Звезда пленительнаго (fb2)


Настройки текста:



Алиса Климова Звезда пленительного

Глава 1

Сергей Михайлович Федулкин работу свою любил. Хотя и не всегда — как, например, сейчас. Но работа есть работа — и пришлось ему подниматься до света и ехать в тьмутаракань, чтобы очередной "одинец" смог разобраться, где ему предстоит потом и кровью растить свой хлеб насущный. Много таких Сергею Михайловичу повидать пришлось, и нынешний, как и ожидалось, был таким же дураком, как и все прежние. Внимательно выслушав разъяснение землемера о том, что овраг, попавший в отруб, можно в надел не записывать как землю ни к чему не пригодную — и тем сократить поземельный налог на полтора почти рубля, он покрутил головой, затем, важно посопев, сунул землемеру пятерку в руку и приговорил: "пиши в надел".

Ну что же, хозяин — барин… хотя какой тут барин — голь перекатная. Но от лишней денежки Сергей Михайлович не отказывался никогда: семью-то кормить надо, а на сорок два рубля оклада жалования это делать непросто. Собственно, и поехал он в феврале так далеко по той простой причине, что нужда возникла в кой-каких покупках для подросшей дочери, а со своим транспортом "выездные" приварок давали заметный. К тому же, раз выезд был далее двадцати пяти верст, еще и рубль двадцать "ночлежных" полагалось — и сейчас Сергей Михайлович прикидывал, сколько еще выездов потребуется, чтобы построить новое платье так быстро выросшей за зиму дочке. Ну а на ботинки денег получалось даже с избытком…

За этими раздумьями землемер даже не заметил, откуда прилетел этот огненный шар. Но когда он с в шумом перегретого самовара зашипел почти над ухом, не заметить его Федулкин уже не мог — и, обернувшись, с ужасом увидел, как шар накрыл какого-то мужика с лопатой… Хотя откуда тут мужик? Пару секунд промаргиваясь, чтобы стереть с глаз солнечно-желтый "отпечаток" этого шара с застывшем в нем силуэтом, Сергей Михайлович пытался вспомнить — был тут мужик или нет? Не заметить человека идущего по голой степи сложно… но, наверное, можно.

Перепуганная лошадь успела отбежать саженей на полста от того страшного места, но все же не понесла, и землемер ее остановил. А затем вернулся обратно: что-то в увиденном — точнее, в отпечатке увиденного, задержавшегося в глазах — показалось ему "неправильным". Про шаровые молнии-то в Царицыне не знал только разве какой босяк с "Кавказа": после того, как года три тому огненный шар разворотил печку в доме Карла Яковлевича Олтэ, Анна Ивановна Абалакова изыскала большую статью про молнии в немецком журнале и перевела ее для публики — а в статье той и картинки были. И на картинках люди, молнией пораженные, все как один скрючившись показаны, а этот…

Человек лежал на земле плашмя, раскинув руки-ноги. На земле — снег на сажень вокруг него исчез. А чуть дальше имелась еще пара отпечатков этой молнии, чуть меньше сажени в диаметре и в аршин, даже меньше немного. Когда спешившийся землемер подошел к лежащему, из-за пригорка выскочил возок с тем парнем, которому землю сегодня мерили:

— А я тут поспешить решил, не случилось ли что… а то вы, господин землемер, так орали звонко…

— Я орал?

— Ну, не знаю… а может это вот он орал? — парень, видать, только что заметил лежащего на земле человека.

— А кто же еще? — Федулкин вдруг понял, что горло-то у него внезапно саднить стало, но ведь несолидно.

— А я подумал, что молния — так пыхнуло все ярко. Только вот грома не было.

— Молния это, я видал ее. Только другая молния, шаровая называется, она без грома бьет.

— А этого бедолагу видать ей и убило… а это его лопата тут лежит? Так ему, небось, она и не нужна более…

Человек внезапно пошевелился и довольно внятно произнес:

— Димка, семена береги, на посадку. И картошку сбереги… и помидоры.

— Ты его знаешь? — удивился землемер, вспомнив, как зовут его клиента.

Парень внимательно поглядел на лежащего:

— Обгорел он больно, такую личность небось и мать родная не узнает.

— Обгорел… Слушай, Дима, его в больницу везти надо, в город. Давай к тебе на сани положим — сам Федулкин на работу ездил в санках одноместных, и обоим было понятно, что второго человека — тем более положить — в них не получится.

— Так это… я же домой нынче не успею, крюк-то какой! А где ж в городе-то ночевать?

— Найдешь где — Сергей Михайлович вынул, подумав, из портмоне давешнюю пятерку. — И ты уж лошадь свою особо не жалей, нам бы побыстрее в больницу-то попасть.

Когда тело было, наконец, уложено в сани и Димка накрыл его попоной, у человека снова прорезался голос:

— Дим, ты лопату-то забери пока, да Евдокии тоже давай ее огород копать. А сумку береги пуще глаза…

— Из знакомых кто-то, но не опознаю его. Евдокия-то — соседка моя… Только непонятно, чё он телешом-то в степи?

— Он небось тоже про молнию шаровую читал. Там написано было, что ежели настигает она человека, нужно в нее чем-то большим бросится и мягким, одеялом там или еще чем. Он небось шубу-то и бросил — а она небось сгорела. Видал, рядом еще проплешина обгоревшая? Ладно, лопату забирай, раз сам от тебе ее отказал. А сумку его я пока тут сберегу — и землемер засунул ее в короб позади своих санок. Поехали быстрее…


Я попытался повернуться, чувствуя, что что-то в постели сбилось в комок — очень противный, буквально впивающийся в тело чуть выше копчика — и, неожиданно для самого себя, заорал от боли. Болело все — причем ощущения были такие, что с меня содрали кожу и посыпали голое мясо солью пополам с перцем. Но как только я расслабился, боль заметно утихла. И только после этого я услышал странные, какие-то шаркающие, шаги.

— Ну что тут у нас, голубчик? Проснулись наконец? — голос был незнакомый. Впрочем, незнакомыми были и запахи… Боясь пошевелиться, я осторожно приоткрыл глаза — и увиденное меня не порадовало: то, что попало в поле зрения, тоже мне ничего не напоминало. Хотя увидел я очень немного: беленый дощатый потолок и кусок стены, покрытый зеленоватыми обоями. Наверное зеленоватыми: в колышущемся свете керосиновой (судя по запаху) лампы с зеленым абажуром все вокруг отдавало зеленым.

— Больно… больно шевелиться — скорее прошипел, чем проговорил я.

— Сейчас, голубчик, сейчас мы это поправим — проговорил голос все еще невидимого мужчины, и через несколько секунд я почувствовал укол в районе ягодицы. Место для укола мужчина выбрал странноватое, но ведь лежал-то я на спине — а доктор (ну кто же еще-то уколы делает) ворочать меня явно не хотел.

— Сейчас боль пройдет, только вы и уснете снова. А пока не уснули, скажите: Александр Волков — это вы?

— Да, я и есть Александр Волков. Тот самый…

— Вот и отличненько. Однако тот вы или не тот, а вам пока полежать придется, под морфинчиком пока… Вы спите, а я тут всяко рядом буду. Проснетесь — Наталья меня позовет…

Я проснулся, чувствуя очень острую необходимость встать и немножечко пройтись. Все тело затекло, и сидячее положение принять удалось с трудом — и было очень неприятно ощущать покалывания в каждой мышце. Но еще более неприятным оказалось то, что положение сидячее я принял, как оказалось, в совершенно незнакомой комнате. Комнатушке: метров восемь, не более, с кроватью, на которой я сидел, небольшой тумбочкой в дальнем углу, на которой стояла лампа с зеленым стеклянным абажуром и — рядом с лампой — белый эмалированный стерилизатор. Странно, я такие очень давно уже не видел, ведь лет десять как у меня выпускались стерилизаторы из нержавейки… В комнате дверь была только одна, и иного пути в нужное мне место не существовало. Но когда я попытался встать, ноги меня не удержали.

Впрочем, упасть я не успел: дверь распахнулась еще до того, как я успел хоть немножко подняться, и суровая женщина лет так сорока на вид успела меня подхватить — но вот подхватить кое-что еще она не смогла. Впрочем, ее это совсем не смутило, и она, ловко выхватив откуда-то из-под кровати утку, подставила ее в нужное место. И только тут я сообразил, что одежды на мне нет совсем.

— Ничего, больной, ничего страшного. Сейчас доктор придет и снова укольчик поставит. А пока давайте-ка я белье перестелю.

Интересно, они так и будут со мной разговаривать как с дитем малым?

Но уже через полчаса я понял, что здесь и сейчас так со всеми разговаривают. Здесь — это в доме доброго доктора Якова Валериановича Козицына. А сейчас… сейчас — это снова в царицынском марте тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Видать, федоровская шайтан-машина при воздействии на меня многочисленных мегаватт электричества каким-то последействием снова и снова перебрасывает меня обратно. Но не всего — обратно перебрасывается лишь накопленная телом информация, а не само тело — а, следовательно, у двадцатилетнего тела снова есть время, чтобы достичь мирового господства. Тем более, что на этот раз я смогу учесть прошлые ошибки и пройти этот путь побыстрее.

Хотя и путь будет точно не этим же, потому что по сравнению с прошлым разом все уже сильно поменялось…

— Вас, Александр Владимирович, землемер наш, Федулкин, в больницу привез…

— А я думал, что он заорал и убежал — машинально вырвалось у меня.

— Ну орал-то он, видать, знатно — горло сорвал. Да и кто бы не орал, такую молнию в паре шагов увидав? А я-то как раз последние дела передавал новому заведывающему, и следующим днем решил вас к себе забрать. Все же человек вы вроде солидный, не босяк — а в городской больничке-то какой уход? Вы же, извините, под себя все делали, а там на всех один помощник фльдшера и есть. Дома-то у меня всяко лучше для вас: и Наталья к работе такой привычная, и у меня уж иных забот не осталось. Теперь-то вы уж на поправку пошли, так дай Бог, и с ранами вашими справимся.

— Какими ранами?

— Кожа-то у вам, почитай, вся обгорела, пластами слезала. Хвала Господу, что не до мяса — но на спине, внизу, и до мяса… загноилось там. Не проследили — вы же все на спине-то и лежали. Повязку я вам сделал, но что не болит, так она с опием. Но организм у вас сильный, надеюсь, и с таким недугом справитесь.

Такая болячка — штука нехорошая, чего уж там. Зато появилась возможность и доктору Козицыну изложить рецепт мази Вишневского — и организму польза, и доктору. И — карме: если до того Яков Валерианович меня рассматривал лишь как "интересного больного", то потом — когда гнойники прошли — и как интересного человека. Вот только потом.

До того, как вообще в сознание пришел, провалялся я у доктора полторы недели. А затем с болячками этими еще десять дней. Именно провалялся, организм категорически отказывался вставать. И не только вставать: без старой докторовой сиделки я бы… в общем, ничего сделать сам не мог. Даже есть и пить… хотя есть в смысле жевать мне и не нужно было, потому что кормили меня из чайника какой-то киселеобразной жижей. Хотя и вкусной: мне, например, было очень интересно, как эта Наталья превращает замечательный борщ в такой кисель без малейшей потери вкуса и аромата. Только вот борщ был далеко не главной моей заботой…

Доктор Козицын человеком был далеко не самым бедным, но сидеть у него на шее было делом неприличным, так что как только я оказался в состоянии взять в руки пишущий инструмент, то немедленно написал письмо деду. В конце концов надежда на выздоровление крепла у меня с каждым днем, а человеку, способному самостоятельно пережевывать пищу, с ложечки кормиться все же не пристало. Доктор мне с самого начала предлагал это письмо продиктовать, но я все же предполагал в письме этом, для "большей достоверности", привести и некоторые "факты", о которых мне Николай Владимирович успел рассказать "в прошлый раз" — и которые "за рамки семьи" все же выносить не следовало…

Зря я доктора не послушался. Писать у меня получилось лишь в начале апреля, и уже через четыре дня на мое имя пришел телеграфный перевод на девяносто шесть рублей. А еще через неделю пришло и письмо…

Письмо было написано дедовым денщиком, в котором тот сообщал, что "На той неделе Николай Владимирович упали и хребет ударили сильно, что нынче уж и не ходит, да и говорит с трудом. Велели денег вам выслать сто десять рублёв, да из тех же денег пришлось заплатить для документа вашего, коий тут же и присылается, а более денег у меня нету. И дома денег тоже нету, поскольку все на лечение Николая Владимировича и уходит…"

Да, в прошлый раз, выходит, я деду упасть не дал… Пенсия у него хоть и полковничья, но в столице жизнь не дешевая, а денщику ухаживать за полупарализованным, как я понял, стариком, очень непросто. Нужна прислуга, причем не простая, а квалифицированная сиделка вроде докторовой Натальи, а на пенсию полковника такую даже в Царицыне не потянуть — по поводу расценок я с Яковом Валериановичем проконсультировался. Так что вариантов особых не было: надо зарабатывать много денег и, если получится проделать это быстро, деду максимально помочь. Может даже сюда, в Царицын его вытащить — Наталья сказала, что "она согласна помогать", а доктор даже предложил деда разместить в той же комнате, которую я пока занимал — оказывается, она для больных раньше и предназначалась. Однако за такие услуги принято платить, а как денежки-то зарабатывать, если после похода в сортир приходится час отдыхать?

Зато теперь у меня есть самый настоящий паспорт, выданный аж в Петербурге, и заверенная выписка из Родовой книги… прорвемся. Как-нибудь.

Мне повезло, что Якову Валериановичу сейчас было просто делать нечего, а еще повезло с тем, что стариком он был не любопытным. Точнее, он не удивлялся всяким "странным мелочам", которые лежали у меня в сумке. Ну мало ли что в далеких Австралиях придумают? Ну а то, что я, оказывается, всю дорогу в город просил Димку "семена сберечь", привело к тому, что семена все сохранил уже сам доктор — причем даже сообразил насчет семян помидорных:

— Все понять не мог, но когда сумку вашу разбирал, догадался: не иначе вы в бутерброде своем семена сии и спрятали. Слыхал я, что за иные семена в Европах и убить могут… голландцы, читал я в книжке, вон за тюльпаны на смертоубийства идут. А ежели помидор зимой растет, то тут уж всякое случиться может. Дикие люди!

Люди — дикие, а на дворе уже середина апреля. Однако до Димки мне сейчас никак не доехать — и пришлось у доктора поинтересоваться, когда же мне можно будет "копать и сеять".

— Вам, Александр Владимирович, копать нынче всяко нельзя. Мускулы ваши, электричеством поврежденные, слабы, и в это лето вам бы разве что гулять по улице без помощи научиться. А с семенами вашими — это дело несложное. Их же у вас, как я видел, немного? Так в садике у меня и посадите их. И ухаживать за ростками сподручнее будет, и средства сбережете. Я вон дворнику соседскому скажу — так он за рупь весь сад вскопает!

Дом доктора стоял на окраине города, на перекрестке Новгородской и Тульской улиц, на участке размером тридцать на сорок саженей. Чуть меньше сорока, но все равно всяко больше двадцати соток, и даже за вычетом традиционного для города "двора" место для сада оставалось. Вот только в саду этом росло три яблони, четыре вишни и два куста кизила, а большая часть земли заросла травкой. Но на газон это было мало похоже, больше на заросший пустырь смахивало. Раньше смахивало, а спустя неделю (и два с полтиной) смахивало на красивый огород. Хотя мое участие в разбивке грядок свелось в сидении на кресле-качалке, пота пришлось пролить изрядно — оказывается руками водить — тоже труд тяжелый.

Разок удалось поруководить и на кухне, после чего мой авторитет в глазах Якова Валериановича и Натальи поднялся уже очень высоко. Наталья оказалась какой-то родственницей доктора, точнее — сестрой жены старшего его сына. Вот только другой родни у старика просто не осталось. Хозяйство же вела тут же живущая прислуга — здоровенная деревенская бабища, откликавшаяся на имя "Нюша". Она и стирала, и штопала, ну и еду готовила. Борщ у нее получался просто замечательный! Но вот кроме борща все остальное, что она готовила, можно было охарактеризовать одним словом: съедобно. А мне хотелось, чтобы еще и вкусно было — поэтому я заставил Нюшу приготовить сладкую свинину. Тонкий слух помог мне значительно глубже нырнуть в сокровенные запасники Великого и Могучего — но результат порадовал всех. И Наталья (которую за этим обедом я впервые увидел улыбающейся) неожиданно дала мне очень хороший совет — после того, как на простой вопрос "как я догадался такое сготовить", ответил просто:

— Это не я догадался, это — известное китайское кушанье. Только в Китае его делают самым знатным людям… там знатные вообще любят очень вкусно поесть. Потому и готовить они мастера, только в Китае часто вообще непонятно, что ты ешь: мясо, рыбу или просто овощи. А у японцев — наоборот: все, что не рис, это рыба. Но в разных странах все по-разному: в Аргентине, например, мясо для крестьян — самая затрапезная еда, а вот хлеб обычный пшеничный — лакомство…

— А я читала, что французы вообще лягушек кушают…

— И улиток тоже. Но то французы… хотя и у них есть очень вкусных кушаний изрядно. Да что там — в любой стране, разве что Англию не считая, вкусной еды много придумано. Можно несколько лет разные вкусности готовить, ни разу не повторившись.

— И вы все такие кушанья знаете как готовить?

— Нет, конечно. Но с сотню, пожалуй, сготовить смогу. Не сейчас, когда поправлюсь окончательно.

— А вы книжку напишите, как все эти кушанья готовить! Госпожа Федорова, думаю, такую книжку и издать захочет.

— Лера? То есть Валерия Ромуальдовна? Наталья, будь я не таким слабосильным, я бы вас тут же расцеловал — такую хорошую мысль вы мне подали. Вот только, как Яков Валерианович говорит, гулять по улице смогу — и к ней тут же зайду, обсудить издание.

— Так зачем же ждать-то? Тут до типографии ее и полверсты не будет! Нюша, там свинины хватит, чтобы завтра такую же сготовить? Мы ее пригласим отобедать, заодно и обговорите все…

— В этом случае, думаю, одной свининой не обойтись…

Ромуальновна женщиной была отнюдь не глупой, а ее деловой хватке позавидовал бы и Скрудж Макдак: во время состоявшегося через три дня обеда будущему миллиардеру удалось у нее выторговать пятнадцать копеек с экземпляра, да и то начиная с двухсотого. С другой стороны, это все же было в пределах нынешних расценок: пятнадцать процентов начинающему автору получать все же неплохо — учитывая, что всяким Толстоевским платили примерно десять, хотя и с гораздо больших тиражей. Причем — уже после того, как мы обо всем договорились — Лера сообщила, что она собирается напечатать две тысячи двести экземпляров, а гонорар отдаст сразу как тираж отпечатают, то есть примерно через месяц после того, как она получит от меня двести рецептов. С одной стороны — уж больно дофига она хочет, а с другой — это ведь работа на месяц-два (по ее прикидкам) или на неделю максимум (по моим), так что жизнь-то, похоже, налаживается!

Слава богу, быстро писать я уже научился — давно мне клавиатура под руки не попадалась. А еще писать я научился все же разборчиво — иначе ни рабочие, ни инженеры не смогли бы ничего по моим "эскизам" сотворить. Напрячься, конечно, пришлось: в час у меня получалось записать разве что четыре рецепта. А через день у меня их было записано уже штук сорок… если отдельным рецептом считать паровой рис.

За две предыдущих жизни поел я всякого немало. И при нужде мог, вероятно, и сготовить вполне прилично не одну сотню блюд международной кухни. Жареные бананы, например, или, скажем, сладкое печенье из орехов бразильской араукарии. Не говоря уже о шоколадной пасте на пальмовом масле или обычном американском масле ореховом — которое и не ореховое, и не масло. Но если такие рецепты поместить в русскую книжку, то благодарные читатели ведь автора отловят и побьют, сочтя ее изощренным издевательством. Так что знатного кулинара из меня сейчас не получится — по крайней мере до тех пор, пока на русских прилавках не окажутся в изобилии бананы "плантино" и араукариевые шишки.

Жалко… ведь ничего более тяжелого, чем ручка (про ложку я не говорю, речь об орудиях труда идет) мне пока не поднять. Остается лишь сидеть и наблюдать за стремительным ростом высаженных на грядки семян… И неожиданно я вспомнил о замечательных и очень быстро растущих растениях. О которых просто необходимо поведать человечеству — естественно, за некоторую сумму. Нет слов, как важно это поведать. Точнее, слова есть и даже много.

Очень много слов. Но давно уже день был длиннее ночи, а для ночного времени люди лампы придумали — и за три дня рукопись была подготовлена. Красивая рукопись: почти двести страниц, заполненных красивым "архитектурным" шрифтом, разбавленным вполне пристойными рисунками. Не в смысле порнографии, а в смысле… спасибо огромное Сильвестру Медякову, научившему меня прилично рисовать.

И это рукопись я писал уже своей гелевой ручкой: быстрее и рисовать удобнее. Вот только ручка моя на этом приказала долго жить. Я, конечно, знаю, чем ее можно было бы заправить — Камилла же не просто так завод этой хлоруксусной кислоты строила. У меня пока завода такого нет, но недалеко стоит такой прекрасный город, как Казань с его Казанским университетом… однако это потом.

Рукопись Федоровой я отнес лично. "Прогуливаться" у меня, правда, пока не получалось, но пройти три сотни метров под руку с Натальей — почему бы и нет? Если эта женщина в одиночку меня перекладывала с кровати на топчан, пока я валялся подобно "спящему красавцу", что для нее человека за руку поддержать? Тем более, что она до сих пор, невзирая на все мои "заслуги", все еще считала меня "пациентом"…

Сказать, что Лера была удивлена, было бы погрешить против истины. Во-первых, поначалу она решила, что "книгу о вкусной, но нездоровой пище" я написал еще до совместного обеда — а тут поразительного мало. А во-вторых, когда уже Наталья сообщила, что было написано, а еще и добавила, что все это было за три дня, Лера просто впала в ступор. Несколько раз молча перевела взгляд с меня на рукопись, затем на Наталью, и снова на меня. Затем, взяв карандаш, быстренько посчитала число букв на паре страниц, пролистала оставшиеся…

— Хотите чаю? У меня тут самовар есть, я распоряжусь поставить…

Наталья, которая успела прочитать написанное, с очень довольной физиономией согласилась. Я тоже не возражал: чай так чай. Лера, если я верно помнил, читала очень быстро…

— Вы все это сами написали за три дня? — Федорова оторвалась от рукописи где-то через час с небольшим. В голосе ее звучало не недоверие, а совершенно искреннее изумление.

— И нарисовал тоже. Это первая книга, а через неделю будет готова еще одна…

В далекой-далекой жизни, в моем прошлом будущем любимая племяшка как-то очень рано сообразила, как зовут ее дядю. То есть она и раньше это знала, но лет в шесть додумалась соотнести это с буквами, написанными на корешке детской книжки. И почти каждый раз, когда мы приходили к ним в гости, она книжку свою доставала, залезала на табуретку и торжественно декламировала:

— Александр Волков. Читает Александр Волков — после чего в моих руках оказывался или "Волшебник Изумрудного города", или "Урфин Джюс".

Поскольку в гости мы ходили практически каждые выходные (если не считать лета), то менее чем через год любую из этих книг я мог прочитать наизусть, причем с любой страницы… Извини, тезка Мелентьевич, но эту дубинку я украду еще до того, как ее вырастили в далекой Заокеании. Ничего личного, просто очень деньги нужны…

Наверное, разряд электричества больше на нервы подействовал, нежели на мышцы: я просто чувствовал, как в процессе "написания" — когда из всех мышц "тренировалась" лишь сгибательная на указательном пальце — все остальные просто наливаются силой. Мозги-то работали вообще с перегрузкой, потому ой как непросто вспомнить что-то давно, больше сорока лет назад, забытое. Но мозг — штука удивительная и непонятная. Столь же удивительная и столь же непонятная, как женщины…

Лера была женщиной умной и хваткой. Но все же еще она была женщиной — и "Волшебник" растрогал ее до слез. Поэтому книжка — с черно-белыми иллюстрациями — вышла уже в конце мая, причем тиражом сразу в пять тысяч экземпляров. По цене рубль за экземпляр, из которых мне досталось аж по четвертному. А тысяча с четвертью рублей — сумма солидная… правда пока мне хватило пятисотрублевого аванса. Билеты — они хоть и дороги, но не дороже денег, так что в день выхода книги (о чем я узнал несколько позднее) я поднялся на четвертый этаж большого промышленного здания в Чикаго, штат Иллинойс. И зашел в кабинет к человеку, которого совершенно случайно знал по "прошлой жизни". Точнее, слышал о нем мельком и вроде бы знал, чем он занимается.

— Мистер Хилл, я тут мимо проходил, и подумал, что возможно вам захочется быстро — до осени — заработать лишних тысяч десять — начал я свой неспешный разговор. — Да и мне небольшая сумма не помешает, так что, думаю, мы найдем общий язык. Меня зовут Александр Волков.

— Боюсь, что вы, мистер Волков, немного ошиблись адресом. Вы сами найдете выход или позвать рабочих чтобы вас спустили с лестницы?

— Откровенно говоря, ваш адрес мне назвал секретарь Альтемуса из Филадельфии. Бывший секретарь — беднягу уволили за то, что он промурыжил меня в приемной три часа. Ну я решил угостить его в утешение пивом, а после разговора с ним решил навестить и вас. У меня есть книжка, очень хорошая книжка, и мне бы хотелось предложить издать ее именно вам. Альтемус уже готов ее издать, но вы можете напечатать ее в цвете, что будет гораздо выгоднее и мне, и вам.

— И о чем же ваша книжка?

— Думаю, вам проще самому ее посмотреть…

— Восемь центов с экземпляра, и пятьсот долларов сразу — это предложение Джордж Хилл озвучил уже на следующее утро.

— Двадцать пять центов, аванса не требуется. Я предлагаю вам дать первый тираж в десять тысяч, и готов получить половину гонорара после полной распродажи тиража.

— Вы с ума сошли! У меня авторы получают пять-шесть процентов, максимум семь, а вы хотите семнадцать?

— Но вы же еще и художникам платите…

— Художникам все равно придется платить. Ваши иллюстрации хороши, не могу отрицать очевидного, но ведь их невозможно напечатать. Возможно, но они обойдутся столько…

— Джордж, ты не понял. Ответь мне честно: твоей дочери книжка понравилась бы?

— Ну, если бы у меня была дочь лет десяти от роду, то наверное да.

— И ей бы захотелось узнать, что будет дальше?

— Дальше? Но ведь уже все закончилось…

— Это история закончилась. Но будут и другие. Вот тут у меня лежит вторая история про Элли и Тото. А через месяц будет готова и третья. Те, кто прочитает первую сказку, захотят прочитать и вторую. А те, кто случайно купит сразу вторую, захотят прочитать и первую, и все вместе они захотят и третью. И любой ребенок, книжку прочитавший, просто заставит купить ему тетрадку, на обложке которой напечатана картинка с героями этой книжки. Когда же на Бродвее захотят поставить мюзикл по сказке, мы — отдельно повторяю: мы — запросим десять процентов от сборов в качестве роялти, и они заплатят. Я не прошу тебя напечатать эту книжку, это я и сам смогу сделать. Но мне просто лень этим заниматься, и я предлагаю — опять повторяю: не прошу, а предлагаю — присоединиться к моему бизнесу, а я, как инженер, расскажу, как печатать именно такие цветные иллюстрации, причем даже дешевле чем нынешние шестицветные картинки.

— Я не думаю…

— А лучше подумать. Я кое-что в издательском деле понимаю. Я знаю, какие у тебя машины, где и почем ты покупаешь бумагу, краски, сколько рабочим платишь. Ты, мне кажется, половину вчерашнего для высчитывал, какие затраты потребуются на издание. А я тебе отвечу сразу: одна копия обойдется тебе центов в шестьдесят пять, может на пару центов дороже. Еще будут затраты на рекламу, на доставку в магазины — и после того, как ты мне отдашь четвертак, у тебя останется еще два. А я всегда, когда самому лень чем-то заниматься, предлагаю партнеру две трети прибыли, забирая себе треть.

— Мистер Волков…

— Зови меня Алекс. Если поспешить, а не жевать сопли, то книгу можно напечатать как раз в ежегодной книжной ярмарке. А на выручку с ярмарки купить, например, вот ту грязную пивную, помыть ее, поставить у двери парня с длинной бородой, и всем входящим — за пять центов — давать напрокат очки с зелеными стеклами. А внутри стакан имбирного эля продавать под названием "напиток храбрости" за десять центов…

Мистер Хилл слушал внимательно, и на губах его появилась чуть заметная улыбка.

— Ну а потом с каждого такого "Эмеральд Сити" мы будем забирать десять процентов только за то, что позволим их вышибале приклеить бороду. Которую, вместе с очками, мы же им и продадим за тройную цену…

— Ну что же, Алекс, сказки ты сочинять умеешь. Я с удовольствием одну прочитал, а вторую выслушал. Ну а теперь я тоже повторю: восемь центов.

Когда я познакомился с Генри Альтемусом, чье издательство находилось через два дома от моего тогдашнего офиса в Филадельфии, ему уже восемьдесят стукнуло. А пока… пока ему тоже за семьдесят уже было. Но, в отличие от Джорджа Хилла, он сказки не только печатал, но и верил, что сказку можно все-таки сделать былью. Так что через две недели я покинул Америку с парой тысяч долларов аванса в кармане, по тысяче за книгу. А в конце июля в Чикаго, на месте той самой пивнушки напротив издательства Хилла, открылся — за день до закрытия книжной ярмарки — ресторан "Изумрудный город". Думаю, мистер Хилл ногти сгрыз до локтей, глядя на протянувшуюся через всю улицу очередь желающих хлебнуть стаканчик имбирного эля за тройную цену…

В Петербурге я наведался в давно знакомый мне дом. Николай Владимирович выглядел неважно, и в доме стоял какой-то тяжелый дух. Ну а в комнате деда и аромат: все же Никифор-денщик — сам был далеко не первой молодости. Но все же денщиком — и порядок в доме старался хранить. На присланные мною перед поездкой в Америку деньги он нанял приходящую прислугу, так что все, что можно, было выстирано, выглажено, вычищено. Мне лишь пришлось сходить в Морской госпиталь и самому договориться о ежедневных визитах санитаров, которым за это еще и отдельно приплачивалось, а в каретной мастерской у ипподрома заказать кресло на колесиках, чтобы дед мог — хоть и с помощью денщика — все же передвигаться. Так что когда я покинул Петербург, дед и сам был вполне ухожен и выглядел он гораздо лучше. Денег на уход за дедом теперь точно хватит, да и проследить, чтобы они не напрасно тратились, есть кому — на Никифора была взвалена обязанность следить, чтобы санитары не расслаблялись. Но все же из города я уезжал со слезами на глазах: иногда плата за то, что ты что-то просто не сделал, становится почти неподъемной в моральном смысле…

В Петербурге я провел почти неделю, почти все свободное время разговаривая с дедом — точнее, рассказывая ему разные "сказки" о моем прошлом и будущем. Ну а перед самым отъездом — когда кресло уже доставили и дед мог передвигаться по дому — пригласил на обед "дедов". И Николай Владимирович был по-настоящему счастлив — ну что же, я сделал все, что мог. Теперь мог…

Мог сделать для деда — а нужно было кое-что сделать и для страны. Середина июля — не самое лучшее время для начала этой работы, но теперь у меня были деньги, и был четкий план предстоящей работы. Проверенный на практике — ну, в какой-то части проверенный. И теперь осталось лишь его осуществить…

Глава 2

Петр Григорьевич еще раз посмотрел на собеседника. Но нет, похоже от истерики и следа не осталось, только взгляд какой-то… стеклянный, что ли, сделался. И голос… таким его, помнится, расследователь из полиции спрашивал, только этот вопросы совсем иные задает:

— Петр, еще раз прошу, все, что в этот день было. Что сам видел, что знаешь — все в подробностях.

Петр удивился, однако подобрался и изо всех сил стараясь держать себя в руках, ответил:

— Ладно, дело прошлое… всяко уж этим делом мне не заниматься, скажу. Мы-то мыло на спирте стали варить, чтоб прозрачное оно получалось. Куб, конечно, поставили, чтобы спирт обратно собирать — но все равно что-то уходило. А рабочие сообразили, и потихоньку отпивали: поди проверь, сколько спирту испарилось-то! Как мыло варить — так все пьяные… Ну а пьяные-то разве заметят, если кто придет?

— Постой-постой… что, все пьяные? Ведь, если я помню, там и бабы работали, и дети…

— Так своровать-то все горазды. Да какие дети — лбы здоровенные… Все пьяные ходили — значит все и воровали. Иначе с чего бы?

— Ну, много с чего опьянеть можно. Сам же говорил, что испарялось…

— Я что, самогон никогда не гнал? А тут с пуда аж до четверти "испарялось". Нет, точно воровали да пили. Хотя никто и не признавал того. Вот отец и решил их за руку поймать…

— Сыновей караулить в ночь поставил, как в "Коньке-горбунке"?

— Не знаю такую контору, а отец иначе придумал. Как мыло это выпариваться начало, всех из цеха выгнал и запер его. Дело-то понятное: если никого нет, то никто и не скрадет, не выпьет. А утром сразу и узнаем, сколько своровывали… Только вот, видать, опоздали с дознанием… Я-то не дома был, на станции поезд ночной встречал — из Москвы запах для мыла прислали…

— А сколько мыла варили?

— Всего?

— Нет, в тот день.

— Тогда только прозрачное и варили. А под него у нас один котел, с крышкой плотной. Пудов, думаю, шесть мыла-то в него входило…

— Понятно… теперь все понятно…

Собеседник замер, и лицо его снова изменилось. Петр хотел его спросить, что же стало понятно после его рассказа, но не рискнул. А тот — снова взял в руки стакан, понюхал, и неожиданно для себя самого поставил его обратно на стол — и негромкий стук, похоже, выдернул собеседника из глубин каких-то размышлений:

— Вот что, Петр, собирайся. Со мной поедешь — дел будет много…


Книжные ярмарки не только в Америке случаются. В России крупнейшая проходила в рамках ярмарки уже Нижегородской — и Лера ее не пропустила. Книготорговцев в Росси не переизбыток, но все же немало, а вот книг для детей — явный дефицит, поэтому первый пятитысячный тираж "Волшебника" разошелся еще до моего возвращения. Что меня не очень удивило — в особенности после того, как Лера получила разрешение на печать книжку в Саратовском цензурном комитете вообще за два дня. Ну а получив там же разрешение на "дополнительный тираж", она сразу выпустила еще десять тысяч (при разрешении на двадцать пять). Она бы и двадцать пять напечатала, но денег не хватило…

Хорошие люди эти русские книгоиздатели! Вместо того, чтобы подобно Альтемусу рыдать о "все еще непроданных тиражах", она встретила меня буквально на вокзале и, потупясь, сообщила, что гонорара я не получу потому что все деньги ушли на печать второго издания… Правда, мне Альтемус еще в жилетку не рыдал, это я в его конторе местного писателя встретил. А старик Генри мне книжечку данного индивидуума презентовал — чтобы я, значит, понимал, за что у него гонорары задерживают. Хорошо, когда издатель держит руку на пульсе и знает, что на самом деле творится в его конторе — но мне, к счастью, идея написания романа в жанре "розовые сопли в кружевах" даже в голову не пришла. А пришла, и не в голову, а на царицынский почтамт, телеграмма с извещением о переводе на мой счет в банке двух тысяч семисот пятидесяти долларов: на Чикагской ярмарке первый тираж разошелся полностью. Так что коварная мысль о геноциде отечественного книгоиздателя потеряла актуальность. Тем более если речь шла об издателе, умеющем "думать позитивно".

Альтемус тоже умел "думать позитивно", и практически семнадцать процентов (даже двадцать, если считать дилерскую скидку) он мне дал вовсе не от щедроты души. С любой другой продукции издательства моя "доля" составляла всего лишь полтора, выдранных с боем и кровью, процента — а этот старик все же половину доходов имел с выпуска альбомов для фотографий и "для записей". И он сообразил, что "девочковый" альбомчик по четвертаку, дающий пятьдесят процентов прибыли, будет продаваться куда как обильнее, чем книжка. А "детский ресторан", продающий зеленую газировку, если его расположить на бойком месте, окупит вложения максимум за месяц (правда с ресторанов моими было уже пять процентов). К тому же идея в этих же ресторанчиках поставить прилавок, продающий тетрадки, блокнотики, само собой книжки и всяческую копеечную бижутерию с "изумрудами" из бутылочного стекла вообще оказалась золотым дном: самым покупаемым товаром оказалась картонная "шляпа мигунов" с бубенчиками, приносящая, при цене в четвертак, двадцать три цента прибыли, и десятицентовый плакат с картинкой с обложки, приносящий девять центов…

Но Лера очень хорошо чувствовала нынешний "российский менталитет", и идею "детского ресторана" отвергла на корню. Но очень положительно отнеслась к идее внедрения полноцветной печати — правда, в отдаленном будущем: узнав про стоимость оборудования, она лишь тяжело вздохнула. Ну да ладно, деньги — дело наживное, а я ей тем временем отдал рукопись третьей книжки, той, которая про подземных королей. Третья от запомненного мною оригинала несколько все же отличалась: победа рабочего класса могла создать непреодолимые препятствия для цензуры, да и наизусть я ее не помнил: у племяшки дома были только две книжки, третью же она у кого-то иногда брала почитать. В результате на мой взгляд книжка получилась довольно паршивая, но если ее рассматривать лишь как средство для поддержания штанов — сойдет.

"Подземных королей" я написал (точнее, записал) во время обратного плаванья из Америки — и больше (пока, по крайней мере) заниматься "писательским ремеслом" не собирался. Август на дворе, тут не до писанины! Надо деньги зарабатывать…

Конечно, в менталитете читателей Лера разбиралась куда как лучше моего. А вот в менталитете всякого там русского дворянства лучше уже разбирался я. Дворянское собрание единодушно проголосовало за принятие "знаменитого писателя" в свои ряды — и Мельников (в очередной раз) провел через Земельную комиссию продажу участка, на котором будут ставиться мои заводы. В рассрочку, и по цене всего лишь восемь рублей за десятину. Четыре тысячи — деньги пока для меня немаленькие, но пять сотен "первоначального взноса" осилить удалось.

А еще удалось — всего за двести рублей — обзавестись патентом купца первой гильдии, и уж вовсе бесплатно "познакомиться" с Ильей Архангельским с супругой. Стоило лишь "намекнуть" старушке Абалаковой, что мне хотелось бы больше узнать в "жизни света", желательно от наиболее титулованных дам города, как через пару дней от Архангельских пришло приглашение на обед. Правда, сначала все же пришлось пообедать у князя Чавчавадзе, затем у доктора Остен-Сакена, но и до Архангельских очередь дошла. И, в общем-то, хорошо, что удалось сначала "потренироваться" на малознакомых людях — все же "держать рожу кирпичом" и делать вид, что людей впервые видишь, трудновато — даже если практически с ними не общался последние двадцать лет…

Понятно, что на "обед" я был приглашен в качестве "специального блюда" и за столом сидело, кроме хозяев и меня, еще человек десять, но с Ильей удалось найти "общий интерес". После того, как меня в очередной раз "просветили" по поводу того, чем занимается "элита" в свободное время, я, зацепившись за чье-то высказывание, обратился к явно скучающему хозяину дома:

— Илья Ильич, я тут слышал, что вы катер мастерите. А какой мотор для него используете?

— Мотор? То есть я не мастерю, думал только, что хорошо бы построить. Но вы правы, прежде чем сам катер делать, нужно машину выбрать. Но, похоже, придется самому машину делать — подходящей никак не найду. То есть в России есть одна, довольно приличная, на Сормовском заводе делают — но у нее котел используется горизонтальный. Она для привода станков выделывается, и из-за этого на катере ее разместить вместе с котлом нет никакой возможности. Я даже с Павлом Никитичем советовался, владельцем котельного завода, возможно ли котел переделать — ее ведь только с котлом и продают… но все равно слишком много места займет, да и пускать ее неудобно. А вы в машинах разбираетесь?

— Немного. То есть я их сам делаю, и недавно придумал интересную машинку. Если вам интересно, был бы раз обсудить с вами конструкцию — думаю, как раз для катера она тоже может подойти. У вас найдется листок бумаги?

"Прямоточная машина Архангельского" Илью покорила. Конечно, у него возникли некоторые сомнения по поводу мощности, но его удалось легко "уговорить" построить прототип для испытаний… Мне же любая копеечка лишней не будет, а пончиковый автомат — дело денежное. Сам-то я моторный завод разве что к зиме построю.

Потому что первым делом началось строительство жилого "особняка". Ничего выдающегося — одноэтажный кирпичный дом. Кирпич, при цене в четырнадцать рублей за тысячу, на дом всего в семь сотен встанет, цемент — в четыреста рублей. Еще рублей в шестьсот обойдутся все прочие материалы, да рабочим рубликов триста заплатить придется — вполне подъемно. Но главное — быстро: если деньги есть, то их нужно тратить. Не транжирить, а тратить с пользой — а от этого дома пользы я ожидал много. Впрочем, пользы я вообще много от чего ожидал — и мой визит в Ерзовку состоялся именно в рамках выполнения "программы по получению пользы".

Уборка урожая уже закончилась, и народ в слободе подбивал итоги очередного сельскохозяйственного года. Многих они радовали, но все же далеко не всех. Например, Димка сумел собрать с двух распаханных им десятин восемьдесят пудов пшеницы и радовался. А Евдокия получила за свою работу на Зюзина двадцать пудов зерна, и радость из нее не лилась. Кузька… Кузька тоже как мог готовился к зиме. Правда, урожай он пока не собрал — всего урожая у него было несколько тыкв с тщательно поливаемого огорода, а они еще росли. По моим прикидкам — штук шестьдесят-семьдесят, а пока основным продуктом у них были кабачки, которые тоже росли изобильно — но ни он сам, ни мальчишки его особо сытыми не выглядели.

Поэтому и Евдокия, и Кузька от предложенной работы не отказались — как и аванса в четвертной билет. Димке — как "спасителю" — я отдал пятьдесят рублей. Хотел и лошадь нормальную подарить, но Царицу уже казаки продали, а Диана, которую мне повезло снова купить, и самому пригодится — все равно пахать она не приучена. Но вот дом ему я все же купил, а второй из срубов, все еще стоящих на Ерзовской лесопилке, мне поставили во вновь приобретенном "поместье".

Мой же новый дом был выстроен всего за три недели, правда в смету уложиться не получилось. Отопление дороговато встало, так что пришлось больше трех тысяч на него потратить. Зато в нем сразу же появилось электричество — генератор с паровой машиной был приобретен в Сормово, причем — вместе с "механиком". Мастер цеха сосватал мне парнишку, лет четырнадцати, который как раз в генераторном цехе и работал — да и жил там. Круглый сирота, сын одного из бывших рабочих цеха — но в машине он более или менее разбирался.

Из Нижнего я привез и Векшиных — вот только без Петра. Он куда-то "пропал" за несколько дней до моего приезда, и искать его никто и не собирался. То есть Машка-то пыталась…

Попытался и я — опять четвертной ушел, но уже через день урядник пришел ко мне в гостиницу и поинтересовался:

— Господин Волков, а вы этого Петра Векшина в личность знаете?

Знал его "в личность", и эту личность засвидетельствовал. Судя по всему, просто сорвался бедолага с Откоса, а зачем его туда понесло — это уже никто никогда не узнает. Машка и Степан лишь порадовались тому, что похоронили их отца все же на нормальном кладбище, и крест водрузили. Все же за почти сорок лет в этой эпохе я так и не привык к тому, насколько легко люди воспринимали смерть…

Второй тираж "Волшебника" тоже расходился неплохо, и Лера кое-какую денежку мне принесла. Ну а с денежкой жить стало гораздо веселее, и — "по совету Димки" (о котором он и не подозревал) — Дарью Федоровну Старостину наняли на почетную должность "домоправительницы и очагохранительницы". После чего, оставив ее осваиваться с керосинками на кухне и вытирать носы мелким Векшиным, я отправился в самое важное для меня путешествие.

И в десять утра во вторник, первого сентября, я тупо смотрел на местами уже поросшую бурьяном груду бревен на месте дома Григория Игнатьевича.

— Эй, парень — я подозвал стоящего на другой стороне улицы мальчишку. Судя по тому, что он шел за мной еще с соседней улицы, дел у него было немного. — Где я хозяев найти могу?

— Так Петр-то Григорьевич в трактире поди, они завсегда там…

— Покажешь? — с протянул мальчишке три копейки.

— Отчего не показать, покажу…

Петр сидел в том самом трактире, в котором я в свое время заказывал "свадебный обед", и, несмотря на ранее время, был уже изрядно выпивши.

— Петр Григорьевич, мне необходимо срочно встретиться с вашей сестрой…

— А ты кто?

— Знакомый…

— Ну пошли тогда, знакомый — он напялил вытащенный из кармана картуз и, не оглядываясь, быстро вышел. И только когда мы прошли мимо церкви, до меня стало что-то доходить…

— Вот — произнес Петр, показывая на ряд могил, — и сестра тут, и родители мои, и братец, все тут… Эй, господин хороший, что ты?!

Когда я вез Мышку из Москвы, мне было невыносимо грустно — но я сидел рядом с ней и думал о том, как я расправлюсь с теми, кто сделал это. Когда ушел дед, печаль моя была очень велика — но я все же думал и о том, как сохранить о нем светлую память. А теперь… все же до последней секунды я надеялся, что это какая-то ошибка, что наверное Камилла просто на этом кладбище сидит у могилы родителей… Но надпись на кресте все надежды перечеркнула — и я просто упал. Потерял сознание наверное.

Наверное нет более неприглядного зрелища, чем валяющийся на земле и плачущий шестидесятилетний мужчина. Впрочем, и двадцатилетний, валяющийся на траве и рыдающий до истерики выглядит не лучше — но я ничего с собой поделать не мог. Когда Петр привел меня в чувство, я просто расплакался как малый ребенок и, понимая, что ничего уже изменить нельзя, остановиться не мог. Что было потом — практически не помню. То есть помню, но как-то странно, фрагментами. Вот мы с Петром снова сидим в трактире, он пытается влить в меня стакан водки. Потом я читаю "Воронежский телеграф" от какого-то марта: "Полиция сообщает, что мыло "Камилла", вопреки распространившимся слухам, взрываться не способно, а случившееся на фабрике купца Синицына имеет наивероятнейшей причиной химические опыты, коими увлекалась дочь упомянутого купца госпожа К."

Собственно, после прочтения заметки в газете я и пришел в себя. И, мельком заметив все еще полный стакан, совершенно спокойным голосом поинтересовался у Петра:

— А ты сам рассказать-то можешь, что случилось?

Тот подумал, взял стакан в руки, повертел его несколько мгновений и, поставив обратно на стол, ответил совершенно трезвым голосом:

— Опорковых рук это дело. Доказать не могу, но точно знаю. Сестра как раз выдумала, как мыло варить совсем прозрачное — и у нас-то продажи сразу поднялись чуть не втрое, а Опорковы разве что четверть против прежнего продавать стали. Вот, сволочи, и решили так дела поправить…

— А что полиция говорит?

— Ничего не говорит, на сестру все валят. Нет, говорят, следов взрывчатых веществ. А Опорков-то химии учился в Париже, наверняка, гад, придумал новую взрывчатку.

— Но сколько же ее надо-то? Ведь не только фабрику, но и дом весь развалило — разве столько можно было незаметно принести?

Рассказывал Петр недолго, но причина взрыва, унесшего Камиллу, стала ясна почти с самого начала рассказа — и я лишь уточнил некоторые детали. И все стало понятно: напустили полное помещение паров спирта, потом кто-нибудь сунулся туда с керосиновой лампой… впрочем, какая теперь разница?

— А взрыв тот и на станции слышно было — продолжал Петр. — И видно тоже — я сразу домой побег, а уж никого нету. Зря я тогда на станцию ушел, уж лучше и меня бы забрало…

— Это ты напрасно…

— Напрасно? По суду деньги все отобрали соседям на починку, фабрику восстанавливать запретили! У меня теперь ни семьи, ни денег — оставили-то мне копейку невеликую, на починку бы может и хватило — так ведь нельзя было. А теперь можно, но деньги, почитай, кончились… пропил я их. А как не пропить-то? Со мной, кроме трактирщика, ты один и разговариваешь нынче… Кому я нужен? И зачем мне теперь жить?

Эх, Камилла, Камилла… знать бы заранее про объемный боеприпас… а я тогда еще даже ручку удержать не мог. Но почему, почему в этот раз еще когда я шевельнуться не мог, такие изменения в истории произошли? Хотя, наверное, как раз сейчас и не произошли — просто в "прошлые разы" я раньше начинал активно менять реальность… Но все равно Петр, пожалуй, прав. Зачем дальше жить? Я уже историю повыправлял. Сначала крестьян сделал "счастливыми", потом вот рабочих "облагодетельствовал". Хотя, по большому счету, пара миллионов человек стали жить реально лучше. И если уж совсем положа руку на сердце, миллионов десять просто стали жить…

Вот только большинство людей в России стали жить куда как хуже, чем могли бы. Интересно, а почему те же русские мужики в какой-то Восточной Республике жили себе припеваючи, да и на Йессо — где вообще ничего не было — народ тоже не бедствовал? Почему, блин, американские рабочие с радостью сваливали из "процветающей" Америки в мои рабочие городки, а на том же Путиловском заводе по-человечески из двадцати почти тысяч человек могли жить от силы четверть?

Я вдруг вспомнил Арсеньева — с которым последний раз пересекался аж лет тридцать назад, перед его переводом в Одессу. Мы как раз обсуждали, причем исключительно в шутливом ключе, Арсеньевскую площадь и улицу Волкова в Перми. И он тогда произнес фразу, которую вспомнил я лишь сейчас, потеряв все, что любил:

— Вот теперь, Александр Владимирович, и помереть на не страшно. Потому что теперь мы будем жить и после этого, ибо человек жив, пока его помнят. А нас с вами тут помнить будут очень долго…

Да, человек жив, пока его помнят…

— Петр, я очень любил твою сестру… и сейчас люблю.

— Ты говорил уже…

— И снова повторю. Так что, выходит, ты у меня теперь почти что родственник, и я тебя уж точно помирать не оставлю. Тут тебе делать нечего, ты прав. Так что давай собирайся, и поедем ко мне. А у меня тебе будет чем заняться…

Человек жив, пока о нем помнят. Ну что же, я знаю, как сделать чтобы Камиллу помнили очень долго. Теперь мне без Камиллы будет очень тяжело, но у меня остались Машка — и вообще все Векшины, Дарья… дед без меня тоже долго не проживет. И еще очень много людей без меня жить будут плохо. А со мной — и с Камиллой, которая будет жить в моей памяти — они будут жить лучше. И в значительной степени — благодаря Камилле, ради которой я все и сделаю. Ради памяти о которой я сделаю всё.

Трактирщик понял меня с полуслова — и когда мы через три часа пришли на вокзал, нас уже ждал посыльный с коробом, в котором кроме обычной "дорожной" еды были упакованы и две бутылки с рассолом. Впрочем, рассол не понадобился — бани Петру Григорьевичу хватило, чтобы выбить остатки похмелья. Так что на вокзал мы господин Синицын явился уже совсем другим человеком: все выстирано, выглажено… правда исподнее пришлось купить новое: прежнее у него совсем истлело. Но современный банный сервис за деньги и не на такое способен.

В поезде Петр Григорьевич почти сразу уснул, а я все сидел и думал. Думал, думал… Где-то далеко за полночь мой спутник проснулся, подскочил, озираясь, потом вспомнил где он и с кем он:

— Саша… извините, Александр Владимирович, а что делать-то нужно будет?

— Саша, мы теперь считай братья, так что зови меня Саша. А делать нужно будет очень много разного, просто не в два ночи об этом рассказывать. Давай все же поспим…

— Не смогу я спать — печально сообщил мой несостоявшийся родственник.

— И я не смогу, но надо. Поэтому мы сейчас с тобой кое-то съедим и уснем — я протянул ему захваченную на всякий случай таблетку мелаксена. — А завтра проснемся и займемся делами…

Ночью мне приснилась Камилла. Такая, какой она была… такой, какой она бы была сейчас. Я ей рассказывал, чем мы будем заниматься с ее братом, что и в какой последовательности я буду изобретать. Камилла слушала все это с привычной чуть ехидной улыбкой — а когда я вроде закончил рассказ, вдруг спросила: — А тебе зачем?

Глава 3

Не сказать, что жизнь у Василисы Голопузовой была очень тяжелой. Нормальная была жизнь. Конечно, когда родители померли — худо было пришлось, да, слава Богу, нашлись люди добрые, помогли. И пуще всех помогла тетка Дарья — хоть и не родная была, а вдова материного брата. Поначалу — просто приютила да подкормила, а потом и место нашла неплохое.

Немцы в Сарепте жили солидно, богато. И устроиться к ним горничной — большая удача. Тетка одну семью — херра Майера — обшивала, точнее дочь их, гимназистку, и договорилась о том, что племянницу ее возьмут Майеры к себе на домашние работы. Правда немцы к русским относились примерно так же как и к скотине своей: кормили и следили за тем, чтобы не болели. Хотя скотину все же кормили сытнее. Да и в отличие от тех же русских кулаков и сами от работы не отлынивали, было у них чему поучиться. Вприглядку — русских батраков к "механизмам" не допускали. Впрочем, зачем горничной механизмы?

А вот готовить — сами учили, и учили неплохо, хотя Василису — тоже "вприглядку". Потому как и сами ели то, что слуги сготовят. И за столом прислуживать учили — чтобы перед гостями за неумелых слуг не краснеть, и Василисе как раз выпало попасть во вторую категорию "учеников". Так что жизнь в Сарепте у Василисы была хорошая. Только уж очень много работы было — зато не голодно.

Но все хорошее когда-нибудь, да заканчивается. Решила хозяйка, что девица уж слишком подросла — как бы не начала головы кружить хорошим немецким мальчикам. На этом работа и закончилась. Пришлось снова к тетке Дарье идти — прочая-то родня кормить "чужую дармоедку" не собиралась. И тут плохо все получаться стало: путь от Сарепты до Царицыне не близкий, все ноги босые стопчешь пока эти двадцать пять верст пройдешь — летом-то не страшно, а нынче-то ночами бывает и лужи ледком затягиваются.

Да опять не забыл Господь рабу свою: тетка в тот же день перевезла Василису в дом к хозяину своему, там ее вымыли в горячей воде с мылом, в кровать с периной уложили, и пилюльки всякие кушать давали. И не только пилюльки: Дарья-то на хозяина и готовила, так что и Ваське вкусного перепадало от пуза.

А тетка и вовсе обрадовалась. Сказала, что будет теперь Василиса у хорошего господина работать, заботливого. Только надо уж очень хорошо работать, ну да работы Василиса не боялась.

Барин на работу Василису взял, хотя велел тетке за Василисой смотреть пока и помогать. Без помощи-то поначалу и не получится: все небось заморское, все узнавать еще придется. Один нужник чего стоит!

Хотя — может и не придется. Барин-то и вовсе в другой дом съезжать решил. Утром все на телеги сложили, мужики уехали. А барин на дверь доску медную, синим выкрашенную и с буквами золотыми приделал. Красивую! Не иначе, как постоялый двор для прочих бар решил устроить. Буквы — золотые которые по синеве — вроде понятные. А слова — понятные не все. Но, видать, барин и впрямь миллионщик какой — такую доску дорогую повесил, а через неделю уже менять придется. Зато такой может и денежкой одарить…

Своя денежка была заветной мечтой Василисы Голопузовой: за два года работы в Сарепте получила она от хозяев восемь с половиной копеек. А платок расписной, что продавался на ярмарке, стоил пятнадцать.


Миллионы зарабатывать особой нужды не было — то есть они нужны были, эти миллионы, но не срочно. На сытую жизнь хватает — и хорошо. А что такое — сытая жизнь? Это не когда на столе "хлеба ситного от пуза", а когда это ситный — всего лишь привычное дополнение к супу, котлеткам с гарниром… когда есть что одеть и обуть, думая лишь о погоде, когда скучным осенним вечером можно просто щелкнуть выключателем и, усевшись в удобном кресле, можно почитать интересную книжку — время от времени хрумкая чипсом со вкусом чипса, идентичного натуральному…

Машка с огромным интересом занялась прокаткой и огневой полировкой огромных — аршин на полтора — стекол для окон в выстроенной рядом с домом стекольной мастерской. Землебитной, конечно, а "прокатный стан" был изготовлен на заводике Барро — причем Павел Никитич был искренне убежден, что делает какой-то очень крупноформатный офортный станок. А как же иначе-то? Ведь Александр Волков не только буквы в книжках пишет, он еще и картинки рисует замечательные — так как же ему без офортного станка-то?

В середине сентября были открыты сразу две "пончиковые" — на вокзале в Царицыне и на вокзале в Саратове. Когда знаешь, к кому и с чем подойти… в Саратове хватило новенькой книжки с автографом "автора" для дочери начальника вокзала. А десять процентов от прибыли — это мелочь: как правильно эту прибыль считать, я хорошо уже знал. И еще хорошо знал, как ее получать…

Строительство "механического завода" началось в последние дни сентября — как раз после пуска заводика цементного. С печкой "конструкции Николая Волкова" — то есть точно такой же, какую в свое время дед в Ерзовке поставил. Как раз пончиковые павильоны денег и давали столько, чтобы за перевозку этого цемента (а так же песка и камней) на стройку платить. Ну а оборудование "завода" я уже один раз покупал — в Ростове, у "парижских владельцев" — только на этот раз станков удалось купить целых пять, потому что на "распродажу" я прибежал первым и купил сразу всё. Ну а так как мой "завод" из себя представлял всего лишь большой каменный сарай двенадцать на пятьдесят метров, в ноябре в нем уже и работа началась.

Рабочих было немного: кроме Васи Никанорова и Оли Мироновой еще человек двадцать, причем половина из них были вообще плотниками. Опыт — штука великая, и на основании этого опыта "зимний транспорт" претерпел некоторые изменения: теперь "трактор" формой и размером напоминал автобус Павловского завода — или сарай на колесиках. На деревянной раме, собираемой этими самыми плотниками из дубовых и сосновых двухдюймовых досок, а мотор… мотор сразу ставился четырехцилиндровый. Цилиндры — "квадраты" сто сорок на сто сорок миллиметров, два с лишним литра каждый, изнутри "вымазанные" свинцовистой бронзой. Поршни — с бронзовыми (но уже из марганцевистой бронзы) кольцами, картер — литой чугунный (Поль Барро был счастлив потоку заказов).

За месяц таких моторов вышло изготовить целых четыре штуки — и четыре "сарая" к середине декабря приготовились таскать ценные грузы по Волге. Немного по сравнению с "прошлым разом" — вот только каждый "сарай" теперь должен был тащить пять саней-"вагонов" грузоподъемностью по десять тонн. Грузы к перевозке принимала "Компания зимних перевозок Волкова и Синицына", в которой Петя Синицын и заправлял, и принимала неплохо — в сутки благодаря "сараям на колесиках" денежки в карманах прибывало по полторы тысячи с каждого. А число их ровно так же каждую неделю увеличивалось…

Илья, глядя на то, как сокращается число машинистов на железной дороге, только посмеивался: во-первых, сокращалось оно не на "его" Грязе-Царицынском отделении, а во-вторых, мы с ним вместе "в свободное время" занимались "модернизацией мотора" для установки его на будущий катер. Ну, не только на катер — но это уже "проект следующего этапа", а пока я тупо зарабатывал денежки. Удачно зарабатывал — ведь каждый "сарай" сам по себе обходился мне всего-то тысячи в две — это учитывая, что почти все "запчасти" для моторов и трансмиссий заказывались на стороне. А на первые восемь "сараев" денежка пришла из-за океана: первый, пятнадцатитысячный тираж Альтемус продал еще на книжной ярмарке в июле, а в октябре уже ушла и половина второго, двадцатипятитысячного тиража книжки плюс десять тысяч экземпляров "Урфина Джюса". Если не спешить, что хорошая сказка обеспечивает очень неплохой "стартовый капитал"…

Остался без ответа только один вопрос, тот, который во сне задала мне Камилла — "а зачем". Пока все — ну, почти все — что я делал, делалось как-то машинально: когда заранее знаешь, что "если сделать это — то получишь вот это", сама работа мозги не напрягает. Просто делаешь себе обычную, до автоматизма знакомую работу, а голова занята совсем другими мыслями. И основная мысль была "как бы в своем прогрессорстве людям не навредить". А то ведь как получалось в прошлые-то разы: на каждого "облагодетельствованного" человека раз в двадцать больше народу почему-то обездоливалось. Вроде бы прогресс — дело хорошее: народ от голода и болезней помирать стал гораздо в меньших количествах. Но почему-то в результате этот же народ стал в гораздо больших количествах помирать от болезней и голода. Парадокс…

В первый раз попрогрессорствовал в сельском хозяйстве, урожаи выросли — ведь это хорошо? Но упали цены на продукты, зерна стали вывозить гораздо больше, народу его оставалось гораздо меньше — и в результате голод в первую же засуху стал более ужасным, чем это случилось бы без моего вмешательства. Но тут-то хоть понятно: мой "прогресс" гораздо быстрее "двинул" экономику более развитых стран, а Россия, как всегда, оказалась в заднице — потому что царь и экономический расцвет, как выяснилось, несовместимы.

Но во второй-то раз все ведь правильно делалось: эти "более развитые страны" потихоньку преобразовывались в "сырьевые придатки" России, а тут промышленность развивалась не по-детски… Ну ладно, выяснилось, что свое сырье тоже не вредно иметь, тут я промахнулся. Но когда война-то закончилась, почему Россия снова оказалась в той же самой заднице?

Вопрос этот меня интересовал по вполне объяснимым причинам: Машка (да и вообще все Векшины), насколько я успел в них разобраться за последние лет… очень много, были людьми (или станут людьми) очень-очень русскими — в отличие от огромного количества представителей "русской интеллигенции" жизнь за рубежом была для них в лучшем случае "вынужденным перерывом на учебу", не более. Но жить в богатстве в нищей стране — это, кроме всего прочего, и весьма рискованно: слишком много вокруг любителей этим богатством попользоваться, причем часто сугубо криминальными способами. Криминал, конечно, не победить, но можно хотя бы не принуждать население к нему… а как?

Об этом я задумался услышав — совершенно случайно — разговор между Машкой и Петей Синицыным. Заработался, устал — и незаметно для самого себя уснул на диване в библиотеке. Домашняя библиотека примыкала у гостиной, и отделялась от нее двустворчатой стеклянной дверью, которую часто никто и не закрывал — и поэтому сквозь сон мне очень хорошо было слышно этот разговор. Машка сидела под большой люстрой в центре комнаты, пила чай и читала очередной учебник, Петр тоже "заскочил на огонек", привлеченный запахом Дарьиных пирогов — и внезапно спросил у девочки:

— Маш, а что Александр Владимирович дальше делать будет, ты не знаешь? Вот зима закончится, ледовые эшелоны больше ездить не будут… Я чего спрашиваю: мне-то чем тогда заниматься придется? Или летом вы все отдыхаете?

Машка оторвалась от книги, хмыкнула:

— Ты смеешься? Мы то лето спин не разгибали! То есть нас-то со Степкой Саша выгонял с работы, так то учиться гонял, а сам как утром в завод свой уйдет, так к ночи и возвращается — иной раз и поесть у него сил не оставалось. Это он потом, когда с тобой уже вернулся, такой скучный стал… Видно, сильно сестру твою любил, вот и горюет. А так он очень хороший, и добрый: все время подарки делает, сказки малым рассказывает… ну мы тоже слушаем, хорошие сказки. И смотрит, чтобы еды всякой вкусной всегда в достатке было. Он хочет, чтобы всем было хорошо…

— Маш, ты извини, я вот почитай четвертый месяц тут, а так и не понял: вы ему что, родня? А то он тебя все время кличит "дочь наша", а какая ты ему дочь?

— А он когда нас забирал, то обещал, что будет заботиться о нас как родной отец.

— А отцу он кем приходится?

— Никем. Отец-то наш — мастеровой, из крестьян, а Саша — дворянин из самых знатных! Наверное, он нас просто пожалел — но он всех детишек жалеет. Только вот…

— Что?

— Он же из Австралии, нашей жизни не знает совсем. Давеча ерзовским детишкам, кто в школе учится, одежу подарил, обувку — а мужики всё у них отобрали, одного мальчика совсем забили… Петь, ты взрослый уже, он тебя больше слушать будет — скажи ему, что как-то по другому делать надо. Только я не знаю как…

Да уж, облагодетельствовал нищих детишек в Рязановки… ладно, с ерзовскими мужиками я разберусь как-нибудь, а что со страной делать? Говорил кто-то из древних, что нищета тела рождает нищету духа — а когда вся страна нищая? В общем, понятно пока одно — надо сначала деньги зарабатывать, а там подумаем, как их правильно потратить.

За три с половиной месяца "ледовой навигации" удалось собрать неплохой "урожай" — почти два миллиона рубликов. Приличная денежка, с ней можно начинать работать уже серьезно — но как при этом все же наносить пользу Державе? С царем — ясно, как поступить, а дальше? Впрочем, когда в кошельке позвякивает пара миллионов, можно и эту проблему решить…

На строительство "химического института" был сманен царицынский "техник-архитектор" Евгений Терентьевич Дергачев. От прочих от отличался отсутствием того, что именуется "творческими амбициями" — он делал ровно то, что у него просили. Ему хорошо удавались проекты простых двухэтажных жилых домов безо всяких "излишеств", казарм, складов — и когда ему было поручено новое строительство, он — внимательно прочитав "техзадание", лишь поинтересовался:

— Лестницы вы желаете мраморные делать или деревянные?

А выслушав мой ответ, довольно меланхолично заметил:

— Выглядит интересно. Но я все же сначала хотел бы один пролет испытать… — и первым делом действительно поставил буквально в чистом поле железобетонный лестничный пролет и занялся "измерениями деформаций конструкции под различными нагрузками".

Строительством второго — судостроительного — завода занялся Владимир Федорович Тимофеев, а "рабочего городка" — Иван Иванович Морозов. Эти два техника были людьми ещё более "скучными", чем Дергачев, они даже не пытались зарабатывать деньги строительными подрядами (как большинство нынешних "техников"), им вполне хватало и жалованья в техническом отделе Городского Управления. Зато как раз они-то хорошо знали всех строительных подрядчиков не только в уезде, а чуть ли не во всей губернии, и изрядной добавкой к жалованью для них становилась плата за "рекомендацию" — причем платили, к моему удивлению, отнюдь не подрядчики, а сами заказчики.

Морозов с Тимофеевым оказались очень близкими приятелями, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте. Вероятно, объединяющим фактором для этих очень непохожих друг на друга людей было единство взглядов — по крайней мере, оба в ответ на мое предложение ответили одинаково:

— Давайте сначала посмотрим, что у вас уже есть.

И оба — узнав, что "пока ничего еще нет", хмыкнув, сообщили, что они мне не верят: "если бы у вас ничего не было, вы бы ко мне не пришли" — и дружно собрались советоваться "с приятелем". Ну а поскольку с предложениями я к каждому отдельно в воскресенье заезжал домой, в понедельник у них состоялась весьма забавная, вероятно, беседа — после которой оба его приняли и, уволившись с места, возглавили новую контору под названием "Промстрой". Куда на следующей же неделе переманили из Саратовского Управления специалиста по водопроводам и канализации — инженера со странной фамилией Скалигеров. Причем Василий Кириллович имел еще и духовное образование — но, видимо, семинария его не удовлетворила, и он предпочел вместо очищения душ прихожан — чем занялся его родной брат — заботиться о чистоте их тел, поступив после семинарии в Варшавский университет. Но кое-что (например, габариты и голос) у него остались "духовные".

