то в этом деле вас смущает. Верно?

В противном случае вы бы давно о нем забыли. Точно! У вас, должно быть, полно самоубийств.

— Да уж немало, мистер Барлоу.

— Я так и думал. Но вы знаете так же хорошо, как и я, что это не самоубийство. Поэтому вы его все еще расследуете.

— Мы расследуем все случаи самоубийств, — не согласился Мейер.

— А это — убийство, — упрямо настаивал Барлоу. — Кого мы обманываем? Это самое настоящее, явное и простое убийство. Кто-то убил моего брата. И вы, черт возьми, знаете, что в этом все и дело.

Он подобрал свою трость и для большей убедительности ткнул ею в пространство, повторяя каждый раз свой жест при словах "убийство", "убил". Потом опустил ее и коротко кивнул, ожидая, что Карелла и Мейер либо подтвердят, либо опровергнут его обвинения. Но они не проронили ни слова.

— Ну разве нет? Разве это не убийство? — не выдержал он.

— Может быть, — уклончиво произнес Карелла.

— Да в этом нет сомнения! Вы же знали моего брата. Я знал его всю жизнь. Я не знал ни одного человека, кто бы так любил жизнь, как он. Зачем ему было лишать себя жизни? Ну скажите? — он отрицательно покачал головой.

— Видите ли! Убийство еще надо доказать, — настаивал на своем Мейер.

— Ну так докажите! Найдите какие-нибудь доказательства!!!

— Какие именно, мистер Барлоу?

— Не знаю, в этой квартире, может быть, есть что-то. Должен же быть где-то ключ к разгадке этого дела!

— Видите ли, — сказал Мейер нерешительно. — Мы стараемся, ищем.

— Если я могу чем-либо помочь…

— Мы оставим вам свою визитную карточку, — обрадовался Карелла, — если вам доведется что-то вспомнить: может быть, ваш брат о чем-то упоминал или еще что… Все, что может нам дать какую-то зацепку, — мы будем благодарны.

— Зацепку? Какую? — вскинулся Барлоу. — Так вы все-таки думаете, что это убийство? Верно?

— Ну, скажем так, мы проводим обычный опрос.

Идет? — улыбнулся Карелла. — Где нам вас найти в случае необходимости?

— Каждый вечер я здесь, дома, — объяснил Барлоу, — с шести часов. А днем — на работе.

— Где именно? — уточнил Мейер.

— "Андерсен и Леб". Это в центре. Мейфер, восемьсот девяносто один. В районе доков.

— Какая это фирма, мистер Барлоу?

— Связана с оптикой, — пояснил тот.

— А чем вы там занимаетесь?

— Я работаю в отделе поставок.

— Прекрасно, — отозвался Карелла. — Большое вам спасибо. Мы будем держать вас в курсе этого дела.

— Был бы вам очень признателен.

Он поднялся и, прихрамывая, направился вместе с ними к двери. На крыльце он снова обратился к полицейским:

— Найдите его! Сделайте это! — и сразу же закрыл дверь.

Они заговорили только тогда, когда уже были в машине. Молча они прошли по главной дорожке, омытой апрельским дождем, молча сели в машину, все так же молча Карелла завел ее, включил "дворники", тронулся с места и тогда Мейер спросил:

— Что ты обо всем этом думаешь, Стив?

— А ты?

Мейер поскреб лысую макушку и сказал осторожно, издалека:

— Похоже, никто не считает это самоубийством. Это можно сказать наверняка.

— М-да.

— Было бы забавно. Разве нет?

— Что именно?

— Если на самом деле то, что все считают убийством, оказалось бы самоубийством. Вот было бы забавно!

— Да уж куда как забавно!

— У тебя нет чувства юмора, — отозвался Мейер. — Вот в чем твоя беда. Я вовсе не о твоих личных дефектах, Стив, пойми меня правильно, но ты начисто лишен юмора.

— Что правда, то правда!

— Я бы и не говорил, если бы это не было правдой, — продолжал Мейер, его голубые глаза смеялись. — От чего ты такой серьезный?

— Думаю, все это из-за людей, с которыми я работаю.

— Они тебя угнетают? — поинтересовался Мейер, весьма озабоченный.

— Они мне противны, — признался Карелла.

— Скажи-ка, — с мягкой настойчивостью увещевал Кареллу Мейер. — Ты на самом деле ненавидел своего отца в детстве?

— Терпеть его не мог. До сих пор не могу. А ты знаешь почему?

— Почему?

— Потому что он начисто был лишен чувства юмора, — произнес Карелла и Мейер расхохотался.

Глава 9

В полицейской работе под "обычной проверкой" очень часто имеют в виду что-то совсем необычное. Пара полицейских будет колотить ночью в дверь какой-нибудь квартиры, услышит вместо приветствия истеричные крики хозяйки, которая встретит их полуодетая и захочет узнать, какого черта они так врываются в дом, а они ответят: "Всего лишь обычная проверка, мадам". Патрульный пройдет мимо подъезда многоквартирного дома и внезапно выстроит в ряд всех, ни в чем не повинных подростков, стоящих там, заставит их обернуться к стене и опереться о нее ладонями, обыщет и, когда они пожалуются на нарушение их прав, ответит: "Заткнитесь, панки! Это обычная проверка". Полицейский, занимающийся наркоманией, будет настаивать на том, чтобы осмотрели бедра проституток в поисках следов от уколов, даже если прекрасно знает, что она не может быть наркоманкой, — и все это тоже проводится обычная проверка.

Иногда "обычная проверка" служит оправданием всему, что полицейскому может взбрести в голову во время расследования и даже безотносительно к нему. Но есть честные, настоящие проверки, особенно, когда речь идет об убийстве или самоубийстве, и Карелла как раз добросовестно занимался такой проверкой и обнаружил, что Мэри Томлинсон — лгунья.

Карелла никогда не читал детективных романов, потому что считал их скучными; кроме того, он уже слишком долго служил полицейским и знал, что Орудие, Мотив и Случай были основными словами при расследовании и что они могли значить, когда на вас снизу вверх или сверху вниз смотрит невидящим взглядом труп. Он уже много расследовал дел, в которых мотив преступления на первый взгляд совсем не выглядел таковым. Муж может столкнуть свою жену в речку просто для того, чтобы научить ее плавать, и вы можете допрашивать его до посинения, а он будет настаивать на том, что любил ее еще с детского сада, куда они вместе ходили и что у него не было вообще никакого повода убивать ее. Орудия убийства всегда были более или менее очевидны, и он никак не мог понять, почему, если только это не кинокартина о поимке преступника, в которой речь идет об экзотических и таинственных происшествиях, связанных с редкими ядами, приобретенными у племен пигмеев. Их невозможно выявить, но кто-то должен быть сверх меры озабочен, чем совершено убийство: ведь обычно, если вы находили парня с простреленной головой, вам сразу же становилось ясно, что орудие убийства — пистолет. Иногда причина смерти была совершенно противоположной той, на которую указывали поверхностные факты — девушка найдена с ножом в груди, вы высказываете предположение, что ее зарезали, а лабораторные исследования показывают, что ее сначала утопили в ванной. Но большей частью, если кажется, что мужчину застрелили, — так оно и есть на самом деле. Если женщина выглядит так, будто ее задушили, — ее действительно задушили. Для работающего полицейского Орудие убийства и Мотив преступления что кость в горле. Причем Случай — самая большая кость, ибо, будь то в Америке. России, на Мадагаскаре, в Японии, Тасманском море или на Сицилии, в Гренландии или на острове Уайт, каждому может представиться случай совершить убийство в любую минуту его жизни, когда он не спит. Принимать во внимание Случай очень важно, когда защищаешь невиновного.

Человек, который взбирался на Фудзияму в тот момент когда в Неаполе совершалось убийство, вряд ли мог иметь возможность совершить это преступление. Дело в том, как считал Карелла, что в таком случае один миллион двести семьдесят четыре тысячи девятьсот девяносто девять других неаполитанцев действительно имели возможность в тот день где-то кого-то убить и тот, кто это сделал, уж во всяком случае не собирался признаться, что случайно был с убитым, когда это произошло.

— Орудие, Мотив и Случай! Все это чепуха, — думал Карелла, но тем не менее обзванивал каждую страховую компанию в городе, пытаясь выяснить, не застраховали ли Томми Барлоу и Ирэн Тейер свою жизнь.

В то утро он разговаривал с двенадцатью страховыми компаниями. Сделал перерыв на обед, когда голос совсем осел и онемел палец, которым он набирал номер за номером. После возвращения на участок в час дня, он обзвонил еще шесть компаний. Он уже набрал номер девятнадцатой, когда Мейер спросил:

— Что это ты там целый день делаешь на телефоне?

— Звоню в страховые компании, — ответил он.

— Ты полицейский. Забудь о страховке. Проценты очень высокие.

— Да я и не для себя. Я пытаюсь… — Карелла отмахнулся от Мейера рукой и сказал в трубку: — Алло, вас беспокоит детектив Карелла из 87-го участка. Мне нужна кое-какая информация.

— Какая информация, сэр?

— Относительно держателей страхового полиса.

— Подождите минутку, я вас соединю…

— Спасибо, — Карелла закрыл рукой трубку и сказал Мейеру: — Я пытаюсь выяснить, не были ли Барлоу или девушка застрахованы.

Мейер кивнул, не высказав особого интереса, и снова стал что-то печатать на машинке. Карелла ждал. Через несколько минут ему ответил мужской голос:

— Я — Кэпистан. Чем могу быть вам полезен?

— Мистер Кэпистан, с вами разговаривает детектив Карелла из 87-го участка. Мы расследуем дело о самоубийстве и делаем обычную проверку страховых компаний города.

— Да, сэр?

— Будьте любезны, скажите, нет ли у вашей фирмы страховки кого-либо из пострадавших?

— Их фамилии, сэр?

Карелла сразу же почувствовал расположение к Кэпистану. По его голосу он понял, что это человек серьезный. Он ясно представил его себе: Кэпистан понимает все с полуслова: карандаш замер над блокнотом в ожидании фамилий.

— Ирэн Тейер и Томас Барлоу, — назвал Карелла.

— Мисс Ирэн Тейер? — уточнил Кэпистан.

— Нет, миссис. Но вы можете посмотреть и под девичьей фамилией. Она недолго была замужем.

— Ее девичья фамилия, сэр?

— Ирэн Томлинсон.

— Не кладите трубку, пожалуйста, инспектор Карелла.

— Конечно, — сказал Карелла, проникаясь все большим уважением к Кэпистану. Он встречал многих людей, которые, столкнувшись с фамилией, оканчивающейся на гласную, механически спотыкались в произношении. Он был уверен, что психологически в такой фамилии было что-то непреодолимое. Сама фамилия может быть очень простой, как, например, Бруно или Ди Лука, но присутствие конечной гласной всегда вносило смятение, граничащее с паникой. Иногда люди приходили в полицейский участок и в отчаянии оттого, что не могут произнести фамилию точно, говорили: "Разрешите поговорить с полицейским — итальянцем". А Кэпистан всего лишь раз услышал его фамилию, к тому же по телефону, и точно повторил, даже с каким-то флорентийским акцентом. Хороший человек, этот Кэпистан. Карелла ждал.

— Мистер Карелла? — услышал он голос Кэпистана.

— Слушаю.

— Я проверил обе фамилии. У нас нет ничего на Томми Барлоу или Ирэн Тейер и миссис Тейер.

— А Ирэн Томлинсон?

— А это точное имя? У нас есть полис миссис Чарльз Томлинсон для ее дочери Маргарет Ирэн Томлинсон, но…

— Да, да, именно то, что нужно. Маргарет Ирэн. Как вы сказали, чей это полис?

— Миссис Чарльз Томлинсон.

— А у вас записано ее первое имя?

— Минуточку! — Кэпистан проверил свои списки. — Да, вот оно. Мэри Томлинсон.

— И какая это страховка?

— Вклад на двадцать лет, — уточнил Кэпистан.

— На имя Маргарет Томлинсон?

— Совершенно верно. Мэри Томлинсон — вкладчик и владелец полиса.

— Какая же это сумма? — поинтересовался Карелла.

— Не очень большая! Видите ли, это стоимость страховки. Помимо этого будет еще полторы тысячи долларов накопления дивидендов. Минутку!

Наступила пауза, и, когда его голос снова раздался в телефонной трубке, Карелла услышал:

— Точная сумма — полторы тысячи пятьдесят долларов.

— Это означает, что с наступлением срока выплаты застрахованный получит от компании одиннадцать тысяч пятьсот пятьдесят долларов?

— Совершенно верно.

— А если человек умер до истечения срока платежа, деньги вернутся к вкладчику, верно?

— Да, но только не все: страховая сумма — десять тысяч.

— Кому?

— Вкладчик — Мэри Томлинсон. Вы знаете, наверное, когда ребенок достигает пятнадцатилетнего возраста, ему можно передать право владения вкладом. Но в данном случае это не было сделано. Никто об этом не просил. Да так оно и лучше. Некоторые дети так себя ведут в наше время… — Кэпистан оставил фразу незаконченной.

— Мистер Кэпистан, если я правильно вас понял, Маргарет Ирэн Томлинсон, то есть миссис Тейер, — была застрахована на десять тысяч долларов, которые могли бы быть ей выплачены с дивидендами в сумме одиннадцать тысяч пятьсот пятьдесят пять долларов, когда наступит срок выплаты, и которые теперь, поскольку она мертва, будут выплачены ее матери как вкладчику в размере десяти тысяч долларов.

