Кредо холопа (fb2)


Настройки текста:



Глава 1

До того, как быть втянутым в тайную войну, сотни лет ведущуюся между секретными обществами опричников и стрельцов, Гриша Грязин вел вполне себе обычный образ жизни. Ни о каких опричниках или стрельцах Гриша никогда не слышал, потому что в школе учительские речи смело пропускал мимо ушей и учебников не читал: знал заранее – все равно аттестуют, никуда не денутся. Из всех стрельцов знал только Колю Скунса (Коля получил свое прозвище за могучий ядреный аромат, источаемый его ногами). Коля никогда не имел своих сигарет, и вечно стрелял их у всех вокруг.

Учился Гриша плохо, но не уровень успеваемости определил его дальнейшую судьбу, а платежеспособность родителей. Денег на оплату ВУЗа и взятки преподавателям у них не было, так что Гриша, отмотав положенный срок в рядах вооруженных сил, вернулся домой и устроился грузчиком.

По правде сказать, Гриша ни о каких карьерных высотах и не мечтал, учиться не хотел, а хотел он, чтобы все мыслимые блага обрушились на него в полном объеме и сразу. Однажды Грише приснилось, что он нашел в лифте ничейный чемодан, полный долларов, и Гриша, не приходя в сознание, испытал самый яркий организм в своей жизни.

У Гриши была подруга Маша, работавшая продавщицей в ларьке на автобусной остановке. Ничего на свете Гриша так не боялся, как того, что подруга может от него забеременеть. Вместе с Гришей работал молодой человек, чей долг по алиментам уже перевалил за сотню тысяч. Львиная доля заработка несознательного отца отходила в пользу потомства, оставшихся крох едва хватало на пиво и сигареты. Наблюдая жуткую участь напарника, Гриша впал в такую паранойю, что последние два месяца любил подругу исключительно в тыл. Страх перед возможными алиментами был столь велик, что даже презерватив уже не внушал никакого доверия.

График работы у Гриши был щадящий – два через два. То есть, два дня он самоотверженно трудился по двенадцать часов, а следующие два дня так же самоотверженно бездельничал. Гриша любил пиво и водку, не пренебрегал смешной травой. Гриша мечтал жениться на дочери богатого бизнесмена (желательно, чтобы сразу после свадьбы папаша богатой дуры склеил ласты), после чего зажить в свое удовольствие. Гриша был даже согласен на то, чтобы богатая невеста оказалась горбатой, хромой, жирной, кривоногой, прыщавой, лысой и вот с таким вот огромным носом. За большие деньги Гриша готов был жениться на ком и на чем угодно, и даже, если бы так повернулось, готов был выйти замуж. Только бы денег отвалили.

Гриша мечтал купить крутую тачку, поставить на нее оглушительно громкую музыку, неоновую подсветку под днище, нарисовать на капоте череп, на правом борту леопарда, на левом голую телку, на заднем бампере написать самое народное слово. А затем посадить в тачку трех блондинок, проехать по городу десять раз и повергнуть всех в пучину черной зависти.

Как-то раз Гриша и Колька Скунс сидели на балконе, и пили пиво. Денек был весенний, солнечный, голубое небо раскинулось от края до края горизонта. Внизу шумел город. По улицам шныряли машины, по тротуарам шли прохожие. Гриша, глядя на них сверху вниз, подумал, что вот было бы хорошо взять и плюнуть кому-нибудь из них на голову, а затем чисто конкретно поржать на эту тему. Затем, развивая мысль, подумал о том, что было бы гораздо прикольнее помочиться на пешеходов, оросить их всех уриной своей золотистой, и уже после этого чисто конкретно поржать.

Колька Скунс одним могучим глотком (Колька был тот еще поглотитель пива, на халяву мог выпить больше собственного веса) добил свою банку, смял ее в кулаке и небрежным движением швырнул вниз, на кого бог пошлет. Гриша с замиранием сердца проследил за траекторией полета снаряда, но смятая банка, к его огромному разочарованию, так ни в кого и не попала. Испытывая расстройство, Гришка подумал, что вот бы было замечательно наполнить презерватив водой, и сбросить его вниз. Нужно было сбросить вниз хоть что-нибудь, ведь они уже полчаса как не ржали.

– Сейчас бы негритянку, – мечтательно протянул Колька, и поскреб ногтями сокровенное.

Скунс уже давно грезил негритянкой. Была у него такая мечта. В городе имелось несколько точек, где негритянок сдавали в аренду, но у Кольки вечно не было денег. Помимо несбыточной негритянки у Кольки имелась еще одна страсть – игровые автоматы.

В прежние времена, до введения в силу преступного закона о запрете одноруких бандитов, Колька жил, как в раю. Не успевал получить зарплату, как тут же, за пару часов, спускал ее всю, до копейки, и, со спокойной душой, шел домой, к жене и детям. Детей у Кольки было двое, притом оба не его. Дети шли в комплекте с женой. Вместе с женой в комплекте шла и двухкомнатная квартира, так что дело того стоило.

Так вот, в прежние времена все было замечательно, но затем игровые автоматы запретили, и у Кольки осталась одна единственная радость – глубоко законспирированная точка на окраине. Добраться до игрового подполья живым уже было немалым подвигом. По пути туда и по пути обратно Кольку трижды встречали местные интеллектуалы, и вступали с ним в научный диспут. Последний диспут окончился потерей трех зубов, сотрясением мозга и художественной росписью всего лица в цвета национальной сборной. Впрочем, лобовое столкновение с чужими кулаками отнюдь не отшептало Кольку от игромании. Как и в прежние времена, он нес все добытые денежки одноруким бандитам. Колька мог себе это позволить. Жена получала детское пособие на двух отпрысков, а с учетом того, что отпрыски были питаемы китайской лапшой быстрого приготовления, денег на прокорм и пропой самой мамаши и ее очередного папаши вполне хватало.

Гриша, в отличие от друга, не любил игровых автоматов и не хотел негритянку. После визита к жрице любви (всю ночь искал самую дешевую, а после еще минут сорок торговался), у Гриши зверски чесалось кое-где, так что даже пришлось врачевать себя старым дедовским методом. Гриша вспомнил, как однажды дед выводил у кота блох. Кота засунул в полиэтиленовый пакет, оставил только голову снаружи, а в пакет напустил дихлофоса. Блохи на коте сдохли на третий день, кот на второй. Гриша поступил так же – обильно полил травмированную область старым добрым дихлофосом, притом употребил его в таком количестве, что через четверть часа из-под холодильника вышли строем двадцать три зеленых таракана и выбросили белый флаг. С тех пор Гриша категорически зарекся посещать проституток, какого бы цвета они ни были. Его вполне устраивала Машка. Ей, по крайней мере, не нужно было платить полторы тысячи в час, хватало двух обезжиренных комплиментов и баночки коктейля.

Породив звук, подобный грому небесному, Колька высморкался вниз, на головы прохожим, и хотел что-то сказать, но забыл что.

На работе у Гриши дела шли ни шатко, ни валко. Гриша изо всех сил старался шататься как можно меньше, но поваляться никак не удавалось. Постоянно приходилось таскать какие-то коробки, ящики, упаковки с минеральной водой. Гриша закономерно ненавидел физический труд, считал его уделом позорных лохов. Труд для Гриши был чем-то унизительным и противным. Всякий раз, когда Гришу заставляли работать, он дико злился. Дабы не держать зло в себе, Гриша выплескивал его на тех, по чьей вине ему приходилось напрягаться – на покупателей.

Больше всего Грише нравилось сморкаться в куриные окорока. Те приходили в магазин в больших картонных ящиках, все покрытые льдом, и Гриша, уличив момент, смачно плевал в ящик, а после ставил его в холодильник. Еще Гриша любил пропустить по всем промежностям палку-другую сервелата. Ну а насчет того, чтобы пукнуть на упаковку майонеза, это уже вылилось в добрую традицию, и Гриша, как-то раз, самозабвенно тужась, не рассчитал усилия, и сгоряча забрызгал продуктами жизнедеятельности целый стеллаж.

Вскоре случилась небольшая неприятность. Устав от анального однообразия Гришу бросила Машка. Гриша воспринял известие о разрыве отношений как настоящий мужчина – даже в лице не поменялся. Те же перемены, которые стараниями Гришиных кулаков произошли на Машкином лице, ей еще долго пришлось скрывать большим количеством косметики.

Жизнь неуклонно катилась туда, куда Гриша любил свою бывшую подругу. Таская ящики с зеленым горошком, Гриша думал о том, что рожден не для такого отстоя. Он не понимал, почему вся эта чернуха никак не заканчивается, и не наступает долгожданный хеппи-энд. Почему, всякий раз заходя в родной лифт, он обнаруживает там не кейс с миллионом долларов, а лужу зловонной жидкости известного происхождения? Почему еще не появилась богатая страхолюдина, готовая взять его в щедро оплачиваемые мужья? Почему, на худой конец, у него не обнаружился только что скончавшийся дальний родственник из Лондона, оставивший в наследство бедному родичу из голодной России сто миллионов денег?

Гриша остро чувствовал, что рожден для большего. Он видел себя за рулем крутого спортивного кабриолета, с крутой мобилой и в крутом прикиде, а рядом бежала Машка, и, заливаясь горькими слезами, униженно просила прощения.

– Вот бы уехать куда-нибудь далеко, – как-то сказал он другу Кольке, когда они пили пиво на балконе.

Колька с посвистом и треском пустил ветры зловонные, счастливо улыбнулся, и спросил:

– Куда?

– Да куда-нибудь, – уронив голову, мрачно пробормотал Гриша. – Куда-нибудь, где классно. Где, блин, работать не надо.

Колька подумал, подумал, еще разок прогремел низом, и вдруг вполне разумно высказался.

– Везде надо работать, – произнес он наставительно. – Не будешь работать, не будет денег. Не будет денег, придется....

Тут Колька сунул в рот сосиску, которыми он закусывали, и стал имитировать оральный секс. Глядя на весело ржущего друга, Гриша помрачнел еще больше. Он и сам понимал, что без денег придется сосать, притом совсем не факт, что лапу. Но неужели же во всем мире нет такого места, где можно жить сыто, пьяно, и при этом не ходить на работу?

В общем, Гриша Грязин жил самой обычной скучной жизнью, но вот однажды она самым неожиданным образом прервалась. Случилось это в пятницу вечером. Гриша честно отпахал двенадцатичасовую смену в супермаркете, и домой возвращался затемно, слегка подшофе. Впереди его ждали два выходных, карман отягощала зарплата за прошлый месяц. Богатый и счастливый, Гриша твердо решил в эти же выходные подцепить новую подругу, не такую дуру, как Машка, а нормальную.