Ну и "знания душ человеческих" остались — поэтому, после некоторых раздумий, я пришел к нему посоветоваться:

— Василий Кириллович, — начал я, — мне нужен совет человека, который… в общем, есть у меня некоторые моральные проблемы. И мне просто интересно мнение человека, который, как вы, занимается делами техническими — хотя готовился совсем к иной стезе. Вот у меня сейчас готовится производство техники, с помощью которой на полях урожаи вырастут вдвое. Но техника дорогая, крестьянину ее не купить — и будет она использоваться лишь в крупных хозяйствах. Проблема же для меня выглядит таким образом: если, скажем, десять процентов земли будет такие урожаи давать, то зерна товарного получится как бы не вдвое больше в стране…

— Это вы замечательно придумали!

— Но тогда зерно подешевеет, думаю процентов на двадцать-тридцать, и девяносто процентов крестьян обнищают. Есть какой-то выход из положения?

Скалигеров склонил голову на бок, подумал немного:

— Я, Александр Владимирович, вот уже лет пятнадцать как строю водопроводы и канализации. После того, как в Симбирске водопровод был выстроен, сотня водовозов без дела остались. Сотен пять людей доход потеряли, если их семьи считать — но верно ли рассматривать водопровод как зло? В Саратове нынче канализацию строить задумали, так почитай золотарей три сотни без работы останутся. Плохо ли это? Я думаю, что это наоборот хорошо, ибо занятие это для человека недостойное — дерьмо выгребать. Но человек привык в дерьме возиться, и возился бы и далее. А будет канализация — ему придется задуматься, как дальше жить, и — дай Бог — найдет он себе занятие получше.

— А не найдет?

— Человек сам своей жизни хозяин. Если человек своей жизни иначе не видит, то туда ему и дорога. И не потому, что человек сей плох, а потому, что свое состояние он и сам мнит единственно верным, и других к тому же склонять будет. Если же он иных послушает, кто путь из дерьма покажет, то не пропадет. Наше же дело — жизнь так менять, чтобы людям сии пути интересны были. Так что оставьте вы свои сомнения, все вы верно делаете…

Забавная получилась беседа, вроде "отпуска грехов и пастырского наставления". Я даже все время почему-то ожидал, что Василий Кириллович своим густым басом обратится ко мне "сын мой"… Не обратился, но на душе все же полегчало. Сам я крестьянам — да и рабочим — "пути из дерьма" вряд ли показать сумею. Но ведь когда-то большевики его показали! Правда, похоже, их "путь из дерьма" тоже розами не благоухал, но уж всяко лучше, чем у меня, получилось. По крайней мере, когда с бабушкой мы как-то начали о "политике" по какому-то поводу спорить, она меня "поставила на место" одной фразой:

— Все, что ты имеешь, включая твое образование, есть жалкие остатки завоеваний Советского Союза.

И ведь это правда, СССР был второй экономикой мира, в космос, вон, вообще первый людей отправил. Наверное что-то я во всем этом не понимаю… жаль, что в институте не было этого… бабушка рассказывала… научного коммунизма, вот. Но ведь этот "коммунизм" от теперешних большевиков и пошел? Зря я, наверное, Вячеславу Константиновичу помогал с ними бороться… хотя… нет, полтораста тысяч русских солдат, погибших в Японской войне мне тоже жаль. Или сколько их в моей прежней истории погибло? Всех жаль. Тем более, что, сдается мне, пресловутая "первая русская революция" к большевикам отношения вообще не имела. И чиновников ведь не большевики убивали, а эсэры, бундовцы всякие.

Ну что же, задача упрощается. Будем давить эсэров и бундовцев, а большевиков холить и лелеять. Вот только что делать с Мартовым, который Цедербаум? Он ведь как раз из Бунда… но может он не большевик? Там ведь еще меньшевики были — хотя какая разница? Как там, у классиков было: Господь сам разберет, кто еретик, а кто добрый католик… Впрочем, прежде чем начинать давить и лелеять, нужно получить финансовую возможность этим заниматься, так что ближайшая перспектива ясна. Даже не очень и ближайшая — пупок рвать я точно не собирался. На прокорм семьи и близких денег мне всяко хватит. Да и не только на прокорм…

Зимой и снова сделал еще один мотор — "классической" (для меня) размерности восемьдесят четыре на сто десять миллиметров, только воздушного охлаждения и одноцилиндровый, мощностью около семи сил. И с этим мотором сделал мотоцикл, причем не один. И предложил несколько штук Черкасову — приставу первого участка — попробовать их в качестве полицейского "транспорта". Со шкурной целью предложил: до моего городка иным способом полиции добираться было больше часа, а на мотоциклах максимум десять минут. Вдобавок на них полиция могла и патруль организовать, а когда под боком поселок французского завода, такой патруль был очень не лишним. Ферапонт Федорович предложение мое обдумал — и согласился. Тем более гараж под мотоциклы во дворе участка я за свой счет выстроил.

Но дюжиной мотоциклов "зимняя активность" не ограничилась: за зиму число рабочих-тракторостроителей утроилось, что дало возможность поставить парочку новых — и совершенно германских — станков, так что больших моторов теперь делалось по штуке в два дня. Простых таких моторов: около шестидесяти сил, весом в полтонны, работающих на пятидесятом бензине. То есть на той самой пресловутой "Калоше", или, как его сейчас чаще называли, лигроине. С топливом мне особенно повезло: его практически все нефтеперегонные заводы просто выливали в землю. Хотя полагалось сжигать, и если заводовладельцев на ущербе экологии ловили, то… в общем, взятки были очень немаленькие, поэтому мне этот лигроин доставался вообще бесплатно. Приходилось платить за перевозку, конечно — но за арбу (поднимавшей примерно тонну топлива), доставленную в Петровск-Порт платить приходилось целых три рубля. И в Царицыне лигроин обходился копеек в пять за пуд — а вот касторовое масло стоило больше рубля за литр. Так что затраты именно на топливо были вообще неощутимы в отличие от. Но масла на мотор уходило (в смысле, выгорало) примерно по поллитра за день работы, так что тоже вполне подъемно получалось, поэтому в день смеха на противоположном берегу к поднятию целины приступило сразу тридцать тракторов. Жадность — она разум заталкивает куда-то в… очень тайное место: в Царевском уезде, польстившись на предложенную "скидку", за сорок тысяч было приобретено сразу пятьдесят две тысячи десятин… ну на этот год, можно сказать, все же степи. Вот только зачем мне столько?

Трактор — при круглосуточной работе — может вспахать шесть гектаров. Времени на пахоту в этом году — десять дней, тракторов — тридцать штук. Всё — ну и куда мне столько земли? Две тысячи десятин можно было даже с взяткой за овраг купить за две с половиной тысячи…

Ну да ладно, дождики все же ожидаются по расписанию, по целине белоярки центнеров по двадцать получится собрать — а три с половиной тысячи тонн зерна для моих рабочих хватит. На два голодных года хватит… Как там Скалигеров сказал: человек сам хозяин своей жизни. И сам должен думать своей головой. Если этот человек решил сидеть и ждать, когда ему кто-то поможет — это его выбор. Вон, в Бело Озере, когда засуха навалилась, мужики денно и нощно водичку из Дона на огороды да поля возили. А старики, что помирать собрались — они сами собрались, решили, что так лучше потому, что съедят они больше чем наработают… Сами.

Да и кто я такой, чтобы за всех этих мужиков решать? Пусть вон большевики решают…

Двадцатого апреля на воду была спущена первая самоходка. Кое-что за прошедшие годы в судостроении я понимать начал, так что сразу самоходку построил большую, на триста тонн груза. Семьдесят метров длиной, двенадцать шириной. С осадкой в фут — нынче уже с конца июля обычные суда выше Казани с трудом пройдут, а выше Нижнего Новгорода навигация закончится уже в середине июля. Четыреста верст от Нижнего до Ярославля баржа пройдет за сутки — а это восемьсот рубликов по минимальному тарифу. Надо бы таких до августа штук десять построить…

Только чтобы денежка с самоходок шла непрерывным потоком, нужно их очень быстро загружать и разгружать, так что Василий Иванович Якимов был вынужден рабочих на свой заводик набрать вдвое больше обычного: заказ мой "штатным персоналом" он в срок выполнить не мог. Простой такой заказ, на двенадцать сотен ящиков-контейнеров. Ну а я занялся изготовлением простых подъемников на колесиках. Конструкция "контейнера" была примитивной — дно как у привычного европоддона, только без досок снизу — и подъемник просто закатывался под ящик. Ну а потом колесики на винтах "опускались" — и ящик с тонной груза легко мог катить один грузчик. Понятно, что по ровному месту — ну а для того, чтобы поднять его по пандусу в носу баржи, требовалось уже человек шесть — или лебедка на дебаркадере. Дебаркадеров с лебедками я выстроил восемь штук, но оказалось, что мужики работают быстрее, чем лебедка…

Великое дело — привычка. За год с небольшим получилось — фактически не задумываясь — выстроить пару заводов, причем очень даже современных. Денег миллионы получить — но все это делалось именно "по привычке". Привык я за последние дет двадцать (или сорок?) все время что-то делать, да и ни в чем себе не отказывать тоже привык. Но главное — привык к тому, что самые денежные поляны стоят еще пустыми, и всё, что требуется — это зайти на них и нагнуться, чтобы денежки подобрать. И по сути дела именно этим я и занимался — приходил, наклонялся, собирал деньги… и всё.

Ну, не совсем всё: вокруг меня были люди, которые для меня дороги — и им я тоже старался устроить более счастливую жизнь. Даже не так: им я старался устроить более счастливую жизнь, потому что они-то всяко не виноваты, что мое счастье уже ушло навсегда… Ну а то, что для счастья людям нужны деньги — это и так понятно. Если же знать, где много денег просто так валяются — почему бы эти деньги для счастья близких и не использовать?

Наличие в городе довольно грамотных рабочих и очень небольшая зарплата на французском заводе позволило мне планы даже перевыполнить — второго августа на воду сошла двенадцатая самоходка — и потраченные за лето на строительство заводов почти два миллиона к концу навигации мне почти полностью и вернулись. Не совсем, тысяч двести пришлось "добирать" со стекольного производства — на эту сумму был подписан контракт с "Мюром и Мерилизом" на поставку елочных игрушек. Так что год тысяча восемьсот девяносто девятый прошел хорошо.

Причем — гораздо лучше, чем "раньше" не только для меня, но и для Дарьи. С ней у меня отношения сложились даже более близкие, чем в прошлые разы — видимо моя "простота нравов" и очевидная, но очень "неуклюжая" забота о Векшиных поставила меня в ее глазах на позицию "доброго неумехи", о котором нужно заботиться как и о детях, и она относилась ко мне — дома, конечно — как "слишком заботливая тетка". Разве что не проверяла, не забыл ли я шарф завязать и варежки надеть. Откровенно говоря, такая заботе все же не угнетала, а радовала, и я старался в свою очередь и ей разные радости причинять. А где-то в конце сентября я очень вовремя вспомнил ее "прежние" страдания — и выгнал ее "в отпуск" на месяц:

— Дарья, я должен тебе сказать, что лучше тебя домоправительницы не было и не будет. Но ты, мне кажется, слишком усердно работаешь, и тебе нужно отдохнуть. Поэтому отправляю тебя домой, на месяц.

— Так, Александр Владимирыч, разве это работа? — на "имя-отчество" она переходила, если искренне считала, что я в чем-то категорически не прав. — Сготовить что — одно удовольствие, а за детишками присмотреть — кто же это за труд-то возьмет?

— Дарья, теперь послушай меня внимательно. Мне тебя этот месяц будет очень сильно не хватать, и детишкам — тоже будет не хватать. Но у меня предчувствие: ты должна весь следующий месяц жить у себя дома, в Царицыне. Больше скажу: на базар или в магазины ходить тебе можно только с восьми утра до полудня, а все остальное время тебе нужно сидеть дома. И если ты меня не послушаешь, что предчувствую я что-то очень плохое, а если все, как я сказал, сделаешь, то все наоборот будет хорошо.

— А что плохое-то?

— Не знаю. Но что-то очень-очень плохое…

Вообще-то мне про "что-то очень плохое" Димка как-то рассказывал: у Дарьи родственница какая-то в Сарепте "девочкой", то есть горничной, служила, а хозяева ее в октябре выгнали. Девушка пешком — и босиком — отправилась в Царицын к тетке, по дороге простыла. А так как Дарьи дома не было, решила, видимо, переночевать на чердаке ее неотапливаемого дома — где ее через день соседи и нашли… На этот раз Дарья девочку — насквозь простуженную — сразу приволокла ко мне домой, где с помощью обычного аспирина ее удалось вылечить.

Дарья, которая обычно вела себя в отношении меня как сварливая тетка, то есть сугубо по-родственному, тут неожиданно буквально бухнулась мне в ноги с просьбой взять девицу к себе горничной. Дарью пришлось с колен поднять, а девицу — назначить этой самой горничной. В надежде, что все останется по-старому, разве что на кухне поразнообразнее будет — все же за последние сорок с лишним лет пироги потихоньку начали приедаться…

Но "по старому" не очень получилось: "школа" у девочки была уж очень "качественной", и теперь в доме начал твориться форменный… порядок. Все и всегда лежало на своих местах, комнаты были вылизаны до блеска, и даже Настя и Таня через пять минут после того, как их выудили из угольного подвала, были чисты, причесаны и благоухали каким-то "нездешним ароматом". Я уже не говорю о том, что младшие девочки уже почти и читать научились…

Изменение "стиля жизни" все же прошло относительно незаметно — просто потому, что произошло оно одновременно с переездом в новый дом. Первый-то я строил во-первых, на скорую руку, а во-вторых, заранее имея в виду использовать его в качестве будущего офиса заводоуправления. Ну а новый дом я все же попросил выстроить Мешкова — его "дворцовый стиль" соответствовал нынешним представлениям о жилье "солидного человека". Правда, на этот раз был выстроен именно особняк, а не квартира в огромном билдинге: пентхауз может быть в глазах американца и выглядит солидно, а отечественный менталитет до таких высот еще не поднялся. Так что Ваське достался пылесборник четырехэтажный, с двумя трехэтажными флигелями и общей площадью за четыре тысячи метров. Ну, под четыре — все же два "трехместных" гаража и кухня с подсобками ее заботам не вверялась. Тем не менее все равно было много — и как Васька со всем этим справлялась, для меня навсегда осталось тайной. Уезжая из старого дома в новый, я с удовольствием посмотрел на только что повешенную на стену у двери литую бронзовую доску, извещавшую, что отныне тут находится дирекция "Машиностроительного ПО имени Двадцать Пятого Октября". Потому что во-первых, именно в этот день мы и переехали, а во-вторых, я же вроде нынче как "за большевиков"? Вот и начал — с малого. Чтобы не забыть, зачем я тут на этот раз…

Глава 4

Илья Ильич, немного подумав над услышанным, высказал свое мнение:

— Мне кажется, что авто с твоим мотором получился слишком большим и неудобным…

В иной обстановке он бы промолчал, но несколько рюмок сделали его менее сдержанным, и он повторил:

— Он ведь сам полтора аршина в длину, да и весит тридцать пять пудов — а ведь нужно и радиатор куда-то ставить, и фильтр для воздуха. У тебя мотор получается сам размером с авто…

— Так я для авто другие моторы и изобретаю — услышал он в ответ. — Да и для разных автомобилей и моторы разные нужны: для легковой машины мотор должен быть компактным, а если машина для перевозки грузов делается, то и большой мотор годится, главное чтобы мощность подходящая. Я, кстати, как раз сейчас два мотора и делаю, на полсотни лошадиных сил и на двести…

— Я слышал, что у Нобелей мотор по лицензии Дизеля делается, как раз мощностью в двести лошадиных сил. Но он и весит двести пудов, разве такой мотор в авто можно ставить?

— У меня, надеюсь, получится весом пудов в тридцать. А если грузовик, то есть грузовой автомобиль, сможет перевозить восемьсот пудов, то такой мотор будет выглядеть очень даже небольшим.

— Но ведь по земле такой груз перевезти не получится, колеса в землю уйдут…

— Не уйдут, если их делать не как у телеги или паровоза. Вот смотри… — и Волков показал Илье нарисованную картинку с большой машиной зеленого цвета.

Илье картинка понравилась, но все же несколько вопросов для него остались непонятными:

— А какие же тут рессоры будут? И как на колеса у тебя сила передается — ведь шатунов-то нету. Опять же — а рама где? я ее не вижу…

— Ну, у меня пока что лишь общие идеи есть, деталировку я еще не делал. Слушай, Илья, ты же сам специалист — так давай ты сам и придумаешь, как. Я серьезно — переходи ко мне работать!

— Э не! Нынче-то я помощник начальника вокзала, а у тебя я кто буду?

— Должность тебе важна? Так и должность у тебя поважнее будет. Скажем, техническим директором завода. Соглашайся! Вдобавок квартиры для инженеров у меня всяко лучше, чем на железной дороге, и вообще бесплатные…

— Лена будет недовольна, если оклад уменьшится.

— Она довольна будет тем, что увеличится. Давай так договоримся: ты же на работу в девяти идешь, так я завтра к восьми к тебе заеду и мы на трезвую голову все и обговорим. Договорились?

— Ну если завтра, то давай…

По дороге домой Илья Ильич вспомнил этот случайный разговор и, немного подумав, поделился полученным предложением с супругой.

Елена Андреевна, женщина не по годам мудрая и прагматичная, подумав, ответила:

— Илюша, общество у него в заводском городке пожалуй поприличнее чем в Царицыне будет. Так что соглашайся — если оклад не более чем рублей на пятнадцать рублей меньше нынешнего станет. А то туговато нам придется… Хотя даже на сто рублей соглашайся, тебе же такая работа интереснее будет!

Наверное очень сильно надоели урожденной княжне Белосельской тоскливые посиделки с сослуживцами мужа…


Все врут. Но никто не врет так, как деятели исторической науки…

В свое время Вячеслав Константинович несколько раз меня, как бы в шутку, называл "воплощением социалиста во плоти" — и в его устах это совсем не звучало каким-либо порицанием или, тем более, ругательством — но, допустим, социалистов-революционеров он геноцидил, не скрывая к ним своей ненависти, причем вовсе даже не классовой. А позже удалось узнать, что чуть ли не лучшим другом Вячеслава Константиновича был Иван Иванович Янжул — очень известный ученый-статистик (Струмилло-Петрашкевич на него буквально молился) и — вот ведь что особенно интересно! — отец-основатель "русской школы государственного социализма". И теория этого социализма им свободно преподавалась в университетах Москвы и Петербурга, причем при полном одобрении лично Николая, который царем работал.

Заинтересовавшись, я выписал его книги, из которых с удивлением узнал, что социализм этот вообще успешно строится в Германии с тысяча восемьсот шестьдесят девятого года под прямым руководством самого Бисмарка… А то — "первое в мире социалистическое государство"! Кстати, в Российской Империи этот социализм тоже потихоньку строился — царским правительством. Чему лично Николай изрядно способствовал (хотя и без особого фанатизма). Вот так живешь-живешь — и ничего не знаешь…

А когда Держава этот самый социализм поддерживает, то пользы получается много. По крайней мере, "профсоюз рабочих заводов Волкова" был официально зарегистрирован меньше чем за неделю. Вася Никаноров, правда, долго зудел по поводу свалившейся на него "общественной работы" — мол, кто тогда у станка стоять будет? — но дело делал. Конечно, профсоюз этот занимался в основном бытовыми вопросами — но, например, здание детского садика в рабочем городке сами рабочие и построили, в свободное от работы время. Да и в вечернюю школу рабочих Вася в основном сманивал…

А еще именно Никаноров учредил нечто вроде "добровольной рабочей дружины" для поддержания порядка в городке. В основном им приходилось этот порядок поддерживать на окраине рабочего городка, не пуская в него пьяный народ с рабочего поселка французского завода. Развлечений у пролетариата было маловато, и набить морды соседям в число таких развлечений входило. Ну а чтобы лишить "соседей" такой радости, пришлось выстроить на окраине отдельный домик для "постоянного поста полиции", служившего и штабом этой дружины — но эти затраты полностью оправдались и мордобои практически прекратились. Что сильно способствовало привлекательности работы и жизни именно в моем городке.

Пуск моторостроительного завода (официальный пуск) позволил столь же официально "пригласить на работу" и много очень нужных мне людей. К Лихачеву пришлось ехать лично — все же человеком он был несколько… своеобразным. Но большинство инженеров удовлетворились посланными им письмами.

Времени было жалко. Поэтому пришлось обюрократиться и все "бюрократические" дела вести через секретариат. Тоже "из будущего времени": в отличие от принятых в настоящем норм на должность личного секретаря была приглашена особа женского пола. О ней я помнил еще с "позапрошлого раза": некая Дина Ягужинская была тупа как пробка, зато писала каллиграфическим почерком со скоростью беглой речи и без ошибок. Но все же она была именно тупая: записывала они диктуемое абсолютно дословно, так что приходилось все же думать, прежде чем произносить вслух разные слова. Иногда случались забавные казусы: например, Герасим Данилович со смехом показал мне посланное ему письмо, в котором ему предлагалось "заняться проектированием различных силовых машин и агрегатов, это не пиши, машин и тепловых двигателей, причем оклад жалования составит от тысячи, это тоже не пиши, будет более чем достойным". Ну устал я тогда, поленился проверить…

В октябре в Царицын окончательно переехала и Ольга Александровна Суворова. Вообще-то из Московского университета она уволилась ещё в июле, но три месяца ей пришлось ездить по разным городам, подбирая и уговаривая на переезд "персонал нового института" — но как раз к концу октября все необходимые ей люди были сосватаны и она сама приступила к работе. Правда "людей" пока было немного, считая ее саму всего двадцать пять человек — но это по-моему немного, а по нынешним российским меркам очень даже прилично.

Сам институт пока включал большой учебный и еще "более большой" лабораторный корпус, два экспериментальных цеха, два пятиэтажных дома для преподавательского состава и здоровенный корпус студенческого общежития. Саму же Ольгу Александровну удалось уговорить поселиться в моем особняке, причем мотивируя "нехваткой квартир для будущих преподавателей". Вообще-то в двух выстроенных для этого домах квартир было сорок штук, но Суворова поверила…

На самом деле я и не врал ей особо: пока в тех же домах жили и инженеры, приглашенные на заводы — их все еще было меньше, чем предполагалось, по той простой причине что многие из "уже мне знакомых" инженеров еще учились, но дома и для прибывших достроить не успели. Тем не менее "коллектив собрался", и, оставив в очередной раз тяжкое бремя добычи денег на Петю Синицына, я отправился в далекое путешествие "на родину". Вот только к хорошему привыкаешь очень быстро — например к тому, что каждое утро свежая рубашка находится на тумбочке возле кровати, белье всегда чистое, обед подан вовремя и кровать застелена к моменту моего выхода из душа — в общем, в Австралию пришлось ехать с горничной. С Васькой — у англичан "личная горничная" дает плюс много к статусу горничновладельца.

За документами я отправился загодя, еще до переезда в новый дом, к уже ставшему моим если не другом, то уж хорошим приятелем Ферапонту Федоровичу Черкасову, благо первая (и оформленная как "головная") закусочная находилась на территории его части и формально я к нему обратиться право имел. Но именно к нему я зашел со своей просьбой потому, что Черкасов, в отличие от прочих городских приставов, был человеком, понимающим когда мелкое нарушение установленных порядков никакого вреда кроме пользы не принесет.

Когда я изложил ему свою просьбу, он чуть не подавился чаем, который как раз пил, и смог из себя выдавить только короткий вопрос:

— А зачем?

— Ну вы меня просто обижаете, Ферапонт Федорович! Я все же дворянин не из последних, а горничная у меня будет Васька Голопузова? Вы уж простите, но в свете меня просто засмеют! А так — даже наоборот, все уважать станут.

— А девица что про это думает?

— Ну а мне-то что за дело? Пусть думает, что хочет. Вдобавок через несколько лет замуж выйдет, ей все это жить не помешает.

Черкасов, отсмеявшись, вызвал писаря:

— Да уж, Александр Владимирович, умеешь ты людей повеселить! — И обращаясь к вошедшему писарю, добавил — Выпиши горничной господина Волкова паспорт, заграничный выпиши, только фамилию поменяй — и он протянул ему вместе с метрикой мое заявление на замену фамилии Василисе Голопузовой "по причине неблагозвучия". — И самому Александру Владимировичу — тоже паспорт выпиши, заграничный.

В конторке (когда Ферапонт Федорович уже не мог меня видеть), я протянул писарю (который тоже с трудом подавлял порыв заржать) четвертной билет:

— Я думаю, кроме господина Черкасова и тебя причины вашего смеха никто и никогда не узнает.

— Да я и сам уже не знаю, вашсиясь, чего это меня на смех-то разобрало — он, наконец, не сдержался и загоготал. — Просто видать фамилиё смешное показалось, но вижу что ошибся. Разные у людёв фамилии бывают, ну уж люди-то сами в том не виноваты.

Отсмеявшись, он все же паспорта выписал, причем почерком вполне себе каллиграфическим. И из полицейского участка вышел уже не абы кто, а подтвержденный загранпаспортом родовой дворянин Александр Владимирович Волков, у которого в горничных была сама Василиса Ивановна Прекрасная.

Ваське о столь радикальной смене ее фамилии я тогда не рассказал — зачем? Вдруг ей не понравится, и начнет она мне рубашки мятые подсовывать или, того хуже, обедать звать не вовремя… "Лесбиян" к моменту отплытия небось уже обратно из Аделаиды отчалил, так что плыть пришлось на обычном пароходе. Разница с предыдущим путешествием заключалась в том, что из Порт-Саида до Аделаиды рейс длился месяц, но на этот раз спешки никакой не было. Просто в прошлый раз удалось чуть-чуть получше познакомиться с австралийской высшей школой — да и с жизнью аделаидской, так что планы мои стали менее рискованные…

В сотне километров от Аделаиды, на острове Кенгуру, был крошечный городок под названием Кингскот — совсем крошечный, с населением меньше пятисот человек. Интересен городок был лишь тем, что когда-то он реально собирался стать столицей Южной Австралии вместо Аделаиды — вот только его "мнения" никто учитывать не стал. Тем не менее в городе был отдельный полицейский участок (деревянный сарай с одной кирпичной стеной) и целых два двухэтажных дома, в одном из которых находилась мэрия. В которой, как и положено, должен был работать на благо жителей Кингскота мэр. Вот к нему-то мы поначалу и отправились — наняв для этой цели паровой катер в Аделаиде.

Мэром работал некий Джарвис Кеттел, и работы у него было много. Но вовсе не потому, что вся тысяча жителей острова (размером с Царицынский уезд) денно и нощно одолевали его разными просьбами и поручениями, а потому, что он одновременно работал и шефом местной полиции (с одним рядовым полицейским), и начальником местной почты (он же — единственный ее служащий), и учителем в местной школе. На все эти должности обычно "ссылали" проштрафившихся "госслужащих" из Аделаиды — и пара лет "беспорочной службы" служила основанием для прощения. Причем, насколько я знал, этой практике было уже лет пятнадцать, а с мистером Кетеллом, который успел к тому времени "исправиться" и служил уже в Перте, я в прошлый раз уже успел немного познакомиться — чуть позже…

Наверное, паровые катера очень нечасто сюда заглядывали — мэр появился в своем офисе минут через десять после того, как я поинтересовался у какого-то рыбака насчет "часов приема населения". Но в ответ на мою просьбу я получил совершенно ожидаемый ответ:

— Мистер Волков, я весьма сожалею, но в восемьдесят девятом году в мэрии случился пожар, после которого архивы еще не восстановлены.

— Мне весьма прискорбно это слышать… бумага-то требуется срочно. А скажите, мистер Кеттел, возможно некоторая сумма поможет ускорить восстановление архива? Ну, хотя бы частично — я понимаю, что двадцати пяти фунтов на восстановление всех бумаг будет все же недостаточно, но мне все и не нужны.

— Можно попробовать опросить жителей городка, но для этого придется отрывать их от работы. И одному мне будет это сделать сложновато за короткое время, а помощникам нужно будет заплатить — хотя бы по шиллингу за каждый опрошенный дом. Это обойдется ещё фунтов в пять — задумчиво произнес мэр.

— Я бы даже по два шиллинга заплатил, если бы получилось всех опросить до завтрашнего утра — и в руки мэра перетекли семь пятифунтовых банкнот. — Впрочем, меня вы можете опросить и сами…

Через день уроженец острова Кенгуру Александр Волков договорился с деканом Аделаидского университета насчет защиты диссертации в области "технических наук". Вообще-то факультетов в университете было пока только три: юридический, факультет изобразительного искусства и сельскохозяйственный. Но уже в университете появилась и электрическая лаборатория: все же в городе устанавливалась электростанция и уличное электрическое освещение, и местные ученые старались обеспечить грядущие потребности в специалистах собственными кадрами. Так что с приглашенным из Америки профессором электрических наук (тридцатипятилетним инженером из США) общий язык мы нашли. Ровно как и с попечительским советом: пожертвование ста фунтов в пользу университета было воспринято с глубоким удовлетворением.

Обговорив с "научным руководителем" тему будущей работы, я занялся ее разработкой — а чтобы никто не мешал, работал над диссертацией я на борту небольшого пароходика, взятого в аренду на месяц. Пароходик был совсем маленький, тонн на пятьсот — но довольно шустрый. В смысле передвигался он даже быстрее древних испанских галеонов, так что за месяц удалось с несколькими остановками объехать — или обоплыть? — всю Австралию против часовой стрелки. С остановками в Брисбене и Перте — по несколько дней в каждом.

Тема диссертации была очень интересна и "шефу" — я занялся "разработкой" дуговой печи для выплавки специальных сплавов: все равно ее через полгода изобретут в Америке. А так как тигель с крышкой и две дюжины "свечей Яблочкова" были заранее заготовлены еще в России, диплом "доктора философии" по "электрическим наукам" — самый настоящий, честно заработанный диплом — оказался в моих загребущих ручках уже в конце января.

Заодно уж наведался я и к Дэвиду Кларку, в конторе которого тоже честно оставил почти сотню фунтов. И ещё сотню оставил нечестно — просто в этот раз я точно знал, что мне необходимо…

Всего путешествие заняло четыре с половиной месяца — и пользу от него получила даже Васька. Выяснив — в момент погрузки на пароход — что кроме немецкого языка зарубежные люди говорят еще и по-английски, она все свободное время посвятила освоению нового наречия. Не сказать, что достигла в этом особых успехов, но заказать обед или стирку белья она уже могла, и в магазинах купить все нужное — тоже. Меня вот только несколько настораживало количество этого нужного — обратно мы плыли с багажом, увеличившимся на четыре очень немаленьких кофра…

Снова в Царицыне мы оказались двадцать третьего февраля тысяча девятисотого года — аккурат во вторую годовщину моего "прибытия". Поскольку я заранее объявил эту дату "днем рождения", то возвращение было очень веселым и вкусным. А со следующего дня началась работа — и не просто работа, а буквально "гонка на выживание"…

За время моего отсутствия ничего непоправимого не произошло. Разве что Евгений Иванович Чаев поставил завод по выпуску шарикоподшипников вовсе не на том месте, где предполагал я: решив, что "заводу еще расти и расти", он просто докупил еще тысячу с лишним десятин земли вдоль Волги ближе к городу, и два новеньких цеха встали всего в паре сотен саженей от завода Урал-Волга. И почти в четырех верстах от рабочего городка! Так что пришлось сильно озаботить Африканыча срочным изобретением электромоторов киловатт на пятьдесят — трамвайную линию прокладывать. Все равно особых работ у него пока не было: разработку турбогенератора на шестьсот пятьдесят киловатт они с Гавриловым как раз закончили, да и стартер для автомобиля тоже был готов.

А вот мотора для этого стартера пока не было. Даже не было двух моторов для двух стартеров — и ими-то я и занялся. А автомобилями для этих моторов пришлось заняться тоже мне — потому что больше ими заниматься было некому. Если Илью Архангельского не считать.

Вообще-то когда Архангельские пришли на мой "день рождения", ничто не предвещало довольно резкого изменения статуса Ильи. Ну пришли, поздравили, подарок принесли… Подарок очень недешевый, кстати — пишущую машинку знаменитой фирмы "УндервудЪ": в России к сотне американских долларов заводской цены добавляли пятьдесят рублей за "локализацию". Для Архангельских сумма была очень солидной — но, похоже, Илья решил таким образом "отдариться" за мотор для его катера. Мотор я ему еще осенью подарил, и теперь катер только ждал, когда вскроется Волга — а в Царицыне собственный катер был показателем очень высокого социального статуса. Денег я с Ильи, понятное дела, не взял — вот он и подыскал подходящий повод:

— Александр, тебе, как известному писателю, без пишущей машины просто неприлично жить…

Судя по всему, большинство писателей в мире были неизвестными или неприличными: на машинке стоял серийный номер чуть меньше девяти тысяч, и я подозревал, что предыдущие номера достались все же в основном дельцам, а не писателям — но не отказываться же! И все же не преминул заметить:

— Илья, ну какой я писатель: пара книжек человека писателем не делает. Моторами я занимаюсь, автомобили вон изобретаю.

Слово за слово — и уже на следующий день Илья Ильич Архангельский стал "техническим директором завода большегрузных автомобилей". А через неделю Архангельские переехали в новенький "дом инженеров", построенному по проекту Мешкова. Впрочем, на этот раз мне пришлось сильно умерить "художественные аппетиты" Дмитрия Петровича, и дом вышел все же больше похожим именно на дом, а не на дворец…

Елену Андреевну с переездом примирил новый оклад мужа — все инженеры у меня давали особую подписку о неразглашении этой мелкой детали нашего сотрудничества, и даже для Ильи размер зарплаты оказался изрядным сюрпризом. А уж каким сюрпризом этот размер стал для царицынского общества! Княжна Белосельская-то подписки не давала… Впрочем, мне уже было наплевать: до второй недели августа предстояло изготовить минимум пять автомобилей. Точнее, минимум пять автомобилей "легкового" типа — на этот раз, для простоты воплощения, внешние копии ГАЗ-69. Ну а если повезет…

Глава 5

После короткого разговора с юношей в странных очках Дмитрий Иванович поспешил занять небольшую очередь к кассе тотализатора. Нельзя сказать, что Дмитрий Иванович был человеком доверчивым. Не был он и азартным — если под "азартом" иметь в виду страсть к играм на деньги. И вообще, в Берлин его привела самая что ни на есть "служебная необходимость".

Конечно, очень приятно, когда эта "необходимость" подразумевает не просто возможность, а даже обязанность посетить феерическое действо, демонстрацию триумфа современной техники и науки. И тем более приятно, когда воочию видишь, что триумфатором обязательно станет твой соотечественник. Но какой же этот соотечественник затейник! Ладно немцы, но ведь и русских тут немало, так неужели никто не обратил внимание на псевдоним? И юноша этот все затеял явно неспроста: в своем преимуществе он уверен полностью, несмотря на высмеивающие его — и даже просто издевательские — статейки в местных газетах. И явно прочитывается в его глазах желание не просто победить, но уязвить всех европейцев сразу. И как же он их будет уязвлять?

Стоящий перед Дмитрием Ивановичем господин аккуратно уложил сдачу в бумажник и отошел от кассы. Кассир вопросительно взглянул на очередного клиента.

— Zweitausend Mark, bitte. Wassilissa die Schöne, einzelne Wette. Und doch, vielleicht… (Две тысячи марок, пожалуйста. Василиса Прекрасная, одиночная ставка. И все же, может быть…)

Кассир крякнул, но промолчал — профессия такая. Да и какое ему дело до этого явно сумасшедшего старикашки?

Дмитрий Иванович аккуратно положил билеты тотализатора во внутренний карман сюртука и улыбнулся: выигрыша хватит, чтобы переоснастить всю лабораторию. А в выигрыше он не сомневался.


В одном из берлинских журналов по технике (которые выписывала Анна Ивановна для своей библиотеки) я нашел объявление о том, что двадцать пятого и двадцать шестого августа (то есть восьмого и девятого сентября по европейскому календарю) в Берлине состоятся "международные гонки автомобилей". Назывались гонки очень скромно: "Реннен дас Яхундертс", что означает "Гонки века", и позиционировались как главное событие года. Немцам видимо стало несколько обидно, что центром туризма сейчас стал Париж (из-за проходящих там Всемирной выставки и Олимпийских Игр), и они решили хоть часть потока туристов оттянуть на себя. Ну а я решил воспользоваться ситуацией и заняться рекламой, причем — практически бесплатной. К участию в гонках приглашались автомобилисты любых стран, чьи автомобили без поломок пройдут "квалификационный заезд" от Берлина до крошечного городишки с названием Фюстенвальде, что находится в сорока километрах к востоку, и обратно.

Само участие в гонках было совершенно бесплатно, так что деньги были нужны лишь для проезда до Берлина и на проживание в нем в течение где-то недели — да и те можно было бы взять взаймы ненадолго. Потому что победителю полагался приз в две с половиной тысячи марок — больше тысячи ста рублей, так что, по моим прикидкам, приз окупит все расходы победителя на путешествие. За второе и третье места давали тысячу марок и пятьсот соответственно — что должно компенсировать затраты на прокорм и гостиницы. Правда, "не первые" призы обещали выдать при условии, что в гонках будут участвовать не менее пятнадцати машин, но еще до того, как я послал свою заявку, участников записалось уже гораздо больше: каждый надеялся на победу и прилагающееся к ней обогащение. Ну, что, будем надеяться, что хотя бы половина пройдет "квалификацию" — хотя мне и одного первого приза хватит. Но три — все же лучше одного, с точки зрения рекламы конечно, и я подготовил именно три машины.

Понятно, что на гонки были заявлены клоны "ГАЗ-69", в очередной раз поименованные "Чайками" — первая из которых сумела начать перемещаться без внешней помощи уже в июне: Лихачев, узнав о замысле, буквально вывернулся наизнанку, но машину обеспечил. Но машина, хоть и именуется самобеглым механизмом, сама по себе все же не ездит: ей водитель нужен. А на три машины — три водителя. Целая команда — и с момента выпуска первой "легковушки" эта команда срочно училась "управлять автомобилем". На всякий случай у меня кроме основного состава готовился и состав дублеров, и в дублеры сразу записались Илья Архангельский, Евгений Иванович Чаев и конечно же Африканыч (куда уж без него-то!) Ну а в "основном составе" кроме Елены Андреевны числились Васька Голопузова и Оля Митрофанова. Такой "подбор команды" был обусловлен не только тем, что я где-то читал про более быструю реакцию у женщин — я вообще про это вспомнил лишь когда пытался объяснить свой выбор моим инженерам. Просто у меня на "женскую команду" были свои планы.

И подготовкой "планов" занялась Дарья Федоровна: она обшивала моих "пилотов". Поскольку я затребовал одежды "много", то вместе с ней кройкой и шитьем занимались сразу дюжина ее подруг и знакомых, владеющих непростым мастерством управления швейной машиной. "Зингер" стоил, в общем-то, недорого, всего пятьдесят шесть рублей — но пришлось купить их все в Царицыне, Саратове и Казани. Мало машинок завозили в Россию пока.

Ну а мои "Чайки" гонялись в хвост и в гриву. Все будущие пилоты довольно быстро освоили основы вождения, научились плавно трогаться с места и переключать скорости: поскольку я не знал, как устроена коробка без синхронизатора, то сделал такую, какую знал и вождение оказалось для народа делом несложным. Сложным оказалось другое — люди элементарно боялись ехать быстро. Впрочем, и дороги не очень способствовали быстрой езде, поскольку ямы и ухабы на них никто не выправлял. В самом же Царицыне, где по крайней мере две центральных улицы содержались в относительном порядке, быстро ездить и сам я не мог, и другим запретил: правил дорожного движения никто еще не придумал и извозчики (и пешеходы тоже) перемещались по ним в полном беспорядке. Да в Царицын никто и не ездил, кроме Василисы: дел в городе ни у кого не было, а Васька — освоив столь удобное средство передвижения — чуть ли не ежедневно возила в город Дарью Федоровну в магазины за новыми тканями.

В Берлин мы отправились десятого августа. До него "по расписанию" езды было всего шесть дней, но надеяться на это расписание мне было страшно. Три вагона, в которые погрузили автомобили, были совершенно товарными, и хотя с дорогой и был заключен контракт, по которому эти вагоны цеплялись к пассажирским поездам, но на его исполнение можно было положиться лишь до Москвы: далее путь лежал уже по путям "посторонних" компаний. Поэтому то, что в Петербурге мы оказались уже четырнадцатого числа, можно считать маленьким чудом.

Большим чудом можно было считать то, что в Варшаву мы все-таки добрались вечером шестнадцатого. Ну а дальше — дальше чуда не произошло: варшавские железнодорожники предложили перевозку машин на платформах произвести очень скоро, не позднее чем через неделю или десять дней.

Машины мои за время испытаний прошли километров по двести (кроме первой, на которой Васька нарулила почти пятьсот — пешком она теперь передвигалась разве что от спальни до кухни), и я рискнул: из Варшавы в Берлин мы отправились "своим ходом". Народ, правда, хотел воспротивиться, мол "до восьмого сентября всяко успеем", но я приказал считать даты уже по европейскому календарю и следующим утром мы стартовали. Я рассчитывал, что моторы жрут примерно по пятнадцать литров на сто километров, поэтому кроме девяностолитровых баков в каждую "Чайку" было запихнуто еще по пять двадцатилитровых канистр.

Хорошо, что "на всякий случай" трех рабочих-механиков (из пяти, нас сопровождающих) я все же отправил из Варшавы в Позен на поезде, с тремя двухсотлитровыми бочками бензина в качестве "багажа". Двести пятьдесят километров до Конина мы ехали почти что четырнадцать часов, и в конце пути канистры были уже пустыми. Не рискнув попользоваться польским провинциальным "гостеприимством", мы — уже практически в темноте — проехали еще сорок пять верст до Врешина. Потратив два часа на двадцать верст до прусской границы и тридцать пять минут — на такой же отрезок дороги от границы до города. Поляки — народ гордый, считает, что Царству Польскому не место в "неумытой России". Я, честно говоря, тоже так считаю. Потому что все, что я Польше успел увидеть приличного, было построено русскими компаниями, от заводов до железных дорог. А вот дороги не железные, которыми занимались "шляхтичи" — да, они были. Но, честное слово, какие-нибудь проселки в Удмуртии выглядели куда как пристойнее того, что поляки именовали "дорогами". К счастью, мы выдержали это непростое испытание, а за прусской границей дороги хотя и не были похожи на автобаны, но оказались довольно ухоженными и ровными.

Переночевали мы в весьма приличной (для крохотного городка — так и вовсе шикарной) гостинице и с утра отправились дальше, а всего лишь через час с небольшим добрались (на последних каплях бензина) до Позена. Там заправились (еще и купили почти что пятьдесят литров бензина в нескольких аптеках города) и двинули дальше. И, к моему удивлению, всего через шесть с небольшим часов добрались до Берлина.

До Берлина — добрались, а потом два с половиной часа искали "свою" гостиницу в Темпельхофе: город с почти двухмиллионным населением представлял для меня какой-то невероятный лабиринт. На самом деле поселились мы в двух гостиницах, хотя и рядом: для "механиков и обслуживающих рабочих" оргкомитет гонок арендовал что-то вроде казармы (хотя это и именовалось "гостиницей"). По сравнению с моими "рабочими домами" это жилье было полным убожеством — но рабочим понравилось (видать, не забыли еще прежние условия своего существования). А вот отель для гонщиков был очень даже неплохой, и, вдобавок, с огромным гаражом (бывшим каретным сараем).

Не зря мы решили не ждать поезда — оказалось, что "квалификация" уже заканчивается в пятницу. Так что четверг был потрачен на отдых и осмотр автомобилей — кроме того, на котором Васька моталась по городу: она все же довольно неплохо шпрехала по дойчу (хотя сами берлинцы, как я потом узнал, считали ее немецкий "деревенским") и ее я послал "посмотреть магазины". Яркая машинка (желтая с переливом в красный, расцветки спелой черешни) привлекала внимание публики посильнее любого магнита, и полдня Васька ездила вообще в сопровождении репортерки из какого-то местного женского журнала. Бензин устроители гонок запасли в количествах более чем достаточных, и экономить нам его не пришлось.

Не обошлось без неприятностей: Илья в дороге умудрился дико простудиться, и теперь лежал с температурой под тридцать девять, так что Архангельские из числа гонщиков выбыли (Елена Андреевна решила остаться с мужем и по расписанию кормила его моим тетрациклином: мне только пневмонии у Ильи не хватало!), и за руль третьей машины пришлось сесть мне. Одному — больше "запасных" водителей не было. Мне соревноваться с нынешними "автоспортсменами" было совсем уж неспортивно, ну да ничего, поеду не спеша…

В пятницу с утра на трех машинах (без запасных "пилотов") в сопровождении комиссаров гонок мы быстренько скатались из Темпельхофа в Фюрстенвальде и обратно, потратив на это дело буквально часа три, потому как мной было дано специальное указание "не спешить". Ну а в субботу утром — отправились в маршрут.

Немцы устроили настоящий автопробег по маршруту Берлин-Магдебург-Брауншвейг-Ганновер-Бремен-Гамбург-Шверин-Берлин. Предполагалось, что семисотпятидесятикилометровый маршрут большинство участников гонок преодолеют за тридцать шесть часов, точнее за два дня и одну ночь: ночью ехать не воспрещалось, но так как фары были не на всех машинах (кроме наших — всего на десятке-другом), на гонку отводилось двадцать четыре часа "светлого времени", а те, кто не успеет вернуться в Берлин до девяти вечера в воскресенье — дисквалифицируются. В местной прессе (немецкой, я имею в виду) высказывались различные предположения о результатах, но различия заключались в основном в том, что одни газеты прочили на место победителя машины Бенца, а другие — Майбаха. И только одна газетка (вообще выходящая на французском языке — все же французы составляли больше трети населения города) робко намекала на возможность победы специальной гоночной машины Де Дион-Бутона или Панар-Левассора с мощным четырехсильным двигателем, форсированным аж до почти шести сил. По мне, так эти "автомобили" на колесах, напоминающих велосипедные, проигрывали немецким (на колесах, уже напоминающих мопедные) по всем статьям, но офранцуженная газета писала, что обе машины на квалификации достигали скорости в сорок и более километров в час.

Про наши "Чайки" газеты тоже упоминали, но чаще — в довольно насмешливом тоне. Их обзывали "русскими броненосцами" — по сравнению с тем же двухсоткилограммовым Панар-Левассором "Чайка" весом почти в две тонны действительно была "тяжеловата". Высмеивался и девяностолитровый бак: "очевидно, что этому чугунному монстру требуется невероятно много бензина чтобы хотя бы сдвинуться с места". Но пуще всего доставалось шинам: в "Берлинер Цайтунг" напечатали интервью Готлиба Бенца, где изобретатель автомобиля рассказывал, что такие широкие колеса будут тормозить автомобиль сильнее, чем тормоза его машины. Впрочем, та же газета отметила в очень положительном смысле стоп-сигналы и указатели поворота: в редакционной статье, посвященной гонке, репортер написал что "специальные электрические огоньки, предупреждающие едущих сзади об остановке авто или о намерении повернуть, могут быть очень полезны в будущем, когда на дороги выйдут десятки и даже сотни автомобилей".

Да уж, очень полезны. Лампочки для всех этих "специальных электрических огоньков" Машка делала течение почти трех месяцев, и использовала молибденовые нити накала (потому что вольфрама я просто не нашел), но зато под эти лампочки (приехавший правда на поезде, чуть раньше нас) Евгений Иванович уже оформил сразу девять патентных заявок в Германии и, через местное патентное бюро, подготовил заявки в Англии, Франции и Америке. Деньги небольшие (по сравнению с Россией): патентная заявка стоила двести пятьдесят марок в Германии, пятьсот франков у французов, десять гиней в Англии и сто долларов в США. Но патенты были сразу на цоколи и патроны (причем и на винтовые, и на байонетные), на лампы с двумя нитями, на нить в виде простой и двойной спирали, на лампы, заполненные инертным газом, а так же на указатели поворота автомобиля и на стоп-сигнал. Ну и самый крутой патент — на фары с электрической лампой и стеклом в виде сегментированной линзы. По сути дела, под вывеской "патентов на автомобиль" я перекрыл все пути дальнейшего развития электроламп накаливания на ближайшее десятилетие. Но это так, к слову пришлось.

Гонка началась в семь утра. Вставать пришлось в пять и в шесть уже "собираться" у Бранденбургских ворот, откуда давался старт. Машин было заявлено около шестидесяти, поэтому стартовали машины группами по пять с интервалом в две минуты. Разбивка по группам производилась в соответствии с результатами "квалификации", и мы попали в восьмую группу — несмотря на довольно комичный для меня вид большинство автомобилей проехало трассу со скоростью существенно выше тридцати километров в час (а наша скорость на квалификации оказалось чуть меньше двадцати восьми — мы действительно очень не спешили). Но видимо не спешили не только мы, в одной группе с "Чайками" была и одна машина герра Майбаха. Кстати его водитель оказался парнем очень вежливым: он предложил, чтобы "русише мидчен, если смогут поехать быстрее тридцати километров в час, до выезда из города ехали впереди него". Чтобы не было фройлянам так обидно, потому что потом он их все равно обгонит, поскольку его машина может ездить быстрее пятидесяти километров в час — а так хоть погордятся перед народом.

Правда на это предложение "Вассилисса ди Шюне" вежливо поблагодарила и попросила "герра Курта" ехать впереди: обогнать его мы-де всегда успеем. Мы с немцем взаимно посмеялись над ответом Васьки (он — над содержанием, а я — над формой) и пошли "позировать". Я уже понял, на чем сумрачный тевтонский гений™ зарабатывал на этих гонках: конечно же, неизбежный на любых гонках тотализатор, а кроме того всего за двадцать пять марок (число билетов ограничено!) примерно пять тысяч человек допускались на один час в зону старта, и вокруг каждой из машин собралась небольшая толпа. И это — не считая многочисленных фотографов, постоянно снимавших гонщиков и машины со всех возможных ракурсов.

Вот тут-то и состоялся первый "выход" Васьки и Ольги! В отличие от всех прочих "затянутых в кожу" водителей девушки вышли в парусиновых брючных костюмах (за брюки-юбку довольно консервативная Дарья меня была готова вообще убить) и в солнечных очках типа "авиатор". Кстати, очки — которые два месяца делали лучшие слесаря завода — я тоже запатентовал, правда пока лишь в Германии и Франции. Впрочем, остальные патенты тоже готовились, вместе с "лампочными".

Девушки произвели фурор. Они бы и так его произвели, потому что были единственными представительницами прекрасного пола на гонках, но в этих, весьма "смелых" туалетах они были просто неотразимы. Поскольку я (да и все "дублеры") тоже были в таких же очках, народ смекнул что данное изделие — вполне себе "юнисекс" (хотя и слова такого даже не слышал). Поэтому у наших механиков, продающих желающим "запасные очки" всего по пятьдесят марок, выстроилась довольно неслабая очередь. Да, очки были как бы с серебряной оправой (на оправу тратился один гривенник — все же основа была стальная с серебряной полудой), с оригинальными светло-оранжевыми стеклами (два пузырька "аптечного" коричневого стекла на полпуда водочных бутылок), но вряд ли они обошлись мне дороже рубля. Однако народ — падок на сувениры, а мне еще отбивать затраты на патенты…

Среди публики оказалось и несколько русских. Сколько — не знаю, но ко мне подошел почему-то кажущийся очень знакомым старик и задал несколько вполне себе профессиональных, я бы сказал, вопросов по машинам. Ну и, конечно же, спросил, как я оцениваю наши шансы на победу. Понятно, насчет тотализатора. Я предложил ему поставить на нас все его деньги, и вдруг, даже неожиданно для самого себя, добавил:

— Если мы проиграем, хотя это почти и невозможно, я вам верну вашу ставку до копейки. Правда, если вы поставите миллион, то верну не сразу — но верну.

Не знаю, что-то мне в этом старике понравилось, что ли. Он усмехнулся, поблагодарил, сказал что поставит, но при проигрыше за компенсацией ни в коем случае не придет и пошел в сторону моих девиц.

За пятнадцать минут до старта публику попросили пройти нафиг. Точнее — на стоящие вдоль Подлипок (то есть Унтер ден Линден) трибуны. Макар Евсеич — бригадир наших механиков — сообщил, что выручка пока маловата, всего около десяти тысяч, марок естественно. Ну да лиха беда начало!

Всех все же выгнать не удалось (или устроители заранее так планировали), примерно с сотню-полторы репортеров разных газет и журналов продолжали "толпиться". На сотню с лишним гонщиков (все ехали парами) и вдвое больше механиков их было немного. Но на Ваську с Ольгой из числа журналистов пришлось явно больше полусотни, и мне из своей машины девушек было видно не очень хорошо. Кстати, хотя большинство репортеров накинулись все же на Василису в связи с ее приличным немецким, досталось и Ольге — человек пять-шесть довольно сносно говорили и на русском. Девочки выглядели веселыми и довольными своим общением с представителями прессы. Выглядели, потому что последние несколько дней они то по очереди, то вместе приходили ко мне "плакаться" — после того, как я объяснил им, "что нужно говорить импортным репортерам". Опыта-то у них не было! Хотя небольшой был, как раз у Васьки: когда к ней, еще в Царицыне, с каким-то вопросом по поводу "Чайки" на улице пристал репортер "Волжско-Камского листка", она предложила ему "пойти убиться об стену". Я не всегда, видимо, внимательно следил за своей речью дома…

Линия старта была на Унтер ден Линден, метрах в пятидесяти от Бранденбургских ворот (через которые всем предстояло проехать). Наша пятерка отправилась в путь в семь часов восемнадцать минут. Правила были такие: если кто-то не сможет почему-то стартовать вовремя, то может повторить попытку во время "дополнительного стартового окна", устраиваемого после каждых пяти "штатных" стартов. Из первых двадцати пяти машин вовремя не стартовали четыре: три заглохли, а удививший меня самим фактом существования ФИАТ умудрился при старте врезаться в колонну. Впрочем, он лишь помял крыло, и, после того как механики его отогнули от колеса, эта смешная машинка помчалась к победе (ну, вероятно водителю так казалось).

Наш старт выглядел тоже довольно забавно. Три "Чайки" устроители поставили в середину, с одной стороны от нас была машина Майбаха, а с другой — вообще голландская. Оказалось, что голландцы сотворили очень крутой "болид" — со старта голландец обошел германца и они начали "выяснять отношения" уже на Шарлоттенбургском шоссе, в парке Тиргартен. Мы же тронулись не спеша, уже после того как эти двое скрылись за воротами, и плавно (а главное — солидно так) приступили к процессу нагибания всей автомобильной братии.

Нет, я явно недооценивал автомобилистов конца девятнадцатого века. Доехав до Потсдама мы обогнали всего лишь тот самый ФИАТ и еще какую-то машинку, которая просто стояла на обочине километрах в десяти от Берлина. Хотя и нас пока никто не обогнал. Как и договаривались, мы выстроились в свою маленькую колонну и со скоростью около сорока мирно ехали, озирая окрестности. А что — начало сентября, бабье лето, красивая природа — почему бы и не понаслаждаться красотами? Так что Потсдам мы проехали в четверть девятого.

Немцы к "гонке века" подготовились основательно, орднунг тут очевидно в крови. Дорога была просто отличной (для нынешнего времени), ровной, в меру засыпанной плотно укатанным щебнем, широкой — три машины разъедутся, практически без ям и колдобин. А через каждые сто метров стоял или полицейский, или солдат, или — чаще всего — "общественный дежурный", которые внимательно следили чтобы на трассу никто не вылез. В самом же Потсдаме на улицах были установлены большие указатели-стрелы, которые извещали гонщиков о нужных направлениях движения.

Впрочем, такие указатели были и в Бранденбурге, который мы проехали еще через тридцать пять минут. А что — природой мы уже понаслаждались, дорога — лучше (по крайней мере сейчас) и представить невозможно. Да и гонщики в основном оказались вежливыми: когда наша колонна обгоняла очередную машину, никто не плевался и камнями вслед не кидался. Хотя вполне может быть, что просто не успевали: на обгоне мы держали скорость сильно выше шестидесяти километров и обходили их как стоячих. Всего таких "стоячих" на этом отрезке пути было около тридцати.

Бранденбург мне понравился, красивый город. И кормят там вкусно: увидев на улице небольшое кафе со столиками снаружи, я остановился (девицы — тоже, вслед за мной) и мы слегка перекусили. Кофе, булочки какие-то вкусные, сосиски с жареной картошкой. Ну и туалет — все же почти четыре часа прошло, как из отеля вышли. Собственно, завтрак был приятным дополнением к последнему. А пока мы завтракали (а потом еще и фотографировались с хозяином заведения), мимо нас со страшным ревом моторов одна за одной проносились машины конкурентов. Бог им в помощь!

Фотографировали нас сразу двое: местный фотограф, которого откуда-то быстренько притащил хозяин кафешки, и берлинский, штатный фотограф какой-то газеты, который как-то просочился в машину Ольги. Я ее ругать за это не стал — потому что в этом случае пришлось бы Ваську просто убить: Голопузова-Прекрасная к себе "подсадила" сразу двоих девиц из состава журналисткой братии. Причем на мой немой, но — надеюсь — очень выразительный вопрос она, ковыряя землю туфелькой и опустив глазки долу, пояснила:

— Ну они же никогда в жизни на машине не ездили, а им очень хочется прокатиться!

Продолжили путь мы уже в ином порядке, первой вышла Ольга, за ней — Васька, а я — замыкающим. Я еще с "тех" пор помню: первый в колонне еле плетется, второй — уже нормально так едет, а замыкающий — гонит как помешанный. Хотя тут, в отсутствие интенсивного движения, это было не очень заметно — пока едешь не спеша. А мы уже начали немного спешить.

Семьдесят километров до Магдебурга мы прошли за час — и восстановили свое положение в гонке. Поскольку "всем было хорошо", то останавливаться не стали и в половине двенадцатого прибыли в Брауншвейг. Первыми прибыли. Остановились, обменялись мнениями — и обедать поехали дальше, а Ганновер. Где с четверти первого до часу предавались чревоугодию.

Конечно, нормально пообедать нам не дали. То есть куски изо рта не вырывали, но местные репортеры в перерывах между кусками успевали задавать кучи вопросов. На мое счастье, в основном отвечала Васька, а на особо заковыристые вопросы — Нил Африканыч. Так что обед я проглотить все же успел. "Попутчицы" тоже пытались что-то сказать, но народ понимал их очень плохо, поскольку их изрядно укачало ещё на подъезде к Магдебургу и я (во избежание худшего) купил им по бутылке кислющего лимонного ликера, рекомендовав "прихлебывать понемножку, если будет совсем плохо". "Совсем плохо" им очевидно было в течение всего оставшегося пути, и сейчас обе бутылки были абсолютно пусты, а репортерки — столь же абсолютно пьяны. Зато не облевали салон Васькиной "Чайки". Что же до мужика-фотографа, то он оказался гораздо более стойким и хотя имел вид довольно бледный, был занят своей работой, а не болтовней. А может быть просто не хотел сливать информацию конкурентам — но даже на прямые вопросы, обращенные к нему, не отвечал и вообще молчал как партизан.

В час мы покинули Ганновер и в три уже прокатились по Бремену. Из достопримечательностей мы осмотрели лишь туалет в одном из ресторанчиков, а из сувениров захватили по паре бутербродов. И без пятнадцати пять оказались в Гамбурге.

Мы уже обратили внимание, что чем дальше от Берлина мы ехали, тем меньше на нас "обращали внимание". То есть те люди, которые в момент нашего проезда уже были на улице — те пялились на нас как на каких-нибудь марсиан, доведись последним прилететь на Землю. Но вот специально собираться и глазеть — этого не было. Тем не менее в Гамбурге нам пришлось довольно туговато: суббота, конец рабочего дня, улицы полны народу — и всем плевать на то, что мы как бы спешим. А больше всего плевать разным извозчикам: в одном месте нам просто пришлось "соблазнить" прилично одетого господина "небольшой поездкой на автомобиле" с тем, чтобы он показал нам дорогу в объезд, просто потому что нужная нам улица была наглухо перекрыта колонной (или как там это называется) ломовых телег. Но в результате уже в пять мы оказались у Ратуши — где находился один из "контрольных пунктов" гонки. Полчаса у наш ушло на дозаправку — как баков, так и желудков, две минуты — на "совещание в верхах" — и снова в путь. Могли бы наверное и побыстрее справиться, но нужный нам комиссар гонки сам появился у Ратуши в половине шестого — он явно не ожидал, что кто-то приедет так рано. Осталось-то всего ничего, меньше трехсот километров проехать. Правда, через полтора часа стемнеет — но фары-то на что у нас? В конце концов не по пустыне едем, устанем — найдем где переночевать.

Когда мы выезжали из Гамбурга, толпа, все же успевшая собраться на площади у Ратуши, ревела так, будто провожала нас на покорение соседней галактики. Ну а когда мы, наконец, Гамбург покинули, я понял что эти ребята были очень недалеки от истины. Девицы (отдохнувшие от вождения на пути из Бремена в Гамбург — как мало человеку надо!) устроили уже настоящие гонки. Дорога — хорошая, даже лучше чем раньше — по крайней мере шире. Подвеска — мягкая, шины — надежные. Ну, это я так думаю. Так что закат мы встретили километрах в ста от Гамбурга, подъезжая к городу с составным названием Нойштадт-Глеве — и в город мы въехали уже в полной темноте. Точнее — в относительной темноте, поскольку было полнолуние и на небе ни облачка, однако фары были уже давно включены. Моя робкая попытка склонить народ к ночному отдыху не имела успеха, потому что я не смог что-либо противопоставить женской логике моих "пилотесс": "боюсь спать в незнакомом месте" Ольги и убившем меня напрочь заявлению Васьки "я устала и хочу быстрее вернуться в гостиницу".

От городка до Берлина было ещё сто семьдесят километров, которые мы пошли за четыре с лишним часа и Бранденбургские ворота проехали в половине двенадцатого ночи. Потому что, остановившись на минутку в Шпандау, мы там еще минут двадцать спорили о порядке прохождения "финишной черты".

Я ехал посередине, а справа и слева — и чуть впереди — ехали мои "пилотессы". Согласились они на это лишь после того, как я рассказал им о "завтрашних доходах", получаемых лишь в результате их "безоговорочной победы".

Несмотря на глубокую уже ночь, на площади у Бранденбургских ворот еще толпился народ. Не очень много, но тысячи полторы-две наберется. Встретили нас приветственными криками, несколько "энтузиастов" даже попытались "качать" Олину машину. Ага, как же: две с половиной тонны — это очень большая разница с парой центнеров машин "конкурентов". К счастью, народ об это догадался довольно быстро и никто под колеса не попал. И мы — после того, как какой-то официальный представитель гонки попросил нас расписаться под протоколом — отправились спать. До гостиницы доехали довольно быстро, меньше чем за полчаса — и до десяти следующего утра нас никто не беспокоил.

А в десять к нам пришли "с официальным визитом" представители оргкомитета гонки: у них возникла крупная проблема. Васька и Оля очень аккуратно выполнили мои указания и к финишу пришли одновременно, но по правилам гонки "остаться должен только один". Я-то занял "почетное третье место", и это было бесспорно — но вот кто станет победителем? Исключительно смеха ради я предложил взвесить пассажиров — но немецкие ребята были настроены очень серьезно. Настолько серьезно, что в шесть вечера, когда началась официальная церемония награждения победителей, генеральный комиссар гонки объявил о полной и безоговорочной победе Васьки потому что в ее машине было четыре человека, а в Ольгиной — только три.

Ваське вручили серебряное колесо с золотыми крылышками на каменной подставке, весом в полпуда — хорошо что в ее "экипаже" вторым был Африканыч, который тяжесть и принял. Оля получила "такое же, но без крыльев" — тоже колесо, но поменьше размером и весом килограмма в три-четыре: подставка была не каменная, а деревянная, и крылья, хотя и присутствовали, были не позолоченные. Ну а я принял колесо из благородной бронзы — и ее (то есть бронзы) немцы почти пуда не пожалели (по крайней мере мне так показалось), и вдобавок подставка была вообще чугунная. Затем всем нам вручили красивые значки "Победитель Гонки Века" — золотые, серебряные и бронзовые соответственно, а так же отдельно мне и опять Василисе (потом я выяснил, что это Африканыч комиссарам лапши на уши навесил) медальки "Конструктору лучшего автомобиля 1900 года". Церемония награждения длилась чуть ли не час, и в результате Евсеич по окончании церемонии доложил, что вся тысяча очков-сувениров распродана. Пятьдесят тысяч марок — очень неплохо. И это не считая будущих прибылей от продажи парусиновых "костюмов для шофересс": две журналюшки, получив в подарок по такому "за героическую помощь в гонках", тут же разразились хвалебными статейками — и модный магазин на той же Унтер ден Линден после небольшой (двадцать пять пар, разлетевшихся за полдня) пробы взял "на реализацию" привезенный заранее вагон разноцветных парусиновых штанишек и курточек по двести марок за комплект.

А в конце церемонии меня ожидало огромное потрясение. Ко мне подошел давешний русский старичок и, сообщив что он поставил на Ваську две тысячи марок, предложил взять половину выигрыша. Я отказался, но спросил, а почему он ставил именно на Василису, а не на Ольгу или меня.

— Видите ли, молодой человек, я уже довольно давно живу на этом свете. И кое-что понимаю в технике, так что больших сомнений в победе именно ваших авто у меня почти и не было. Но ведь вы приехали сюда не просто победить, мне показалось что победа для вас очевидна и даже неинтересна. А вот если маленькая девочка победит всех больших и сильных мужчин — это будет воспринято публикой совсем иначе, чем, скажем, победа вон того гиганта — и он показал на Африканыча. Тем более понятно, кого вы назначили победительницей, если она выступает под именем Василисы Прекрасной. Но на всякий случай я поставил столько же и на вторую вашу даму — от поломок не застрахован никто. Но так как ставки принимались один к пятидесяти, на госпожу Митрофанову я поставил и на выигрыш, и на второе место — и все равно тут выиграл впятеро. Так что это было очень просто, и я прошу вас принять половину выигрыша и разделить ее с вашими прекрасными девушками.

— Нет, огромное вам спасибо, но денег у вас я не возьму, а девушек я знаю, как отблагодарить. Это награда — ваша, за то, что вы поверили в отечественную технику, и взять ее у вас для меня просто неприемлемо.

— Понимаю и принимаю. А вы не познакомите меня с юной победительницей?

— Васька! — крикнул я, — Пойди сюда, познакомься с этим господином. Разрешите представить: Василиса Прекрасная. Это ее фамилия — Прекрасная — не удержался я от довольной улыбки.

— Надо же, а я думал, что это псевдоним такой… А я — Дмитрий Иванович Менделеев.

Вот это был удар! То-то он показался мне знакомым! Если бы я не опирался в этот момент на капот машины, то точно сел бы на мостовую…

— Профессор Петербургского университета — продолжил представление творец таблицы имени себя. — Я восхищен вашими талантами и, поскольку иным образом выразить свое уважение не могу — он кивнул в мою сторону, — то я хотел бы вас пригласить на учебу в мой университет. Бесплатно — у вас несомненный талант к технике. Вы уже закончили гимназию?

— Э… нет — как-то смущенно ответила Василиса.

— Ну, когда закончите — сразу же и приезжайте, вас примут безо всяких испытаний. А пока бы не соизволите подписать мне программку? — и он протянул Ваське брошюрку со списком участников гонок.

Васька резка спрятала руки за спину и, покраснев до корней волос, пробормотала:

— Я, э… Дмитрий Иванович, не могу… я и читать-то умею только по-печатному, ну по-письменному и на немецком могу, а писать ни по какому не умею…

Менделеев вопросительно посмотрел на меня.

— Видите ли, Дмитрий Иванович, Василиса — простая деревенская девочка, последний год работает у меня горничной. Я же, к стыду своему, сам про это только что узнал — занят был сильно, как-то внимания не обратил. Видел, что книжки читает — и, думал, все в порядке. Но — исправлюсь, обещаю. А ты, Васька, как вернемся — сразу же пойдешь в заводскую школу.