— Совершенно верно, сэр, — Кэпистан помолчал. — Инспектор Карелла, я, конечно, не хочу вмешиваться, но…

— Продолжайте, мистер Кэпистан!

— Но вы, наверное, знаете, что во всех штатах Америки ни одна страховая компания не заплатит ни цента, если застрахованный был убит вкладчиком.

— Да, я, конечно, знаю об этом.

— Я считал своим долгом напомнить об этом. Пожалуйста, извините меня.

— Все в порядке! А не могли бы вы сказать, когда полис мог быть выплачен?

— Минуточку, пожалуйста.

Наступила еще она пауза. И в трубке снова раздался голос.

— Вы меня слушаете, мистер Карелла?

— Да, мистер Кэпистан.

— Ребенок был застрахован, когда ему исполнился год, после двадцати лет страховка должна быть выплачена, тогда, когда ему исполнится двадцать один.

— Где-то в следующем месяце? Верно?

— Совершенно верно, сэр.

— Не могли бы вы мне сказать, когда именно?

— Тринадцатого мая.

Карелла открыл свой бумажник и вынул свой целлулоидный календарик.

— Это суббота, — сверился он.

— Да, сэр.

— М-да, — Карелла подумал, помолчал и спросил: — Как обычно человек получает свой полис, когда наступает время?

— Обычно пишет заявление в компанию, вкладывает страховой документ и какое-либо удостоверение личности. Обычно заверенное у нотариуса свидетельство о рождении с фотографией.

— И сколько вся эта процедура занимает времени?

— Обычно неделю, десять дней. Здесь все дело в оформлении бумаг. Если, конечно, все в порядке с установлением личности.

— Ну, а если человек спешит, можно все это оформить быстрее?

— Думаю, что можно.

— А как?

— Полагаю, что ему просто необходимо самому явиться к нам с удостоверением личности и страховым документом. Тогда все будет значительно быстрее.

— Тогда компания сможет выдать чек в тот же самый день?

— Вероятно, да. Если все документы в порядке.

— А вы работаете по субботам, мистер Кэпистан?

— Нет, сэр.

— Таким образом, если срок выплаты наступает в субботу, нужно ждать, по крайней мере, до понедельника. Так и в данном случае: ей нужно было бы ждать понедельника, чтобы прийти к вам за чеком?

— Да, сэр.

— Теперь понятно, что она имела в виду, когда говорила о том, что нельзя было сделать в конце недели, — произнес как бы про себя Карелла.

— Сэр, что вы сказали?

— Да я просто размышлял вслух. Огромное вам спасибо, мистер Кэпистан. Вы мне очень помогли.

— Всегда к вашим услугам, — ответил Кэпистан. — С вами было очень приятно разговаривать. До свидания!

— До свидания, — попрощался Карелла и повесил трубку.

Какое-то время он все еще сидел за столом, кивал головой, улыбаясь, а затем обратился к Мейеру:

— Не хочешь прокатиться за город?

— Куда именно?

— В Санд Спит.

— Зачем?

— Поговорить с Мэри Томлинсон.

— О чем?

— Я хочу сказать ей, что она скоро разбогатеет на десять тысяч долларов. Хочу посмотреть, как она будет на это реагировать.

* * *

Как вы можете реагировать, когда два грубияна заваливаются к вам в гостиную и спрашивают, что им известно все о страховке вашей покойной дочери, и хотят знать, почему вы об этом им сразу же не сообщили? Какой может быть ваша реакция, если эти самые господа высказывают подозрение, что ваша дочь не уезжала в Рено до шестнадцатого мая только потому, что могла получить страховку, самое раннее, пятнадцатого мая? Как вы можете реагировать? Разве что заплакать.

Мэри Томлинсон так и прореагировала — она разрыдалась. Мейер и Карелла стояли в середине миниатюрной гостиной и наблюдали, как дрожало и дергалось ее огромное тело, когда ее сотрясали рыдания.

— Успокойтесь, миссис Томлинсон, — попытался утешить ее Карелла.

— Я не хотела лгать, — рыдала она.

— Успокойтесь же, миссис Томлинсон, вытрите слезы, хорошо? У нас к вам много вопросов. Не хотелось бы…

— Я совсем не собиралась вам лгать…

— Может быть, и так, но вы не сказали нам правду.

— Я знаю.

— Но почему, миссис Томлинсон?

— Потому что я знала, что вы могли подумать.

— Ну и что именно?

— Что это сделала я.

— Сделали что?

— Убила собственную дочь. Неужели вы думаете, я способна на такое?

— Не знаю, миссис Томлинсон. Может быть, вы нам все расскажете?

— Я не убивала.

— Она была застрахована на десять тысяч долларов?

— Была! Неужели вы думаете, что я смогла бы убить собственную дочь из-за десяти тысяч долларов?

— Есть люди, способные убить своего ребенка из-за десяти центов, миссис Томлинсон.

— Нет… Нет… — она затрясла головой, по щекам ее ручьем потекли слезы. — Я очень хотела, чтобы у нее были эти деньги.

— Тогда почему же вы сразу не переписали на нее страховой полис?

— Я бы это сделала. Если бы она попросила. Но она не открывала мне своих планов до последнего времени, и мы считали, что проще подождать до тринадцатого мая, когда наступит срок выплаты страховки, я хотела, чтобы у нее были деньги. Неужели вы этому не верите? Ведь я сама подарила ей этот полис, когда ей исполнился лишь год. Мой муж, пусть земля ему будет пухом, не имел к нему никакого отношения. Я полагала, что она сможет воспользоваться этими деньгами, чтобы получить образование, или сделать, что ей захочется, когда достигнет зрелого возраста. И вы теперь думаете, что я не хотела отдавать ей эту страховку? Ежегодно она мне стоила четыреста шестьдесят два доллара и семьдесят центов. Вы полагаете, мне было легко накопить за год такую сумму денег, особенно после смерти бедняги мужа?

— Ну вам, кажется, это удалось, миссис Томлинсон.

— Это не всегда было легко. Но я делала это для нее, для Маргарет, а теперь вы полагаете, что я убила ее, чтобы вернуть деньги? Да нет, нет, нет и нет. Поверьте! Нет, нет, нет и нет…

— Не волнуйтесь так, миссис Томлинсон, — утешал ее Карелла. — Вам просто надо было сказать нам правду с самого начала.

— А вы бы все равно плохо подумали обо мне, сочли бы, что это я убила собственную дочь.

— Ну не волнуйтесь, же, миссис Томлинсон. Так вот почему она откладывала поездку в Рено! Ждала выплаты страховки?

— Да, — миссис Томлинсон шмыгнула носом и кивнула головой.

— А могла она не получить этих денег?

— Что вы имеете в виду?

— Миссис Томлинсон, возможно, ваша дочь и совершила самоубийство, мы не знаем. А если она так поступила, значит, у нее на то были причины. В записке, которую мы нашли, было сказано, что другого выхода нет. Но вполне вероятно, она видела другой выход, надеясь получить те десять тысяч, которые давали ей возможность воспользоваться ими. Мне хочется знать, не произошло ли между вами какой-нибудь ссоры, не сказали ли вы ей или не дали понять, что она не получит этих денег?

— Нет.

— Вы знаете, на что я намекаю?

— Да. Если бы она подумала, что денег не будет, она могла бы почувствовать, что нет другого выхода. Нет, она знала, что это — ее деньги. Я сказала ей об этом уже тогда, когда она была способна что-либо понять.

— Миссис Томлинсон, — вдруг попросил Карелла. — Мне бы хотелось взглянуть на ваш шкафчик для лекарств.

— Зачем?

— Наш лаборант упоминал о том, что вашей дочери и Томми Барлоу могли подмешать какую-нибудь отраву. Я помню, вы говорили, что каждый вечер принимаете снотворное. Мне хотелось бы посмотреть, какие именно таблетки есть в вашей аптечке.

— Я ничего не делала. Клянусь памятью покойного мужа, покойной дочери. Пусть я ослепну! Господь свидетель, я ничего не делала! Я клянусь! Клянусь.

— Прекрасно, миссис Томлинсон. Тем не менее нам бы хотелось осмотреть ваш шкафчик.

Он был в ванной комнате, в центральной части дома. Мейер опустил сиденье и крышку стульчика, сел, скрестив ноги, открыл блокнот и приготовился записывать, а Карелла открыл шкафчик:

— Бог ты мой, — воскликнул он.

— Что такое?

— Битком набит!

— Я готов, — произнес Мейер. — Валяй!

"Содержимое аптечки миссис Чарльз Томлинсон, Федерико Драйв, 1635, Санд Спит:

Верхняя полка: флакон аспирина, бутылка мертиолата, пузырек либриума[25], упаковка лейкопластыря, пакетик шпилек, пузырек смеси поваренной соли с глюкозой, тюбик гидрокортизона, один ножичек для бумаги".

— Записал?

— Да, — подтвердил Мейер. — Валяй дальше!

"Вторая полка: пузырек Эзидрекса[26], тюбик вазелина, флакон репелента от насекомых, коробка спичек, лосьон для загара, пузырек секонала, зубная щетка, мужская бритва, шесть новых лезвий для бритья, два — старых, черный блокнот для записи адресов с золотым тиснением на обложке, пузырек димедрола"…

— Знаешь, о чем я подумал? — прервал Кареллу Мейер.

— Да… О чем же?

— Будь я писателем, как Селинджер, список всей этой чертовщины в аптечке сочли бы литературным достижением высшего класса.

— Просто безобразие, что ты всего лишь Мейер Мейер, — сострил Карелла.

"Третья полка: пузырек нитола, три стержня для механического карандаша, флакон фиоринала…"

Глава 10

— Кто сказал, что они приняли снотворное? — поинтересовался у детективов лейтенант Сэм Гроссман.

— Ты же сам сказал, что, вероятно, так оно и было, — возразил Карелла. — Ты же говорил, что самоубийцы такого типа иногда принимают снотворное, чтобы смерть была хорошей и приятной. Разве ты этого не говорил?

— Ну, хорошо. Я действительно говорил что-то в этом роде, — нетерпеливо проронил Гроссман. — Но разве я тебя просил присылать мне четырнадцать дерьмовых пузырьков снотворного?

— Нет, но…

— Стив, у меня и так дел по горло, а ты еще посылаешь мне все эти пилюли. Что ты предлагаешь мне с ними делать?

— Я просто хотел узнать…

— Стив, что говорят результаты вскрытия? В них упоминалось что-то о снотворном?

— Нет, но "я думал…

— Тогда, пожалуйста, скажи, что я должен, по-твоему, делать со всеми этими четырнадцатью пузырьками? Что ты хочешь от меня услышать? Могут ли они тебя усыпить? Да, могут. Убьет ли тебя слишком большая доза какого-нибудь из них или всех? Да, конечно, если принять некоторые из них в большом количестве, возможен летальный исход. Устраивает? Ну, что еще?

— Не знаю, что еще и сказать, — робко ответил Карелла.

— Ты хватаешься за соломинку, но ведь этому делу еще нет и недели.

— Ты прав, я хватаюсь за соломинку. Послушай, Сэм, это ты первый сказал, что это убийство, помнишь?

— Кто? Я? Не хочешь ли сказать, что ты считал это самоубийством?

— Не знаю, что я считал, но почему бы и нет? Как доказать, что это не самоубийство?

— Ну, ладно, Стив, не злись.

— А я и не злюсь!

— Ну хорошо, ты хочешь чуда? Колдовства? Абра-ка-дабра, а, да! Понятно… Минуточку. Хрустальный шар проясняется…

— Иди к черту, Сэм!

— Мне же не с чем сравнить эти твои проклятые пилюли, — заорал в трубку Гроссман. — И кого, черт возьми, будут волновать какие-то еще снотворные, если уже установлен явный случай отравления окисью углерода? Ты знаешь, сколько сейчас в морге трупов ожидают вскрытия? Нет?

— Но кого-то этот вопрос ведь должен волновать? — закричал в ответ Карелла.

— Это не по моей части! — все орал Гроссман. — И вообще ты не прав. Никого он не должен волновать! Бог ты мой. На это потребовалось бы несколько недель! Ну и ради бога? Чтобы доказать, что им подсыпали снотворное?

— Тогда стало бы ясно, что их убили!

— Ерунда! Ничего не стало бы ясно. Они сами могли пойти в аптеку, купить пилюли и принять их. Только и всего. Не зли меня, Стив!

— А ты меня! — орал Карелла. — Кто-то там в больнице свалял дурака, и ты это знаешь!

— Ничего подобного! Отвяжись от меня! Хочешь скандала? Звони в эту чертову больницу! Ты и мне позвонил, чтобы поругаться?

— Я позвонил потому, что послал тебе четырнадцать пузырьков таблеток и думал, ты сможешь мне помочь. Очевидно, я ошибся. Поэтому прощай и спи спокойно!

— Послушай, Стив…

— Послушай, Сэм…

— Да, к черту все это! К черту! Разве можно разговаривать с упрямым быком?! Я так, наверное, никогда и не научусь! Чудеса! Тебе нужны чудеса, черт побери!

Оба замолчали. Наконец Гроссман спросил:

— Так что же ты хочешь, чтобы я сделал с этими пузырьками?

Опять наступила пауза, а затем послышался хохот Гроссмана. На другом конце провода Карелла тоже не смог подавить улыбку.