На улице уже стемнело, пешеходов было мало. Гриша шел, насвистывая. Хулиганов он не боялся. В кармане у него покоилось травматическое оружие невиданной силы – пакет с дерьмом. В прежние времена Гриша таскал то кастеты, то ножи, но все это оказалось неэффективным. Тогда один умный человек посоветовал ему применить против хулиганов дерьмовое оружие возмездия. И в ходе первых же испытаний новое чудо-оружие доказало свою эффективность. При виде кастета хулиганы только возбуждались, вид ножа вызывал новую вспышку агрессии, но когда они, такие крутые и реальные, вдруг оказались с ног до головы в анализах, гнуть пальцы веером и выяснять, у кого писька длиннее, парням резко расхотелось. Гриша трижды использовал фекальную бомбу, и все три раза успешно. Лишь однажды оружие его подвело, когда пакет с каловой массой раздавили у него в кармане в переполненном людьми автобусе. Дело было летом, в страшную жару, в автобусе было душно, как в преисподней, и когда, лишенная полиэтиленовой оболочки начинка начала интенсивно благоухать, сделалось, мягко говоря, некомфортно. А когда на его шортах вокруг кармана расплылось большое коричневое пятно, Гриша был вынужден спешно сойти на ближайшей остановке, дабы не пасть жертвой народного самосуда.

Так вот, Гриша шел, шел, весь в предвкушении долгожданных выходных, и вдруг в глазах у него потемнело, а сам он начал падать на тротуар. Подозревая недоброе, Гриша, из последних сил, рванул из кармана гранату, и швырнул ее наугад, уже вслепую. До гаснущего слуха долетел крик, полный непередаваемого омерзения:

– Он в меня каким-то говном кинул! Блин! Настоящим говном! Всю куртку измазал, смотри!

Второй голос резко ответил первому:

– Пойдешь пешком! А этого грузите в тачку.

Гриша успел подумать, что это, вероятно, тщательно спланированное похищение, и его, скорее всего, теперь пустят на органы, а затем сознание его отключилось. Вопреки ожиданиям жертвы – не навсегда.

Глава 2

Когда Гриша вернулся в мир живых, первым, что он увидел, оказалась физиономия какого-то незнакомого мужика. Физиономия была бородатая, лохматая и недружелюбная. Не вникая в подробности, Гриша для себя сразу решил, что этот мужик отныне его враг номер один.

– Он очнулся, – прозвучал рядом незнакомый женский голос.

Гриша медленно повернул голову. По другую сторону стола, на котором он лежал яко труп хладный, стояла шикарная девица и таращилась на него с нездоровым любопытством. Гриша сразу понял, что влюбился. По сравнению с незнакомкой, Машка нервно курила по всем параметрам.

– Григорий Грязин, вы меня слышите? – спросил бородатый мужик, обращаясь явно к нему.

– Он еще не полностью отошел от препарата, – заметила девушка. – Ему нужно время.

– У нас нет времени! – сердито отрезал бородатый. – Если мы не отыщем артефакт до известного срока, произойдет катастрофа. Ты это знаешь не хуже меня, Ярославна. Делай все, что хочешь, но приведи это тело в работоспособное состояние.

– Если мы угробим его, он ничем нам не поможет, – покачала головой Ярославна.

Гриша, хоть и был не семи пядей во лбу, даже не пяти, да и, пожалуй, не трех, все же кое-что сообразил. Девушка, которую звали, как выяснилось, Ярославной, пыталась защитить его, а вот бородатый урод явно желал проделать над ним нечто болезненное. Гриша никому такое не прощал. Бородатый не оказался исключением – его тоже не простил.

– Григорий Грязин, – заговорил бородатый мерзким высокомерным тоном, каким обычно разговаривали с быдлом так называемые хозяева жизни, высовывая свои наглые рыла из окон дорогих иномарок, – мы похитили вас, потому что вы можете оказаться нам полезны. Так уж вышло, что только вы можете выполнить одно весьма важное поручение, и если вы все сделаете правильно и в срок, то получите щедрое вознаграждение. Если же нет....

Бородатый сделал паузу, но договаривать и не требовалось. Гриша, обожавший выпуски криминальных новостей, и сам все понял: его насильно склоняли к бездуховным половым забавам. Бородатый извращенец почти прямым текстом поставил ему ультиматум: или он, Гриша, согласится на роль овечки в зоо-порно-триллере «Забавная ферма», или он все равно будет сниматься в кино, но не по любви, а по принуждению. Гриша всегда знал, что мир кишит извращенцами, но не думал, что однажды сам окажется в их лапах.

– С нами лучше сотрудничать, – намекнул бородатый. – Мы очень влиятельная....

Бородатый погнал колотить понты, но Гришу трудно было запугать гнилым базаром. Он стремительно вскочил на ноги и засветил бородатому кулаком в глаз. Тот закричал и упал на пол. Гриша, ощущая боевой азарт, подбежал к поверженному врагу и пустил в ход ноги.

– Охрана! – выл бородатый.

– С ноги! – восторженно закричал Гриша, и пробил извращенцу пяткой в лоб.

– Прекратите! – воскликнула Ярославна, не пытающаяся, впрочем, лезть в драку.

– Номерок дай. Созвонимся! – предложил Гриша, топчась на бородатом извращенце, как на коврике. – Меня Гриша зовут. Тебя как?

– Ярославна.

– Типа имя красивое. И сиськи ничего. Любишь сосиски в тесте? Давай типа на выходных сгоняем в закусочную «У Арифа». Я угощаю! Сосиски в тесте там классные, и чай всего по червонцу. Крепкий. Ариф больше чем на пять стаканчиков один пакетик не использует. И даже сахар кладет… иногда.

Гриша понял, что пора откланяться. Он познакомился с красивой девушкой, наказал бородатого извращенца, и теперь пришло самое время покинуть это место. Выдав бородатому прощальный пинок по печени, Гриша рванул к двери, но та вдруг распахнулась ему навстречу. В дверях стояли двое крепких мужиков. Один из них смотрел на Гришу спокойно и буднично, по-деловому, а вот второй буквально разделывал его взглядом.

– Это ты, пидор, в меня анализами кинул? – закричал он, выхватывая из кармана шприц.

Гриша сразу все понял: вначале посадят на иглу, а затем продадут в сексуальное рабство. Но предварительно вырежут все пригодные на продажу органы.

Гриша метался по комнате, два агрессивных незнакомца преследовали его. Старый извращенец корчился на полу и что-то хрипел, Ярославна прижалась к стене и старалась не мешать сафари.

Недолго Грише удалось побегать. Громилы схватили его, скрутили, и воткнули в тело сразу два шприца. Тот, что гнал какую-то пургу про анализы, злобно прорычал Грише в ухо:

– За новый костюм ответишь! Знаешь, сколько он стоил? А ведь выбросить пришлось.

Гриша хотел ответить незнакомцу, конкретно хотел называть ему адрес, куда бы тому неплохо было бы прогуляться, но тут перед глазами все померкло, и Гриша опять отключился.

Очнулся он спустя неизвестное время, все на том же столе, но уже связанный. Тот факт, что его связали, Грише польстил: связали – значит уважают.

Перед столом стояли все те же лица – бородатый и Ярославна. Физиономия бородатого была расписана красиво и талантливо, он болезненно морщился и охал.

– Григорий Грязин, – заговорил он, – вы ведете себя неразумно. Я же уже сказал вам, что мы очень влиятельная организация....

Гриша дернулся – так и подмывало навалять бородатому повторно, но ремни, стянувшие его руки и ноги, держали крепко. Мужик, впрочем, все равно в страхе шарахнулся от стола. Гриша самодовольно улыбнулся – точно уважают.

– У вас нет выбора, – трусливо проблеял бородатый. – Или вы будете с нами сотрудничать, или вас ждет смерть.

Прозвучали конкретные угрозы, и Гриша призадумался. Умирать ему не хотелось, но и впутываться невесть во что тоже. Он уже догадался, что все эти люди – наркомафия, а ему хотят навязать роль наркокурьера. Это чтобы он в своей прямой кишке двадцать килограмм героина перевез через границу. Гриша для себя решил так: надо притвориться, что согласен, но при первом же удобном случае набить бородатому морду и дать деру в ближайшее отделение полиции, а там уже сдать всю преступную группировку. Всю, кроме Ярославны. На нее у Гриши имелись другие планы.

– Согласен, – проворчал он. – Что надо делать?

– Вот видите, – самодовольно произнес бородатый, обращаясь к Ярославне. – Контакт налаживается. Главное сразу обрисовать человеку его перспективы.

«Отлупить бы тебя, падлу, бейсбольной битой» – страстно возмечтал Гриша.

Бородатый, между тем, вновь обратился к Грише.

– Скажите, – произнес он, – вы что-нибудь когда-нибудь слышали о параллельных мирах?

Гриша уставился на бородатого с лютой злобой. Он терпеть не мог, когда какой-нибудь перезрелый ботаник начинал умничать в его благородном присутствии. Грише сразу начинало казаться, что его пытаются обидеть, нарочно произнося слова, значения которых он не знает. А обид Гриша не прощал. Никому и никогда.

– Для вас это будет новостью, – продолжил бородатый, – но на определенном историческом отрезке линия пространственно-временного континуума распалась на две ветви, которые ныне существуют параллельно. Одна из ветвей – наш мир, тот, в котором вы родились и живете. Но есть и другая реальность. Параллельная.

Внимательно присмотревшись к бородатому типу, Гриша наконец-то вспомнил, где он уже видел эту рожу. Похожий портрет висел в его школе, в классе русского языка и литературы.

– Лев Толстой? – пробормотал Гриша.

Его реплику никто не расслышал. Толстой продолжал умничать:

– Раскол исторической линии на две параллельные ветви произошел в тысяча восемьсот двенадцатом году, из-за кометы, что пролетела в опасной близости от Земли. По всей видимости, комета оказала какое-то необычное влияние на структуру пространства-времени, но так или иначе, с момента ее пролета в одной точке пространства и в одно время существует два разных мира, чье развитие тоже шло по-разному. Истрию нашего мира вы, разумеется, знаете....

Тут Толстой дал промашку – Гриша не знал истории никакого мира, ни своего, ни чужого. Гриша вообще не любил читать, его буквально ломало от этого занятия. Он считал, что чтение, это хобби лохов, и конкретному нормальному пацану заниматься этим просто стыдно.

– Ну а что касается параллельной ветви реальности, то там все совсем иначе, – продолжил Толстой. – Вместо двух мировых войн там была одна, никакой октябрьской революции не было, а в России до сих пор правят представители дома Романовых. В России монархия, понимаете?

– До жопы мне! – огрызнулся Гриша.

– Развитие той, параллельной, России двигалось в совершенно ином направлении. Там до сих пор существует крепостное право, до сих пор всем владеют помещики, а новейшие достижения науки направлены лишь на то, чтобы еще больше подчинить себе крепостных, окончательно сломив их волю, подавив в зародыше даже мысли о непокорности. Но, возможно, именно благодаря этим суровым мерам в отношении холопов, параллельная Россия выстояла во все шторма двадцатого века, а там, поверьте мне, тоже изрядно штормило.

Гриша понял только одно – Толстой слишком долго задержался на этом свете. Пора мочить умника.

– Профессор, переходите ближе к делу, – попросила Ярославна.

– Да, разумеется, – спохватился Толстой. – Так вот, Григорий, мы принадлежим к древней тайной организации опричников. И нам нужен один древний артефакт – жезл Перуна.

– Я его не брал! – тут же открестился от обвинений Гриша, и следом поспешил подставить друга. – У Скунса в кладовке какая-то палка стоит. Не ваш жезл случайно?

– Жезл был утрачен много веков назад, – раздраженно пояснил Толстой. – Нам известно, что его последним владельцем был жрец Перуна по имени Круча.