Менделеев был ошарашен не меньше чем я. Но я-то ладно, легенду встретил. А он — он что, неграмотных девочек не видел? Примерно с полминуты он обдумывал, что бы сказать мне не очень обидного — хотя, возможно, просто обдумывал ситуацию. Затем обратился к Василисе:

— Девушка, извините старика, если невольно обидел. Но все равно примите мое восхищение вашим… мастерством. И мое приглашение остается в силе — только теперь я вас приглашаю после окончания этой… заводской школы? — он повернулся ко мне. Четырехклассная или двухклассная? Но мы вас довольно быстро подготовим к поступлению в университет, я студентов своих попрошу. Грех таким талантом пренебрегать.

— Школа-семилетка — ответил я. А Василису я и сам подготовлю, за пару лет думаю уложиться, и особо прослежу, чтобы любого гимназиста посрамить знаниями смогла.

— Вот и отлично, ну а теперь, господин Волков, у меня к вам просьба. Я сюда, в Берлин, не просто так приехал, а как член русской комиссии Всемирной выставки. Она уже, конечно, скоро закончится, но если бы вы смогли свои авто и в Париже показать, то это было бы очень даже замечательно. Времени у нас до середины ноября, и ваши автомобили безусловно вызовут большое любопытство, которое, в том числе, поднимет интерес и к прочим российским экспонатам. И Русская комиссия официально просит вас посетить Париж хотя бы на неделю.

Всемирная выставка меня привлекала, и не только возможностью "бесплатной рекламы". Были у меня еще кое-какие планы на Париж. А при протекции Менделеева (точнее, правления русской экспозиции, или как там оно называется) планы мои наверняка исполнятся. Так что я — согласился. И даже уговорил Дмитрия Ивановича в Париж поехать с нами на машинах: поезд едет сутки, ну а мы, не спеша если, за столько же и доберемся. Зато — впечатления будут совершенно иные! После того, как я отвез Менделеева в его отель и он почувствовал удобство данного вида транспорта, долго уговаривать его не пришлось.

В понедельник мы провели техосмотр "Чаек". Ну что, могло быть и хуже: на одной машине сточились шестерни в коробке передач и она доехала до финиша практически на честном слове, на второй — шина полысела до корда, потому что повело крепления амортизаторов. Вдобавок на ней же лопнула одна из банок аккумулятора, и через резиновый чехол кислота — хоть и немного — протекла и почти что "съела" изоляцию проводов зажигания. У Васьки на машине люфт руля оказался такой, что я вообще с трудом представляю как она управляла машиной, да и передние тормозные колодки стесались почти полностью. Но кое-какие запчасти мы привезли, и за полдня (и следующую ночь) механики и инженеры из трех машин собрали две "нормальных" — а утром во вторник на одной из них мы выехали в Париж. Мы — это я, Васька и Дмитрий Иванович Менделеев.

Глава 6

Александр Николаевич в четвертый раз читал этот странный договор, пытаясь найти хоть какой-то подвох. Но — не получалось: в документе не было ни одной неясной фразы, ни одного даже слова, допускающего различные толкования. По всему получалось, что этот удивительный юноша просто дарит ему несколько миллионов франков. А если он не ошибается в своих прогнозах — то и десятки миллионов. Почему?

С другой стороны ведь ничего особо выдающегося этот молодой человек и не изобрел: просто взял фактически его, Александра Николаевича, изобретение — и с помощью каких-то вроде бы и неважных мелочей сделал его в разы, на порядки более удобным для использования. Да, с виду — мелочей, но кто знает, а сделал бы сам Александр Николаевич свое детище хоть отдаленно столь же совершенным, как это…

Он протянул руку и взял со стола маленькую лампочку, вставленную в небольшой латунный патрон. Несколько раз прокрутил в руках, вставляя и вынимая ее из крошечного цилиндрика. Действительно — удобно. И сама лампочка — крошечная, меньше дюйма в диаметре — а светит как огромная лампа из тех, которыми освещены павильоны выставки. Эта спиралька… как же она сделана-то? Хотя — какая разница, как — раз однажды ее сделали, то можно повторить. А какой эффект!

Он ещё раз поглядел на бумагу, лежащую на столе. Нет, нет в ней никакого подвоха. А если и есть — его не найти. Потому что человек, который вот так, буквально походя, может усовершенствовать то, над чем другие думали долгие годы — он, если пожелает, обманет любого. Так что и незачем искать скрытые смыслы — их, если они и есть, найти все равно не получится.

Александр Николаевич вздохнул, улыбнулся своим мыслям, и, взяв перо, поставил под договором подпись. Затем перевел взгляд на уже стоящий на бумаге автограф, и — поглядев на часы, приписал под подписью дату: двенадцатое сентября одна тысяча девятисотого года.

А через несколько секунд бой часов возвестил о завершении этих удивительных суток и наступлении новой календарной даты. "Успел" — подумал Александр Николаевич, и, довольный содеянным, отправился, наконец, спать.


Выехали мы с рассветом, поэтому до темноты успели пройти две трети пути. Маршрут наш пролегал через Лейпциг, Дортмунд, Дюссельдорф и Льеж, в котором мы остановились на ночевку. Дмитрий Иванович с огромным интересом расспрашивал меня про машину, в особенности его заинтересовало широкое применение в ней электричества. До Потсдама машину вел я, но там за руль села Василиса — было просто неудобно отвечать на вопросы Менделеева, сидящего сзади.

Васька довольно быстро освоилась с присутствием в машине "важного господина", и когда Дмитрий Иванович восхитился, как ловко она управляет автомобилем, предложила ему самому попробовать:

— Меня-то Александр Владимирыч за полдня научил, а вы вовсе ученый будете, у вас сразу получится.

Он и попробовал. Все же человек взрослый, ответственный. Выслушал инструкцию, посмотрел, как Василиса нажимает на педали — и со второй попытки тронулся. И даже мы проехали километров десять с великим химиком за рулем, но потом он растерялся когда впереди на дороге показалась телега — и чуть не съехал в придорожную канаву. Так что Васька снова села за руль, а Менделеев, уточнив, что я собираюсь выпускать машину серийно, попросил и для него одну приготовить. Тем более что "шофересса" заявила, что тормозить он тоже научится, за полдня научится — просто нужно будет поездить по тихой площадке с учителем. Я сказал, что тогда ее и направлю обучать Дмитрия Ивановича, на что она согласилась:

— Покажу, помогу научиться управлять, почему не помочь-то? Сразу видно — Дмитрий Иванович человек хороший, ругаться, как Африканыч, не будет если чё сразу не получится. А Африканыч — он сразу ругался!

— А Африканыч — это кто? — поинтересовался наш пассажир.

— Ой, это господин Иванов, Нил Африканович. Да вы его видели, он самый большой у нас. Так-то он добрый, только ругается страшно если чё не получается у него. Сразу нечистого поминает, куклу его.

— Мне, конечно, не к спеху, — повернулся Менделеев уже ко мне, — но автомобиль у вас получился действительно удобный, и управлять им довольно просто. Я-то их на выставке повидал немало, у вас гораздо лучше всех других получилось. И, если получится и для меня подобный автомобиль изготовить, то буду весьма благодарен. Вы их как долго изготавливаете? Месяца два-три?

— Вы будете первым в очереди покупателей, только немного подождать конечно придется. Эти машины получились тяжеловаты — в спешке делали, перетяжелили, причем совершенно напрасно. Я так думаю, что серийный выпуск наладим где-то через месяц, и сделаем их на полтонны все же полегче. Так что в середине октября ваша машина будет готова. Вам автомобиль какого цвета сделать?

— Я даже и не знаю… вот этого, как на которой мы едем.

— Под черешню, хорошо, такую и сделаем. И будет две черешневых машины — у величайшего химика мира и у Василисы Прекрасной.

Видно было, что "величайший химик мира" был очень польщен. И он собрался было что-то ответить, но я, вспомнив вдруг кое-что из прочитанного в интернете, не дал ему отвесить мне ответный комплимент:

— Кстати, насчет химии… Васька, уши заткни! Дмитрий Иванович, вы уж запатентуйте пироколлоидный порох. В Германии запатентуйте, тут это просто и недорого.

— О чем вы говорите, молодой человек? — насторожился мой собеседник.

— Вы сейчас, насколько я в курсе, занимаетесь разработкой бездымного пороха. И надо взять на него патент — потому что иначе его запатентуют иностранцы и за вашу разработку России придется им платить деньги, покупая у иностранцев патент на ваше изобретение.

— Пусть военное ведомство этим занимается, мне привилегия не нужна — я же не собираюсь заниматься выработкой пороха!

— Я не говорю про привилегию, это дело — просто бесполезное и получать ее — лишь себе нервы портить. А патент — дело иное. Россия, к сожалению, точнее чиновники ее, признают лишь все иностранное — и в частности законы, ими принимаемые, дают иностранцам огромные преимущества: например, все иностранные патенты признаются выше отечественных привилегий. И стоит какому-то пройдохе американскому запатентовать пироколлодий у себя в Америке — они сразу забудут, что разработали его вы. Так что патент я прошу вас оформить не ради даже наживы, а ради России. Чиновники — приходят и уходят, а государство Российское — остается.

— А почему американскому?

— Да какому угодно, но американскому это сделать проще всего. По их законам иностранные патенты не признаются, патентуется лишь то, что новое в самой Америке. Вот нет у них, допустим, лаптей — и можно лапти запатентовать. А потом — предъявлять патентные иски к русским мужикам. Лапти-то они патентовать не будут, понимают что с мужиков наших и взять нечего. А вот ваш пироколлодий… это же миллионы получить можно! Причем — у вас украденные миллионы.

— Но пироколлодий, как вы его назвали, еще не готов…

— Дмитрий Иванович!

Машина довольно резко остановилась, скрипнув тормозами. Дмитрий Иванович обеспокоенно взглянул на дорогу:

— Что то случилось, деточка?

— Извините, господин Менделеев, ничего не случилось. Просто сейчас Саша ругаться будет, я лучше и вправду уши заткну — и Васька полезла в свою сумку.

— Не буду я ругаться, езжай так. Дмитрий Иванович, вы же химик, выдающийся химик, и мне кажется, вы уже представляете, что еще нужно будет сделать чтобы ваш порох был готов к производству. Вот это и патентуйте, давайте я оплачу эти патенты. Если что-то существенно изменится, снова запатентуете. И, чтобы затраты ваши компенсировать, я же сам у вас эти патенты и куплю — чтобы Россия не покупала их у американцев.

— Ну расходы-то я нынче могу себе такие позволить — усмехнулся мой собеседник — я просто с подобной стороны не обдумывал этот вопрос. Но, пожалуй, вы правы. В ноябре, по окончании выставки, вернусь в Петербург и займусь подготовкой бумаг.

— Я вам предложу кое-что получше. В Париж мы едем на неделю, а потом я поеду обратно. Вы за эту неделю подготовьте заявку на патенты, а я, точнее мой инженер, опыт в этом имеющий, оформит заявки в Германии и в Америке. Больше того, я предлагаю патентовать не детали производства, а лишь общею идею получения вещества, сделать так называемые зонтичные патенты. Тогда и иностранцам технологии не раскроем, и Россию защитим от патентного вымогательства.

— Интересно… как вы сказали, зонтичный патент?

Курс патентоведения в моем институте был невелик, но общие представления о патентных хитростях давал неплохое. Вдобавок "прошлый опыт" кое-какие полезные знания оставил: хотя патентами занимались специально подготовленные люди, все же кое-чему и я у них научился. Так что следующие полтора часа, до самого Лейпцига, мы активно обсуждали все эти хитрости и прикидывали, как все оформить таким образом, чтобы получить патенты не раскрывая технологий.

В Лейпциге мы остановились, основательно позавтракали, и отправились дальше. До Касселя за рулем сидел я, а Дмитрий Иванович оживленно беседовал с чемпионкой гонки века. Большей частью — об устройстве автомобиля. Ему очень понравились открывающиеся окна, а уж пепельницы просто привели его в восторг: курил он довольно много и возможность курить на ходу ему очень понравилась. Но и в этом он оставался настоящим ученым-исследователем: про электрический прикуриватель уже мне пришлось дать ему очень подробные пояснения. Правда уже потом — после Касселя, до которого я умудрился доехать за три часа с небольшим, за руль снова села Василиса и я чуть ли не два часа рассказывал Менделееву про хромовые сплавы. Информация о том, что нихром практически не окисляется даже при температуре красного каления, его очень заинтересовала, а когда я рассказал ему про нержавейку, точнее про правило "одной седьмой" (или одной восьмой, не помню я точно!), Дмитрий Иванович "завелся".

Так что мне пришлось ему рассказывать все, что я помнил по поводу "твердых растворов", многокомпонентных кристаллах, электронных орбитах и энергии связи. А Васька, зараза, вовсю пользовалась тем, что на дорогу нам смотреть стало некогда. Тем более, что бензин в Касселе я долил из канистр и специальной нужды останавливаться у нас не возникало. Я действительно лишь случайно, краем глаза, заметил, что мы проехали какой-то довольно крупный город, но осознать, что это было, я смог лишь когда машина снова остановилась напротив какого-то большого ресторана. Это был Дортмунд, и был он час с лишним назад — а стояли мы у ресторана уже в Дюссельдорфе. На часах посередине приборной доски (куда я "воткнул" карманный "Мозер") было шесть часов вечера — чемпионка гонок шпарила по трассе со скоростью за семьдесят километров в час. Хотя даже такая скорость нас совершенно не напрягала, дорога от Лейпцига до Дюссельдорфа была действительно лучшей из того, что я видел в этом времени: это было настоящее шоссе — в том смысле, в котором это слово понималось в эту эпоху, причем шириной дорога была метров семь, вдобавок она была еще и тщательно выровнена.

Посоветовавшись с Дмитрием Ивановичем, мы в ресторан не пошли, а примерно через полкилометра остановились у небольшого кафе, где взяли по чашке кофе и по паре бутербродов. Затем Дмитрий Иванович "погрузился в размышления" (благо в бардачке, среди прочих "нужных мелочей" нашлась и очень приличная авторучка, купленная в Берлине), а я пересел за руль.

Должен сказать, что дорога до Льежа была разве что немного хуже предыдущей, и в город мы въехали чуть позже восьми вечера. Солнце зашло по расписанию, в семь вечера, и Дмитрий Иванович задремал на заднем сиденье. Я же, чтобы веселее было, трепался с Василисой. На гонках-то оказывается они с Африканычем песни пели, чтобы не заснуть! Надо радио что ли поскорее придумать…

О том, что Ваське уже почти шестнадцать лет, я узнал лишь вчера, просматривая газеты с нашими интервью. Ну а теперь она излагала мне детали своей "насыщенной" биографии. И больше всего из всего ее жизнеописания меня поразило то, что за три года немцы из Сарепты заплатили ей восемь с половиной копеек. Да, кормили (тем, что не съедали сами), одевали — в обноски своих детей. Но — не платили, а эти копейки были "подарками" по случаю каких-то их религиозных праздников, когда их бог велел подавать неимущим копеечку. Или полкопеечки.

А сколько я ей платил? Оказывается, и я ей не платил — зато кормил от пуза и одевал в новую одежду. То есть кроме еды и одежды я выдавал ей по сорок пять рублей каждый месяц, но Васька, никогда в жизни зарплаты не получавшая, считала что это я ей даю деньги "на хозяйство" — а я удивлялся еще, что расходы по дому получаются очень маленькими. Ладно, вернемся домой — я ей объясню, что такое "зарплата".

В Льеже Дмитрий Иванович оказывается уже бывал — и с его помощью гостиницу мы нашли быстро. Хорошую гостиницу, в номерах даже ванны были. Поужинали, отдохнули, и утром, снова около семи, отправились дальше. В Монсе основательно позавтракали, а в час уже добрались до цели. Дмитрия Ивановича, по его просьбе, довезли до русской экспозиции, и после этого, уточнив у Менделеева расположение павильонов, мы с Василисой отправились выполнять первую из моих "парижских задач".

На машину народ внимание обращал. Очень много внимания: местные газеты не смогли удержаться от злорадства по поводу проигрыша немецкой гонки немецкими автомашинами, и поместили на своих страницах множество фотографий "Чаек". Поэтому когда мы доехали до цели, несколько корреспондентов оказались там же. Несколько — сказано громко, всего парочка. Но эта братия имеет какие-то свои тайные системы коммуникации — и нам этого хватило.

Я остановил машину и мы с Василисой степенно пошли в павильон, в котором Рудольф Дизель демонстрировал свой мотор. Шли мы очень степенно и постепенно, давая возможность всем желающим разглядеть значки "победителей гонок века" и медалей "лучшим автоконструкторам". Публика регалии разглядеть успевала, и в павильон мы вошли в окружении небольшой, но очень заинтригованной толпы народу.

Я с подчеркнутым вниманием оглядел огромный (больше двух метров в высоту) механизм, затем поинтересовался у сидящего рядом мужчины, эту ли конструкцию авторы именуют мотором. Обошел вокруг, разглядывая детали, поинтересовался мощностью и расходом топлива. Выслушал ответы, поблагодарил — и, сказав Василисе тихо, но очень разборчиво (причем снова по-немецки) "пошли отсюда, ничего интересного или хотя бы оригинального тут нет", быстро устремился на выход.

Как я и ожидал (точнее, как я надеялся), у входа репортеров набрался уже десяток. Не совсем у входа — они собрались, словно вороны, стаей, около нашей машины. Я тихонько прошептал "Васька, за руль и молчи", а сам пошел на заклание этим акулам пера. И "акулы" меня не разочаровали, задавая в основном ожидаемые и очень нужные мне вопросы:

— Это вы победили в "Гонке века" в Берлине? — это, как я понимаю, на всякий случай, а то вдруг на "Чайках" сейчас уже каждый второй русский катается.

— Нет, я занял третье место, первое место заняла вот эта девушка.

— А автомобиль кто вам сконструировал?

— Вот тут написано — я показал пальцем на медальку.

— А мотор у вас какой конструкции?

— Моей, машина полностью спроектирована и построена мною на моем же заводе.

— Что вы скажете о моторе господина Дизеля? — вот это самый главный вопрос, собственно, ради него я сюда и приехал.

— На мой взгляд, это самая неудачная имплементация патента Сэмюэля Уилтона. Будь Сэм еще жив, думаю он подал бы на господина Дизеля в суд. Не за нарушение патента — срок его уже истек. А за оскорбление — назвать пятитонное чудище "двигателем" можно лишь с целью опорочить изобретателя. Да этот "двигатель" самого себя сдвинуть не сможет!

— Но для кораблей мотор господина Дизеля будет весьма хорош, ведь он потребляет очень мало топлива. Гораздо меньше иных моторов.

— Вот тут — я показал на "Чайку" — стоит мотор вчетверо мощнее того чугунного чудища, а топлива он потребляет в полтора раза меньше. И весит в пятнадцать раз меньше. Это — двигатель, а то — издевательство над званием инженера. Я не знаю, сколько времени делался этот чугунный монстр, — и я снова показал на павильон Дизеля — а мои моторы завод делает по пять штук в день.

— Ваш мотор тоже работает на масле?

— В автомобиле — на бензине, он проще в обслуживании и легче. Но у меня готов и мотор, работающий на масле. На соляровом масле.

— А вы уверены, что ваш мотор не нарушает патента господина Дизеля?

— Так называемый патент Дизеля — повторение британского патента, выданного в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году и принадлежавшего приятелю моего отца мистеру Сэмюелю Уилтону. Буквальное повторение, любой может в этом убедиться, направив запрос в британское патентное ведомство. Вдобавок, как я смог сейчас убедиться, представленный здесь мотор патенту самого Дизеля не соответствует. А мой мотор, работающий на соляровом масле, хотя в общих чертах и основан на истекшем патенте австралийского изобретателя, но имеет множество запатентованных изменений. Так что никаких "прав" господина Дизеля я не нарушаю — у него их попросту нет. Впрочем, и он моих прав тоже не нарушает, так что его, с позволения, двигатель мне неинтересен.

— Вы сказали, что выпускаете много моторов. А вы будете выпускать автомобили? И собираетесь ли продавать моторы и автомобили?

— Моторы я делаю для собственных нужд. А автомобили — да, буду их массово выпускать и продавать. "Чайка" будет свободно продаваться всем желающим по семь с половиной тысяч рублей — это в России. Во Франции, например, цена составит двадцать шесть тысяч франков — к российской цене добавляется стоимость доставки и пошлина.

— Но кто будет покупать ваши автомобили за такие деньги? Ведь у де Диона автомобиль стоит всего две тысячи франков!

— Да, этот мой автомобиль — для солидных господ. Некоторые ездят на поездах и кораблях первым классом, другие — в общих вагонах и трюмах. Мой автомобиль вдесятеро дороже, но он в двадцать раз мощнее Де Дион-Бутона — хотя и потребляет столько же топлива, а так же вдесятеро комфортабельнее и вдесятеро проще в управлении. То есть в сумме — уже в тысячи раз лучше. И на нем пятнадцатилетняя девочка, причем с совершенно случайными пассажирами, выиграла "Гонку Века". Я думаю, что в мире достаточно людей, которые в состоянии обеспечить себя комфортными и быстрыми средствами передвижения.

— Но зато Де Дион уже сейчас продает по два автомобиля в день!

— Я очень рад за него. Сейчас я не продаю автомобили вообще, так что сравнивать продажи я не буду. А выпуск авто — в октябре плановый выпуск на моем заводе составит десять машин в день, а с ноября — тридцать. Для тех же, кто располагает более скромными средствами, с нового года будет выпускаться несколько менее комфортабельный, но не менее надежный автомобиль по цене около десяти тысяч франков. А в марте начнется выпуск совсем дешевой модели, по три тысячи франков. Но это тоже будет именно автомобиль, а не коляска с моторчиком на велосипедных колесах.

— И когда вы начнете продажи своих авто во Франции?

— Я не знаю. Из ваших вопросов я понял, что для Франции мои автомобили несколько дороговаты. Так что сюда скорее всего поставлять я их буду лишь по предварительным заказам. Кстати, я буду в Париже до конца недели, и желающие получить "Чайки" в ноябре могут заказать их в русском павильоне, мой представитель будет доступен с завтрашнего дня с полудня и до пяти часов вечера. А сейчас — извините, у нас дела — и с этими словами я сел в машину.

Да, нахамил я изрядно, даже журналисты растерялись — поэтому уехать от павильона Дизеля нам удалось без затруднений. Василиса уже изучила предстоящий маршрут: еще у входа на выставку мы купили план Парижа и Дмитрий Иванович отметил на нем, куда и как нам ехать. Поездка была не длинной, но довольно долгой — несмотря на план чуть ли не на каждом перекрестке приходилось останавливаться и читать названия улиц. Ну а поскольку при каждой остановке вокруг собиралась толпа, дальнейшее движение становилось весьма сложным делом. Тем не менее минут через сорок мы подъехали к небольшому дому, заперли машину и попросили консьержа доложить постояльцу о нашем визите: я написал на своей визитке пару слов и попросил ее передать. И через несколько минут поднялись на третий этаж.

Александр Николаевич Лодыгин — именно к нему и я ехал в Париж — встретил нас учтиво, но весьма настороженно:

— Добрый день, Василиса — извините, отчества не знаю, добрый день, Александр Владимирович. Весьма польщен вашим визитом — читал уже о победе в гонке века, но чем обязан? Вы написали, что вопрос касается электрических ламп освещения?

— Да, Александр Николаевич. Меня интересует ваш патент на вольфрамовые нити…

— Я не собираюсь продавать патент.

— А я не собираюсь его покупать. Вот, посмотрите — я вытащил из кармана лампочку для фары — тут нить сделана из молибдена. И меня в принципе удовлетворяет и такая.

— Какая маленькая лампа! И какова ее светимость?

— Для моих целей — достаточная, в фаре автомобиля эта лампа освещает ночью дорогу метров на сто-сто пятьдесят. Но, откровенно говоря, лампы с вольфрамовой нитью для меня были бы удобнее… вы не слушаете? — Лодыгин глядел не в мою сторону, а разглядывал лампу в большую лупу.

— Нет, что вы, слушаю. Извините, я просто кое-что новое увидел.

— Да, двойная спираль, и патент на спираль — у меня. А так же — на цоколь, с помощью которого любой человек может поменять перегоревшую лампу на новую за несколько секунд. Причем у меня запатентованы несколько типов цоколей и соответствующих гнезд для их установки, я именую эти гнезда "патронами". Ещё скажу — потому что на глаз этого не видно — лампа не вакуумная, а заполнена инертным газом, что увеличивает срок ее службы в несколько раз. Всего у меня семь патентов, делающих электрические лампы освещения действительно удобными в использовании. И я хочу предложить вам обмен патентами: вы получите право на ваших заводах безвозмездно использовать семь моих, а я — один ваш. Поясню — для обычных осветительных ламп мне ваш патент не нужен — молибден удобнее в обработке и существенно дешевле. Но мне вольфрам полезнее молибдена в иных целях, а частности для сверхярких перекальных ламп для использования в фотографии. Вот проект договора — и я протянул Лодыгину заранее заготовленную бумагу.

Александр Николаевич начал читать. Вдруг он встрепенулся:

— Что же вы… не желаете чаю? Или желаете пообедать? Я сейчас же распоряжусь…

Васька при этих словах вся напряглась, да и я вспомнил, что последний раз мы ели что-то во время короткой остановки в Монсе.

— Отобедать — не откажемся. Если, конечно, вас заинтересовали мои патенты и у нас есть темы для разговоров. Мне хотелось бы именно обсудить с вами некоторые аспекты электрического освещения вообще, но лишь в том случае, если такое обсуждение будет интересно и для вас тоже — в противном случае я не смею вас беспокоить.

— Да, безусловно мне было бы интересно поговорить с вами. Я уже вижу, что в определенных вопросах вы продвинулись гораздо дальше меня…

За обедом мы действительно обсудили множество вопросов. И среди них — ограничение на использование "чужих" патентов третьими лицами:

— Этот пункт, Александр Николаевич, означает лишь то, что вы — на вашем заводе во Франции — можете использовать мои патенты без ограничений. Но — ни в какой иной стране, и не можете продавать свое право или как-либо иначе передавать его другим людям. Однако — если пожелаете — можете построить сами хоть сто заводов и делать такие, скажем, цоколеванные, лампы на всех ваших заводах. При условии, что заводы будут вашими более чем наполовину. Аналогично и я могу использовать ваш патент на своих заводах в России — но только в России и только на моих собственных заводах. Но ограничений на экспорт готовой продукции в любые страны — не накладывается. А свой патент вы имеете право продавать кому угодно, кроме как в Россию, как и я свои — куда угодно, кроме Франции.

— А зачем вообще этот пункт? Мне кажется, что достаточно и того, что мы передаем право использовать патенты исключительно друг другу…

— Сейчас и для нас двоих — достаточно. Но лет через пять-семь, когда потребность в лампах будет исчисляться миллиардами — а так оно и будет, поверьте мне — любой завод в Европе будет контролироваться нами. Если запрашивать за патент правильную сумму, то любому промышленнику будет выгоднее просто подарить вам пятьдесят процентов акций, на одну больше пятидесяти процентов — и не покупать мои патенты. Или сделать такой же подарок мне и не покупать ваш патент. Ну а насчет Америки — я думаю, мы всегда сможем договориться позже, посмотрев как идут дела.

— Вы очень интересно рассуждаете.

— Вы — инженер, изобретатель. А я — тоже инженер, но бизнесмен. Вы изобретаете что-то принципиально новое, а я — придумываю как что-то известное сделать гораздо лучше для покупателя. Чтобы продать этого больше — и получить деньги для новых исследований для изобретателей.

— Вы говорите, как американец — "бизнесмен".

— Я детство провел в Австралии… и, кстати: безотносительно того, примете вы мое предложение или нет, тот автомобиль, который завтра будет представлен в русском павильоне выставки — ваш. Это — подарок человеку, который сделал мир светлее. Управлять им очень легко, я думаю, что вы освоите его за пару часов — моя горничная училась два часа и выиграла "гонку века".

— Не два часа, ты меня всего полчаса и учил! — встряла Василиса, — а дальше я сама училась.

Ошарашенный Лодыгин проводил нас до дверей, пообещав что ответ на мое предложение он даст до конца недели. Не обманул — на следующий же день он пришел к русскому павильону с уже подписанным договором. У павильона стояла бежевая "Чайка" — ее доставили на поезде. Приехал в Париж и Евгений Иванович — ему предстояло дооформить кое-какие патентные бумаги для Франции (все же французский он знал лучше всех в моей компании). А заодно — и "продать шкуры ещё не убитых медведей", то есть принять заказы на поставку машин в ноябре.

Я показал Лодыгину "его" авто, и даже он попробовал завести машину и проехать несколько метров. Ну а после осмотра и "пробы" я немного изменил свое предложение:

— Знаете что, Александр Николаевич, я поначалу не заметил… за время гонок автомобиль-то изрядно поцарапался и, что хуже, довольно сильно поизносился в части мотора и подвески. Так что это автомобиль будет вашим временно, для, так сказать, изучения и освоения. И не бойтесь что-то поцарапать или сломать — он уже не новый, мы его потом просто выкинем. А через недели три я вам пришлю уже новый автомобиль. Какого цвета желаете? Только не как Василисин — такие машины будут только у нее и Дмитрия Ивановича Менделеева.

Оставшиеся три для я отдыхал. С Лодыгиным — а точнее с ним и его женой — мы катались по окрестностям Парижа (а в субботу — даже скатались в Гавр), валялись на травке, кормились в небольших трактирах, неспешно беседовали о разном. Я с Александром Николаевичем — в основном о технике, а Алма (его жена) и Василиса — о чем-то своем, женском (я услышал обрывки разговоров про одежду и еду). Александр Николаевич даже слегка освоил управление машиной и гордо проехал сто с лишним километров по исторической автотрассе Париж-Руан (только в обратном направлении). Лодыгины же проводили нас до вокзала вечером в воскресенье, когда мы, погрузив черешневое "чудо техники" на железнодорожную платформу, покидали Францию. И уже в последний момент Александр Николаевич вдруг спросил:

— А почему вы предложили мне этот обмен патентами? Ведь фактически вы просто подарили мне несколько миллионов.

— Да, подарил. Подарил несколько миллионов французских денег русскому изобретателю. Не моих — их денег, и мне их совершенно не жалко. Ни денег, ни французов. А почему… Я бы хотел, чтобы к ответу вы пришли сами. И то, что у вас возник этот вопрос, показывает мне, что и ответ вы найдете скоро. А заглядывать в конец задачника чтобы получить этот ответ, задачи не решая — не интересно. До свидания, и я надеюсь, что мы еще неоднократно встретимся!

Домой я ехал в настроении очень веселом. Пресса — что французская, что немецкая — очень моим интервью "оскорбилась" и меня газеты обеих стран буквально смешивали с дерьмом. Пока еще до современников не дошло, что популярность продукта можно поднимать и на "негативной рекламе", а уж какими словами меня обзывают — неважно, лишь бы денежки иностранцы нести не забывали. А они и не забывали — Евгений Иванович за четыре дня "продал" (с полной предоплатой) ровно сто "Чаек", продал бы и больше, но я установил именно такой лимит.

Обиделись французы, что я их фактически голодранцами обозвал, и решили доказать, что я не прав. Молодцы ребята! Давайте всегда мне приносить восемьсот тысяч рубликов за неделю! Даже больше — если учитывать доходы от гонок. "Конкурента", который мог бы помешать мне с дизелями, я, в глазах публики, смешал с дерьмом — а заодно сделал это и в глазах инженерного сообщества, чем развязал руки и русским изобретателям, и многочисленным иностранцам. Но главное — я снова застолбил огромное рыночное поле, и теперь осталось лишь вовремя приходить сюда с косой и косить на нем денежки. А уж куда их потратить — я найду. Россию спасать — дело затратное.

Глава 7

Ферапонт Федорович задумался, но лишь на несколько секунд:

— То, что вы со мной решили посоветоваться — это вы правильно сделали. Сам-то я, пожалуй, мало чего сделать смогу, но совет полезный дам — он позволил себе усмехнуться при этих словах. — Вам бы с генерал-майором Ивановым об этом поговорить…

— С Ивановым?

Вспоминая о том разговоре, Ферапонт Федорович каждый раз тяжело вздыхал. И вовсе не потому, что сделал что-то плохое — напротив, сделанным он гордился. Вот только больше уж не получится поуправлять этой замечательной машиной…

Прав был Александр Владимирович, ох прав! В России таких машин много выделать не получится, а где-нибудь за границей, про нее узнав, наделают сотни подобных, если не тысячи. И если — не приведи Господь — война начнется, то ой как плохо придется русским солдатам. Именно поэтому к управлению машинами были допущены лишь немногие, причем даже из полиции офицеров выбрали не более дюжины. Прочие же все пришли их жандармерии — их начальник Саратовского управления самолично выбрал.

Правда сам Александр Владимирович по каким-то ему одному ведомым признакам чуть не треть присланных офицеров обратно отправил, и попросил заменить их другими, ему более подходящими. Причем как он о "подходящести" этой вызнал — одному Господу известно, но, оказалось, в людях он не ошибся.

И кому как не самому Ферапонту Федоровичу об этом не знать — ведь его-то изобретатель этих машин выбрал начальником всего отряда. Смешно получилось: у пристава в подчинении оказались и несколько ротмистров — но в этом деле опыт играл главную роль, а как раз у него этого опыта было больше всех. Да и работать пришлось в местах знакомых — так кому как не ему работой и руководить.

Вот только жаль, что более работы такой не будет: машины все, по окончании, разобраны были, и — по словам господина Волкова — уничтожены. Государственный секрет! И не жалко было Саше ради секрета этого сохранения спалить машин более чем на миллион рублей…

Государь, правда, работу оценил: каждого офицера орденом отметили. Тем, кто ранее не имел — "Станиславом" третьей степени отметили, тех же, кто уже сподобился (а таких до половины в отряде были) — следующим по старшинству. Ему же, как начальнику отряда, сразу "Станислава" второй степени вручили, вот только рассказывать за что — нельзя. Никому — даже жене…


Честно говоря, сам по себе патент Лодыгина был мне не нужен, потому что его патент вовсе не ограничивал использование вольфрама, а касался главным образом технологии изготовления вольфрамовой проволоки. А у меня технология намечалась принципиально иная, так что его "авторские права" к моим лампам отношения не имели. Но Россию-то знатный ламподел покинул "по политическим мотивам", и для меня он был потенциальным "мостиком" к русской большевистской эмиграции.

А "продажа будущих автомобилей" смысл имела глубокий: чтобы эти авто делать, требовались серьезные деньги — которых у меня как раз и не было. Те же, что были, были давно потрачены…

"Моторостроительный завод", на котором теперь трудился в роли главного конструктора Илья, обошелся, между прочим, в полтора миллиона рублей. И мог этот завод выпускать десяток моторов в сутки: по нынешним временам немало, но для завоевания мирового господства почти ничто. Мой "возврат" от УАЗ-469 к "предыдущей модели" тоже оказался вынужденным: денег на штампы "изысканной формы" не было, а у старого "козлика" большинство панелей практически прямые. Но денег не было по той простой причине, что все заработанное уходило на другие проекты, один "кислотно-металлический завод" в Воронеже сожрал всю выручку от зимней "навигации", а это составило больше пяти миллионов.

От "предыдущего" раза отставание было очень заметным — и случилось оно по той простой причине, что "стартовать" в этот раз вышло с почти полугодовым опозданием. Казалось бы — лишний месяц в постели провалялся — а так отстал, но ведь в России все хозяйство — сезонное, тут на пару дней опоздать означает часто опоздать на год… И чтобы это "отставание" как-то нагнать, и была придумана схема "авансовых продаж". Хотя сотня автомобилей в месяц — это очень немного, но все же лишний миллион. А миллион — он никогда не лишний.

Ну и приоритеты теперь у меня тоже поменялись. Поскольку стало понятно, что самому мне Россию спасти не удастся, путь ее спасают те, кто один раз это уже смог сделать. Не лучшим образом — но что им так сильно мешало сделать все получше? Паршивое сельское хозяйство — раз, именно из-за него случались всякие голодания в Поволжье и прочие голодоморы. Никакая индустриальная база — два, и чтобы эту базу построить, тех же крестьян приходилось дополнительно грабить. Ах да, если мне память не изменяет, был еще и топливный кризис, и всеобщая неграмотность — но все эти негативные факторы можно существенно смягчить — в особенности, если о них заранее позаботиться. Вот я и позабочусь…

Но чтобы "заботиться" — нужны "кадры". Которые без специального присмотра куда-то из России деваются… В прошлый раз, пользуясь "личными связями в правительственных кругах" — а, точнее, некоторой благосклонностью со стороны Игнатьева — в целях укомплектования этими самыми кадрами собственных заводов я поизучал ситуацию с народом, получавшем высшее образования в России. До японской войны, понятное дело. И узнал, что в РКМП как раз проблем с высокообразованными специалистами не было. В смысле, готовилось всяких инженеров даже больше, чем Россия могла употребить: ежегодно институты выпускали инженеров около пяти сотен человек, а вот работу "по специальности" находило человек пятьдесят. А остальные…

Порядка сотни из "ненужных инженеров" оставались в стране, занимаясь всякой ерундой, а прочие очень быстро находили себе работу вне пределов Империи. Причем — не только инженеров: из трех врачей в России оставался хорошо если один, а из десяти агрономов — меньше двух. В США в девятьсот пятом году русских по рождению было двенадцать процентов населения, а среди части населения с высшим образованием наших соотечественников было уже более двадцати процентов. Русские инженеры строили океанские лайнеры, изобретали электрическое освещение — за рубежом. То есть "кадры"-то в России были, и весьма квалифицированные "кадры" — вот только занять их дома было нечем. И, вероятно, именно поэтому занюханный мыловаренный заводик в Казани "окучивали" сразу два университета, Московский и Петербургский: в них все (вообще все, до единого человека) профессора и преподаватели химических факультетов выполняли работы для этого завода. Понятно, почему и Лебедеву пришлось "научную карьеру" тоже на мыловаренном заводе начинать.

Задействовать специалистов было негде, а стране инженеров не хватало. Просто потому, что сам по себе инженер ничего сделать не может, ему нужны заводы с рабочими — а вот не было заводов этих! Потому что рабочих не было. Как-то попалась мне в тот раз статейка товарища Ленина, где тот насчитал в России рабочих миллионы… Ну, если с поденщиками считать, то может пару миллионов и найдется, а я очень хорошо помню, как со всей страны в кризис едва удалось набрать полсотни тысяч людей, у которых вид станка ужаса не вызывает. А чтобы набрать именно рабочих-станочников всего лишь с четверть миллиона, понадобилось пятнадцать лет напряженной работы.

Потому что поздно начинать рабочего учить, когда ему уже за двадцать: не лезет в него наука. Водку пить и кулаками махать он уже научился, а вот работать…

Чтобы русские инженеры стали работать на благо своей собственной страны, нужно просто дать им возможность работать на благо своей страны — а для этого нужно понастроить заводов. Заводы-то строились, но отечественным инженерам — да и рабочим тоже — было от этого ни жарко, ни холодно. На всем известном Путиловском заводе мало того что две трети директоров были иностранцами, так еще и шестьдесят процентов рабочих тоже были немцами — а русские разве что на работу класса "принеси-подай" претендовать могли. Если же завод строился на русские деньги, то все оказывалось еще печальнее…

В начале лета вскрылась крупная афера, провернутая харьковскими банкирами во главе с неким Алчевским: он, будучи владельцем шахт и свежевыстроенного металлического завода выдал (от лица заводчика) себе (шахтеру) векселей на три миллиона — и под эти векселя в банке (где он был председателем правления) взял три миллиона кредитов. Затем — как председатель банка — под эти же векселя он взял в другом банке еще три миллиона, и другой банк их дал. Потому что директором второго банка был тот же Алчевский. А ещё во втором банке заводовладелец взял еще шесть с лишним миллионов уже под свои акции — которые, как выяснила комиссия Госбанка, были переоценены ("специалистами" первого банка) более чем в три раза…

В целом под прикрытием строительства завода банкир спер вместе с подельниками более двадцати миллионов, а общие убытки двух банков превысили двадцать шесть миллионов.

Понятно, что акции этих банков продавались чуть дороже туалетной бумаги — и "капитал" в четырнадцать миллионов (номинальная стоимость всех акций) мне удалось скупить меньше чем за триста пятьдесят тысяч. Банкиром становиться я не собирался, но заложенное имущество привлекало…

Но пока шли судебные разбирательства, наложить лапу на металлургический завод не получалось — и заводы нужно было строить самому. А чтобы эти заводы работали, нужно подготовить собственных "правильных" рабочих. И начинать это дело следует с самого начала.

Когда на счету в банке лежат суммы с шестью нулями, окружающая публика идеи владельца этих сумм начинает воспринимать очень позитивно. И в результате пять сотен десятин в степи — сразу на Нижним Погромным — Царевская администрация отдала мне вообще бесплатно. Кое-что все же пришлось потратить — например, деньги за проезд в Астрахань к Михаилу Александровичу — астраханскому губернатору, но это можно вообще не считать, потому что с ним решался другой, гораздо более важный, вопрос. Но участок достался мне еще в мае — и теперь на нем уже стоял самый странный город Российской Империи.

Волга мелела на глазах начиная с июня — и поэтому уже четыре десятка плоскодонных самоходок денежку гребли лопатой. Сорок тысяч в сутки — это очень немало, в особенности учитывая, что трехэтажный дом на двадцать четыре квартиры обходился всего лишь в две тысячи. Очень простой дом, землебитный, но все же с минимальными удобствами: вода, канализация, центральное отопление. Еще и электричество — в минимальных масштабах: по лампочке на комнату, а еще в кухне и сортире. Квартирки были невелики, общей площадью метров по сорок — но их было много. Потому что домов таких было выстроено ровно сто штук.

А еще в городе, названия пока не имевшем, были выстроены две (и тоже трехэтажных) больницы, четыре точно таких же школы — "общественные здания" отличались от жилых разве что наличием одного подъезда вместо двух и "коридорной системой" размещения комнат. Но были в там и совсем иные здания.

Город — это целый организм, в котором должны гармонично сочетаться разные слои населения. Если есть школы — то должны быть и учителя, а если есть больницы — то нужны врачи и фельдшеры. И всем этим людям нужно соответствующее их статусу жилье. Ну с учителями-то понятно: для них были выстроены дома, аналогичные прочим — только квартир было вдвое меньше, а сами квартиры — на метр повыше и вдвое больше по площади. Ну и дома были кирпичные, а не "земляные". А для более "значимого" персонала пришлось и жилье посолиднее строить — и тут уже "развернулся" Федор Чернов. С размахом развернулся: дом он построил один, но шестиэтажный и в шесть подъездов. С шестью лифтами — а каждый, между прочим, стоил почти семь тысяч рублей. Федор Иванович вероятно больше у меня ничего строить не будет, потому что один этот дом обошелся чуть дороже, чем весь остальной город — но тут и я виноват, впопыхах перед гонкой просто забыл четко определить лимиты — а так как денег поступало много, бухгалтерия (с согласия Машки, оставшейся "за главную") просто выделяла требуемое.

Чуть в стороне от основного "жилого массива" стоял красивый кирпичный двухэтажный домик, в котором поселился выпускник Харьковского ветеринарного института Терентий Иванович Жердинский. Не совсем выпускник — он институт закончил еще три года назад, но когда он понял, что от него требуется, единственное, что удержало его от немедленного увольнения, был оклад жалования. Правда чуть позже, выяснив, что можно заказывать любую литературу, он немного успокоился — и в ноябре был полностью готов "к труду и обороне". Тем более, что помощников у него хватало — но и работы тоже: за его особняком была выстроена настоящая птицефабрика. И она обошлась чуть ли не дороже чем жилье…

На двадцать тысяч несушек требовалось две тонны корма в сутки, а на пятьдесят тысяч бройлеров — тонны три, и пришлось "на всякий случай" выстроить и склад, где было запасено пятьсот тонн продукта. Кроме кур в хозяйстве была еще сотня коров — красные датские, которые ежедневно с удовольствием потребляли по паре пудов всякого разного — и для прокорма этой прожорливой скотины пришлось строить здоровенные сенные сараи, силосные ямы и овощехранилища: без сочных кормов вроде той же кормовой свеклы и турнепса надои резко падали — а мне нужно было очень много молока. Просто потому, что в городе ожидалось очень много детей.

Благодаря помощи Мельникова "удочерение" и "усыновление" Векшиных удалось оформить еще в начале августа, перед отъездом на гонку, и пока я катался по Европам, уже официальная "дочь наша" потихоньку заселяла город "обслуживающим персоналом". Если не считать техников, работающих на электростанции и водопроводе, персонал набирался из одиноких и не очень одиноких вдов из Царицынского и Камышинского уездов — так что проблем с этим не было. Точнее, проблемы были не очень серьезными: по данным прошедшей переписи достаточно молодых вдов в уездах было чуть больше пяти тысяч, а требовалось на работу триста человек — так что даже при том, что две трети от работы отказывались, набрать народ удалось очень легко.

Ну а с середины ноября в город пошел "контингент" — дети, которых вновь учрежденный "Фонд Марии Волковой" выкупал у родителей за еду. И некоторое число многодетных вдов: по условиям Фонда теперь на работу брали лишь тех, у кого было не менее трех детишек. Живых детишек. Не потому, что остальных было не жалко — просто каждая "работница" должна была заботиться о дюжине детей — и заботиться хорошо, поэтому нанимали женщин "с позитивным опытом работы". С декабря народ в город приезжал в основном в специальных прицепных вагонах на "речных поездах", до двух сотен в сутки — и уже к Рождеству стало ясно, что с пропорциями возрастов я сильно просчитался и школ в городе не хватает. Почему-то в прошлый раз детишек в основном в приюты сдавали мелких, от трех лет — а на этот раз две трети детей были от семи до десяти. В одну школу же с трудом получалось "запихнуть" семь сотен учеников…

Впрочем, эту проблему решили просто: ввели невиданную в России ранее "двухсменку". Пришлось, правда, и число учителей удвоить — за что меня вызвал Борис Борисович Мещерский и, несмотря на то, что сам он народному образованию всячески способствовал, изощренно обругал.

У меня-то учитель в школе получал сразу оклад в сто рублей, а в губернии учитель "народной школы" мог рассчитывать на сорок. И, несмотря на то, что своих учителей я набирал в совсем другом слое русских подданных, губернские стали выражать недовольство…

То, что я Борисом Борисовичем я и "раньше" плодотворно общался, а потому характер его был мне знаком, помогло серьезных неприятностей избежать, правда пришлось рассказать о "планируемых масштабах голода и мерах борьбы с оным". Ну а после этой, состоявшейся в начале декабря, "беседы" судьба повернулась ко мне, наконец, правильной стороной.

Первым делом Борис Борисович в сопровождении кучи чиновников приехал в "детский городок" на предмет уличения меня в скрытой работорговле. Однако уличил лишь в том, что в больницах городка, через которые проходили все поступавшие новоселы, врачей насчитывается почти столько же, сколько во всей остальной губернии. Народ-то поступал насквозь больной, так что пришлось пригласить почти сотню врачей-"контрактников"…

Однако наибольший интерес у него вызвал "товар для обмена на детишек" — дрожжевая "каша", которая выделывалась на трех заводах, по сотне тонн в день на каждом. К сожалению, "кислотный" завод в Воронеже из-за нехватки денег получился пока небольшой, даже на эти три завода продукции не хватало — но, с учетом "прошлых изобретений" Юры Луховицкого и нынешних творений Гаврилова и Иванова эти три завода работали на самом высоком технологическом уровне. Герасим Данилович с Африканычем выпускали по два турбогенератора в неделю, по шестьсот пятьдесят киловатт — и с помощью получаемого электричества из воды и соли добывалась щелочь и соляная кислота. Щелочью из сырья вываривалась целлюлоза — а затем она проходила через серную кислоту (на треть превращаясь в сахара), а остатки "дорабатывались" уже соляной кислотой, и из тонны деревяшек или сухого камыша выходило чуть больше полутонны сухих дрожжей. Правда, чтобы все же "выходило", пришлось в знакомом "уголке" — в Кологриве — запустить заводик по выпуску аммиачной селитры, да еще выкопать шахту в Соликамске для калия и маленький карьерчик в Подмосковье для фосфора — зато продукта получалось много. И дешево.

Мещерский распоряжался губернским фондом, выделенным царем в помощь голодающим. Вот только зерноторговцы цену взвинтили до полутора рублей за пуд, а моя "каша" обходилась в пять копеек за килограмм (вместе с пакетом, в который она и упаковывалась). Борис Борисович смекнул, что производимый именно в его губернии продукт рейтинг губернатора повысит безмерно — и убыл в столицу с "интересным предложением". А через неделю вся "каша" с гидролизных заводов пошла в казну. За деньги.

Пятнадцать тысяч в день — сумма небольшая, едва покрывающая затраты на производство продукта, но все же получать — не тратить, вдобавок спирт с заводов доставался мне теперь вообще бесплатно. К тому же Газенкампф ввел "повинность" по рубке камыша, и завод рядом с Царицыным еще и сырье получал "за спасибо" — так что удалось выкроить копеечку и на иные нужды. Очень приличную копеечку.

И самая большая копеечка — почти три миллиона рублей — ушла на строительство химического завода в заволжской степи, в тридцати верстах от Волги и в семидесяти выше по реке от "детского городка". Там было несколько соленых пересыхающих озер, из которых стока в Волгу не было совсем — а это было очень важно, так как завод делал ДДТ. И делал его очень много.

Директором (и главным технологом завода) был выпускник Московского университета Лев Александрович Чугаев. Несколько лет он проработал в московском же Бактериологическом институте, заведовал там химическим отделением — но от моего предложения отказаться не смог. Тем более, что важность работы (после довольно долгих разъяснений) он осознавал до глубины души. И, что может быть более важно, понимал саму работу.

Если хорошему химику объяснить что от него требуется, то этот химик скорее всего требуемое сделает. Просто объяснять нужно хорошо — а я очень старался и результат меня порадовал. Только я не ожидал, сколько для получения результата потребуется остродефицитного для России продукта — обычного этилового спирта…

Спирт конечно на заводе использовался многократно, но его все равно требовалось дофига. Нужный изомер ДДТ лучше других растворяется в кипящем спирте и хуже — в охлажденном до комнатной температуры. Поэтому выделение именно нужного изомера сводилось к тому, что ДДТ растворялся в кипящем спирте, а затем охлаждался (на все уходило два часа), выпавшие кристаллы собирались, мылись, растворялись, а затем процесс повторялся снова и снова — и первая линия по получению чистого продукта состояла из двадцати четырех хитрых котлов, в которые в сумме вмещалось спирта двенадцать тонн. И такая линия давала в сутки сто килограмм продукта на выходе — а мне требовалось больше. Много больше — поэтому кроме этой "экспериментальной" линии на заводе было еще пять, в каждую из которых заправлялось уже по сто двадцать тонн отравы. И из шестисот тонн используемого спирта пять, несмотря на все ухищрения, ежедневно терялось…

Но спирт — это всего лишь вопрос денег. Как и вся прочая химия: заплатил денежки — химики что надо схимичили. А инженеры сынжинерили котлы, холодильники, дистилляторы и все прочее. Однако кое-что нынешние инженеры сделать не могли: их знаний не хватало. Поэтому пришлось очень плотно поработать и самому, причем и головой, и руками.

Если нет стеклянных нитей, то можно использовать что-то иное. Например, шелк. Дороговато для массовой продукции, но "шелкопластиковые" самолеты вышли не очень дешевыми, зато легкими и "могучими": по тонне груза поднимали. В первый раз — почти сорок лет "назад и обратно" — услышав про пятнадцать тысяч квадратных верст саранчи я испугался, как испугался бы каждый на моем месте. Но уже второй заход показал, что саранча — не дура, и яйца несет в наиболее удобных местах — а потому для нанесения ей существенного ущерба можно ограничиться территорией гораздо меньшей. Скажем, всего в тысячу верст. Самолет же — если использовать не пятипроцентный "дуст", а пятидесятипроцентную эмульсию на керосине — способен за вылет отгеноцидить насекомое почти на половине квадратного километра. А двадцать четыре самолета, делая по четыре вылета в день вполне обработают пятьдесят "квадратов". То есть хватит трех недель для полного охвата территории — а саранча ходит пешком вдвое дольше.

Все же Поликарпов был гениальным конструктором: даже сотворенная мною "по образу и подобию" машина была очень просто в управлении и сама не падала. Правда пилотов пришлось мне готовить самому — как ни плохо я умел "летать", лучше меня пока в этом мире летать не умел никто. По крайней мере поначалу — но уже в апреле полсотни человек делали это точно лучше. И пятнадцатого апреля они отправились на работу. А двадцатого мая — ее закончили (разбив за все время только две машины — да и то из-за отказов моторов). По счастью, никто из пилотов не пострадал — чего нельзя было сказать о саранче: мимо нас "пролетело" всего четыре стаи, да и то не очень впечатляющих. По крайней мере при пролете темно как ночью не становилось…

А уже в июне мы "пожали плоды трудов праведных": с подачи Мещерского Машка (как "основательница и глава фонда спасения малюток") отхватила от царя сразу Анну-три, Чугаев отхватил такой же орден за ДДТ, всем пилотам были пожалованы ордена — в основном "Станиславы" третьей степени, а командиру эскадрильи Ферапонту Федоровичу Черкасову дали сразу "Станислава" второй.

Да, приставу первого полицейского участка Царицына — потому что почти все пилоты были набраны из полиции и жандармерии. Просто я как-то, еще до того, как первый самолет был готов, разговорился с ним о "грядущих проблемах", рассказал о планах "непримиримой борьбы за урожай" — и Черкасов вызвался стать первым летчиком. А затем уже глава местной жандармерии прислал "контингент на обучение" — вопросов по поводу секретности "изобретения" у него не возникло. Правда чуть не половину присланных пришлось отправить обратно — технических навыков было маловато, но зато под шумок удалось от жандармерии "прикомандировать" тех, с кем я был знаком по прошлому разу, и среди них Евгения Алексеевича Линорова. По окончании "борьбы с насекомым" все они убыли обратно по местам трудовой славы, но с Линоровым удалось очень плодотворно побеседовать… я думаю, что плодотворно. Самолеты пришлось разобрать и спрятать: рано еще всяким буржуинам про устройство столь полезной машины узнавать. А то у них и заводов больше, и инженеров неглупых хватает: в прошлый-то раз не только немцы, но и итальянцы за пару лет чуть не превзошли меня в авиастроении. Кстати, надо будет на досуге снова самолетными моторами заняться. Не новыми — хотя бы те, что уже есть, починить. Потому что два мотора вышли из строя ещё во время работы, а проверка показала, что из оставшихся более-менее исправными остались шесть штук. Но пока ими заниматься было некогда — других дел хватало. Причем совершенно неотложных.

Глава 8

Иван Иванович, не скрывая сарказма, поинтересовался:

— И зачем вам столько учителей? Вы ведь, насколько я понимаю, вряд ли успели обзавестись детьми подходящего возраста…

Молодой человек, которого ему представили как "известного детского писателя", попросил о небольшой консультации, но предмет ее Ивана Ивановича весьма удивил и даже несколько обидел:

— Иван Иванович, насколько мне известно, вы лучше всех в России знакомы с проблемами фабричных рабочих. В том числе и в части их образования. У а меня как раз возникла нужда в большом числе учителей для детишек, и я бы хотел попросить у вас совета, как мне этих учителей нанимать. Я бы не стал к вам обращаться, если бы речь шла о дюжине-другой учителей, столько я и лично смог бы отобрать. Но мне нужно гораздо больше…

Просьба молодого человека — на вид, так моложе многих студентов — была и весьма неожиданна, и — по отношению к профессору университета — довольно невежлива, поэтому Иван Иванович и не удержался от сарказма. Но, будучи человеком весьма строгих правил, постарался несколько смягчить ответ:

— Вы москвич? Я думаю, что вам стоит просто поговорить с преподавателями гимназий…

— Нет, я из Царицына. Или из Аделаиды, но это неважно. И вы правы — если не считать приемных детей, коих у меня четверо, то да, не обзавелся. Тем не менее у меня возникла непростая задача по обучению нескольких тысяч детишек. Сейчас — примерно двадцати тысяч. Видите ли, на попечении Фонда Марии Волковой — моей приемной дочери как раз — сейчас около тридцати тысяч… можно считать сирот, и им всем, безусловно, нужно дать хорошее образование, а две трети из этих детей уже достигли школьного возраста. А нынешняя школа, по моему мнению, не может дать нужных им знаний, и мне поэтому нужны не совсем, скажем, обычные учителя…

— То есть вы хотите сказать, что благотворительный фонд Марии Волковой вы организовали? — про Фонд этот ходило довольно много слухов, и далеко не все были одобрительными, но в одном они совпадали: в прошедшую зиму там приютили несколько десятков тысяч детей. Голодающих детей, чьи шансы на выживание были довольно призрачными.

— Ну не смотреть же мне, как умирают с голоду дети. То есть я все равно этого не увидел бы, но просто знать об этом, имея возможность помочь было бы неправильно.

— А почему же вы забирали детей от родителей? Не проще бы было просто наделить семьи должным количеством пропитания? Ведь это и вам создает большие трудности, и выглядит…

— Как торговля живым товаром. Верно, выглядит. Но вы ведь наверняка и сами знаете, что русский крестьянин в смерти своих детей большой беды не видит. Так что продукты он сам бы и съел, да еще скотине часть отдал бы — а дети все равно с голоду померли бы. Скорее, от болезней, голодом вызванными, но это не важно. Вдобавок мне же детей отдавали больше именно тех, кого "не жалко", кого эти крестьяне уже мысленно похоронили — и не будь в Фонде полутора сотен врачей, и мы бы похоронили не четыре сотни детишек, а несколько тысяч… Да, мне трудностей такое решение добавляет — поэтому я у вас и прошу совета о том, как эти трудности преодолеть.

— Честно говоря, не смотрел на ваш этот фонд благотворительный с такой точки зрения… но помочь — помогу. Чем смогу, конечно. А чем вас не устраивают те же реальные училища? Или вы желаете дать этим детям гимназическое образование?

— Гимназическое меня тоже не устраивает. Видите ли, я думаю, что нужно менять общий подход к обучению детей…

Разговор становился все более интересным. Иван Иванович и сам имел множество претензий к нынешней школе, но его больше волновали проблемы образования гимназического. И ему было любопытно послушать, что же, по мнению собеседника, нужно менять во всей школьной системе. Но, к его глубокому сожалению, перерыв в занятиях заканчивался и ему нужно было идти на лекцию.


— Молодой человек, я бы с огромным удовольствием продолжил нашу беседу, но мне пора к студентам. Поэтому я хочу вас спросить, не примете ли вы приглашения сегодня на ужин?

Французов, которые заплатили за автомобили, я не обманул — машины поставил в срок. Немножко не такие, как "гоночные" — со старым "полутонным тракторным" мотором, слегка облагороженном — но по мощности таким же, так что сойдет. И через месяц стал продавать и "машинку подешевле" — как раз по десять тысяч франков: двухместную, очень похожую на "прямоугольную инвалидку". Просто когда нет необходимости делать сложные штампы, машинка получается сильно дешевле — и, похоже, в СССР, разрабатывая "инвалидки", тоже пришли к такому выводу, хотя и не сразу. Ну и я не сразу, третий раз пришлось "попадать", но ведь сообразил же!

"ГАЗ-69" (то есть "Чайка"), при всех своих "наворотах", приносил по пять тысяч прибыли — и их у меня делалось двести штук в месяц. А "дешевенькая машинка", названная "Боде" — то есть "ослик" — по две тысячи, рублей конечно. Их выпускалось уже по три с половиной сотни, но "хитом продаж" они тоже не стали. На эту роль судьба выбрала иное чудо техники, выпуск которого начался, как и было обещано, в марте — и которое, при цене в тысячу сто рублей приносило по девятьсот рублей прибыли. Я что-то подобное видел в американском фильме, в нем полицейские ездили вместо мотоциклов. Четыре маленьких колесика, прямоугольная форма, два сиденья расположены друг за другом — и стекла на две трети высоты машины.

Стекол мне не жалко было, а железа — жалко, поэтому моя машинка имела кузов из гетинакса. То есть из картона, пропитанного фенолформальдегидной смолой и приклеенного к деревянному каркасу. Одноцилиндровый моторчик в семь сил разгонял это чудо под названием "Муравей" километров до сорока в час — точно не знаю, потому что спидометра в машине не было. Да и вообще из всех "приборов" в машине были выключатель для фар и переключатель указателей поворота. Но цена покупателя манила — и две тысячи этих агрегатов продавались буквально "с колес". Причем больше половины из них до Франции и не доезжали — немцы тоже "средство передвижения" оценили весьма высоко.

Но прибыли с машин получалось вовсе не три с половиной миллиона, а больше четырех. Потому что каждый покупатель мог приобрести (а мог и не приобретать) комплект инструментов и запасное колесо. Желающим денежку сэкономить было вовсе не обязательно платить за установку на "ослика" электростартера с аккумулятором, а на "муравья" и аккумулятор особо не требовался, да и "дворник" был явным пижонством… ручной — за сто франков, а электрический — за двести пятьдесят. Замена же ручного дворника на электрический у "ослика" обходилась уже в триста франков, так как к нему и омыватель стекла добавлялся (на "муравья" омыватель не ставился, зачем дерево лишний раз мочить). И уже после того, как счастливые автовладельцы накатывали первые пару тысяч километров, они узнавали, сколько стоит "специальное автомобильное масло", масляный фильтр и прочие "приятные мелочи". Не очень дорого, кстати — просто кроме как у меня, их купить просто негде…

Собрать две тысячи деревянных машинок в месяц было нетрудно — трудно было для них изготовить столько моторов. Но если подумать (примерно на миллион долларов) — то окажется, что ничего особо трудного в этом и нет. Давно еще, очень давно — аж в тысяча восемьсот шестьдесят втором — какой-то хитроумный американец придумал станок-автомат для выпуска болтов и винтов. Правда стоил такой станок пять тысяч заокеанских доллариев, но с его помощью любой рабочий после пары месяцев ненапряженной учебы мог за десять часов выдать пять тысяч болтиков. А если взять, к примеру, рабочего уже с некоторым опытом, то оказывается на том же станке можно в день изготовить, например, две тысячи клапанов для моторов. Ну, качественных заготовок для этих клапанов…

А потом на другом таком же (со слегка переделанной подачей) пять сотен из них довести до ума. Конечно, для каждого такого станка оснастку нужно делать заново — и будет такая оснастка как бы не дороже самого станка, но и ее вполне возможно заказать "на стороне": заводов в мире много, а заказов — мало.

Евгений Иванович поначалу впадал в легкий ступор, когда я ему рассказывал, как лучше сделать ту или иную доработку станков — ну не рассказывать же ему, что он сам эту доработку и придумал! Но очень быстро в работу втянулся и часто предложенное значительно улучшал. Потому что мы "думали одинаково" с его точки зрения, а в прошлый раз лишь наличие уже работающей машины мешало ему ее "значительно улучшить". Вот он и улучшал "мои" (а на самом деле свои собственные) разработки — и в результате для изготовления цилиндра маленького мотора он приспособил линию из семи "болторезных" автоматов. Задача же приставленных к ним рабочих состояла в перемещении заготовки со станка на станок в процессе работы.

Простота же, даже примитивность конструкции самого мотора позволила выпускать даже не две, а почти три тысячи моторов в месяц всего трем сменам по сотне рабочих в каждой — ну а мне загребать с европейского авторынка приличные денежки. Правда пока американский автомобильный рынок никак не окучивался, но сейчас у меня были немного иные приоритеты, и на исполнение текущих мечт доходов хватало. А янки — они мне копеечку принесут, никуда не денутся.

Да они и так приносили. За три книжки, которые успели выйти тиражами за семьдесят тысяч каждая, мне досталось всего пятьдесят тысяч долларов. Тоже деньги, и даже вполне приличные по меркам русской ментальности. Это за машины деньги шли неприличные — но их пока никто живьем в России не видел. Но кроме "авторских", мне из-за океана шла и копеечка (центик все же) и с "раскрутки бренда" — и она, сколь ни странно, была существенно больше, чем гонорары. Да, с продажи зеленой газировки доходов на сытую жизнь хватит — но не более, а вот с прочего…

Альтемус очень живо отозвался на мою идею по поводу устройства "диснейленда" — хотя по понятным причинам слово это я не использовал. И в двух милях от Центрального вокзала Филадельфии появился парк развлечений под названием "Эмеральд Сити" — под который был куплен участок больше квадратной мили. Генри воспылал энтузиазмом не сразу, но когда я предложил миллион (причем долларов) в качестве инвестиции в совместное дело, это дело пошло очень быстро. Ну а после того, как парк открылся, он и вовсе пришел в полный восторг.

Аттракционы начинались прямо со входа в парк: посетителям предлагалось "проникнуть в Волшебную страну" тем же путем, что и девочке Элли — то есть в летающем фургончике. Десять таких фургончиков были построены на моем заводе в Царицыне, и теперь приходилось думать, куда воткнуть еще столько же: народ в них просто ломился. А всего-то и делов: качающиеся кресла посередине, вокруг которых вертится дощатая коробка, изображающая внутреннее убранство жилого помещения — но несмотря на то, что восемь из десяти "путешественников" выходили к "пещере Гингемы" на дрожащих ногах (а оставшиеся двое вообще выползали), популярность аттракциона зашкаливала.

Билет в "Волшебную страну" стоил всего один доллар, а работало в парке почти пятьсот человек — и всем нужно было платить зарплату (иногда — довольно большую). Но старик Альтемус в еженедельных письмах ко мне всегда сообщал о "средних затратах посетителей" — и они редко опускались ниже пятерки. Грабить "дорогих гостей" парк начинал уже в пещере Гингемы: всего за три доллара можно было приобрести для девочки (любого возраста, от трех до девяноста трех лет) парусиновые "волшебные башмачки с серебряными пряжками". Дорога, вымощенная желтым кирпичом, была окружена "харчевнями мигунов и жевунов", сувенирными лавками и прочими "местами изъятия лишних денег из карманов посетителей". А чтобы граждане не забывали вовремя платить за предоставляемые блага (обычно по цене втрое выше, чем за пределами парка), и сама дорога петляла так, что длина ее превышала три мили, и везде стояли "театральные павильончики", где актеры изображали разные фрагменты из ставшего уже популярным мюзикла.

Выходцы из стоящего посреди парка Изумрудного города "могли оставить себе на память зеленые очки" — всего-то за полтинник, а попасть на аттракцион "Стань летучей обезьяной" (стеклянная труба с мощным вентилятором внизу) можно было разве что после пары часов, проведенных в очереди. И пять долларов за пять минут полета желающих не пугали — а таких труб в рядок было поставлено десять штук…

В обычный день в парк приходило до десяти тысяч человек, а по воскресеньям раза в три больше: из Нью-Йорка ежедневно в Филадельфию ходило шесть поездов-экспрессов, а из Балтимора — пять. И даже из Питтсбурга ночные поезда на четверть были заполнены желающими весело отдохнуть: эти "желающие" могли остаться на ночь. Всего за доллар с носа гостям предоставлялась комнатка в гостиницах "Дворец Виллины" и "Замок Стеллы" — и эти отели с почти тысячей клетушек по шесть метров практически не пустовали. В парке продолжалось строительство (по проекту только "Подземный город" требовал больше миллиона долларов), но все равно триста тысяч в неделю мне перепадало. Долларов — а Генри Альтемусу всего сто, но он и тому радовался. А что делать: кризис, народ тянется к развлечениям больше чем к книгам — хотя и мои книжки в парке улетали почти по тысяче в день.