— Послушай моего совета, Стив. Не звони в больницу. Они свое дело сделали.

Карелла вздохнул.

— Стив?

— Да, слушаю.

— Забудь и об этих пилюлях тоже. Почти все они фабричного производства. На некоторые не надо и рецепта. Даже если бы в морге взяли эти пробы и что-либо выявили, ты бы все равно имел дело с доступными любому в этом городе таблетками. Забудь о них! Послушай меня, забудь!

— Ладно! — сказал Карелла. — Прости, что взорвался.

— Трудный случай?

— Очень. — Карелла помолчал. — Я уже должен сдать дело.

— Доложи, что это самоубийство.

— Я доложу о нарушении порядка.

— Ты этого не сделаешь, — просто сказал Гроссман.

— А почему бы нет, — возразил Карелла. — Я ведь тупоголовый. Тупоголовый итальянец — так меня обычно звала мама. — Он помолчал. — Ну, ладно, Сэм, помоги мне с этими таблетками, дай ответ.

— О господи, Стив. Нет у меня никакого ответа.

— Вот видишь, и у тебя тоже. Так что мы квиты, — вздохнул Карелла. — Ты ведь думаешь, что это убийство? Ты и теперь так считаешь?

Гроссман долго молчал, потом ответил:

— Кто его знает? Кинь его в папку нераскрытых дел! Вернись к нему через несколько месяцев, через год.

— А ты бы так поступил? — поинтересовался Карелла.

— Я? Я — тупой, — возразил Гроссман. — Моя мама обычно звала меня тупоголовым евреем.

Опять наступило молчание и Сэм произнес:

— Да, я и сейчас считаю, что это убийство.

— Я тоже, — откликнулся Карелла.

В тот вечер, прежде чем уйти с работы в пять сорок, он обзвонил все остальные страховые компании по списку, пытаясь выяснить, не был ли застрахован и Томми Барлоу. Он получил отрицательный ответ от каждой. Когда он шел к машине, припаркованной через дорогу (солнцезащитный козырек опущен, к нему прикреплен написанный от руки плакатик, возвещавший о том, что эта подержанная машина принадлежит полицейскому, — пожалуйста, дежурный инспектор, не штрафуйте), он вдруг подумал о том, что Томми Барлоу мог быть застрахован какой-нибудь загородной компанией. И опять подумал, а не идут ли они по ложному пути.

Он завел машину и поехал домой в сторону Риверхеда, по дороге перебрал в памяти факты этого дела. Он ехал очень медленно, с открытыми окнами, потому что был апрель, а иногда, особенно в апреле, Карелла чувствовал себя семнадцатилетним. "Бог ты мой, — думал он. — Умереть в апреле? Интересно, сколько самоубийств приходится на этот месяц?

Если еще раз вернуться к этому делу, — подумал он. — С первого взгляда оно похоже на самое обыкновенное самоубийство. Если, к примеру, забыть о том, что убийства вообще существуют. На минуту представить себе, что эти двое людей готовы лишить себя жизни. И если предположить, что у них действительно нет никакого выхода из создавшегося положения.

Начать с того, что им предстояло решиться на самоубийство, а это очень странное решение, поскольку они уже составили планы на… Нет, нет, подожди минутку, — предупредил он себя. — Попытайся найти убедительную причину самоубийства. Идет? Попытайся найти причину, которую Томми и Ирэн сами определили как безысходность, а не те сомнительные. В этом деле и так уже много тумана, и сомнения душат меня… Господи, как хочется глотнуть свежего воздуха! И эта бедная девочка! Зачем она прыгнула! Господи, как жаль, что я ничего не смог изменить! Как жаль, что я не смог протянуть к ней руку, сжать ее в своих объятиях и сказать: "Милая, послушай, не прыгай, милая, твоя жизнь не должна пропасть".

Он остановился перед красным сигналом светофора, долго и внимательно вглядываясь в него, весь в мыслях о молодой девушке, стоявшей на карнизе двенадцатого этажа. И в ушах его опять зазвенел ее душераздирающий крик, почудился удар ее тела о тротуар.

Свет сменился на зеленый.

Образ погибшей девушки не оставлял его. Это действительно было самоубийство, подумал он. Настоящее самоубийство. Брошенная человеком, которого любила, лишенная смысла жизни, она прыгнула. Должно быть, все было невероятно мрачным. Все было так чертовски мрачно, что действительно не было другого выхода и смерть казалась единственным утешением, а жизнь — пустой и такой безнадежной, что получилось так, как говорилось в той записке, — нет другого выхода.

Ну хорошо, таково решение. По каким-то причинам. Но каким? По каким причинам те двое, Томми и Ирэн, решили, что другого выхода для них нет, и они должны всему положить конец. Они должны… Что там говорилось в записке? "Только так мы можем покончить со страданиями своими и других". Хорошо, они решили положить конец страданиям, каким! Никто и не знал об этих страданиях, черт их побери! Майкл Тейер, кандидат в главные рогоносцы года, предоставляет жене полную свободу! Так кто же знал обо всем этом? Где же все остальные страдальцы? Нет никого! Барлоу жил со своим братом Амосом, а тот вообще ничего не знал об Ирэн. Так что уж он, наверняка, не страдал. Да и вообще, зачем ему страдать, даже если он и знал о девушке своего брата?

А Мэри Томлинсон? Она все это одобряла, так что и она совсем не страдала. Никто не страдал. Все это отпадает. Тут что-то другое.

Так что можно признать, что никто не страдает.

Но в записке говорится: "покончить со своими страданиями". Слово "своими" неправильно написано. Надо бы найти какую-нибудь информацию о Томми и Ирэн, как у них с орфографией, взглянуть на их письма… Как там? Покончить со своими страданиями и других… Но Томми и Ирэн не страдали, они встречались друг с другом тайно, каждую неделю, а может быть, и чаще. И вообще, никто не страдал. Так что эта фраза в записке не имеет смысла.

Если, конечно, никто не лжет.

Ну, например, Тейер. Если предположить, что, на самом деле, он знал о встречах своей жены с Томми и что из-за этого мучился, и что отказал в разводе, а может быть, он страдал. В таком случае, все в записке верно, и нет выхода. Газ открыть — и все.

А может быть, молодой Амос знал, что его брат встречается с Ирэн, и ему это не нравилось, и он не велел ему встречаться с замужней женщиной и сказал ему, что у него сердце разрывается оттого, что брат ввязался в безнадежное дело. В таком случае записка тоже была бы точной. Амос страдал — нет выхода. Ну что ж, тогда в кухню, к газовой плите.

А может быть, это Мэри Томлинсон, мягкая, великодушная, знающая о делах своей дочери. Может быть, и ей все это не нравилось? Может быть, она сказала дочери, что развод — дело грязное. Каким бы грубияном ни был Тейер, могла бы посоветовать: "Терпи, доченька, постарайся привыкнуть". Отсюда и записка, а затем и газ. Тогда в этом случае тоже кто-то лжет. И это неразумно. Зачем лгать, если скрывать нечего?

Зачем настаивать на том, что произошло убийство, если они все знают, что у Томми и Ирэн были настоящие причины убить себя. Обычно не лгут, скрывая самоубийство.

Нет, подожди минуточку! Наверное, можно и лгать, если считать самоубийство чем-то позорным, пятном на чести семьи, чем-то непристойным и даже наследственным, что может сказаться на отношениях с родственниками и друзьями! Никому не нравится самоубийство. Может быть, поэтому и лгут? Может быть, они считают, что в глазах общества убийство выглядит более пристойно и статус его выше, чем самоубийство. Да, моя дочь-бедняжка и ее любовник были убиты. А вы разве не знали? Да, моя бедная жена была убита во время любовного свидания, вы слышали? Да, моего бедного брата укокошили, когда он был в постели с любовницей. Просто блеск! Убийство — почетно, самоубийство — позор!

"Ну, а может быть, все-таки самоубийство, — размышлял Карелла. — Может быть, вошли в квартиру, разделись, все с себя сняв, нет… не все. Оба остались в трусах. Думали, что неприлично, если их найдут мертвыми и голыми. Уж, по крайней мере, не совсем голыми. Сняли кое-какую одежду, сняли очень аккуратно, и так же аккуратно сложили и повесили. Двое очень аккуратных людей. Уж, конечно, они не хотели, чтобы их нашли совсем обнаженными, конечно, нет. Поэтому оставили нижнее белье ради приличия. О господи, как мне до смерти надоело это проклятое дело, как я ужасно устал каждый раз видеть одно и то же за той проклятой дверью, за которой скрывается убийство. Как я устал. Почему они не могут сохранить ее? Зачем они выставляют себя напоказ всем, как бедные, жалкие, смятенные существа, которые так и не овладели искусством жить вместе? Зачем обязательно показывать всему миру и друг другу, что единственное, на что они способны, — это умереть вместе! Не впутывайте сюда газ и взрыв, не заливайте все кровью, оставьте свою проклятую личную жизнь себе. Пусть она будет личной?!"

Он опять остановился перед светофором и на минуту закрыл глаза. Когда снова открыл их, ум его четко заработал, и опять он детектив второго класса, Стефан Луис Карелла, полицейский знак номер 714 56 32.

Томми получил квартиру.

Они пошли туда с двумя бутылками виски.

Они напечатали предсмертную записку.

Они включили газ.

Они сняли с себя почти всю одежду.

Они пытались напиться, пытались заниматься любовью.

Газ одолел их, прежде чем они смогли сделать и то, и другое.

Они умерли.

— И все-таки, — сказал он вслух. — Это, черт возьми, не самоубийство. — Звук собственного голоса заставил его вздрогнуть. И уже про себя повторил: "Это не самоубийство". Он кивнул в подтверждение своих мыслей в полутьме закрытой машины. "Это никакое не самоубийство. Я хочу выяснить, не был ли застрахован Томми Барлоу", — решил он, резко повернул налево и поехал к дому Барлоу, в котором тот жил когда-то со своим братом Амосом.

* * *

Дом был темным и пустым, когда он подъехал и остановился напротив, у обочины. Ему это показалось странным, потому что Барлоу сказал, что бывает дома каждый вечер после работы в шесть. Было уже полседьмого, а дом казался безжизненным и заброшенным. Он вышел из машины. На улице было тихо, и память внезапно вернула его к болезненным, но приятным воспоминаниям об улице своего детства, на которой никогда никого не было перед ужином. Он увидел мальчика, направляющегося к дому своего отца, услышал голос матери из окна второго этажа: "Стив! Ужинать!" Себя самого, улыбающегося, степенно кивающего матери. Апрель. Скоро раскроются почки на деревьях. Весь мир оживет. Однажды он видел, как кошка попала под машину, как разбросало по канаве все ее внутренности. Он в ужасе отвернулся. Апрель и распускаются почки на деревьях. Апрель и мертвая кошка в канаве. Шерсть, перемешавшаяся с кровью, и запах весны, зелени, жизни вокруг.

Улица, где жил Барлоу, была тиха. Из соседнего квартала до Кареллы донеслись звуки колокольчика машины, торгующей мороженым. "Слишком рано, — решил он. — Надо объезжать улицы после ужина, слишком рано". Лужайка перед домом Барлоу уже зазеленела, трава была мокрой. Внезапно ему захотелось опуститься вниз и дотронуться до нее. С улицы послышался шум автомобиля, въезжающего в квартал. Он прошел к дому по главной дорожке и позвонил. Услышал бой часов где-то в глубине, в тиши дома. На улице кто-то стукнул дверцей машины. Он вздохнул, позвонил в третий раз, стал ждать.

Спустившись со ступеней, отошел несколько шагов от дома и взглянул на окна второго этажа. Он подумал, что Барлоу мог сразу же, вернувшись с работы, пройти в ванную комнату. И он прошел вдоль стены дома, стал искать наверху освещенное окно ванной. Он шел по бетонной полосе подъездной дорожки к гаражу, находящемуся за домом. Справа начиналась живая изгородь, ведущая к забору соседнего дома. Он прошел до самого конца дорожки, вглядываясь в окна. Света не было ни в одном из них. Философски пожав плечами, он направился назад к своей машине. Теперь живая изгородь была у него слева, закрывая улицу, как естественный щит, скрывающий двор. Когда он проходил мимо изгороди, на него напали. Удар был внезапный, но точный, нанесен опытной рукой. Он знал, что это не кулак, а какой-то длинный, твердый предмет. У него особенно не было времени на размышления, так как удар пришелся по глазам и переносице, и он закачался, прислонившись к изгороди. И когда кто-то накинулся на него, отбросил за изгородь, и пока он пытался одной рукой защитить лицо, другой достать револьвер, его ударили еще раз. В вечернем воздухе послышался свистящий звук, такой бывает, когда размахивают рапирой или палкой, или бейсбольной битой. Удар пришелся по плечу, затем второй, третий, и опять донесся разрезающий воздух свист, и он почувствовал резкую боль в левом плече, а правая рука внезапно повисла как плеть. Он выронил пистолет. Конец какого-то орудия впился ему в живот как таран и затем чем-то острым опять били его по лицу до онемения. Ему удалось резко нанести удар левой рукой в темноту — глаза заливала кровь, ужасно болел нос, и вдруг почувствовал, что его кулак достиг цели. Кто-то истошно закричал, а затем стал убегать от него, громко стуча ботинками по бетонной дорожке. Карелла без сил прислонился к изгороди. Он слышал, как на улице кто-то захлопнул дверь машины, завел двигатель, как завизжали шины, когда машина отъезжала от обочины. "Посмотреть бы номера", — подумал он. С трудом он обошел изгородь с другой стороны, но машина с визгом пронеслась мимо. Он не увидел номера. Вместо этого он рухнул лицом вниз.