– Вот у него и спрашивайте, куда он вашу палку дел, – предложил Гриша. – А меня отпустите. Я вообще чужого не беру.

– Вы не понимаете, – покачал головой Толстой. – За минувшие столетия многое произошло, и очень многие знания, до того бережно хранившиеся в тайных местах, были утрачены. Всех людей, которые могли хоть что-то знать о жезле, расстреляли чекисты, документы пожгли или растащили, на месте древних капищ, отмеченных для верности православными храмами, устроили или бассейны, или казармы, или овощные базы. После столетнего хаоса искать что-то, особенно предмет такой важности и ценности, просто бесполезно. Но, к счастью, существует другая реальность, где никаких революций, гражданских войн, коллективизаций, индустриализаций и прочих непопулярных реформ не было. И в той ветви пространственно-временного континуума гораздо легче обнаружить следы жезла. Вы понимаете?

– Руки развяжите, мне в толчок надо, – прорычал Гриша. – Сейчас вам весь стол оболью, вы понимаете?

– Потерпите, – попросил Толстой. – Скоро вы сможете посетить комнату для мальчиков.

– Мне не надо никакой комнаты для мальчиков! – обиделся Гриша. – Мне надо комнату для крутых перцев.

А про себя подумал: «Я не я буду, если мимо унитаза не навалю и все стены им не орошу».

Гриша решил совершить в уборной подвиг в честь новой возлюбленной – написать струей на стене ее имя, или, в крайнем случае, нарисовать сердечко с подтеками.

– В общем, вам придется отправиться в параллельную реальность, и всеми правдами и неправдами отыскать следы жезла в прошлом. Только так мы сможем обнаружить его в этом мире.

– Это куда ехать-то? – не понял Гриша.

– Никуда, – утешил его Толстой. – Телесный переход из одной ветви реальности в другую невозможен. Но мы в силах переслать туда ваше сознание, и внедрить его в тело вашего зеркального двойника. Зеркальный двойник, это ваша точная копия, обитающая в параллельном мире. Лишь у немногих есть такие двойники, так что нам повезло, что мы нашли вас.

– Погоди с согласием, – осадил Толстого Гриша. – Ты скажи по-русски: куда ехать?

– Я же вам уже объяснил, – теряя терпение, проворчал Толстой. – Мы перенесем ваше сознание в тело вашего двойника, живущего в параллельной ветви реальности.

Гриша понял, что Толстой над ним издевается. Точно так же один ботаник в школе долго мучил Гришу, произнося при нем непонятные слова. Дорого поплатился ботаник за свою подлость. Жестоко наказал его Гриша. И вот, кажется, на его жизненном пути возник еще один умник, срочно нуждающийся в перевоспитании.

– Я базарю – по-людски можно, бля, разговаривать, или чего? – возмущенно прокричал Гриша. – Типа нормально скажи, как пацан пацану – куда ехать, сколько денег заплатите, все такое. Хватит про этот параллельный отстой гнать.

Толстой, судя по всему, собрался подписать себе смертный приговор, опять начав говорить непонятные слова, но тут в дело вмешалась Ярославна.

– Профессор, – сказал она, – позвольте я сама ему все объясню.

– Как угодно, – поднял руки Толстой. – Объясняйте ему, как хотите и что хотите, но завтра утром он должен быть готов к работе.

– Будет готов, – пообещала Ярославна.

Едва Толстой вышел из комнаты, как Гриша спешно озвучил заранее заготовленный ультиматум.

– Или страстный секс прямо сейчас, или я завтра готов не буду! – заявил он решительно и твердо.

Ярославна пристально поглядела на него, затем кивнула головой и пробормотала:

– Хорошо. Будет тебе секс.

Гриша весь аж расцвел от счастья, предвкушая скорый оргазм.

– Сейчас вернусь, – пообещала Ярославна, и тоже вышла. Гриша понял, что девушка отправилась принять душ и раздеться подобающим образом. Весь в предвкушении грядущего счастья он пролежал минут пять. Затем дверь опять открылась. В помещение вошла Ярославна, а вместе с ней какая-то жирная баба лет сорока.

– Это наша кухарка Галина, – представила бабу Ярославна. – Она глухонемая.

Тут Ярославна повернулась к Галине и что-то сказала ей языком жестов. Галина покосилась на привязанного к столу Гришу и плотоядно оскалилась. Гришу взяло беспокойство.

– Типа в чем дело-то? – с тревогой спросил он. – Зачем тут эта жирная?

– Ты же хотел секса, – пожала плечами Ярославна. – Вот и будет тебе секс.

– С ней? – ужаснулся Гриша, уставившись на кошмарную Галину.

– Да, с ней, – подтвердила Ярославна. – Других женщин на базе все равно нет.

– А ты как же? – заорал Гриша, но дверь за Ярославной уже закрылась. А Галина уже надвигалась на него, стаскивая через голову белый поварской халат. Из-под халата вывалился огромный дряблый живот, похожий на мешок с жиром, и Гриша, отчаянно боясь поседеть, закричал, что совсем расхотел любовных утех.

Но напрасно он рвал глотку и дергался, привязанный к столу. Галина была глухонемой и уже три года как разведенной.

Глава 3

Следующим утром Гриша был мрачен и угрюм. Ночь прошла ужасно, такой психологической травмы ему давно уже не наносили. Кошмарная Галина удалилась ближе к полуночи, и Гриша, морально страдая от пережитого полового столкновения с этим чудовищем, попытался уснуть. Однако ремни, стягивающие его конечности, мешали устроиться поудобнее, а затылок упирался в твердую поверхность стола (подушку ему никто не предложил). Промучившись до самого утра, Гриша задремал только перед рассветом, и почти сразу же был разбужен появившейся Ярославной.

– Доброе утро, – поприветствовала его девушка. – Как спалось?

Гриша на одном дыхании выдал все матерные слова, какие знал.

– Вы сами виноваты, – покачала головой Ярославна. – Зачем было кидаться на профессора? Теперь вас считают опасным. А вели бы себя хорошо, спали бы в постели.

– С кем? – тут же поставил вопрос ребром Гриша.

– С Галиной, если хотите. Вы ей очень понравились.

Гриша в ярости заскрежетал зубами. Все происходящее ему решительно не нравилось. Его украли из дома, пытаются заставить работать, обращаются плохо, пытают Галиной, не кормят, и, что самое главное, он ни от кого еще не услышал ни одной конкретной суммы. Что ему причитается за все эти муки? Гриша хотел бы знать это заранее.

– Жрать хочу! – потребовал он, лютым взглядом следя за Ярославной.

– Сейчас придет Галина....

– Не надо Галины! – истошно закричал Гриша, силясь разорвать удерживающие его ремни. – Хватит Галины! Фашисты!

– Да успокойтесь, – поспешила объяснить Ярославна. – Галина вам завтрак принесет.

– А кто-нибудь другой мне не может завтрак принести? – заливаясь слезами, взмолился Гриша.

Тут как раз вошла Галина, несущая накрытый большой салфеткой поднос. На неохватной физиономии поварихи застыло выражение неземного счастья. Грише стало дурно.

– Я развяжу вам руки, – сказала Ярославна. – Ведите себя адекватно. Если начнете буянить, то вас будут кормить с ложечки.

– Кто будет кормить?

– Галина.

– Не стану буянить! – поклялся Гриша. – Слово пацана даю.

Ярославна прищурилась, косо поглядывая на пленника. Похоже, у нее имелись определенные сомнения в нерушимости пацанского слова.

– Пацан сказал – пацан сделал! – заверил ее Гриша.

Ярославна тяжело вздохнула, и решила поверить. Как только Гришины руки оказались свободны, его первым порывом было схватить Галину за толстую шею и удушить, дабы кошмарная ночка не повторилась никогда в будущем. Но Гриша сдержался. Он решил вести себя хорошо, тем самым усыпляя бдительность своих тюремщиков, а вот когда те расслабятся и окончательно уверятся в его безобидности, он им покажет! Всем покажет! И Толстому, и Галине, и двум гоблинам, что его шприцами тыкали.

Галина, загадочно улыбаясь, поставила поднос ему на колени и сняла салфетку. Увидав свой завтрак, Гриша едва не расплакался. Перед ним стояла полная тарелка манной каши, над поверхностью которой, словно айсберг над водами океана, возвышался утопленный в ней кусок маргарина.

– А гамбургеров у вас нет? – жалобным голоском обратился он к Ярославне.

– Гамбургеры, это внедряемая западом отрава, – пояснила Ярославна. – Регулярное употребление в пищу этого продукта может вызвать необратимые генетические изменения.

И добавила:

– Приятного аппетита.

– Дайте хоть бутер с колбасятиной! – заныл Гриша, с детства ненавидящий манную кашу. – Не могу я эту парашу лопать.

– Бутерброд – это не еда, – покачала головой Ярославна. – Люди, питающиеся всухомятку одними бутербродами, рискуют своим здоровьем. Но если вам так не нравится каша, можем предложить на завтрак четыре сырых яйца.

Гриша схватил ложку и, боря рвотные спазмы, стал самозабвенно уплетать кашу. Манная каша всегда ассоциировалась у него с тем, что он неоднократно наблюдал в глубинах унитаза, когда отрывал зад от стульчака, и, обернувшись, изучал результаты своих усилий. Трижды каша лезла обратно, выплескивалась через нос, пыталась залиться в дыхательные пути. Но Гриша не останавливался. Он одной мысли, что его могут попотчевать сырыми яйцами, он готов был сожрать что угодно.

Измучившись, Гриша выскреб тарелку и тяжело повалился на стол. Ему было плохо. Он чувствовал, что каша не прижилась в организме.

– А теперь сок, – сказала Ярославна, протягивая ему прозрачный стакан с мутной светло-зеленой жидкостью. – Натуральный продукт. Укрепляет иммунную систему и очищает организм от токсинов.

Гриша с радостью схватил стакан, ибо чувствовал, что мерзкую кашу необходимо чем-то запить. Но едва он успел сделать пару глотков, как глаза его полезли из орбит, а содержимое желудка наружу. Забрызгав кашей и себя, и стол и Галину, Гриша, хрипя и сквернословя, попытался выяснить, что за отвратительную дрянь ему подсунули.

– Оздоровительный коктейль, – пояснила Ярославна. – Сок полыни, сок чертополоха, лопуховый нектар....

– Чтоб тебя дети на старости лет так кормили и поили! – пожелал Гриша Ярославне.

– Это вы с непривычки, – пояснила девушка. – Ваш организм отравлен химией, ему необходимо очиститься, прежде чем он сможет усваивать натуральные продукты.

– Не хочу очищаться! – заплакал Гриша, представив себе, что отныне его будут кормить только натуральными продуктами. – Дайте мне химии. Дайте мне гамбургер. Полцарства за беляш!

Голодный и злой Гриша, под конвоем уже знакомых ему мордоворотов, проследовал за Ярославной в другое помещение. Это место оказалось интереснее его предыдущей камеры. Повсюду громоздилась непонятная аппаратура, мерцали мониторы, мигали лампочки, а в центре, на небольшом возвышении, стоял деревянный гроб, обитый красной материей. От гроба к приборам тянулись пучки проводов. Гриша, испытывая страх, попятился обратно в коридор, но нежные руки костоломов помогли ему одолеть робость.