На самом деле я Генри конечно же обманывал — ведь и очки, и "туфельки с серебряными пряжками" в парк доставлялись из России, причем за цену тоже втрое выше себестоимости. Я-то нашел фабрику, где мне тапочки делали по двадцать копеек, а с корабля в Америке они уже сгружались по пятьдесят, причем центов — но за пять миллионов чистой прибыли в год американский книгоиздатель предпочитал на такие мелочи внимания не обращать…

Впрочем, и кроме очков из бутылочного стекла с белыми тапочками мне было что предложить на американском рынке. Те же подушки-пердушки, или бритвы безопасные. В прошлый раз я узнал, что Жилетт свою бритву запатентовал только в тысяча девятьсот четвертом — ну а в этот раз он с патентом опоздал. Станок из карболита мне обходился примерно в пять копеек, а продавался всего по четвертаку, пачка же из пяти лезвий стоила десять центов. Паршивые лезвия, из марганцевистой стали, которые довольно быстро ржавели — но "в прошлый раз" американец продавал за десять центов лишь одно лезвие, так что рост продаж моих изделий (запатентованных под маркой "Кафтанн") впечатлял. Ну а то, что "прошлым" жилеттовским лезвием можно было бриться месяц (правда, подтачивая его на специальном станочке), а моего хорошо если на пару раз хватало — кого интересуют такие мелочи? Главное — денежки я с этих продаж имел приличные.

И не только с одноразовых лезвий: через Европу в Америку проникла и мода на женские брючные костюмы и очки "Авиатор" — под маркой "Пилот". Слово-то пока к отсутствующей авиации не относилось, а означало "штурман" — но все это название трактовали как "шофер". Латунные никелированные очки в Америке продавались по доллару, стальные золоченые — уже по пять. Немного пока, тысяч по пять в месяц — но лиха беда начало. Тем более, что даже еще толком не развернувшись на рынке, я уже получал от продажи всякого хлама за рубежом тысяч двадцать рублей в сутки.

А куда все эти денежки — я знал. И девал.

Подшипниковый завод был "эвакуирован" за Волгу, поближе к "детскому городку". Не потому что он сильно на старом месте мешал — просто места для его расширения не было. А в освободившихся цехах воцарился Владимир Андреевич Рейнсдорф, где приступил к изготовлению пушек. По "моему" проекту, в два с половиной дюйма. Конструкцию и самой пушки, и лафета я вспомнил достаточно точно, ну а остальное — специалист есть специалист. Для меня именно такая пушка была предпочтительнее прочих тем, что по стоимости изготовления она была почти в десять раз "лучше", чем прошлая "пушка Рейнсдорфа" на три с половиной дюйма, да и солдатикам таскать четыре сотни килограмм проще, чем две тонны.

Рядом с новым подшипниковым заводом встал завод с громким названием "Кристалл" — который изготовлением кристаллов и занимался. Кварцевых — у меня были определенные виды на его продукцию, ну а пока то, что заводом выпускалось, потребляла Машка: из очищенного таким экзотическим (и очень недешевым) способом кварца "приемная дочь" варила оптическое стекло. Немного, килограмм пятнадцать в день, но этого хватало и на прицелы к пушкам, и на разные бинокли с подзорными трубами. И на дальномеры, которые пока только готовились к выпуску.

Но на эти заводы хватило пока шести с половиной миллионов: пока — потому что заводам предстояло еще расти и расти. Еще началось строительство моторного завода в Ярославле — и этим занимался уже Степан Рейнсдорф, автогиганта в Арзамасе — под руководством Лихачева… Но заводы — это всего лишь много зданий и станков, а для того, чтобы от них была польза, нужны были подготовленные люди. Которых пока не было.

В "детском городке" весной тоже началось новое строительство. Потому как одно дело — просто спасти от голодной смерти, и совсем другое — вырастить из детишек "полезных членов общества". Для этого им нужно по крайней мере более сносные условия существования создать. По двенадцать человек на сорока метрах они селились от безысходности — ну не было у меня физической возможности больше выстроить. А если бы и выстроил, то все равно по столько же и селил: голодных детишек было куда как больше, чем можно было пристроить…

Одно хоть немного успокаивало: Сергей Игнатьевич подсчитал, что каждый ребенок, пристроенный в городке, "спасал жизнь" минимум десяти человекам — сам родню не объедал, да и выданный взамен прокорм реально как раз на десятерых и распределялся. Потому что родня эта все же какие-то запасы все же имела. К тому же и государева помощь в виде "каши" получалась более "питательной", так что газеты, по крайней мере, возмущенных статеек об "умирающих с голоду крестьянах" в этом году не печатали.

Что, впрочем, не свидетельствовало о "сытой жизни", и "городские" детишки в основном это понимали. Но все же улучшить их существование было и по силам, и по совести — поэтому первым делом в городке началось строительство нового жилья.

Нет, Чернова я точно не уволю: дом он, конечно, выстроил безобразно дорогой, но зато принципиально новый. Каркасный — только не на стальном каркасе, а на железобетонном. Тоже очень неплохо, в особенности если учесть, что он придумал как отливать бетонные перекрытия по одному этажу в сутки. И изрядная часть стоимости его первого в городке дома ушла на изготовление телескопических опор для опалубки, ну и саму опалубку тоже. И с помощью этих "заготовок" каркас четырехэтажного дома возводился за неделю, после чего (и спустя пару недель ожидания, пока бетон окончательно застынет) на стены два десятка бригад каменщиков тратили всего пару дней. А если учесть, что оснастки было сделано достаточно для возведения трех четырехподъездных домов одновременно… Нет, пусть работает дальше: задачей на лето было утроить число "детских" квартир в городке. Да и для рабочих подшипникового завода жилья требовалось немало.

Но больше всего (не в количестве, а по важности вопроса) жилье требовалось учителям — коих по моим расчетам только в "детском городке" нужно было завести под тысячу человек. Ладно начальная школа — тут годились непривередливые выпускники "учительских училищ" с двумя годами обучения. Но для старших классов они не годились, а бывшие гимназисты — люди с претензиями. Кстати, интересно, что каждый выпускник гимназии получал свидетельство на право преподавания в школах, но среди учителей именно "гимназистов" было меньше пары процентов.

В принципе понятно: после гимназии — и заниматься тяжелой работой за сорок рублей в месяц желающих наберется немного. Но "перебирать бумажки" за двадцать пять и жаловаться на плохие условия жизни… понятно, откуда пошла "русская потомственная интеллигенция".

Мне такие "потомственные интеллигенты в первом поколении" были не нужны принципиально, но где — и, главное, как — найти подходящих людей? Сам бы я, скорее всего, не справился — но мне помог профессор Янжул. Теоретик госсоциализма, если кто забыл — и вот он-то и подсказал выход. С ним мне удалось (причем случайно) встретиться в московском университете, куда судьба привела меня в поисках новых химических кадров: в начале мая, когда с саранчой все стало ясно, возникла идея слегка перепрофилировать "ядохимикатный" завод. Но "кадров" было для меня уже слишком много, кого выбрать — было непонятно. И тут меня осенило: раз уж старый приятель Вячеслава Константиновича именно "кадровыми вопросами" и занимается, то у него и спрашивать совета следует.

Поэтому на кафедре химии я попросил заведывающего представить меня Янжулу. Тот, правда, предупредил, что к промышленникам профессор не благоволит, и представил меня как "известного писателя Волкова".

Иван Иванович сначала к моей просьбе отнесся скептически: для него некто Александр Волков был всего лишь "писателем детских сказок". Но его удивил — и заинтересовал — сам факт, что "сказочник" просит совета в подборе школьных учителей, так что поговорить удалось. Сначала — пятнадцать минут в кабинете профессора, а затем уже пару вечеров в гостеприимном его доме:

— Удивили вы меня, Александр Владимирович. Я, признаться, меньше всего ожидал, что вы принесете мне просто готовую школьную программу.

— А без нее и консультацию у вас просить смысла нет. Я ее принес чтобы показать, какие мне нужны будут учителя. Сами видите, тут по многим предметам и гимназиста-отличника будет мало. Больше скажу, и выпускники институтов с университетами не очень годятся, так что готовить таких учителей нужно будет из умных и, главное, любознательных гимназистов… а вот как таких выбрать из огромной безликой толпы, да еще выбрать по формальным критериям — загадка.

— Боюсь, что для меня сие есть загадка не менее сложная. Придумать-то можно что угодно, но тут… надо пробовать, результаты проб анализировать. Долгое это дело, хотя в чем-то и интересное.

— Ну вот по этим позициям я как раз не спешу, потому что учителя такие как раз года через четыре понадобятся, а за это время можно и методику выработать, и проверить ее. Поэтому если вы смогли бы кого-нибудь порекомендовать, кто такой работой заняться сможет…

— А давайте я сам этим летом займусь. Интересная же задачка! Только у вас тут написано "тысяча человек"… один я не справлюсь, конечно, но если привлечь моих студентов… то есть если вы сможете им немного заплатить, рублей по сорок, то можно, пожалуй, такую работу в первом приближении за лето и исполнить. Тысячу я вам в Москве не наберу, но несколько сотен наверняка.

— Буду очень признателен. Только, Иван Иванович, должен предупредить: на таких работах у меня никто меньше ста рублей в месяц не получает. Вы, как руководитель работы, получите безусловно больше, и не отказывайтесь! — я увидел, как Янжул протестующе поднял руку, — это стимул для работников нижнего звена работать лучше и подняться выше. А народу, если получится, подберите себе столько, чтобы и в других городах учителей искать. Понятно, что расходы на поездки, командировочные, аренду помещений если понадобится — все будет за мой счет. Если у вас при выполнении программы получится уложиться тысяч в сто — замечательно. Нет — изыщу еще денег. Ну что, Иван Иванович, давайте обсудим, сколько вам понадобится народу…

Пока Иван Иванович решал мои проблемы, я решал уже другие, хотя и тоже мои. Все же врать Менделееву нехорошо, и у "домашних учителей" забот прибавилось. К образованию Векшиных я подошел с учетом "прошлого опыта", и теперь ими занималось сразу двенадцать специально нанятых преподавателей — доказавших профессионализм "в прошлые разы". Так что Машка и Семен уже вполне могли даже экзамены за гимназию экстерном сдать — кроме древних языков, которые я счел излишеством. Но учиться они не переставали, осваивая отсутствующую в гимназическом курсе химию под патронажем Ольги Александровны и физику — которую "детям" давал уже лично я. Нынешняя-то находилась в таком дремучем состоянии, что даже какой-нибудь институтский курс мог только навредить.

Но и прежние учителя не простаивали, Таню и Настю еще учить и учить. А теперь к ним добавилась и Васька — и перед учителями была поставлена непростая задача достичь соответствия уровня знаний ее нынешней фамилии. Что было очень непросто, учитывая все же "деревенский менталитет" горничной — она все понимала буквально.

Как-то в феврале еще на обед не оказалось супа, и я Ваське задал простой вопрос: где? На что получил вполне исчерпывающий ответ, что Дарья суп не сготовила, потому что у нее прохудилась любимая кастрюля, и она отправилась в город к мастеру на предмет заварить дырку. Васька тоже готовила вполне прилично, но делала это так ужасающе медленно, что к кухне Дарья ее и не подпускала. Из-за этой "дискриминации" Васька предложила немедленно сгонять за теткой на машине и вернуть ее в кухню. Судя по меню, Дарья вообще в тот день ничего не готовила, и я дал девушке вполне логичный совет:

— Ты лучше сама варить научись, электровеник…

А то этой чемпионке века проще было полгорода объездить в поисках Дарьи, чем самой простенький супчик сварить — мне-то наплевать, а детям все же полноценное питание требуется даже если Дарья чем-то занята. Но гражданка Голопузова-Прекрасная идею осмыслила очень своеобразно. Ладно, Дарья все же из города в тот день просто приехала с новой кастрюлей, а вот Васька через две недели гордо продемонстрировала мне старую — где дырка была аккуратно заварена электросваркой. Лично ей и заварена: она просто пошла на завод и сообщила "главному по электричеству" Нилу Африкановичу, что ей-де велено освоить сварку… Ну раз велено — Африканыч привлек к обучению своих лучших мастеров, и в ночные смены охреневшие от поручения рабочие передавали навыки "соплюшке в барском платье". В ночные, потому что днем Васька продолжала работу и учебу.

Нет, иметь горничную-сварщицу четвертого разряда (а Африканыч потом утверждал, что "более толковой ученицы он и не видел никогда") — это круто. Но суп варить в приемлемые сроки Васька так и не научилась. Ну и кто ее такую замуж возьмет? Наверное император нынешний был в чем-то прав, утверждая, что образование портит крестьянам жизнь…

Иван Иванович приехал в Царицын — чтобы посмотреть на "детский городок" (и, вероятно, убедиться в том, что я ему не наврал) — в начале июня. А затем приступил к обещанной работе и к осени педагогический состав всех школ был укомплектован. Включая школу в новом городке в Ростове — там Березин строил новую верфь и уже достраивал три судна, закупленных у "Сэр Рейлтон Диксон". Только в этот раз судостроительный завод строился поменьше, на четыре стапеля — мне вполне хватит и такого. Не потому что вообще хватит, а просто денег на больший не хватало… Осенью же в "детском городке" началась компания по озеленению — с Урала было привезено несколько вагонов с кустами желтой акации: все же когда "степь да степь кругом", жить не очень комфортно. А ноябре первый "сэр", названный на этот раз нейтрально "Волковский № 1", доставил в Ростов из Америки полторы тысячи тонн пшеницы. Машка — по моей "настойчивой рекомендации" — начала делать красивые стеклышки, в Камышине заработал завод по производству пудрениц… Год прошел спокойно. Но вот с большевиками мне пока встретиться не удалось.

Глава 9

Вячеслав Константинович провожал посетителя взглядом. В душе его нарастало раздражение — но вызванное вовсе не этим молодым человеком, а из-за зря потраченного времени. Проверить смутные подозрения все же следовало, но ведь сразу же было понятно, что будет более чем достаточно просто попросить письменно прояснить некоторые не совсем ясные вопросы. Да и подозрения-то были изначально глупые: если бы визитер был хоть малость в деле замешан, не стал бы он предупреждать о нем загодя.

Да и какой ему вообще резон заниматься противоправными делами? Один из богатейших промышленников, даром что молодой, но образование заграничное — причем заграничное настолько, что со студентами-"социалистами" он и познакомиться-то не мог. Ему наоборот порядок нужен, а то, что в организации этого порядка на своих заводах он пользуется советами профессора Янжула — дело, как говорится, неподсудное. Советами профессора и Император не пренебрегает…

А молодой человек хоть и несколько забавен, впечатление оставлял приятное. В отличие от абсолютного большинства прочих людей, с кем Вячеславу Константиновичу приходилось встречаться в последнее время, в нем не было ни капли угодничества. Даже его слова "Рад был помочь, если что еще понадобится — обращайтесь без стеснения" прозвучали так, что было очевидно — он действительно рад тому, что помог и на самом деле готов и в будущем оказать любую посильную помощь. И не потому, что в чем-то полицию опасается, а потому что считает это правильным…

Увидев закрывающуюся за посетителем дверь Вячеслав Константинович открыл папку, в которой лежали требующие прочтения документы и кивком отпустил было стенографиста, но посетитель неожиданно вернулся:

— Извините, господин министр, чуть не забыл. Ко мне попали сведения чрезвычайной важности. Не срочные, то есть не совсем срочные, но все же вам они более чем пригодятся. Я постараюсь изложить как можно более кратко, и сейчас попрошу лишь записывать, а если возникнут вопросы, то задавайте их после того, как я закончу. У вас есть второй стенографист?

Никогда еще Вячеслав Константинович не слышал подобного: если закрыть глаза, то могло показаться будто этот молодой человек просто зачитывает отчет о проведенном расследовании. Даже не так: могло показаться, что театральный декламатор зачитывает пьесу, написанную в стиле полицейского протокола. Умом министр понимал, что известный писатель способен излагать мысли правильно и понятно, но вот так, не тратя времени на обдумывание каждой фразы, вдобавок интонационно расцвечивая сухой канцелярский язык… Причем, судя по всему, странный визитер и со стенографией был вполне знаком: в нужных местах, при произнесении имен и фамилий, он приостанавливался, а особо заковыристые диктовал стенографисту чуть ли не по буквам.

Поначалу Вячеслав Константинович решил, что сведения действительно могут представлять интерес для полиции и вслушивался в детали, но через некоторое время прекратил: в конце концов ему на стол положат расшифровку стенограммы, а подобный "концерт" еще раз увидеть вряд ли придется. С некоторым удивлением министр понял, что возникшее было раздражение исчезло, а речь молодого человека не просто успокаивает, но и доставляет удовольствие — что-то подобное он испытывал, когда бывал на представлениях чтецов-декламаторов. Но здесь речь звучала настолько естественно и ровно, что удовольствия она доставляла даже больше, чем давешние представления.

И уже не министр, а просто господин фон Плеве подумал, что нет ничего странного в том, что этот юноша стал знаменитым — причем не только в России — писателем. И когда юноша закончил, этот господин поинтересовался:

— Вы ваши книги так же пишите?


Дед покинул этот мир сразу после Рождества. Поэтому в начале января пришлось ехать в Петербург — договариваться с Беклемишевым насчет памятника. Фотографии, такой как в прошлый раз, у меня не было, но скульптора вполне удовлетворил мой рисунок и весьма смелый гонорар за работу. Кузен же успел вернуться в Петербург из своего плаванья, и мы договорились о том, что он проследит за установкой заказанной бронзовой скульптуры — традиционного размера, конечно. Затем произошла встреча с Менделеевым, на которой мы обсудили некоторые вопросы, и больше мне в столице делать было особо нечего.

А вот в "первой столице" дела появились, ими-то я и занялся. Заехав в Москву, я договорился об этих делах с Бенсоном — и он отправился уже к Менделееву осваивать производство бездымного пороха. Что же касается Юрьева, то с ним переговоры прошли еще проще, и в Царицын мы уже поехали вместе. Ох зря я это сделал!

Вениамин Григорьевич по приезде остановился у меня: даром что ли под гостевые комнаты целое крыло особняка было отведено? Квартира для него была, конечно же, выделена — но жить-то в голых стенах невозможно, и пока имущество подполковника неторопливо перемещалось к месту назначения, он у меня и жил. Что было удобно: после того, как у меня заканчивались дела на заводах, мы решали уже вопросы связанные с его будущей работой. Вопросов было много, а так вполне получалось не тратить на них "рабочее время". Но в первых числах февраля, когда Юрьев перебрался на новую квартиру, я неожиданно узнал, что жить он там будет не один…

Ладно бы он влюбился в Ольгу Александровну, так нет! В Суворову я бы и сам влюбился, если давно и прочно не воспринимал ее бы иначе как родную (и пожилую!) тетушку. Что, вообще-то, удивляло даже меня самого: в конце-то концов это только снаружи мне двадцать, а внутри… Но подполковник, потомственный дворянин предложил руку и сердце Дарье. На самом деле ей ведь сейчас было чуть за сорок — это я опять "по привычке" считал ее старой. А она ведь была вполне еще огого — и мы остались без пирожков. Совсем.

Есть вещи, которые очень трудно воспринять, прожив с людьми лет так… сорок пять? Да, Дарья Федоровна в "той жизни" за Векшиными присматривала и сопли им вытирала много-много лет, и поэтому для меня было естественно, что Дарья всех их (да и меня с Камиллой) воспринимала как членов семьи — собственно, как и все мы воспринимали ее. Но для самой Дарьи, которая сейчас сопли эти вытирала всего три года, а со мной чаще виделась лишь за завтраком или ужином, все мы были только "работодателями". Хорошими, добрыми — но все ещё чужими. Точнее, не совсем еще своими — но этого хватило.

А у меня хватило ума (правда, в самую последнюю секунду) не просить ее "заходить в гости, чтобы пироги испечь". Ладно, сопли мелким есть кому вытирать, а Машка и Степан сами уже достаточно большие. Ну а кухарку — найдем…

Собственно Дарья и нашла — какую-то свою подругу. Пироги, правда, Анна Петровна печь не умела (как Дарья не умела), но зато супы теперь стали дома отменными. Ну а мелкие полностью перешли в подчинение Васьки — у меня просто времени не хватало, хотя с детьми в "этой реальности" времени я проводил гораздо больше. С тремя мелкими: Евдокия весной тоже умерла и я забрал к себе Оленьку. Колька учился в открытой недавно "школе речников" на судового механика и был уже вполне самостоятельным парнем, а за девочкой смотреть было некому. Ну а я чувствовал себя обязанным перед ней: Дуня, как "заведывающая" общепитом, простудилась в поезде, возвращаясь из Перми, где как раз запускалась новая "Пончиковая", и с полдороги, где ее сняли с поезда и отправили в больницу, послала мне телеграмму с просьбой позаботиться о дочке.

Ну что, Дарья обрела свое семейное счастье (хотя и непростое: Вениамину Григорьевичу в ближайшее время предстояли командировки недели по три в месяц), да и свадьбу я все же устроил им запоминающуюся. А после свадьбы мне приснилась Камилла. Давно я ее уже не видел, а тут вот приснилась.

Немного странный был сон: мы с Камиллой сидели на кухне моей московской квартиры из "прошлого будущего", я суетился, пытаясь предложить ей чего-нибудь вкусненькое, но в холодильнике было шаром покати, и из-за этого я дергался еще больше — а Камилла молча смотрела на мою суету. Когда же я закрыл последний шкафчик, так ничего и не найдя, она улыбнулась и тихонько произнесла:

— Да не дергайся ты, я не жрать сюда пришла. Просто решила узнать, а не забыл ли ты то, что мне обещал? Времени-то уже сколько прошло, лет пять?

Я попытался вспомнить, сколько прошло лет — и проснулся. И тут же вспомнил самый первый сон, где я долго рассказывал Камилле о своих планах. Сон — вспомнил, а что рассказывал — нет. Но ведь наверняка какие-то планы были…

Спать я больше не хотел, поэтому встал, взял бумагу и карандаш, сел за стол. Вспомнил нынешние планы — не те, что во сне были. Простые такие: продукты, топливо, транспорт… А потом вспомнил огромные ватманы, висевшие в нашей спальне…

Меня разбудила Машка — оказывается, я так за столом и уснул. Очень паршиво спать, сидя за столом: все тело болело, а голова была совершенно чугунной. К счастью, "дочь наша" девушкой была самостоятельной и сообразительной, и через пять минут у меня появилась чашка кофе с коньяком и какими-то бутербродами. Петровна варку кофе еще не освоила, а Васька с керосинкой час бы воду кипятила…

— Ну ты что? За Дарью переживаешь? Подполковник хороший, с ним ей тоже хорошо будет, не переживай — да, в пятнадцать лет некоторые девочки уже совсем взрослые.

— Нет, я за нее не переживаю, хотя скучать по ней буду. Привык я к ней…

— Мы все тоже привыкли, а соскучишься — в гости сходишь, тут идти-то пять минут.

— Да не в том дело. Мне девушка приснилась…

— Камилла?

— Да. Но она умерла три года назад. А сегодня приснилась, и во сне спросила, помню ли я то, что ей обещал.

— А ты?

— А я не помню… нет, я не помню, что обещал во сне. А наяву я ей обещал…

— Опять забыл?

— Нет. Принеси сюда ватман… хотя нет, я сам все сделаю. Спасибо, Машка!

— Пожалуйста… а мне покажешь потом?

Три года, целых три года я жевал сопли! Ну ничего, еще время есть, я еще не опоздал…

Через четыре дня, в среду, в здании Правления состоялось первой совещание, первое из целой серии подобных совещаний. На первом присутствовали Чаев, Илья, Вася Никаноров и Оля Миронова. В этот раз у последних пока "большой любви" не сложилось — маловато было именно "совместной работы", но теперь, надеюсь, ситуация изменится:

— Итак, дамы и господа, у нас появилось несколько новых задач. Вот задача первая — и я открыл чертеж моего "прошлоразового" шестисильного дизеля. — Это — новый мотор, калильного типа. И чтобы запустить его в производство, каждому из вас придется очень усердно поработать. Госпоже Митрофановой предстоит найти сотню рукастых девушек и обучить их производству вот этих деталей… Илья, это топливная аппаратура мотора, не кривись, я точно знаю что у девушек при производстве столь прецизионных деталей производительность будет втрое выше. Не потому, что они быстрее работают, а потому что мы, мужчины, своей грубой силой четыре из пяти в брак загоним.

Господину Никанорову придется заняться грабежом на большой дороге, то есть объездить все крупные заводы России и сманить к нам лучших рабочих, специальности я отдельно укажу.

Господин Архангельский же займется подготовкой производства вот такой коробки переключения передач, и чуть позже я объясню, почему нужна именно такая. Ну а Евгений Иванович, посмотрев на мучения трех уже перечисленных тружеников, предложит и купит — или, скорее, изготовит — необходимые станки и оборудование. А теперь перейдем к деталям…

Второе совещание было созвано уже в пятницу — и на нем, кроме Луховицкого, Лихачева, Мешкова и Рейнсдорфа-младшего снова появился Чаев.

— Вы уж извините, Евгений Иванович, — начал я — но вам придется, видимо, привыкать уже к этим совещаниям. Кроме вас никто нужного не сделает…

— Александр Владимирович, а вы всерьез думаете, что я один сделаю в срок хотя бы то, что вы на прошлом наметили?

— Один вы точно не сделаете. Поэтому мы вам немножко, совсем чуть-чуть задание подкорректируем…

— Что сделаем?

— Немного поправим. Вас я попрошу не станки разрабатывать, а заняться руководством разработки станков и оборудования нужного. Я понимаю, что здесь, в Царицыне, развернуться физически негде, а потому в Харькове нынче выкуплен пустующий завод, а рядом вот господин Мешков этим же летом выстроит новый городок, с домами для инженеров и рабочих. Вы, Евгений Иванович, сейчас займитесь именно поиском хороших инженеров, а вы, Дмитрий Петрович, имейте в виду предоставление должного жилья в Харькове минимум для сорока таких инженеров-станкостроителей.

— Сколько? — Чаев был искренне удивлен.

— Ну это пока сорок, Дмитрий Петрович в этом году больше одного нужного инженерам дома не выстроит. Мы, Дмитрий Петрович, проект сегодня же обсудим, посмотрите пока — я протянул архитектору папку с эскизами. — А у всех оставшихся задача будет простой: строительство нового автомобиля. Ну и мотора к нему…

Когда в понедельник Чаев встретил на очередном совещании Рейндорфа-старшего, он лишь вздохнул. Но это был еще не конец…

Последнее "совещание" было назначено на вторник. Евгений Иванович зашел в кабинет, занял привычное уже кресло, оглянулся:

— Кого ждем на этот раз? — в голосе его прозвучало ехидство.

— А на этот раз, дорогой Евгений Иванович, мы больше никого не ждем. Потому что все предыдущие наши встречи касались станков, назовем так, обычных. Таких, какие много где уже есть, разве что точность нам требуется повыше, или размеры побольше, или просто подешевле потому что много их надо. А теперь мы с вами обсудим разработку и изготовление станков принципиально новых, каких еще ни у кого и никогда не было. И вот как раз этими станками займетесь уже лично вы. Просто потому, что я точно знаю: кроме вас их никто сделать не сможет. Смотрите, что я тут придумал…

Деньги на "придумки" были — еще прошлой осенью в Филадельфии было закончено строительство "Подземного города", который оказался единственным местом "активного отдыха в зимнее время" в радиусе миль пятисот. К тому же "проникать в Волшебную страну" посетителям теперь предлагалось с помощью "подземного" ролокостера, время от времени выскакивающего наружу как в мультфильме про альтернативную Красную шапочку. Да и желающих побродить по зимней "Волшебной стране" тоже оказалось немало. А после прогулки на морозе (диком — до минус пяти по Цельсию!) так хорошо в теплом трактире глотнуть чего-нибудь горячего или горячительного…

В отличие от Петербурга времен моего детства Филадельфия на самом была культурной столицей Штатов. В местных театрах в год давалось до полутора сотен премьер — что не удивительно, так как театров в городе было с полсотни и ни один не пустовал. Но теперь самый большой театр находился в "Изумрудном городе", и в нем аншлаг был вообще всегда. Альтемус выкупил права на первый мюзикл, и он "частями" — на разных площадках и с разными актерами шел бесплатно: каждые сорок минут на каждой такой сцене снова и снова игрался один пятнадцатиминутный отрывок. Всего "отрывков" было восемь, и экономные граждане могли весь мюзикл посмотреть за шесть часов — стоя, конечно, потому что "бесплатные" залы сидениями не обеспечивались. А ленивые могли посмотреть его же с "лучшими составами" дважды в день в театре Изумрудного города, но уже за денежку. А еще за такую же (от двух долларов на галерке до пятидесяти в ложе) могли ознакомиться и с выраженным в музыке житием Урфина Джюса.

В новом "Подземном городе" тоже был театральный зал, и там уже делились тайнами подземных жителей. Эх, не будет теперь в Америке диснеевской Белоснежки с многочисленными гномами: я напрягся и "родил" для подземных рудокопов песенку "Хай-хо". То есть музыку от нее, так как слов и не знал никогда. А старая фетровая фабрика в Ярославле тоже поднапряглась — и каждый день "рожала" пару тысяч "гномьих" колпаков, которые я у них забирал по двадцать пять копеек, чему они были страшно рады. Кайла и молотки из папье-маше, прочие "недорогие сувениры", изготовление которых было распихано еще по дюжине мелких отечественных контор, тоже приносили пару тысяч долларов прибыли. У меня еще одна мысль по этому поводу возникла — и химики с "ядохомикатного" завода занялись активным изобретением экзотических пищевых красителей, правда пока безуспешно…

В начале марта, напряженно размышляя о том, чем бы еще "облагодетельствовать" буржуинов — и, вспомнив о "Пиратах Карибского моря", я, по странной ассоциации, вспомнил и о грядущем убийстве Сипягина. Дядька-то он хороший, ну нельзя же позволить, чтобы какой-то укурок сократил ему жизнь. Тем более, что наркоша этот, насколько я помнил из "первого попадания", из эсэров будет, а их я уже решил загеноцидить, так что тут же, не откладывая ни на минуту, я написал министру внутренних дел письмо (мол, из источников, близких к осведомленным…) и нарочным отправил его в Саратовскую жандармерию. Генерал Иванов (который жандарм, а не артиллерист) — мужчина основательный и исполнительный, за ним не пропадет.

Ну а я начал готовиться в массовому зарабатыванию денег. Слишком много времени было потеряно, в России кризис со следующего года закончится — а столько еще не сделано! Точнее, столько еще не куплено, пока цены невелики…

Новый автомобиль был всего лишь "увеличенной копией" Муравья — вдвое увеличенный в ширину и на треть в длину, и колеса вместо десятидюймовых стали тринадцатидюймовыми. Из существенных изменений можно указать наличие металлического пола в кабине и нового тридцатисильного мотора. Воздушного охлаждения, четырехцилиндрового V-образного, рассчитанного на пятьдесят второй бензин. Ну и трехступенчатая коробка передач появилась.

Новая машинка была готова в начале июня по "расчетной" цене в две тысячи долларов плюс таможенные пошлины. С этими пошлинами вообще все было очень странно: во Франции в списке облагаемых товаров автомобилей не было, и французская таможня решила, что автомобиль — это своеобразная карета. Или телега — так что с меня драли пошлины как за "экипаж". Немцы же подошли более творчески и в Германии пошлина бралась как с "механизма, не являющегося инструментом или станком". Вообще-то кроме моих авто под эту позицию попадали только часы и навигационные приборы — и пошлина была очень небольшой.

Проще всех поступили янки: раз автомобиль в списке товаров, с которых пошлина взимается, не указан, то и платить ничего не требуется. А что, логично — что не запрещено, то разрешено. Вообще-то у мена на американский рынок появились очень специфические планы, и, пока есть возможность, нужно тут закрепиться. Правда пока поводов "познакомиться" с Роджерсом не возникло…

Первая партия новых автомобилей (понятно, что под названием "Мустанг") добралась до Филадельфии двенадцатого июня — но я к этому был уже непричастен. Точнее, был по уши занят совсем другой работой…

В конце апреля меня посетил представитель жандармерии, причем не местной — по мою душу приехал ротмистр аж из Петербурга. С "настоятельной просьбой посетить в удобное для меня время" нового министра. Причем лично, а удобное для меня время ограничивалось неделей. То есть можно было сразу выехать, а можно и до завтрашнего утра поездку отложить…

Причина была в общем-то ясна: некий экс-студент все же застрелил Дмитрия Сергеевича. И ротмистр не стал скрывать, что особый интерес ко мне со стороны Вячеслава Константиновича связан с высланным мною письмом с предупреждением о покушении. Которое Иванов сразу, как получил, отправил фельдъегерской связью в столицу — и которое фон Плеве нашел нераспечатанным в канцелярии. Ну того, кто письмо не распечатал, жандармы уже нашли — но у министра возник закономерный вопрос: а я-то откуда знал?

А я и не знал. То есть знал, но давно и прочно забыл. Поэтому в письме указал неправильную фамилию покусителя, и дату поставил неверную. Но обстоятельства покушения были указаны довольно точно — и это вызывало некоторые подозрения…

Ну от подозрения я заранее "освободился": с собой я захватил "полученное из Америки" письмо от "охранника Изумрудного Города", который якобы слышал разговор о покушении в очереди в парк. Отсюда и все "неточности": по легенде этот охранник был "сыном русскоподанного" и языком человеческим владел неважно. Отмазка прокатила — и с Вячеславом Константиновичем мы расстались очень по-дружески, тем более что в разговоре зашла речь и о Янжуле — с которым фон Плеве уже несколько лет не виделся. Потому что, оказывается, смутные подозрения у жандармов вызывало и мое "уж слишком социалистическое" хозяйство — но ссылка на Ивана Ивановича все объяснила. Да и результатами "учительского эксперимента" Вячеслав Константинович заинтересовался. Так что прощались мы тепло, и я даже пообещал сразу сообщать министру обо всем важном, что мне доведется так же случайно узнать…

И уже закрывая за собой дверь в кабинет, я вдруг об этом "важном" вспомнил.

Вячеслав Константинович недоуменно посмотрел на меня — вроде уже поговорили, а я снова вхожу. Но недоумевал он очень недолго:

— Извините, господин министр — я постарался с первых же слов официальным обращением подчеркнуть, что вовсе не новыми воспоминаниями об Янжуле решил вдруг поделиться. — От волнения сказать забыл… Через месяц в Полтавской губернии запланирован бунт, в котором предполагается задействовать до сорока тысяч крестьян. У вас есть стенографист?

Странная штука — память. Следующие минут сорок я как будто с листа читал материалы расследования, которое министерство провело — или проведет — в следующие два года. Имена, пароли, явки… нет, конечно, все же только некоторые имена, места бунтов, привлекаемые силы — но и этого, думаю, полиции хватит. И пока я все это говорил, фон Плеве смотрел на меня с все возрастающим недоумением и одновременно с восторгом. А когда я закончил, поинтересовался:

— Вы ваши книги всегда так пишите? Расшифровку стенограмм вам отдать или сразу издателю выслать?

Да, терпения нынешнему министру не занимать — как и чувства юмора…

— Можно и издателю, только не сразу. Подводы для вывоза зерна большей частью уже наняты, водка безакцизная в шинки завезена, так что труда большого проверить сказанное мной не составит. И пока не спрашивайте, откуда мне все это известно… вот когда все это будет известно и вам, тогда и поговорим поподробнее. Еще раз извините, что отнял у вас столько времени.

В Петербурге — в ожидании проверки предоставленной полиции информации — я провел еще две недели. И за это время встретился и пообщался еще с тремя давно знакомыми лицами. С "дедами", но хоть какой-то интерес мои предложения вызвали лишь у Курапова и Женжуриста. А Рудакова вообще в городе не было… Ну да время терпит.

Потому что строить, допустим, канал "Волга-Дон" было уже поздновато: голодающие крестьяне заканчивались. А для Семенова фронт работ еще не готов был. Но мы и договорились, что старики "где-нибудь в мае-июне" постараются выбраться ко мне в гости. А пока "фронт" готовили Юрьев и Владимир Андреевич Рейнсдорф. А с ними и еще несколько человек… несколько тысяч человек.

"Артиллерийский завод" исправно выдавал по пять "пушек-гаубиц" в сутки — маленьких, легких и очень недорогих. Которые могли стрелять пятикилограммовым снарядом на целых восемь километров. А чтобы эту возможность реализовать, был выстроен еще один заводик, который к каждой сделанной пушке делал по сто двадцать снарядов. Маленький заводик, на нем и рабочих-то было всего три десятка человек, и вообще он числился как "механический цех ядохимикатного завода". Поэтому шестьсот снарядов в день и делалось — но это лишь пока.

А Владимир Рейнсдорф вместе с несколькими своими инженерами придумал какую-то совсем уже "вундервафлю", и, похоже, Евгения Ивановича тоже "заразил" своим изобретением: Чаев занялся постройкой какого-то монструозного станка. Довольно недешевого, но на мой вопрос, насколько будет оправданный такая трата денег, мне и Рейнсдорф, и Чаев дружно ответили, что станок сам по себе будет гигантским шагом в технологиях металлообработки, и не к лицу мне из меркантильных соображений стараться остановить прогресс. Ну я и не останавливал…

Да и не до "критики снизу" мне было: я готовился к прибытию "новых" специалистов. Через две недели Вячеслав Константинович снова попросил меня зайти в министерство, причем теперь — действительно в любое удобное для меня время. Разве что не глубокой ночью: сам он покидал службу часов в девять-десять вечера, меня же попросил предупредить лишь в том случае, если мне "будет удобно" заявиться еще позже. И не сомневаюсь, что ждал бы меня и в полночь — работал он героически, иначе и не сказать. Но все же мы встретились во вполне дневное время, и на последовавший вопрос министру был дан "честный" ответ:

— Я же на прокорм рабочих зерно большей частью покупаю, в том числе и в тех краях. А у меня работает бывший армейский ревизор из финансового управления, Сергей Игнатьевич Водянинов — и он всякие махинации носом чует. Когда сразу после уборки хлебов сотни мужиков отправляются гужевым ходом из-под Полтавы в Житомир — это странно: чугункой и быстрее грузы возить, и дешевле. Ну а найти и поспрашать тех мужиков за кружкой самогона — для Водяниновских закупщиков дело вообще плевое…

— Ну что же… Не ожидал, право слово не ожидал, что у вас так все серьезно поставлено. И огромное вас спасибо, я теперь у вас в должниках…

— Вячеслав Константинович, чтобы не оставлять вас должником, я попрошу у вас мелкой услуги. Тут есть пара толковых специалистов, которые — по юношеской глупости — увлекались вредными идеями. Увлечение у них давно прошло, а в Россию ехать они боятся — так нельзя ли, в порядке, так сказать, исключения, объявить для них — и только для них — ма-аленькую амнистию. Под мою полную гарантию, что они никогда больше вредным увлекаться не будут. Разве что иногда по маленькой, но и то не допьяна…

— Я так и знал…

— Нет, я заранее просить вас об этом и не собирался, это у меня только сейчас вдруг подумалось. А какие они специалисты и сколько пользы от них России будет — это вы сейчас сами и поймете. Я вам лишь имена скажу…

Глава 10

Когда мастерская по ремонту судовых котлов в Варне, на которой начинал свою трудовую биографию инженер Теохаров, из-за кризиса закрылась, Методий — безуспешно попытавшись найти хоть какую-нибудь работу на родине — собрался эмигрировать. Не навсегда, а только чтобы пережить тяжелые времена. Вариантов, с помощью приятелей, удалось найти сразу два: в Линце помощником мастера цеха и в железнодорожной мастерской в Орлеане. Правда и там, и там оклады были совсем не инженерными, но на жизнь — если жить достаточно скромно — должно было хватить. Выбора-то особо не было, Злата носила под сердцем первенца — так что единственное, что держало семью Теохаровых в Софии (куда они переехали в дом к тестю), было отсутствие письменного подтверждения о приеме на должность.

Однако вместо письма из Франции или Австрии в дом пришло письмо вовсе из России. Очень странное — в нем какой-то промышленник предлагал весьма еще молодому инженеру должность главного инженера какого-то только что выстроенного завода, а предлагаемый оклад жалования мог бы навести на мысль об описке — не будь сумма написана еще и прописью. К письму было еще и приложение: оплаченный билет в русский город Царицын (и обратно) — промышленник прямо предлагал в своем письме ему не особо верить на слово, а приехать и все увидеть своими глазами…

Методий увидел — и теперь вот уже почти два года он занимался выпуском очень хитрых машин. Завод, правда, был не очень большой — но достаточный для того, чтобы свое прежнее место работы он стал называть именно "мастерской" — несмотря на скорее всего все еще висящую над воротами табличку с надписью "Ремонтен Завод". И Мефодий — так его теперь звали "на русский манер" — счел бы свой завод уже большим, если бы у господина Волкова он не повидал то, что последний называл именно "большим заводом".

Но Мефодия малость завода не расстраивала: как тут говорят, мал золотник да дорог. Выпускаемые машины почти все отправлялись в далекую Америку, и — это инженер Теохаров знал точно — во всей Америке никто не смог построить что-то подобное. А это наполняло инженера гордостью, поскольку машину он сам и сконструировал. Ну, почти сам, господин Волков довольно подробно рассказал, как ее конструировать… но Мефодий твердо знал: от общего описания до "живой" машины путь весьма долог и сложен, и этот путь он прошел сам.

Целиком — с первых набросков на бумаге и до придумывания приспособлений для изготовления разных деталей. Ну а то, что наладила горничная господина Волкова, можно было и иначе сделать. Чуть дороже возможно, но это Мефодий сделать сумел бы. Впрочем, все это было уже неважно: завод работал и каждый божий день строил по пять машин, а иногда — правда, пока еще не часто — получалось построить даже шесть. И сейчас, когда он послал господину Волкову письмо с предложением заказать еще один станок, с помощью которого можно будет увеличить производство до семи машин в день, он чувствовал себя творцом.

Правда, ответное письмо было более чем кратким: "Очень вовремя, господин Теохаров, я вас жду завтра в конторе в час пополудни", но вне всяких сомнений доказывало, что господин Волков мастерство инженера Теохарова оценил высоко. Только вот насколько высоко, Мефодий, отправляясь из Саратова в Царицын, и предположить не мог…


"Мустанги" в Америке очень успешно пошли по три тысячи долларов — из которых две были чистой прибылью. У меня была идея сначала объявить цену "неподъемную", а затем объявить "распродажу" — но не получилось: народ на новые машины и по трояку в очередь выстроился. Вот только в штуках их уходило всего по паре тысяч в месяц — тоже прилично, но хотелось, конечно, большего. А большего не выходило — и все по той простой причине, что больше выпускать их не получалось. Лихачев и так делал все, что мог — как и Степан Андреевич на моторном заводе в Ярославле — но оба они прыгнуть выше головы были не в состоянии.

Завод в Царицыне по-прежнему выдавал на-гора "Муравьев" и "Осликов" — но и тут роста выпуска пока не случилось: некому было выпускать больше. Народу, конечно, на заводе прибавилось — но прибавилось и работы: кроме всего вышеперечисленного завод делал во все возрастающих количествах "ГАЗ-69".

Не "Чайки" — их выпуск тоже сильно отставал от спроса, но удовлетворять этот растущий спрос не было никакой возможности. Потому что весь рост производства сосредоточился на простых "козликах", без "кожаного салона", без полированной панели приборов — простых армейских машинах, зато с "настоящими" моторами. Ведь именно их мне не хватало больше всего — ну не на руках же таскать пушки? Но несмотря на втрое более легкий мотор получился "козлик" у меня гораздо тяжелее "Чайки" — потому что кузов для него делался из пятимиллиметровой никелевой броневой стали, выдерживающей выстрел из винтовки в упор.

Эти машинки (вместе с "прицепами") поехали на Дальний Восток мелкими партиями ещё с прошлой осени, а в марте тысяча девятьсот третьего — как только в Ростове прошел ледоход — и поплыли, причем партиями более крупными. Для хранения этого богатства в Дальнем были выкуплены несколько участков, на которых согласившийся, наконец, с моим предложением Семенов поставил многочисленные (землебитные, на скорую руку выстроенные) "артиллерийские парки". Мои личные — ну не запрещает русский закон пушки в личной собственности иметь! И Алексеев не возражал: все же я его довольно неплохо понимал в "прошлом прошлом", и письмо, которое Юрьев вручил Евгению Ивановичу, последнего полностью успокоило.

А вот новенькие семидюймовые пушки (которые и были сделаны на новых чаевских "монструозных" станках Рейнсдорф умудрился продать Армии (причем — конкретно Алексееву в Порт-Артур). Он придумал, как в литой ствол запихивать сварной (!) лейнер, причем запихивать его через казенник, и пушка получилась дешевая — по семьдесят пять тысяч за штуку (то есть немногим дороже стоимости металла). А лейнер стоил вообще тысячу — и хотя его хватало от силы выстрелов на двадцать, его прямо в бою можно было заменить за пятнадцать минут. Владимир Андреевич даже успел продемонстрировать пушку Артуправлению и заручиться их поддержкой. Ну а Евгений Иванович Алексеев, которому на оборону не хватало ни денег, ни собственно артиллерии, две дюжины таких пушек и заказал… правда в кредит. Надеялся вскоре расплатиться: все же денег он пока получил треть из "выделенных" царем и все еще ждал, что и остальные денежки поступят…

Я-то знал, что Витте эти деньги давно украл — но армии пушки можно и подарить. Не разорюсь: когда Россия победит японцев, денежки вернутся ко мне сторицей.

Ну и главным даром от меня русской армии в Квантунской области стали две "стандартных" электростанции по шестьсот пятьдесят киловатт и две башни с прожекторами — такие же, какие стоят на стадионах постсоветской России. Башни были стальные, разборные, а прожектора — с дуговыми лампами по три киловатта. И сорок прожекторов, стоящих на башне где-нибудь на Тигрином полуострове, вполне прилично освещали ночью море чуть ли не до самого горизонта: с "фонариком" в сто двадцать киловатт можно было ночью за километр книжку читать — причем спрятавшись под одеялом. А заодно на Машкином стеклозаводе освоили выпуск боросиликатного стекла, из которого были изготовлены охлаждаемые водой линзы прожекторов.

Последним же "подарком" — в тысяча девятьсот третьем году последним — стали две "бронелетучки". У янки были закуплены шесть трехосных вагонных тележек (они такие использовали на металлургических заводах на ковшах для перевозки расплавленного чугуна), и на них были собраны — из полудюймовой (и опять американской) брони в три слоя двадцатиметровой длины корпуса с тремя "ступеньками", спереди и сзади. А на каждой ступеньке были поставлены вращающиеся башни — с теми же двухсполовинойдюймовыми пушками. В движения эти "летучки" приводились парой "ярославских" дизелей и вид у них получился "очень грозный".

Поначалу экипажи были моими, но Алексеев — по моей просьбе — составил уже армейские, из моряков, и была надежда, что к зиме своих людей у меня получится вернуть к мирной работе. Например, занять их на строительстве десантных корабликов…

Мне от всей этой войны был нужен только один "приз" — Итуруп. Точнее, не весь Итуруп, а тот маленький кусочек острова, на котором водится рений. Двадцать тонн рения любую войну окупят — и поэтому Ярвинен с Дальбергом во Владивостоке на новом судостроительном начали массово строить траулеры — хорошие, настоящие траулеры, чтобы рыбу ловить. Правда, на них предусматривалась установка (при необходимости) "автоматической пушки Дальберга", но, надеюсь, все же рыбой они будут большую часть времени заниматься. Чего там японцев-то на Курилах — полторы тысячи? А кроме Курил мне ничего от японцев не требуется — просто чтобы эти Курилы забрать, Россия будет обязана победить.

И победит — к чему я усиленно готовился.

Осенью тысяча девятьсот третьего в Царицын наконец приехали два "деда": Курапов и Женжурист. Николай Ильич с большим интересом ознакомился с моими волжскими причалами — после чего честно сказал, что "для моря такие сооружения непригодны в принципе" — и занялся составлением своих предложений по данному вопросу, хотя сама идея бетонных дебаркадеров ему в целом понравилась. А Николай Петрович вновь приступил к планированию строительства Волго-Донского канала — и, к моему удивлению, проект этот принципиально отличался от прошлого. Точнее, рассмотрев "мои" предложения по проекту, Женжурист их раскритиковал и объяснил (причем весьма аргументировано), почему "так делать нельзя":

— Ну вы сами смотрите, молодой человек, пусть вот этот шлюз суда вниз пропускает. Что при этом происходит?

— Вода выливается из шлюза и все суда в нем опускаются на уровень нижнего бьефа. И больше ничего…

— И вы себя называете инженером? Ведь вода не просто в реку спускается, а в нижний канал. Который этого шлюза втрое всего длиннее и вдвое шире. То есть внизу уровень воды поднимется на полтора аршина и если в это же время следующий шлюз пропускает суда вверх, и у него ворота уже открыты, то там суда просто кинет обратно в шлюз… даже и без судов — волна просто выбьет нижние ворота.

— Значит мы не будем открывать ворота на нижнем шлюзе в это время…

— И вот на этом участке в день будут пропускаться суда шесть раз — а можно пускать до тридцати раз! Надо делать вовсе не так, смотрите, я покажу…

Ну, допустим, в день и восемь караванов мы пропускали… однако полезно специалисту взглянуть на собственный проект непредвзято. Вот только как это осуществить без дьявольской установки Федорова?

Весной пришлось близко познакомиться и с железнодорожниками: на Дальний Восток ежесуточно ходили всего три поезда (один пассажирский и два товарных), поэтому я был просто вынужден стать "лучшим другом" всего руководства дороги — иначе ни за что не удалось бы к каждому поезду цеплять по четыре исключительно "моих" вагона. Один вагон товарный, с пушками — их в разобранном виде в вагон влезало целых двадцать штук (еще и место оставалось для снарядов). Второй — тоже товарный, с различным оборудованием для строящихся там заводов. И два — пассажирских, в которых перемещались всякие артиллеристы, судостроители, крестьяне и рыбаки с рабочими. Небыстро перемещались: товарный поезд шел до Дальнего вообще целый месяц, но хоть как-то полсотни специалистов ежедневно до цели добирались. Жалко только, что к такому специалисту "довеском" шли еще двое: в основном народ оказывался семейным…

Однако пушки — это не главное, они отправлялись одним вагоном в сутки. Главное — это все же оборудование. Дальний Восток — это же просто кладезь всякого полезного, в том числе и для грядущих большевиков: рыба для поесть, уголь для отопиться. Железо, вольфрам… вообще вся таблица моего знакомого Дмитрия Ивановича — и хорошо бы, чтобы богатство это было подготовлено для обеспечения народного счастья. Но у большей часть этого грядущего богатства был один недостаток: далековато все оно лежало. Ну, кроме разве что рыбы…

Генрих Осипович Графтио моим предложением был более чем удивлен. Впрочем, я и сам бы удивился такому предложения, но, в размышлениях о том, чего бы еще полезного большевикам "в наследство" оставить, вспомнил еще про одну "мелочь", которой собирался заняться уже пару раз, да все недосуг было:

— Вы всерьез предлагаете мне заняться строительством этих станций?

— Я понимаю, после постройки мощнейшей гидростанции на семьсот киловатт станция на двести выглядит уже несолидно…

— Нет, не в этом дело… я просто понять не могу, зачем, собственно…

— Собственно выработка электричества тут будет небольшим, но полезным бонусом… как это по-русски?.. подарком. Поначалу — просто приятной мелочью: первая электростанция даст достаточно энергии для, скажем, небольшой фабрики.

— Небольшой?

— Да, небольшой: двести киловатт на большую мне не хватит. Следующая станция, вот тут, у Епифани, даст уже киловатт триста — и можно будет весь город осветить. А станция у Муравлянки даст еще столько же — и в Епифани можно уже подумать о постройке приличной фабрики. А если учесть еще и станцию у Монастырщино, то получится уже больше мегаватта электричества — но для меня важнее будет то, что Дон на этих сорока верстах будет глубиной в два метра и по нему можно будет пускать небольшие суда.

— По реке шириной в пять саженей?

— Десять. До десяти саженей можно русло и расширить — но даже если и пять, то не страшно: для этого у меня будут специальные суда делаться. Вот смотрите: баржа двенадцать метров длиной, три шириной, осадка — метр. Одна такая лоханка заменит четыре вагона. Именно поэтому плотины все должны быть с шлюзами. Небольшими, но чтобы барж таких влезало по четыре штуки.

— И зачем…

— До Калача Дон падает на шестьдесят метров. Тридцать станций, от двухсот киловатт до четырех мегаватт. С притоками — сорок две станции, семьдесят пять мегаватт электричества, хотя и не все время, в основном лишь летом. И за это любое судно сможет проплыть от Ростова до Воронежа, почти любое — до Ельца, довольно много — и до Лебедяни.

— У вас большие планы…

— Нормальные планы, но чтобы их осуществить, нужно сначала научиться делать такие низконапорные станции. И выяснить, что из этого вообще может получиться — поэтому предлагается поставить пока пять станций, от Люторичей до Монастырщино. В следующем году надеюсь увидеть все пять работающими…

Да, подготовить будущим большевикам приличную экономическую базу — дело непростое и долгое, все же очень многого им не хватало. Энергетика, еда, топливо, транспорт — это все понятно — но досталась им еще одна проблема: неподъемные долги иностранцам. А долги эти, если я правильно помнил, остались главным образом от войн — и именно японская война дала "старт" резкому нарастанию внешних заимствований. В принципе, была возможность долгов избежать, для этого нужно в первую очередь войну с японцами закончить быстро и дешево… не очень дешево получится конечно, но уж родному-то государству можно и кредит предоставить.

Солдатикам-то на войне что нужно? Одеться, обуться, поесть опять же. Ну и еще немножко пострелять чтобы было чем. И — из чего. С последним проблем не будет, только пушек Алексееву было переправлено почти две с половиной тысячи. Поначалу этот "вынужденно сухопутный" адмирал к довольно странному "домашнему арсеналу" сугубо гражданского лица относился весьма настороженно, но после того, как Юрьев настоял на подготовке артрасчетов для каждой роты Порт-Артурского гарнизона (причем Армия должна было лишь кормить солдатиков), затеей и он проникся. В самом деле: платить за пушки не требуется (пока не требуется), в случае чего против японцев будет готова весьма мощная — хотя и "неуставная" — дополнительная сила…

Поэтому и к поставке в Порт-Артур новых карабинов он отнесся резко положительно — хотя карабины были "еще более" неуставными. Вот только они были уже двенадцатизарядными, и патронов к ним было просто завались. Точнее, скоро будет…

С прошлого раза я очень хорошо запомнил "основную проблему" самозарядных винтовок под "норвежский маузер": для них требовались исключительно "ослабленные" патроны с двухграммовой навеской пороха. То есть в гильзу пороха пихали только на половину объема, и по мне это было лишь бездарной тратой ценной латуни. Поэтому — и, конечно же, вспомнив про "командирский патрон с промежуточной башенкой" — я, а точнее, мои инженеры, занятые разработкой оружия, такой патрон и сделали. Все же наверное "не совсем промежуточный": с гильзой в сорок миллиметров (как раз между двадцатью пятью пистолетными миллиметрами и пятьюдесятью пятью винтовочными). С безрантовой гильзой, а пуля была просто от того же "норвежского маузера" шесть с половиной миллиметров. Евгений Иванович Чаев сделал под выпуск такого патрона роторно-конвейерный станок, который делал по сто тысяч патронов в сутки, и первый такой "патронный автомат" заработал во Владивостоке. А второй уже монтировался в Дальнем — и мне пришлось туда съездить лично, чтобы с Алексеевым отдельно договориться об охране строящегося завода. Заодно и прочие дела поделал…

Сам же карабин (не автоматический совсем) делался в Царицыне, в отдельном цехе артиллерийского завода Рейнсдорфа и был прост как грабли. Правда, для достижения такой "простоты" Чаевским инженерам-станкостроителям пришлось изрядно поднапрячь извилины, но машинка получилась очень дешевой и технологичной: единственной фрезерованной деталью был запирающий замок затвора, а собиралось ружье с помощью сварки. И сорок работников цеха легко делали по сотне карабинов в день…

"Кредитовать" армию мне было на что: химики сумели изобрести относительно безвредные пищевые красители трех основных цветов, и в далекой Заокеании в моих (и Альтемуса) развлекательных парках появились экзотические напитки. Понятно, что в Изумрудном городе газировку подавали ярко-зеленую, но ведь там были еще и всякие мигуны с жевунами, Виллина и Стелла — так что в "стандартный набор" входили и газировки голубая, фиолетовая, желтая, розовая и ярко-оранжевая (для "Подземной страны"). Всего по десять центов за бутылку — но редкий посетитель центров развлечений покидал их, не купив все шесть. Центров — потому что их стало уже три: кроме филадельфийского еще один "Изумрудный город" был выстроен в Лос-Анжелесе, а в Новом Орлеане заработал парк под названием "Пираты Карибского моря" — хотя и там было отведено место для приключений Элли и Тотошки.

Однако главным источником американских денежек стала "сеть быстрого питания" — причем удалось запатентовать не только гамбургер, но и саму идею подобного "ресторана". А мысль о том, что можно быстро, вкусно и очень дешево пообедать, американским горожанам пришлась весьма по душе. В Филадельфии было открыто штук десять забегаловок, столько же в Питтсбурге и Денвере, штук по пять — в Лос Анжелесе и Сан-Франциско… Но городов в Америке очень много — и пришлось "придумать" франчайзинг.

На самом деле таких "сетей быстрого питания" было создано сразу три. В забегаловках "Виллина" можно было купить пончик за два цента и большой стакан желтой газировки за три — из сатуратора. В "ресторанах" под названием "Урфин" (который "питался со своего огорода") за семь центов продавался здоровенный сэндвич с котлетой и кучей зелени по выбору и зеленая газировка тоже по три цента. Ну а в сети "Пиратское логово" (Pirate Ugly) покупатель мог за пятачок ухватить гамбургер. А еще во всех трех подавалась кружка кофе с молоком за два цента, стакан чая за цент, молочный коктейль за три цента. И везде подавали горсть жареной картофельной соломки "френч фрайз", жареную панированную сосиску — за деньги и вдоволь кетчупа и горчицы бесплатно. Все просто…

Вот только чтобы такой "ресторан" заработал, нужна была или пончиковая машина, или хлебопечка для булок. Большая фритюрница, прочая довольно специализированная утварь. Ну и миксеры с сатураторами — и все это делалось на новеньком заводе в Камышине. А в Саратове выпускались холодильники — продукты должны быть свежими и народ должен быть в этом убежден. Ну а чтобы все это работало в любом захолустье пришлось делать и электрические станции мощностью аж в два киловатта, для чего на моторном производстве пришлось изготавливать керосиновые моторы внутреннего сгорания. Комплект оборудования для одного такого ресторанчика обходился мне почти в пятьсот рублей (а страховался в Америке на тысячу долларов), но любой (почти любой) американец имел возможность (при наличии двухсот пятидесяти долларов на залог и помещения под забегаловку) получить все оборудование в долгосрочную аренду — платя при этом от пяти долларов в сутки, в зависимости от типа и размера заведения. Ну и получая (за отдельные деньги) баллоны с углекислым газом и сиропы для газировки…

Договор франчайзинга включал кучу прочих пунктов, в том числе и по качеству продуктов, и по ассортименту, и по запрету использования "несертифицированных поставщиков" — но очевидная рентабельность подобных ресторанчиков привела к тому, что к концу тысяча девятьсот третьего года в США число их стало подбираться к двум сотням, а очередь их желающих приобщиться к бизнесу превысила уже пять сотен человек. Пока война не началась, выручка шла на увеличение мощности Камышинского и Саратовского заводов…

Для меня особенно был важен саратовский завод, на котором производились холодильники с оригинальным названием "Саратов". Абсорбционные, понятно, на аммиаке. Мефодий Теохаров снова занялся "любимой работой", и занялся ей очень неплохо — по крайней мере на "франчайзи" холодильников вполне хватало. Мне — хватало, а Мефодию, похоже, не очень, и он прислал письмо с предложением купить какой-то станок, чтобы увеличить выпуск холодильников аж на четверть.

То есть вместо пяти холодильников в день выпускать целых семь. Тоже неплохо, тем более и станок он просил всего-то тысячи за четыре, но у меня появилось острое желание выпускать (и продавать) их уже не по семь, а по сотне-другой в день, а для этого требовалось их сначала произвести. Мефодий, после небольшого шока, вызванного планируемыми объемами выпуска, подготовил расчеты затрат на строительство по сути нового завода, и теперь они — вместе со многими другими такими же, постепенно переносились мною на новый "ватман", делая наглядной общую картину предстоящих расходов.

Углубившись в планы финансирования очередных требующих расширения или постройки заново заводов и фабрик, я лишь махнул входящему Станиславу Густавовичу рукой: "садись, мол". Струмилло-Петрашкевич плюхнулся в кресло, в очередной раз с шипением выдернул из-под себя подушку-пердушку и голосом, полной "вселенской скорби", произнес:

— Господи! Когда же ты вразумишь этого несчастного?

— Бога нет — не отрываясь от расчетов, заметил я, — и ты меня сам в этом каждый день убеждаешь.

— Да я тебе ни разу ничего такого и не говорил!

— Но ты же существуешь, а значит не существует бога — я, наконец, оторвался от бумажек. — Если бы бог был, то он удавил бы тебя в младенчестве. С чем пришел?

— В светлую душу каждый плюнуть норовит! А вообще-то я закончил расчет, который ты просил. Вот погляди — и он протянул мне толстую тетрадь.

— Это всё?

— Пока — всё. Но, думаю, более подробно считать и нуждочки нет. Потому что чтобы устроить то, что ты придумал, нужно немножко денег. Точнее, немножко больше, чем у тебя сейчас есть. На первые пять лет потребуется примерно пять миллиардов американских долларов, так что когда заработаешь — приходи, я займусь более точными расчетами.

— Тогда поставим вопрос иначе: а что можно сделать с теми средствами, что уже есть?

— Если бы ты не тратил миллионы на никому не нужные пушки и ружья, то…

— Нужные, эти затраты не считай.

— Хозяин — барин… хотя на барина как раз ты совсем не похож. Ты похож на идиота, вот что я тебе скажу. Вот смотри… ты сейчас на саратовский завод собираешься потратить ни много ни мало, как полтора миллиона рублей, так?

— Допустим…

— И после этого завод будет давать миллионов шесть прибыли в год. А если потратить эти же деньги на постройку нового автомобильного завода… ладно, три миллиона потратить, то автомобильный обеспечит уже за семьдесят пять миллионов в год.

— Сомневаюсь, к тому же…

— В чем ты сомневаешься? Действующий завод дает столько? Дает. Если выпуск удвоить, то прибыли возрастут?

— Нет.

— Почему? — Станислав всем своим видом изобразил крайнее изумление.

— Потому что "Мустанг" — это машина из дерьма и палок. И сколько она стоит на самом деле, ты прекрасно знаешь. А продавать ее столь прибыльно получается лишь потому, что пока — пока! — их на рынке не хватает. Но сколько именно не хватает? Запись на машину сейчас на три месяца вперед — значит, если на рынок выпустить еще шесть тысяч, то очереди на машины не будет. Один раз выпустить — и всё! Машина перестанет быть "труднодостижимой мечтой", и желающие ее купить предпочтут подождать, пока машина подешевеет. Понимая, что если машины стоят в магазинах мертвым грузом, то мы будем вынуждены эту цену снизить…

— А если на новом заводе выпускать "Чайки"?

— В Америке их продается всего по штуке в день. Можно снизить цену с шести с половиной тысяч до пяти с половиной, и продавать десять-двенадцать тысяч в год — но выгодно ли это? Сколько будет стоить новый завод по их выпуску? Я уже не говорю о прекращении продаж "Мустагнов".

— Я все равно не понимаю. Ты тратишь большие деньги… ладно деньги, ты тратишь свой талант на всякую ерунду вместо того, чтобы выделывать действительно нужные — и очень выгодные — вещи! А делаешь пердушки эти!

— Станислав, не горячись. Ты вот подумай: допустим, я поставлю на зарубежный рынок не "Чайки", а "ГАЗ-69". Их купят, по десять тысяч рублей купят, может быть тысяч тридцать за год. Но через год германцы, у которых промышленность в разы мощнее нашей, а инженеров в десятки раз больше, сделает такой же автомобиль — и больше у нас никто ничего покупать не будет.

— Ну почему?

— Потому что "ГАЗ" — это прежде всего военный автомобиль. И немцы предпочтут для своей армии делать свои автомобили. А если вдруг начнется война, то у них этих автомобилей будет куда как больше, чем у нас. И не только автомобилей — всего высокотехнологичного будет больше. То есть в случае войны русских будут убивать куда как более эффективно — поэтому до тех пор, пока наш, русский промышленный потенциал не сравнится с зарубежным, ничего более высокотехнологичного, чем пердушки, я им продавать не буду. Ничего, что способно сделать их армию сильнее — а пятипудовый холодильник их армию сильнее не сделает.

— Я понял… Пойду пересчитывать свой план.

Станислав был первым в списке на "амнистию", которую мне подписал Вячеслав Константинович. Вторым в нем был Лодыгин, но Александр Николаевич, хотя и пару раз приезжал в Россию, совсем сюда переселяться пока не собирался. Надеюсь, лишь пока — пока продукция его французского электролампового завода приносит прибыль. Но это, похоже, скоро закончится…

В воздухе аргона примерно один процент. А в том газе, который выходит из аммиачного реактора после дюжины прогонов — уже процентов двадцать. Проблема же с турбодетандером заключалась, как я понял, в том, что современные инженеры турбину неправильную использовали: они считали, что для газа и турбина газовая нужна, но оказалось, что лучше использовать турбины по примеру водяных. В прошлый раз на то, чтобы это понять, потребовалось несколько лет и счастливый случай — но теперь-то мне это было известно. Так что заполнять лампочки аргоном стало несложно. Правда пришлось в Воронеже выстроить рядом с металлургическим еще один завод, по производству газовых баллонов — но это недорого. А вот что обошлось дорого — так это устроить Машку учиться. Восемнадцать лет — пора уже. А куда деть три миллиона рублей — профессора Московского Технического училища пусть сами разбираются…

Глава 11

Домой Маша возвращалась с огромным воодушевлением. Во-первых, студенты из организованного ей "технического кружка" разработали просто замечательную стеклопрокатную линию, и по всему выходило, что ее получится выстроить за лето. А во-вторых — она просто соскучилась. В самом деле, первый раз она целых девять месяцев жила практически одна! Поначалу-то оно интересно, но потом все время начинаешь думать о брате, о сестренках… и о Саше.

Когда пять с лишним лет назад этот еще нескладный юноша предложил им перебираться в Царицын, Маша согласилась исключительно потому, что предложение давало хоть какую-то надежду на относительно сытую жизнь. А о такой жизни, какая началась в доме Саши, она и мечтать не могла. Будучи девочкой умной, и вынужденно весьма самостоятельной, она очень быстро сообразила, что более чем плотная опека со стороны "хозяина", как тогда она про себя называла Сашу, проистекает исключительно из любви ко всей ее семье. Причины этой любви она не понимала и тогда, да и теперь понять не могла, но решила, что Саша таким образом показывает свои чувства душе той давно умершей девушки. Не очень логичное объяснение — но другого-то нет…

Вернувшись домой, уже в новый город Сталинград, Маша заметила, что "приемный отец" как-то очень сильно изменился. Нет, не внешне… хотя и внешне тоже. Возможно незаметные при ежедневном общении перемены оказались просто в глаза бросающимися после девятимесячной разлуки. И перемены эти Маше не понравились.

Прежде всего, в "отце" проявилась какая-то суетливость, он занимался дюжиной дел сразу, перескакивая с одного на другое и заставлял то же самое делать и окружающих. А временами внезапно застывал, думая о чем-то одному ему ведомом и в такие моменты ничего вокруг не видел и не слышал. Вдобавок и речь у него изменилась, стали в ней проскакивать какие-то немножко двусмысленные шуточки. В принципе, ничего особо неприличного — но ведь раньше такого за ним не водилось.