Глава 11

В тот вечер они встретили Амоса Барлоу в десять часов, когда он возвращался к себе домой в Риверхед. К тому времени Кареллу уже отвезли в больницу, где дежуривший врач обработал его раны и, игнорируя протесты, потребовал, чтобы он остался на ночь.

Казалось, присутствие полицейских удивило Барлоу. Никто из сопровождающих его офицеров не объяснил, почему детективы восемьдесят седьмого участка хотели его допросить. Он послушно последовал за двумя полицейскими, очевидно, полагая, что прояснились какие-то детали дела его брата.

Коттон Хейз встретил его в большой дежурной комнате и провел через коридор в маленькую, для допросов, где уже сидел Мейер и Клинг, пили кофе. Они предложили кофе и Барлоу, но тот отказался.

— Может быть, предпочитаете чай? — спросил Хейз.

Барлоу наблюдал за всеми тремя, ожидая, что кто-нибудь из них скажет что-то важное, но они умышленно не желали нарушать привычный ритуал: болтали о погоде, перекидывались шутками, но в основном сосредоточенно поглощали свой напиток. Хейз закончил пить чай раньше, чем его коллеги кофе. Он поставил чашку, взял пакетик чая с блюдца, не торопясь, положил его обратно и только тогда спросил:

— Где вы были весь вечер, мистер Барлоу?

— А вы пытались связаться со мной?

— Да, — Хейз приятно улыбнулся. — Вы говорили инспекторам Мейеру и Карелле, что обычно уже в шесть бываете дома, но сегодня вы, кажется, немного задержались?

— Да, — проронил Барлоу.

— Мы и на работу к вам тоже звонили, — вставил Мейер, — "Андерсен и Леб", не так ли? Майфер, 891.

— Да, конечно.

— Уборщица ответила на наш звонок. Сказала, что все уже ушли.

— Да, я ушел около половины шестого.

— И куда же вы пошли? — поинтересовался Клинг.

— У меня было свидание.

— С кем?

— С молодой девушкой по имени Марта Тэмид.

— Ее адрес?

— Эрли-стрит, 1211. В Риверхеде. Неподалеку от площади Герберта Александра.

— Когда вы с ней встретились, мистер Барлоу?

— Около шести. А почему вы спрашиваете?

— Вы ездили на машине?

— Да.

— У вас с вождением все в порядке? — спросил Клинг. — Я заметил, что вы пользуетесь тростью.

— Я вожу машину.

Барлоу подобрал свою трость и посмотрел на нее так, будто впервые видел. Он улыбнулся.

— Нога мне не помеха. Во всяком случае, когда я за рулем.

— Можно взглянуть на вашу трость, сэр? — попросил Хейз.

Барлоу протянул ему трость.

— Хорошая, — заметил Хейз.

— Да, очень.

— И тяжелая.

— Да.

— Мистер Барлоу, а вечером вы пошли домой? — поинтересовался Мейер.

— Да.

— Когда это было?

— В десять часов. Ваши патрульные были там. Они могут подтвердить.

Внезапно до Барлоу что-то дошло.

— Простите, а почему вы, собственно, об этом спрашиваете?

— Скажите, а до десяти часов вы не заходили домой? — перебил его Мейер.

— Нет.

— Ну, например, в шесть тридцать? — уточнил Клинг.

— Нет. До десяти меня дома не было. Я встретился с Мартой сразу же после работы.

— И что вы делали? Обедали? Или, может быть, ходили в кино?

— Обедали.

— Ив кино не ходили?

— Нет. Мы отправились прямо к ней после обеда.

— А где вы обедали, мистер Барлоу?

— В японском ресторане, в Айсоле, что-то вроде "Тамайуки", так, кажется, называется. Марта выбрала это место.

— И вы давно знаете эту Марту Тэмид?

— Нет, недавно.

— И после обеда отправились к ней на квартиру. Верно?

— Верно.

— В каком часу?

— Что-то около восьми, восьми тридцати.

— А ушли от нее?

— Приблизительно в девять тридцать.

— И вы пробыли у нее около часа. Верно, мистер Барлоу?

— Да, что-то около того.

— А потом отправились прямо домой?

— Совершенно верно.

— И вы ни разу не заходили к себе домой за весь этот вечер? Ну, например, что-то проверить, посмотреть, не оставили ли включенным газ…

— Вы, наверное, шутите, — с чувством возмущения спросил Барлоу, обращаясь к Клингу. — Вы же знаете, как погиб мой брат. Если вас забавляет говорить в газе…

— Простите, — поспешил извиниться Клинг, — я не хотел…

— Я не заезжал домой, — заявил Барлоу. — Я вообще не понимаю, о чем вы говорите. Если не верите мне, позвоните Марте и спросите. Она ответит на все ваши вопросы. А вообще-то, что произошло? Кого-то еще убили?

— Нет, мистер Барлоу.

— Тогда что же?

— У мисс Тэмид есть телефон? — спросил Мейер.

— Да.

— Не могли бы вы нам его дать? — спросил Хейз.

* * *

Мисс Тэмид жила в Риверхеде, в пяти кварталах от небольшой, покрытой зеленой травой площади Герберта Александра, в самом центре которой стояла статуя генерала Александра на коне: открытая всем ветрам его крепкая челюсть, грубая красота, проницательный взгляд, устремленный вдаль. Хейз проехал мимо памятника, затем свернул на Эрли-стрит, улицу с односторонним движением, следя за номерами домов, подъехал к дому 1211. Была уже почти полночь, но они позвонили мисс Тэмид с участка, и она сказала, что еще не легла и будет рада ответить на все интересующие их вопросы. Барлоу было сказано, что он свободен, но Хейз незаметно кивнул Клингу, и тот последовал за Барлоу. А сам Хейз прицепил кобуру и поехал в Риверхед.

Мисс Тэмид жила в многоквартирном шестиэтажном доме, расположенном в конце улицы. По телефону она назвала Хейзу номер квартиры 6"С". У входа в вестибюль он нажал кнопку и ждал ответного звонка, который раздался почти сразу же. Он повернул ручку двери, вошел в маленький вестибюль и прошел к лифту. Кругом царила тишина. Казалось, все здание спало в этот час. Он поднялся на шестой этаж, нашел квартиру 6"С" в центре коридора и позвонил один раз коротким звонком, но дверь тут же открылась.

Марта Тэмид была очень маленькой девушкой, похожей на египтянку, исполнительницу танца живота. Хейз пожалел, что он не частный детектив, тогда бы мисс Тэмид встретила его в чем-нибудь изящном и соблазнительном. А так она была в блузке и брюках, но и этот наряд очень ей шел, подчеркивая волнующие формы ее маленькой фигуры.

— Мисс Тэмид? — спросил он.

— Да, а вы детектив Хейз?

— Да.

— Входите, пожалуйста, я вас ждала.

— Простите, что беспокою вас так поздно, но нам необходимо проверить некоторые факты как можно быстрее.

— Ничего страшного. Я смотрела телевизор. Грету Гарбо. Она так хороша. А вам нравится?

— Да.

Марта Тэмид закрыла за Хейзом дверь и провела его в свою гостиную. Телевизор был включен, показывали старый фильм с Гретой Гарбо в постановке Джона Гилберта. Мисс Гарбо аппетитно жевала гроздь винограда.

— Она очень красива, — заметила Марта и выключила телевизор.

В комнате внезапно стало очень тихо.

— Я вас слушаю, — сказала Марта и улыбнулась. Улыбка у нее была открытой, озаряла все ее лицо и замирала в темно-карих лучистых глазах. У нее были распущенные по плечам длинные темные волосы, в уголке рта — маленькая красивая родинка, смуглый цвет лица. Во всем ее облике было что-то задорное: в улыбке, пленительных карих глазах, повороте головы, даже в родинке. В ее лице, взгляде, в соблазнительной фигуре — во всем ее облике было что-то манящее, вызывающее, и он не удержался и спросил:

— Простите, вы не танцовщица? Не исполняете танец живота?

Марта рассмеялась и сказала:

— Нет, я секретарша. А что, похожа?

Хейз улыбнулся.

— Мне так показалось.

— Но вы даже мой живот не видели, — она все еще смеялась, чуть приподняв и немного выгнув одну бровь, а в голосе совершенно определенно послышался вызов, будто она произнесла: "Но вы даже не видели моего живота… еще".

Хейз откашлялся:

— Где вы работаете, мисс Тэмид?

— В компании "Андерсен и Леб".

— Вы там и встретились с Амосом Барлоу?

— Да.

— И вы давно его знаете?

— Я совсем недавно работаю в фирме.

— Я пытаюсь определить ваш акцент, — заметил Хейз, улыбаясь.

— Смесь, — объяснила она. — Я родилась в Турции, затем родители переехали в Париж, а оттуда в Вену. В Америке я всего лишь шесть месяцев.

— Понятно. Когда же вы начали работать в "Андерсен и Леб"?

— В прошлом месяце. Я сначала занималась в школе. Училась печатать на машинке и стенографировать. Научилась и теперь работаю секретаршей.

— Вы здесь живете с родителями, мисс Тэмид?

— Нет. Мне уже двадцать три. Достаточно взрослая, чтобы жить самостоятельно и делать, что хочется. Правда?

— Несомненно, — подтвердил Хейз.

— Вы очень крупный мужчина. Вы не комплексуете в моем присутствии? — поинтересовалась она.

— Да что вы! С чего бы это?

— Ну, оттого, что я такая маленькая.

Опять ее лицо озарила вызывающая улыбка, и она добавила:

— Хотя я не вся такая…

Хейз кивнул, не реагируя на ее вызов.

— Так… Тогда вы и встретились с Барлоу? Ну, когда начали работать в "Андерсен и Леб" в прошлом месяце?

— Да, — подтвердила Марта. — Не хотите выпить?

— Нет, спасибо. Нам не разрешают на работе.

— Жаль, — проронила она.

— Да!

Она выжидательно улыбнулась.

— Вы сегодня виделись с Барлоу! — спросил он.

— Да.

— Когда?

— Что-то около шести. А что, у него неприятности?

— Да нет, просто обыкновенная проверка. А когда вы ушли с работы?

— В пять.

— А он не раньше пяти тридцати, верно?

— Не знаю. Он ведь все еще был там, когда я уходила. А приехал около шести.

— И куда вы потом поехали?

— В ресторан, в центре.

— Зачем же вы сначала заехали домой? Вы ведь могли пойти обедать прямо с работы?

— Мне нужно было переодеться. Разве нет?

— Конечно, — подтвердил Хейз и улыбнулся.

— Я часто переодеваюсь, — пояснила Марта. — На работе я была в костюме, затем на свидание одела платье, а когда Амос ушел, одела блузку и брюки, потому что я обычно поздно ложусь спать.

— Понятно.

Он ждал, что она скажет: "Не возражаете, если я переоденусь теперь во что-нибудь более удобное?" Но она не сказала, и он знал, что не скажет, потому что кто он в конце концов такой — всего лишь городской детектив, а не частный сыщик!

— И когда вы вернулись домой из ресторана?

— В восемь тридцать или в девять. Что-то около того.

— А мистер Барлоу когда ушел?

— Около девяти тридцати или сорока пяти.

Марта помолчала и вдруг, как бы решившись, спросила:

— Вы находите меня малопривлекательной?

— Что? — не понял Хейз.

— Ну, моя внешность. Вам не нравится?

— Почему?

— Ну, я имею в виду, что я недостаточно красива?

— Ну что вы? Нет, конечно, нет! Вы очень красивы.

— Я думаю, Амос Барлоу считает иначе.

— Почему вы так говорите?

— Потому что он очень спешил уйти от меня.

— Откуда вы знаете?

— Я ему предложила выпить, а он отказался. Я пригласила его танцевать, он тоже отказался.

Она задумалась и, помедлив, сказала:

— Я иногда не понимаю американских мужчин.

— Видите ли, они разные, — философски изрек Хейз.

— А вы любите танцевать?

— Очень.

— Жаль, уже поздно, — усмехнулась Марта. — Жильцы внизу будут жаловаться, а то бы мы с вами потанцевали!

— Наверняка будут, — подтвердил Хейз.

Марта глубоко и тяжело вздохнула.

— Наверняка я ему не понравилась.

— Может быть, вы не в его вкусе. А с другими девушками из вашей фирмы он тоже встречается?

— Не знаю. Он очень тихий.

Она смущенно затрясла головой.

— Нет, я просто прихожу в отчаяние из-за него.

— Ну что ж. На самом деле мы хотели узнать, был он с вами или нет с шести до девяти тридцати, — пояснил Хейз. — Надо полагать, что был.

— Да как вам сказать. Он был у меня, но был ли он действительно со мной, это еще вопрос. — Она пожала плечами и грустно произнесла: — Американские мужчины!

— Большое вам спасибо за помощь, — произнес Хейз, поднимаясь. — Я, пожалуй, пойду. Уже очень поздно.

— Никогда не поздно, — сказала Марта загадочно. И так обожгла его взглядом, что он чуть не растаял.

Он в замешательстве постоял минуту, затем решительно направился к двери.

— Спокойной ночи, мисс Тэмид, — сказал он. — Большое вам спасибо.