Лев Толстой тоже был здесь, и в нетерпении прохаживался от стены к стене. Заметив вошедшего Гришу, он как-то недобро заулыбался.

– Ну, он готов? – спросил Толстой у Ярославны. – Сделаем пробный запуск, проверим психическую совместимость и устойчивость канала.

– Нужно хотя бы объяснить ему, что его ждет в той ветви реальности, – в негодовании произнесла Ярославна. – Он же окажется в совершенно ином мире, о котором ничего не знает.

– Да он вообще ни о чем ничего не знает, – проворчал Толстой. – Его учить, что мертвому… пятки щекотать. Сам разберется, на месте. Жить захочет – разберется.

Повернувшись к Грише, Толстой указал рукой на гроб, и предложил:

– Ложитесь.

Гриша опешил.

– Чего? – пробормотал он. – Куда ложиться?

– В гроб.

– В дубовину? Да вы что, вообще охренели? Я туда не лягу!

Крепкие руки гоблинов упали на Гришины плечи, и парень понял, что погорячился с категоричными заявлениями.

– Ляжешь, – сказал ему на ухо один из гоблинов, тот самый, что на своем новом костюме изведал убойную силу фекальной гранаты. – Как миленький ляжешь. А не ляжешь, мы тебе ноги переломаем.

– И руки, – добавил второй. – Чтобы дерьмом больше не кидался.

Костоломы на пинках подвели Гришу к гробу. Гриша дрожал. Он был в известной мере суеверен, и лежание в гробу считал дурной приметой.

– Зачем в гроб-то? – бормотал он побелевшими губами.

– Специальный ложемент еще не изготовили, – пояснила Ярославна, нажимая на пульте какие-то кнопки. – Пришлось импровизировать. Хотели вначале диванчик купить, но тут рядом бюро ритуальных услуг, а у них как раз акция была, большие скидки....

– Скупердяи! – простонал Гриша, с ужасом укладывая себя в деревянный ящик. Гоблины отошли, над ним склонилась Ярославна, и стала подключать к его телу какие-то провода.

– Током не ушибет? – забеспокоился Гриша.

– Не должно, – как-то неубедительно ответила Ярославна. – Хотя вот ягодичный кабель время от времени замыкает.

С этими словами она подключила один из проводов к Гришиному заду.

– Жопу-гриль хочешь приготовить? – простонал Гриша. – Что со мной будет? Пытать станете?

Ярославна, прицепив последний «крокодил» к Гришиному уху, ответила:

– Все будет нормально, ничего не бойся. Помни, то тело, в котором ты окажешься, оно не твое. И что бы с ним ни происходило, это не важно. Но тебе следует беречь то тело, потому что если оно погибнет, ты окажешься бесполезен, и профессор прикажет тебя убить каким-нибудь изуверским способом.

– Умеешь ты подбодрить в трудную минуту, – проворчал Гриша. – А если честно – что сейчас будет?

– Твое сознание перенесется в иную реальность, и войдет в тело твоего зеркального двойника. То есть там, в иной ветви реальности, тоже живет Гриша Грязин, мы блокируем его личность, а ты получишь полный контроль над его телом. Но запомни – там все иначе. Постарайся не делать глупостей. Постарайся вначале вообще ничего не делать. Присмотрись, освойся, ни с кем не конфликтуй. Помни, что твоя основная задача, это сбор информации о местоположении артефакта. Ты должен выяснить, где жезл Перуна находился перед отечественной войной двенадцатого года.

– А зачем вам этот жезл? – спросил Гриша, чисто чтобы потянуть время. Из мутных объяснений Ярославны он понял только одно – что бы с ним ни сделали, ему это точно не понравится.

– Жезл Перуна – могущественный артефакт древности. Ты знаешь, кто такой Перун?

– Ясен пень! Не в лесу вырос. Хороший коктейль. Помню, мы со Скунсом этим Перуном до зеленого поноса ужрались.

– Да нет, это не тот Перун, – отмахнулась Ярославна. – Перун, это древний языческий бог, бог грозы.

– Точно! – обрадовался Гриша. – На бутылке тоже были молнии нарисованы....

– Ну, все, хватит! – прикрикнул Лев Толстой, и Ярославна, пожелав Грише удачи, отошла от гроба. Два гоблина подтащили крышку и стали опускать ее на место.

– А крышка-то зачем? – испугался Гриша.

– Затем, чтобы ты, гад, не сбежал.

Крышку опустили, затем Гриша услышал грохот – это забивали гвозди. В этот момент Гриша впервые серьезно пожалел о том, что сгоряча отметелил Толстого. Нужно было вести себя тихо, глядишь, и отношение было бы иное.

Снаружи глухо звучали знакомые голоса. Толстой крикнул:

– Запуск.

Гриша стиснул зубы и зажмурил глаза – приготовился ощутить своей пятой точкой электрический разряд мощностью в пять тысяч вольт. Но вместо этого ощутил, что проваливается куда-то через пол, затем ниже и ниже, сквозь землю, и вот уже несется со скоростью пули прямо в центр планеты, к железному ядру Земли.

– Да пошло оно все… – закричал он прощально, а затем яркая вспышка поглотила и его и прозвучавшее в космической пустоте пожелание.

Глава 4

– Ты что, животное, спишь? Скотина, я к тебе обращаюсь! Ах ты падаль безмозглая....

«Во кого-то комплиментами осыпают» – сквозь муть в голове подумал Гриша, слыша долетающие из внешнего мира гневные слова. Он с трудом пошевелился, пытаясь привести мысли в порядок, но вдруг что-то твердое, тяжелое и болезненное со страшной силой вонзилось в его бок.

– Мать… – закричал Гриша, скрутившись калачиком. – Суки… Порву! Изувечу!

– Что? – прогремел над ним не столько разгневанный, сколько удивленный голос.

Гриша распахнул глаза и уставился вверх. Прямо над ним навис дюжий мордоворот с широченной красной харей и огромным животом. В руке у мордоворота был кнут.

– Что ты сейчас сказал, холоп? – переспросил страшный незнакомец.

Гриша взвесил все аргументы «про» и «контра», и пришел к выводу, что лучше не пороть горячку.

– Ничего не говорил, – промямлил он. – Так, маму вспомнил.

– Встать!

Гриша с трудом поднялся на ноги. Голова кружилась, во рту был солоноватый привкус, бок, вошедший в тесный контакт с огромным сапогом громилы, чудовищно болел. Моргнув трижды кряду, Гриша нормализовал зрение, и огляделся.

Он стоял посреди какого-то поля, рядом с ним на земле валялась лопата. Поблизости самоотверженно трудились заморенные мужики в лохмотьях, смахивающие телосложением на узников Бухенвальда из нацистской кинохроники. Мужики, обливаясь потом, ковыряли тупыми и кривыми лопатами твердую, как камень, землю, вены на тощих, покрытых тройным слоем грязи и пыли, руках вздувались так, что едва не прорывали загорелую кожу. Еще Гриша отметил одну немаловажную деталь, а именно то, что все труженики как-то единодушно не проявляли ни малейшего любопытства. То есть тут, рядом с ними, кого-то пинают сапогами, а они не бросают работу и не бегут на это жадно смотреть, более того, не вытаскивают мобильники и не снимают все это на память. Как долбили лопатами землю, так и долбят, не поднимая глаз.

Осмотревшись по сторонам, Гриша заметил вдалеке какие-то строения, чуть сбоку большой пруд, а по другую сторону темнеющий лес или рощу. Как он попал в это хрен знает где Гриша вспомнить не мог. Только что он лежал в гробу, и вдруг очутился в чистом поле.


– Слышь, мужик, я где? – спросил он у мордатого здоровяка.

Вместо ответа кулак собеседника заставил Гришу прилечь обратно на землю.

– Да кончай, блин, уже! – разозлился Гриша, сплевывая кровавую слюну. – Ответить, что ли, трудно?

Здоровяк вытащил из кармана какой-то прибор с антенной, похожий на рацию, и сказал в него:

– У меня тут случай бунтарства. Высылайте воспитателей.

– Не надо воспитателей! – прокричал Гриша, пытаясь воздвигнуть себя на подкашивающиеся ноги. – Я уже того… воспитанный. Да что, блин, происходит, а? Эй, мужики?

На этот раз он обратился не к агрессивному здоровяку, от которого, как уже понял Гриша, ничего, кроме побоев, не дождешься, а к другим работягам, таким же, как и он сам. О том, что он тоже работяга, Гриша догадался по своей одежде – на нем были такие же лохмотья, как и на прочих тружениках.

– Мужики, где я? – прокричал он. – Ау? Мужики? Вы что, уши с утра не мыли?

Вдалеке замаячил столб пыли, который стремительно вырос в автомобиль неизвестной Грише марки. Из тачки выпрыгнули трое крепких парней и направились к нему. Гриша нутром почувствовал, что сейчас его начнут воспитывать методами, отнюдь не одобренными министерством образования.

– Который холоп бунтарствует? – спросил один из прибывших у мордоворота.

– Да вот этот.

И толстый палец здоровяка указал прямо на Гришу.

Не успел невинно оклеветанный и рта раскрыть в свое оправдание, как его уже грубо схватили за руки и потащили к автомобилю. Засунули не в салон, а в багажник, где не было никаких сидений, так что Гриша уронил зад прямо на грязный пол. Автомобиль тронулся, Гриша, стиснув зубы, чтобы не откусить язык на ухабах, жадно таращился в пыльное окно, желая поскорее понять, куда занесла его нелегкая.

Автомобиль направился к группе строений, которую Гриша заприметил сразу. При ближайшем рассмотрении это оказалось чем-то вроде усадьбы, где главенствующую роль занимал огромный красивый особняк в три этажа, с колоннадой, с балкончиками, с высокой башенкой, украшенной острым шпилем. Скромный домик был обнесен декоративным забором, а уже вокруг него расположились иные строения, менее шикарные и явно предназначенные не для хозяев жизни. Гриша заметил людей, таких же грязных и заморенных, как и в поле. Тут были сплошь мужчины, детей и женщин не наблюдалось.

«Попал в рабство к олигарху» – смекнул Гриша, который слышал о чем-то таком от друга Скунса.

Автомобиль остановился напротив большого сарая, крепыши вытащили Гришу из багажника и поволокли внутрь.

Как Гриша и подозревал, процедура воспитания главным образом заключалась в агрессивном воздействии на его организм. Вначале его высекли кнутом, затем один из воспитателей схватил черенок от лопаты, и изо всех сил ударил им Гришу по заднице. Черенок переломился надвое, задница, как показалось Грише, на сорок пять кусков. Гриша с истошным криком повалился на солому. Нависший над ним изверг прорычал:

– Встать!

Чудо, но Гриша молниеносно оказался на ногах, забыв обо всех болячках.

– Бунтовать, значит, вздумал? – люто вращая глазищами, спросил садист, и прижал к Гришиному носу свой огромный натруженный кулак. Гриша изучил этот кулак, понюхал, чем тот пахнет, и пригорюнился. Нет, эти руки никогда не держали лопаты, молотка, дрели или иного инструмента. Всю свою долгую жизнь эти кулаки занимались только одним делом – чесались о живых разумных существ.