А когда он просто ни с того ни с сего наорал на Ваську, Маша поняла, что с Сашей происходит что-то серьезное. Только непонятно что…

Недаром говорят, что чужая душа — потемки. Не влезть в нее, и на себя не примерить. Но ведь всегда… то есть все последние годы он с Машей общался как с родной сестрой (а не дочерью, хотя и называл все время "дочь наша"), причем не с сильно младшей, а практически как с ровней, или с погодком. А так как происходящее нравилось девушке все меньше и меньше, то она решила с Сашей поговорить. Как младшая (а временами и старшая) сестра.

Больше всего Машу смущало то, что она не очень-то себе представляла, о чем говорить. Но сегодня вечером, рассказывая, как это издавна было принято за ужином о дневных достижениях и проблемах, Маша вдруг каким-то сугубо женским чутьем поняла и причины удивительной любви Саши к Векшиным, и что ему на самом деле сейчас необходимо.

— А теперь послушай, что тебе скажет твоя умная дочь, которая всегда точно знает что нужно делать…


План Станислава я все же посмотрел. Хороший такой план: по нему, чтобы Россию поставить хотя бы вровень с Германией, нужно где-то найти пять миллиардов долларов, затем к ним добавить двадцать пять миллиардов рублей — и всего через двадцать лет Россия достигнет промышленного уровня Германии. Нынешней, понятное дело. Другое непонятно…

Вот взять, к примеру, большевиков. В двадцать седьмом году, когда они свои пятилетки начинали, у них как раз, судя по тому, что было написано в интернете, была "послевоенная разруха" и промышленное развитие как бы не хуже теперешнего. По крайней мере паровозов в стране делалось даже меньше чем теперь, да и прочая промышленность была развалена. А в тридцать восьмом, всего через десять лет, по основным параметрам советская промышленность германскую обошла. Правда, Германию после первой мировой ободрали как липку, но, если я верно помню, Гитлер доободранский уровень превзошел в несколько раз. И мне кажется, что не было у большевиков требуемых Станиславу миллиардов. Впрочем, посмотрим, что он в новом плане напишет…

В "высокую политику" я теперь не лез принципиально: ну ведь неприлично с человеком (например, с Вячеславом Константиновичем) дружить, а потом раз — и спокойно смотреть, как большевики его в лучшем случае высылают из страны: думаю, что если этим большевикам преподнести готовую производственную базу, то можно будет и без суровых репрессий обойтись… А политика нынешняя полностью основана на личных связях. В "моем старом добром будущем" говорили, что "на бизнесе", но это неверно: бизнес сам по себе ни к чему не обязывал, а вот приятельские отношения именно обязывали, и к очень многому. Продать бизнес-партнера туркам в рабство ради увеличения прибыли на пару процентов — это для нынешнего менталитета вполне нормально. А вот отказать приятелю в мелкой услуге (продаже, например, его партнера в рабство туркам) — это обществом осуждаемо.

Поэтому приятелей у меня было немного, в основном среди своих же инженеров и рабочих. А бизнес-партнеры появились…

И одним из первых стал Форд. Генри, не Вильям. Правда у Генри тоже оказался брат с именем Вильям, но к "моему" семья Генри отношения не имела. А Генри — поскольку в "этом попадании" я американский авторынок под себя не загребал — основал свою собственную автокомпанию, и приступил к выпуску оригинальных "самодвижущихся механизмов". Вот только "Мустанг" уже задал кое-какие "стандарты", и владелец "Форд Моторс" обратился в мою американскую контору с намерением приобрести лицензию на дворник. Ну и пришлось мне пересечь океан…

Лицензии Форду не досталась. Он просто подписал контракт, по которому моя компания обязывалась продавать ему столько этих самых дворников, сколько он закажет (предварительно, за два месяца до даты поставки). Еще моя компания стала поставлять ему колеса с шинами, коробки передач, карданные и распределительные валы, фары, фонари указателей поворота и стоп-сигналы, стекла (на Генри очень большое впечатление произвело разбивающееся на кучу безопасных осколков закаленное стекло), радиаторы, масляные фильтры, масляный и бензонасосы… А еще — рулевые колеса, все детали подвески, генератор, электрические гудки, электрические переключатели, провода. И в завершение списка поставок Форд подписал контракт на мотор.

Точнее, на три мотора: одноцилиндровик в восемь сил, двухцилиндровый мотор в пятнадцать и четырехцилиндровый на тридцать сил. Судя по объемам закупок, Форд собрался "захватить мир": маленьких моторов он заказал на первые два месяца двести пятьдесят штук, средних — сто и двадцать четыре тридцатисильных. Так что подписывая контракты, я сам над собой смеялся и прикидывал, окупят ли поставки стоимость этого путешествия, но затем подумал — и подарил Генри "Урфина Джюса".

— Спасибо, мистер Волков, надеюсь, что моему сыну книга понравится… — Форд старался выглядеть искренне, но все же в глазах его проглядывало некое снисходительное ехидство, как бы говорящее "ну вот, не может не похвастаться…"

— Это не для вашего сына, это для вас. Если… когда у вас возникнет необходимость скорректировать заказ, то откройте книгу на странице с номером, совпадающим с числом месяца. И отсчитайте снизу слово, совпадающее с номером месяца. А в телеграфном заказе перед текстом заказа пошлите это слово, и я буду знать, что заказ ваш подлинный, а не происки конкурентов, мечтающих поссорить вас со мной. Если же заказ срочный и вы готовы оплатить срочную доставку, то прибавьте к номеру месяца пятьдесят — это будет номер страницы, и выберите слово с номером числа месяца уже сверху — и добавьте его в начале телеграммы к первому слову.

— Вы думаете, что мне придется эти заказы срочно корректировать?

— Мистер Форд, моя компания продает в месяц почти три тысячи автомобилей, и за последние два года ни одна из машин не вышла из строя по причинам технической поломки. Продукция моей компании стала эталоном надежности — чем пока не может похвастаться ни одна другая фирма, и вы, используя мои компоненты, сможете воспользоваться этой славой. Вам будет достаточно указать в рекламе, что на ваших машинах стоят мои моторы, колеса, фары — и ваши продажи сильно вырастут.

— Тогда непонятно, почему вы не увеличиваете продажи…

— Возить через океан воздух слишком дорого. Мне будет гораздо выгоднее, если вы начнете продавать по пять тысяч машин, а я буду поставлять вам детали для них.

— И вы думаете, что столько автомобилей можно продать?

— Можно продать и втрое больше — но я просто не смогу найти столько пароходов, чтобы эти автомобили привезти в Америку. Но чего мы обсуждаем еще нереализованные планы? Через пару месяцев сами все увидим… кстати, исключительно для пробы рынка я готов вам передать три десятка моторов и кое-какие прочие детали непосредственно со склада моей компании в Филадельфии. Завез, знаете, запас на случай возможных поломок, а поломок пока нет…

Домой я добирался долго, кружным путем. Решил, что раз уж пересек океан, то сразу на этом берегу все дела и сделать. Не совсем сделать, так, на будущее фундаменты заложить — но "закладка" заняла месяц. А в феврале — всего через две недели после моего возвращения — Генри Форд прислал первую "корректировку": ему срочно понадобилось пятьсот пятнадцатисильных моторов и сто тридцатисильных. А с мая заказ вырос до тысячи первых и пятисот вторых в месяц.

Когда в стране больше десяти процентов населения русские, то найти в нужном месте рабочего, к Родине все еще испытывающего теплые чувства (в особенности, если Родина за это неплохо платит) нетрудно. Так что моя служба безопасности весьма подробно была ознакомлена с попытками того же Форда самостоятельно изготовить детали автомобиля взамен закупаемых у меня. Ну что сказать… инженеры у американцев очень неплохие, и фордовским удалось самостоятельно повторить почти всё. Вот только цена "самостоятельно изготовленных" комплектующих оказывалась выше тех, по которым закупались у меня. Причем — заметно выше. А качество получалось сильно хуже.

С ценой-то все понятно: Станислав оказался совершенно прав, утверждая что "образованный рабочий имеет производительность труда в сорок семь раз выше, чем необразованный". Конечно, это не значит, что рабочий с семилеткой за плечами яму выкопает в сорок семь раз быстрее… хотя — значит. Потому что рабочего с семилеткой не страшно посадить на экскаватор, и яму он выкопает быстрее уже раз в двести. Вот только ему этот экскаватор нужно дать.

На моих же заводах большинство рабочих как раз были с "экскаваторами": Чаев со своим уже "Институтом станкостроения" трудился денно и нощно. И плодотворно: например, вместо американского "запатентованного" винторезного станка он придумал станок винтопрокатный, который эти самые винты с болтами делал по паре штук в секунду. И теперь все потребности в винтиках-болтиках всех моих заводов удовлетворяли шестеро рабочих, использующих в три смены всего два станка — один этот самый прокатный, а второй — штамповочный автомат, делающий головки винтов. Ну не совсем все потребности, так как эти два станка болты делали размером от трех до двенадцати миллиметров толщиной, а от полудюйма до дюйма крепеж делался на уже трех других станках — но рабочих было именно шесть человек.

Что же до качества — тут причины были иные. Вот взять, к примеру, генератор. Янки сделали генератор совсем такой же, как у меня — внешне. Но буржуям никто не рассказал про глифталевый лак на проводах, да и про полпроцента церия в меди сообщить забыли. А церий — который у меня получался как "отход лантанового производства" — металл очень полезный. Полпроцента церия в меди уменьшают сопротивление (электрическое) аж на пять процентов. И в результате "точно такой же" генератор у Форда грелся, изоляция подгорать начинала, подшипник клинил… потому что опять никто не написал, что в качестве смазки в генераторе вовсе не вазелин, а литиевое масло.

Вряд ли Форд анализ провода делал. А если и делал, то вряд ли понял в чем там дело: ведь "все знают", что даже небольшие примеси в меди ее сопротивление сильно увеличивают. Полпроцента алюминия — и сопротивление вырастает на пять процентов. А полпроцента железа сопротивление увеличивает уже чуть не на четверть! И даже серебро уменьшает (хотя и не сильно) проводимость. А церий… просто про церий я в институте услышал. И вспомнил, когда Ольга Александровна поинтересовалась, нужны ли мне отходы лантанового производства.

Ну торий мне был точно не нужен. Может в будущем… но пока торий тщательно паковался в свинцовые коробки и потихоньку прятался в специально закупленной пещере на Урале: я чего-то про землетрясения в этих краях не слышал. Что же до церия — как раз про него институтская химичка целую лекцию закатила. Рассказывала, какой он весь из себя хороший, какую пользу приносит каждому из нас. И вот тогда я про проводимость медно-цериевого сплава и узнал.

А еще я узнал, что церий этот почти каждый человек в руках держал — потому что из него (точнее из пополамного сплава с железом) делаются кремни к зажигалкам. А у меня зажигалок было целых две, между прочим.

Инженер Лунин из Чаевского института "Зиппо" без клейм внимательно осмотрел, измерил, напильничком поскоблил, нужные химические анализы провел — и в прошлом году изготовил роторно-конвейерный станочек попроще патронного. Ну, местами попроще: лично у меня бы фантазии не хватило бы выдавливать корпуса зажигалок за один раз при температуре в пятьсот градусов — когда не происходит наклепа металла и он остается пластичным. И тем более не хватило бы соображения все это делать в атмосфере азота, чтобы латунь не окислялась… Всего же Лунин сделал с десяток разных станков (включая сварочные, на которых все латунные детальки собирались в единую конструкцию), и теперь два десятка рабочих выпускали по две тысячи зажигалок за день. В переводе на деньги — тысяча долларов, даже больше (по полтиннику в Америке продавались просто латунные, а никелированные шли уже по семьдесят пять центов), и еще почти столько же выручалось за крошечные "фляжки" для бензина (объемом в четыре унции). Фляжки были дешевле зажигалок, но продавалось их больше — и я подозреваю, что использовали их не только для бензина, но из-за этого их еще приходилось лудить изнутри, так что изготовлением "спецпосуды" занималось уже человек тридцать. Пятьдесят "экскаваторщиков" обеспечивали мне еще полторы тысячи долларов прибыли в день — миллион рублей в год.

И таких "миллионов" с каждым днем становилось все больше: за границу отправлялись ручки, пудреницы, зеркала, расчески, миксеры, холодильники, пылесосы, очки, разнообразная одежда и обувь… Наконец-то я понял, почему в "моем мире" конец девятнадцатого — начало двадцатого века в той же Бразилии именовали временем "каучуковой лихорадки". "Золотая" — это понятно… но если на мировые рынки с моих заводов не поступают мегатонны резиновых изделий, то оказывается, что каучук из гевеи стоит целых три доллара за фунт. А паршивая дэнлоповская шина в три с четвертью дюйма шириной, на которой первый фордовский автомобиль мог проехать миль пятьсот, стоила уже двадцать пять — долларов, конечно.

Без Камиллы пока синтезировать изопреновый каучук не получилось, а из бутадиенового не получалось делать нормальные камеры для шин, так что приходилось платить по три доллара за этот самый фунт. Но для камер натурального каучука требовалось всего лишь десять процентов, так что цены у меня все равно были более чем конкурентными, а качество шин — вообще было вне конкуренции. И американские автодельцы бурно радовались моим изделиям: пять дюймов шириной, гарантированный пробег пять тысяч миль — и цена всего-навсего жалких пятьдесят долларов. Или — шестьдесят вместе с колесом. Или — девяносто вместе с тормозным диском и гидравлическим тормозом. Правда для последнего нужен был еще и тормозной гидронасос за двадцать пять — но качество вполне окупало затраты.

Летом тысяча девятьсот четвертого года американский автопром почти полностью "пересел" на мои шины, колеса, фары, трансмиссии и больше чем наполовину — на мои моторы. По расчетам Струмилло-Петрашевского до конца года Америка должна была закупить около шестидесяти тысяч "машино-комплектов", с каждого из которых выходило чуть меньше семисот долларов прибыли. Меньше, чем просто от продаж готовых машин, но только с Америки автопром обещал принести сто двадцать миллионов, а со всех зарубежных рынков — больше ста пятидесяти. Еще миллионов двадцать мне доставалось от "наследства Александра Волкова" — Мелентьевича, конечно: четыре "тематических парка" развлечений денежку ковали без перерывов. И пять миллионов давали лицензии от общепита. Если все пойдет по плану, то уже в октябрю прибыли превысят сумму кредита, который Россия брала у французов на русско-японскую войну…

Вот только война так и не началась.

Не знаю, что на японцев так "плохо" подействовало. Может быть, июльский приказ прошлого, тысяча девятьсот третьего года, от свеженазначенного наместника о создании в каждой роте Квантунской Армии артиллерийского взвода? Или строительство дороги от "чугунки" до устья Ялу с железобетонным мостом через Даянь? По которой "козлики" с прицепленными пушками ехали максимум два с половиной часа. Или сами "козлики", число которых в Дальнем и Порт-Артуре давно уже превысило тысячу штук? Неизвестно, ведь у японцев-то не спросишь. То есть можно было бы и спросить — так ведь не ответят…

Впрочем, мне было теперь не до японцев.

В Артуправлении кого-то очень заинтересовал мой "домашний арсенал". Причем не сами пушки — рейнсдорфовская пушка-гаубица для нынешних артиллеристов была "слишком слабыми" в качестве полевых орудий, а удивившая их буквально до изумления цена. И маленькой пушки, и семидюймовки — вдобавок как раз семидюймовая пушка им понравилась, а я их больше делать не собирался. Так что вскоре мы пришли к забавному соглашению: я передавал на Александровский завод производство больших пушек, а за это получал "концессию" на железную дорогу от Званки до Петрозаводска. Какая-то компания эту дорогу уже почти было собралась строить, однако "моё кун-фу оказалось сильнее". И не только потому, что "за меня" играли артиллеристы: у меня-то деньги на строительство были зажаты в потном кулачке и я был готов немедленно начать стройку. Тем более, что мне даже рельсы не требовалось где-то добывать: свои были. Сам проект дороги делался за счет Олонецкого губернского ведомства, и был уже всяко готов, но я-то обещал дорогу выстроить за год, а "конкуренты" только приступать к строительству собирались через пару лет.

Мне такой "гешефт" оказался очень кстати (в свете подготовки для грядущих большевиков дополнительного транспортного коридора): будущий Мурманский порт и дорогу к нему я очень даже имел в виду. Да, пока на нее денег нет, но зато потом, когда она будет построена, не придется страдать из-за низкой пропускной способности Олонецкой дороги.


Машка вернулась в Царицын из Москвы в самом начале июня — учебный год закончился. Судя по всему, учебу в институте она воспринимала как "слишком затянувшийся отдых" — и немедленно по прибытии приступила к внедрению на своем стеклозаводе разных придуманных ею (и, скорее всего, многими другими студентами и преподавателями института) "усовершенствований". Приехала она не одна, с ней прибыло еще человек пятнадцать — и городок был буквально поставлен на уши.

Даже не городок — город: Энгельгардт, который Александр Платонович и губернатор, обратил внимание на тот странный факт, что рядом с Царицыным два "заводских" поселка по численности населения превысили уездный город, причем каждый из поселков. Ну на "детский городок", находящийся вообще в Астраханской губернии, ему было наплевать, а вот на тот, который вырос в моем "поместье" — нет. Потому что иметь сто с лишним тысяч населения, не охваченного должным полицейским надзором и не платящего разнообразных "городских" налогов просто неприлично. Но так как отказываться от "поместных" прав я не собирался и передавать власть в уезд категорически не хотел, губернатор предложил иной вариант — и на карте губернии появился новый город "прямого губернского подчинения". Со своим городским уставом, и с несменяемым "предводителем дворянства" — для чего Александр Платонович выбил из царя специальный рескрипт.

Ну а глядя на все это и Газенкампф решил, что лишний (и второй по размеру) город ему в губернии не помешает. Так что "детский городок" получил официальное название "город Векшинск" — по "девичьей фамилии" покровительницы города Машки. А на правом берегу Волги отметка на карте возвещала о рождении города Сталинграда. Ну да, немного с названием я поспешил — но зато и Царицын переименовывать не пришлось.

Машка на уши поставила и Сталинград, и Векшинск: в первом срочно делалось нужное ей оборудование, а во втором не менее срочно строился новый стеклозавод. Новый цех, как считалось официально — но по размеру цех был втрое больше всего старого завода. Машка со своей компанией спроектировала линию по непрерывной прокатке стекла шириной в две сажени — и линия у нее вышла длиной в четыреста пятьдесят метров…

Стеклозавод был полностью в распоряжении моей приемной дочери. Полностью — это значит, что совсем полностью, и все доходы с завода были в ее полном распоряжении. Лично у меня не было ни малейших сомнений в том, что денежки Машка зря мотать не будет — и она полностью мое доверие оправдывала. По крайней мере пять миллионов, которые она заложила в проект нового цеха, она тратила со своего счета…

Вечером двадцатого июня, за ужином она вдруг сделала мне очень странное предложение. Обычно все эти дни мы собирались на ужин всем "семейством" — включая и детей, и Ольгу Александровну — но двадцатого с утра дети отправились "на каникулы" в Крым, а Ольга Александровна умчалась по своим делам на "завод ядохимикатов" на пару дней — и мы остались вдвоем. То есть весь день провели на своих рабочих местах, но за столом встретились без посторонних, даже Анна Петровна и Васька отправились спать: с работы мы давно уже привыкли возвращаться после захода солнца. И "дочь наша" решила, что одиннадцать вечера — лучшее время для таких разговоров:

— Саш, я вот давно тебя хотела спросить… если мне вдруг денег на новый цех не хватит, ты мне сможешь добавить несколько миллионов?

— Смогу, а сколько надо?

— Ну два, три… я просто подумала…

— Хорошо, я завтра переведу тебе на счет три миллиона, а не хватит — скажешь, или просто счета на меня записывай.

— Не надо переводить, я не это хотела спросить… то есть я просто так, из интереса. Ты же даже не поинтересовался, зачем мне деньги — и ты всегда так поступаешь. Скажи, почему ты у меня даже не спрашиваешь? Ведь я говорила о МИЛЛИОНАХ!

— Маш, во-первых, я просто знаю, что ты зря ничего не потратишь. Ты девочка умная, всегда точно знаешь, что нужно делать, и если считаешь, что нужно для чего-то еще немного денег, то наверняка точно знаешь для чего.

— Но другим-то ты так денег не даешь!

— Во-вторых, я тебя очень люблю, я вас всех, Векшиных, люблю, и хочу чтобы у вас все было хорошо. Я же обещал, что буду заботиться о вас как родной отец.

— Вот это мне и непонятно: ты же нас вообще не знал когда обещал. Но я почти сразу поняла: ты действительно нас любишь… не так, как свою Камиллу, а именно как… как родной отец, даже больше.

— Машка, это сложно объяснить… скажем так: когда я вас увидел, то просто вдруг понял, что без вас — и именно без вас — мне будет жить очень плохо. Понял, что мне будет очень плохо если вам будет плохо — и понял, что должен сделать все, чтобы вам было хорошо. Я уверен, что и Камилла бы у удовольствием всех вас удочерила и усыновила…

— Ты ее так сильно любил?

— Я и сейчас ее люблю…

— Саш, я как раз и хотела об этом поговорить… ты уж извини, но мне кажется, что поговорить очень надо уже. Ты ее любишь, но на самом деле ты все же любишь не ее саму, а своё воспоминание о ней. Как ты сам нам говорил, когда отец умер: его нет, но вы должны жить дальше. И ты должен жить дальше…

— И что ты хочешь предложить? — я поглядел на Машку с улыбкой. Наверное, настолько кривой, что она даже отшатнулась — но все равно продолжила после небольшой паузы:

— Камиллы, к нашему общему и искреннему сожалению, с нами нет. А ты — есть, и мы все: я, Степка, Таня с Настей — все хотим, чтобы и у тебя все было хорошо. И Ольга Александровна, и Васька хочет, чтобы все было хорошо…

— Мне хорошо…

— Саш, раз уж ты меня любишь как родную дочь, то мог бы мне и не врать. Я тебя тоже как отца люблю, даже больше — и чувствую, когда ты стараешься обмануть… нет, не чтобы обмануть — она даже руками замахала, видя как я нахмурился, — а чтобы нас не расстраивать. И Ольга Александровна говорит, что ты иногда так посмотришь… А ты как к Ольге Александровне относишься?

— Хм… честно — как к доброй, но строгой тетушке.

— Честно — и мы так же. А к Ваське?

— К Ваське? Хорошо. Девушка она умная, я бы даже сказал — талантливая. Три языка знает, за четыре года курс гимназии изучила…

— Вот и женись на ней.

— Что??

— Женись на Ваське. Девушка она умная, талантливая. Да еще влюблена в тебя до безумия. А что не дворянка… Ольга Александровна ее и удочерить может, она говорила…

— Машка, ты соображаешь, что говоришь? Подумай хотя бы вот о чем: допустим, я на ней женюсь — и у тебя мачеха будет тебя младше, разве это нормально?

— Конечно нормально. Раз отец всего на семь лет старше меня, то чего тут-то ненормального — Машка радостно рассмеялась. — Женись, ты уже к ней всяко привык, тебе с ней хорошо будет. И вообще…

— Что — вообще?

— Саш, ты же не монах… я видела, как ты на девок заводских смотришь. А дура твоя, Дина эта, вообще рассказывает, что ты иногда так на нее смотришь, что она готова из платья выпрыгнуть. Не женишься на Ваське — выпрыгнет! И придется тебе с этой дурой потом жить! Так что сделай, что тебе говорит умная дочь, которая точно знает, что нужно делать. И подумай над моими словами… до утра подумай. А утром, если ничего хорошего не надумаешь, я сама Ваське скажу, что ты просишь ее руки.

— Машка, я же Камиллу до сих пор люблю…

— Это так. Но ещё ты нас любишь — как детей. Ольгу Александровну тоже любишь — как тетушку. Камиллу любишь, как самую любимую девушку. И будешь Ваську любить как жену. И не спорь!

Я и не спорил. Все же Машка на самом деле на редкость разумная девушка. Несколько цинична… но если с десяти лет содержишь сумасшедшего родителя и троих братьев и сестер, поневоле станешь циником. Нет, все же прагматиком: циники — они злые, а дочь наша очень добрая девушка. И — несмотря ни на что — еще и романтичная. Хорошо, что она мне встретилась. Нет, хорошо, что мы встретились и смогли не потерять друг друга.

И конечно же Машка на самом деле думает, что так будет лучше. Может быть, она и права. Хотя слегка и ошиблась в отношении интеллекта моей секретарши: через два дня после сделанного мною предложения Дина, сжимая в потном кулачке двадцать пять тысяч долларов, "отряхнула прах российских дорог со своих ног". Причем город она покинула вместе с каким-то французом, приехавшим в городок на неделю за контрактом на поставки запчастей к машинам… одновременно с ним — и "весь город видел", как иностранец поддерживает ее под локоток при посадке в вагон. На делах ее убытие никак не сказывалось — я давно уже очень неплохо освоил "Ундервуд", что же до "личной жизни" — то… я просто не стал спорить с дочерью. Тем более, что Машка обещала "за мачехой присматривать и утирать ей сопельки".

И все же да, Машка немного ошиблась в главном: она думала, мне нужно создать свою семью. Но она, Степка, Настя и Таня — они уже были моей семьей. Хотя если я — "отец семейства", то наверное неплохо будет заполучить и "мать". Так что наверное эта свадьба будет полезна для всех нас. А венчались мы в новенькой, выстроенной Мешковым церкви — в русском городе без церкви же нельзя, и новый храм подоспел как нельзя более вовремя. Церковь святого Иосифа, в городе Сталинграде…

Глава 12

Христо Никодиевич, оставшись вдовцом, все свободное время посвящал единственной дочери. И учил ее всему, что знал сам. Радуясь, что девочка уже в семь лет умеет читать и писать… и даже не задумываясь о том, что дочь капрала сербской армии еще лучше умеет стрелять и махать офицерским кортиком, заменявшим ей саблю.

Но когда девочка подросла, Христо понял, что гарнизон пограничной стражи — не лучшее место для дочери, и, смирившись с неизбежной разлукой, оправил ее к своей сестре, вышедшей замуж за русского унтер-офицера. Так внезапно Даница очутилась в небольшом поместье на Ставрополье, где муж тетки держал конный завод.

Поместье — небольшое, народу в нем мало… Даница, помогая тетке по хозяйству, русский язык-то освоила, но говорила еще не очень хорошо. Зато хорошо стреляла: табун все время приходилось охранять от волков и цыган, причем к последним девушка относилась так же, как к османам из банд, частенько шаставших через границу в родную Сербию. Теткин муж, пару раз имевший "сурьезный разговор" с исправником, все же пришел к выводу, что "грозная репутация", защищающая табуны от конокрадов, стоит дороже пары четвертных билетов, и в родственнице претензий предъявлять не стал. Но вот окрестные женихи, поначалу слетевшись на очевидную красоту сербки, еще быстрее разлетелись по самым дальних хуторам.

Да и тетка стала к племяннице как-то настороженно относиться — поэтому, когда девушка получила предложение поработать в другом поместье, "счастью родственницы" никаких препятствий ставить не стала. Даже помогла выправить бумаги на опекунство…

"Опекуном" (и новым хозяином, как думала девушка) стал старик, отставной фельдфебель, воевавший еще с османами — но бодрости духа и крепости рук не утративший. И задачу он своим воспитанницам — коих, кроме Даницы, у него оказалось трое — он поставил простую: владеть оружием так, чтобы без ошибки в толпе народу метко попадать точно в избранные "мишени", не зацепив никого из посторонних. Для тренировок девушкам были выданы хитрые пистолеты, стреляющие желатиновыми шариками с краской — и с ними тренировки проходили раз в неделю, когда на полигон в поместье приезжала специально нанимаемая в окрестных деревнях "толпа". Остальное же время посвящалось стрельбе в специально выстроенном тире, имитирующем городскую улицу, или на том же полигоне, но по деревянным мишеням — уже настоящими патронами из настоящих пистолетов. А время от времени девушки выезжали в города, где их задачей становилось гулянье по улицам и наблюдение за прохожими…

Макар Климыч не уставал повторять, что "когда работу работать будете, стрелять вам вряд ли придется, но вы обязаны быть готовы стрелять в любой момент". А потому велел каждый божий день отстреливать по мишеням в тире самое малое по пять десятков патронов.

Через два года изнуряющих тренировок Даница вместе с Лизой и Алёной приступили, наконец, к работе. Знать бы, что работа эта заставит ещё и науки зубрить — может и отказалась бы она от нее еще в самом начале. Ну а теперь-то поздно кочевряжиться… но тир пропускать никак нельзя. Тем более, что это занятие ей доставляло странное удовольствие. Странное, потому что руки после стрельбы все же уставали, а удовольствие… Даница вспомнила, как оказавшийся настоящим хозяином молодой человек вручал им новые пистолеты. Много она повидала разного оружия, ведь Макар Климыч учил их стрелять "из всего, что под руку подвернется". Но этот, грозно сияющий темным хромом, был просто великолепен.

"Для того, чтобы вам было удобнее работать, мы сделали специальные пистолеты. По сути это всего лишь Браунинг, но немного улучшенный. Человек привыкает к конкретному оружию, так что вы к этим пистолетам и привыкайте. Не боясь тренироваться в стрельбе, эти стволы рассчитаны на сто тысяч выстрелов" — пояснил новым охранницам своей приемной дочери хозяин. Тогда Даница ему не поверила — уж больно хвастливо это прозвучало. Но теперь, когда в подвале дома пистолет отстрелял как минимум половину из обещанного без каких-либо следов износа, сомнения в словах хозяина исчезли.

Даница улыбнулась воспоминанию, отложила в сторону опостылевший "Курс расчета несущих балок мостовых конструкций", взяла привычную кобуру и пошла выполнять "дневную норму"…


Война с Японией так и не случилась. Правительство, пользуясь дешевыми ресурсами для строительства, поступавшими с Амура с моих заводов (ну и тем, что в Дальнем моя компания Алексееву понастроила бетонных трехэтажных казарм почти бесплатно) завезла в Квантунскую область еще почти сто тысяч солдат, и японцы данный факт приняли во внимание. Нет, от планов своих они не отказались — просто немного их отложили и принялись строить новые заводы и верфи. Денег для этого им требовалось много — так что свой Итуруп я просто взял за два миллиона рублей в аренду на пятнадцать лет. Думаю, японцы считали, что выгонят меня значительно раньше — но мне-то и пары лет хватит, чтобы вокруг вулкана все нужное подмести…

Не стали японцы и бешено возражать против концессии, которую я снова приобрел вместе с Гёнхо. Формально — угольной, но в верховьях реки в прошлый раз было найдено не самое плохое месторождение вольфрама, так что лично мне выгода была изрядная. А столь "мирное" отношение к концессии объяснялось просто: японцам были нужны деньги, а именно мои заводы дали им возможность эти деньги заработать. Мощности верфи во Владивостоке были для нынешнего русского населения избыточны, и Ярвинен стал продавать (через Бриннера) японцам маленькие траулеры. С трюмом-холодильником на десять тонн — а десять тонн рыбы, упакованной в консервные банки — это по самым оптовым и демпинговым ценам пара тысяч долларов. Столько рыбы кораблик позволял выловить за пару-тройку дней, поэтому японцы, причем в лице японского правительства, подписали с Матти контракт на два года и на семь сотен таких корабликов по пятьдесят тысяч рублей за штуку. До них уже дошло, что "даже американцы не смогли скопировать моторы компании Волкова". Но вот то, что на судне можно использовать только капроновый трал — ещё нет, так что платить им еще и платить.

Денег траулеры поначалу приносили немного, тысяч по пятнадцать рубликов — но приносили. Но и тридцать тысяч рубликов — это, между прочим, километр железной дороги к Кивде… Заодно вдоль трассы ставились новенькие деревни: заводы — заводами, но рабочих-то кормить тоже придется. И посмотреть на все эти стройки получилось как раз осенью — раз уж принято совершать "свадебные путешествия", то почему бы не совместить приятное с полезным?

Кивда с дорогой решит проблему с топливом на Дальнем Востоке. Хотя проблемы этой уже не было: все же неправ я был в прошлый раз, в Тетюхе водится и вполне себе коксующийся уголек. Только нужно чуть-чуть подальше копнуть — и народ копнул. Если раньше я пытался всю промышленность подгрести под себя, то в этот раз активно и в разные товарищества вступал: какая разница, кому принадлежит завод или рудник, если большевики потом все приведут к общему знаменателю? А так расходов все же меньше.

Но не везде меньше: в Баку и Грозном расходы, напротив, возросли по сравнению с "прошлым разом". А доходы — резко упали. Поначалу-то все шло "по старой колее": разоряющиеся промыслы выкупались по дешевке, сгоревшие — вообще за копейки. Но все они теперь срочно улучшались и восстанавливались — и добыча нефти в России не падала, а росла. Падала цена на керосин и мазут: было решено воспользоваться "опытом" Генри Роджерса, причем уже обогащенным "передовыми технологиями". Бакинская нефть на танкерах (моих танкерах) шла на заводы Царицына и Саратова (на мои заводы), и оттуда керосин отпускался по ценам ниже, чем сырая нефть обходилась Ротшильдам и Нобелям в Баку. Ну, мне она еще дешевле доставалась — все же кое-что о передовых методах бурения у того же Роджерса удалось узнать, к тому же и методы эти были "лет на пятнадцать более новыми" — но все равно прибыли с нефтепереработки не было совсем. Пока не было, но я надеялся на лучшее: Манташьянц начал потихоньку скважины глушить и продавать. Не мне — меня он люто ненавидел, но в России и за границей есть много других людей с деньгами. Которые, правда, забывали сказать, что деньги они у меня поносить взяли…

Нобели в очередной раз "все правильно поняли", и сами вышли на меня с предложением о продаже их нефтяного бизнеса — но пока озвученная ими сумма была явно завышенной. Но и спешить не обязательно, можно подождать пока они сами дозреют. Можно было бы и "подтолкнуть" конкурентов в требуемом направлении, однако на это нужно время и, главное, силы — а вот они-то как раз были у меня заняты. Машкой.

"Дочь наша", вернувшись в Москву, свела тесное знакомство с Янжулом — или сам Иван Иванович захотел поближе познакомиться с "великой благотворительницей". Но важно было лишь то, что пожилой профессор и юная "бизнесвумен" нашли общий язык в области "очередных задач советской власти", то есть во взглядах на цели и методы обучения специалистов. Профессор-то все больше по теории специализировался, а Машка решила сказку сделать былью, причем срочно.

Разбаловал я Машку… привыкла она за пять лет, что если что-то хочется сделать, то нужно просто взять и сделать — невзирая на усталость, занятость, личные проблемы. Служба охраны (на этот раз — просто четверо телохранительниц) мне нажаловалась, что где-то с сентября Маша, кроме учебы по двенадцать часов в сутки, еще и какой-то кружок ведет политический, причем сразу и в Технилище, и в Университете. Потому что, оказывается, в любом одном заведении места для размещения всех желающих поучаствовать просто нет…

Вообще-то дочь наша среди московского студенчества высокой популярностью еще в прошлом году запользовалась. Причем даже не потому, что она была "самой богатой невестой России" (хотя и была), а потому, что согласно "официальной студенческой легенде" Машка — дочь нищего ремесленника — оставшись старшей в семье, личным трудом и усердным изучением наук самостоятельно заработала все свои капиталы. А заодно и приемному папашке-писателю денежек отвалила… Подкреплялась легенда тем, что она никогда ни у кого не спрашивала какого-нибудь разрешения на очередную дорогостоящую затею. Например захотелось ей — и построила для Технилища новую физическую и химическую лабораторию. Пятиэтажную, наняв в качестве архитектора Дриттенпрейса. А затем — уже силами царицынского "промышленного архитектора" Константина Константиновича Васильева — построила "студенческие городки", а котором могли жить студенты почти любого из московских ВУЗов. Правда, при определенных условиях…

А собственно условия эти она и пропагандировала в своих кружках: студент должен учиться "общественно полезным" наукам (юристы-коммерсанты-художники-музыканты в эту категорию не входили), учиться на "хорошо" и "отлично" — и для проверки этого условия был нанят целый штат "комендатуры студенческого городка", и вести "достойный образ жизни", которому не соответствовали пьянство, разврат и участие в марксистских кружках…

Последний пункт меня несколько смутил. Если я верно помню, то большевики — они же марксисты? Хотя там все марксисты: эсэры, меньшевики, правые и левые анархисты, бундовцы и много кто еще. Помню, в первый еще раз я как-то пытался разобраться, кто из социалистов кто — и попытка оказалась безуспешной. Вся разница — по крайней мере среди "изученной популяции" — между ними заключалась в том, что некоторые предлагали убивать всех, некоторые — не всех, а некоторые — только избранных и вообще не каждый день. Нужно будет все же разобраться с большевиками, а то решил им помогать, а кому помогать — до сих пор не разобрался. Ведь они уже точно есть: в серой книжке с бабушкиной дачи вроде было написано, что большевики появились в третьем году?

Но сначала нужно разобраться с Машкиными "развлечениями", а то как бы чего плохого не случилось. У этих марксистов-социалистов учить "идейного противника" с помощью бомбы или револьвера вообще считается хорошим тоном…

В Москву мы с Васькой приехали в начале ноября. Погода была обычная — промозглая, холодная, да еще моросил мелкий дождь. Вдобавок я забыл распорядиться, чтобы машину к вокзалу прислали — а новый секретарь сам не сообразил… Мы же — больше по привычке к комфорту, нежели по лености — с вокзала вышли почти последние, и извозчиков у подъезда вокзала уже не было. У Рязанского не было — но площадь-то перейти недолго. Правда и у Николаевского образовалась небольшая очередь — и, поджидая, пока очередной свободный извозчик подгонит пролетку к месту, где в нее можно будет сесть не наступив в лужу, я увидел Линорова, который тоже собирался воспользоваться гужевым транспортом.

— Евгений Алексеевич?

— Извините… — похоже, ротмистр (уже ротмистр) меня не сразу узнал. — Александр Владимирович?

— Какими судьбами в Москве? Не ожидал вас тут встретить. Куда путь держите?

— Ммм… В гостиницу наверное. Получил новое назначение, но квартиру еще не подыскал — полчаса как приехал.

— А в какую гостиницу? Может нам по пути?

— Я пока не определился, но…

— Тогда приглашаю ехать к нам. И не отказывайтесь, я точно знаю, что все гостиницы в Москве отвратительны.

— Думаю, что это будет неудобно.

— Неудобно спать на потолке — одеяло сползает. Эй, извозчик! Подвинь на полсажени вперед, тут еще лужа! Евгений Алексеевич, отказа я не приму, садитесь. Я давно хотел с вами кое о чем поговорить, и даже собирался к вам приехать — так что это судьба, а от судьбы бегать просто невежливо.

Линоров немного помялся, но в пролетку сел — напротив нас, и с некоторым смущением посмотрел на Ваську.

— Извините, не представил вас. Васька, это лучший летчик России… ну, один из лучших, Линоров Евгений Алексеевич. А это моя супруга, Василиса Ивановна.

— Очень приятно. Но Александр Владимирович несколько… преувеличивает мои умения…

— Ничуть не преувеличиваю. Никто не посмеет сказать, что вы не входите в число двух дюжин лучших летчиков Державы.

Евгений Алексеевич пару секунд вдумывался в "комплимент", а затем громко рассмеялся:

— Да, даже я не смогу этого отрицать.

— Саша никогда не врет — хихикнула Васька, — он только правду говорит. Но часто, как тот коммивояжер, не всю правду — чтобы смешнее было.

— Какой коммивояжер? — не понял Линоров.

Васька изложила ему "первую заповедь коммивояжера", все посмеялись — ну а тем временем коляска докатила до Горохового переулка. Дом Машке под жилье был куплен тот же, что и в первый раз — только теперь он "вырос" на этаж: раз уж недвижимость есть, то почему бы не сделать из нее собственную московскую резиденцию?

Когда мы уже разместились и собрались в малой гостиной на "поздний завтрак" (Машка позавтракала уже давно и успела убежать в институт), Евгений Алексеевич все же не удержался:

— Александр Владимирович, если вы желаете беседовать по поводу моей работы, то…

— Дорогой Евгений Алексеевич, я, как очень богатенький капиталист, беседовать желаю лишь о собственных капиталах. А я хотел попросить вас, как специалиста, дать мне несколько полезных советов. То есть если вы сочтете их дать возможным, то я с удовольствием советы приму. А если нет — … Поверьте, мое уважение к вам не уменьшится ни на гран.

— Господа, вы не обидитесь на меня, если я вас покину? — поинтересовалась Васька. — Мне просто кое-что нужно успеть сделать до обеда… — и она вышла.

— Ну что же, спрашивайте. Постараюсь на ваши вопросы ответить.

— За столом неудобно, давайте перейдем в курительную комнату. Если я верно помню, вы не курите, да и я тоже. И вообще тут никто не курит, так что комната всегда свободна…

Наверное, чтобы не ударить лицом в эту самую, не стоит делать категорических утверждений. Как только мы расположились, дверь открылась и в "курилку" зашла Даница — одна из Машкиных телохранительниц. Красиво зашла — то есть и сама она была не уродиной, и одета модно. Серая строгая юбка, белая шелковая блузка… и наплечная кобура. Даница извинилась — "я на минуточку", подошла к стоящему в дальнем углу шкафу, открыла тяжелую (потому что стальную) дверцу, достала с полки и вложила в кобуру "Браунинг", затем достала из ящика пару коробок с патронами и удалилась со словами: "мне дежурить сегодня после обеда, потренироваться надо"…

— Да, собственно по этому поводу я и хотел с вами посоветоваться, Евгений Алексеевич. Мария — девушка очень не бедная, а людей завистливых много. Приходится держать постоянную охрану, но, сами понимаете, если дело до стрельбы дойдет, то это значит что охрана чего-то недосмотрела. И я хотел бы у вас поинтересоваться, каким образом можно было бы избежать необходимости стрелять… отводить угрозу, скажем так, на дальних подступах…

Линоров выглядел ошарашенным:

— Вы держите для вашей… дочери вооруженную охрану?

— Ну и для нее тоже. На самом деле у меня особая служба охраняет всех руководителей моих компаний, поскольку многие иностранные державы не очень довольны тем, что изрядная часть продукции моих заводов мешает им грабить Россию. Но инженеров-то охранять проще, там понятно чего ждать и от кого. Пока понятно, то есть пока иностранцы привыкли действовать прямолинейно и весьма топорно. Но с Марией ситуация несколько иная: она фактически объявила войну всяким марксистам, а этот народ для меня непонятен. И именно поэтому я к вам за советом и обращаюсь…

— Войну? Марксистам? Что вы имеете в виду?

— Не в буквальном смысле войну, конечно. Она, если вы знаете, дочь простого ремесленника, и искренне считает, что достичь благополучия человек может через образование. А потому всячески помогает тем, кто образование желает получить. Вот только при этом помогать она берется лишь тем, кто образование это стремится обратить на народное процветание, а посему тех, кто стремлений таких не имеет, она не просто игнорирует, но и всячески показывает свое к ним отношение. Например, в выстроенных ей домах для студентов не допускаются учащиеся на "бесполезные", по ее мнению, профессии: литераторы, художники, юристы, коммерсанты… И — любые сторонники идей Маркса. Вот я и опасаюсь действий со стороны последних: ведь ладно бы просто не брала бы их на содержание, так ведь Мария внушает другим студентам мысль о том, что марксисты — вообще исчадие ада…

— Да? Честно говоря, я не совсем в курсе…

— Да я сам об этом лишь несколько дней как узнал, вот и приехал разбираться. Социалисты — это конечно зло, но ведь не всякие социалисты. Взять, к примеру, профессора Янжула, чьи идеи вполне находят понимание даже у императора…

— Вы уверены, что Мария Петровна не близка с социалистами-марксистами? — поинтересовался, слегка как-то помявшись, Линоров.

— Более чем. А почему вас это так заинтересовало?

Евгений Алексеевич выглядел смущенным, и я понял почему лишь после того, как он, помявшись, заговорил:

— Видите ли… Нам сообщили, что Мария Петровна Волкова заказала в Германии очень много литературы… причем не просто заказала книги и брошюры, но и их переводы на русский язык.

— Да, немецкий она не очень хорошо знает, а что до заказа — так вы ведь знаете, что сейчас больше половины технических книг издается именно в Германии. Она что, решила их все на русском издать?

— Издать? я об этом даже и не думал. Видите ли, это другая литература… которая в России запрещена. Сочинения того же Маркса, Энгельса, большое количество социалистических брошюр и газет… я не знаю, зачем все это понадобилось вашей дочери — а теперь еще и организованные ей эти студенческие кружки… Честно говоря, меня в Москву и прислали, чтобы с этим разобраться.

— С чем?

— Вячеслав Константинович счел поступившие нам сообщения какой-то провокацией, он весьма высокого мнения о вас… и о вашей семье. Но, сами понимаете, нелегальная литература, прочее все… Мне поручено выяснить, провокация ли это, а если нет — то постараться — причем с вашей помощью, если это будет возможно — как-то прекратить антиправительственные действия.

— Понятно… а вы не знаете, почему эту работу поручили вам? Вы же, насколько я знаю, не связаны ни с Москвой, ни даже с Петербургом…

— Министр сказал, что мне будет легче… с вами общаться, поскольку уже вместе работали. Ну и вот…

— Ну, в одном могу вас успокоить: никаких антиправительственных деяний за Марией нет и не предвидится, за это я ручаюсь. И господин фон Плеве прав: мы, мне кажется, сможем и дальше успешно работать вместе. А по поводу литературы — так эта проблема решается совсем просто: вечером мы ее лично и спросим, зачем ей все это понадобилось…

Машка домой явилось к обеду с криком "Кормите меня быстрее, через сорок минут семинар начинается". И стало понятно, куда Васька на все утро исчезла: на столе появилась большая корзина с пирогами. Вообще-то я давно подозревал, что она у тетки частенько пасется — и теперь получилось отведать результат. Очень неплохой, хотя, по сравнению с Дарьиными, пироги с мясом были чуть суховаты.

Я представил Евгению Алексеевичу "дочь", а в ответ Машка радостно сообщила:

— А я вас помню, вы ведь Евгений… Алексеевич? Линоров?

— Да… хотя, честно говоря, не помню нашей предыдущей встречи…

— Я вас просто видела, дома. Вы к Саше заходили, вы ведь летчик?

— Но ведь летчиков было много…

— Просто Саша сказал, что Линоров — это единственный человек, которому можно доверять безоговорочно, вот я и запомнила.

— Весьма польщен… — да, за день третий раз увидеть смущающегося жандарма непросто… а очень просто. Надо всего лишь говорить с ним не как с жандармом, а как с хорошим человеком…

— Да, кстати, я спросить хотел — зачем ты заказала кучу запрещенной литературы в Германии? — я постарался задать это вопрос как можно более непринужденно.

— Не в Германии, а во Франции, я Лодыгина попросила мне книжек купить, только они на немецком большей частью изданы. А заказала потому, что нынче некоторые студенты сейчас эти книжки обсуждать любят, и хочется их носом ткнуть…

— Во что, позвольте полюбопытствовать? — вступил в разговор Линоров. — Я не совсем уловил, о чем пошла речь…

— Вы наверное не знаете, Евгений Алексеевич, это такие два немца, фамилии у них Маркс, как у Адольфа Федоровича, и Энгельс — которые про социализм всякие гадости пишут. И про Россию — они вообще всех русских считают дикарями и мечтают уничтожить. Мечтали — и народ в Европе к этому подзуживали. А сейчас их теории начали и русским студентам впаривать, вот я и хочу на примере показать, на что они наших же русских студентов толкают. Но для этого же нужно в книжку пальцем ткнуть, потому как у нас народ сами книжки не читал, а какими-то слухами и баснями кормится…

— Впаривать?

— Ну… я хотела сказать, в мозги срать… ой, извините — Машка покраснела, стала яростно жевать пирожок и давиться горячим чаем. — Вы извините, я просто не подумала… я на семинар опаздываю! — и, уже на бегу глотая остатки пирога, выскочила из столовой.

Линоров улыбнулся:

— Несколько… эмоциональная у вас дочь, Александр Владимирович, но я думаю, что разбираться тут надобности нет, все и так понятно. Впрочем, с кружком ее мне все равно придется познакомиться, так что задержаться в Москве мне всяко придется. Вы не подскажете, где лучше всего квартиру подыскать? Место мне назначено в Московском управлении, так что хотелось бы где-нибудь поближе.

Даница, в строгом жакете поверх кофточки (и кобуры), вышла вместе с Машкой, и я поинтересовался у оставшейся пока за столом Лизы Антиповой:

— Елизавета, вы можете помочь ротмистру подобрать квартиру?

— Конечно. Евгений Алексеевич, вы какие обои предпочитаете, бежевые или зеленые?

— Обои? Мне, собственно, безразлично…

— Тогда я бы порекомендовала левую. Из нее и двор видно, гараж…

— Извините, а где это — левая? — не понял Линоров.

— На третьем этаже, я вам покажу.

— В вашем доме?

— Но вам же, если я верно поняла, нужно с Марией Петровной работать, а квартира очень хорошая, других таких в Москве вы не найдете. И клопов с тараканами у нас не водится, вообще. К тому же до Управления отсюда минут десять, не больше — вы ведь водите автомобиль? Нет? Ну научитесь, это очень несложно…

Линоров пробыл в Москве до апреля. С "Машкиным делом" он разобрался очень быстро, тем более что, как выяснилось, "кружок" ее был всего лишь профессиональным клубом, где студенты обсуждали в основном учебные вопросы, а "не в основном" — разные Машкины же заказы на разработку различного оборудования. Попутно, конечно, и "политика" обсуждалась, но весьма "однобоко": Машка очень едко высмеивала "марксистов", макая их "мордой в грязь" подходящими цитатами "из классиков" — но и в таких обсуждениях производственные вопросы все же были главными. Собственно, и "стеклопрокатный завод" был одним из таких проектов, разработанный участниками этого "кружка". Популярность же его среди студентов объяснялась и тем, что за работы Машка платила очень прилично, продвигая таким образом свой лозунг "ничто, кроме получения новых знаний, не должно отвлекать студента от учебы".

А их — студентов — ничто, собственно, от учебы и не отвлекало…

Глава 13

Еще не так давно Василий больше всего радовался, когда на завод приходил новый станок, на котором никто еще не умел работать, и именно ему поручали не только освоить "новую технику", но и обучить других рабочих. Он воспринимал это как огромное доверие — причем со стороны именно Александра Владимировича, который — по убеждению самого Василия — вообще умел делать всё. Ну а уважение со стороны прочих рабочих шло к этому как бы приятным привеском.

Однако работа такая была очень непростой, и Василий считал, что труднее ее и найти будет непросто — но с некоторых пор возню со все более изощренным оборудованием он стал воспринимать как отдых. Со станками-то — в особенности после того, как почти все они стали приходить из Харькова, где их делал хорошо знакомый Василию инженер Чаев — разбираться стало легко: и инструкции хорошие появились, и — если сам не понял — можно спросить совета у тех, кто этот станок и делал. А вот новые обязанности приходилось выполнять самому и спросить о том, как их выполнить лучше, было не у кого.

На самом-то деле можно было и у Саши, то есть у Александра Владимировича спросить — но того вообще в городе застать было сложно. А от работы отрывать глупыми вопросами — вообще как-то даже неприлично. Вот и работал Вася, не покладая рук денно и (довольно часто) нощно. "Защищая" интересы рабочего класса…

Хуже всего было то, что защищать-то эти "интересы" приходилось в первую голову от самих рабочих. Поначалу, когда Василий занимался этим делом под плотной опекой Саши, он еще далеко не всегда понимал, почему многие пожелания рабочих не просто трудновыполнимы, но и вообще вредны — причем в первую голову для них же самих. А оказалось — да, вредны. Взять хотя бы самое простое — вопрос зарплаты. Понятно, что хочется ее рабочим увеличить, ведь если будет у них денег больше, то и заживут они лучше. Кажется, что заживут. А на поверку оказывается, что нет — потому что тогда не будет денег ни на больничку, ни на нормальную школу для детей. И на этот, как его… санаторий, куда заболевших рабочих посылают поправляться, тоже денег не будет!

Понятно, что болеют не все — но ведь это лишь пока. Возраст — он не только мастерству помогает, но и здоровье портит…

А больше денег из компании выделить не получается. Ведь деньги-то Саша и инженеры его не по кабакам просаживают, а строят новые заводы, где уже другие рабочие смогут, как Волков приговаривает, "заработать на достойную жизнь". И школы, училища — где из крестьянских детишек этих будущих рабочих и готовят. Много их Волков строит, но людей-то еще больше… вот и приходится все время думать, где лишнюю копеечку изыскать и как ее половчее потратить.

Вот и сегодня пришлось "за лишней копеечкой" в Векшинск ехать. То есть ехал-то он чтобы разобраться с явным безобразием: заведывающий недавно открытым токарным училищем и старый его приятель затеял, как было написано в пришедшем Василию письме, "сэкономить" на питании воспитанников. Причем — он сам же и написал это письмо — "вполовину сократить затраты на кормление учеников". А, хотя питание и было для ребятишек бесплатным, денег на него выделялось в обрез, так что если и их вполовину урезать, то выходило, что затеял старый знакомец детей и вовсе голодом морить…

Однако на поверку оказалось, что все не плохо было сделано, а даже наоборот хорошо: заведывающий с учениками и мастерами поставили плотину небольшую и пруд устроили в старом овраге. По весне мальков наловили изрядно, и теперь рыбы в пруду может хватить и на то, чтобы уже осенью раз в неделю всех кормить. Но вот если устроить воскресник какой, прудов несколько поставить да на заводе насосов ветряных наделать чтобы летом из реки в пруды воду качать — то детишек-то во всех школах можно будет подкормить вовсе забесплатно!

Ну не совсем забесплатно, как прикинул Василий, все же придется и людей нанимать за насосами следить, пруды, опять же, охранять придется… но по всему выйдет, что детям еды больше получится выделять. Денег тут правда сберечь не получится — потому как получится больше учеников набирать, которые ох как нужны! Так что придется и этим заниматься… только опять все подсчитать нужно. Где насосы брать, как трубы до реки тянуть, да и, пожалуй, в городе особо с прудами не размахнешься, надо бы отдельное прудовое хозяйство организовать.

За обедом — в училище заодно профсоюзному начальнику решили показать, чем детей кормят — с мастерами как раз и принялись обсуждать, что можно самим сделать, а за чем придется идти на заводы. Но сегодня что-либо решить так и не удалось…


Вячеслав Константинович место свое занимал не зря, порядок в Державе наводился железной рукой. Сжимающей, кроме всего прочего, Чорный Железный Пистолет.

Когда полицейский стреляет в нарушителей общественного спокойствия даже особо не размышляя над тем, кто тут прав, а кто виноват, оно — это общественное спокойствие — начинает активно поддерживаться самими гражданами. Ну, или подданными — но само. А полиция как раз получила возможность стрелять сразу — потому что Большая Резиновая Пуля убить (или даже серьезно начленовредить) не могла. То есть риск был, но небольшой — а вот сбить с ног такой пулей можно было кого угодно.

И — сбивали. В городах сбивали из ППР ("пистолета полицейского резинострельного"), в деревнях — чаще из аналогичного (по названию) ружья. А конструктором обеих машинок стал Володя Ульянов — после того, как ему подробно, на бумажке были нарисованы конструкции и того, и другого. Мелкой "хитростью" было то, что полицейские резинострелы использовали только специальные нестандартные патроны — что постоянно приносило мне мелкую копеечку. Хотя на самом деле идея была в том, что никто "случайно" не зарядит вместо резиновой пули свинцовую.

Но еще важнее было то, что фон Плеве, воспользовавшись "полтавским" прецедентом, "продавил" закон, по которому и сами "бунтовщики", и подстрекатели получали гарантированное — и общественно полезное — наказание. Все участники бунтов попросту ссылались в Сибирь и на Дальний Восток, причем покидание места ссылки становилось уже уголовным наказанием и каралось минимум тюремным заключением (а то и каторгой). Подстрекатели же столь же гарантированно пополняли число каторжников: для них вариантов "ссылки" больше просто не предусматривалось.

Как не предусматривалось каких-либо различий по социальному статусу — и образованцы быстро смекнули, что исключение из института "за неблагонадежность" лишает не только возможности получить высшее образование в пределах Империи…

Благодаря активной деятельности полиции и жандармерии в стране воцарился в кои-то веки относительный порядок. Одно плохо — по крайней мере я это так расценивал: царь в результате "невойны" с Японией возомнил себя гениальным руководителем страны, и некоторые новые законы вызывали оторопь не только у меня. Я конечно понимаю, что отечественного производителя нужно холить и лелеять, но пошлина в тридцать восемь процентов на германские товары — это перебор. Причем те, кому надо импортировать много, закон этот обходили без особых проблем (разве что время тратилось и незначительное количество денег в обход казны), а вот то, что Россия почти тут же получила "ассиметричный ответ" — это было очень плохо: американская продукция стоила и так на четверть дороже германской, а теперь вверх потянулась и европейские товары. В том числе, конечно, и те, которые были как бы "русскими"…

Впрочем, лично мне было на эти царские закидоны плевать: во-первых, станки у меня в основном уже свои были, а во-вторых, хватало совсем иных забот. Женжурист с Кураповым закончили проектирование Волго-Донского канала и теперь Николай Петрович руководил стройкой. А вот Николай Ильич — как специалист по именно портовым сооружениям — занялся уже совсем "своим" делом: начал строительство сразу нескольких причалов в Цемесской бухте. Причем именно сразу строить, поскольку проекты причалов он сделал еще год назад. Со стройматериалами проблем особых не было, Мюллер поставил в Новороссийске сразу две "американских" вращающихся цементных печки, а песок для бетона очень недорого возился аж из Херсона. Гаврилов сделал турбозубчатый агрегат мощностью в полтора мегаватта, ну а я как-то Березину рассказал о "Волго-Донах" типа "река-море" — описав их в виде "мечты детства", и теперь четыре таких кораблика уже бороздили морскую гладь. Неплохо бороздили: с турками опять удалось договориться насчет хромовой руды — но руды было мало, так что и песок в Новороссийск было на чем доставлять.

А чтобы новые причалы не простаивали бесплатно, пришлось ввязаться еще в один проект. Мой однофамилец, генерал-майор Евгений Николаевич работал губернатором Черноморской губернии — и работал усердно. Изо всех сил пытался эту — самую крошечную и малонаселенную — губернию России как-то развить. В порту уже строилось несколько современных причалов другими солидными компаниями, грузооборот порта потихоньку рос…

Вот только этот грузооборот ограничивался возможностями железной дороги, идущей до Тихорецкой — то есть максимум тремя-четырьмя эшелонами в сутки. Пара тысяч тонн грузов в день — это немало. Но полмиллиона тонн в год — это впятеро меньше оборота куда как менее удобного порта Ростова. Поэтому мысль о расширении дороги и продлении ее до Царицына Волков принял на ура. С войсковым атаманом Клавдиевичем о дороге через Область войска Донского пришлось мне самому договариваться, а с генерал-лейтенантом Одинцовым — начальником Кубанской области — договаривался уже мой однофамилец.

Но договориться-то просто, это дело особо денег не просит. А вот проложить двести пятьдесят верст вторых путей и пятьсот пятьдесят новой дороги с нуля — дело весьма затратное. Даже с учетом того, что выпендриваться я не стал и рельсы решил использовать уже существующие, всего сорок пять килограмм на метр. А это только рельсов сто сорок тысяч тонн, не говоря уже о всем прочем…

Все же прочее тоже требовало металла, цемента, угля…

Лучше всего получалось с цементом и углем, в особенности — с последним. Учитывая горький опыт прошлых попыток "спасти РКМП", на эту часть собственной "экономики" было обращено особое внимание, и в целом результаты "обращения" радовали. Во время кризиса за вполне приемлемые денежки удалось приобрести больше трех десятков шахт, ну а дальнейшее было делом техники в буквальном смысле слова. И техникой этой занималось сразу два десятка молодых, но очень толковых инженеров.

Вероятно, в этой "реальности" Юзовка не станет "Донецком". То есть может и станет — но вот промышленным центром Донбасса станет Чистяково. Именно там поднялся небольшой заводик по производству отбойных молотков — а на его территории в неприметном двухэтажном здании разместился "ГИПРОГОРТЕХ" — "Головной Институт проектирования горной техники". В прошлом году заводик слегка расширился и начал выпускать гидродомкраты для шахтной крепи — в "предыдущей жизни" о них только думали, а в крепи домкраты были лишь винтовые, но недостатки "старой" версии я помнил и повторять их не хотел. Впрочем, винтовые тоже использовались — для крепления рабочих тоннелей — их делали на еще одном заводе. А на третьем заводе делали рельсовые секции для шахтных вагонеткок — которые сами делались уже на четвертом… Всего же в Чистякове было запущено уже семь заводов, изготавливающих различное шахтное оборудование. Заводиков, и им предстояло еще расти и расти, но пока им не хватало сырья.

Хотя нужный для производства металл делался совсем рядом: всего в пятидесяти верстах располагался еще один завод, металлургический. Донецко-Юрьевский.

После завершения судебных разбирательств по делу Алчевского завод достался петербургскому банку Мейера в качестве "чемодана без ручки" — и я облегчил жизнь банкирам выкупив завод по балансовой стоимости — за два миллиона восемьсот тысяч. А затем приобрел и заложенные в купленных мною банках Алексеевские угольные копи — за миллион двести. Ну а чтобы как-то возместить понесенные убытки, после закрытия сделки все акции банков продал — за четыре миллиона…

Земля под рудники у Старого Оскола была выкуплена еще раньше, так что с сырьем для завода проблем не было. Просто четверти миллиона тонн стали, которую выдавали Воронежский и Юрьевский заводы, мне едва хватало для обеспечения машиностроительных заводов. И чтобы еще и рельсы в достатке делать, требовалось резко "расширять производство".

Оно и расширялось, только денег постоянно не хватало — то есть все же хватало, но тратилось их больше, чем было намечено. Когда деньги есть, то можно сделать что угодно, даже если кажется, что что-то делать просто некому. На строительство огромной домны, способной ежесуточно выдавать по пятьсот тонн чугуна, пришлось нанять американцев. Не инженеров — в России нашлось их достаточно, а рабочих, которые неторопливо и аккуратно клали кирпичи. Оказывается, класть огнеупоры — это особое искусство… однако американский рабочий соглашается хоть на время уехать в "немытую Россию" минимум за сотню долларов в месяц. Если же таких рабочих нужно человек сто — это становится заметно для кошелька, но в любом случае я начал понимать того же Путилова. Да, иностранцу приходится платить втрое больше нашего — но тот же американец, отработав свои десять часов на стройке, спокойно идет домой есть свой бифштекс. А русский мужик, даже если ему платить столько же, идет домой не просто так, а таща с собой пару кирпичей. И объяснить, зачем ему огнеупорный кирпич в казенной квартире, он не в состоянии. Объяснить не мог — но воровал, причем точно зная, что если его уличат в кражах, то выгонят с довольно "сытной" работы…

Все новое строительство велось не просто так, а в точном соответствии с планами, разработанными Станиславом Густавовичем. То есть в некотором соответствии с планами — хотя Слава планы свои сопровождал "точными сметами", основной их "имплементатор" Саша Антоневич постоянно "нарушал финансовую дисциплину". То есть тратил денег заметно больше запланированного, из-за чего эти два белоруса постоянно ругались.

Они вообще "нашли друг друга": один планы составлял, другой их воплощал, и буквально ежедневно у них находилось несколько свежих поводов обвинять партнера в полной некомпетентности. И очередная их перебранка порадовала меня в конце апреля:

— Да ты не волнуйся, Саша, не у одного тебя руки из задницы растут — спокойный голос Струмилло-Петрашкевича донесся из-за неплотно прикрытой двери кабинета. — В сметы у нас только Мюллер укладывается, а Гаврилов с Ивановым вообще соревнуются, кто первым их вдвое превысит…

— Я и не волнуюсь. У меня-то задница хоть для прикрепления рук только используется, а ты ей вообще думаешь. И зачем тебе голова?

— Головой я ем и пью. А на улице еще и шляпу ношу. На твои же дела головой думать просто расточительно, потому что даже задницы достаточно, чтобы понять где ты напорол. У тебя в смете указано две тысячи рабочих, а по факту сколько? Иди к Волкову, объясняйся, что не умеешь ты мои идеальные сметы исполнять.

— Тьфу на тебя! — дверь распахнулась и в коридор вышел Антоневич. Только не в растерзанном виде и с оторванными пуговицами, а совершенно спокойный и опрятный до отвращения. Я уже знал, что эти двое — даже ругаясь — спокойно сидят в креслах и степенно попивают чай.

— А, на ловца и зверь бежит! — поприветствовал меня тёзка.

— И тебе не болеть. По какому поводу сегодня драка была? — не удержался от иронии я.

— Вот ты смотри, у Славы в смете показано тут четыреста двадцать тысяч. Из которых собственно на корпус домны требуется сто двадцать. Но когда домна поднимется, то окажется что обошлась она в сто сорок — и не потому, что Слава ошибся. А потому, что каждый мужик считает своим долгом спереть кирпич, или гвоздь, или доску какую. Причем не потому, что ему этот кирпич очень нужен, а потому, что воруя кирпич, он тебе — то есть хозяину — пакостит. И если он кирпич не украдет, то чувствует себя обворованным — это же селюк, для него главное, чтобы не он жил лучше других, а чтобы другие жили хуже него. Но Славу-то я об этом еще год назад предупреждал, а он затраты на кражи и последующий возврат кирпича учитывать не хочет!

— А зачем ты селюков набираешь?

— Вот за что я вас, Александр Владимирович, люблю и уважаю, так это за умение вовремя задавать правильные вопросы. Кого еще-то набирать, если кроме них, нет никого? Вот если бы ты меня об этом спросил года через два…

— А что изменится через два года?

— Ты с Никаноровым давно встречался?

— С Василием? Да уж с год, наверное… А что?

— Так он в профсоюзе сейчас занимается как раз подготовкой рабочих. И по просьбе Янжула статистику кое-какую собирает. Очень интересная статистика — по ней выходит, что если выдергивать на обучения крестьянских детей до четырнадцати лет, то у них на обучение уходит как раз два года, а селянские замашки исчезают. Он сейчас как раз по методе Янжула училища готовит, и года через два как раз я бы у него рабочих и спросил. Но ждать-то мне недосуг…

— То есть, как я понял, тебе нужно еще денег чтобы завод закончить. Сколько? Мне завод сейчас важнее денег, так что не стесняйся. Лишнего, сам понимаешь, не дам, но раз уж жизнь столь несправедлива… Кстати, хорошо, что ты мне об этом рассказал, надо предусмотреть дополнительные расходы и на порт.

— На порт не надо, Курапов нанимает только отставников, да еще всем обещает работу в порту, так что у него не воруют.

— И ты обещай.

— Так им этого счастья не надо. Эта же деревенщина искренне думает, что просто год неудачный, а вот в следующем урожай будет отменный и заживут они как у Христа за пазухой… Слушай, у меня идея появилась. Пришли-ка в Оскол сотню-две мальчишек с Векшинска, сирот этих. Я американцам предложу по двести пятьдесят долларов сверх оклада, если они двух мальчишек класть печи обучат — и тогда их можно будет после двух первых печей рассчитать, свои кирпичники готовы будут.

— Мальчишки, думаешь, сами смогут домну сложить или мартен?

— Нет, но американцев тогда оставим только сменными мастерами. А завод достроим — мальчишки эти уже подрастут и тогда…

— Хорошая идея, но не выйдет. Мальчишек по-английски говорить года два учить придется, а американцев по-русски вообще…

— Ха! Не сказать, что раньше об этом думал, об обучении, я имею в виду. Но американцы эти почти все из наших, из России туда уехавших. Я вообще-то надеялся, что некоторые и остаться захотят, потому специально таких набирал… Но ты с Никаноровым поговори, у него умные мысли имеются…

После небольших дополнительных пояснений выяснилось, что на стройке в Старом Осколе из-за никакой "квалификации" мужиков и страшной "текучки кадров" одновременно числилось не две, а почти четыре тысячи подсобных рабочих. Что, впрочем, на фонде оплаты не сказывалось, поскольку прогулы, случавшиеся чуть ли не через день, не оплачивались. Но и для прогульщиков пришлось ставить незапланированные балки, что влетело в копеечку, да и почти ежедневные смены состава бригад работу тормозили и приходилось увеличивать их число…

Все понятно, и, в конечном итоге, даже десять тысяч долларов перерасхода на домну — копейки. Но кое-что я все же понять не мог и зашел пообщаться на эту тему к Васе.