— Американские мужчины! — Марта усмехнулась и закрыла за ним дверь.

* * *

НАБЛЮДЕНИЕ ЗА АМОСОМ БАРЛОУ

Детектив третьего класса

Бертрам Клинг

12 апреля

Проследовал за Барлоу с участка до его дома в Риверхеде, прибыл в 11.08 вечера. Барлоу поставил машину, "Форд 1959", в гараж, находящийся в глубине двора, вошел в дом с черного хода через кухню. Свет в кухне горел приблизительно пятнадцать минут. В 11.25 зажегся свет на втором этаже, он выглянул на улицу, закрыл занавеску. В 11.35 свет наверху погас. Оставался на посту до 12.30 ночи, считал, что Барлоу уже спит. Позвонил на участок шестьдесят четыре, что в Риверхеде, был сменен на посту патрульным полицейским Давидом Шварцем.

13 апреля

Сменил Шварца в шесть утра. Занял пост на углу улицы Вагнера и Четырнадцатой, за живой изгородью углового дома. До 7.30 дом Барлоу не подавал никаких признаков жизни. В 7.30 Барлоу вышел с черного хода, прошел в гараж, вывел машину. Последовал за ним к ресторану неподалеку от Пайк-авеню, под названием "Легкий семейный завтрак". Поставил машину напротив, наблюдал за Барлоу через лобовое стекло. Он сидел за столом один, неторопливо завтракал, покинул ресторан в 8.22, поехал по Риверхеду, через Эдисон Ривер-Парквей, куда он попал с Кэннон-роуд и авеню, затем выехал на шоссе вдоль реки Харб, доехал до перекрестка с Док-стрит. На Лэндез Энд свернул с шоссе на запад к Мейфер-авеню, поставил машину на открытую стоянку на углу Мейфер, 891. Не имея возможности продолжать наблюдения внутри помещения, проверил, нет ли в здании другого выхода.

Убедившись в его отсутствии, расположился в холле, рядом с лифтом. Отошел в 10.15 выпить кофе, но мог продолжать наблюдение за лифтом из кафе в холле. Барлоу спустился вниз в 12.34 дня. Я последовал за ним к ресторану под названием "У Фанни" на Пикет-стрит, где он обедал один, а затем минут пятнадцать гулял по маленькому парку рядом со зданием Уголовного Суда на улице Макколи, я все время следовал за ним. Затем он снова вернулся на работу в 1.25 дня, а я занял пост в холле. Барлоу появился из лифта в 5.10 дня, купил вечернюю газету в табачном киоске, прошел к стоянке, вывел машину, поехал сразу же по шоссе вдоль реки Харб, затем по шоссе Эдисон свернул на Кэннон-роуд и оттуда к дому. Поставил машину в гараж, зашел в дом и весь вечер никуда не выходил. В 6.50 вечера я ушел ужинать, меня сменил Годли с шестьдесят четвертого участка, округ Риверхед. Опять занял наблюдательный пост в 7.45, а в полночь меня снова сменил Годли.

14 апреля

Барлоу провел этот день точно так, как и предыдущий. В его поведении нет ничего необычного. Его привычки кажутся раз и навсегда укоренившимися. Образ жизни спокойный. Очень сомневаюсь, что он имеет какое-либо отношение к избиению Кареллы.

15 апреля

Субботнее утро. Прибыл к дому раньше обычного, в 5.30 утра, так как думал, что в субботу распорядок дня Барлоу может оказаться необычным. Запасся на завтрак кофе со сдобными булочками, которые привез с собой в машине. Опять остановился за живой изгородью, на углу улиц Вагнера и Четырнадцатой. Долго ждал. Очевидно, по субботам Барлоу поздно встает — не выходил из дома до 12.00. К этому времени я абсолютно проголодался. Надеялся, что он где-нибудь остановится пообедать, но этого не произошло. Он опять свернул на Кэннон-роуд и поехал в северном направлении. В какое-то мгновение он пристроился в хвост другого ряда и я потерял его из виду. Нашел через несколько кварталов, когда он поворачивал на восток под развязкой на Мартин-авеню. Следовал за ним в этом направлении пять кварталов. Он остановился у цветочного магазина братьев Константинос (на Мартин-авеню, 3451), вышел с небольшим венком, проехал на восток еще десять кварталов, подъехал к воротам кладбища Седаркрест, поставил машину на стоянку, вошел в помещение, пробыл там несколько минут, а затем направился на кладбище с венком в руках. Я последовал за ним по тропинке мимо могильных плит. Он остановился у одной из них, долго стоял там, опустив голову, глядя на плиту. Потом опустился на колени и положил венок на могилу, сложил руки и на коленях молился почти полчаса. Встал, смахнул рукой слезы и пошел к машине. Остановился пообедать на Кэннон-роуд (столовая "Эстакада", Кэннон-роуд, 867), оттуда вернулся домой по Доувер Плейнз-авеню. Позвонил в шестьдесят четвертый участок, попросил патрульного Глисона сменить меня на обед. Когда я снова вернулся к дому в 2.35 дня, не было ни Глисона, ни Барлоу. Ворота гаража были открыты. Барлоу вернулся в 3.17. Глисон подъехал несколько минут спустя, на "седане" без номеров. Рассказал, что Барлоу ездил по магазинам за покупками; заезжал в бакалею, за мясом, в магазин скобяных товаров и т. д. Я поблагодарил Глисона и снова стал вести наблюдение. Не знаю, что он там делает в свои выходные дни, но совершенно очевидно, что он никуда не ходит по субботам. Он никуда больше не выходил, в одиннадцать часов вечера погасли все огни в доме. Я слонялся вокруг до утра, а затем позвонил в шестьдесят четвертый участок и попросил сменить меня.

16 апреля

Я долго спал, затем позвонил Карелле, чтобы выяснить, где похоронен Томми Барлоу. Получил подтверждение, что на кладбище Седаркрест. Сменил Годли на посту в 12.15 дня. Он сообщил, что Барлоу не выходил все утро. В 1.30 Барлоу вышел из дома в широких брюках и свитере, в руках трость. Прошел в гараж, вышел оттуда с газонокосилкой, включил ее, подстриг лужайку перед домом, потом поставил ее обратно в гараж, опять вернулся в дом. В три часа дня к дому Барлоу подъехала маленькая двухместная машина "шевроле" красного цвета. Молодая девушка лет двадцати с длинными черными волосами вышла из нее, прошла по главной дорожке к двери, позвонила. Я знал, что Барлоу дома, так как он никуда не выходил после того, как подстриг лужайку. Но девушка стояла на ступеньках дома, звонила, а он не открывал. В конце концов она вернулась к машине, сердито хлопнула дверью и уехала. Сразу же позвонил Хейзу, чтобы узнать, как выглядит Марта Тэмид. Определенно, это она. Попросил смену с шестьдесят четвертого участка. Подъехал к дому мисс Тэмид неподалеку от площади. У обочины увидел красный "шевроле". Разговаривал с ней, но она все отрицала, заявив, что никуда не выходила, весь день была дома и что уж, конечно, к Барлоу не ездила. Предложила мне выпить, но я отказался. Она спросила меня, не нахожу ли я, что она похожа на египтянку, исполнительницу танца живота. Вопрос мне показался странным. Но я сказал, что да, теперь, когда она упомянула об этом, я подумал, что она действительно похожа на египетскую танцовщицу. Она производит впечатление очень агрессивной, но и очень женственной. Не могу понять, почему она скрывает свой визит к Барлоу.

Опять вернулся на пост в 6.12, после обеда. Патрульный сообщил, что Барлоу не выходил. Мне пришло в голову, что он мог уйти из дома пешком, прокравшись через черный ход, оставив машину в гараже. Я позвонил в дом из аптеки, находящейся в двух кварталах от него. Когда Барлоу ответил, положил трубку. Снова вернулся на пост. Свет зажегся в 6.45, погас в одиннадцать часов ночи.

Я уехал в два часа ночи. Шварц сменил меня. Он поинтересовался, почему мы прицепились к этому парню. Жаль, что не мог ему ничего ответить.

17 апреля

Утро. Понедельник.

Барлоу встал и уехал в 7.30 утра. Обычный повседневный распорядок: завтрак, офис, обед, дом, свет гаснет, сон. Сейчас 1.30 ночи. Я уехал в час, позвонил в шестьдесят четвертый участок сменщику. Прибыл Глисон, который тоже хотел знать, почему мы следим за Барлоу.

Прошу разрешения прекратить наблюдение.

Детектив третьего класса Бертрам Клинг.

* * *

Ясным солнечным утром восемнадцатого апреля, во вторник, температура воздуха была шестьдесят три градуса по Фаренгейту, преобладающие западные ветры дули со скоростью две мили в час. Детектив Стив Карелла вышел из своего дома в Риверхеде и пошел пешком к виадуку, находящемуся на расстоянии пяти кварталов. На него напали двенадцатого того же месяца, но время, как говорит старинная арабская пословица, лечит раны. Нельзя сказать, что он легко перенес избиение. Только ненормальный может к этому отнестись легко. Это прежде всего обидно! Не очень-то приятно, когда кто-то бьет тебя по голове и телу палкой или тростью, или бейсбольной битой. Не очень-то приятно, когда тебя волокут в больницу, где молодые врачи спокойно вглядываются в твое тело, залитое кровью лицо, спокойно промывают раны, спокойно обрабатывают их, будто это какое-то ерундовое кровотечение, а ты всего лишь страница учебника по медицине, элементарный случай, какой проходят на первом курсе медицинского института, им подавай что-нибудь посерьезнее, вроде прободной язвы двенадцатиперстной кишки.

А еще того хуже вернуться домой и предстать перед женой с перевязанной бинтами головой и залепленным лейкопластырем. Твоя жена глухонемая и не умеет кричать, но крик застывает в ее глазах, и тебе изо всех сил хочется стереть этот крик с ее лица, хочется, чтобы на тебя не нападал какой-то вонючий негодяй, не избивал тебя до потери сознания, прежде чем ты успел вытащить револьвер. Ты уже думаешь о том, что скажешь детям утром. Ты не хочешь, чтобы они стали переживать из-за того, что их отец — полицейский; тебе не хочется, чтобы у них развился тревожный невроз еще с пеленок.

Но время лечит все раны. Эти арабы знают, как правильно выразиться. И Карелла вспомнил еще одну старую пословицу, сирийскую, в которой утверждалось, что "время ранит все пятки". Он не знал, кто напал на него на подъездной дороге дома Барлоу, но у него было все основания верить, что полицейские — это верные защитники людей, стойкие хранители невинных, решительные спасатели, занятые поисками пропавших, это оплот свободы, цитадель правды и общественного порядка. Сыщики 87-го участка, несомненно, когда-нибудь поймают негодяя, который признается во всех совершенных им за последние десять лет преступлениях и который мимоходом вспомнит, что ему довелось двенадцатого апреля избить полицейского по имени Карелла. Так что Стив был согласен ждать своего часа, уверенный, что справедливость на его стороне и что преступление мстит за себя, и Все об этом знают.

Время — что река.

В то прекрасное апрельское утро время обрушилось на него, как проливной дождь. Но Карелла еще не подозревал об этом. Он шел на работу по дороге, ведущей к железнодорожной станции, думал о делах и не имел ни малейшего представления о том, что время готово вновь открыть старые едва затянувшиеся раны и нанести новые удары по голове и телу. Кому придет на ум ожидать такое в прекрасное апрельское утро!

Когда он поднимался по ступенькам виадука, на него напали. Сначала ударили сзади, по затылку, он отлетел вперед и, споткнувшись, ухватился за ступени. Падая, он почувствовал, что теряет сознание от внезапного шока, и успел только подумать: "Бог ты мой, средь белого дня!" Человек с палкой, тростью или бейсбольной битой, или с черт чем еще там, решил ударить Кареллу ногой, потому что человека удобнее всего пнуть, когда он ползает на четвереньках, хватаясь за ступеньки и пытаясь удержаться на них. И он разбил ему лицо, открылись недавние раны, кровь ручьем потекла по щекам, залила шею, чистую парадную рубашку. Женщина, которая спустилась по ступеням, истошно закричала, с воплями бросилась назад, к разменной кассе, где служащий пытался успокоить ее и выяснить, что случилось. А в это время человек с палкой или тростью, или бейсбольной битой продолжал избивать Кареллу, нанося ему удар за ударом по голове, по шее, не давая ему опомниться, и, казалось, делал все, чтобы убить его. Карелла слышал крики женщины, грохот приближающихся шагов и мужской голос: "Прекратите! Вы слышите, прекратите!" Но сильнее всего он ощущал слепящие молнии сокрушительных ударов повсюду, где доставала его эта проклятая палка и чувствовал головокружение. И все это время пытался вытащить из кобуры револьвер и никак не мог дотянуться до него рукой. Все время он нащупывал патронташ, пытался ухватиться за рукоятку револьвера и только было добрался до его ложа из орехового дерева, как нападавший опять ударил его по переносице. "Ну, еще раз так ударь, негодяй, и ты убьешь меня. Ударь еще раз по переносице, и я мертвым рухну прямо здесь, тебе под ноги", — пронеслось в его мозгу.