– Супротив барина своего бунтуешь? – заорал другой садист. – Супротив наместника божьего на земле? Ах ты нехристь!

Гришу опять принялись бить, но уже без прежнего азарта.

– К ветеринару захотел? – орали на него. – Устроим! Он тебя живо покорным сделает.

– Да я покорный, покорный, – бормотал Гриша, пытаясь закрыть от ударов голову.

Его схватили за волосы и потащили к огромной деревянной колоде. Один из извергов взял прислоненную к стене оглоблю. Гриша понял, что это пришла его смерть. Ко всем она приходит с косой, а к нему явилась с оглоблей наперевес.

Охваченный страхом, Гриша, уже мало что соображая, весь отдался во власть инстинкту самосохранения.

– Барина люблю очень! Люблю кормильца! Люблю отца родного! – затянул он навзрыд, не выходя из состояния аффекта. – Простите ради Христа, бес попутал, не сам согрешил.

Его уже уложили на колоду, садист уже занес оглоблю для удара, но услыхав искренние слова раскаяния, передумал.

– Одумался? – спросил у Гриши один из костоломов.

– Одумался, одумался, – тупо кивал Гриша.

– Раскаялся?

– Раскаялся, раскаялся....

– Тогда расскажи нам кредо холопа.

Гриша молчал – на этот вопрос он не знал ответа.

– Ну, что молчишь, животное? – ударил его по голове один из садистов. – Забыл, да?

– Да в их тупых головах ничто дольше одного дня не держится, – махнул рукой второй. – Эй, православный, слушай и запоминай. Завтра спрошу – если не ответишь, я тебя к ветеринару отправлю. Слушаешь?

Гриша кивнул.

– Слушай. Кредо холопа состоит из трех правил. Правило первое: послушание – залог здоровья. Правило втрое: рожденный холопом – холопом и помрет. И правило третье: курица не птица – холоп не человек. Запомнил, скот?

– Запомнил, – промямлил Гриша распухшими кровоточащими губами.

– Повтори!

Гриша кое-как повторил, пять раз сбивался, пять раз его за это избивали, но в итоге садисты все же проявили милосердие, решили, по их словам, дать ему второй шанс.

Окровавленного, чуть живого Гришу окатили из ведра ледяной водой и велели идти на кормежку. Гриша, едва держась на ногах, выполз из сарая, и услышал звук сирены, разносящийся по всей округе. Затем он заметил грязных тощих мужиков, бредущих к небольшому строению метрах в ста от воспитательного сарая. Не видя иного пути, Гриша побрел туда же, куда и все.

Возле сооружения, своей неряшливостью похожего на свинарник, собралась изрядная толпа мужиков, человек с полсотни. Гриша, чуть живой после пережитой воспитательной процедуры, приблизился к толпе и, не смешиваясь с ней, остановился в сторонке. Его неудержимо тянуло присесть, а лучше так прилечь, но что-то подсказывало ему, что делать этого не следует. Помутившимся от побоев взглядом он наблюдал за собравшимися людьми. Публика подобралась утонченная, в том смысле, что болезненно-худая. Грише опять вспомнились кадры хроники из нацистского концлагеря. На всех собравшихся были надеты какие-то рваные лохмотья, грязные до омерзения. Что важно – ни у одного не было никакой обуви, люди твердо стояли на земле, упираясь в нее грязными ногами с огромными черными ногтями. Еще Гриша заметил одну особенность местной публики – от публики зверски воняло. Даже сквозь опухший от прямого попадания кулака, забитый засохшей кровью нос, Гриша ощутил жуткий смрад пота и испражнений. Глянув на ближайшего мужика – дистрофика с огромной бородой до пупа, Гриша увидел у того спереди на штанах обширное желтое пятно. Гадать о природе этого пятна долго не пришлось. А когда мужик повернулся спиной, Гриша, без особого удивления, обнаружил с противоположной стороны аналогичных размеров коричневое пятно.

Обычно, когда люди собираются в кучу больше двух, они тут же начинают безостановочно говорить всякую ерунду, и чем больше толпа, тем громче производимый ею шум. Но в данном случае ничего подобного не было. Мужики стояли молча, не издавая ни звука. Никто не с кем не разговаривал, даже шепотом, даже не обменивались никакими знаками. На всех лицах застыло одно и то же выражение – выражение ученика, вызванного к доске отвечать невыученный урок. Пустые глаза смотрели на мир без тени эмоций. Если бы все эти люди не шевелились и не дышали, их можно было бы принять за манекенов.

Гриша по-прежнему не понимал где он и что происходит. В иной ситуации он бы уже подошел к мужикам и стал их расспрашивать, но воспитательная процедура в сарае кое-чему его научила. Например, тому, что рот следует открывать с осторожностью, тщательно обдумав готовые вырваться из него слова. И все же Гриша нащупал глазами молодого парня, своего ровесника, чье лицо показалось ему наименее тупым. Он решил подойти к нему и тихонько заговорить, не привлекая внимания остальных, но тут в сарае, перед которым они толпились, распахнулось окошко, и властный голос крикнул:

– В очередь, скоты!

Неорганизованная, хаотично сформированная толпа в мановение ока вытянулась в идеально ровную линию. Гриша оказался где-то посередине очереди, хотя мог бы пробиться и ближе к окошку. Но лезть на передовую не хотелось, ведь неизвестно, что именно ожидает его в конце пути.

Очередь продвигалась быстро, и вскоре Гриша выяснил, что они стоят за едой. Отходящие от окошка оборванцы имели в руках синие пластиковые тарелки, из которых что-то жадно вылавливали руками и пихали в рот. Только теперь Гриша понял, что он зверски голоден. Где бы он ни оказался, что бы с ним ни произошло, прежде, чем искать ответы на все эти сложные вопросы, следовало подкрепить силы.

Вот стоявший перед ним человек получил свою порцию, и Гриша оказался у заветного окошка. Оттуда немедленно вылезла волосатая рука, и протянул ему миску. Гриша взял ее, заглянул в нее, и подумал, что у него галлюцинации.

В синей пластиковой миске, старой, грязной, надкусанной в четырех местах, плескалась мутная вода, в которой плавали такие очаровательные ингредиенты, как картофельная кожура, шелуха от лука, нечто неопознанное, похожее на сопли, а на дне белела яичная скорлупа.

Не очень понимая, что происходит, Гриша подошел к мужику, который жадно хлебал из своей миски, и изучил его порцию. Ошибки не было – всем остальным дали то же самое фирменное блюдо, что и ему.

– Что это за помои? – невольно простонал Гриша, с омерзением глядя на мужиков, жадно, с аппетитом, пожирающих то, что не стали бы есть и свиньи.

Рядом появился тот самый парень, с которым Гриша планировал заговорить. Юноша показался умнее прочих, но когда он залпом осушил свою миску, зычно рыгнул и, завершая комбинацию, пустил задом гром и молнии, Гриша понял, что ошибся в человеке.

– Тут всегда так вкусно кормят? – все же спросил он у юного интеллигента.

Парень уставился на Гришу как на новые ворота с еще не высохшей краской. Рот его приоткрылся, из-под нижней губы по подбородку хлынул поток слюны, которая дождем закапала прямо на грязные ступни.

– Эй, зомби, ты живой? – позвал Гриша, с беспокойством поглядывая на своего нового друга. – Я спрашиваю: тут всегда такая кормежка?

– Важно поснедали, – вдруг распевно протянул паренек, у которого оказалась чудовищная дикция.

– А на ужин что? – спросил Гриша.

– Отрыжник.

Гриша даже не стал выяснять, что такое загадочный отрыжник. Название блюда говорило само за себя.

Тут он заметил четверых мужиков, отличающихся прямо-таки отвратительной худобой, и похожих на девушек, которые в погоне за конкурентоспособной внешностью загоняют себя в могилу всякими изуверскими диетами. Эти четверо не стояли в очереди, они сидели у стены сарая и с безразличным видом жевали покрытую пылью траву, которую рвали тут же.

Процесс кормления занял всего минут двадцать, после чего все торопливо сдали свои миски обратно. Гриша незаметно вылил помои под стену сарая, и, избавившись от пустой миски, остановился на месте, не зная, куда ему идти. Естественным желанием было дать отсюда деру, но Гриша не знал, в какую сторону надо бежать, чтобы скорее добраться до лучшей жизни. Всюду, куда он ни устремлял взгляд, простирались возделанные поля, вдалеке чернел лес, но до него было слишком далеко. Рвани он туда, догонят на автомобиле, сунут в багажник, отвезут в сарай повторно и опять подвергнут воспитательной процедуре.

– Эй, ты, скот, – прозвучал вдруг рядом с ним чей-то громкий властный голос.

Гриша вздрогнул, и повернулся лицом к источнику хамства. Перед ним стоял крепкий розовощекий мужик с короткой бородкой, сносно одетый и даже в сапогах. В правой руке у дяди был кнут.

– Что, оглох? – злобно спросил бородатый.

Гриша терпеть не мог, когда кто-то грубил ему, и всегда отвечал на грубость адекватно, а зачастую и неадекватно. Но воспитание в сарае не прошло даром. То, что не смогли сделать учителя за десять лет его пребывания в школе, трое громил сделали за десять минут.

– Слышу, – робко отозвался Гриша, опасаясь новых побоев.

– Иди за мной! – приказал мужик с кнутом.

Гриша покорно поплелся следом за проводником, на ходу гадая, куда и зачем его ведут. Когда они миновали воспитательный сарай, Гриша испустил могучий вздох облегчения. Дальше простирался пустырь, на его дальней оконечности высилась огромная куча ядреного навоза. В кучу были воткнуты вилы, рядом стояла тележка, вся ржавая и мятая, чье колесо было скорее квадратной, нежели круглой формы. Бородатый начальник указал пальцем на кучу, и произнес:

– Грузишь навоз в тележку и перевозишь вон туда.

И указал место передислокации навоза. Оно оказалось метрах в двадцати от кучи.

По мнению Гирши, работы тут было на три недели, но сроки, озвученные руководством, оказались несколько иными.

– Время тебе до вечера, – сказал он. – Не уложишься, получишь десять ударов кнутом и останешься без ужина. Вперед!

Выдав Грише аванс в виде звонкого подзатыльника, начальник, насвистывая, удалился. Гриша с ужасом посмотрел на огромную кучу навоза. Три дюжины коров должны были хорошо кушать целый год, чтобы произвести столько натуральных удобрений. Пустой желудок лип к ребрам, в глазах то и дело темнело. Гриша уже успел пожалеть, что вылил обед на землю. Помои, конечно, но совсем без еды он долго не протянет. Если еще и с ужином пролетит, то завтра рискует не встать на ноги.

Перспектива голодной смерти пробудила в Грише несвойственное ему прежде трудолюбие. Он схватил вилы и стал торопливо наполнять тележку навозом. Вилы оказались корявые и тупые, они упорно не хотели вонзаться в навоз, тележка, едва он загрузил ее до половины, подло перевернулась на бок. Грише захотелось заплакать, и он не стал сдерживать своих желаний. Все, что происходило с ним, напоминало страшный сон, с той лишь разницей, что в страшном сне никогда не бывает так страшно. Гриша восемь раз ущипнул себя за бедро, дважды за руку, трижды за ухо и даже разок за самое свое святое место. После крайне болезненного осквернения святыни отпали последние сомнения – он не спал. Весь этот кромешный ад происходил наяву.