Ну как зашел… Вообще-то у него, как председателя профсоюза, даже кабинет был отдельный, но отловить его удалось после того, как полдня меня рабочие посылали с места на место: "только что тут был, но ушел в том направлении". И попался мне он лишь во время обеда, в Векшинском рабочем училище. Причем даже не сразу удалось понять, чем он там занимается. То есть вообще-то он обедал — но вокруг сидело несколько человек, что-то ему увлеченно рассказывающих…

— Василий, мне с тобой поговорить бы надо…

— А, Са… Александр Владимирович! Буквально пятнадцать минут… Не желаете перекусить пока?

— Ну что же, чем потчуют?

— Борщ хорош, а на второе сома жареного порекомендую. А котлеты не порекомендую, они весьма неплохи, но кончились уже — и, по взмаху его руки, откуда-то появилась девочка-повариха, смотрящая на меня со странной смесью опаски и любопытства.

— Наливай, накладывай…

Обед был на удивление вкусным, так что из-за стола я вышел где-то через полчаса. Правда, "чай" был из какой-то травы, но в принципе жажду утолял — так что я не поленился зайти на кухню и поблагодарить поваров. Повариху — оказалось, что эта девчонка одна готовит на все училище. Небольшое, но приготовить обед на шесть десятков учеников (плюс на дюжину учителей) — дело нелегкое.

— О чем поговорить желаете, Александр Владимирович? — с какой-то виноватой физиономией поинтересовался Вася, когда мы вышли на улицу и направились к машине.

— Вась, ты забыл меня "превосходительством" назвать и поклониться до земли. Договорились же — на работе по-человечески обращаться друг к другу.

— Так вы… ты же теперь вон какой важный стал, говорят, что самый богатый во всей России уже.

— Ну вот, а ты не кланяешься… заканчивай дураком прикидываться, у меня к тебе вопрос по делу. Не знаю, может хоть ты ответить сможешь. Вот когда Векшинск строили, то никакого бардака на стройке не было, все выстроили даже чуть быстрее, чем задумывали. А у Антоневича в Осколе и прогулы, и воровство… там что, люди другие или я чего-то не понимаю?

— Другие. Ну, как бы вам… как бы тебе объяснить. Векшинск строил кто? Рабочие царицынские. Те, кого пока уволили с заводов, лесопилок… даже безработные с "Кавказа" — но они все городские. А в Осколе рабочих нет, там на стройке мужики одни… то есть не одни, но беспорядок-то только с мужиками.

— А что, мужики не люди?

— Люди. Но — другие. У мужика работа другая и жизнь другая. Он вон зерно посеял, или репу посадил — и ждет, пока все само не вырастет. Само. Сажать-сеять — это для него работа. Две недели. Потом сенокос — еще неделя. И уборка — еще две недели. А остальное время он не работает. Вообще — просто сидит и на Бога уповает. Мужик не понимает, как это — работать каждый день круглый год. Рабочий — понимает, а мужик — нет.

— А почему эти мужики кирпичи воруют? Ну куда они их денут-то?

— Опять оттуда же, от жизни деревенской. Зерно, овощ всякий ему же Бог дает? Вот он и считает, что кирпич тебе тоже Бог дал. А данным Богом с ближним делиться нужно, вот он и "делится"… Вот смотри: народ в корочки идет, и мужик им подает даже если у самого на день хлеба осталось. Мужик не ворует, он так справедливость видит. А кирпич он найдет куда пристроить: печь сложит или фундамент у дома поправит. А то и пропьет.

— Понятно… а где мне рабочих брать прикажешь?

— А что, тебе уже и приказывать можно? Это я могу. А серьезно — учить рабочего человека надо. Я тут с профессором Янжулом давеча беседовал, он большой интерес высказывал к твоим профтехучилищам. Ну и попросил кое-что для него записывать, для науки, значит. Полезные у профессора вопросы были, скажу я тебе! Вот смотри: я велел по всем училищам ведомости собрать, и выходит, что сироты в Векшине, кто лет до двенадцати, а то и четырнадцати туда попал, растут уже, думая как дети рабочих. А такие же крестьянские дети, кто до четырнадцати в сельских школах — даже в твоих — учился, все одно селяне. И из селян в училищах рабочих выходит два из трех — если в четырнадцать их туда брать. А если лет с двенадцати, то уже почитай все по-городскому думать начинают.

— Так что же, мне теперь мальчишек по двенадцать лет набирать и ждать пока они вырастут?

— Это в первую голову. А еще можно, да и нужно приглашать с деревень семьи молодые. Парней лет до двадцати, до восемнадцати, с женами, которые еще без детей живых — из таких года через два в городе тоже куркульские замашки выветриваются. Но только таких сразу на завод брать нужно, и в обучение — чтобы глазами своими сами видели, как другие рабочие живут…

— То есть из взрослых мужиков рабочих уже не сделать?

— Рабочих — можно, а городских — нет. Зато дети у них уже городскими будут. Жизни в городе другая, и дети этому сразу учатся.

— Понятно…

— Да ничего тебе не понятно! И медведя плясать научить можно, только его учить надо. И сразу — не получится, и силком не заставишь. А лаской и терпением… не каждый медведь запляшет, но большинство научатся. Сейчас-то таких учителей у нас просто нет, так что первым делом именно их и учить надо, учителей будущих. А пока — мужики пусть на заводе жизни учатся, мы их в профсоюз привлечем — там быстро поймут что к чему.

— Ага, профсоюзы — школа коммунизма…

— Что??

— Ничего, забудь. Давай, привлекай, и статистику собирай. Не только Янжулу, мне тоже все присылай, договорились?

Вот сколько раз зарок себе давал за языком следить! Вася ушел от меня о-очень задумчивый…

Ну да ничего, думать — не вредно, а местами даже полезно. Вот только думкой лишь дурак богатеет, а мне были нужны деньги. Много и, желательно, сразу.

Глава 14

Четвертый сын четвертого сына князя Урусова Александра Михайловича титулом не кичился, но вот самоуправством дочери был возмущен, да и избранник ее, по нынешним меркам, был просто сопляком каким-то… Студентишка, мальчишка. Да еще из провинции какой-то!

Правда, оставалась надежда, что мальчишка этот не полный голодранец: все же "самоуправная дочь", уезжая, родителям на всякий случай адрес оставила. Простой адрес: "Царицын, усадьба Александра Волкова" — а раз так, то уж по крайней мере юноша из дворян. И не самых захудалых, все же усадьбы нынче ой как немногие сохранить смогли…

Некоторые сомнения в выводах возникли, когда на вокзале Царицына Владимир Петрович поинтересовался у станционного служащего:

— Любезный, где бы нам экипаж до усадьбы Волкова, Александра Волкова, взять?

Железнодорожник задумался, склонив голову вбок и подняв взгляд куда-то в небо, потом как-то неуверенно ответил:

— Так это не усадьба уже, а Сталинград. И экипажам туда ходу нет, не пускают-с. А такси все уж разобрали поди… Да вы не беспокойтесь, сейчас же на площади на трамвай садитесь, на "двойку", и доедете. Недалеко ехать-то, минут пятнадцать… а насчет багажа вы не извольте беспокоиться, через полчаса его доставим. Но на грузовике, так что вам трамваем лучше будет.

Но потом сомнений не осталось — они не пропали, а были просто вытеснены из головы всем остальным. Выйдя из вокзала, Владимир Петрович и Варвара Васильевна ожидали увидеть обычную провинциальную привокзальную площадь — пыльную, голую и унылую. Однако в ожиданиях они обманулись, и перед ними предстал нечто, более всего похожее на парк: густые кусты и аккуратно высаженные деревья квадратом окружали площадку с большим фонтаном посередине. А фонтаны поменьше пускали сверкающие на солнце струи справа и слева от вокзального крыльца посреди небольших сквериков — что было очень кстати: жарким и далеко не ранним утром от них веяло приятной прохладой.

Между сквериком и парком пролегала широкая дорога… мостовая, очень странная — темно-серого цвета она казалась сплошной, а не выложенной камнем или деревянными шашками. Но супруги испытали еще большее удивление, когда из-за деревьев с громким, но мелодичным звоном выехал… Владимир Петрович все же успел сообразить, что "трамваем" железнодорожник видимо это и назвал: над "головой" странного механизма в большом фонаре ярко сияла цифра 2. Трамвай был серебряно-сиреневатого цвета, с полосами из темного полированного металла на том месте, где должны были наличествовать окна — и без входных площадок. Вообще без площадок…

Откуда-то изнутри этого "трамвая" послышался глухой, но удивительно громкий женский голос:

— Вокзал, конечная остановка. Просьба не забывать в вагоне свои вещи — после чего раздалось сильное шипение и в трамвае открылись двери. Тот же голос, но уже не глухой, а вполне нормальный (хотя все еще очень громкий) произнес:

— Маршрут номер два до Сталинграда.

— Нам сюда — сделал вывод Владимир Петрович и подвел супругу к открывшейся двери. Внутри трамвай столь же мало походил на то, что каталось по Москве, как и снаружи. Только сейчас князь Урусов сообразил, что размерами он как бы не вдвое больше московского — и с удивлением увидел, что темные снаружи полосы — это все же окна, причем изнутри через них все прекрасно видно, но жар от солнца не проникал. И более всего его поразили не удобные кожаные сиденья, а то, что в трамвае было прохладно…

Кроме супругов, в вагон поднялось еще человек пять. Все тот же голос произнес:

— Осторожно, двери закрываются, следующая остановка — Вологодская улица.

Варвара Васильевна даже вздрогнула — голос раздался откуда-то сверху. Опять раздалось шипение и двери закрылись. Сами — их никто не трогал. К более чем удивленным путешественникам подошла молодая девица-кондуктор в красивой форме и поинтересовалась:

— Куда едете?

— Нам сказали, что нужно на "двойке"…

— Куда? Вам билет докуда нужен?

— Мы к Александру Волкову — неуверенно произнес князь. Неуверенно, потому что сильно сомневался, что кондукторша о таком слышала.

— На завод или?..

— В дом к Александру Волкову.

— В гости к нему? Тогда вам билет не нужен — почему-то заключила девица. — А вы первый раз в Сталинграде?

— В Царицыне…

— Александр Владимирыч нынче уже в Сталинграде живет. Я вам скажу, где сходить…

Девица пробежала по вагону, собрала деньги с остальных пассажиров и снова подошла к супругам:

— Тут пока не интересно, это еще Царицын. А вот до горы доедем — посмотрите…

На холме слева показалось какое-то строение. И только минуты через три Владимир Петрович понял, что холм-то довольно высокий, а уж строилось на нем вообще что-то невообразимое.

— Нивирситет Федор Иваныч строит. Вот года через два если приедете — уже выстроит. Самый, говорят, высокий дом в Европах будет, двести саженей! Эх, школу закончу — как раз к открытию нивирситета, пойду на доктора учиться. А может и на инженера электрического, буду сама трамваи делать. Александр Владимирыч говорит, что инженеры нам страсть как нужны! Хотя доктора тоже нужны…

Владимир Петрович с сомнением поглядел на девицу. Деревенщина, а об университете мечтает…

— А у тебя денег-то на учебу хватит?

— Так в нивирситете за учебу Векшинский фонд оплачивает. Надо только учиться хорошо. У меня, правда, еще по немецкому "удовлетворительно" и по физике… и по химии, но я подтяну!

— А по русскому что? — ехидно поинтересовалась Варвара Васильевна.

— По русскому? Ой, это я в трамвае только — засмеялась девчонка. — По русскому у меня "отлично". А вам на следующей сходить… — она подошла к закрытой кабине в передней части вагона, приоткрыла дверку и сообщила кому-то:

— Кать, я тут гостей к Александру Владимировичу провожу, на обратном пути захватишь… сумку возьми пока — а затем, вернувшись, порадовала супругов тем, что проводит их до самого дома, чтобы они не заблудились…

От остановки (странного домика со стеклянными стенами и крышей) девица повела супругов по какой-то узкой, засаженной кустами по краям, улице, и Варвара Васильевна забеспокоилась:

— А усадьба Волкова далеко? — все же саквояж, который нес Владимир Петрович, был тяжеловат, а здоровье у него уже не то, что в молодости.

— Так это все его усадьба — кондукторша провела рукой вокруг. — Только нынче это уже город Сталинград, а дом его вон уже виден…

Через минуту они подошли к двери, спрятанной под большим странной формы козырьком. Князь достал кошелек — все же следовало вознаградить девицу, но она, увидев это, закачала отрицательно головой, а затем нажала какую-то кнопку на коробке рядом с дверью и почему-то громко сказала:

— Гости к Александру Владимировичу…

Владимир Петрович вздохнул и про себя решил, что сегодня он больше ничему удивляться не будет. Достаточно уже сегодня насмотрелся. Дверь открыл какой-то молодой человек, и, выслушав представление, как-то безразлично кивнул головой:

— Ну, заходите…


Чтобы заработать много денег, нужно работать не по двенадцать часов в сутки, а головой, как говорил никому неизвестный Стив Джобс. Тут никому неизвестный, поэтому, надеюсь, и мысль его в ширнармассах популярности еще не обрела. Что, однако, не сделало его идею неактуальной — и особенно за океаном. Американцы среди всего прочего обладали крайним практицизмом, и рынок свой защищали очень грамотно. Например, как только местных автомобилестроителей стало столько, что предложение сравнилось со спросом, немедленно появились и таможенные пошлины на "средства передвижения".

Но вот на комплектующие пошлин не было — и Генри Форд меня "не подвел": за год автомобилей сделал чуть больше сорока тысяч. Ну и прочие заокеанские "автомобилестроители" надежды полностью оправдали, так что денежка оттуда шла. Хорошо шла, но ведь хотелось-то большего…

Саратовский завод холодильников был не только полностью выстроен, но и работал теперь круглосуточно. А кроме него, так же круглосуточно работал и такой же завод в Новгороде, а третий завод в Костроме уже потихоньку приступил к выпуску маленьких "настольных" холодильников типа "Морозко". И вся их продукция сразу же отправлялась за океан.

Вот только там, в далекой Заокеании, они в магазины не поступала. Америка — страна большая, земля (местами) дешевая, строить тамошний люд приучен быстро — и на первое июня тысяча девятьсот пятого года в многочисленных складах было скрыто целых сто тысяч штук столь полезных агрегатов.

"Холодильный бизнес" в Америке процветал довольно давно, в городах в каждом приличном доме стоял на кухне "айсбокс". Очень полезный агрегат: в нем можно было хранить молоко, масло, мясо всякое с рыбой. И стоил такой "бокс" недорого — от сорока до семидесяти пяти долларов. Ну, иногда до ста — если корпус был, например, из красного дерева. Но это редко встречалось…

И народ американский как-то привык уже к тому, что продукт нужно в холоде держать — но привычка такая влетала народу в копеечку. Потому что "бокс" был действительно "айс" — в него лед загружался для создания холода. Причем — каждый день. Центов на пятьдесят, а то и на доллар — но на доллар все же редко. А абсорбционный "Саратов" или "Варяг" потребляли, если керосиновые, этого керосина на пять центов в неделю. А если на электричестве, то больше, уже на пять-десять центов в день — но все равно сильно дешевле, чем лед покупать.

Холодильники на американские склады завозились как "кухонная мебель" — поскольку к этой же категории и айсбоксы относились. А мебель таможенными пошлинами пока не облагалась. Пока, и мне оставалось надеяться, что нескоро будет — но ведь конструкция холодильника простая, запатентовать в нем мало что получилось, так что местный конкурент быстро появится и тогда возможны варианты, причем явно не в мою пользу…

Первого июня в двух десятках "центральных" газет была размещена реклама новых холодильников. Которые были конечно вдвое дороже традиционных айсбоксов, но и вдвое больше по полезному объему. Вдобавок на той же странице приводились таблицы с расчетами затрат, из которых даже неграмотному становилось понятно, что холодильник окупится за первое же лето. Откровенно говоря, я очень боялся, что мысль о таком простом агрегате посетит американских дельцов до начала моей рекламной кампании, ведь в каждом заведении фастфуда холодильник уже имелся — но обошлось. Наверное потому, что там были холодильники сплошь электрические, причем на двести двадцать вольт, "добываемых" из поставляемых вместе со всем прочим керосиновых генераторов…

Нет, я конечно же не ожидал, что народ все бросит и примчится покупать холодильники: все же полтораста долларов (или сто за "Морозку") не у каждого валялись в кармане, их накопить требовалось… Поэтому пять с небольшим тысяч холодильников, проданных за июнь, я счел вполне приличным результатом. Правда на американские склады за это же время приплыло еще двенадцать тысяч "белых эмалированных ящиков", и в целом торговля шла пока в убыток — ну да ничего, накопят денежки — будут больше покупать.

Это я так думал. А вот Генри Роджерс, похоже, думал немного иначе. После появления в рекламе весьма "неприличного" предложения "класть в виски лед, самостоятельно сделанный из родниковой воды, а не вырубленный из озера, в котором рыбы какали" народ изделием заинтересовался гораздо сильнее, и рокфеллеровские банки предложили каждому, кто в состоянии заплатить двадцать пять долларов сразу, целевой кредит на холодильник. С выплатой в десять или даже в пять долларов ежемесячно — и под скромный "интерес", всего-навсего семь с половиной процентов годовых. Не обошлось и без "корпоративного сговора": владельцам автомобилей Форда кредит предоставлялся даже без первоначального взноса. Кредиты приносили банку по самым скромным прикидкам полмиллиона "лишних" долларов — и тут явно без Роджерса не обошлось. Впрочем, доказательств у меня не было — да и не до них было: в июле холодильников было продано двадцать пять тысяч, а на август заказов было принято уже тысяч на тридцать пять-сорок.

Мое производство явно отставало от спроса, и это было грустно… тем более грустно, что я сильно ошибся насчет региональных рынков. Основные склады были в районе Филадельфии, Нью-Йорка и Чикаго, а народ покупал кухонные агрегаты больше на Юге. Все же в Нью-Йорке лед стоил в разы дешевле, чем в Новом Орлеане…

Больше всего меня удивляло отсутствие конкурентов, ведь промышленных холодильников в Америке делалось много и компаний, их выпускавших, было больше десятка. Но почему-то на "домашний рынок" они вылезти не спешили, и это пугало. Где-то до конца сентября, когда запасы на складах оказались почти полностью исчерпаны и пришлось организовывать предварительную запись… В качестве одного из вариантов "удовлетворения растущего спроса" я было предложил поставить завод в самой Америке, и Мефодий подготовил смету — как строительства, так и производства — после чего наступило душевное спокойствие. В России производство (с учетом закупки меди в Америке) одного холодильника обходилось примерно в сто рублей, а то же производство в США даже без учета стоимости самого завода обошлось бы в сто сорок — но не рублей, а долларов. Сколь бы ни был дешев американский стальной лист, мне собственный лист обходился вдвое дешевле. Просто потому, что русский рабочий-металлург получал втрое меньше американца. А так как передавать за океан технологии сварки тонкого листа в мои планы совсем не входило, то цельнотянутая камера встала бы дороже уже раз в пять — при том, что для нее нужен был уже пресс минимум тысячи на полторы тонн… С учетом стоимости оборудования и его амортизации производство домашних холодильников было там просто невыгодным занятием — ну и хорошо. Дома-то мощность заводов поднимать всяко придется, Станислав Густавович спрогнозировал спрос на уровне тысяч двадцати в месяц в ближайшие несколько лет — но можно было заниматься этим без фанатизма.

Потому что фанатизм пришлось тратить в другом месте…

Дочь наша совсем распоясалась. К январю стеклопрокатный завод вышел на плановую мощность, и дешевое — всего по полтора рубля за квадратный метр — оконное стекло вышло на широкие международные рынки. А стекло витринное шло туда же уже от трех до десяти рублей, и тоже полностью находило довольного дешевизной покупателя. Стеклянный лист плыл по линии неспешно, со скоростью всего-навсего три с полтиной в секунду, а чистой прибыли за это же время получалось вообще жалких два рубля. Но сто семьдесят тысяч рубликов в сутки юной деве явно вскружили голову…

Вдобавок я, как старая сводня, приволок в Москву Андрея Новикова, предложил ему интересную работу по строительству и дальнейшему управлению завода синтетических рубинов — а "дочь нашу" попросил за работой пристально наблюсти… Ну Машка и наблюла — вероятно, это был тот редкий случай, когда оба человека сразу и однозначно понимают, что они созданы именно друг для друга. Насчет "специального свадебного платья" речь пока не зашла, но "политическая активность" Маши резко снизилась. Правда, за счет активности "созидательной".

Москва Машке не нравилась: как ни крути, но сейчас любой более-менее крупный город надолго запоминается прежде всего незабываемыми (и везде одинаковыми) ароматами отсутствия канализации и присутствия гужевого транспорта. Поэтому (видимо решив уже связать судьбу с Новиковым — а тот как бы "привязывался" к заводу) Мария Петровна распорядилась приостановить работы на уже более чем наполовину готовом заводе рубинов и начала его постройку заново — в крошечном (и очень уютном) Звенигороде. Объяснив свой каприз просто: "чистую комнату" для получения качественных кристаллов там организовать на порядки проще, чем в пыльной (и насыщенной ароматной органикой) Москве. Ну а чтобы деньги, потраченные уже на строительство, не пропали, она решила использовать здание под часовой завод: все равно-де рубины нужны не сами по себе…

Но так как все это обошлось всего в четыре дня работы стеклопрокатного цеха, а часовой завод по планам предстояло запустить года через два, она в Дмитрове решила "быстренько построить" завод по производству станков для часового завода. Ну и прочих "точных станков". К лету первый цех завода заработал — правда он делал пока лишь штангенциркули. Хорошие — и на одну десятую, и на пять сотых миллиметра. На рынке такие не предложишь, в России пока больше в ходу "имперская" система с дюймами, точками и линиями, но выпуск был небольшой, только на свои заводы — и выгода достигалась уже тем, что стало можно не тратиться на более дорогие немецкие и французские инструменты. Я заодно предложил (пока) еще и линейки слесарные из нержавейки поделать, а получится — то и микрометры. Предложение было принято — и проект завода "Точмаш" был существенно расширен, после чего у Маши проблемы с избытком денег закончились. Прецизионные станки, десятками закупаемые за границей, "пообещали" сделать будущий завод вообще самым дорогим в Империи…

Но не сразу — и "на последнюю заначку" юная "бизнесвумен" полностью дезорганизовала учебный процесс в "Московском инженерном училище ведомства Министерства путей сообщения". Народу там училось немало, и занималось обучением приличное количество профессиональных "железнодорожников"… которые в полном составе, начиная с первого мая, всей толпой ринулись проектировать и строить дорогу из Новороссийска в Царицын. Впрочем, надо отдать руководству училища должное: столько новых знаний и опыта, сколько студенты получат на этой дороге, им нигде в другом месте было не найти…

Ну а сама бизнесменка, закончив очередной учебный год, приехала "на каникулы" в Сталинград. И мало того, что одна, но и без новых "гениальных идей". И поначалу это меня не насторожило — просто потому, что ее братец, только что закончивший первый курс нового, электротехнического факультета Технилища, привез и гостей, и "идеи". То есть поначалу и гость был один (точнее, гостья), и идея одна…

Степка приехал с "невестой", уже знакомой мне (по "прошлому разу") Катенькой Урусовой. А что — он же уже взрослый, девятнадцатый год парню, вполне и сам может принимать важные решения! Владимир Петрович и Варвара Васильевна — родители "невесты" — прибыли в Сталинград через два дня, теплым воскресным утром…

Ольга Александровна на лето уехала в Керчь — там строился алюминиевый завод, и она занялась отработкой придуманной ею технологии по очистке бокситов. Так что именно мне вышло быть в доме "за старшего" — а теперь и с гостями разбираться. Конечно, если гости жданные, то это обычно бывает несложно…

К их визиту я был совершенно не готов. О затее Степана — как и о том, что он вообще решил "навестить родной дом" — вообще узнал только утром, приехав с очередного обсуждения проекта железной дороги. Причем узнал в Васькином изложении, пока завтракал — и из рассказанного понял лишь то, что "Степка приволок какую-то княжну жениться". Дочь наша донесла до меня чуть больше подробностей — главным образом касающихся того, что нужно будет сделать до свадьбы, а младшие девочки, "познакомив" меня, наконец, с будущей родственницей, наперебой бросились обсуждать, какое красивое платье мне следует придумать для невесты…

Самого Степана дома не было, и я, решив что думать о проблеме буду после разговора с ним, разогнал всех заниматься своими делами и мне не мешать. Послушались не все — Васька, которая с раннего утра занималась любимым делом, пошла хвастаться сваренными за прошедшие несколько дней фигульками. Вот угораздило меня рассказать жене про абстрактные скульптурки из разнообразных шестеренок и нержавеющих гвоздей, виденных мною когда-то в интернете! Теперь Васька могла смело сдавать на шестой разряд: она варила нержавейку в аргоне, алюминий, и даже сама придумала хитрые способы сварки чугуна и сварки тонких стальных листов встык так, что шов был почти незаметен. Собственно, технологию изготовления сварных камер для холодильников она и отработала, а кузова из нержавейки для трамваев целиком лично и сварила — но персональным хобби для нее стало изготовление "полезных вещей" из "никому не нужных" металлических деталей разных механизмов…

И в тот момент, когда я восхищался сваренным из деталек от нескольких швейцарских часов паровозиком, служащим одновременно держалкой для салфеток, раздался звонок в дверь. Гостей привела девочка в форме "трамвайного управления", и, понятно, видок у них был соответствующий: почему-то Сталинградские трамваи на увидевших их в первый раз производят неизгладимое впечатление. Первые трамваи, после того как Африканыч сделал пятидесятикиловаттные моторы, я постарался построить по образу и подобию старых чешских "Татр", которые успел застать в "старой Москве двадцать первого века". Теперь эти четыре вагона переехали в Саратов, а для "внутреннего потребления" были изготовлены новые. Смена облика была обусловлена всего лишь тем, что летом в "татрах" было очень жарко — и я нарисовал что-то "футуристическое", серебристое, со сплошным темным окном вдоль вагона: что-то подобное, вроде как белорусского производства, вспомнилось из интернетовских картинок. Вообще-то "трамваи из будущего" были именно "из будущего" в основном снаружи, а всю начинку разработали уже "современные" инженеры. Я лишь подсказал, что на двухосных тележках трамвай можно сделать повместительнее. Ну и Мефодию Теохарову рассказал про компрессионный холодильный агрегат на изобутане — а вакуумное напыление хрома на стекло в зеркальной мастерской уже полтора года как освоили. Правда обычные зеркала делали с алюминием, но электрической дуге безразлично, какой металл превращать в пар…

Трамваем и местные еще не устали восхищаться: первые два вагона только в мае на линию и пустили, а на приезжих он действовал вообще как удар пыльным мешком по голове. В особенности, если эти приезжие прибыли из "центров современной цивилизации" — а родители Екатерины приехали все же из Москвы, и приехали именно "в глухую провинцию". Хорошо еще, что привокзальную площадь я успел "окультурить" (самому пользоваться вокзалом приходилось частенько, а пробираться через грязь и вонь было неприятно), а то бы "гостей Сталинграда" кондрашка бы хватила при пересечении границы двух городов…

Так что, чтобы не смущать гостей рвавшейся улыбкой, я наклонил голову и выдавил, пытаясь не рассмеяться:

— Ну, заходите, чувствуйте себя как дома — и, увидев все еще сидящую в зале жену, попросил ее сообщить о прибытии гостей… все еще внутренне давясь от смеха:

— Васька! Сбегай, порадуй паршивку: к ней родители приехали!

— Какую из пятерых? Ах да, поняла — и, пробежав мимо нас, госпожа Прекрасная пулей взлетела на второй этаж. Повернувшись к гостям и увидев их вытянувшиеся лица, я сообразил, что князьям из Первопрестольной редко доводится встречать юных дев в скафандрах для работы в аргоновой камере. Хорошо еще, что без шлема… да и называть молодую княжну "паршивкой" наверное не стоило.

— Извините, Владимир Петрович, Варвара Васильевна, супруга увлекается металлической скульптурой, не успела переодеться после мастерской. Но вы проходите, располагайтесь. Не желаете перекусить с дороги? Или сначала себя в порядок привести? Думаю, что жена уже приготовила для вас комнаты, сейчас она вернется и вам покажет…

— Вы нас ждали?

— Думаю, да. Степан с Екатериной позавчера приехали, и Василиса тут же вам телеграмму отправила.

— Не получили… мы еще третьего дня выехали. Поезда, знаете ли, весьма неспешно идут… Пожалуй, вы правы, стоит привести себя в порядок с дороги, и легкий завтрак не помешал бы. Но я бы хотел встретиться с господином Александром Волковым — в свете случившегося нам, отцам, есть о чем поговорить.

— Извините, не представился. Александр Волков, это я и есть. Так сказать, отец героя… Маха — я увидел спустившуюся дочь, — ты знаешь, какие комнаты приготовили для гостей?

— Голубую гостиную. Идемте, господа, я вас провожу…

Машина с вещами уже пришла с вокзала, гости поднялись в комнаты (голубая гостиная, кроме собственно гостиной, включала в себя две спальни и кабинет), а через полчасика мы снова встретились, уже за столом.

Васька переоделась в нормальное платье, Маша и так была "при параде", младшие девочки тоже принарядились…

— Катерина боится спускаться — объявила вошедшая последней Оленька.

— Ага, замуж ей не страшно, а родителей увидеть — это мы боимся. Девочки, берите ее за руки-ноги и несите сюда.

Девчонки с радостным визгом унеслись наверх, и через несколько минут ввели "виновницу торжества".

— Извините, со Степаном познакомить сейчас я вас не могу, он в отъезде и раньше ужина не вернется. Насколько я знаю, поехал в Саратов заказывать украшения для невесты. А пока позвольте представить мою семью: Василиса Ивановна Прекрасная, моя супруга. Прекрасная — это фамилия… девичья. Мария Петровна Волкова, моя старшая дочь.

Судя по всему, по Машку даже князья Урусовы что-то слышали: про то, что она вытворяла в Москве, не услышать было невозможно. Но до князя что-то начало доходить:

— Мария Петровна?

— Да, это все приемные мои дети. Со Степаном Петровичем я вас вечером познакомлю, а это Татьяна, Анастасия и Ольга. Девочки, позвольте вам представить князя Урусова Владимира Петровича и его супругу, Варвару Васильевну — родителей этой юной девы, со смущенным видом сидящей с нами. Которую в детстве, очевидно, не пороли розгами по попе, хотя и следовало бы. Тем не менее благодаря ей мы получили возможность познакомиться с этими прекрасными людьми, а поэтому и сегодня она избежит тесного знакомства со столь полезным предметом воспитания. Тем не менее мы с глубоким вниманием выслушаем рассказ о том, как она дошла до жизни такой…

Младшие девочки, давно уже знакомые с моими "методами воспитания", прыснули, а Катя, вспыхнув, вызывающе выкрикнула:

— Мы очень любим друг друга!

— Ну кто бы сомневался, конечно любите. Но вот вы женитесь, и что дальше? Что вы делать-то собираетесь? Я понимаю, что с милым рай и в шалаше…

— Да, где вы собираетесь жить, и на что? — влез Владимир Петрович. Затем, видимо решив, что это выглядит как-то слишком меркантильно, добавил:

— Нет, конечно какое-то приданое мы дадим…

— Не стоит, Владимир Петрович, — перебил я князя, стараясь увести его от немного скользкой темы. — Я точно знаю, что Степан будет очень хорошим инженером и уж что-то, а семью содержать сможет без проблем. Хотя и ему все же закончить обучение стоило бы — но главное, что замужних в гимназии не держат. Екатерина, вам же еще год учиться?

— Я ему дом построю. А еще — завод — встряла Машка.

— Я слышала, что вы владеете приличным состоянием? — не очень уверенно поинтересовалась у нее Варвара Васильевна.

— Уже нет, я все промотала — беззаботно ответила та. — Саша дорогу вон строит, железную — там надо прилично потратиться. И три завода новых строить приходится. Но на дом брату хватит, доходы с нынешних заводов позволят, я думаю.

— А позвольте спросить, каковы ваши доходы? — поинтересовался Владимир Петрович. Вопрос вроде бы нескромный, но, насколько я был в курсе, в таких случаях закономерный и даже обязательный. Правда обычно интересуются доходами родителей, но Машка сама первая начала…

— Ну, — она задумалась, забавно прижимая оттопыренный большой палец к губам — точно не скажу. Примерно если, тысяч триста — триста двадцать.

— А у вас, позвольте спросить? — князь повернулся в мою сторону.

Наступило время задуматься уже мне.

— Отцу все же неприлично получать меньше дочери. И даже неприлично получать меньше всех дочерей, так что, думаю, миллиона полтора.

— Ты про рыбу забыл — встряла Машка, — с ней больше двух выйдет.

— Я не забыл — возразил я, но дочь вскочила, откуда-то достала бумажку и карандаш, перетащила стул поближе ко мне и начала шепотом, отмечая на бумажке все мои основные производства, доказывать мою неправоту.

— Мария Петровна, не стоит так волноваться, — попытался вмешаться Владимир Петрович. — Даже полтора миллиона в год будут доходом более чем внушительным…

Васька не удержалась и громко захохотала, а за ней за компанию принялись хихикать и младшие: госпожа Голопузова-Прекрасная умела смеяться очень заразительно. Екатерина с недоумением, а ее родители с плохо скрываемым возмущением глядели на эту хохочущую компанию.

— Извините — буквально сквозь слезы выдавила из себя жена, — это я над ними смеюсь, не над вашими словами. Они доходы за день считают, не за год… — Она все же задавила смех и продолжила уже более спокойным голосом:

— Еще раз извините. Просто им все время не хватает денег на свои проекты, и они каждую неделю спорят, кто кому и сколько должен… Боятся обездолить друг друга.

— Ну вот, — подвела свой итог Маша, — два с половиной миллиона в день всего, из них твоих почти два двести.

— Они тратят два с половиной миллиона в день? — шепотом спросил Ваську князь. — Но на что столько можно потратить?

— Да на всё. Заводы строят, дороги железные, города… Порт в Новороссийке, канал из Волги в Дон. Много всего…

— Города? Какие?

— Ну, Сталинград вы видели, это Саша выстроил. На том берегу Векшинск, там народу поменьше, тысяч сто всего — это Машин город. Сейчас Маша еще два строит… или три, не помню. А Саша… нет, даже не скажу, много…

— А зачем?

— Зачем что? Города строить? Им интересно.

— А Степан Петрович?

— Нет, Степан — парень серьезный. Ему и одного города хватит. И не сейчас, потом, когда институт закончит.

Похоже, Владимир Петрович предпочел думать, что его разыгрывают, но какие-то сомнения в душу его закрались.

Степка вернулся к ужину, сильно расстроенный: какое-то колье, которое он мельком видел в губернии, при внимательном рассмотрении оказалось слишком унылым. Я вспомнил Екатерину Владимировну из будущего, ее "секретную" просьбу — и успокоил "жениха". Хотя теперь слово "жених" можно в кавычки и не ставить: за ужином Урусовы дали согласие на брак. Днем Машка показала гостям город, сводила в Векшинск, провела по стеклопрокатному заводу… И Урусовы решили, что свадьба с братом девушки, обеспечивающей оконными стеклами всю Европу, большого ущерба родовой чести не нанесет. Правда, мы все же договорились, что свадьба состоится через год: мне удалось настоять на завершении невестой образования.

Зато и мы к свадьбе подготовимся. С Машей мы договоримся, украсим невесту лучше новогодней елки…

А затем я вспомнил, что там, в будущем, Катя была сиротой (или будет?): Владимиру Петровичу осталось года два всего. Что-то с сердцем… надо его уговорить обследоваться в Векшинской клинике, где после "начального заплыва" осталось насовсем чуть ли не полсотни великолепных врачей. Чтобы того, что было, здесь и сейчас не было — может, не поздно еще? Помирать в пятьдесят лет при мне ведь просто неприлично!

А ночью мне приснилась Камилла. Она как-то печально разглядывала бриллиантовое колье с той, прошлой, Машкиной свадьбы:

— Усыпать бриллиантами Катю — это ты можешь. А что с ними будет когда придут большевики? И что будет с Катей, со Степаном? С девочками? С тобой?

Я раскрыл рот, чтобы ответить — и не нашел слов. А Камилла продолжала:

— Любимый, ты знаешь, что будет, а они — нет. Ты идешь вперед с открытыми глазами, а они слепо следуют за тобой. И если ты пойдешь в пекло — ты его пройдешь, потому что будешь об этом знать заранее. А они — сгорят. Так нельзя. Но ты — ты все равно пойдешь. Так оставь их в тихом, спокойном месте, куда ты вернешься из своего пекла. И я буду там тебя ждать…

Я проснулся и сел на кровати — как-то рывком, как будто и не спал. Рядом тихо сопела Васька, судя по темноте за окном стояла глубокая ночь. Бывает… сны — они разные случаются. Но Камилла ведь права! Обдумывая эту мысль, снова уснул — и если мне что и снилось, не запомнил.

Утром у меня хватило соображения сначала поговорить с Варварой Васильевной, а потом мы уже в два свистка уломали и будущего тестя отдохнуть некоторое время на том берегу Волги…

Как превратить сон в реальность, я уже придумал. В общих чертах — ну а детали продумаем по ходу воплощения. Ведь пока можно было не спешить…

Я и не спешил, потратив лето на холодильники. И к ноябрю был готов сделать то, о чем просила любимая. Черт! А ведь я до сих пор люблю Камиллу. Ее, а не воспоминания о ней…

Глава 15

С некоторых пор — а, точнее, практически с момента занятия министерского кресла — Вячеслав Константинович почти каждый день делал Императору доклад о текущем положении в стране. С точки зрения творящихся в Империи безобразий и, соответственно, мер по пресечению оных. Безобразий, правда, становилось все меньше, но не настолько, чтобы доклады эти царю наскучили. Да и мер по пресечению требовалось как бы не больше, чем ранее: "полтавское дело" очень хорошо показало, что "безобразия" гораздо проще пресекать до того, как они начнутся — собственно, таким образом их и становится меньше, но и обнаружить лишь готовящееся преступление труднее, чем уже совершенное.

Правда, тут большую помощь оказал этот "австралиец", ставший за весьма непродолжительное время одним из богатейших промышленников России. Причем помощь он оказывал совершенно бескорыстно — но оно-то понятно, ему как раз меньше всех нужны всякие волнения и бунты, нарушающие работу фабрик и заводов. Смущала, правда, какая-то запредельная, и в то же время чуть ли не показушно-ограниченная информированность этого молодого человека: по той же "боевой группе" эсэров он предоставил не только полный список участников, но и имена их в подложных документах, используемых бандитами для поездок в Россию. А в то же время по поводу социал-демократов он сделал вид, что вообще не понимает о чем речь. И это при том, что его приемная дочь тратит огромные деньги как раз на контрагитацию именно против марксистов.

Впрочем, тут, скорее всего, господин Волков просто, как он сам когда-то выразился, защищает "свои охотничьи угодья": видимо считает, что госпожа Волкова — то есть теперь уже Новикова — с этими болтунами и сама справится, и не желает, чтобы кто-то со стороны помешал этой юной даме развлекаться по-своему. Пожалуй, сил у него хватит: через эту девушку и явно не без влияния самого Волкова популярность социалистов-марксистов в старой столице практически сошла на нет. Хотя, пожалуй, об этом — и, главное, о причинах сложившегося положения — царю докладывать необязательно…

— Вячеслав Константинович, — прервал доклад Император, — я заметил, что вы в своих докладах все чаще упоминаете господина Волкова. Я понимаю, что это весьма богатый промышленник, да и дочь его славна благотворительностью, но какое отношение он имеет к установлению порядка в стране?

— Самое прямое, Ваше Величество. В местностях, где упомянутый промышленник затевает свои строительства и поднимает заводы, дороги, каналы, крестьянин в свободное время легко находит приличный приработок и с тех средств живет гораздо лучше. В силу чего причин для бунтов у него более не появляется — тем более, что среди крестьян ходит слух, что участников любых бунтов на работы у Волкова нанимать не будут. Напротив, известны случаи, когда крестьяне подстрекателей избивали и прогоняли прочь…

— То есть предприятия его народ замиряют?

— Даже не столько сами предприятия, сколько их пример. Известный вам профессор Янжул подготовил и прислал мне статью, где указывает, что фабрики Волкова являются доказательством, что социальный мир между фабрикантом и рабочим способствует росту доходности, и многие прочие фабриканты стараются перенять опыт Волкова. Что и у них убирает поводы для рабочих бунтов и забастовок. Профессор привел подробные статистические исследования, подтверждающие такие выводы…

— Я бы хотел ознакомиться с этой работой…

— Хорошо, я распоряжусь подготовить вам список — у профессора все же почерк оставляет желать лучшего. Когда вам угодно ее получить?

— Поскорее. Потому как господин, вами упомянутый, запрашивает нашего дозволения еще на одно изрядное строительство. И если все выходит так, как вы упомянули, то…


Урусовы (уже втроем) уехали обратно в Москву через неделю. О чем лично я узнал еще через пару дней: мне просто пришлось уехать по делам уже в понедельник. Причем далеко, в Арзамас — где возникли серьезные проблемы с самосвалами. То есть проблемы, как выяснилось, там были с самого начала выпуска, просто проявились они только тогда, когда их начали гонять чуть ли не круглосуточно на Оскольком карьере. Оказалось, что если долго кидать экскаватором по кубометру грунта в кузов, то почему-то рама самосвала ломается по сварке…

Думаю, что и без меня там бы разобрались: все же Лихачев и свою команду инженеров подобрал неплохо, и вызванные им химики-металлурги отсутствием профессионализма не страдали — но ведь я же "первый сварщик на деревне"… Ну "по порядку появления" — первый, не оспоришь. А по уровню знаний и опыта и Васька давно уже меня превзошла. Тем более, что сама по себе сварка — как это уже выяснили к моему приезду в Арзамас — была вообще ни при чем: просто именно в этом месте был узел напряжений конструкции шасси. В результате самосвал потяжелел на сотню килограмм, а я оказался в Сталинграде через два дня после убытия Урусовых, причем поздним вечером, почти ночью — когда все уже отправились по койкам. Так что встретила меня лишь заспанная Машка:

— С приехалом. А Урусовы уже уехали. И Катерину с собой забрали… Степан хотел тоже с ними в Москву ехать, но я не пустила, успеют еще надоесть друг другу.

— И тебе здравствуй, ты чего не спишь? И чего-то ты с братом больно сурова…

— Я не сурова, я просто жадная. Он попросил дать ему "тыщь сто на подарки невесте", и мы с Васькой решили, что нужно его немного остудить. Я его в Новороссийск отправила, помогать железнодорожникам с новой электрической сигнализацией — пусть на себе узнает как денежки зарабатываются. А брильянтами Катьку мы и сами обсыпать сможем, ну если захотим, конечно…

— Кстати, о брильянтах… Ты помнишь то колье, которое Камилла тебе на свадьбу подарила? Я вот что подумал…

— Саш… ты как себя чувствуешь? — она положила мне ладошку на лоб. — Вроде не горячий…

— Ой, прости, дочь наша! Это я действительно засыпаю… просто сон недавно приснился. В общем, неважно, а вот колье я запомнил, сейчас нарисую — я встал, взял из бюро несколько листов бумаги, карандаш. — Вот примерно такое, только не с бриллиантами, а со стразами… ну, со стеклами, которые на твоей ювелирной фабрике делаются. И я подумал: ведь можно Катю и так на свадьбе украсить — и на бумаге появилась шея и плечи, покрытые сверкающей сетью.

— Красиво! А ты точно про меня сон смотрел: шея-то моя, не Катина. Ну, рассказывай, за кого я там замуж выходила?

— За Андрея Новикова. Мне, честно говоря, очень понравилось…

Машка внезапно погрустнела, а через несколько секунд чуть вообще не заплакала:

— Сашенька, милый… давай ты заберешь у меня все эти заводы, фабрики… деньги тоже все забирай. Не хочу я больше!

— Так, стоп. Прекратили реветь. А теперь давай ты мне спокойно, без слез и подвываний, расскажешь, что случилось и чего ты больше не хочешь.

— Саш, ты знаешь, как я к тебе отношусь… и ты ведь нам, мне не как отец все же, а как брат старший. Заботишься, помогаешь… разрешаешь что угодно. Ну а что получилось? Ведь в Москве ко мне все относятся не как к простому человеку, а только как к самой богатой невесте России. Каждый день всякие… князья, купцы — только и стараются сами замуж взять или сынка отдать. Степке хорошо, Катька его ни сном, ни духом о том, что он мой брат. То есть раньше не знала. Она именно его любит… А вокруг меня все любят только мои деньги. Но ведь они-то не мои, а твои. Я же ведь ничего сама-то не придумала, а делала только что ты мне сказал — и так, как ты говорил. Я знаю, ты от доброты мне все прибыли со стекла отписал — но не нужны мне они! Ведь через толпу любителей денег тот, кто меня человеком сочтет, а не кошельком на ножках, и не пробьется — Машка снова начала всхлипывать. — Мне ведь даже профессора в институте "отлично" ставят за все не потому что я лучше всех предмет знаю, а чтобы угодить "богатенькой дурочке". А это знаешь как обидно?

— Так, понятно… И ты из-за этого все доходы и решила потратить на дорогу да новые заводы с городками?

— И из-за этого тоже. А еще я думала, что ты меня остановишь и деньги-то заберешь… знаешь, я до сих пор не понимаю, почему ты разрешаешь мне делать что угодно? Ведь у тебя столько всего намечено, и денег на все не хватает, а мне ты разрешаешь тратить сколько угодно и неизвестно на что. Но я же не знаю, на что лучше — раньше-то ты мне подсказывал. Вот я и подумала, что уж лучше я тебе просто помогать буду…

— За помощь — спасибо. Насчет тех, кто считает тебя "кошельком на ножках"… откровенно говоря, об этом я как-то раньше не думал, но с этим мы быстро разберемся. Маха, а пока у меня к тебе просьба небольшая. Это как раз по поводу дороги… Как ты знаешь, по трассе оврагов больно много, потребуется больше полусотни мостов…

— И что я должна сделать? Я же не мостостроитель… а все железнодорожники сейчас и так там.

— Денег, как ты знаешь, у меня не избыток, и стальные мосты не совсем по карману будут. Будем ставить бетонные — но у меня два соображения: балочные потребуют много хорошего цемента и арматуры и не получатся много дешевле стальных, а арочные считать надо. Железнодорожники их считать не умеют, может найдешь кого? Мне хоть бы прикидочные расчеты сделать, вот примерно такую арочно-ферменную конструкцию.

— Ладно, сама посчитаю. Тут надо методом конечных элементов, а я просто не знаю, кто так умеет… триангуляцию сделаю, потом посажу старшеклассников в Векшинске за арифмометры, через неделю расчеты будут у тебя.

— Вот ты не знаешь, кто так умеет, а я знаю. Маха, профессора тебе все же не за кошелек "отлично" ставят. Методом конечных элементов кроме тебя никто считать еще в мире не умеет, и они — профессора — это чувствуют. Ты просто уже знаешь больше, чем любой инженер…

— Но ведь это ты меня научил! Разве…

— Так, тихо, дочь наша, помолчи минуточку и послушай. Очень внимательно послушай… только сначала скажи: ты понимаешь, чем я занимаюсь? То есть я имею в виду, вообще? Какую основную задачу перед собой ставлю?

— Ну ты заводы всякие ставишь, деньги зарабатываешь…

— И тут же трачу. На что?

— Другие заводы…

— А зачем?

— Чтобы нам лучше жить было… нет, чтобы всем лучше жить было!

— Чтобы России лучше было. Так вот, если враги России догадаются, что все это я один придумываю, то им будет очень просто…

— Я поняла. Ты хочешь, чтобы они на других думали. На меня, Степку…

— Нет. Когда делается очень много разного разными людьми, то вообще невозможно понять, что большая часть этого многого вообще совершенно новое. И ты, официально владея кучей стекольных заводов, для врагов всего лишь удачливая бизнесменка…

— Кто?

— Ну, предпринимательница. Талантливая, да — но сама по себе опасности для них не представляющая.

— Понятно… значит, мне так и оставаться до старости "самой богатой невестой"…

— Ты хоть девочка и умная, но все же девочка, а значит — дура. Ты всерьез думаешь, что тот же Новиков тебя кошельком считает?

— Нет, он не считает — насупившись, ответила Маша, — но он считает, что я считаю, что он…

— Он не дурак?

— Он умный…

— Рад, что ты это понимаешь. Ладно, на сегодня закончим на этом.

— Саш, а там, во сне твоем, ты был рад, что я за Новикова замуж выхожу?


С Андреем поговорить удалось недели через две — когда он сам по делам приехал в Сталинград. Повод был важный: Африканыч заканчивал установку по плавке электрокорунда и ему нужна была консультация "специалиста по кристаллам". Ну а поскольку установка весила тонн двести, то проще было специалисту к ней подъехать…

Вообще-то у меня уже было одна установка, в которой этот самый электрокорунд делался по немецкой технологии. Простой технологии — окись алюминия расплавлялась в дуговой печке, а потом расплав выливался в изложницу. Наполненную большими стальными шарами. Зачем — не знаю, но "так надо было". В результате при дроблении продукта шары "быстро заканчивались" — а корундовый абразив приходилось еще на магнитных сепараторах очищать от остатков стали… Нетрудно — но действующая печка (на полуторамегаваттном генераторе) выдавала тонну корунда в сутки и потребляла две тонны шаров (правда шары — недели за две). А Африканыч закончил изготовление нового, двенадцатимегаваттного, генератора — и было непонятно, где брать шары…

Новиков все объяснил "по науке": стальные шары просто выполняли роль "холодильников", обеспечивающих быстрое застывание расплава и, соответственно, получение мелкого зерна. Поэтому изложница хитрой формы с водяным охлаждением позволяла обойтись и без шаров, и без магнитных сепараторов. В теории, конечно, но хорошая теория очень помогает практике…

А когда с корундом закончили, я пригласил Андрея на "личную беседу":

— Андрей, я должен вам задать личный вопрос: как вы относитесь к Марии Петровне?

Новиков слегка потупился, вздохнул глубоко, сильно выдохнул:

— Я понимаю свое место, вы не волнуйтесь…

— А я и не волнуюсь. Но вы не ответили на мой вопрос…

— Да, я ее люблю. Но, снова повторю, я прекрасно понимаю, что рядом с ней я вообще никто и вы…

— Вот теперь спасибо за откровенность. То, что вы понимаете — это радует, печалит лишь то, что вы не соизволили выяснить у Марии Петровны как она к вам относится. А мне не нужны безнадежно влюбленные инженеры, я знаю, чем это заканчивается. И несчастная дочь тоже не радует… Но это поправимо — я высунулся из кабинета, увидел "пробегавшую случайно мимо" Таню и попросил:

— Раз уж ты тут мимо бегаешь случайно, то позови-ка мне сюда Машку…

— Александр Владимирович, но ведь это невозможно… и что обо мне скажут? Что я позарился на миллионы Марии Петровны? Да и сам я кем себя чувствовать буду? — он резко замолк, потому что дверь открылась и а кабинет вошла Машка.

— Дочь наша, — начал я самым "торжественным" голосом, — вот тут господин Новиков просит твоей руки, и я склонен согласиться. У тебя не будет возражений или мне поставить тебя в угол, пока не одумаешься?

— Саша! Ты… ты!

— Господин Новиков, невеста тоже согласна. Благословляю вас, дети мои — а чтобы избежать дальнейших споров, должен вам, Андрей, сообщить кое-что. Мария Петровна вовсе не "самая богатая невеста России", чтобы не говорили об этом люди. Она выполняет мою просьбу о помощи в управлении заводами. Теми заводами, которыми она, как опытный стеклодел, может управлять лучше меня. Точно так же и вам придется управлять другими заводами, которыми именно вы управлять сможете лучше кого-либо иного. Придется-придется, у меня с вами ведь контракт заключен… Что же до прочего всего, что создавало иллюзию ее "непомерных богатств", то это всего лишь дань ее уму и сообразительности, но у меня практически любой ведущий инженер вправе делать — и часто делает — то же самое. Вы еще раз внимательно окиньте мысленным взглядом то, что овеяло Марию ореолом богатства: разве она тратила миллионы на украшения, развлечения, прочую ерунду?

— Нет…

— Вопрос, думаю, исчерпан?

— Но я…

— Вы согласны взять в жену Марию Петровну Волкову? Да или нет?

— Да…

— Машка, забирай. И пошли кого-нибудь к Дарье, что ли… Я придумал тебе новое свадебное платье, а лучше нее его никто не сошьет. Нет, лучше сама к ней сходи, в ножки падай, упрашивай. Я знаю, что говорю…

Свадьбу назначили на конец августа — чтобы от учебы Машка не отвлекалась. Да и я был немного занят: в Сталинград приехал Гёнхо — по специальному моему приглашению, "ознакомиться с передовым опытом" в деле добывания угля из земли. На "ознакомление" ушло почти две недели: и по шахтам пришлось покататься, и заводы профильные посмотреть. Но время тратилось не зря: вся "показуха" проводилась, чтобы молодой Хон из своих довольно немаленьких доходов отстегнул денежку на заводик хотя бы по ремонту шахтного оборудования, так как свою долю я все же тратил на новостройки в России. И результат оказался положительным, Гёнхо не столько механическим заводиком озаботился, но и решил и небольшой (по моим меркам) металлургический завод там же поставить. Совсем небольшой, примерно такой же как и французский "Урал-Волга"…

После отъезда Гёнхо обратно в Корею мне пришлось уже задуматься над удовлетворением спроса на холодильники — а по результатам размышлений, уже в октябре, задуматься еще раз. Самому ничего полезного в голову не пришло, что вынудило меня прибегнуть к "помощи зала" — в роли которого выступил Станислав Густавович.

— Вот вы у меня занимаетесь составлением экономических планов, и должны быть в курсе того, что сделано, что будет делаться, и уж, безусловно, в курсе того, сколько это стоит и будет стоить, и почему стоимость получается именно такая.

— У вас есть замечания по моей работе? Планируемые расходы в любом случае приблизительны, а поправки все же носят более статистический характер, поэтому идеальной точности быть не может…

— Это я прекрасно понимаю и должен сказать, что ваши расчеты гораздо более точны, чем любые иные нынешние сметы. Я просто хотел — для себя исключительно — разобраться вот с каким вопросом. На примере холодильников: у меня стоимость производства холодильника составляет, грубо, сто рублей. А если точно такой же холодильник на точно таком же заводе изготавливать в Америке, то почему-то он обойдется уже почти в триста. Вот я и хочу понять, почему…

— Александр Владимирович, да тут и разбираться особо не в чем. Американский рабочий получает почти вчетверо больше нашего. Это если в деньгах считать — а меньше ему платить не получится просто потому, что и товар там, в Америке, втрое дороже, нежели в России. Продукты, одежда, жилье — все дороже. А любой промышленный продукт по сути состоит практически из одной лишь заработной платы рабочим.

— А сырье, материалы?

— А давайте посмотрим на этот холодильник с этой точки зрения. Меди в нем американской на семь, ну на восемь рублей. Железа — хорошо если рублей на пять, причем железо-то у нас свое, то есть его можно счесть опять-таки трудом наших же рабочих. Что мы покупаем? Эмаль для камеры? Еще рубль положим — и выходит, что сырья и материалов тут рублей на пятнадцать. Остальное же — целиком труд рабочих, а рабочий в одинаковых условиях и продукции произведет одинаково. Вот и выходит, что рабочие завода в Саратове продукции сделают на восемьдесят пять рублей, а американцы на двести пятьдесят пять. Но продукция-то будет совершенно та же самая…

— То есть у нас все что угодно производить выгоднее, чем в Америке? Почему же американцы в Россию заводы свои не переносят?

— А вот это неверно. Продукцию нужно еще перевезти, а для многих вещей ещё и пошлины заплатить различные. Но главная ваша ошибка в таком рассуждении в том заключается, что вы пропустили мимо ушей слова "в одинаковых условиях". В России и строительство дороже, и — что важнее — рабочих должной квалификации не хватает. Так что выгоднее производить то, на что рабочих с должными умениями в изобилии, а цена на рынке достаточно велика для покрытия издержек на перевозки и таможню. Причем следует еще учитывать, что государство в целом заботится о своих предпринимателях, и таможенными тарифами может сделать выпуск любой продукции за рубежом совершенно невыгодным делом. Просто вам повезло с тем, что подобной продукции в той же Америке просто никто не делает и таможенные тарифы для вас благоприятны…

— Я понимаю, это мне просто повезло с тарифами — усмехнулся я. — Но тогда у меня возникает другой вопрос: почему тогда в той же Америке цены на все втрое выше? И имея зарплаты вчетверо против наших рабочие фактически имеют то же самое, что и здесь?

На лице Станислава появилась ехидная улыбка:

— Коротко это объяснить не получится. А долго — так вы меня обратно жандармам сдадите…

— Зачем? На мясо разве что — так вы довольно худосочны, навару с вас маловато получится. Да и жандармы в любом случае предпочтут курочку там, или свинины кусок. Так что давайте, объясняйте.

— Тут дело в том, что сперва нужно понять, что вообще представляют из себя деньги. Я бы порекомендовал вам ознакомится с трудами известных экономистов… но лучше всего — с трудами господина Маркса. И не Альфреда Федоровича, а…

— Ну это я знаю. "Особый товар", "мировые деньги", немировые деньги — вы уж меня извините, Станислав Густавович, но все это ересь и чепуха. Я вижу так: золото — это да, товар, серебро, медь… железо, соль, зерно — это все товары. А деньги — это никакой не товар. От слова "вообще".

— Вы, Александр Владимирович, неплохой инженер. Хороший инженер, даже выдающийся. И делец более чем преуспевающий. Но экономика — это особая наука, и чтобы постичь ее, нужно…

— Да, я ничего в экономике не понимаю. И за семь лет стал самым богатым человеком в России исключительно по дурости… Станислав Густавович, ну вы-то уж вовсе не идиот, тупо повторяющий заклинания, опубликованные в последнем номере социалистический газетенки. Давайте отвлечемся от холодильников — они будут плохим примером хотя бы потому что кроме меня их никто не делает, а монопольные цены формируются совершенно нерыночным способом. Возьмем зерно — на него-то цены во всем мире одинаковы, что в России, что а Аргентине или Америке…

— В Америке зерно дороже…

— В Америке зерно стоит столько же, просто американцы такое дерьмо, как наши торговцы, на рынок вообще не поставляют.

— Мне кажется, что вы неверно оцениваете наших торговцев…

— Давайте так: вы сейчас на некоторое время отвлечетесь от текущих дел, благо планы ваши года на три вперед сверстаны, а мелкие корректировки экономисты из вашей службы сами проделают. А вы тем временем — думаю, что для начала полугода вам хватит — посмотрите ситуацию на рынках мировых, по разным товарным группам, и сформируете свое, именно свое мнение о том, чем же эти деньги являются. По зерну я вам подсказку дам: постарайтесь все же выяснить, почему почти все русское зерно в Европе идет скоту на корм.

— Как скоту?

— А так, скоту на корм. На юге Франции процентов пять идет на выработку манной крупы, в Италии с четверть русских поставок тратится на макароны — а остальное идет прямиком в кормушки скотине. При том, что французы с итальянцами из всего потребляемого зерна берут у нас меньше десяти процентов… Но это так, в качестве примера. Который просто наиболее наглядно показывает, что в рассуждениях марксистов есть серьезные ошибки — если не передергивания. Но, опять скажу, это всего лишь мое мнение — а вас я попрошу его либо аргументировано опровергнуть, либо… В бюджете на ваши исследования вы особо не стесняйтесь, мне результат важнее любых затрат. Договорились?

Год несостоявшегося "кровавого воскресенья" заканчивался в целом спокойно. На "Новороссийской железной дороге" за лето полностью отсыпали насыпь и поставили с десяток мостов через овраги. Машке-то я наврал: умели железнодорожники мосты рассчитывать. Правда единственный мост, поставленный по ее расчетам, все же оказался на треть дешевле прочих — ну да посмотрим, как он в эксплуатации себя покажет. Вообще-то я математике доверяю…

Все остальные мосты должны были появится к маю — когда начнется укладка рельсов. Хороших, причем собственного производства: в ноябре металлургический завод в Осколе выдал первую сталь. Антоневич все же "сэкономил" почти двадцать миллионов рублей на строительстве "первой очереди" с двумя домнами: принял "волевое решение" и мартены ставить не стал. Правда примерно это и имелось в виду, первую сталь заранее предполагалось делать томасовскую, конвертерную. То есть — хреновую, однако Саша хреновую не захотел и (не иначе, как по сговору с Гавриловым) поставил неподалеку от завода "металлического" завод "кислородный", производящий ни много ни мало, а сто тонн жидкого воздуха в час. Герасим Данилович "сверхпланово" сделал две силовые турбины для детандеров, рядом поднялись три ректификационных колонны… и двадцати миллионов как не бывало. Жалко денежек-то — однако домны на кислородном дутье стали выдавать сразу же не по пятьсот, а по семьсот с лишним тонн чугуна в сутки, да и конвертеры сталь выдавать стали — извините за каламбур — не дерьмовенькую, а высококачественную.

Ну и я к повышению качества продукции "руку приложил"… Легко прилагать, когда результат заранее известен — а мне, спасибо Кузьмину, он был просто вбит в память. В отсутствие всяких газовых анализаторов и компьютерных систем управления контролировать лигатуру в конвертере было не просто трудно, а почти невозможно — и народ плавку вел до почти полного выжигания углерода. Потом уже, в ковше, туда пихали графит или древесный уголь, чтобы получить хоть что-то годное — но это нынче. А "в будущем" кто-то догадался "обедненную" сталь, почти чистое железо, лить в ковши, куда плеснули нужное количестве чугуна. Правда, потом требуется ждать, пока чугун с железом перемешаются — но это происходит быстрее, чем можно было бы ожидать, буквально за секунды — настолько сильно чугун с железом реагирует. А если чугун заранее легировать всяким… В общем, простым переливанием из не пустого в не совсем порожнее с каждого томасовского конвертера в час получалось двадцать тонн легированной стали.

А "первая очередь" завода вместо плановых трехсот тысяч тонн стала выдавать полмиллиона. При том, что "очередей" было запланировано пять, а вторую планировалась пустить уже в марте… При таких раскладах выходило, что двадцать миллионов обещали окупиться всего лишь за год — но страдать от избытка денег мне не придется еще долго: Антоневич, подзуживаемый металлургами, уже составил проекты "модернизации" Юрьевского и Воронежского заводов. Лишь моя "стальная воля" (и много матерных слов) не позволили ему просто снести все печи и выстроить заводы практически заново, но все равно на следующий год в заводы придется вложить порядка сотни миллионов. И миллионов двадцать — в железные дороги между Донбассом, Старым Осколом и Воронежем: новым заводам потребуется очень много руды и угля…

Хотя дорога от Юрьевска до Старого Оскола уже строилась: пропускной способности нынешних не хватало для обеспечения углем нового металлургического завода. Через Луганск в сутки пропускалось двадцать четыре пары поездов, из которых четыре были вообще пассажирскими, а мне уже сейчас только угля нужно было возить почти полторы тысячи тонн. Три эшелона мне пока удавалось арендовать, но и то частенько бывали сбои, а зимой загрузка дороги возрастает: Москву отапливать надо и вообще непонятно, достанется ли мне хоть сколько-то вагонов для перевозок. Пришлось летом наварить в Царицыне сотню маленьких барж-самоходок и на них возить уголь вверх по Осколу. Вот только баржа (с двумя восьмисильным дизелями) с берега Донца до города ползла пять суток (и хорошо, что обратно всего трое), а несла она угля всего тонн пятьдесят… Лучше чем ничего, за лето удалось запасти угля почти семьдесят тысяч тонн. На зиму угля должно хватить, а дальше… А дальше будет своя железная дорога. Правда тут пришлось "поступиться принципами": мост через Северский Донец был заказан в Варшаве. Зато уже в марте он будет построен — как и почти вся дорога. Дорогая — пришлось довольно много потратить на выкуп земли. Пришлось бы потратить много больше, но неоценимую (миллионов на семь) помощь оказал Вячеслав Константинович. Он предоставил царю статистику по "потенциальным бунтам", в которой показал, что планируемая дорога, привлечением крестьян на земляные работы, резко снизит "голодные выступления" — и редкая для нынешней экономической политики "частная дорога" была санкционирована с самого верха. С указанием, понятное дело, максимальных величин "откупных". Не сказать, что ширнармассы возликовали, но сделать-то они ничего существенного не могли. А с "несущественным" — с этим фон Плеве справится. Ну а я ему при необходимости помогу…

Глава 16

Иосиф Лазаревич Гершензон предавался мечтам. Правда мечты были несколько "производственного" характера, но и некоторый личный гешефт можно было из этого извлечь. Ведь нельзя же приобретать для редакции этот аппарат в единственном экземпляре — а вдруг в самый ответственный момент он сломается? А если купить их два… Нет, совет директоров все же покупку второго аппарата не одобрит, но если второй даже купить самому, то при обработке материалов можно будет пользоваться редакционной скидкой.

Иосиф Лазаревич работал главным редактором газеты "Восток", и работа ему очень нравилась. Прежде всего — отсутствием конкурентов: еще одну еврейскую газету издавать в Петербурге власти в любом случае не позволят. Вторая же приятная сторона работы заключалась в том, что за определенные материалы, появляющиеся в газете, платились изрядные премии. Весьма приличные — если заметки перепечатывались в других российских газетах. И даже не совсем приличные, если их перепечатывали уже газеты зарубежные.

Ну а то, что часто в "таких" заметках очень сильно сгущались краски — и это, если говорить начистоту, было очень мягким определением — редактора почти не волновало. Если субъекты заметок начинали протестовать, то "возмущенная общественность" всегда подобные протесты сводила к "попытке притеснения евреев" и никаких последствий эти попытки не имели. Так что и думать даже о "последствиях" смысла не было. Правда, последние пару дней какие-то мастеровые по утрам крутились у парадного редакции, но не зря же напротив входа установлена будка городового…

Поэтому Иосиф Лазаревич думал о новом аппарате. Всего дней десять назад его принес коммивояжер и предложил для демонстрации достоинств сделать несколько "семейных фото", как он выразился. Причем и платить за фотокарточки было нужно почти вдвое меньше, чем в ателье, и лишь в случае, если они понравятся. Почему он пришел именно к господину Гершензону — было понятно: сами аппараты он предлагал купить для нужд редакции газеты, причем для редакции предлагались и скидки на двадцать процентов при покупке фотографических пленок и даже при изготовлении с пленок карточек. А сегодня утром коммивояжер зашел в редакцию и оставил Иосифу Лазаревичу большой конверт с готовыми карточками, пообещав за решением зайти на неделе. Забавно, но денег за карточки он не взял — сказал, что "сначала нужно посмотреть, понравятся ли", и лишь потом нужно отдать будет или сами карточки, или деньги.

Не взял он и расписки, поэтому в голове редактора возникла мысль, что можно будет не отдавать ни того, ни другого — вот только сначала стоило посчитать, а не будет ли выгоднее и в самом деле приобрести фотокамеру и потом самому снимать карточки со скидкой. Но посчитать ему не удалось: в редакцию бесцеремонно ввалился какой-то молодой человек и тут же начал скандалить о том, что какая-то заметка навредила его делам. Редактор даже вспомнил эту заметку…

Подобный скандал — дело привычное, и Иосиф Лазаревич привычно и совершенно спокойно пояснил визитеру, что никаких опровержений газета не печатает потому что не печатает их никогда, а каждый человек имеет полное право изложить свое мнение так, как ему представляется верным. Ну а поскольку газета еврейская, то и мнения она публикует только от евреев. Единственное, что поначалу несколько удивило господина, было то, что визитер не кричал, не размахивал руками, а говорил тоже спокойно. Вот только то, что он говорил, было тоже несколько необычным:

— Вы знаете, если вы откажетесь исполнить мою просьбу, мне придется уволить почти двадцать тысяч человек.