И тут он высвободил револьвер, сильно ударил тыльной стороной руки с револьвером. Он цеплялся одной рукой за ступени, чтобы не свалиться, и ткнул второй вслепую в то, что темной массой навалилось на него сзади. Револьвер уперся во что-то, и он почувствовал, что чудом попал в тело, и услышал, что кто-то застонал от боли. Он мгновенно развернулся спиной к ступеням, сам инстинктивно, весь сжавшись, как пружина, высвободил ноги и встал, упершись ступнями в диафрагму человека и оттолкнул его. Тот перевернулся и покатился вниз по ступеням. И все это время Карелле страшно хотелось спустить курок, до смерти хотелось убить этого дерьмового сукина сына, такого эксперта по части избиения полицейских. Он поднялся. Мужчина скатился со ступеней до самого низа, полз на коленях. Карелла прицелился в него и сказал:

— Стой или буду стрелять!

А сам подумал: "Валяй, беги. Беги и я пристрелю тебя!"

Но тот не побежал. Сел там, где был, в самом низу лестницы. А женщина наверху все еще продолжала кричать, а железнодорожный служащий все спрашивал:

— У вас все в порядке? Все в порядке?

Карелла спустился по лестнице, схватил мужчину за подбородок, приставил к его груди дуло пистолета, поднял голову и заглянул в лицо. Он раньше никогда в жизни его не видел.

Глава 12

Карелла сказал:

— Никакой больницы!

Водитель "Скорой помощи" повернулся к сидящему сзади врачу-стажеру, а тот, взглянув на Кареллу, произнес:

— Но, сэр, у вас сильное кровотечение!

Карелла смерил его таким строгим взглядом, который может быть только у блюстителя порядка, и опять заявил:

— К черту больницу! — таким голосом, что врач понял, что если он будет настаивать, то в больницу заберут его самого. Поэтому он спокойно, заученно, как подобает молодому врачу, пожал плечами. Уж лучше бы его вызвали поутру к какой-нибудь славной робкой старушке с не очень сильной травмой и кровотечением, чем к этому залитому кровью дикарю с револьвером в руке. Но это во всяком случае легкие происшествия, достойные практики первокурсника. Что касается его, то он предпочитает отправиться в больницу как врач, и не как пациент. И он уехал.

Человек, который так и сидел внизу у лестницы, довольно робко держась за живот в том месте, куда Карелла со всей силы пнул его обеими ногами, был немногословен. Его оружие, остро отпиленная палка от половой щетки, тоже вместе с ним скатилась со ступенек, и Карелла подобрал ее. Он попросил прибывшего на место происшествия патрульного полицейского, которого одновременно со "Скорой помощью" вызвал услужливый железнодорожный служащий, подвезти их до 87-го участка. Карелла все еще с револьвером в руке вытолкнул своего пленника из машины на тротуар, к ступеням железной лестницы и коридору в свой отдел, а затем толкнул его к стулу с высокой прямой спиной, который сразу же окружили все сотрудники.

— Ты весь в крови, — сказал ему Мейер. — Ты знаешь об этом?

— Знаю, — коротко ответил Карелла и, обратившись к человеку, сидящему в кресле опустив голову, спросил:

— Как ваше имя?

Мужчина молчал.

Карелла взял его за подбородок пальцами одной руки, сильно сжал и, подняв голову, посмотрел прямо в глаза.

— Ваше имя? — повторил он.

Мужчина молчал.

— Встаньте!

Мужчина не шелохнулся.

— Встать! — зло заорал Карелла и, схватив мужчину за лацканы легкого пиджака, который был на нем, протащил через всю комнату к стене, вдоль которой стояли шкафы с папками.

— Не волнуйся так, Стив, — предупредил Мейер. Карелла засунул револьвер в кобуру и обыскал все карманы задержанного. В одном из них он нашел бумажник, повернул мужчину к себе лицом, толкнул его снова на стул, а сам сел на край письменного стола, просматривая содержимое бумажника. Хейз и Мейер встали по обе стороны пленника и ждали. Мейер взглянул на Кареллу и сокрушенно покачал головой.

— Мисколо! — крикнул он.

— Да! — откликнулся Мисколо из канцелярии.

— Принеси йод и лейкопластырь скорее.

— Сейчас! — ответил Мисколо.

Карелла взглянул поверх бумажника.

— Ричард Бэндлер, — прочитал он и внимательно посмотрел на мужчину. — Это ваше имя?

— Вы держите в руках мои водительские права. Чье же еще, черт возьми, может быть это имя?

Карелла бросил права на стол, медленно подошел к Бэндлеру и сказал очень медленно и четко:

— Бэндлер, вы мне совсем не нравитесь. Вы мне не понравились в первый раз, когда вы хладнокровно напали на меня, а после второго нападения вы мне еще больше не нравитесь. Я, Бэндлер, едва сдерживаюсь, чтобы не начать бить тебя и бить до следующего воскресенья. Так что лучше следи за тем, что говоришь, Бэндлер. И лучше отвечай на все мои вопросы вразумительно и мирно или станешь калекой, прежде чем они отведут тебя в тюрьму, понятно, Бэндлер?

— Куда как ясно, — откликнулся Бэндлер.

— Лучше, чтобы все было ясно, — пригрозил Карелла. — Тебя зовут Ричард Бэндлер?

— Да, так зовут.

— Смени тон! — заорал Карелла.

— Какой тон?

— Стив, спокойнее, — пытался вмешаться Хейз.

Карелла сжал кулаки, разжал их, вернулся к письменному столу и снова взял в руки водительские права.

— Здесь указан твой настоящий адрес? Айсола, Южный район, улица Шестьдесят пятая, дом 413?

— Нет. Я переехал недавно.

— Куда?

— Я живу в отеле "Кулбертсон", в центре города.

— Давно?

— Дней десять.

— Ты переехал с Шестьдесят пятой улицы десять дней назад?

— Нет. Я переехал с Шестьдесят пятой в прошлом месяце.

— Куда?

Бэндлер молчал.

— Куда, Бэндлер? — повторил вопрос Карелла.

— На побережье.

— И когда ты уехал?

— Двадцать седьмого марта.

— Почему? Тебя в городе разыскивают?

— Нет.

— Тебя где-нибудь разыскивают?

— Нет.

— Мы проверим. Так что, если тебя разыскивают…

— Меня не разыскивают. Я не преступник.

— Может быть, ты раньше и не был преступником, — заметил Хейз, — но теперь ты преступник. Нападение первой степени — тяжкое преступление.

Бэндлер не проронил ни слова. Из канцелярии появился Мисколо с перевязочным материалом и йодом. Он взглянул на лицо Кареллы, покачал головой, прищелкнул языком и сказал:

— Господи, что же это такое с вами? — Он еще раз взглянул на Кареллу и попросил: — Иди умой лицо над раковиной.

— Мое лицо в порядке, Альф, — запротестовал Карелла.

— Иди и вымой лицо, — строго сказал Мисколо, и Карелла, вздохнув, отправился в угол, к раковине.

— У вас есть судимость, Бэндлер? — задал вопрос Хейз.

— Нет, я же вам сказал, я не преступник.

— Но тогда почему же вы уехали в Калифорнию?

— Я получил там работу.

— Какую?

— На телевидении.

— И что вы там делаете?

— Я помощник управляющего.

— Чем ты управляешь? — спросил Карелла, не отходя от раковины.

Он протянул руку к белому полотенцу, висящему рядом, но Мисколо завопил:

— Оно будет в крови. Пользуйся бумажным.

— Помощники директора не управляют. Мы следим, чтобы соблюдали тишину в павильоне, вызываем актеров…

— Нас не интересуют подробности ваших производственных дел, — отозвался Хейз. — В каких программах вы работаете?

— Видите ли… Понимаете, на самом деле у меня нет постоянной работы в какой-то одной программе.

— Тогда зачем же вы поехали в Калифорнию? — вмешался в разговор Мейер. — Вы ведь только что сказали, что нашли там работу.

— Ну и что, это действительно так.

— Какую же?

— Они снимали полуторачасовую ленту. Поэтому один мой друг, директор картины, позвонил, чтобы узнать, не захочу ли я работать с ним. Как ассистент, понимаете? Ну, я и отправился на побережье.

Карелла вернулся к столу и снова сел на краешек. Мисколо взял пузырек йода и начал смазывать порезы.

— Тебе надо здесь накладывать швы, — заметил он.

— Не нужно.

— Те же самые раны с прошлой недели. Они все открылись!

— Зачем ты вернулся с побережья? — задал вопрос Карелла.

— Работа закончилась. Я еще некоторое время оставался там, искал постоянную работу, но ничего не нашел. Вот и вернулся.

— А сейчас работаешь?

— Нет, я вернулся всего десять дней назад.

— Когда именно?

— Восьмого.

— О-о, — застонал Карелла, когда Мисколо прижал кусок пластыря к ране на лице.

— Почему ты напал на меня?

— Потому… потому что я узнал, что вы натворили.

— Я? Что я такое сделал? Ради бога. Альф…

— Прости, прости, пожалуйста, — успокаивал Мисколо. — Я здесь не доктор, — и добавил с обидой: — Я всего-навсего паршивый клерк. Следующий раз отправляйся в больницу вместо того, чтобы заливать кровью всю эту проклятую комнату.

— Так что я такое натворил? — опять спросил Карелла.

— Вы убили мою девушку, — заявил Бэндлер.

— Что?

— Вы убили мою девушку.

Какое-то мгновение никто в комнате ничего не мог понять. Они молча, в изумлении разглядывали Бэндлера и тогда тот сказал:

— Бланш, Бланш Мэтфилд, — но опять имя ничего не сказало никому, кроме Кареллы, который коротко кивнул и сказал:

— Она прыгнула, Бэндлер. И я к этому не имею никакого отношения.

— Но вы велели ей прыгать.

— Я пытался увести ее с этого карниза.

— Ну и увели, верно?

— Откуда ты знаешь, что я говорил ей?

— Квартирная хозяйка рассказала мне. Она стояла в комнате за вашей спиной и слышала, как вы велели ей прыгать. — Бэндлер помолчал и спросил: — Почему же вы просто не столкнули ее с того карниза? Это было бы равносильно тому, что вы сделали.

— Давай начнем с того, почему она вышла на этот карниз. Тебе известно? — поинтересовался Карелла.

— Какое это имеет значение? Она бы не прыгнула, если бы не вы.

— Она бы на карниз не вышла, если бы не ты! — уточнил Карелла.

— Как бы не так! — заявил Бэндлер.

— Почему ты ее бросил?

— Кто ее бросил?

— Ты бросил, ты. Слушай, Бэндлер, не зли меня снова! Она хотела умереть, потому что ты ее бросил. "Прощай, Бланш. Было здорово". Вот твои точные слова.

— Я ее любил, — запротестовал Бэндлер. — Она же знала, что я вернусь. Работа была временной. Я говорил ей…

— Ты, Бэндлер, слинял от нее.

— Я же говорю вам, что нет. Я любил ее. Как вы не можете понять!. Она знала, что я вернусь. Я говорил ей об этом. Откуда мне было знать, что она захочет… убить себя?

— Она убила себя, потому что знала: ты порвал с ней. Тебе теперь легче?

— Что… Что вы имеете в виду?

— Ну после того, как ты избил меня? После того, как ты свалил всю вину на меня?

— Вы убили ее! — заорал Бэндлер и сердито соскочил со стула, но Карелла положил на его плечи обе руки и толкнул обратно.

— Как фамилия твоего друга, который на побережье?

— Что… какого друга?

— Ну того, директора, который делал полуторачасовой фильм.

— Это… э…

В комнате стояла тишина.

— А может, его и не было?

— Любого спросите, кто там работает. Я один из лучших ассистентов.

— Ты действительно ездил на побережье работать, Бэндлер? Или, может, развлечься с дамочкой?

— Я…

— С дамочкой, — Мейер в подтверждение кивнул.

— Я же говорю вам — я любил Бланш. С какой стати мне было ездить в Калифорнию с другой женщиной?

— Действительно, зачем, Бэндлер? — поинтересовался Хейз.

— Я…

— Так зачем же, Бэндлер?

— Я… любил… Бланш. Я… Ну какой к черту вред от маленькой… маленькой невинной забавы, развлечения… с кем-то еще? Она… она знала, что я вернусь к ней. Она знала, что та девушка для меня ничего не значит. Она это знала.

— Очевидно, нет.

Бэндлер долго молчал. Затем сказал:

— Я узнал все из газет, когда там был. Прочел маленькую заметочку. О… О Бланш… прыжке… прыжке с карниза, на следующий день, после того, как это произошло. Я выгнал девушку, взял билет на самолет и прилетел сюда сразу же. В субботу. Раньше билетов не было. Но ее к этому времени уже похоронили. И… когда я поговорил с хозяйкой дома, где она жила, она рассказала мне все, что слышала и что вы сказали ей, и я… я подумал, что вы виноваты в том, что убили девушку, которую я любил.

— Ну и продолжай… в это верить, — проронил Карелла.

— Как?

— Так время быстрее пройдет.

— Как?

— Ты можешь получить до десяти лет за нападение первой степени.

Карелла помолчал и напомнил:

— "Какой был вред от маленькой невинной забавы". А! Так, кажется, Бэндлер?