– Да где, блин, я? – в полном отчаянии простонал Гриша.

Еще Грише очень жаждалось выяснить, кто во всем этом виноват, и что с этим виноватым следует болезненное сделать. Но вечные вопросы остались без ответа, а кушать, тем временем, хотелось все сильнее. Гриша понял, что нельзя разгадывать тайны мироздания, когда в твоей утробе воцарился вакуум. Единственный же путь к устранению этого вакуума лежал через огромную кучу навоза. Зловонная куча нагло развалилась между Гришей и сытостью. Всего полчаса назад от одного слова «отрыжник» Гришу едва не вывернуло наизнанку, теперь же он страстно мечтал отведать этот дивный деликатес.

Делать было нечего. Подняв тележку, Гриша вновь взялся за дело. Куча навоза была велика. Это была настоящая гора, и, вонзая в нее вилы, Гриша глубже понял смысл выражения – горы свернуть. Ему тоже предстояло свернуть гору, и не просто свернуть, но и переместить ее на другое место.

Под верхней засохшей коркой скрывалась сочная свежая начинка. Стоило добраться до нее, и в обе Гришины ноздри радостно и бодро ворвался аромат сельской местности. Гриша не был неженкой, не падал в обморок от запаха пота, и не бился в падучей при слове «перхоть». Даже зубы свои Гриша чистил не регулярно, а только когда шел на свидание. Но даже у него из глаз брызнули слезы, стоило глубоко вдохнуть благоухание натурального продукта.

Первая тележка наполнилась, и Гриша, кряхтя от натуги, покатил ее туда, где куче надлежало быть в будущем. Бесформенные колеса глубоко проваливались в мягкую землю, скользкие ручки тележки так и норовили вывернуться из слабосильных пальцев. Над зловонным грузом кружились привлеченные поживой мухи, иные из них садились на Гришу, нагло лезли в нос, в глаза, в уши. Ужасно хотелось Грише бросить тележку, и показать этим мухам, кто в доме венец творения. Но Гриша понимал – стоит поставить тележку, и она тут же перевернется на бок, а весь нагруженный в нее навоз окажется на земле. И вновь придется собирать его, тратить время, а, меж тем, куча, ждущая своей передислокации, еще так запредельно велика.

Страдая от невыносимого голода, Гриша с нежностью и теплотой вспомнил те яства, которыми потчевала его бывшая девушка. Машка не умела готовить. И не пыталась учиться. Не пыталась, главным образом, потому, что сама себя считала знатной поварихой, а свою стряпню – кулинарными шедеврами. Гриша, до знакомства с ней, наивно полагал, что испортить обычную яичницу выше предела человеческих возможностей. Но подруга развеяла это заблуждение. Она приготовила такую яичницу, что ее не стали бы применять для пыток военнопленных сотрудники Гестапо, потому что даже их жестокость знала границы. А когда она однажды испекла торт, Гриша, отведав его, решил, что пробил его смертный час. С ее экзотического салата из овощей Гришу несло три дня и три ночи, а жареным мясом в ее исполнении Гриша так подавился, что даже успел посинеть, прежде чем до Машки дошло стукнуть его кулаком по спине.

В то время стряпня подруги воспринималась Гришей как своеобразная плата за секс. Он соглашался потреблять всю эту гадость, при этом старался не морщиться и не плеваться, а взамен получал то, что хотел. Теперь же он готов был слопать любое Машкино блюдо вместе с тарелкой и самой Машкой.

Вывалив тележку, Гриша покатил ее обратно. Перевезенная им доля навоза составляла крошечную кучку на фоне той горы, что ему еще предстояло перевезти. На Гришу нахлынуло отчаяние. Зачем он обманывал себя, зачем тешил несбыточными надеждами? Пришла пора взглянуть правде в глаза: ему не видать сегодня ужина.

Гриша присел на землю и обхватил голову руками. Он никак не мог сообразить, как попал сюда, и что это за место. Последние несколько дней словно вывалились у него из памяти. У Гриши возникла версия, что он зверски напился до утраты сознания, и его, невменяемого, тайно похитили и увезли невесть куда, то бишь в рабство. Однако интуитивно Гриша чувствовал, что дело куда серьезнее.

Не успел он толком пораскинуть мозгами, как рядом с ним загремели шаги, а затем по Гришиной сгорбленной спине смачно прошелся кожаный кнут.

– Твою мать! – заорал Гриша, взвиваясь на ноги.

– Тебе кто сидеть разрешал, скот? – злобно глядя на него крошечными свиными глазками, спросил невесть откуда возникший мужик с кнутом, принадлежащий к числу здешних надзирателей.

– Да я так… перекуриваю… – промямлил Гриша, все еще морщась от плеточного послевкусия.

– Что ты делаешь? – прищурившись, спросил бугай.

Гриша, резко вспотев, вдруг понял, что ляпнул что-то не то. Похоже, чем-то не тем было слово «перекуриваю». Только сейчас Гриша вспомнил, что никто из оборванцев не курил во время обеда.

– Ничего, – тихонько пропищал Гриша.

– Ничего? – взревел садист, и его рука, взметнувшись со скоростью молнии, еще раз попотчевала Гришу кнутом. – Ты, животное, смеешь ничего не делать? Да ты смутьян!

Гриша не видел ничего страшного в слове смутьян, но тот тон, каким это слово было произнесено, заставил его коленки задрожать. Парень понял, что в его адрес только что прозвучало очень серьезное обвинение, а за серьезные обвинения, как правило, серьезно наказывают. Гриша в ужасе гадал, что его ждет – еще один визит в воспитательный сарай, или нечто иное, куда более суровое – как вдруг бугай выдал такое, что у смутьяна волосы зашевелились по всей поверхности тела.

– Ах ты, нехристь! – вдруг взвыл бугай, взирая на Гришу со смешанным чувством ненависти и страха. – Да ты ж безбожник!

Эти новые обвинения, никак, на первый взгляд, не связанные с прежними, довели Гришу до состояния паники.

– Я верующий! – закричал он истошно. – И не смутьян. Я хороший!

– Почто против бога идешь? – заорал на него надзиратель.

И опять Гриша не понял, каким именно своим поступком он пошел против бога. Не тем ли, что забил на навоз и сел отдыхать? Перевоз продуктов жизнедеятельности крупного рогатого скота трудно было назвать богоугодным делом, но Гриша слабо разбирался в вопросах религии. Он хотел внести ясность и задать своему собеседнику вопросы, способные пролить свет на творящееся вокруг непонятно что, но собеседник не пожелал продолжать разговор в рамках цивилизованных норм. Вновь засвистел кнут, и всякий раз это воспитательное орудие находило Гришино мясо. Крича и плача, Гриша свалился на землю и закрыл лицо руками, дабы гуляющая по его телу плетка не выбила ему глаза.

– Вот тебе, нехристь! Вот тебе! – усердствовал душегуб.

– Помогите! – закричал Гриша, утративший способность соображать. – Милиция… Тьфу ты! Полиция!

– Ага! – вдруг обрадовался садист. – Понял свою вину, иуда! В полицию просишься. Я из тебя, нехристь, все смутьянство выколочу, ты у меня не то, что в полицию, к ветеринару запросишься. Против бога идешь! Против барина своего, божьего наместника на земле!

– Ни против кого я не иду, – простонал Гриша с земли. – Я хороший, хороший....

– Не верю! Ты делом докажи, что хороший. Православным подвигом. Вот перетаскаешь за сегодняшний день эту кучу, дам тебе второй шанс, а нет – завтра же выпишу тебе направление к ветеринару. Понял, скот? Пока кучу не перетаскаешь – спать не ляжешь. А если я еще раз увижу, что ты, ирод, бездельничаешь, я тебя, без всякого ветеринара, своими руками перевоспитаю. Оторву тебе все смутьянство под корень. Ясно?

– Ясно, ясно, – простонал Гриша.

– А если ясно, то какого лешего ты разлегся? А ну встал бегом, и за работу!

После этих слов Грише был выдан стимулирующий пинок в бок и еще один по заднице, в качестве бонуса за расторопность. Находясь в состоянии клинической паники, растерянный, испуганный, доведенный до крайней степени отчаяния, Гриша, спотыкаясь, бросился к тележке, схватил ее, и стал изо всех сил доказывать, что второй шанс ему дали не зря. Надзиратель какое-то время стоял и наблюдал за его работой, затем бросил еще парочку угроз, и направился куда-то по своим делам.

Навозная эпопея завершилась примерно в полночь. Безоблачное небо засыпали мириады звезд, в центре повисла огромная Луна, залившая весь мир мертвенно-белым светом. В этом свете тощий, грязный, чуть живой от усталости и голода Гриша напоминал выходца с того света. Рожая задом ежей против шерсти, он кое-как дотащил до места последнюю тележку, вывалил ее, и сам, обессилев, рухнул следом в результат своих же трудов. Грише уже было все равно, что его физиономия вошла в соприкосновение с навозом. Грише даже было все равно, что с ним будет завтра, и настанет ли оно вообще, это завтра. Сожалел он только об одном – что не уложился в срок и пропустил ужин. Единственное, что сейчас хотел Гриша, это порцию горячего наваристого отрыжника. Ради нее он был готов на все, даже умереть, если потребуется. И он решился.

Из последних сил воздвигнув себя на подкашивающиеся ноги, Гриша потащился к сараю, из которого осуществлялась раздача еды. Гриша готов был вломиться внутрь и сожрать все, что там найдется, а потом пускай уже делают с ним все, что хотят – сытому и помирать не страшно – но когда он обогнул одно из строений, то увидел возле раздаточной толпу мужиков. Это были все те же оборванцы, а в руках у них были все те же миски.

Едва не падая от полного бессилия, Гриша подбежал к окошечку и сунул в него алчущие руки. Но вместо миски с едой по этим рукам, судя по ощущениям, кто-то ударил палкой.

– Куда тянешь культяпки, скот? – глухо прозвучало изнутри.

– Я успел! Успел! – бормотал Гриша, дуя на отбитые пальцы. – Я жрать хочу.

– Раздача окончена, – прозвучало из сарая. – Опоздал. Получаешь внеочередную порцию лечебного голодания.

Гриша собрался протестовать, но вовремя прикусил себе язык. Протесты в том месте, куда его занесла нелегкая, были не только бесполезны, но и опасны: за них били.

Гриша попытался выклянчить немножко еды у таких же бедолаг, как и он сам, но мужики в ответ на его просьбу поделиться с ним пайкой, смотрели на просителя с безграничным удивлением. Казалось, что Гриша просил у них не две ложки отрыжника, а интимных услуг по льготному тарифу. Никто даже не попытался поделиться с ним. Гриша остался голодным.

После ужина прозвучал звуковой сигнал, и все, в том числе и Гриша, потащились к большому, похожему на хлев, строению. Внутри оно тоже мало отличалось от обиталища скотины. На земляном полу была набросана грязная солома, и на этом перечень мебели заканчивался. Сквозь дыры в стенах можно было просунуть руку, сквозь дыры в потолке вести астрономические наблюдения. Только одна деталь указывала на то, что в этом хлеву обитают люди – большой телевизор, повешенный на одну из стен.