— Газету это никоим образом не касается, и сочувствия вы от меня не дождетесь.

— А мне оно и не нужно. Думаю, оно потребуется вам. Видите ли, об этом мои рабочие уже знают, и сейчас на заводе даже начали распространять в связи с этим какой то список. Не желаете взглянуть? Хотя вы, вероятно, уже его видели…

— Я не знаю вашего завода, и тем более мне неинтересны какие-то списки…

— … работников вашей газеты и членов их семей. Я думал, что вам рабочие уже их занесли, вокруг редакции я заметил с дюжину своих рабочих. Но раз не видели, советую взглянуть — это касается вашей редакции.

Он протянул редактору небольшую пачку листов и Иосиф Лазаревич с ужасом увидел на первом листе великолепно сделанные фотографии: свою, супруги и обеих дочерей. Точно такие же, какие лежали в оставленном утром конверте. Почему-то сразу ему вспомнились им же написанные статьи о погромах в Кишиневе и Одессе. Иосиф Лазаревич знал, что и в тех статьях были всего лишь "несколько смещены акценты", но в брюках у него все равно стало тепло, мокро и ароматно…


Пока я занимался проектами "глобального масштаба", Васька решала локальные задачки. Вообще она была девочкой-электровеником с самого начала наших взаимоотношений: в одиночку вылизывала дом на четыре тысячи метров, детишек обиходила. Став "важной барыней", привычек она не изменила, разве что вектор ее "деловой активности" сменился. Электросварка ей, видите ли, понравилась — и в подвале дома внезапно появилась сварочная мастерская. Поначалу — простенькая, затем там возникла аргоновая камера, а затем…

Затем гражданка Прекрасная перенесла свою активность на заводы и в ПТУ. Вероятно из-за природной скромности (иного объяснения подобрать трудно) в ПТУ она организовала классы исключительно для девочек, и второй год оттуда выходило по полсотни юных сварщиц. Должен признать, неплохих: заводы и стройки буквально дрались за этих девиц. Но Васька "отпускала" туда не всех, у нее появилась своя бригада, куда по каким-то ей одной ведомым признакам отбирались лучшие выпускницы.

На за каким конкретным заводом эта бригада закреплена не была, девочки мотались везде, где Васька решала сделать что-то новенькое. А новенького ей в голову приходило много — от разработки технологии сварки камер для холодильников до изготовления трамвайных кузовов из нержавейки. Летом прошлого года именно эта бригада буквально за неделю сварила "угольные баржи" для Оскола, а теперь, в конце марта тысяча девятьсот шестого, Васька убыла в Арзамас: я — очевидно, сдуру — рассказал ей про сварку толстых листов способом электрошлакового переплава… Вообще-то, кроме термина и самых общих принципов этой технологии я ничего и не знал, все же раньше как-то не приходилось этим заниматься — ну а тут буквально к слову пришлось, и жена решила воплотить технологию на практике. А металл толще полудюйма только в Арзамасе и использовался…

По моим прикидкам, ей там развлечений было минимум на месяц — а я занялся делами нужными, но очень неприятными. Что может быть более противного, чем еврейский погром? А именно им я и вынужден был заняться. Тем более, что "погром" случился в Воронеже, а вонь поднялась уже в столице.

Честно говоря, погрома как такового не было. Вообще слова "погром" и "Воронеж" в одном предложении даже звучат неестественно: в городе с населением за сто тысяч человек евреев проживало от силы две дюжины. И большинство из них были людьми очень приличными — две трети представляли собой врачей и дантистов, народом уважаемых. Но, конечно, врачами были не все…

В лавке купца Цивьяна артельщиков с кирпичного завода как-то обсчитали по-крупному. Дело обычное, как и то, что обиженные артельщики вернулись в лавку и начали чистить морду обсчитавшему их приказчику — после того, как приказчик "нагло отказался вернуть деньги". На беду Михаил Ильич — этот самый приказчик — приходился сыном Илье Марковичу — хозяину лавки. И последний, предвидя возможные последствия для морды лица любимого сына не придумал ничего лучшего, как пальнуть в артельщиков из "Бульдога"…

Причем он даже умудрился попасть — после чего уже вся артель в полном составе немного погодя заявилась в лавку и провела среди купца воспитательную работу. Ну и лавку разгромили полностью — хотя, по составленному чуть позже полицейскому рапорту, ничего не украли. А вот Илью Марковича вместо больницы отправили в тюрьму, и к весне расследование закончилось и начался суд: все же стрелять в живых людей даже купцам в России категорически не рекомендовалось.

Дело было совершенно рядовое: только за прошлый тысяча девятьсот пятый год в Воронеже купцов разных под суд отдали семь человек, причем пятерых — за "преступления против жизни, здоровья, свободы и чести частных лиц". Но вот с этим конкретным случаем все было "неправильно".

"Радостную новость" мне притащил Саша Антоневич. То есть не новость как таковую, а столичную газету "Восток" — и, суя ее мне под нос, с каким-то нездоровым блеском в глазах чуть ли не кричал:

— Нет, ты только посмотри на это!

"Это" было заметкой аж на полстраницы, сообщавшей, что в Воронеже произошел жуткий еврейский погром, а руководство металлического завода снабжало погромщиков спиртным и оказывало им всяческую помощь. Помощь действительно оказывали, но не "всяческую", а медицинскую, и не "погромщикам", а раненому пулей артельщику. И не "руководство завода", а дежурный врач заводской больницы, находящейся в квартале от злополучной лавки. Он же налил по двадцать пять грамм двум товарищам раненого, которые пребывали в шоке. Кстати, он же оказывал первую помощь и Михаилу Ильичу — но в заметке об этом не было ни слова.

И плевать бы было на пасквиль в еврейской газетенке (а "Восток" был именно национальной еврейской газетой), но у меня большая часть бизнеса завязана на Америку, а там еврейское лобби очень активно работало против России — и это могло создать определенные трудности…

Причины такого наезда были понятны: пока что именно мои предприятия создавали трудности еврейскому бизнесу. Не только еврейскому: в заводских магазинах, доступных любому горожанину, цены были крайне невелики, а три заводских больницы, оснащенных по самым последним европейским стандартам, привлекали не только пролетариат. Вдобавок и доступность их была выше: буквально в каждом квартале города стояли уличные телефоны с тремя кнопками — для вызова пожарных, полиции и "скорой помощи"…

Так что я поехал в Воронеж. А в столицу выехал опытный отставник из ревизионной службы Водянинова: Сергей Игнатьевич набрал настоящих профессионалов. Так что по приезде я уже знал, кто инспирировал эту заметку — и пошел с автором поговорить. Вежливо пообщаться, конечно, и и/о воронежского раввина тоже был предельно вежлив:

— Добрый день. Позвольте узнать, что привело вас в наш дом?

— Добрый день, Сигизмунд Арнольдович, пришел я к вам исключительно по делу. Вот тут в газетке столичной появилась статейка об этом славном городе. Однако статейка совсем не славная, а, я бы сказал, наоборот. Оскорбляет статейка воронежцев, таково мое мнение…

— Каждый видит мир по-своему, и любой вправе высказать свое мнение.

— Безусловно. Однако мне, как владельцу металлургического завода, статья эта наносит известный финансовый ущерб, и я был бы крайне признателен, если не позднее чем через неделю в той же газете было дано опровержение и мне принесены глубочайшие и искренние извинения.

— Боюсь, вы обратились не по адресу… — на лице присланного откуда-то из Польши довольно молодого раввина явно читалась злобненькая ухмылка.

— А я иного мнения. И на вашем месте я бы приложил все усилия, чтобы опровержение не задержалось.

— Не вижу смысла…

— Я подскажу. Если оно не появится, то я могу предположить, что работа моих заводов в городах, где проживают ваши единоверцы, будет далее бессмысленной тратой моих скудных средств.

Ухмылка сменилась злобной гримассой:

— С удовольствием посмотрю на то, как вы будете вывозить свой завод. Потому что уже завтра в город приезжает группа зарубежных репортеров и о новом погроме узнает весь мир!

Да, с такими разговаривать бесполезно — насчет "заграница нам поможет" я наслушался давно. Но во всяком случае я постарался, и не моя вина, что некоторые люди совершенно не в состоянии думать головой…

"Бригада" под управлением лично Сергея Игнатьевича прибыла в Воронеж уже через день. В еще через три дня Водянинов принес мне "предварительную смету":

— Я не очень понимаю, Александр Владимирович, почему вы решили лезть в этот гадюшник, но в начинании своем вы можете полностью быть уверены в моем безусловном содействии, равно как в содействии любого из моих офицеров — и лицо его при этом буквально светилось радостью.

— Весьма тронут… хотя и не ожидал, что столь единодушно…

— Вы тут немного неправы, Александр Владимирович, в оценке поводов для нашей радости. Просто в этом деле нет ни эллина, ни иудея — а есть паразиты и творцы. И, смею сказать, вы для всех нас именно творцом и становитесь…

— Тронут… ну а во сколько мое творчество встанет?

— В Воронеже немного… для вас немного: полутора миллионов более чем хватит. Если же доводить весь проект до конца, то затраты вырастут примерно втрое, но тут уже большей частью затраты сии из будущих прибылей и пойдут. Неясен только вопрос про Китай…

— С Китаем я отдельно договорюсь. А вас я попрошу в ближайшее время — по возможности недели за две, не более — подыскать мне толкового офицера, отставника конечно, кто служил на Дальнем Востоке… по интендантству. Ну ведь должны же быть в России честные интенданты?

— Вам осталось меня попросить найти непорочную мать троих детей — мнение Водянинова было однозначно. — Но вот порекомендовать человека, которого можно вынудить быть честным, я, пожалуй, могу. Ну относительно честным: пить он будет все же за ваш счет, но и пить он будет на пользу дела…

Первого апреля в Воронеже смеялись не все: "Воронежские ведомости" опубликовали объявление о том, что с сегодняшнего дня медицинское обслуживание в заводских больницах будет бесплатным для всего населения города. Бесплатным становился и вызов "Скорой помощи" с фельдшером, а вызов врача на дом был платным "для состоятельных господ". Ну а чтобы народ поменьше толпился в заводской поликлинике (до которой большей части горожан просто добираться было неудобно), по согласованию с губернатором Андреевским Сергеем Сергеевичем в городе началось строительство двух новых поликлиник. Однако за это губернатору пришлось разрешить еще кое-какое строительство…

В городе было быстренько снесено полтора десятка старых домов (купленных за очень неплохие деньги) и на их месте началось строительство совсем других зданий. В качестве образца был взят "хрущевский" проект двухэтажного магазина-"аквариума" — и таких "аквариумов" ставилось сразу шесть штук. Не совсем, правда, "хрущевских" — нынче без "архитектурных излишеств" обойтись в приличном городе было практически невозможно, но в целом строилось что-то очень похожее. А ещё в двух местах поднимались здания куда как более крупные: трехэтажные "галереи" на манер "усеченного" в длину и ширину ГУМа…

Если очень постараться, то, как оказалось, стандартный "аквариум" можно за месяц выстроить. Первый магазин открылся сразу за городским театром, почти на пересечении Большой Дворянской и Мясницкой улиц. Все же на Мясницкой, но от центральной городской магистрали было до него буквально пару шагов пройти — и народ массово начал их проходить: магазин торговал продуктами процентов на двадцать дешевле, чем они стоили у любого из "конкурентов". Почти все продукты — кроме чая и кофе. Потому что чай — срочно закупленный в Китае — продавался более чем вдвое дешевле: фунтовая жестяная банка стоила семьдесят пять копеек, а в бумажной пачке четверть фунта продавалась за пятнадцать. Такой же чай у Высоцкого стоил — в Москве — рубль сорок за фунт в бумажном пакете…

Из Китая чай возить не то чтобы дорого, но долго — да и лично мне больше индийский нравился. В Гамбурге индийский продавался по пятьдесят пфеннигов — то есть по двадцать две копейки, а если покупать вагонами — то удалось договориться по семнадцать копеек. Но это — плата "за срочность": в Китае китайский недорогой (что-то вроде "первого сорта") сейчас закупался по пятачку за фунт. Кофе я тоже в Гамбурге закупил, по гривеннику за фунт, поэтому розничная цена в полтинник меня на грань разорения точно не ставила, несмотря на почти сорокапроцентные пошлины. Ставила прочих торговцев, предлагающих тот же кофе уже дороже рубля — а ведь это еще не пришел пароход из Колумбии с тремя тысячами тонн ароматных зерен…

Самые сообразительные из воронежских купцов как-то очень быстро освободили лавки: кто продал их (мне), кто передал (опять мне) право аренды — и уже в июне процентов восемьдесят торговых точек в городе перешло в мои загребущие ручки. Не перешли лавки Цивьяна и Полякова — кроме меня покупателей не было, а я их не покупал принципиально. Что же до врачей…

К началу "разборок" почти все городские эскулапы (кроме евреев) уже работали в моих больницах: гарантированный оклад от пятисот рублей в месяц при бесплатном жилье и "казенном" инструменте на порядки превышали ожидания провинциальных врачей. Евреи же отказывались по той простой причине, что контрактом предполагалось обязательное дежурство в субботу раз в месяц, и ещё раз в месяц им предписывалось "быть в готовности" — на случай, если кто-то из дежурных сам заболеет. Когда же их клюнул в задницу жареный петух, они задергались и попытались выторговать себе "особые условия". А поскольку нынешний "главврач Воронежа" — немец, кстати, Карл Германович Столл — даже разговаривать на эту тему отказался, то ко мне в Сталинград был послан "посол по особым поручения":

— Александр Владимирович, вы же должны понять, что ваши условия противоречат нашим религиозным принципам — объяснял мне возникшие проблемы пожилой доктор Грейденберг. Вероятно, его выбрали за "представительность", да и "житейского опыта" у шестидесятилетнего врача хватало. — Но вы никак не желаете пойти нам навстречу, ставите нас в неравноправные условия…

— Абрам Шапсович, не морочьте мне голову. Когда вы — я имею в виду все вы — учились в университетах, никакие "религиозные принципы" не мешали вам заниматься учебой в том числе и по субботам. Вы говорите, что требуете равноправия, а фактически вы вымогаете особых привилегий. Будь вы молотобойцем в кузнице, я бы пожалуй вас взял на работу: работали бы по воскресеньям, когда православный люд отдыхает. Но вы ведь врач, и должны понимать, что люди заболевают, получают травмы, рожают наконец не по религиозным календарям, а в любой день недели. Если для вас раз в неделю клятва Гиппократа превращается в пустой звук — то какой вы врач? Мне, во всяком случае, такой врач не нужен. А что же до обвинений меня в том, что я евреев ставлю в какое-то положение, что это чушь. Вы сами себя в него ставите. Эйхенбаумы поняли, что отказывать людям в помощи по субботам негуманно — и ни в каком положении они не стоят. Кстати, если кто-либо из ваших единоверцев начнет их за это травить, то я смогу защитить своих сотрудников.

— Вот видите, вы уже переходите к угрозам…

— Ну какие же это угрозы? Извините за прямоту, но если бы вы услышали от меня угрозы, то обделались бы на месте. Я всего лишь призываю вас не нарушать закон. А еще призываю следовать здравому смыслу… тем более что врач — профессия наиболее циничная. Ни разу в жизни не видел религиозного врача, и даже представить себе такого не могу.

— Что вы знаете о врачах?

— Гораздо больше, чем вы можете себе представить. И даже гораздо больше, чем знаете вы. Подумайте вот о чем: сейчас в аптеках процентов семьдесят лекарств имеются производства моих фабрик. И я вам больше скажу: все эти "новые лекарства" мною лично и запущены в практику. Так что не морочьте голову… себе. И передайте своим коллегам: через две недели прием на работу в больницы Воронежа закончится: на все вакантные места будут набраны молодые врачи из университетов. А теперь — до свидания, и надеюсь вас встретить во время следующего моего визита в ваш славный город.

Через неделю Воронеж покинули четверо врачей. Четверо из двадцати трех…

Что же до "Востока" — они и опровержение опубликовали, и извинения. Оставив Водянинова готовить полную смету захвата воронежской розничной торговли, я заехал на пару дней в Петербург и зашел поговорить с главным редактором газетенки:

— Господин редактор, я зашел просто чтобы сообщить, что вот эта заметка в вашей газете существенно исказила факты и нанесла моей компании существенный репутационный ущерб, в связи с чем я попросил бы быстренько напечатать опровержение и официально, на первой странице, вместе с опровержением напечатать ваши искренние извинения.

— Боюсь, ничем не могу вам помочь. Мы не печатаем опровержений.

— Жаль… но раз не печатаете, то что поделать. Правда из-за сокращения заказов я буду вынужден уволить двадцать с лишним тысяч рабочих…

— Вы ждете соболезнований? Не дождетесь.

— Нет, не жду. Я просто сообщаю. А еще — вот, посмотрите — это список какой-то. Кто-то зачем-то раздает его рабочим на моих заводах… Впрочем, вы, вероятно, его уже видели.

— Как я мог видеть какой-то список, раздаваемый на ваших заводах? И зачем мне его смотреть?

— Я думал, что рабочие мои к вам уже заходили — несколько человек, из тех, кто сейчас в отпуске, почему-то постоянно крутятся вокруг вашей редакции. А зачем — так это список всех ваших сотрудников, с указанием места жительства и членов их семей… Вам нехорошо?

Когда я говорил доктору Грейденбергу, что от моих угроз люди опорожняются в штаны, я не врал. Я это видел — в редакции "Востока"…

"Погромная эпопея" закончилась в июне — и она, сколь ни странно, принесла ощутимую пользу. Главным образом тем, что с Сергеем Сергеевичем Андреевским установились хорошие, а точнее сказать, просто замечательные отношения. А такие отношения с губернатором — это очень много. Ведь по губернии Дон течет на протяжении почти пятисот верст (и падает на шестьдесят пять метров) — а это, если считать в низконапорных плотинах, минимум двадцать пять электростанций. Графтио уже "добрался" в своем строительстве до Лебедяни (впрочем, с нее он и начал: старая "мельничная" плотина без шлюза просто обрубала водный путь к верховьям — но там пока была поставлена лишь плотина со шлюзом), и теперь ему предстояло идти дальше — а это без помощи губернатора сделать непросто…

Сергей Сергеевич правда "дорабатывал" на посту воронежского губернатора буквально последние дни: он получил назначение на такой же пост в соседнюю, Орловскую губернию — но мы уже наметили "совместные проекты" и там — так что все необходимые для постройки ГЭС разрешения Генрих Осипович получил.

Что же до нового губернатора — то у него родовое имение было чуть ниже Нового Оскола, и из Воронежа по моей железной дороге туда можно было доехать часа за три. А любым другим транспортом — хорошо если за сутки… Договоримся.

Однако главным достижением, вынесенным из "борьбы с мировым сионизмом", оказался проект — причем успешно реализуемый проект — захвата розничных рынков. И — создание рынков новых. И эти "новые рынки" формировались чуть ли не случайно.

После того, как заработали мои продовольственные магазины в Воронеже, возникли мелкие проблемы определения их "ассортиментного минимума". Ну, с крупой было все понятно: опыт подготовки и продажи фасованного товара был накоплен немалый, и на прилавках встали килограммовые пакеты с мукой, сахаром, пшеном, гречкой, манкой и прочими зернобобовыми. Для овса (в виде, понятно, каши "Геркулес") отлично пошли картонные коробки, для соли (которую у меня продавали "неслипающуюся") делались тоже картонные, но уже банки. С бакалеей все было понятно.

"Хлебобулочные" тоже пошли по отработанной в Сталинграде стезе: все пеклось на одном хлебозаводе и несколько раз в день развозилось по магазинам. Овощи-фрукты были пока отложены в долгий ящик: выдавливать крестьян с рынка в мои планы не входило. А вот мясо-рыба-молоко… Для прокорма рабочих в заводских городках технология дистрибуции была отработана: молоко продавалось в литровых бутылках с завинчивающимися жестяными крышками. Продавалось по шесть копеек, бутылку принимали обратно по полторы, а с крышкой — по две копейки. И все были счастливы — вот только молоко с ферм шло пастеризованное, и после того, как крышку открывали, летом скисало за день. Ну, это конечно, если не в погребе держать — но в городе-то погребов у народа не было! В смысле, в многоэтажных домах…

Мясо-рыба тоже продавались охлажденными (а морская рыба — впервые на воронежских рынках! — вообще замороженная), и продавались все же свежими. Однако "в запас" продукт горожане купить не могли: портится. Но те же горожане своими глазами видели, что в магазине этот же продукт остается свежим — промышленное холодильное оборудование для американского общепита производилось серийно и дефицитом для меня не являлось. Что же до бытовых холодильников, то делались они все же для далекой Заокеании и прочих богатеньких заграниц — в теории.

Практика же показала, что изделие, для буржуя являющееся больше символом статуса, для русского человека становится предметом первой необходимости: "вековое голодание" народа обусловило совсем иное отношение к обеспечению сохранности еды. Правда, при условии, что цена такого изделия будет разумной.

Ну а Васька (и еще несколько тысяч человек) такую разумную цены обеспечили.

Дюжина турбоходов Березина (с дедвейтом в пять тысяч тонн — самые большие суда, которые получалось строить в Ростове) неспешно, раз в два месяца каждый, таскали из Австралии бокситы. Тридцать тысяч тонн в месяц. Теоретически — тысяч пятнадцать-семнадцать тонн алюминия. На практике металла получалось сильно меньше, электростанция в Керчи с тремя генераторами по двенадцать мегаватт позволяла добывать металла по две тонны в час. Но и полутора тысяч тонн в месяц хватало на многое — например, на холодильные агрегаты. Васька придумала как алюминий варить больше со скуки, чем по надобности — но "Морозко-2" и весить стал всего полтора пуда, и себестоимость у него упала ниже сорока рублей. Нет, по сорок их продавать я не собирался, а вот по семьдесят пять — почему бы и нет?

Этот холодильник стал выпускаться на новом заводе, выстроенным за лето в Ельце. А продаваться он стал раньше, еще в конце июня: Васька, в процессе обучения сварщиков по алюминию, изготовила холодильных агрегатов чуть больше тысячи штук.

Машка — теперь уже твердо и (надеюсь) бесповоротно — Новикова за лето поставила еще чуть ли не дюжину стекольных заводов. То есть по изготовлению именно стеклотары: молочных бутылок, банок разных… Теперь и чай стал продаваться в полуфунтовых стеклянных банках — то есть на полфунта чая, а по размеру почти литровых. Прямоугольных, с завинчивающейся крышкой — такой же, как в мое старое доброе будущее время. Очень удобные банки оказались: в фунтовых (теперь уже по объему) начался выпуск разнообразных рыбных и мясных консервов. А в двухфунтовых — консервов фруктовых и овощных.

В сентябре закончилась прокладка рельсов на железной дороге от Новороссийска до Царицына, и по ней даже пошли первые поезда. Немного и не спеша: рельсы — это все же еще не дорога. Степан в этом году "отъел" у сестры с полсотни студентов и два десятка преподавателей Технилища, и они занимались разработкой электрической сигнализации — но пока лишь успели подготовить проект и "электризовать" сортировочную станцию Алексеевскую — конечную для новой трассы. На всю дорогу не хватило вовсе не времени — кабеля. Его нужно было ни много ни мало, а тысячу верст — тысячу верст бронированного многожильного сигнального кабеля в свинцовой оболочке. На него же одного свинца нужно полпуда на метр, и меди столько же…

Будущий супруг Катеньки Урусовой отправился обратно в Москву с "домашним заданием на зиму": выстроить мощный кабельный завод. Место он уже приглядел — небольшой, но вполне промышленный город Богородск в часе езды от института. На машине если ехать, конечно — но машин я ему предоставлю сколько потребуется. Свинец все равно придется из-за рубежа возить, медь, похоже, тоже — так что важнее было наличие рабочих с руками. А поскольку кабель требовался "кордельно-бумажный", то наличие в городе опытных ткачей условию удовлетворяло. Год заканчивался хорошо. Правда, у меня были еще специальные планы на осень-зиму, но их пришлось отложить: в октябре Васька сообщила, что больше она сваркой заниматься не будет. Потому что беременным нельзя…

Глава 17

Саша Муранов в группе начал работать с самого начала. Причем как раз вначале работа показалась ему не только неинтересной, но и не очень даже и нужной. Но потихоньку до него начала доходить грандиозность замысла руководителя группы…

На самом деле работать он начал еще раньше, будучи студентом. Тогда Стёпа Векшин собрал команду для разработки, как он сказал, "пульта управления" новейшего лифта с электрическим мотором. Чтобы пассажир, нажав кнопку нужного этажа, приводил лифт в движение, а тот безо всякого участия лифтера его на этот этаж доставлял. Кроме самого "пульта" команда придумывала и электрический механизм, который останавливал лифт в нужном месте с точностью до полудюйма, а затем самостоятельно открывал двери…

Система управления лифтом получилась, и студент Александр Муранов был приятно удивлен выплаченной за работу премией. Поэтому, получив по окончании института приглашение поработать в "специальном конструкторском бюро автоматики", долго не раздумывал — хотя работа и была в провинции. Приехав же в эту "провинцию", Саша был поражен: сначала обликом самого города, а затем — и в гораздо больше степени — полученным заданием.

Система управления лифта состояла, кроме всего прочего, из почти сотни различных реле — и все члены команды испытывали гордость за то, что им удалось построить столь сложный электрический прибор. Но тут требовалось сотворить прибор, насчитывающий уже несколько тысяч реле — и для молодого инженера было совершенно непонятно, зачем громоздить столь сложную конструкцию там, где можно было обойтись простыми счетами.

Кроме того, было вообще непонятно как такой агрегат можно хотя бы спроектировать — однако руководитель новой конструкторской группы предложил столь простое и элегантное решение… хотя именно "простым и элегантным" решение стало лишь после того, как он рассказал о двоичной системе исчисления, нарисовал схемы двоично-десятичных преобразователей и рассказал о "логических модулях".

К удивлению самого Саши, релейную арифметическую машину удалось построить меньше чем за полгода. Но еще задолго до окончания постройки руководитель выделил отдельную группу для разработки, как он сказал, "устройств подготовки данных". По назначению — что-то вроде обычного кассового аппарата, но с таким количеством дополнительных возможностей!

Инженеры, входящие в группу, изучили несколько уже существующих машин: "Адлер", "Корона", "Рейнметалл" — и практически единодушно пришли к выводу, что на русских заводах повторить такое вряд ли получится: уж слишком сложной и прецизионной показалась им механика. О чем, собственно руководителю и сообщили, предложив обдумать альтернативные подходы. Но вместо обсуждения альтернатив группа получила довольно издевательски прочитанную лекцию о том, что очень многое из того, что теперь в России делается, во Франции, Германии и Америке даже не пытаются повторить, поскольку просто понять не могут принципов работы отечественных конструкций.

"Взбодренные" столь нетривиальным способом инженеры к разработке приступили — и теперь господину Муранову в ближайшее время предстояло покинуть красавец-Сталинград и вернуться в патриархальную Москву. Заняв там должность директора возводящегося "Завода счетно-аналитических машин".


Когда все идет хорошо, то это очень подозрительно. Но особенно хорошо все же не было, и мелкие, но непрерывные неприятности каким-то странным образом грели душу. Наверное тем, что приходилось постоянно думать — а затем результаты этого процесса превращать в реальность. Но вот только иногда думать приходилось над тем, как выпутаться из очередной… из заднего неприличного места.

Федя Чернов — отечественный пионер каркасного домостроения и, если я не ошибаюсь, мировой пионер в деле применения каркасов железобетонных, уже два года занимался строительством Главного здания МГУ. То есть это я знал, что оно — это оно и есть, а для всех прочих это было "здание университета на горе" — как в Царицыне фамильярно именовали Мамаев бугор. А еще я все же думал, что Федор Иванович строит именно то здание, которое я ему нарисовал на бумажке… ну, на огромном листе чертежной бумаги. А чем же ему еще-то заниматься?

Оказалось, что против творческого зуда отдельных специалистов действенного оружия у меня нет. Федя действительно здание строил, и строил его именно на "горе". И к Рождеству даже закончил пятый этаж — и вот только теперь до меня дошло, что домик несколько не соответствует техзаданию.

Казалось бы — чего проще: тридцать шесть этажей центрального корпуса, четыре "флигеля" по двадцать этажей, еще башенка в центре и шпиль — все вместе получается двести пятьдесят метров. Всего на пятьдесят метров ниже Эйфелевой башни — обидно же…

Федя к решению возникшей перед ним проблемы (сам создал непреодолимые трудности…) подошел по наиболее легкому пути: просто "смасштабировал" мой рисунок (…и сам же успешно их преодолел). Теперь домик предполагался сорокавосьмиэтажный, с тридцатиэтажными флигелями… общей высотой в триста пятьдесят метров. И кого волнует, что обойдется он вчетверо дороже? Зато и "полезных площадей" будет втрое больше…

Мы сидели в новенькой, только что отделанной аудитории будущего университета и внимательно разглядывали "чертежи", выполненные в Черновской архитектурной мастерской. Использовать это слово без кавычек мне не позволял нынешний стиль таких высокохудожественных работ: все в цвете, каждый листик на окружающих кустах прорисован…

— А золоченый шпиль будет красиво смотреться — заметила Васька.

— Да, до первого суховея — каким-то склочным голосом продолжил фразу Саша Антоневич. — Живое воплощение выражение "деньги на ветер". Интересно, сколько золота потребуется на золочение семидесятиметрового шпиля?

— Немного, я думаю, что даже для трехслойной позолоты хватит полупуда — изложила свое мнение супруга.

— И тонны не хватит, Саша прав: чтобы ветром позолоту не содрало тут нужно листовым золотом крыть. Кто шпиль проектировал? — поинтересовался я.

— Честно говоря, я думал заказать эту работу господину Шухову…

— А он отказался, так?

— Ну да… он сказал, что прожектами не занимается — на Федю было больно смотреть, печаль от крушения надежд буквально сочилась из его глаз.

— То есть пока еще никто не проектировал? Это хорошо… Мария Петровна, у меня будет небольшая просьба. Чтобы золото ветром не сдиралось, мы шпиль золотить не будем. Но так как по проекту он должен быть золотым, вы приготовьте зеркала из желтого стекла, ими, как черепицей, все и покроем — Машка приехала на каникулы и тоже напросилась на "презентацию" проекта.

Хотя какая презентация: на первых пяти этажах, которым предстояло стать всего лишь цоколем гигантского здания, уже подходила к концу отделка более чем сотни различных помещений. Но с другой стороны — да, презентация, а заодно и техсовет. Которому нужно было решить главную проблему: строим дальше или ставим крышу и на этом заканчиваем? И именно по этой, второй причине в аудитории собралось почти полсотни ведущих специалистов со всех моих заводов. И несколько известных ученых — проблем новое здание создавало куда как больше, чем изначально смог представить Федя…

Насчет желтых зеркал — это не я придумал. Просто когда-то прочитал, что в МГУ так было сделано — и по той же причине (хотя в Москве пыльные суховеи и не случаются). Но со шпилем-то проблема невеликая:

— Давайте, я шпиль рассчитаю. И сделаю: по размерам, да и по нагрузкам конструкция близка к корабельным — предложил Березин. Возражений не последовало — все внимательно читали подготовленный мной список того, о чем "забыли заранее подумать". И следующий пункт списка заставил всех присутствующих сильно задуматься.

— Если отвлечься от того, что потечет по этим трубам, то задачка расчета канализации представляет значительный математический интерес — нарушил молчание Николай Егорович Жуковский. Каким образом Машка смогла его заманить на техсовет, я представлял с трудом. Хотя если принять во внимание "выдающиеся математические способности" первой студентки Технилища, то… Неважно, а вот что Жуковский смог приехать — это замечательно.

— Думаю, что общее уравнения движения… многокомпонентных материалов по трубам будет составить не очень сложно — Николай Егорович с улыбкой оглядел присутствующих, — но вот математические и инженерные расчеты, мне кажется, можно будет исполнить только предложенными Марией Петровной так называемыми численными методами.

Машка попыталась что-то сказать, но я успел пхнуть ее локтем в бок. В конце-то концов в Училище их предложила использовать именно она, так что все верно.

Совещание продолжалось с несколькими перерывами весь день. Васька где-то через час, устав от обилия инженерных терминов, пошла домой. Я тоже хотел отправиться за ней, но работа есть работа, пришлось сидеть до конца. Главным образом потому, что, судя по настроениям большинства инженеров, оно — это большинство — было склонно "поставить крышу" и отложить достройку здания на потом. Всем им было бы интересно поучаствовать в строительстве "самого высокого здания в мире", но объем уже обрисованных трудностей их пугал. Их, не меня — я успел испугаться заранее, составляя список проблем.

И, честно говоря, у меня даже уверенности не было в том, что такое здание на современном уровне инженерной науки и техники вообще выстроить получится — но мне "главное здание МГУ" было очень нужно. А что выйдет оно даже больше задуманного, то это совсем хорошо. Деньги я найду, лишь бы построили…

К шести вечера высказались все. Последним свое мнение изложил специально приглашенный на это совещание Владимир Александрович Беклемишев:

— Господа, я восхищен смелостью замысла, и, должен признаться, счел бы великой честью, если бы мои скульптуры украсили сей храм образования. Но, как я понимаю, продолжение строительства откладывается на неизвестное время, и поэтому хочу заверить собравшихся, что буду рад получить известие о том, что работы возобновились. Надеюсь, что это случится еще при моей жизни — и с легкой улыбкой он завершил это очень краткое выступление. Все повернулись в мою сторону.

Да, при всем старании в завершение строительства потребует вложить еще миллионов тридцать-сорок. Не потому, что само здание выстроить столь дорого. Но чтобы оно стало не просто украшением пейзажа, а могло выполнять предусмотренные функции, красивых стен и прочных перекрытий недостаточно. Нужно спроектировать лифты — и поставить завод по их производству. Нужно придумать и изготовить хитрые подъемные краны, которые смогут подниматься по выстроенным с их помощью конструкциям. Даже водопроводные трубы высокого давления — и те нужно спроектировать, изготовить оснастку для их изготовления… и краны для умывальников, которые при таком давлении не будут отрезать людям руки струей воды.

А еще… в общем, если получится уложиться в сорок миллионов, меня следует считать счастливчиком. А даже если и в пятьдесят — то что? То, что разместится в этом здании, будет для меня гораздо дороже. И мне это здание нужно — не когда-нибудь в светлом будущем, а сейчас. В крайнем случае, на той неделе… Я вздохнул, помедлил еще секунду и встал:

— Итак, господа, я с большим вниманием выслушал всех вас. И, как я понимаю, продолжить строительство здания сейчас не представляется возможным ни с технической, ни с экономической точки зрения. И исходя из этого, я пришел к неизбежному в данных условиях решению… — я еще раз тяжело вздохнул, судорожно пару раз прожевал собственные губы, выдохнул — Здание должно быть построено до первого сентября тысяча девятьсот восьмого года. Отмечу — "до" вовсе не значит тридцать первого августа. В августе здание должно будет укомплектовано мебелью, лаборатории — приборами, библиотеки — книгами. Столовые — посудой, в холодильниках должны лежать продукты, а в шкафах жилых корпусов — постельное белье. Господин Чернов до Нового года составит и опубликует условия конкурса на оформление интерьеров — кроме интерьера главного зала, им я займусь лично. Поработать, причем весьма напряженно, предстоит всем вам — а чем каждый будет заниматься в рамках этого строительства, я сообщу каждому в течении недели. На этом сегодняшний техсовет прошу считать оконченным. А Николая Егоровича и Владимира Александровича я попрошу сегодня быть моими гостями.

За ужином мы с Николаем Егоровичем увязли в споре о том, как наиболее рациональным способом проводить испытания вертикальных дерьмопроводов высотой в четверть километра. Ни к каким приемлемым решениям мы не пришли и остановились на том, что за Жуковским останется еще задача математического обоснования масштабирования натурных испытаний.

А Беклемишев — уже с Васькой — бурно обсуждали возможность изготовление статуй из нержавеющей стали. В их спор влезла и Машка, предложившая статуи для наружного украшательства вообще делать керамические, из корундовой керамики. Спор продолжился в Вськиной мастерской, где Машка сломала киянку (правда, старую и, похоже, уже треснувшую) о лежащий на верстаке шлифовальный диск. И спор закончился тем, что на следующее утро Владимир Александрович отправился в Петербург за инструментом, помощниками и прислугой, решив отработать "новую технологию" на Сталинградском корундовом заводе…

Жуковский тоже отбыл к себе в Москву: мы договорились, что теперь очередь моих инженеров ездить к нему за консультациями. Оставшееся до Нового года время я занимался распределением задач среди моих предприятий, а затем — принялся в очередной раз придумывать, где взять много денег. Очень много…

Раздумья были тяжкими. Главным образом потому, что тема усугублялась дополнительным вопросом: а какие деньги мне, собственно, нужны-то? И вопрос был очень серьезным.

Станислав Густавович записку о том, что такое деньги, мне составил месяца за три. Как я и ожидал, в виде краткого пересказа "Капитала". Ну что, записку я все равно прочитал — а затем с главным моим экономистом состоялась "крайне плодотворная" беседа:

— Станислав Густавович, я же просил вас самому подумать, а не составлять краткий конспект "Капитала". Я этот "Капитал" читал когда… в общем, давно уже — и тогда уже понял, что все это — чушь.

— Вы не понимаете…

— Подождите. Я, возможно, не понимаю чего-то, даже скажу больше — я действительно многого в экономике не понимаю. Но вот чушь и передергивания распознать сумею. Давайте разбираться: вот Маркс пишет, что деньги — это товар.

— Да, особый товар…

— Ерунда. Вот золото — это товар, серебро — товар… Впрочем, я это уже говорил. Но ведь деньги никоим образом с золотом или серебром-то не связаны! У тех же англичан золота для обмена на фунты хорошо если процентов пятнадцать запасено, а прочие их бумажки не обеспечены ничем. А Маркс утверждает, что те же бумажные деньги есть всего лишь более удобная замена тому же золоту — что на проверку оказывается полной чушью. Не в этом дело, а в том, что все в "Капитале" — чушь и ерунда. Начиная с основ…

— Я не думаю…

— Напрасно не думаете. Вот скажите мне — что в "Капитале" главное?

— Главное… тут все важно.

— Понятно, не знаете. Главное тут — учение о прибавочной стоимости. Вот есть учения о великом будде Гаутаме Шакьямуни, есть учение о древней Шамбале…

— О ком?

— О чём, но не это важно. Учение Маркса — из той же оперы: тут важно верить, а не думать. А если подумать… Вот вы, как я понимаю, Маркса тщательно изучали. Скажите мне, откуда берется прибавочная стоимость?

— Капиталист грабит промышленный пролетариат…

— Грабит как? С кистенем стоит на выходе с завода и отбирает зарплату?

— Глупый вопрос, вы и так все прекрасно знаете…

— Нет, не знаю. Впрочем, и вы не знаете, а лишь верите… скажите, труд по Марксу — это товар?

— Да.

— Продает его рабочий по рыночной цене?

— Ну… да.

— Вот я, капиталист, купил сырье — это товар. За рубль купил. Купил труд рабочего — тоже за рубль. Получил какой-то продукт — где я ограбил рабочего?

— Но ведь рыночная цена товара…

— Подождите. Я купил фунт муки, рабочий мне испек булку. Рубль — мука, рубль — зарплата, у меня булка за два рубля. Где я рабочего ограбил?

— Если рыночная цена булки составляет три рубля…

— Я эту булку сам съел. Где я ограбил рабочего?

— Ммм…

— Усложним вопрос. Купил два фунта муки, два рабочих испекли мне по булке. Одну я съел сам, другую продал за три рубля. Я что, одного рабочего не ограбил, а другого ограбил? Еще сильнее усложним: я обе булки положил в корзину и вытащил и съел одну не глядя. Какого из рабочих я ограбил?

— Обоих, поровну…

— А я вторую-то булку не продал, а отложил и съел на ужин… Вот такой я гад: хочу — граблю рабочих, хочу — нет — но сами рабочие этого вообще не замечают. Забавно? А вот еще более забавный пример: я эти две булки вообще купил, по два рубля. Скажем, в Китае — там все дешевле. Одну съел, другую продал за те же три рубля. Кого я ограбил на этот раз? А если я есть не хочу, сытый уже купил булки — и обе продал. Было у меня четыре рубля, стало шесть. Кого я ограбил? И откуда у меня появились лишних два рубля? И — в свете таких раскладов — что из себя эти два лишних рубля представляют? Давайте вы все же сами подумаете, и мы еще раз обсудим…

За год таких "обсуждений" было штук пять. Еще пару раз Струмилло-Петрашевский притаскивал мне какие-то "расширенные толкования" все того же бородатого классика, но было видно, что они его самого не очень удовлетворяют:

— С вами, Александр Владимирович, просто становится страшно спорить. Что бы я вам не показал, вы первым делом пытаетесь найти какие-то неточности…

— Противоречия, дорогой Станислав Густавович, противоречия. Я всего лишь инженер, и если мне предлагают выстроить мост без опор, я отказываюсь в том числе и потому, что мне же по этому мосту и ездить. А ездить, заранее зная что мост рухнет — это идиотизм. Сейчас я строю здание промышленной компании, а фундамент этой компании я поставил без расчетов, чисто интуитивно. И хочу понять… мне просто необходимо понять: могу ли я возводить это здание дальше или мне нужно все бросить и немедленно заняться укреплением, а то и перестройкой фундамента? Я хочу знать, а не рухнет ли мое здание после надстройки следующего этажа?

— Честно говоря, я не вижу причин для вашего беспокойства, у вас-то фундамент хоть и скрыт, но настолько прочен…

— За комплимент спасибо. А теперь я вам открою великую тайну: я знаю по меньшей мере три способа это здание сломать легким щелчком — и в этих трех местах я фундамент по мере сил укрепляю. Но если есть три слабых места, о которых мне известно, то почти наверняка есть и такие, о которых я и не подозреваю. Вот и помогите мне их найти — потому что если здание рухнет, то под обломками оно погребет всех причастных…

В конечно итоге (скорее, видимо, в промежуточном) мы пришли к выводу, что денег существует минимум три вида. Первый — это то, что на счетах и на которые можно купить что-то на рынке. Второй вид — это "внутренние виртуальные деньги" — всего лишь мера учета трудозатрат на собственных предприятиях. Пока кусок руды переходит с завода на завод, постепенно превращаясь в сталь, болт, мотор, автомобиль — этот "кусок" с первым видом денег практически не взаимодействует и на содержание счетов не влияет: ведь затраты на рабочих — это именно покупка внешнего "товара-труда" на внешних рынках. С этим все понятно, но существуют — реально существуют — и деньги "третьего сорта": деньги, которых нет. Приобретение чего-либо в кредит — это как раз оборот "денег третьего вида", "денег будущего". Которые когда-нибудь должны будут превратиться в деньги "настоящие" — но пропорции превращения мало предсказуемы…

Придя к такому выводу, я очень пожалел, что продал Рябушинским два харьковских банка. Вот уж неиссякаемый источник "денег третьего сорта"! Но что сделано — то уже сделано… Мышку правда, в любом случае стоит заинтересовать этим делом, но сейчас деньги мне нужны реальные. Первого или второго видов. Много.

Был у меня небольшой загашничек, но был он как бы не совсем мой. И из него я копейки не возьму… О загашнике этом знала только Машка. Поначалу она надо мной по этому поводу хихикала, но очень быстро перестала. Лишь спросила:

— А Мария Иннокентьевна-то о нем наверняка знает?

— Нет, никто не знает, и Водянинов тоже не знает.

Дочь наша тогда задумалась, потом спросила:

— То есть деньги туда идут в обход бухгалтерии… А как ты это делаешь?

После того, как я показал как, Машка время от времени тоже стала пополнять заначку, а на мое предложение не лезть в это дело, лишь сказала:

— Саш, поверь, так нужно. Мне нужно…

В середине января Мария Иннокентьевна составила сводную ведомость по результатам розничной торговли в Воронеже за прошлый год — и эти результаты резко перенаправили мои мысли в ином направлении. Воронеж — город, положа руку на сердце, провинциальный, и не очень-то и большой. Сто тысяч человек — но каждый из этих ста тысяч ежемесячно отдавал мне (причем — совершенно добровольно и даже с радостью) по пять с лишним рублей денег. Три с небольшим миллиона за полгода. Если же взять столицу, то там можно с легкостью "срубать" уже по десять миллионов в месяц. А если взять Америку с ее семьюдесятью пятью миллионами жителей…

Тщательное (и вдумчивое) изучение Маркса и Энгельса (которые не совсем муж и жена) привело нас с о Славой к однозначному выводу: формула "деньги-товар-деньги" абсолютно верна. Особенно верна потому, что производство в эту формулу не входит. Заводы — это средство превращения денег в товар для тех, у кого мозга не хватает закупить товар в Китае! То есть не сейчас, конечно — но суть понятна: деньги прирастают исключительно при продаже товара. И если товар продавать дешево, но много, то прирост будет больше, чем при продаже дорогого товара, но в малых количествах.

Конечно, чтобы продавать много недорогого товара, его нужно сначала где-то взять. Например, купить незадорого. У тех, кто его делает — и главное при этом сделать так, чтобы сам производитель не лез на розничный рынок. А уж каким способом этого добиться — вопрос отдельный…

Строительство университета автоматически подразумевает строительство целой кучи заводов — причем в том числе и "мобильных": завод по изготовлению арматурных секций все же в нынешних транспортных условиях должен располагаться рядом со стройкой. Как и бетонный завод — возить жидкий бетон дальше чем на пару километров сейчас практически невозможно. Но, по большому счету, любая серьезная стройка — это своеобразный завод, включающий в себя множество самых разнообразных (по профилю продукции) "цехов". Так что это все понятно.

Но кое-какая "продукция" все же должна была служить и после завершения строительства — те же подъемные краны, да много чего еще. Кстати, кранов у меня было уже несколько штук, причем по нынешним временам "высотных": с их помощью строился цокольный блок университета. Пятиэтажный, но высотой-то он был в двадцать пять метров. Так что чтобы ценное оборудование не простаивало, я предложил — в том числе и в качестве "школы монтажников" — поставить рядом ещё два отдельных корпуса, небольших, этажей по семь. Для биофака и… ну ещё для какого-нибудь.

Однако краны еще оставались — и "пришлось строить" кое-что еще…


"Завоевать мировое господство" в торговле не просто. Главным образом потому, что для торговли нужны продавцы — а это народ вороватый. Глаз да глаз за ними нужен, причем желательно — автоматизированный. Конечно, систем видеонаблюдения у меня не было — но не было и компьютеров, а Машка-то методом конечных элементов мосты рассчитывала! Если чего-то из оборудования нет, но задача кристально ясна, то, оказывается, она решаема иными способами…

Степан собрал в институте неплохую команду "электриков" для решения очень простой задачи: в доме высотой в полсотни этажей нужны лифты. Причем желательно — лифты, которые везут человека исключительно туда, куда он пожелает и, вдобавок, за обозримое время. Ну я-то задачку объяснил, общую схемку начертил — и полсотни студентов под руководством десятка преподавателей ринулись делать управляющий автомат для лифта с кнопочным пультом. Релейный автомат. Простой. Но для изготовления которого нужно этих релюшек несколько десятков. С учетом же того, что лифтов только в Главном здании университета было намечено установить полторы сотни, число потребных релюшек стимулировало строительство завода по выпуску этих в общем-то нехитрых изделий…

Конечно, сделать даже пару тысяч реле за полтора года можно и в мелкой мастерской — но ведь лифты-то нужны (будут) не в единственном здании России — а денег на такой завод много не нужно, так что заводик заработал еще в ноябре. Однако завод — это уже не мастерская, разных реле там выпускалось уже по несколько сотен в день — а раз есть реле, то можно делать самые различные релейные автоматы. Например, релейные суммирующие машины — которые, скажем, считывают данные с перфоленты…

Сама по себе идея мне понравилась. Ведь, если не вникать в "элементную базу", именно счетные машины я в институте и изучал. То есть собирался изучать, но какие-то основы успел захватить. Маловато для того, чтобы спроектировать электронный компьютер, но вполне достаточно, чтобы самому "придумать" релейный сумматор… или вычитатор. В результате у меня получился охренительных размеров аппарат, который действительно умел складывать и вычитать числа, набитые на перфоленте, причем на этой же ленте пробивалась и дырка, указывающая операцию…

Осталось только перфоленты откуда-то получать для того, чтобы мой "арифмометр" не простаивал. Для чего группа из десятка инженеров дружно разломали несколько германских кассовых аппаратов — чтобы сообщить мне, что "в России ничего подобного сделать не выйдет, поскольку у нас руки кривые". В ответ им была прочитана лекция с кратким перечислением того, что в России кривыми русскими руками и тупыми русскими мозгами сделано такого, что "на просвещенном Западе" до сих пор повторить не могут — и в середине марта на свет появилось новое чудо техники. Безо всякой иронии чудо: полностью механический клавишный суммирующий кассовый аппарат. Аппарат печатал цену каждой покупки, затем — сумму всего чека, и эту же сумму он пробивал на перфоленте. Причем сумма могла быть и отрицательной — что нужно, например, при возврате товара покупателем. Правда рядом с этим агрегатом даже арифмометр Однера и "Ундервуд" показались бы примитивными детскими игрушками — но он позволял именно "автоматически" контролировать продажи в магазинах.

Евгений Иванович Чаев обозвал меня разнообразно, поскольку его институту предстояло теперь изготовить несколько сотен единиц в полном смысле этого слова уникальной оснастки — зато к концу года ожидался пуск завода, который будет производить тысяч по двадцать таких аппаратов в год. Очень нужных аппаратов — но дело было даже не в них. Окрыленные успехом проекта, инженеры приступили к разработке новых счетных машин — и как раз тут я рассказал Степану про принципиально новый для этого времени тип реле, именуемом герконом… Но это случилось уже к концу тысяча девятьсот седьмого, года, который стал вероятно худшим из проведенных мною в этой реинкарнации. А начались гадости уже в феврале…

Глава 18

Александр Александрович Офросимов немного нервничал. И причины тому были достаточно серьезные: шутка ли — забастовка в городе! Причем забастовщиков было под две тысячи человек, и настроения у них были, прямо скажем, не радужные. Правда калужский губернатор прекрасно знал, что в других местах случались забастовки и побольше, но за время его службы здесь забастовок не было. Ни одной не было, а ведь он трудился на ниве управления этой губернией уже пятнадцать лет.

Хорошо еще, что в очередной раз удалось губернатору уговорить рабочих — на этот раз бастующих рабочих — никаких иных противоправных дел не творить, а дождаться переговоров с хозяином строящегося завода. Забастовочный комитет согласился… вот только хозяину-то этому еще и тридцати не стукнуло!

Встретил его губернатор на станции, лично встретил — и был весьма удивлен, когда из прибывшего литерного поезда вышел только этот молодой человек. Поначалу принял он юношу за кого-то из помощников промышленника — уж больно несерьезно тот выглядел, а у хозяина нового завода, как господину Офросимову было известно, заводов, причем весьма крупных, было чуть ли не две дюжины. Но юноша, похоже, в лицо Александра Александровича знал и, подойдя к нему, представился:

— Добрый день, Александр Александрович, я как раз и есть Александр Волков, которого вы на переговоры пригласили. Вы еще кого-то ожидаете?

Губернатору показалось, что молодой человек к забастовке относится как-то очень уж несерьезно… хотя может у него подобные конфузии часто случаются и для него это обычная рутина? Но в ответ на прямой вопрос господин Волков сообщил, что такое у него впервые, однако волноваться особо не стоит.

И вот сейчас, ожидая прихода переговорщиков от рабочих, Александр Александрович изрядно нервничал. Видимо, уже за двоих, так как господин Волков был не просто спокоен, но как бы еще не весел. А поводов для веселья калужский губернатор не видел ни малейших.

Когда в кабинет вошли "комитетчики", господин Волков представился, а затем попросил представиться вошедших. Причем как бы и не замечая довольно явной агрессии представителей забастовщиков.

— Мы пришли изложить требования рабочих! — довольно злобно заявил один из вошедших.

Но по виду этот господин на рабочего походил мало, и господин Волков как-то даже с ленцой в голосе попросил уточнить:

— Вы на рабочего чего-то мало похожи. Так почему я должен выслушивать… требования эти от вас?

— Я представляю интересы рабочих как член Российской социал-демократической рабочей партии.

Почему-то это заявление промышленника очень развеселило и он, едва ли не всхлипывая, поинтересовался:

— Вы что, все трое члены? Ну а звать-то вас как? Или так и кликать — член номер один, член номер два?

Александр Александрович хотел было вмешаться в переговоры, но не успел. После того, как комитетчики назвались, господин Волков очень резко сменил тему разговора… а всего через десять минут оставшиеся члены забастовочного комитета, к огромному удивлению губернатора, согласились на немедленное прекращение забастовки безо всяких условий.

Вроде все удачно получилось, но у Александра Александровича осталось впечатление, что рабочие представители решили отказаться от своих требований лишь временно, и появились опасения, что вскорости неприятности могут стать более серьезными. По хорошему этих "комитетчиков" нужно было бы убрать из города, и это было вполне в его власти. Но, все же скорее удивленный быстроте, с которой Волков разрешил ситуацию, счел необходимым спросить:

— Ну а теперь что с этими делегатами прикажете делать?

И ответ его удивил даже больше, чем только что произошедшее на переговорах. Волков как-то криво усмехнулся, а затем сказал:

— Вам — ничего не делать. У меня найдется, кому за ними присмотреть… очень внимательно.


Пятого февраля тысяча девятьсот седьмого года был убит Вячеслав Константинович фон Плеве. Что стало для меня новостью весьма печальной… и удивительной: убийцей оказался член партии социалистов-революционеров, партии, которая, по моему мнению, была Вячеславом Константиновичем полностью зачищена от "криминальных элементов". То, что убийцей оказался студент, меня не удивило, но вот партийная принадлежность…

Были у меня по поводу случившегося некие смутные подозрения, но как только я собрался их развеять, случилось несчастье уже личного плана. Несмотря на обещания, Васька продолжала "потихоньку варить", то есть сама все же не лезла, но девочками-сварщицами по-прежнему руководила. А после того, как на очередном трамвайном кузове эти девочки пять раз подряд прожгли лист нержавейки, душа ее не выдержала — и она все-таки решила "показать класс".

И показала. С пузом-то в скафандре в тесной аргоновой камере не очень-то поворочаешься, и Васька пропорола рукав о какую-то железяку. Сильно пропорола — и крови потеряла немало. Так что когда ее, почти задохнувшуюся, вытащили, ее организм решил, что "Боливар не вынесет двоих"… Схватки начались уже в больнице, когда всем уже казалось, что ничего страшного не произошло.

Александр Александрович Ястребцев, как раз бывший в этот день дежурным врачом, печально сообщил мне, что Васька слишком много крови потеряла и вариантов не было. Я поинтересовался, почему никто не сообразил в этом случае сделать переливание…

Вот уже полсотни лет прожил "в девятисотых", а так до конца и не осознал, что десятки, сотни "всем известных вещей" в начале двадцатого века способны перевернуть мир вверх ногами. Про четыре группы крови никто ведь и не слышал! Я уже про "фактор резвости" не говорю…

Ястребцев немедленно развил бурную деятельность по разработке методов определения этих самых групп — возможность долить кровь при разных ранениях может спасти тысячи жизней. И врачи это знали — вот только переливаний не делали: отдельные опыты очень не всегда оказывались удачными. Что понятно — про группы-то они не знали. А вот насчет того, как кровь "законсервировать", оказывается знали уже лет сорок. Правда ненадолго, на пару дней, но с появлением холодильников с термодатчиками оказалось, что запас можно хранить уже три недели при температуре чуть выше нуля — и мне пришлось (сначала лишь в Сталинграде и Векшинске) ввести "льготы для доноров": врачи единодушно решили, что постоянно иметь в этом самом холодильнике по несколько литров крови каждой группы и разными резусами просто необходимо.

А еще эти врачи решили, что отныне каждый житель моих городов должен иметь медицинскую карточку с указанием группы. Не то, чтобы они на самом деле ожидали массовых травм и катастроф: мне кажется, что им было интересно собрать статистику — но для этого больницам и поликлиникам потребовалось много специального инструмента. Так что сначала недели три я просто просидел дома с Васькой, потом почти месяц "увлекался" вопросами кровеснабжения: оказалось, что пустотелые иглы не только делать никто в России не умеет, но и за границей нужное оборудование не производится, изготовители сами себе станки делали и на сторону их продавать не собирались. Пока подбирал инженеров, способных все нужное придумать, пока договаривался с Чаевым, кто и когда потребные станки изготовит — времени прошло много. И вернуться к намеченным планам удалось лишь в середине апреля, гораздо позднее чем хотелось. И слишком поздно чтобы предотвратить грядущие неприятности: император, назначив "главным полицейским" Святополк-Мирского, попутно перетасовал все министерства — и должность Председателя Совета министров (а заодно и пост министра финансов) достались Сергею Юльевичу Витте.

Двадцать четвертого апреля тысяча девятьсот седьмого года я сошел с поезда на землю древнего Пскова. Звучит как-то несолидно… я приехал в Псков на своем личном поезде, который уже третий год стал для меня основным транспортным средством при дальних передвижениях. И немедленно по приезде направился в Псковское жандармское управление, где на почетной должности "второго помощника начальника Управления" работал ротмистр Линоров. Все еще ротмистр…

— Добрый день, Евгений Алексеевич, я очень рад вас видеть, но вынужден сообщить, что на этот раз у меня к вам дело некоторым образом официальное.

— Добрый день, Александр Владимирович. Не ждал, откровенно сказать не ждал и весьма удивлен вашим визитом в наше захолустье. Собираетесь в Пскове новый завод поставить? Хорошее дело, промышленность в городе полезно поднимать. Но, в любом случае, в деле вашем постараюсь помочь: не раскрою служебной тайны, сказав что вы у нас числитесь господином совершенно благонадежным. Итак, я вас слушаю…

— Завода я пока тут никакого ставить не собираюсь, хотя мысль сделать Псков промышленным городом мне нравится. Я вижу, что вы особо ничем срочным сейчас не заняты? Если заняты, то я попозже зайду, вы скажите когда освободитесь.

Линоров как-то горько усмехнулся:

— Вы правы, срочных дел у меня сейчас нет… Так что давайте займемся делами вашими.

— В таком случае я приглашаю вас зайти ко мне в гости, в мой поезд, и прямо сейчас. Дело, как я отметил, некоторым образом официальное, но и некоторым же образом конфиденциальное, и я просто не рискнул взять с собой кое-какие поясняющие документы.

Через полчаса Линоров с изумлением разглядывал довольно толстую папку с разными интересными бумажками:

— Что это?

— А разве Вячеслав Константинович с вами об этом не говорил?

— Нет, и я не понимаю…

— Видите ли, Евгений Алексеевич, у меня есть довольно веские основания думать, что за убийством Вячеслава Константиновича стоит наш нынешний премьер. Во всяком случае, имеются доказательства того, что партию эсэров он снабжал изрядными суммами денег. Доказательства для суда не бесспорные, более того, я думаю что никакой суд их не примет: это всего лишь сделанные неким банковским служащим выписки со счетов. Незаверенные, просто суммы и имена на бумаге. Однако у меня в верности этих сведений сомнений не имеется: господин, эти выписки делавший, должен мне очень много. Не денег, я спас жизнь его ребенка. И даже не я лично, но просто работникам моей службы безопасности удалось в нужное время нужному человеку помочь редким лекарством, кроме как у меня, нигде не производимым.

— И что тогда дают эти, как вы изволили сказать, бумажки?

— Мне — уверенность в том, что без Витте убийство фон Плеве не произошло бы. Витте его ненавидел, ведь именно Вячеслав Константинович стал инициатором его отставки. И мог бы стать инициатором его отправки на каторгу, однако император повелел дело против Витте закрыть. Видите ли, империя должна Ротшильдам очень много денег, а Сергей Юльевич — очень уважаемый клиент Ротшильдовского банка… и "поставщик" многих других богатых клиентов. Собственно, из банка Ротшильда как раз эти выписки и добыты. Я вам откровенно скажу: у меня есть и желание, и возможности эту тварь просто пристрелить — однако посмотрите вот тут… на счетах этого мерзавца лежит почти сто шестьдесят миллионов франков. И для России было бы обидно потерять эти украденные у Державы деньги.

— Так… А зачем вы все это рассказываете мне?

— А кому мне это рассказывать? Штюрмер и Валь отставлены со своих постов, Стишинский и Зиновьев сами ушли, понимая, что с новым министром работать им не дадут. В министерстве никто не будет заниматься таким расследованием.

— И уж тем более им не дадут заниматься ротмистру…

— Вот поэтому я перейду к официальной части. С Вячеславом Константиновичем у меня было особая договоренность, устная. В случае чего несколько человек, около двух сотен, которых я знаю пофамильно, будут получать у меня ежемесячно суммы, равные их последнему окладу жалования, в случаях, если их отставят от службы или они сами пожелают выйти в отставку. И еще семьдесят два, которых я не знаю и никогда не узнаю, но имена которых известны одному из известных мне офицеров. Получать не просто так, а за продолжение исполнения обязанностей. Вам я назову первый десяток имен, большинство из которых вам, вероятно, знакомо: поручик Иноземцев Николай Сергеевич, штабс-ротмистр Стрижевский Василий Андреевич, штабс-ротмистр Логвинов Николай Иванович, поручик Бельников Николай Михайлович, поручик Стогов Сергей Емельянович…

— Достаточно, я понял. И моя фамилия, как я понимаю, в этом списке присутствует?

— Нет. Она его возглавляет. Я воздержусь от объяснения причин подобного выбора, но отставленным офицерам для исполнения обязанностей требуется некий официальный статус, место работы — и именно вы выбраны на должность, если называть вещи своими именами, официального руководителя такой организации. Я предлагаю вам подать в отставку и возглавить в моей компании так называемую службу внешней разведки…

— Шпионить за границей? Нет уж, увольте.

— Отнюдь, шпионов у меня хватает. Задачей службы будет являться наблюдение за врагами России и превращению вот таких бумажек в настоящие доказательства. Когда точно известно, что искать и где — это несколько упрощает дело? Если им займется такой специалист, как вы… Ну а затем — перед физической ликвидацией Витте — нужно будет провести еще одну операцию, по возврату украденного России.

— А если, предположим, у меня будут иные виды на будущее?

— У нас был обговорен и иной кандидат, правда, имея в виду, что вас уже не будет в списках живых… Нет, это не угроза никакая, просто Вячеслав Константинович, вероятно, не предполагал отказа. Откровенно говоря, я надеялся, что он с вами имел беседу на эту тему.

— Я… мне необходимо подумать над вашим предложением.

— Безусловно. Когда надумаете, пошлите мне телеграмму. Адрес — Сталинград, Волкову. Содержание — дата вашего прибытия в город. И пока — вот, возьмите, тут десять тысяч. Вероятно вам нужно будет кое-куда съездить, кое с кем посоветоваться, кое-что уточнить и проверить — и мне не хотелось бы, чтобы материальные ограничения в этом хоть сколь-нибудь воспрепятствовали. Это не подкуп, не аванс — я просто случайно знаю, что некоторых офицеров отправили в отставку на просто неприличных условиях, и им тоже некоторая материальная помощь не помешает. Да и иные встречные, случается, оказываются обделенными мирскими благами. Еще раз повторю — безо всяких обязательств. Просто мне бы хотелось, чтобы наше сотрудничество — на которое я очень надеюсь — опиралось на полное доверие друг к другу. А проверить то, что в этой папке, бесплатно не получится.

Ротмистр встал, демонстративно убрал руки за спину:

— Я еще не принял ваше предложение.

— Я не закончил. Думаю, на проверку вам понадобится месяца два, возможно и больше. Раньше — лучше, но гораздо важнее, чтобы у вас не оставалось и тени сомнений. Эти бумаги вам принесут вечером, домой, а пока я попрошу взять вот эти, тут список лиц, возможно — я подчеркиваю — возможно занимающихся тут, в Пскове, изготовлением взрывчатых веществ. Они покупают весьма специфические химикаты — которые, впрочем, применимы и в иных целях. Я знаю, что ацетоном масляные пятна с одежды убирать легко — ну а вдруг в нем пироксилин растворяют? Проверить, думаю, стоит… — я улыбнулся, показывая, что и сам всерьез не принимаю эту чушь. — Эти бумаги я вам передаю официально, собственно для передачи их я вас сюда и пригласил. Думаю, что на сегодня мы закончим, да и дело у вас появилось…

Линорову я, конечно же, наврал. То есть не совсем: с Вячеславом Константиновичем мы действительно договаривались — но "в прошлой жизни", причем в присутствии самого Евгения Алексеевича. Да и помнил я от силы фамилий двадцать — но помнил тех, кто знал остальные имена из списка. Списка жандармов, которые никогда не продавались…

Когда ротмистр ушел, я вдруг поймал себя на странной мысли: почему-то мне было почти безразлично, станет он работать у меня или нет. Документы, доказывающие воровство Витте он, безусловно, раздобудет — хотя бы часть, достаточную для отдачи "премьера" под суд. И если эти документы передать тому же Дурново, то вопрос решится правильно: Петр Николаевич самого Витте ненавидел и сумел бы убедить царя на основании фактов убрать мерзавца. И сейчас мне это было важнее — хотя все же с "прошлым" Линоровым мы почти подружились и хотелось бы подружиться вновь. Ну а не получится… с возрастом цинизм нарастает, что ли?

Наверное все же нет. Векшины мне стали даже ближе, чем раньше, да и не только они… Скорее всего, просто ротмистр "в тот раз" все еще оставался близким, но все же сотрудником. Приятелем, а не другом.

Долго размышлять о "странностях восприятия людей в третий раз" не пришлось: семнадцатого мая взорвался завод в Старом Осколе и мне стало не до абстрактных размышлений. На металлургическом заводе теоретически может взорваться много чего, но гораздо больше шансов на то, что что-то все же сгорит. Однако и маловероятные события случаются…

Поначалу из-за масштабов разрушений возникла версия о диверсии: при взрыве пострадало почти две сотни человек, причем, говоря сухим канцелярским языком, больше семидесяти из них "пострадали с летальным исходом". А еще "пострадали" пять домен из шести и четыре кислородных конвертера. Однако мы — все, кто занялся расследованием аварии — просто, как оказалось, недооценивали уровень идиотизма отдельных граждан.

Металлургический завод — это, кроме печей всяких, еще и трубы. Много труб, десятки и сотни километров, и по этим трубам качается к печам газ, подается вода… С водой все довольно просто, а вот с горючими газами сложнее. Когда трубу только что сделали, в ней находится воздух, и просто начать закачку светильного газа очень опасно: вокруг же печи, горячо — а труба какое-то время оказывается наполненной вообще гремучкой. Поэтому на заводе была отработана простая технология: в трубу забивали резиновый мячик, разделяющий воздух и газ. Ну а чтобы мячик проще проскакивал (он же очень плотно в трубу вбит), его сначала проталкивали внутрь на несколько метров, затем эти метры забивали солидолом и сзади ставили второй мячик — получался такая самосмазывающаяся пробка. Что же до солидола — то он потом потихоньку испарялся и сгорал вместе со светильным газом в печах…

Единственное, что комиссии не удалось установить точно, так это кто именно из инженеров — Сергей Семенович Блондинов или Иона Иванович Мущенко распорядился привычным способом провести заполнение нового трубопровода к шестой домне… кислородного трубопровода. При взрыве обоих разорвало на куски: все же "пробка" успела проскочить по трубе почти на полкилометра. А осколками были пробиты ещё с дюжину труб — как газовых, так и кислородных, так что мало не показалось никому. Хорошо еще, что некоторые из инженеров и мастеров все же не растерялись и подачу газов в трубы перекрыли за пару минут — но завод все же практически встал на две с лишним недели. А в четвертой домне образовался "козел" на полтораста тонн застывшего чугуна: факелом из двух лопнувших труб (одна с кислородом, другая — со светильным газом) с нее как гигантской сварочной горелкой просто срезало элеваторы и пока искали способ подкинуть угольку на высоту в сорок метров, металл остыл…

Мне пришлось в этой комиссии проторчать до сентября, и вовсе не потому, что был экспертом: разбираться приехала туча народу аж из столицы, и некоторые из них (явно с подачи конкурентов из Продмета) даже выкатили требование "закрыть опасное производство". Действительно опасное, тут спорить смысла нет. Да и семьдесят пять человек погибших — это очень много. Ну а когда рабочие гибнут, как в Юзовке, по одному-два человека в день круглый год, то это, конечно, мало, такие производства почти что вовсе не опасные.