Глава 13

Любовь буйствовала в тот день, когда Фред Хеслер снова появился на участке и снова бешено закрутил всю эту карусель. Сам он даже и не понял этого, не знал, что дело о самоубийстве Томми Барлоу и Ирэн замерло, зашло в тупик, и его уже собирались бросить в папку нераскрытых. Работа полицейских — сплошные скачки с препятствиями, особенно на таком участке, как восемьдесят седьмой. Совершается преступление, все начинают над ним быстро и эффективно работать, потому что все, что предстоит выяснить, обычно выясняется сразу или же никогда. Сто раз осматривается место происшествия, многократно задаются одни и те же вопросы в надежде получить новую информацию. Но дела очень быстро остывают, особенно на таком участке, как восемьдесят седьмой, где ежедневно появляются и требуют расследования новые преступления и где постоянно не хватает времени. В результате нераскрытые дела — это своеобразная лазейка, которая дает возможность полицейскому закрыть дело, не закрывая его. Стоит делу попасть в реестр нераскрытых, они могут выбросить его из головы и сосредоточиться на трех дюжинах других, которые накопились за это время. А старое, нераскрытое дело формально никем не закрыто, так как официального вердикта по нему нет — никто не арестован и не осужден. И в это время, хотя оно официально и не закрыто, никто им активно уже не занимается, оно просто напрасно валяется в шкафу мертвым грузом. Так было и с делом Томми Барлоу и Ирэн Тейер: потерявшее свою остроту, оно готово было попасть в число нераскрытых в тот день, когда у перегородки в дежурную комнату 87-го участка появился Фред Хеслер, в тот самый момент, когда там вовсю бушевали страсти.

Возлюбленным было соответственно пятьдесят восемь и пятьдесят пять лет и они стояли перед столом детектива Мейера, ожесточенно переругиваясь. На мужчине была спортивная куртка, надетая на нижнее белье, когда дежурный полицейский постучал в дверь. На женщине — домашний цветастый халат.

— Так кто же из вас выдвигает обвинения? — пытался выяснить Мейер.

— Я, — вместе сказали они.

— По очереди, пожалуйста.

— Я выдвигаю обвинения, — настаивала женщина.

— Нет, я, — не унимался мужчина.

Хеслер, стоявший у перегородки, пытался привлечь к себе чье-либо внимание, но все присутствующие в комнате были заняты: кто перебирал бумаги, кто печатал. А Мейер разбирался с влюбленными.

— Кто из вас вызвал полицию? — задал он вопрос.

— Я, — отозвалась женщина.

— Это правда, сэр?

— Конечно, — подтвердил он, — эта нахалка вызвала полицию.

— Ну что ж, мадам, почему вы вызвали полицию?

— Он ущипнул меня, — пояснила женщина.

— Нахалка, — отозвался мужчина.

— Вы вызвали полицию, потому что он вас ущипнул? Правильно я вас понял? — спросил Мейер терпеливо. — А вы женаты?

— Женаты, — пояснил мужчина. — Эта нахалка не может вытерпеть даже маленького щипка от родного мужа. Сразу же ей надо орать и звать полицию.

— Заткнись, вонючее животное! — не уступала женщина. — Ты схватил меня за ягодицу, я думала, ты ее оторвешь.

— Я же проявлял чувства.

— Ничего себе чувства!

— Это мне нужно было вызвать полицейских, — запротестовал мужчина, — но я не нахал, как ты.

— Ты ущипнул меня, — настаивала на своем женщина.

— Стирать на людях свое грязное белье! — пробормотал мужчина. — Позвать милицию! Удивляюсь, почему ты сразу же не вызвала ФБР?

— Давайте успокоимся, — увещевал Мейер. — Мадам, если ваш муж ущипнул вас…

— Она ударила меня сковородкой, — вдруг признался мужчина.

— Ага! — закричала женщина. — Да вы только послушайте! Послушайте!

— Так оно и было. Она ударила меня.

— И еще называет меня нахалкой! А вы его послушайте!

— Ты ударила меня, Хелен. И это правда!

— А ты ущипнул меня. Вот это правда!

— Я ущипнул тебя, потому что ты меня ударила!

— Нет, это я тебя ударила, потому что ты меня ущипнул.

— Послушайте! Не все сразу, — взмолился Мейер. — Что же все-таки произошло?

— Я мыла посуду, — пояснила женщина. — Он подошел сзади и ущипнул.

— Рассказывай, рассказывай, — мужчина сокрушенно покачал головой. — Ничего святого между мужем и женой. Валяй, выкладывай все полиции.

— Так что же все-таки произошло?

— Ну я и взяла сковородку из раковины и ударила его.

— По голове, — уточнил мужчина. — Хотите посмотреть, что она натворила. Вот здесь! Пощупайте эту шишку!

— Валяй, все ему расскажи! — подначивала женщина.

— Это ты вызвала полицию! — заорал в ответ мужчина.

— Потому что ты грозился убить меня!

— Ты ведь ударила меня этой проклятой сковородкой. Верно?

— Ты разозлил меня, вот и вызвала!

— Из-за какого-то маленького щипка!

— Ничего себе маленький! Хотите покажу? Вон какой синяк!

— Конечно. Валяй. Показывай. Разыгрывай тут фарс. Покажи всем!

— И сколько лет вы уже женаты? — все так же терпеливо спросил Мейер.

— Двадцать пять лет, — ответил мужчина.

— Двадцать три, — поправила женщина.

— А кажется, что уже прошло двадцать пять, — съязвил мужчина и расхохотался над собственным остроумием.

— Мало того, что жену свою бьет, — возмутилась женщина. — Видите, он еще и комендант!

— Я тебя не бил, я тебя ущипнул.

— Почему бы вам не пойти домой и не помириться? — предложил Мейер.

— С ним! С этим животным!

— С ней! С этой нахалкой!

— Успокойтесь. Ну успокойтесь же. Весна, знаете ли, цветут цветы, идите домой, поцелуйтесь и помиритесь, — увещевал Мейер. — У нас тут и без вас много неприятностей. Вы что, хотите, чтобы я вас обоих тут запер?

— Как запер? — мужчина возмутился. — За что? За какой-то любовный удар сковородкой?

— За дружеский щепок мужа? — спросила женщина.

— Мы же любим друг друга, — запротестовал мужчина.

— Знаю. Так что идите домой. Хорошо? — Мейер подмигнул мужчине. — Ну как?

— Конечно.

— Ну вот и хорошо! — Мейер встал, широко развел руки и, подтолкнув их обоих к выходу, проводил с участка, сказав:

— Такая славная молодая пара! К чему тратить время на споры. Идите домой. День такой прекрасный! — И, заметив Хеслера, спросил: — Чем могу вам помочь, сэр?

— Мое имя Фред Хеслер, я был здесь и раньше, но…

— Вы хотите сказать, что мы можем идти? — опять обратился к нему мужчина.

— Да, да. Идите! Идите, пока я не передумал. Уходите скорее.

Он повернулся к Хеслеру.

— Да, сэр. Я помню. Входите, пожалуйста… А вам, мистер, не надо щипать жену. И вы, мадам, не бейте его сковородкой… Присядьте, мистер Хеслер!

— Спасибо! — поблагодарил Хеслер. Казалось, на этот раз его не очень интересовали краски и атмосфера участка. Вид у него был необыкновенно серьезный и даже немного сердитый. Мейер уже гадал, что привело его к ним, и подозвал Кареллу, который в другом конце комнаты что-то печатал за своим столом.

— Стив, пришел мистер Хеслер. Ты его помнишь?

Карелла вышел из-за стола, прошел к тому месту, где сидел Хеслер, протянул руку:

— Здравствуйте, мистер Хеслер. Как дела? — вежливо поинтересовался он.

— Спасибо, хорошо, — Хеслер разговаривал довольно резко.

— Чем мы можем быть полезны? — спросил Мейер.

— Вы можете помочь мне вернуть свое, — объяснил Хеслер.

— Что именно?

— Не знаю, кто именно это взял, ваши полицейские или кто-нибудь другой, но я хочу, чтобы мне вернули.

— У вас в квартире что-то пропало, мистер Хеслер? — вмешался Карелла.

— Да, пропало. Я не говорю, что виню полицейских. Может быть, пожарные, газовщики, но…

— Вы полагаете, они могли взять?

— Все возможно. Они врываются в квартиру, и, знаете ли, все прилипает к их рукам. На этот раз гражданин приходит с жалобой. Разве гражданин не имеет на это право?

— Конечно, имеет, мистер Хеслер. Что именно у вас пропало?

— Прежде всего, я хочу сказать, что обычно сплю крепко.

— Да, сэр, слушаю вас.

— Ну так вот. У меня со сном обычно все в порядке. Но в нашем доме начали реконструкцию, и прошлый вечер они устроили такой грохот, что я пошел взять снотворное в своей аптечке. То самое, которое у меня было с прошлого года, когда я болел гриппом.

— Ну так что же, сэр?

— Так вот. У меня был тогда ужасный жар, что-то сто два, почти сто три градуса по Фаренгейту, и я не мог спать. Тогда я и купил эти таблетки. Это барбинал. Знаете, примешь одну и отключаешься сразу на всю ночь. У меня с тех пор еще оставалось в пузырьке четыре таблетки.

— Ну так что же, сэр?

— Ну так вот, прошлый вечер я никак не мог уснуть, я подошел к своей аптечке, полагая, что приму одну из тех таблеток, но я обнаружил пузырек пустым.

— Таблеток не было?

— Ни одной. Я знал, что во время взрыва в квартире были пожарные, и полиция все обыскивала, что еще я мог подумать! Но это еще не все…

— Еще что-то пропало, мистер Хеслер?

— М-да! — мрачно произнес Хеслер. — Сегодня утром, проснувшись, я решил проверить, не пропало ли что-нибудь еще в квартире. Так, видите ли, пропала целая кинопленка.

— Кинопленка?

— Да, фильм. Я говорил вам когда-то, что помешан на кино. Все пленки у меня сложены в гостиной, все бобины — в металлических коробках. Представляете? И на крышке каждой из них есть клейкая лента, на которой написаны дата и название фильма. Целая бобина исчезла.

— А что, если вы положили ее в какое-нибудь другое место?

— Нет. Все бобины сложены в деревянный ящик в хронологическом порядке. Ящик я сам смастерил, в нем есть место для каждой бобины, и одно такое место теперь пусто! Так что, если не возражаете, мне бы хотелось, чтобы вернули мне мое снотворное и мой фильм.

— У нас их тоже нет, мистер Хеслер. — Карелла помолчал и продолжил: — Что, если Томми и Ирэн приняли эти таблетки, чтобы заснуть.

— Я думал, что они напились до отключки.

— Могли и таблетки принять, мистер Хеслер.

— Они и фильм тоже с собой взяли? Они оба были почти раздеты, мертвы, и с ними в постели и на них не было фильма. И, кроме того, Томми этот фильм не нравился.

— А он его видел?

— Видел! Он сам в нем снимался.

— Что вы имеете в виду, мистер Хеслер?

— Я еще в первый визит к вам говорил, что Томми обычно помогал мне снимать фильмы. Я же вам говорил, что помешан на кино, что у меня хобби! Этот фильм был о парне, который разорился, он гуляет в парке и находит сто долларов, так вот, мы с Томми пошли однажды днем в парк, отсняли весь фильм, почти триста футов пленки, за день. В этом фильме играет только Томми, нет, постойте, там еще маленький ребенок, который гулял в парке, и я его снял тоже. Ну знаете, все по замыслу, Томми находит деньги и должен решить…

— Томми играл в этом фильме? Я правильно понял, мистер Хеслер?

— Правильно. — Хеслер, помолчав, добавил: — Видите ли, он не был профессиональным актером, но мы ведь, черт возьми, снимали этот фильм для собственного удовольствия. И он хорошо получился. — Он пожал плечами. — Правда, Томми он не понравился. Он сказал, что ему нужно было подстричься, а так лицо его получилось очень худым. А мне понравился, и мне хотелось получить его обратно.

— Но видите ли, мы его не брали, — пояснил Карелла.

— Тогда, очевидно, его забрали пожарные.

— Мистер Хеслер, что было написано на этой бобине?

— Как всегда, на первой строчке — дата съемки, затем заглавие: в данном случае — "Стодолларовая банкнота". А дальше: "Снимались Т. Барлоу и Сэмми Ла Палона" — это имя мальчика, которого мы встретили в парке, больше ничего.

— Так что, если посмотреть на футляр, можно прочитать, что Томми Барлоу снимался в этом фильме?

— Совершенно верно.

— Большое вам спасибо, мистер Хеслер. Мы все сделаем, чтобы вернуть его вам, — пообещал Карелла.

— Наверняка, это "сорок воров", — не унимался Хеслер. — Эти мерзавцы утащат и раковину, если она плохо закреплена.

Но Карелла не был уверен, что в пропаже бобины с фильмом виноваты пожарные. Карелла вспомнил, что говорила Мэри Томлинсон: "Жаль, что у меня нет фотографий Томми. Много фотографий Маргарет, но ни одной человека, за которого она собиралась выйти замуж". Он помнил также слова Майкла Тейера: "Я хочу смотреть на него не отрываясь. Странно! Верно? Мне хочется выяснить, чем он так… отличался от меня, что в нем было такое особенное". Он помнил Амоса Барлоу, который сказал: "С тех пор как он умер, я все хожу по дому и ищу следы, все, что носит на себе отпечаток памяти о нем: старые письма, фотографии — все, что когда-то было Томми". Так что, хотя он и знал, что пожарные, вероятно, заслужили свое прозвище "сорок воров", он так же был уверен, что ни одному из них не пришло бы в голову украсть бобину с самодельным фильмом. Так что опять заплясала вся эта карусель, опять впереди замаячило золотое кольцо, пришли в движение кони.