Оборванцы стали укладываться прямо на солому, иные падали на голую землю. Гриша, лишившись остатков сил, повалился там, где стоял и сомкнул глаза. Последней мыслью его было: вот бы завтра не проснуться!

Глава 5

Послышался скрежет, треск, затем в глаза Грише ударил нестерпимо яркий свет. Сгоряча он решил, что умер, и теперь его душа входит в рай, но тут над головой возникли уже знакомые лица – Льва Толстого, Ярославны и двух гоблинов.

– Лазарь, иди вон! – торжественно призвал Толстой, и ехидно ухмыльнулся.

Гриша, не сдерживая рыданий, кое-как выполз из гроба и как был, на четвереньках, побрел к выходу. Пронаблюдав за ним, Ярославна метнула на Толстого негодующий взгляд, и резко произнесла:

– Я же говорила – необходим хотя бы поверхностный инструктаж. Вы посмотрите на него – человек в глубоком шоке. От него не будет никакой пользы, если он сойдет с ума, а до этого, судя по его состоянию, осталось два-три сеанса.

– Не сгущайте краски, – отмахнулся от Ярославны Толстой. – Паренек крепкий, и не такое выдержит. Да, Григорий?

Гриша, размазывая по лицу гремучую смесь слез, слюны и соплей, сквозь рыдания промямлил:

– Можете меня хоть убить, хоть в турецкий бордель продать, но я туда ни за что не вернусь!

– А за миллион долларов? – змием-искусителем прошипел Толстой.

Гриша резко прекратил истерику. Все чудовищные воспоминания об ином мире мгновенно вынесло у него из головы одно единственное волшебное словосочетание – миллион долларов. Гриша забыл обо всем. То есть, вообще обо всем. Перед его глазами замаячил окруженный божественным ореолом кейс из крокодиловой кожи, под завязку набитый зелеными банкнотами. Гриша ощутил боль в груди, и понял, что это стрела амура пронзила его сердце. Это была любовь. На самом деле, он всегда любил только этот кейс, с самого своего рождения. Все прочие его интересы, такие как пиво, телки и игровые автоматы, были жалкими пустышками, имитаторами счастья, и лишь он один, миллион долларов США, мог вознести его на вершину блаженства, на Олимп наслаждения, на Эверест крутости и на Килиманджаро оргазма.

– Выполните свое задание, и миллион ваш, – сказал Толстой. – Мы не бедные и не жадные. Мало одного, заплатим два.

Гриша только-только успел свыкнуться с мыслью, что он отныне является обладателем миллиона долларов, как вдруг ему на голову свалился второй миллион. Парень застонал и схватился за сердце – оно готово было разорваться в груди от захлестнувшего его чувства безграничного счастья. Два миллиона долларов! Два! Дважды осуществившаяся заветная мечта!

Перед Гришиными глазами замелькали восхитительные картины его счастливого будущего, одна заманчивее другой. Он увидел себя на запредельно крутой вилле, отдыхающим в шезлонге у бассейна. По правую руку от него из земли торчала труба с краном – это был его персональный пивопровод, протянутый прямиком с пивзавода. По левую руку стоял автомат, по желанию выдающий чипсы, сухарики, арахис или фисташки. Где-то между автоматом, дарующим вкуснятину, и левой рукой Гриши раскинула свои очаровательные формы Ярославна. Формы были прикрыты лишь символическим нескромным купальником. Девушка взирала на Гришу влюбленными глазами и была готова в любой момент воплотить в жизнь любую его сексуальную фантазию. За бассейном по газону на четвереньках ползал Лев Толстой и зубами подстригал травку. Откуда-то доносилось бодрое шуршание – это два драчливых гоблина надраивали высеченный из целого кристалла алмаза унитаз шефа своими зубными щетками. Над забором, огораживающим виллу, маячила голова Машки с круглыми и заплаканными от зависти глазами. Как же горько сожалела она, что бросила Гришу, как же сильно и больно кусала себе локти, коленки, всю себя уже покусала. Все волосы повыдергивала она из головы при одной мысли, что могла бы быть сейчас на месте Ярославны, а вместо этого вынуждена каждый день ходить на работу и самой себя обеспечивать. Откуда-то издалека доносились истошные крики, полные боли и отчаяния – это нанятые за большие деньги садисты-извращенцы четвертый день объясняли тому козлу, к которому Машка убежала от Гриши, почем фунт лиха и за сколько паяльник в жопе. А когда Ярославна как бы между делом капризно сообщила, что ее старая машина (купленная ей три дня назад за сумму, равную десяти годовым бюджетам села Большие Кизяки) ей уже надоела, Гриша громко, чтобы Машка все слышала, пообещал купить ей новую машину, в два раза дороже, в три раза круче, и такую же красненькую. После его слов голова бывшей подруги исчезла за забором – Машка упала в завистливый обморок. Гриша, не останавливаясь на достигнутом, тут же пообещал Ярославне купить еще пять шуб (из уссурийского тигра, леопарда, снежного барса и прочих представителей семейства кошачьих, занесенных в «красную книгу»), три килограмма ювелирных украшений и оплатить еще одну операцию по увеличению груди до девятого размера. Из-за забора прозвучал предсмертный стон – Машка мучительно помирала от зависти. Гриша хотел окончательно добить предательницу, но тут кто-то стал трясти его за плечо, и дивное видение рассеялось. Подняв голову, Гриша увидел над собой Ярославну, но уже не в бикини.

– С вами все в порядке? – спросила Ярославна.

– За два миллиона долларов я штаны сниму и голой жопой на ежа сяду, – сказал ей Гриша. – И три дня с него не встану. Или четыре, если потребуется.

– За такое могут судить, – покачала головой девушка. – Жестокое обращение с животными – уголовное преступление.

Лев Толстой, довольно потирая ручонки, бодро спросил:

– Ну, так мы продолжаем?

– Продолжаем, продолжаем, – поднимаясь на ноги, обрадовал его Гриша. – Деньги готовьте. Да за два миллиона долларов я штаны сниму, и делайте со мной, что хотите.

– Отлично! – возликовал Толстой. – Просто замечательно. У вас потрясающая совместимость с зеркальным двойником. Стопроцентное слияние.

– Не вижу поводов для радости, – нахмурившись, проронила Ярославна. – Мы едва сумели вернуть его обратно. При такой сильной совместимости возможен обрыв связи с телом.

– Зато он сможет находиться в параллельном измерении сколь угодно долго, а не как прочие операторы – по часу-полтора. Ни тебе помех, ни сбоев, полное подавление личности зеркального двойника.

– Там и подавлять нечего, – пробормотала Ярославна себе под нос.

Затем она обратилась к Грише:

– Вам надо поесть и отдохнуть. И я все же попытаюсь ввести вас в курс дела. Иначе вы долго не продержитесь. Да и у вас, наверное, накопилось множество вопросов.

– Есть парочка, – кивнул Гриша. – Во-первых, хочу узнать – нельзя ли мне часть денег выплатить в качестве аванса? Мне много не надо, сто тысяч баксов хватит. И еще вопрос: к вам сюда проституток можно вызвать?

– Сожалею, но деньги вы получите только после выполнения вашего задания, – покачала головой Ярославна. – То же самое касается проституток. Но если вы испытываете неодолимую потребность в женской ласке, могу предложить Галину. Вы ей, кажется, понравились.


– Не надо! – поспешно отказался Гриша. – Я потерплю.

Ярославна отвела Гришу в его новые апартаменты. Это была небольшая уютная комнатка с душем и санузлом. Глядя на широкую кровать с упругим матрасом, Гриша подумал, что спать на таком ложе в одиночестве, это почти преступление. К сожалению, в комнате не оказалось ни телевизора, ни компьютера. Гриша затосковал. Без своего любимого порнографического канала и фотографий голых девок из сети ему жизнь была не мила. Зато имелась книжная полка, а на книжной полке стояли книги. Гриша глянул на эти книги, и по его телу побежали мурашки. Какие они все были толстые! Гриша как-то пробовал читать роман про зону и крутых уголовников, хороший такой роман, интересный, образчик литературы высшего сорта, но, помучившись два месяца, выдохся на двадцать третьей странице. В голову закралось подозрение, что его могут заставить читать книги. За два миллиона долларов Гриша был готов почти на все, но все же существовали границы, которые он не мог перейти. Он бы еще согласился на групповой однополый интим, но читать эти огромные тяжелые книги… нет уж, этого он сделать не мог – воспитание не позволяло.

– Здесь вы будете отдыхать между сеансами, – сказала Ярославна, имея в виду его комнатку. – Как вам?

– А почему телевизора нет? – спросил Гриша.

– Это для вашего же блага. Информационный поток этого мира может сбивать вас с толку, поскольку будет диссонировать с информацией, почерпнутой вами в параллельной реальности. Нужно, чтобы нормы морали и нравственности параллельного мира стали вам понятны и близки, а телевизионные программы будут мешать этому.

– Мне бы только канал с жесткой эротикой, – слезно попросил Гриша.

– Простите, но нет, – отказала Ярославна.

– Тогда я тут со скуки подохну, – проворчал Гриша. – Ящика нет, компа нет, хотя бы журналы с голыми телками принесли.

– Журналов нет. Зато есть книги. Можете читать их.

Оправдались худшие Гришины ожидания – его пытались заставить учиться.

– Я лучше поскучаю, – ответил он, усаживаясь на кровать. – Ну, так что типа происходит? Куда вы меня, блин, засунули? Я в какую-то жопу страшную попал: меня за один день сорок раз избили. А чем накормить пытались! Один раз какими-то помоями, а второй раз я вообще кормежку пропустил – навоз таскал. Навоз! Я! Таскал! Не для того меня мама на свет родила, чтобы навоз таскать. Что это вообще за место?

– Я вам уже говорила – это параллельная реальность, – ответила Ярославна, присаживаясь на кровать с ним рядом. Гриша страстно задышал и попытался обнять девушку. Девушка вытащила из кармана авторучку и спокойным голосом предупредила:

– Не уберешь руку – воткну в глаз.

Гриша руку убрал, даже более того – отсел подальше от Ярославны.

– То есть, это я попал в какой-то другой мир? – попытался внести ясность Гриша.

– Да.

– Но там меня били, а сейчас на мне ни царапины.

– Били не вас, били вашего зеркального двойника. Человека, который живет в том мире, который, как две капли воды, похож на вас и которого зовут так же, как вас. Мы внедрили в его тело ваше сознание, и вы управляли им. Но это не ваше тело, и все повреждения, полученные им, на вас никак не отразятся.

– Странно, – пробормотал Гриша задумчиво, – тело вроде бы чужое, а когда по роже бьют, больно так же, как по своей, родной. Что это вообще за место, и почему там с людьми обращаются, как с дерьмом?

– Это место – Российская Империя, а если конкретнее – имение помещика Орлова. Вы, вероятно, слышали о крепостном праве.

– О каком праве?