В свете всего случившегося несколько мелких аварий на шахтах и вовсе прошли практически незамеченными. А в сентябре я, наконец, получил то, к чему так долго готовился: состоялась встреча с большевиками. Настоящими…

Сталинград рос быстро, даже очень быстро. Что было вполне объяснимо: уж больно много заводов успело там разместиться ещё до объявления его "городом", вдобавок чуть ли не еженедельно возникала "острая необходимость" начать производство чего-нибудь нового и интересного. Обычно это "интересное" создавалось в одном из "модельных цехов", затем потихоньку перемещалось в свежевыстроенную мастерскую-времянку, которая начинала быстро обрастать своими складами, подсобками, техплощадками и прочими "времянками второго порядка". Ну и собирало новых рабочих — которых нужно было где-то селить, как-то кормить…

Весной волевым решением большая часть этих "ну совсем уже временных заводов" была разогнана по городам и весям. К столь мудрому решению меня подтолкнул Борис Силин, занимающий должность главного инженера судостроительного завода в Царицыне. Человек очень спокойный и бесконфликтный, обычно он решал все возникшие проблемы на своем заводе самостоятельно. Но тут и его достало до печенок:

— Александр Владимирович, я думаю, что надо как-то порядок наводить на территории. Вчера закатили секцию в цех на покраску, а сегодня обратно выкатили, а на ее месте уже чьи-то балки-склады стоят. Я бы договорился, чтобы убрали — так ведь непонятно, чьи они! Безобразие сплошное творится!

Действительно, безобразие — того и гляди заводы друг с другом драться за территорию начнут. Я даже представил, как собираются команды рабочих, и стенка на стенку идут, волоча за собой на веревках сараи… Так что пришлось срочно всем мелким (и не очень) заводикам подыскивать места попросторнее. Самое смешное в этом деле было то, что балок, с которого все началось, велел поставить заместитель Силина — но это было уже не важно.

Важно было то, что Гаврилов со своим турбинным заводом поехал в Калугу. То есть собрался ехать — нужно же и жилье для рабочих построить, и цеха новые возвести, так что поначалу туда отправилась бригада Морозова из "Промстоя"… не совсем бригада, а новое подразделение, получившая название "Калугапромстрой". Две тысячи человек, которым предстояло за лето все нужное выстроить. А Калуга — город купеческий, своего производства в городе почти не было (то есть производства стройматериалов). Морозов — исключительно для обеспечения сырьевой базы — купил пару местных "кирпичных заводов", и поставил там нормальные печи. Вот только для нормальных-то печей нужны нормальные же рабочие — а вот всякие счетоводы и прочая офисная шелупонь была аккуратно выставлена за дверь пинком под зад.

Впрочем и с рабочими получилось не очень: кирпич, в особенности сырой — он аккуратного обращения требует. То есть при укладке на поддоны для обжига нужно его именно укладывать, а не бросать — в особенности кирпич пустотелый. Ну и после того, как из печей стало вылезать процентов двадцать брака — так как кирпичи трескались еще до отправки в печь — Морозов и человек двадцать укладчиков тоже отправил вслед за "счетоводами". И вот тут-то большевики и нарисовались…

На заводе у Гаврилова работало почти три с половиной тысячи человек, и для переселения их в другое место нужно было выстроить три тысячи квартир. Или — полсотни жилых четырехэтажных домов, а еще — здания школы, больницы, магазины… много чего. Часть стройматериалов — в частности цемент и арматурное железо — завезли по Оке, но вот кирпич было решено использовать местный. Дома ставились каркасные, что позволило начать стройку задолго до пуска кирпичного производства, и в конце августа все они стали обзаводиться стенами — с расчетом на то, что где-то в октябре жилье будет готово для приема первых переселенцев. Кладку производило человек пятьсот — и кирпич с заводов шел на стройки ещё горячим. Шел — но семнадцатого сентября этот поток прекратился: на заводах началась забастовка.

Не просто забастовка: толпа бастующих дружными колоннами направилась в центр города с требованиями… с разными. Привыкли, видать, к безнаказанности: ведь "первой русской революции" и последовавших за ней репрессий не случилось, а калужский губернатор Офросимов и вовсе их не допускал. Вообще-то и в городе, да и в губернии особых безобразий вообще не было, Александр Александрович славился своим умением разрешать конфликтные ситуации мирным путем. Вот только его "путь" заключался в том, что он договаривался как с трудящимися, так и с "угнетателями" — а Морозов на роль угнетателя по должности не тянул и пришлось на переговоры ехать уже мне.

Думаю, что будь в России всего лишь четверть губернаторов таких, как Сан Саныч, то никакой революции вообще не случилось бы. Меня (то есть обычного заводовладельца) губернатор (исполняющий обязанности царя на местах) лично встретил на вокзале. Ну ладно, я был не совсем обычный заводовладелец, но все равно губернатор-то встречать меня явился именно как… заботливый хозяин, что ли, встречает гостя: один, без свиты — и безо всякой помпы. Встретил, поприветствовал, пригласил к себе — погостить пару дней…

Специфика Калуги была в том, что вокзал там располагался в трех верстах от города. Так что пока мы ехали с вокзала к губернаторскому дворцу, Александр Александрович кратко ввел меня в курс дела — не очень приятного для него самого. Губернский город (в отличие от губернии в целом) был в глубокой депрессии, и средняя зарплата составляла всего одиннадцать рублей в месяц. Поэтому рубль в день, которые платил Морозов, были для местных "неслыханным богатством" — за которое они, местные рабочие, были готовы глотки рвать, и увольнение бракоделов восприняли как "покушение на мечту". Чем быстренько воспользовались местные "социалисты", пытающиеся расширить в губернии свое влияние — для чего они среди рабочих распространили слух, что с окончанием стройки всех местных уволят и работать будут только "приезжие". Местных-то вообще на "дорогие" работы не нанимали — просто потому что пока они правильно работать не научились, в ждать пока научаться было некогда. Вот "революционеры" и воспользовались ситуацией.

Очень хорошо, что все же "местные" губернатору верили безоговорочно. Раз он пообещал организовать переговоры с "хозяином", то нужно на эти переговоры идти. Так что пока я добирался до Калуги из Сталинграда, мордобоев в городе все же не было — хотя народ на строителей Морозова и косился нехорошо. И то слава богу.

Переговоры состоялись в губернаторском дворце в тот же день после обеда — и именно там и состоялась моя встреча с большевиками, хотя оказалась она для меня неожиданной. Все же если большевики СССР сделали великой державой, то вряд ли они были такими идиотами…

От рабочих на переговоры пришло трое "делегатов", и при виде этих "товарищей", у меня возникло чувство некоторого дежавю. Что-то в их облике было знакомое — не лица, а манера поведения.

— Александр Александрович, я вам очень признателен за организацию этой встречи. И весьма ценю ваши усилия по урегулированию конфликта — начал я, — но мне хотелось бы узнать, кого именно представляют эти господа. Один-то наверняка рабочий, а вот кто остальные?

— Это представители так называемого забастовочного комитета — ответил изрядно удивленный губернатор, — их избрали для переговоров с вами рабочие…

— Ну хорошо, будем считать, что избрали. Господа, меня зовут Александр Волков, я являюсь владельцем кирпичных заводов, стоящегося механического завода, строящегося рабочего городка. Вы, как я понимаю, пришли сюда изложить просьбы рабочих, нанятых на кирпичные заводы и стройки — и чтобы было удобнее их обсуждать, я попросил бы вас представиться.

— Мы пришли изложить требования рабочих!

Офросимов дернулся, но я добродушно махнул рукой:

— Ладно, пусть будут требования. Но кто это "мы"? "Мы" бывают разные… Вы лично что, рабочий?

— Я представляю интересы рабочих как член Российской социал-демократической рабочей партии, от фракции большевиков, если вам это что-то говорит.

— Ну член, так член… и сколько вас тут, членов? И фамилии-то у вас есть или только партийные клички?

Губернатор явно не ожидал подобного хода "переговоров" и вид его выражал крайнее удивление, но пока он от вмешательства все же воздерживался.

— Мы все состоим в партии. Моя фамилия Петров, это Борисов и Акимов…

— Ну, хорошо, вот мы и познакомились друг с другом. И я готов выслушать… требования рабочих.

— Мы требуем немедленно восстановить на работе всех уволенных товарищей и впредь не допускать таких увольнений и выплатит полностью заработную плату за время забастовки, а для уволенных — за все время с момента увольнения…

— Господин Петров, я сказал "требования рабочих". Вы таковым, насколько я понял, не являетесь… вы вообще имеете какое-то отношение к заводам?

— Лично меня вы уволили еще в мае, я работал счетоводом на заводе Федосеева.

— Лично вас я на работу не приму. Вы, вероятно, не знаете, но старые кирпичные заводы были мной куплены вместе со всеми документами. В том числе и финансовыми — которые доказывают, что счетовод Петров ежемесячно из зарплат рабочих воровал до двадцати рублей. Вы не рабочий, а вор, и ваше место вообще в тюрьме! Не стоит, Александр Александрович, а то рабочие решат, что вы репрессии против делегатов начали. Пусть идет, мы и после переговоров можем известить полицию — а пока продолжим переговоры. С остальными членами забастовочного комитета…

Петров вскочил, с явным намерением возмущенно отнегодовать — но, увидев взгляды оставшихся делегатов, захлопнул пасть и выскочил из кабинета.

— Ну вот, господа забастовщики, а теперь мы можем обсудить ситуацию. Которая, в свете полученных вами новых знаний, выглядит так: два десятка рабочих, подбиваемых покинувшим нас господином, на протяжении недели занимались откровенным саботажем, запихивая в печи предварительно разбитый ими кирпич-сырец. То, что это саботаж, доказывает тот факт, что весь битый кирпич размещался внутри палет и при внешнем осмотре перед обжигом его не замечали. Всего было испорчено почти сто двадцать тысяч штук кирпича, на сумму более полутора тысяч рублей. Но этим нанесены гораздо большие убытки: треть каменщиков со своими подмастерьями были практически оставлены без работы, и фактически этот саботаж "уничтожил" или школу для детей рабочих, или больницу… На неделю, если не больше, задерживается пуск завода, на котором будет работать больше трех тысяч человек — а это уже более пятидесяти тысяч рублей ущерба — не моего, а рабочих, которые не получат эти деньги в зарплату. Поэтому я предлагаю нечто отличное от ваших требований. Вы просто заканчиваете забастовку и возвращаетесь к работе. Никто из уволенных на работе восстановлен не будет, выплат за время забастовки — тоже. Зато я не буду подавать в суд на забастовочный комитет и — главное — не сообщу трем с половиной тысячам рабочих, что по вашей вине они потеряли по двадцать рублей каждый…

— Вы нам угрожаете?

— Нет, господин… Борисов. Вы поддались на обман мелкому проходимцу, а я предлагаю — после того как обман был вскрыт — всего лишь забыть о вашей оплошности. О которой пока — пока — знает всего лишь пять человек. Один из которых рассказывать не будет, двое смирятся ради гражданского мира, двое — промолчат в рамках соблюдения партийной дисциплины. То есть нас пять человек, готовых забыть — а вот если знающих станет хоть немного больше…

Он обернулся к так и молчавшему все время Акимову, и, когда тот кивнул, произнес:

— Да, мы согласны с вашим предложением.

Нет, этого Акимова я точно где-то видел. При том, что лицо его было почти наверняка незнакомым — странное ощущение…

— Извините, Александр Владимирович, — обратился ко мне губернатор после того, как "делегаты" ушли, — но я все же хочу задать вопрос: если вы точно знали, что этот господин — вор, то почему на него не подали в суд? Не привлекли к разбирательству полицию?

— Вообще-то он, конечно, никакой не господин, а мелкий босяк. Да и мне он ущерба не нанес, а если подавать в суд на каждого, кто ворует у ближнего… боюсь, на следующий день большая часть российского купечества откажется в кутузке. А еще мне кажется, что для таких гораздо более страшным наказанием будет именно раскрытие его воровской сущности перед теми, кто ранее считал его товарищем…

— Вероятно, вы правы — у этих, как вы верно заметили, "товарищей" существуют более… действенные методы наказания… Тогда задам еще один вопрос: а какие советы вы можете дать по поводу прочих делегатов? Как они себя именуют, большевиков?

— Обмануть можно кого угодно, а наказывать обманутых — особого смысла нет, они и так чувствуют себя наказанными. Но вы не волнуйтесь, у меня есть кому за ними присмотреть… Да я и сам присмотрю…

С Борисовым все понятно: простой работяга, борец за справедливость. Молодой и глупый, но честный — я таких видел, например Васю Никанорова. А вот Акимов — Акимов человек непонятный. И, возможно, опасный — но тут он вероятнее всего именно главным большевиком работает, а раз так — у него должны быть связи с руководством партии. Так что смотреть я буду очень внимательно…

Глава 19

Герасим Данилович определенно почувствовал себя уязвленным, когда Московская компания электрического освещения отказалась покупать его турбину и отдала предпочтение изделию Парсонса. Скорее всего Волков и не позволил бы поставить турбины в Москву, он сам забирал всю продукцию турбинного завода сетуя при этом на малость производства — но сам факт инженера Гаврилова возмущал до глубины души. И самым обидным было обоснование отказа: мол, турбина Парсонса на шесть мегаватт весит двадцать две тонны, а турбина Гаврилова на двенадцать — всего десять тонн — следовательно, она ненадежна.

Как же — ненадежна! Еще как надежна — вон, когда Мария Петровна своим новым методом прочность турбины пересчитала, то оказалось что с нее вдвое больше мощности снимать можно…

Вот только для полного использования потенциала нужно было к турбине добавить второй каскад, работающий на низком давлении — то есть с лопатками большего размера. А так как на старом месте такие просто негде было собирать, завод было решено перенести в Калугу. Очень правильное решение…

Но прогресс науки не остановить — и теперь, когда оставалась самая малость до начала производства установок уже на двадцать мегаватт, этот Парсонс заявил производство турбины на тридцать! И плевать, что она весит целых сто двадцать тонн — он, инженер Гаврилов, в состоянии придумать турбину на шестьдесят! И не просто в состоянии: его инженеры, заразившиеся энтузиазмом руководителя, уже и проект составили. Турбины с одним каскадом, работающей при давлении в пятьдесят атмосфер — вот только где ее строить?

Впрочем, знакомство со строящимся заводом — и, что интереснее, с окрестностями Калуги — натолкнули Гаврилова на простую мысль: место на заводе можно будет найти если убрать с завода производство самой первой его машины. Самой массовой, которую Волков придумал применять в дюжине разных мест — но отработанной настолько, что с выпуском их справится даже молодой и малоопытный инженер. Только вот на старом заводе всю оснастку уже сняли, станки упаковали… и в освободившихся цехах начали подготовку к установке совсем иного оборудования. Если же теперь станки, нужные для выделывания малой турбины, ставить на новом заводе, большую турбину делать будет негде. А если поставит где-нибудь еще…

Инженер Гаврилов успел понять один из принципов, на которых Волков строил свои столь успешные производства: если ты сам не знаешь, как делать правильно, делай так, как скажет Волков. А если знаешь — то делай сам и не тревожь начальство своими сомнениями. Если же для "сделай сам" нужны лишь деньги — кроме собственно работы — то объясни, почему и сколько. И — главное — обоснуй почему именно сейчас.

Как делать правильно — Гаврилов знал. Сколько — примерно подсчитал. А почему сейчас…

Герасим Данилович хмыкнул, и, вызвав машину, оправился к губернатору.


Вот интересно устроены люди! Не в смысле кишок там, или прочих потрохов, а в смысле содержания их мозгов. Я о принципе организации человеков в какие-то группы, сообщества… В деревне два соседа могут друг друга люто ненавидеть, морды чистить при каждой встрече — но если в городе на одного из них наедут чужие, то второй почти непременно вступится: земляк все же. А если те два крестьянина с Собачьей балки увидят, как их обидчика из Царицына метелят местные уже в Ростове, то ростовским придется метелить уже троих: земляки же! Ну а если эта славная троица в Одессе или Харькове, куда занесет из судьба, встретит того ростовского гопника, активно пинаемого уже местной шпаной, то — если иных занятий у них не найдется — тоже не откажут себе в удовольствии и пнут ростовца: чужой он, да и гад к тому же…

Есть у русского мужика какой-то внутренний "дальномер", позволяющий безошибочно определять, достаточно ли близок ближний, чтобы в определенной ситуации счесть ближнего "своим" и заслуживающим помощи. И дальномер этот определяет отнюдь не расстояние между родными домами: донской казак "иногороднего", живущего в соседнем доме родной станицы, своим не признает даже в африканских джунглях, где кроме них двоих никого, если не считать местных негров, и не найти будет. Но и тот, и другой своим посчитают какого-нибудь француза — который, в свою очередь, обоих русских от дикарей не отличит…

За полсотни лет, проведенных в начале двадцатого века, я потихоньку для себя сформулировал некий странный тезис: население становится народом тогда, когда в область действия этого "дальномера" попадает большая часть жителей державы. Тезис вроде бы очевидный, вот только следствия из этой теоремы вылезают более чем странные. Первое — простое: в России начала двадцатого века никакого народа не существует. Население — есть, а народа нет. Русского народа нет, есть москвичи, нижегородцы… калужане есть. Петербуржцев, сколь ни странно, нет — не успели там крестьяне в горожан перековаться.

А дворяне — они в большинстве своем вообще к русскому народу отношения не имеют — и это второе следствие. Нет у них восприятия в качестве "своего" любого человека иного сословия, так какой же это "народ"?

Третье же следствие впору доказывать как отдельную — и очень важную — теорему. Население народом становится не сразу. И не всё. Народом население становится очень постепенно, и среди многомиллионного населения численность народа может составлять тысячи человек. Может и сотни. Или даже десятки. А начинается народ с того человека, который первым своим "дальномером" охватил всю страну. И первым человеком в нашей Державе, кто получил полное право считать себя именно частью русского народа, стал…

В принципе, неплохая теория. По крайней мере, с ее помощью можно не только объяснить текущее состояние России (или вообще любой страны), но и делать определенные прогнозы. Но главное — она, эта теория, дает направление, в котором желательно двигаться, если хочешь сделать свою страну сильной и богатой. Человек, вооруженный хорошей теорией, может заставить всю страну двигаться в правильном направлении — личным примером. А что у меня с этим примером сейчас?

Ну, фактически я калужских разнорабочих просто запугал: вот-де приедут три тысячи разъяренных мужиков — и разъяснят вам политику партии доступными методами. С точки зрения развития промышленности — вполне допустимый вариант действий, но грозит осложнениями в будущем. Небольшими — года через три нынешнее население города станет меньшинством, но затаенная злоба будет потихоньку разъедать социум, а мне такие варианты вовсе ни к чему.

С Борисовым договориться можно — но не мне. Вот с Васей Никаноровым этот Борисов общий язык найдет, поэтому нужно как можно быстрее Василия вызвать в Калугу и с его помощью привлечь этого большевика к профсоюзной работе. Что же до Акимова — мой "дальномер" подсказывает, что тут я встретился с врагом. Не только моим — с врагом всех тех, кого мой дальномер определяет как "своих". У Акимова уж больно "дальномер" короткий…

Представил себе рекламу в газете: "Увеличение дальномера. Не Гербалайф". Да, будем теперь дальномерами меряться…

В целом же визит в Калугу помог мне окончательно сформировать тезис о народе. Не знаю уж, верный он или нет, но внешне выглядит пристойно, да и примерами многочисленными он вроде подтверждается. Начиная с самого первого — по моему "дальномеру" — представителя русского народа: Константина Александра Карла Вильгельма Христофа фон Бенкендорфа…

Похоже, высшие силы решили, что хватит меня испытывать на прочность: Калужской забастовкой список гадостей на тысяча девятьсот седьмой исчерпался. И ей же начался список уже радостей: хотя губернатор был очень сильно на меня обижен (и я понимаю за что), но из всех моих знакомых он данный пост занимал наиболее заслуженно. Поэтому, несмотря на личную обиду, он довольно активно помогал преодолевать всякие бюрократические препятствия при создании различных предприятий в губернии. Прежде всего, конечно, с оформлением документов на новые угольные шахты, а чуть позже мы нашли общий язык и в части сельского хозяйства. Александр Александрович был полностью убежден в том, что сама себя губерния прокормить не в состоянии — и поэтому радовался открытию новых шахт и рудников, рассматривая их как "источник средства для закупки продовольствия". Но первый же урожай капусты и картошки на полях, приобретенных для "подсобного хозяйства" турбинного завода, очень сильно поколебал его мнение…

Мне же в Калуге пришлось задержаться еще на пару недель. Во-первых, в город приехал Гаврилов, несколько возбужденный слухами о возможной задержке с переездом. Но, выяснив у Морозова, что на неделю задерживается лишь достройка жилья и некоторых объектов "соцкульбыта", успокоился — и тут же начал генерировать идеи по расширению производства. Хорошие идеи, жалко, что каждая из них начиналась со слов "а если добавить еще несколько миллионов…"

Впрочем, одна идея Гаврилова выглядела весьма перспективно. Первое изделие завода — турбогенератор на шестьсот пятьдесят киловатт — стал уже своеобразным "промышленным хитом": с него начинался любой новый завод в моей компании. Они делались по три штуки в неделю, производство их было отлаженным и стабильным, а изготавливаемые турбины использовались не только на электростанциях, но и в качестве силовых установок на речных судах, для привода насосов на шлюзах и оросительных каналах — в общем, много где. Но для Гаврилова эти изделия, которыми занимались две трети производственных мощностей, были "неинтересны" — и он предложил для них выстроить отдельных завод в Малоярославце. А заодно там же наладить и изготовление паровых котлов, и, "чтобы два раза не ходить", там же наладить выпуск и электрических генераторов под эту турбину.

Взамен он пообещал, что на заводе в Калуге он утроит выпуск уже мощных турбин, причем без особых дополнительных расходов. По его словам сейчас для больших турбин просто не хватало места. Впрочем, слова — словами, но вроде бы поначалу больших дополнительных расходов на станки не требовалось — да и работать на них пока было некому. Решение же нужно было принимать быстро: два раза перемещать завод явно дороже встанет, а если размещать завод на новом месте, то по крайней мере фундаменты для цехов нужно было закладывать до морозов. Ну и для жилья тоже…

Герасим Данилович — пока я раздумывал, принимать предложение или ну его нафиг — умудрился договориться с губернатором о том, что землю под завод и рабочий городок губерния выделит бесплатно. Невелика выгода, несколько тысяч рублей на приобретение участка ничего не решали. Но Александр Александрович, решив "всячески стимулировать развитие промышленности", выбил для меня очень ценный подарок, который в деньгах оценить было уже трудно.

Железная дорога до Калуги шла от Москвы через Тулу. А дорога, шедшая через Малоярославец, проходила в десяти верстах от Калуги — и хотя с первой пересекалась, рельсы дорог не соединялись. Поскольку рельсы принадлежали разным компаниям — и Офросимов "уговорил" правления обеих дорог разрешить мне построить "рабочие" ответвления от двух станций вблизи пересечения. А в результате, если я выстрою кусок дороги в три километра с двумя стрелками, то получу контроль над прямыми грузовыми перевозками в между Калугой и Москвой. Пока грузооборот был невелик, но что будет потом?

Так что, вздохнув, я подписал выделение полумиллиона рублей на реализацию нового плана. Только вздыхал я скорее облегченно, чем расстроено: неожиданно оказалось, что деньги эти в самое ближайшее время возместятся из "местных источников". Причем источников совершенно неожиданных.

Под Калугой уже добывался "мрамор" — отделочный известняк, серо-коричневатый в Шамордино и цвета "котлового кофе с молоком" рядом с самим городом. Но чуть подальше, неподалеку от деревни Бабынино "в прошлой жизни" при поисках угля добурились до настоящего мрамора, приятного желтого цвета. А еще верст через десять — месторождение уже черного мрамора. Оба месторождения — небольшие, но для отделки домов в Калуге их хватало, да и добывать камень было легко: хоть и шахты требовались метров под двести глубиной, но технология быстрого и недорогого обустройства таких шахт была уже отработана. Вот только точных мест, где эти ценные ископаемые можно ископать, я не помнил — да и не знал, откровенно говоря, поэтому просто выкупил задорого два участка десятин по четыреста. Ну а раз купил — то не пропадать же земельке-то…

С полутора сотен десятин у Бабынино капусты сорта "амагер" в конце сентября нарубили девять тысяч тонн. А с пятисот пятидесяти у Бабынино и Которгино картошки накопали двадцать две тысячи — и по теперешним рыночным ценам это почти покрывало "внеплановые затраты". Не совсем, но на полях еще морковки нарвали полторы тысячи тонн, еще чего-то по мелочи — а всякой ботвы и кочерыжек набралось столько, что тонн восемьсот свининки получится без каких бы то ни было затрат традиционных кормов. Понятно, что продукты выращивались больше для пропитания рабочих — однако было у меня смутное подозрение, что три тонны капусты в одно рыло рабочий за год не сожрет…

Вдобавок внезапно выросший "повышенный урожай" обеспечил мне и "политические дивиденды".

Офросимов о сельском хозяйстве губернии пекся больше кого бы то ни было — из губернаторов, я имею в виду. Постоянно мотался по селам, старался внедрять (иногда и из-под палки) передовой опыт. Создал в губернии опытную станцию с "образцовым хозяйством", провел картографирование почв, причем специальная химлаборатория постоянно вела проверку качества земель. В общем, был не просто в курсе современной сельхознауки, а был одним из ее толкателей и проводников — но то, что он увидел на полях "подсобного хозяйства", поразило его до глубины души:

— Да вы волшебник, Александр Владимирович. Я ведь сколько лет все силы прикладываю, чтобы урожаи в губернии повысить, многого навидался, еще больше читал — но подобного даже представить не мог! Ведь ежели каждый крестьянин будет собирать… ну ладно, хоть полстолько, сколько с ваших полей собрано, то губерния не только себя прокормит, но и соседей провиантом обеспечит!

— Возможно вы и правы. Беда лишь в том, что крестьянину ни полстолька, ни четвертьстолька не собрать — мы как раз стояли у кромки поля, с которого грузовики непрерывно отвозили капусту в хранилища в Калуге, а листья и кочерыги, отдельно собираемые мужиками, к стоящим на краю деревни свинарникам. — Вы сейчас видите лишь последние штрихи захватывающей картины под названием "битва за урожай". А почему она именуется именно "битвой", видно лишь весной, а на картофельных полях и летом. Вот это поле, достаточно небольшое, сто двадцать десятин всего, по весне пахали не лошади или волы, а трактора. Десять тяжелых тракторов, стоимостью тысяч по двадцать рублей каждый. А на картофельных полях на каждых пяти десятинах работал уже трактор маленький, всего-то по тысяче рублей за штуку — и работали все эти трактора без перерыва полных двадцать дней. Сто десять тракторов. Чтобы собирать такие урожаи, нужно только на технику крестьянину потратить минимум рублей по пятьсот на десятину, а затем для машин приобрести топливо, для земли — удобрения. Это уже деньги не очень большие — но кто из крестьян их найдет? Учитывая, что трактор не вечен, хватит его лет на десять…

— Сколько? — на лице губернатора была видна смесь удивления и испуга. — Пятьсот рублей на десятину?

— Считая, что трактор сможет проработать десять лет, в среднем в год на десятину затраты встанут в сто сорок рублей, это у меня уже подсчитано.

— Это же любому хозяйству разорение… в губернии средний надел шесть десятин, выходит, что крестьянину нужно восемьсот рублей тратить?

— Да. А теперь давайте считать: пусть крестьянин капусту сажает, все шесть десятин. За восемьсот рублей — и капусты он тогда соберет примерно двадцать четыре тысячи пудов. Пуд у него встанет в три с половиной копейки. Почем капуста на рынке?

— Копеек по пятнадцать, до двадцати…

— Возьмем по пятнадцать — тогда капуста эта будет стоить больше трех с половиной тысяч. На картошке крестьянин побольше получит, уже чуть меньше четырех тысяч. Но при нескольких особых условиях: у него должно быть изначально около четырех тысяч чтобы машины закупить, он должен уметь этими машинами управлять, и у него должна быть возможность удобрения, топливо для машин, семена и все прочее получать буквально у края поля. А после сбора урожая крестьянин должен продукт как-то довезти до рынка. Эти условия для крестьянина невыполнимы в принципе, так что, к сожалению, в ближайшее время губернии стать житницей всероссийской не грозит…

— То есть вы считаете, что крестьянин обречен жить в бедности и голоде? При том, что ваше хозяйство как бы показывает обратное словам вашим… Признаться, удивлен — прокомментировал мои пояснения Александр Александрович, когда мы на машине поехали обратно в город. Больше нам в поле делать было нечего, да и вообще он попросил меня показать поля после того, как увидел вереницы грузовиков, завозящих капусту в хранилище. И теперь, увидев, чего можно достичь на небогатой Калужской земле, он был явно расстроен, узнав, что сказка былью становиться не желает. И мириться с этим, похоже, не собирался: — Но у вас, я слышал, и в иных местах урожаи отменные…

— У меня не крестьяне в полях работают, а колхозники. Колхоз — это коллективное хозяйство, не единоличное. А это — огромная разница. У крестьянина надел в шесть десятин, или в десять, даже в пятнадцать где-нибудь за Уралом. А у моих колхозников наделов нет вообще. На сто домов у них общее хозяйство, в тысячу, а то и в две тысячи десятин. Общее — и работают они сообща. А еще сообща зарабатывают, и сообща решают, на что деньги тратить.

— Велика ли разница? Что сто хозяйств по десять десятин, что тысяча десятин на сто хозяйств…

— Велика. Сто хозяйств по десяти рублей — это уже тысяча. Которая в виде трактора через год даст уже тысяч пять — ведь его не только под капусту или картошку использовать можно…

— А через год уже пять тракторов дадут двадцать пять…

— В колхозе — дадут. А у крестьянина пять тысяч поделят, пропьют, а трактор сломают. Дело не в технике — в людях. Крестьянин по духу единоличник, а колхозник — он общинник. Я в колхозы народ набирал не просто из безземельных крестьян, а большей частью мальчишек и девчонок лет по четырнадцать-пятнадцать. И они уже росли в колхозной общине, а потому у меня это работает. Крестьянина же нужно через колено ломать — да и то так и помрет он в душе единоличником.

— Возможно, вы и правы — произнес губернатор спустя некоторое время, проведенное в задумчивом молчании. — Но, надеюсь, вы не откажетесь поделиться вашим опытом в организации этих колхозов… В губернии есть казенные земли, а раз ваша техника столь быстро окупается, что имеет смысл колхозу ссуду достаточную выделить. Жаль, что опять получится, как с образцовым хозяйством: никто образец сей за образец принимать не желает.

Мы уже подъезжали к Калуге, и мне, по какой-то странной ассоциации с причиной появления в этом городе, пришла вдруг в голову забавная мысль:

— Александр Александрович, я вот что подумал… Большевики эти рабочих, вчерашних еще крестьян по сути, очень быстро сагитировали на забастовку. То есть убеждать народ они умеют. И если не вникать в то, что их идеи с моими и вашими расходятся, то и мы, и они хотят жизнь народа сделать лучше. То есть расхождения у нас есть, принципиальные — но и общий интерес имеется. И если их послать в деревню… не сослать, в именно послать с целью правильной пропаганды лучшей жизни, то может и от них польза выйдет?

— Ну вы и фантазер! Хотя…

В губернии Офросимов провел уже пятнадцать лет: пять вице-губернатором и уже десять на нынешнем посту. И за все это время во всей губернии не случилось ни одного бунта, да и "моя" забастовка была первой сколь-нибудь серьезной. Умел губернатор договариваться с примирять конфликтующие стороны. Интересно, с большевиками у него получится?

Эту мысль я обдумывал уже в вагоне поезда, увозящего меня на юг. И обдумывая ее, я снова представил Акимова, точнее, взгляд, которым он окинул меня перед тем как согласиться с моим предложением. И тут я вспомнил, где я это уже видел. Не Акимова, а именно этот взгляд. Точно таким же Линоров проводил мичманов, отказавшихся в давнем, самом первом "попадании", топить японские шлюпки…

Ночью мне приснилась Камилла. В том же платье, в котором она первый раз после свадьбы ехала в Царицын, но сейчас это было не юная девушка, а мудрая сорокалетняя женщина. Камилла читала какой-то химический журнал — явно из будущего, с яркой цветной фотографией на обложке, изображающей мужика в белом халате, внимательно разглядывающего содержимое пробирки. Вокруг мужика плавали структурные формулы какой-то фенольной органики, а я не смог понять что за вещество они изображают и спросил об этом у жены.

— Я боюсь, — ответила она, не обратив внимание на вопрос. — Акимов будет тебя убивать, он ненавидит тебя потому что ты богаче него.

— Он меня не убьет.

— Он будет убивать всех, кто богаче него. Он ненавидит всех, кто богаче него и всех убьет. Он ненавидит и тех, кто беднее его, и их убьет тоже. Ты же видел его взгляд.

— Линоров тоже Акимов?

— Нет, Евгений Алексеевич любит людей, он только предателей ненавидит — а Акимов ненавидит всех. Ему нельзя жить среди людей.

— Хорошо, я сам убью его.

— Ты один, а Акимовых много, их будет трудно убить. Тебе придется долго убивать всех Акимовых… они будут тебя убивать, но не убьют. Убьют других, Линорова, Плеве, многих других. Тебе нужно спрятать детей пока ты убиваешь Акимовых. Спрячь детей, и я помогу тебе, я дам вот это — она показала мне журнал.

— Убивать журналом?

— Нет, тут написано как сделать дуст от Акимовых. Но он вреден детям… тебе придется их увезти.

— Я увезу…

— Только не забудь. Последнее время ты почему-то забываешь свои обещания…

Камилла встала, поглядела на меня сверху вниз, и со знакомой ехидной интонацией добавила:

— Но я не забуду напоминать — и вышла из купе.

Я вскочил, выглянул в коридор вагона… это был уже не сон, и моем персональном салон-вагоне было пусто. Я глотнул воды, стараясь успокоиться, и, уже почти засыпая, вдруг подумал: а ведь я так и не выполнил того, что обещал Камилле… и очень напрасно. Снова сел, протянул руку и снял телефонную трубку. А когда в ней послышался голос дежурного, пару секунд еще подумав, распорядился:

— Вызовите в Сталинграде к поезду Василису Ивановну, мы с ней едем в Новороссийск.

Глава 20

Сеньор Себастьян Борда недоуменно поглядел на собеседника. На сумасшедшего он явно не походил…

Этот русский промышленник появился в Восточной республике недавно, всего месяц назад. Причем появился он весьма впечатляюще: огромный пароход зашел в бухту Монтевидео, высадил его и молодую даму на берег, выгрузил автомобиль, две дюжины железных бочек — и умчался обратно в океан. Бочки закатили в какой-то склад в порту, молодой человек с супругой сели в авто и поехали — причем ни у кого не спрашивая дорогу — в самый шикарный отель города.

А уже через два для он — причем вместе с инженером Виктором Судриерсом — удостоились аудиенции у президента. Виктор был человеком довольно известным, и президент пошел навстречу просьбе одного из лучших инженеров республики — а русский предложил президенту такое, от чего не только сам президент, но и все члены правительства буквально посходили с ума. От радости: ведь если предложение русского было серьезно, то Республика получала самую мощную электростанцию во всей Южной Америке. То есть формально она должна была стать собственностью учреждаемой русским частной компании, но ведь компанию-то он собирался учреждать именно уругвайскую, да и электростанцию было невозможно куда-нибудь в другое место увезти.

А предложение и на самом деле было серьезным. Виктор — правда чуть позже, на специальном заседании правительства — сказал, что только подготовка проекта потребовала затрат ну ни как не меньше сотни тысяч американских долларов. А может быть и больше — ведь некоторые детали проекта для проработки требовали нескольких лет серьезных исследований. К тому же русский предложил взять на себя все расходы на строительство — и ту часть, которая относится на выкуп земли под затопление, готов оплатить сразу же и наличными. Причем — золотом.

А водохранилище у электростанции по планам выходило очень немаленьким… То самое заседание правительства продолжалось целую неделю — и если с самой станцией все решилось в первый же день, то вот чтобы договориться о цене выкупа земель, понадобилось уже пять дней. А договариваться нужно было заранее: русский отдельно оговорил, что цена должна быть единая для всех владельцев. С учетом размеров угодий такое согласование потребовать могло и месяц — но спасло то, что на заседании как раз почти все землевладельцы и присутствовали. А кто не присутствовал — был представлен ближайшим родственником: в такой небольшой стране вполне могли существовать две, три или даже пять партий с различными программами, но независимо от партийной принадлежности любой уважаемый член общества имел в министерском кресле хотя бы двоюродного дядю.

Самой большой трудностью было определить, на какую максимальную цену русский готов будет согласиться: продешевить не хотелось, но еще меньше хотелось не получить вообще ничего. Повезло, что кузина Мария Эстер Идиарте нашла в библиотеке университета американскую газету, в которой упоминалась стоимость земли в России. Где находилась эта Poltava, никто не знал — в библиотеке почему-то даже приличной карты России не нашлось. Но какая разница — земля рядом с Монтевидео хотя и дороже земли у Артигаса, но всего лишь процентов на десять. Вряд ли у русских цены отличаются больше…

Еще два дня ушло на то, чтобы узнать как пересчитать русские "desyatinas" и русские "rubles" в привычные меры — после чего, прибавив к сумме десять процентов и округлив (вряд ли американцы будут писать про цены в захолустье) русскому сообщили результат. Как раз Себастьяну Борде и выпала эта "честь" — если что-то пойдет не так, секретаря президента можно будет и "поправить", а самого президента или хотя бы министра поправлять уже невозможно.

Но все прошло в лучшем виде, и сейчас Себастьян Борда передавал русскому подписанные экземпляры контракта. То есть уже передал — но вдруг русский, на прекрасном портуньол сказал такое, от чего секретарю стало не по себе. Просто сказанное было столь невероятно, что Себастьян решил, будто сам он сходит с ума. Но русский, внимательно посмотрев на сеньора Борду, повторил — на этот раз на хорошем кастельяно:

— Мне бы очень пригодился еще один экземпляр контракта. Только с суммой не в шестьсот девяносто пять тысяч американских долларов, а, скажем, в два миллиона семьсот пятьдесят. Не люблю некруглые цифры… очень не люблю, и если вы мне такой сможете дать так, что о нем никто ничего не узнает, то никто не узнает и о том, что вы разбогатеете на пятьдесят пять тысяч. — И, видя непонимание в глазах уругвайца, все же пояснил: — Мне просто очень не хочется, чтобы янки узнали, куда пойдут два миллиона долларов…

Себастьян Борда считал себя человеком богатым — да и не пристало племяннику президента, хотя бы и бывшего, быть голодранцем. Но просто так, за клочок бумаги удвоить свое состояние…

— Сеньор Волков, я не могу вам предоставить такой документ… сейчас. Но если вы не откажетесь разделить со мной скромный ужин…

— Я вас жду в гостинице. Было очень приятно с вами побеседовать, и хочу надеяться, что поводов для продолжения бесед у нас еще хватит.


Народная мудрость учит нас никогда не откладывать на завтра то, что можно вообще не делать. Ну а если некое дело неизбежно, то необходимо сразу же найти человека, которому оно будет поручено. Но иногда человек вдруг понимает, что есть дело, которым необходимо заняться именно самому и немедленно — и именно это понимание заставило меня отправиться в Новороссийск.

В порту Новороссийска, к моей огромной радости, как раз разгружался очередной "банановоз" — один из трех, которые построил по моему заказу Березин. От прочих сухогрузов эти суда отличались тем, что в движение они приводились не одним, а сразу тремя турбозубчатыми машинами по двенадцать мегаватт. Мазут эти кораблики, конечно, жрали как не в себя, но зато почти четыре тысячи тонн тех же бананов привозили из Венесуэлы или с Кубы менее чем за десять суток. При том, что бананы продавались по цене яблок — пять копеек за фунт — каждый рейс сухогруза приносил в кассу четверть миллиона рублей. Это в России — во Франции и Германии бананы торговались в полтора раза дороже, причем оптом, так что три банановоза привозили мне полмиллиона чистой прибыли в месяц — с учетом закупочной цены и пошлин на таможнях. А конкурентов у меня на этом рынке не нашлось: транспортов с тридцатиузловым ходом в Атлантике, кроме этих трех судов, пока не было — впрочем, таких вообще нигде еще не было.

Янки к себе бананы возили больше с гондурасов и коста-рик (все же из Венесуэлы им было далековато), так что на мои шашни с Хуаном Гомесом они особо внимания не обращали. Ровно как и на торговлишку с Диего Иньигесом — ну, хочет человек бананами засадить места, для тростника не годные — и пусть. Вот если нам самим вдруг бананов хватать не будет…

С этими двумя донами я "познакомился" давно, еще когда с Генри Фордом договаривался — но пока контакты были в основном только "банановыми". Хотя и очень для донов выгодными: на них у меня были еще планы. Правда "резервные" — но, похоже, наступило время пустить в ход и такие "резервы".

Банановый бизнес у меня образовался почти случайно: я еще в прошлый раз с Диего насчет сушеных бананов договаривался, и тогда все остались довольными. Поэтому и сейчас я предложил Иньигесу заняться банановодством — но он в этой жизни из-за текущих цен в Америке решил, что мало плантаций не бывает — и, пользуясь доходами от консервной компании, умудрился заложить три с лишним тысячи гектаров банановых плантаций. А это — больше пятидесяти тысяч тонн бананов в год…

Гомесу я "по инерции" тоже предложил "пока заняться этим проектом" — ну а в Венесуэле свободной земли вообще дофига, да и цена в десять долларов за тонну ему тоже более чем понравилась. Правда, за эту цену бананы я покупал уже уложенные в ящики, причем вместе с ящиками — но тара вообще почти ничего не стоила. Так что бананов образовался некоторый избыток — и возникла проблема их "утилизации": понятно, что стоит мне отвернуться на минутку, как какая-нибудь "Юнайтед Фрутс" тут же наложит на "независимые плантации" свою безжалостную лапу…

Поначалу для перевозки бананов были выстроены два турбохода тонн по пятьсот каждый, с тремя турбинами по полтора мегаватта — и они, на двадцати пяти узлах, доставляли бананы раз в две недели, по очереди. Но после того, как плантации начали быстро расти в размерах, причем одновременно со спросом, до меня дошло, что эти крошечные кораблики — слишком ненадежное (и, главное, дорогое) средство наживы… то есть транспортное средство, конечно же. Когда же я предложил Березину изготовить мне новые банановозы, мне открылась величайшая тайна: оказывается, вполне приличный человек даже не раскрывая рта одним взглядом может выразить столько неприличных слов! Но после некоторого обсуждения. Сергей Сергеевич был вынужден признать, что "в этой идее что-то есть". А что конкретно — он осознал уже после того, как первый сошел со стапеля и начал ходовые испытания…

На самом деле это был все же вообще не сухогруз, для перевозки бананов был изготовлен почти настоящий лихтеровоз. Правда какими должны быть "настоящие лихтеры", я и понятия не имел — поэтому Березин их делал "по наитию и здравому смыслу". Получились неплохие такие морские баржи-самоходки, снабженные полуторамегаваттной турбиной и с дедвейтом примерно по семьсот с небольшим тонн. Двенадцать метров шириной и пятьдесят длиной. Сами по себе они плавали шустро (две тысячи сил все же могут), но недалеко — груза на них было сильно больше, чем топлива. Да и особой мореходностью лихтеры не страдали — зато "матка" затаскивала к себе на борт сразу шесть таких барж. Особенностью данной конструкции было то, что приходилось одновременно загружать или сгружать два лихтера — чтобы "матка" не перевернулась. Зато потом это чудо с моторчиком (с тремя моторчиками) в полном грузу, как говорят моряки (ну, я такое выражение слышал) могло пересечь океан со скоростью до тридцати шести узлов.

Могло, но лихтеровозы ходили под тридцатью узлами, потребляя при этом топлива почти в два с половиной раза меньше, чем "на форсаже" и мазута им хватало на рейс в оба конца — но на всякий случай топливные базы с мазутом были выстроены и в Заливе Коров на Кубе, и в крошечном порту Париате напротив Каракаса. А так же в Испании: в Сеуте — если плыть в Черное море и в Корунье — если лихтеры нужно доставить на Балтику.

Удовольствие дорогое, зато лихтеровозы не простаивали: пока одна "смена" лихтеров грузится неспешно где-нибудь в Южной Америке, другая разгружается в Ростове или Новороссийске — ну а само судно с третьей сменой бороздит то, чего положено. И не простаивает в портах…

Скольким купцам эти кораблики наступили на гланды кованным русским сапогом, я даже представить боялся: до первого рейса бананы в Париже продавались — точнее подавались — лишь в дорогих ресторанах, по цене от полутора до трех франков за штуку. А теперь за десять франков любой желающий мог купить ящик с двадцатью килограммами экзотических фруктов. Но на европейских купцов мне-то плевать…

Для сокращения числа порожних рейсов была предусмотрена возможность тащить парочку (правда пустых) лихтеров на палубе (хотя на их погрузку и выгрузку уходило больше полусуток). И сейчас вместо двух пустых лихтеров туда затащили другой кораблик — мою личную "яхту". Тоже маленький кораблик, но помореходнее лихтера и плавать может подальше — ему-то ценные грузы не таскать. А в той же Америке мазута залить в танки — проблема невеликая, так что через десять дней яхта была спущена на воду на Кубе, а еще через два дня мы прибыли в Нью-Йорк. И на следующий день я встретился с Брэдом Палмером — одним из директоров американской банановой монополии. Этот ловкий адвокат на самом деле руководил всем бизнесом компании — да и не только этой, так что для меня главным было договориться именно с ним, ну а ему, как я понял по скорости моего приглашения на встречу, очень хотелось договориться со мной…

Американцев можно не любить, можно их вообще ненавидеть — но вот не уважать их у меня не получалось. Не всех, а именно бизнесменов: они — в отличие от отечественных купцов и "политиков", да и от европейских представителей этого племени тоже — были "просты, грубы, конкретны". То есть ценили и свое время, и время собеседника, не тратя драгоценное на формальную и никому не нужную "вежливость":

— Добрый день, мистер Волков. Как доехали? И с какой целью? Я слышал, что вы решили захватить банановый рынок? — по его лицу было видно, что на самом деле ему хочется меня стукнуть чем-нибудь тяжелым, но времена дикого бизнеса, к сожалению, закончились…

— Добрый день, мистер Палмер, зовите меня просто Александр, или даже Алекс. Ведь друзья называют друг друга по именам, а, поскольку у нас так много общего, то почему бы нам не стать друзьями?

— Много общего?

— Конечно. Например, ни в США, ни в России не растут бананы… и мы их возим — каждый в свою страну. Еще и в Европу — но это же ближе именно к России, а не к Америке. Я предлагаю так все и оставить: вы обеспечиваете бананами Америку, ну а я, так и быть, буду снабжать ими Европу. И мы — оба — не будем поставлять бананы на территорию друг друга и вмешиваться в ценовую политику. Так что я предлагаю вам мир — в смысле, мирное разделение рынков.

— То есть вы предлагаете нам не лезть в Европу, а за это вы не полезете к нам?

— Примерно так. Вы же прекрасно понимаете, что у меня хватит денег, чтобы вытеснить Юнайтед Фрут с бананового рынка — но я могу найти деньгам и лучшее применение. При условии, что никто не будет мне мешать зарабатывать деньги в Европе. А если учинять ценовую войну, то прибыли упадут и у меня, и у вас, а после победы в ней — кто бы ни победил — вернуть цены к прежнему уровню будет сложно: покупатель не поймет резкого их роста.

— В ваших словах есть резоны… и что вы предлагаете?

— Бананы мало продать, их сначала вырастить нужно. У вас есть свои плантации, у меня есть свои, независимые от вас, поставщики. И первым делом я предлагаю полностью разделить источники бананов. Земли в Коста-Рике вам хватит еще лет на двадцать роста… но всякое может случиться, и поэтому я совершенно не буду интересоваться, что вы делаете на Перешейке. Гондурасы, Гватемалы — мне они будут безразличны. А вы не будете интересоваться, что я делаю на Кубе, в Венесуэле… в Эквадоре тоже. Насчет Колумбии — пожалуй, Колумбия мне тоже неинтересна будет.

— Но с Кубы до США ведь ближе, чем из Коста-Рики…

— До Европы тоже ближе. У вас там сахарные плантации и заводы, а меня сахар не интересует. Зато меня на Кубе интересуют бананы, а вам они там будут совсем неинтересны…

— Вы так считаете?

— Убежден в этом. Ведь в вашу страну от Венесуэлы моим кораблям плыть трое суток, а вашим с Коста-Рики — четверо. Вдобавок я разгружаю в порту четыре тысячи тонн бананов за два часа, а не за двое суток. Один — один! — мой лихтеровоз доставит в Новый Орлеан за год больше четырехсот тысяч тонн бананов, а ведь мой друг Гомес пятьдесят тысяч акров плантаций разобьет меньше чем за год… Вам понравятся бананы по два с половиной цента за фунт? А ведь это цена, по которой я продаю их в России — и получаю достаточно прибыли.

— Думаю, с вашим другом Гомесом могут подружиться и другие…

— Мистер Палмер, в США мне удобно возить бананы хоть из джунглей Амазонки посреди Бразилии, и если у меня не будет возможности продавать в Европе кубинские и венесуэльские бананы, мне придется продавать бразильские в США: до Европы они просто не доплывут. Сейчас три моих банановоза стоят столько же, сколько вся ваша компания — ну не выкидывать же мне столь дорогие корабли? Так что мне кажется, что вам самим будет неинтересно торговать кубинскими бананами…

— Вы умеете быть убедительным. Мне кажется, что у вас уже готов контракт… сам я ничего не решаю, но если вы мне его дадите, то мы как можно скорее обсудим его за совете директоров. Кстати, и вы можете называть меня просто Брэдом.

— Дорогой Брэд, вы не совсем верно меня поняли. Я приехал не за контрактом каким-то, а чтобы договориться. Мы или договариваемся, или нет. И если договариваемся, то просто честно держим слово — и все. Никаких бумаг — зачем нам какие-то разбирательства с антимонопольной комиссией? Ну а как я держу слово, вы можете спросить, скажем, у Генри Форда, или у Генри Альтемуса. Ну как?

— Ммм… Договорились. Могу я вас пригласить на обед?

Не думаю, что Палмер мне поверил, но, по большому счету, иных вариантов у него не было. "Юнайтед Фрут" росла очень быстро, но мои банановозы самим фактом своего существования ставили большие вопросы по поводу будущего компании. Конечно, они не стоили двадцать миллионов долларов, но построить такие же в Америке дешевле и не получилось бы. Я уже не говорю о факторе времени: первые суда на десять-двенадцать тысяч тонн строились, если мне память не изменяет, года по полтора — а тут ведь нужно было и конструкцию принципиально иную разработать. Ведь по сути мои лихтеровозы представляли из себя скоростной плавучий сухой док…

За обедом мы дополнительно договорились о том, что на ближайшем собрании акционеров Брэд расскажет о наших договоренностях — поскольку изрядная часть их опасалась голосовать за большие закупки новых пароходов. Ну это-то не жалко…

На самом деле "банановое соглашение" для меня было более чем важным — и вовсе не из-за денег, хотя "Юнайтед Фрут" на американском рыке получала через несколько лет уже миллионов по двадцать чистой прибыли ежегодно. Чтобы эти деньги забрать себе, нужно мало что вложиться изрядно, но и очень сильно выступить против американских промышленников, работающих на банановую империю — а так и сама "империя", и обслуживающая ее промышленность Заокеании будет стоять уже на страже моих интересов. Например, на Кубе, или в Венесуэле…

На Кубу, где осталась отдохнуть после плаванья через океан Васька, я вернулся через три дня после встречи с Палмером, и приступил к переговорам с моим первым "банановым партнером". С Иньигесом "в этой жизни" я встретился всего лишь во второй раз, но встреча оказалась очень теплой. Кроме "традиционного кубинского гостеприимства" существенную роль играло и то, что только банановый бизнес приносил возглавляемой Диего корпорации тысяч по тридцать долларов ежемесячно — огромные по нынешним временам деньги. А организованная пару лет назад Сосьедад анонимо "Енлатадос пескадос де Ольгин" — акционерная компания "Ольгинские рыбные консервы" — теперь приносила два раза по столько же. Конечно, мне с нее денег доставалось еще вдвое больше, но он прекрасно понимал, что компания живет, пока мои траулеры снабжаются моим же топливом, а на консервный завод доставляются через океан банки и крышки…

Новый проект вызвал у него умеренный энтузиазм, но особых возражений не последовало. Хотя некоторые сомнения у него были в принципиальной осуществимости проекта:

— Вы думаете, что американцы позволят вам купить всю эту землю?

— Ну, у меня теперь есть некоторая поддержка со стороны американского бизнеса. Вдобавок все эти горы, болота… для них тут ничего интересного нет, ведь тростниковые плантации тут не разбить и табак не вырастить. А дешевые санатории для рабочих — им это неинтересно.

— В любом случае попробовать можно. Пока это касается лишь провинции, можно и не обращаться в Гавану.

Иньигес ещё при президенте Пальме получил должность губернатора Ольгина, и американская администрация не стала его менять, добавив лишь слово "гражданский" к названию должности, так что оформить все нужные документы было не очень сложным делом. Гораздо труднее было убедить землевладельцев эти горы продать — но Диего пообещал, что займется этим. В принципе, я не особо и спешил…

Однако в разговорах с кубинцем всплыл еще один вопрос:

— Алехандро, я очень ценю то, что мне удалось поучаствовать в совместных с тобой делах. Но у меня возникла небольшая проблема — я как раз хотел обсудить с тобой вопрос, связанный с покупками земли. Ты, наверное, не знаешь, но бананы на плантации хорошо растут года четыре, потом урожаи сильно падают. А у пеонов на их крошечных огородах они и по двадцать лет неплохо произрастают… Я нанял одного гринго, агронома, и он сказал, что земле нужны удобрения, которые сейчас делают в Германии, у меня записано какие. Ты можешь точно узнать, сколько они стоят? Я послал телеграмму, но похоже в этой Германии решили, что Куба — не та страна, с которой хочется торговать, ведь они — наши конкуренты на сахарных рынках… А мне уже в этом году было бы очень важно узнать что дешевле: покупать эти соли или новые плантации.

Ну, с удобрениями помочь несложно — тем более что янки посоветовал вносить калий, которого в Соликамске как грязи. Правда, доставать его из шахт все же пока не очень дешево, да и возить через полстраны до портов по приемлемым ценам получится лишь через год, когда Женжурист достроит, наконец, свой канал. И внезапно в голове всплыла "старинная" реклама ценного продукта: "салата дальневосточного". В которой, среди прочего, говорилось, что в нем калия много…

— Диего, у меня есть немножко другое предложение. То есть калийные соли я тебе при нужде пришлю, однако мне кажется, что ты можешь получить их гораздо дешевле и здесь, на Кубе. Этого калия, если я верно помню, очень много в обычных водорослях. И если послать пеонов их собирать на берегу после шторма, то возможно закупать соль в Германии и не понадобится.

— Так эти водоросли соленые!

— Ну, сполосни их в речке… это я шучу, на самом деле надо ученых привлечь, пусть уточнят — я прав или нет, а если прав, то как из водорослей убрать лишнюю соль. Знаешь что? Я сейчас собираюсь в Монтевидео, а у тебя ведь сын вроде уже подрос…

По дороге в Монтевидео мы — уже с Васькой — заехали к "другу Гомесу". Забавный мужик — еще десять лет назад он свое имя правильно написать не мог, а теперь был "идеологическим лидером" очень представительной группы венесуэльской верхушки. Хотя там быть лидером было куда как сложнее, чем, скажем, даже на Кубе — больше, чем в Венесуэле, кандидатов в "лидеры" наверное ни в одной стране мира не было. Всего-то лет десять назад, во время местной перманентной гражданской войны, в стране с населением под два с половиной миллиона человек только генералов в армии насчитывалось больше семи тысяч. Семь тысяч генералов! По-моему, в сорокатысячной армии Венесуэлы сержантов было меньше…

Из тех семи тысяч генералов тысяч шесть вполне могли написать не только свое имя без ошибок, но и фамилию тоже — однако вице-президентом стал даже не генерал, а полковник и именно неграмотный крестьянин. Ну, животновод, на худой конец: в поместье отца он пастухом работал. Но пастух был очень не простой — он еще и президентом станет, причем очень скоро, и при полной поддержке и армии, и помещиков, и тамошней "прогрессивной интеллигенции". Я очень хорошо помню тот "военный переворот", который Гомес учинит примерно через год: Хуан просто на очередном заседании парламента поинтересовался, а нужен ли стране президент, который настолько стар и болен, что лишь в Европе способен сохранить жалкое подобие здоровья — и через полчаса был назначен исполняющим обязанности молодого и здорового руководителя государства. Да, в парламент Гомес пришел в мундире, благодаря чему "переворот" можно было бы назвать и военным — правда, если внимания не обращать на то, что мундир тот был официально установленным вице-президентским одеянием.

И именно с ним у меня состоялся очень интересный разговор — для меня, по крайней мере интересный. После которого Васька задумчиво произнесла:

— Понять бы, чего он хочет…

Действительно, я и в прошлый раз так и не понял, чего хочет этот андский индеец. Договариваться с ним было очень легко: если он принимал предложение, то говорил "да" — и на этом дело заканчивалось. Если же не принимал — говорил "нет", и дальнейшее обсуждение становилось бессмысленным. Только понять, почему "нет" было трудно — Хуан никогда не объяснял причин принятия тех или иных решений. Может быть, для страны это было даже лучше: ему "на всякий случай" сразу предлагали больше…

И я тоже "предложил больше" сразу — но мне-то легко, я "знал", что на мое предложение он почти наверняка согласится. И именно поэтому по прибытии в Венесуэлу отправился не в Каракас к президенту Кастро (который хотел только власти и — еще больше — денег), а в Маракай — маленький городок на озере Валенсия, километрах в ста от столицы: там у Гомеса была "небольшой домик". По сравнению с моим университетом — действительно небольшой…

Мне Хуан напоминал давно виденного в фильме "Роман с камнем" колумбийского бандита — не внешне, а по характеру. Веселый хвастун — но свой успех он выковал своими собственными руками. И, если мне память не изменяет, и страну будет держать в порядке — в той мере, в какой он порядок понимал. Ну и в меру возможностей, конечно — многое, очень многое из разряда "желаемое" ему просто никто не давал. А я решил дать — с корыстными, конечно же, целями, поэтому и разговор наш был… странный.

Мы сидели на патио его "небольшого дома", мы — это Хуан, я, Васька, какая-то дама из окружения Гомеса… детишки бегали разнообразные. Сколько детей у будущего президента было, я не помнил — число их постоянно менялось, и, по моим прикидкам, сейчас насчитывалось штук семьдесят. Но во дворе бегало не больше десятка.

— Мой дорогой друг, с вами очень интересно разговаривать. Хотите винограда? Это с моей новой плантации, сорт специально привезен из Испании.

Когда я сделал свое предложение, Гомес задумался. Откровенно говоря, за "предыдущие последующие" годы я привык к совершенно иному его поведению, обычно он почти сразу отвечал "да" или "нет". А сейчас… Может быть потому, что он пока еще не стал президентом? Он молчал довольно долго, успев общипать довольно большую кисть красивых (и действительно очень вкусных) ягод. А затем вдруг произнес:

— Алехандро, я, пожалуй, приму твое предложение. Но с одним условием: ты сможешь забрать хоть одну горсть кофейных зерен или связку бананов только после того, как твой завод заработает. Любой из перечисленных. Что же до всего остального…

Он кивнул слуге, то наполнил бокал вином.

— Ты говоришь, что это будет шагом к независимости. Но это неправда. Да, нам кое-что можно будет не покупать за границей, но ведь все же заводы эти будут твои, и мы, по сути, будем должны за них тебе. А независимость — это когда никому ничего не должен.

— Сеньор Гомес…

— Хуан. Ты можешь называть меня Хуан, и даже будет лучше, если ты будешь называть меня лишь по имени. На самом деле ты предложил не независимость, а дружбу, друзья же обращаются именно так…

Предложил я Хуану в общем-то немного: в устье реки Карони на Ориноко построить небольшой город, а вокруг разбить плантации кофе, какао, тех же бананов. Ну а в городе поставить несколько небольших заводов — так, чтобы "на жизнь хватало". Чтобы хватало своей стали, своего цемента, транспорта, продуктов… Кто его знает, как дела сложатся, а так будет детям место, куда уехать. То есть на Кубе тоже "запасной аэродром" должен будет подняться, но все яйца в одной корзине в наше неспокойное время — ну его нафиг! Деньги есть, и эти небольшие стройки меня не разорят.

После того, как в Венесуэле дела были улажены, мы отправились в знакомый мне до слез Уругвай. Именно до слез — до сих пор при воспоминании об открытии электростанции все тело передергивает…

Но у Уругвая по сравнению со всеми остальными местами было одно грандиозное преимущество: эта бедная страна вообще никому нафиг не нужна! При любых раскладах не полезут те же янки или британцы Восточную Республику завоевывать: накладно. Убыточно. Бессмысленно. И если там выстроить пристанище, то оно наверняка будет безопасным, хотя и совсем не роскошным, а мне главное — именно безопасность.

Безопасность — безопасностью, а денежку все же считать надо. На Кубе и в Венесуэле при довольно приличных начальных вложениях все же перспектива окупаемости проектов была более чем обозримой, а что взять с Уругвая? Рисовую солому? Конечно, там еще есть недорогой хлопок — но в России началось бурное освоение Голодной степи, и цены на хлопок уже начали падать. Мясо же дешевле вообще в Аргентине закупать, да и больше его там — так что здесь денежки придется просто тратить. Не сказать, что много — но и немало: даже при том, что президент и все правительство "в едином порыве" с радостью мое предложение приняли, выплачивать компенсации за затопляемые поместья предстояло все же мне. Причем — в переводе на иностранные деньги — по пятьдесят рублей за десятину. В прошлый-то раз этим само правительство занималось, и я не узнал что в районе будущего Сьюдад-Электрико девяносто процентов земли принадлежит если не лично членам этого правительства, то их ближайшим родственникам. А следовало бы — прежде чем предлагать заплатить за всю землю — сначала подумать головой и самому догадаться, что в стране, где "правящий класс" хорошо если насчитывает тридцать тысяч человек, родственники министров составляют сто сорок шесть процентов землевладельцев…

У попаданца есть одно неоспоримое преимущество перед хронотуземцами: можно все строить очень быстро просто потому, что нет необходимости тратить два года на геологические и гидрологические исследования — а я параметры станции на Санта-Люсия Чико еще с прошлого раза помнил. Но с Судриерсом, который настаивал на обследовании района, я договорился с некоторым трудом: пришлось сослаться на легендарного Луиса Серрато (вся легендарность которого сводилась к тому, что он бесследно исчез где-то в Европе), от которого я якобы всю нужную информацию получил — и потому-то и примчался строить ГЭС. Проскочило: похоже, что народу было известно лишь имя этого достопочтенного сеньора, а чем он занимался — никто и не задумывался.

Ну и хорошо, хоть что-то меня в Уругвае порадовало. А уругвайцев явно порадовали полтора миллиона полновесных золотых рубликов, точнее — семьсот пятьдесят тысяч золотых долларов, честно мною заработанных продажей газированной краски, бус, зеркалец и прочего хлама. Откровенно говоря, в филадельфийском банке даже управляющий долго смотрел на меня как на идиота — понятно, что нормальный человек на таких кабальных условиях контракт подписывать не будет. То есть возможно и такое, но не с туземцами же!

А что, туземцы — они не люди что ли? Ничего, вот начнется торговля с Китаем по крупному… Банки еще не привыкли, что на Востоке пока зеленые (да и белые) бумажки торговцы средней руки просто не принимали к оплате. Хочешь платить долларами — не вопрос, плати! Только серебряными, по весу. Или — если ты такой ленивый и таскать в кармане пару центнеров монет тебе тяжеловато — можно и золотом. Пока к таким кунштюкам банковский народ привык на Западном побережье — а вот построят Панамский канал, и суммы в десять-двадцать тысяч долларов наличкой в золотой монете банкиров удивлять перестанут. Да и более солидные…

Для охраны яхты пришлось договариваться с Военно-Морским флотом о выделении двух фрегатов. Ничего, выделили — но опять же расходы… А никуда не денешься: на такую сумму, причем свободно-конвертируемую, желающих немало найтись может…

Ваське откровенно надоело болтаться по Атлантике, и еще по дороге в Филадельфию ее пришлось высадить на Кубе, откуда она с попутным банановозом отправилась домой. Ну а мне пришлось еще месяц понаслаждаться океанской волной на катере водоизмещением в семьсот тонн. Но дело того стоило — и в этом я убедился, вернувшись домой. Машка специально прискакала в Сталинград — вроде как очень соскучилась по "любимому папочке", и, улучив минутку, с горящими глазами шепотом спросила:

— Получилось? Сколько? Ничего не ответил дочери нашей любящий родитель. Только молча показал два пальца. V — значит победа?

Глава 21

Чёрт Бариссон появился в Сент-Луисе внезапно, как чёрт из табакерки. На самом деле приехал он откуда-то с Запада, да и звали его немного по другому, но почему-то имя "Домиан" местные жители иначе как "Damn" произнести нее могли…

Чёрт остановился в недорогом, но приличном отеле и, оставив слугу — какого-то здоровенного китайца — сторожить вещи, отправился гулять по городу, чем привлек внимание стражей местного порядка. Нет, этот пожилой джентльмен, одетый в прекрасный костюм, пошитый наверняка где-то в Филадельфии, а то и вовсе в Англии, не буянил — но он посетил все банки города, подолгу и внимательно осматривая помещения, а так же обошел все дорогие магазины в центре города, при этом ни с кем не разговаривая и ничего не покупая. Однако на следующее утро полиция смогла расслабиться: Чёрт снова посетил банк — на этот раз лишь городской Сельскохозяйственный, и открыл счет, положив в банк десять тысяч долларов. Золотыми красивыми двадцатками, пробормотав что-то вроде "не доверяю я этим бумажкам".

И такое случается, но внимание Чёрт привлек не этим: через три дня он купил красивый дом в очень приличном районе, снова расплатившись золотом — которое, судя по всему, привезли два высоких молодых человека (которых Чёрт называл "племянниками"). А еще через день приобрел — опять за золото — два старых дома в центре, снес их и начал строить новые здания, уже из кирпича, наняв для этого какую-то компанию с Восточного побережья.

И через месяц в Сент-Луисе открылись два больших магазина, в одном из которых продавалась любая еда от маисовой крупы до свежих устриц и лобстеров, а в другом — любые изделия рук человеческих от гвоздей до автомобилей и от иголок с нитками до вечерних дамских туалетов из Франции. Тоже дело обычное, но вот цены в обоих магазинах были ниже, чем даже