Карелла пошел в Центральное управление и потребовал три ордера на обыск.

* * *

Тем временем Хейз, вдохновленный внезапным оживлением в деле, решил еще раз поговорить с Мартой Тэмид. Каждый из них порознь, и Карелла и Хейз, уже совсем было безнадежно бросили это дело, но решили все-таки еще раз попытаться докопаться до истины. На самом деле Хейз не верил, что Марта Тэмид каким-то образом замешана в этом самоубийстве — убийстве, но необходимо выяснить, почему она солгала, что не ездила к Амосу Барлоу днем 16 апреля. Собственно, целью его визита и было выяснить причину лжи. Она же объяснила ее ему сразу и без колебаний.

— От смущения.

— Смущения? — не понял Хейз.

— Да. А что бы вы почувствовали на моем месте? Я знала, что он дома. Я видела его машину в гараже. А он не хотел мне открывать. Ну да ладно! Все равно. В этим покончено.

— Что вы хотите сказать? Хорошо, мисс Тэмид, пока не отвечайте. Давайте сначала выясним другой вопрос. Вы говорите, что солгали полиции потому, что были обижены. Вы это хотите сказать?

— Да.

— Тогда скажите мне сначала, зачем вы к нему ездили?

— Вы со мной очень грубо разговариваете, — глаза Марты стали еще больше, в них стояли слезы.

— Простите меня, пожалуйста, — успокоил ее Хейз. — Так зачем же вы туда ездили?

Марта пожала плечами.

— Потому что мне не нравится, когда меня игнорируют. Я же женщина.

— Тогда зачем же вы поехали?

— Заниматься любовью, — ответила она просто. Хейз несколько минут молчал, потом произнес:

— А он даже не захотел открыть дверь?

— Нет. Он, конечно, не знал, зачем я пришла.

— В противном случае он обязательно бы открыл. Верно?

— Нет, в любом случае он бы ее не открыл. Теперь-то я это знаю. Но я подумала, что мне стоит сказать вам. Он не знал, зачем я приехала к нему.

— А вы влюблены в Амоса Барлоу? — поинтересовался Хейз.

— Не будьте смешны!

— Может быть, были влюблены в него?

— Конечно, нет!

— Но тем не менее вы отправились к нему домой, чтобы… соблазнить его.

— Да.

— Зачем?

— Потому что я женщина.

— Да, вы уже мне говорили об этом.

— И я не люблю, когда мной пренебрегают.

— Вы и это мне уже сказали.

— Ну и что? Все так просто? Но все это уже прошло. — Она кивнула с чувством. — И все, конечно, мне теперь уже все равно.

— Почему, мисс Тэмид? Почему вам теперь все равно?

— Потому что он ко мне приезжал, и я все знаю, и теперь я не чувствую себя непривлекательной.

— Когда он был у вас?

— Четыре, а может быть, пять дней назад. Точно не помню.

— Он сам пришел?

— Нет, я его пригласила.

— Ну и как? Что произошло?

— Да ничего.

— Ничего?

— Совсем ничего, — Марта утвердительно кивнула. — Знаете, я очень терпеливая женщина. Мое терпение бесконечно. Видите ли, я ему предоставила все возможности. Но он просто… Он просто… неопытен. Он ничего не знает и не умеет. Абсолютно ничего. Ну есть же границы терпения?

— Я не уверен, что понимаю вас, мисс Тэмид.

— Нельзя же винить человека за неопытность. Это совсем не то, что быть невнимательным… Понимаете? Когда я попыталась все выяснить, я поняла, что он просто… неопытный. Он просто ничего не знает. Он ничего не знал и не умел.

— Что он не знал, мисс Тэмид?

— Что делать с женщиной и как.

Внезапно она наклонилась вперед.

— Я вам могу довериться. Верно? Вы ведь как исповедник. Разве нет? Священник, который выслушивает исповедь? Я могу вам все сказать?

— Конечно, — подтвердил Хейз.

— Я сама сняла блузку, — стала рассказывать Марта, — потому что он никак не мог расстегнуть пуговицы. Ну а потом… Он даже не сумел меня раздеть… не знал как. Он никогда не был с женщиной. Вы меня понимаете? Он еще невинный.

Марта откинулась на спинку стула и произнесла:

— Разве невинность может обидеть!

* * *

Однако полицейские, которые обыскивали комнаты, очень обижались на полную невиновность всех. Они обыскали дом Мэри Томлинсон от подвала до чердака, прочесали каждый дюйм квартиры Майкла Тейера, они заполнили дом Амоса Барлоу, как термиты, но не нашли даже следов фильма, украденного у Фреда Хеслера. Они осмотрели все в маленьком "фольксвагене" миссис Томлинсон, перетряхнули каждое место в голубом "седане" Майкла Тейера, обшарили золотистый "шевроле" Амоса Барлоу, но ничего не нашли и там. Они перевернули все вверх дном в маленьком офисе Тейера в здании Брио и в почтовом отделении Барлоу на Мейфер, 891, но так и не наши фильм, и запущенная было карусель снова остановилась.

На следующий день, даже не подозревая, как близко они подошли к разгадке этого дела, детективы собрали совет на участке.

— Что вы обо всем этом думаете? — задал вопрос Хейз. — Есть какие-нибудь предложения?

— Никаких, — вздохнул Карелла.

— А у тебя, Мейер?

Мейер отрицательно покачал головой.

— У тебя, Берт?

Клинг ответил после минутного колебания:

— Нет.

— Значит, назовем это самоубийством и закроем дело? — спросил Хейз.

— А еще, черт возьми, что мы можем сделать? — задал вопрос Мейер.

— Давайте попросим у Питера разрешение оставить его среди нераскрытых, — предложил Карелла.

— Это все равно, что загубить все дело, — не согласился Хейз.

Карелла пожал плечами.

— Может, когда-нибудь в нем что-то и прояснится?

— Когда?

— Кто знает? Мы зашли в тупик. Что еще мы можем сделать сейчас?

Хейз все еще колебался, он не желал сам собственными руками загубить все.

— Давайте проголосуем, — предложил он.

Все согласно кивнули.

— Кто за то, чтобы просить у Питера разрешения сослать это дело в Сибирь?

Никто не поднял рук.

— Мейер?

— Сбрасывай, — махнул рукой Мейер.

— Берт?

— Сбрасывай.

— Стив?

Стив долго молчал, потом неохотно кивнул и сказал:

— Ладно. Ссылай, сбрасывай.

В тот день на стол лейтенанта Питера Бернса легло заявление. Он мельком взглянул на него, взял ручку и подписал разрешение. Перед тем как уйти домой, Альф Мисколо собрал со всех столов кучу бумаг, подошел к зеленому шкафу с надписью "Нераскрытые дела", выдвинул ящик и бросил в него папку, в которой были все документы по делу Томми и Ирэн Тейер.

Глава 14

Человек лежал на спине в Гровер-парке. Они уже очертили контуры его тела на мокрой траве к тому времени, когда прибыли Карелла и Хейз. Человек, казалось, был нелепо вставлен в раму своей невероятной позы, белый порошок схватил момент смерти и запечатлел его.

Полицейский фотограф исполнял свой мрачный танец вокруг трупа, каждый раз после очередной вспышки фотоаппарата меняя угол съемки. Труп, не мигая, глядел на него, скрючившись в нелепой позе, в которой застала его смерть: подогнув одну ногу под себя, вытянул другую. Солнце ярко светило. Стоял май, и воздух был напоен пьянящим ароматом свежескошенной травы, восхитительным запахом магнолий, кизила, вишен и айвы. А в сердце у него торчал нож!

Они стояли вокруг тела, обмениваясь любезностями, они собирались вместе только тогда, когда торжествовала Смерть. Ребята из лаборатории, фотограф, помощник главного медицинского эксперта, два детектива из отдела убийств Северного округа, двое с 87-го седьмого участка — все окружили труп человека с ножом в сердце и спрашивали друг друга о повседневных делах, слышали ли они, что Манилус из 33-го участка был убит грабителем вчера вечером, о людях, съезжающих с квартиры ночью, чтобы не платить за нее, и о том, будет ли упорствовать комиссар, и о том, что день был прекрасный и погода этой весной прекрасная и нет ни капли дождя. Они перекидывались шутками. Фотограф рассказал одну — о первом астронавте на луне, одновременно незаметно и по-деловому выполняя свою работу. Мертвец лежал на траве. Они признавали его присутствие мысленно, только ловко орудуя руками. Они, по сути, отрицали его. Он уже был для них не человеком, а проблемой.

Карелла вынул из его груди нож, после того как был закончен медицинский осмотр и фотографирование. Он осторожно взял его, предварительно прикрыв ладонь носовым платком, чтобы не снять возможные отпечатки на рукоятке и лезвии.

— Вы выпишете свидетельский бланк? — спросил его один из лаборантов.

— Да, — ответил он кратко.

Он вытащил три или четыре бланка из заднего кармана брюк, вынул один из перевязанной резинкой пачки, положил остальные обратно, снял колпачок с ручки и начал писать.

Автоматически он перевернул бланк и на обратной стороне заполнил строчки необходимой информацией.

Он привязал ярлык к ручке ножа в том месте, где она соединялась с острием. Затем, держа нож за привязанный к нему ярлык, подошел к лаборанту, который делал рисунок тела и его местоположение.

— Можете взять его с собой, — сказал Карелла.

— Спасибо, — лаборант принял нож из его рук и отнес его в машину, стоящую одним боком на траве, другим на дорожке, которая опоясывала парк. Прибыла "Скорая помощь", и санитары ждали, когда все кончат работу, и они смогут отвезти тело в морг на вскрытие. Хейз, находящийся где-то рядом на расстоянии нескольких футов от того места, где ожидали санитары, расспрашивал человека, заявившего, что видел все происшествие. Карелла без всякой определенной цели подошел ближе. Иногда ему казалось, что вся эта официальная суматоха, которая начинается, когда обнаружен труп, предназначена для того, чтобы безболезненно свыкнуться с мыслью о существовании насильственной смерти. Служащие делали снимки, наброски, собирали латентные отпечатки и все доступные свидетельские показания, но все это были действия людей, которые на самом деле медлили, привыкая к мысли о трупе и необходимости иметь с ним дело.

— Когда это случилось? — спрашивал Хейз свидетеля.

— Должно быть, полчаса назад, — сказал он. Это был худой старик, его голубые глаза слезились, из носа текло. Он все время вытирал его тыльной стороной руки, покрытой коркой слизи.

— А где вы сидели, мистер Колуци? — поинтересовался Хейз.

— Прямо здесь, на этом высоком камне. Я делал набросок озера. Видите ли, я уже на пенсии, живу с дочерью и зятем на Гровер-авеню, тут недалеко, через парк.

— Вы можете нам рассказать, что произошло? — попросил Хейз.

Он заметил, что Карелла стоит рядом, и произнес:

— Стив, это мистер Колуци, — познакомьтесь. Детектив Карелла.

— Здравствуйте, — приветливо произнес старик и тут же спросил по-итальянски: — Вы итальянец?

— Да, — подтвердил Карелла.

— Как хорошо, — улыбнувшись, продолжал старик по-итальянски. — Я отвечаю на вопросы вашего друга.

— Я не думаю, что он понимает итальянский, — мягко остановил его Карелла. — Ты понимаешь, Коттон?

— Нет, — ответил Хейз.

— Я ему говорил, что прихожу сюда каждое утро порисовать. Я сидел вон там, когда подъехала машина.

— Какая, мистер Колуци? — поинтересовался Карелла.

— "Кадиллак" с откидным верхом, — ответил Колуци без запинки.

— А цвет?

— Голубой.

— Верх опущен?

— Нет.

— Вы случайно не заметили номера машины?

— Заметил, — Колуци вытер нос тыльной стороной руки и сказал: — Я записал его в своем альбоме.

— Вы очень наблюдательный человек, мистер Колуци, — похвалил Хейз, приподняв в восторге брови.

Колуци пожал плечами и опять вытер нос рукой.

— Ведь не каждый день доводится видеть, как человека закалывают до смерти.

Было видно, что для него это было настоящее развлечение, которое доставляло ему удовольствие. Ему было лет шестьдесят семь — шестьдесят восемь, худой старик с все еще мускулистыми, жилистыми, но слегка трясущимися руками. Старик, которого выпустили погулять и который каждый день приходил в парк рисовать. В это утро, которое началось как обычно, в его жизнь вошло что-то новое. Он наблюдал за озером и рисовал ту его часть, которая была рядом с доком, где в беспорядке на воде качались гребные лодки, как вдруг к краю извилистой дорожки подъехал "кадиллак", и произошло убийство. И старик, которого никто не заметил на его высоком валуне, откуда он хорошо видел и озеро и место убийства, был весь насторожен, наблюдателен и скор. Он закричал убийце и потом записал номер машины, когда она отъезжала. Впервые за многие годы, он почувствовал себя снова нужным, полезным, и он радовался этому, с удовольствием разговаривал с этими двумя людьми, которые восхищались живостью его ума и которые разговаривали с ним, как с равным, как мужчины с мужчиной, а не с ребенком, которого надо каждое утро выпускать на солнышко погулять.

— Так какие были номера, мистер Колуци? — повторил вопрос Карелла.

Колуци открыл свой альбом для рисования. Он рисовал углем и половину страницы занимал изящный набросок лодок в доке. В углу страницы, тоже углем, он запис