– О крепостном. В нашем мире оно было отменено более чем полтораста лет назад, но в той ветви реальности существует и поныне. Более того, за последние полтора века положение крепостных существенно изменилось. Если в нашей ветви реальности был взят курс на послабление помещичьего гнета, на ослабление, если хотите, гнета человека над человеком, то там все сделали с точностью до наоборот. Там в ответ на нарастающее недовольство угнетенного большинства власть не пошла на уступки, а, напротив, как это сейчас модно говорить – затянула гайки. Затянула так, что, похоже, сорвала резьбу. Эта была модель развития, предлагаемая так называемыми славянофилами, считавшими, что отличительные черты русского народа – долготерпение, смирение и покорность. На эти национальные черты и была сделана основная ставка. Их развивали, усиливали, отсекая все остальное, и в итоге получили то, что ты имеешь счастье наблюдать. Крепостных людей умышленно ввергли в скотство, довели до такого состояния, что они напрочь утратили все человеческие черты. Этому немало способствовали достижения науки, в частности – медицины. Вначале всех смутьянов, то есть тех, кто осмеливался возмущаться существующим порядком вещей, просто кастрировали, позднее стали применять лоботомию и электричество. А так как крепостных разделили по половому признаку и держали отдельно, давать потомство разрешалось только особям покорным и пассивным. Это называется искусственным отбором. Ты, вероятно, слышал о евгенике. Последователи этой науки предлагали улучшать человеческую породу, скрещивая высокоинтеллектуальных людей с людьми, наделенными выдающимися физическими данными. Здесь же мы наблюдаем обратную картину: глупых мужиков скрещивают со страшными бабами, получая в итоге русскую национальную идею – внешне похожего на переходное звено и столь же интеллектуально одаренного биоробота, лишенного собственной воли. Благодаря искусственному отбору, а так же небольшому сроку жизни крепостных, всего за сто пятьдесят лет правящему классу удалось вывести как бы новую породу людей – пассивных, недалеких, не способных на протест или борьбу, послушных во всем. В данное время лоботомия и электричество в отношении крепостных запрещены – они признаны бесчеловечными. Но кастрация, как крайняя мера воздействия на особо непокорных холопов, практикуется до сих пор. Так что мой тебе первый совет: не выступай там особо. Тебе-то, конечно, ничего не будет, но вот твоему зеркальному двойнику могут запросто устроить воспитательную стерилизацию.

– Стерилизацию, – повторил Гриша. – То есть, могут....

Договорить он не смог – язык не повернулся произнести вслух этот ужас.

– Могут яйца отрезать, – за него досказала Ярославна.

– Ножиком? – простонал Гриша, решивший, что изрядно продешевил, потребовав два миллиона.

– Это как повезет. Там есть три вида стерилизации. Хирургический – это когда ножиком. Механический – это когда молотком. И кинетический – это когда их отрывают при помощи специальной скоростной лебедки.

Гриша никогда не страдал богатым воображением, но даже его скудной фантазии хватило, чтобы истечь холодным потом.

– Послушание и покорность во всем – вот основной принцип, которым ты должен руководствоваться в том мире, – сказала Ярославна. – Ты должен забыть о чести, о чувстве собственного достоинства, о своей гордости, о том, что ты человек. Лучше всего представь, что это просто игра с такими вот своеобразными правилами.

– Блин, зачем лебедкой отрывать-то? – все еще переживая по поводу почерпнутой информации, пробормотал Гриша. – А молоток.... Какие звери! Куда милиция смотрит?

– Ты что, не слушаешь меня? – громко спросила Ярославна.

– Слушаю, – проворчал Гриша. – Что еще хорошего расскажешь?

– Кастрация, это не единственная мера воспитательного воздействия. Помимо этого крепостных секут плеткой, просто бьют, воспитывают палкой, доской, бревном или оглоблей, в зависимости от тяжести их вины. Помещают в задний проход раскаленную кочергу....

Гришины глаза полезли на лоб, который, в свою очередь, покрылся крупными каплями холодного пота.

– Если холоп гибнет во время воспитательной процедуры, никто не несет за это ответственности. Так же....

– Кочергу в задний проход… – прошептал Гриша, окончательно убедившийся, что изрядно продешевил.

– Раскаленную, – уточнила Ярославна. – Нагревают на огне, пока не покраснеет, и туда ее – чпок! Да ты не трясись, такое проделывают только за очень серьезные проступки. Если не будешь тупить, твой задний проход не испытает никаких новых ощущений. Теперь что касается непосредственно того имения, в котором ты будешь работать. Оно принадлежит помещику Орлову....

Ярославна раскрыла папку, и протянула Грише фотографию. Со снимка на Гришу глядело добродушное сытое лицо мужчины лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной бородкой и честным взглядом.

– Помещик Орлов, вдовец, жена умерла лет пять назад. Детей двое. Сын его проживает в Тоскане, дочь обучается в институте благородных девиц в Петербурге.

Грише была предъявлена фотография сына, затем дочери. На дочери помещика Орлова Гриша свое внимание заострил. С фотографии на него смотрела очень симпатичная блондинка. Гриша тут же поселил ее на своей воображаемой вилле, где уже паслась Ярославна.

– Как звать? – спросил он.

– Ярославна, – напомнила Ярославна. – Я же представлялась. Или забыл?

– Да не тебя. Ее.

– Эту? Татьяна. Тут же написано. Кстати, она должна со дня на день вернуться в имение, так что, если сильно повезет, сможешь ее увидеть.

– Увидеть? – поморщился Гриша. – И это ты называешь везением? Повезет, это если я ей задую втихаря.

– Размечтался! – усмехнулась Ярославна. – Если ты только попробуешь к ней приблизиться, или если ты осмелишься с ней заговорить, тебе и лебедку устроят, и кочергу, и еще много всякого. Впрочем, тебе все же придется к ней приблизиться.

– С удовольствием! – заверил Гриша, незаметно пряча фотографию Татьяны под подушку. – Но как?

– Есть только один способ – стать дворовым человеком. Самое лучшее – лакеем.

– И как им стать?

– Нелегко. Только самые преданные из крепостных удостаиваются чести служить господам лично. Например, нынешний лакей барина Яшка совершил ради обретения своей должности настоящий подвиг. Заметив, что на пути прогуливающегося помещика возникла лужа, оставшаяся после недавнего дождика, он бросился к ней, и всю выпил, чтобы барин шел посуху. Вот какой ценой ему это далось. Я уже не говорю о том, что он каждое утро начищает барские сапоги собственным языком: мажет язык гуталином, и облизывает сапоги. А когда барин заболел гриппом, Яшка три дня простоял в церкви на коленях, ничего не евши и не пивши, а только молясь за здоровье любимого хозяина.

– Я, наверное, так не смогу, – признался Гриша.

– Я тебе и не предлагаю сапоги языком чистить. Но ведь у тебя есть то, чего нет у Яшки.

– Что?

– Мозги. Напряги их, и придумай способ попасть в число дворовых. Это необходимо сделать. У помещика часто бывают гости, кто-то из них может что-то знать о жезле и случайно проболтаться.

– Ладно, попробую, – вздохнул Гриша. – А вот еще вопрос – кто эти мордовороты, что ходят с кнутами и всех бьют?

– Как ты уже понял, в том мире существуют помещики, которых очень мало, и крепостные, которых много. Но существует еще один социальный слой в этом бутерброде, а именно надзиратели. Их тоже не много, но для того, чтобы держать в узде пять-шесть сотен крепостных хватит и дюжины хорошо обученных костоломов. Приказы они получают от барина, который контактирует со старшим надзирателем.

– А откуда они берутся?

– Надзирателей набирают из числа холопов еще в детском возрасте. Их отправляют на специальные курсы, откуда они возвращаются кончеными садистами. Главная задача надзирателей – держать крепостных в постоянном страхе. С другой стороны страх им внушают служители культа, грозя геенной огненной за непослушание, смутьянство и прочие грехи. Крепостные не столько боятся кастрации, сколько гнева божьего. К тому же в производители отбирают лишь немногих, а всем остальным холопам что с яйцами, что без – никакой разницы.

– А почему они держат отдельно пацанов и телок? – спросил Гриша.

– Я же объясняла – это искусственный отбор. Пытаются улучшить холопскую породу, сделать ее еще более покорной и бесхребетной.

– И что, те, кого в производители не выбрали, они вообще сексом не занимаются?

Ярославна выразительно посмотрела на Гришу.

– Ты же их видел, – произнесла она. – Как думаешь, им вообще до секса? Да при таком образе жизни, то есть при двадцатичасовом рабочем дне и кормежке в виде помоев, они уже годам к двадцати превращаются в импотентов.

– Я так и знал! – прошептал Гриша. – Все врут, что курение и алкоголь к импотенции приводят. Неправда это. Работа – вот что к импотенции приводит. А алкоголь вообще полезен… Слушай, а можно мне бутылочку пивка, а? И сигарету.

– Здесь нет ни сигарет, ни алкоголя, – обрадовала его Ярославна. – И проституток тоже нет. Могу предложить лопуховый нектар и Галину.

– Тогда спокойной, блин, ночи, – проворчал Гриша, и отвернулся.

Ярославна ушла, пожелав ему сладких снов. Чуть позже заглянула Галина, занесла ужин. Гриша, едва она вошла, заперся в туалете, и крепко держал дверь. Затем, когда угроза полового акта миновала, он покушал и растянулся на кровати. Полежав немного, и подумав о своей непредсказуемой судьбе, Гриша вытащил из-под подушки фотографию Татьяны. Ярославна была хороша, но и Танечка ей не уступала. Гриша так и уснул с фотографией на груди, представляя себя в компании обеих девиц, вдруг резко влюбившихся в него до отсыревших трусиков.

Глава 6

– Подъем, животные!

Начался очередной будний день. Такой же точно будний, как и все остальные в этом мире, ибо холопы не знали выходных и праздников. То есть, праздники были, в основном религиозные, но на такие праздники полагалось пахать в три раза усерднее, с полной самоотдачей, дабы стараниями своими доставить радость отцу небесному и его уполномоченному наместнику на земле – барину. Помимо праздников имелись религиозные посты. Один пост плавно перетекал в другой, и так почти весь год, не оставляя ни малейшего шанса на разговение. Во время поста холопам запрещалось вкушать скоромную пищу, которую они, впрочем, и так никогда не видели в своих мисках. Всех крепостных круглый год кормили помоями, для которых придумывались разные называния, не меняющие суть содержимого.

Особым уважением среди крепостных пользовались травники. Это были холопы, которые питались одной травой. Травники считались великими праведниками, вот только жили почему-то недолго. Святой старец, во время своей очередной проповеди на затасканную тему «Стабильность – наше все, покорность – наше остальное» объяснил темному люду, что травников, как великих праведников, господь прибирает к себе пораньше, дабы те скорее оказались в раю. Люд поверил. Как всегда.

Перед тем, как идти на работы, холопам дозволялось с утра посмотреть телевизор в течение получаса. Гриша, разбуженный грозным окриком из динамика, почесываясь и ощущая непривычную ломоту во всем теле, тоже подполз к коллективу, дабы выяснить, чем живет большой мир.

На экране телевизора возникло приятное личико одетой в сарафан девицы. Бодро читая текст по берестяной грамоте, она распевно, яко былинщик знатный, заговорила:

– Здравствуй, бесправный люд. Это снова я, крепостная девка Параша, и в эфире передача «Доброе утро, холопы». Нынче в нашем выпуске. Послушание залог здоровья: наш корреспондент Федот с репортажем из исправительного центра для непокорных холопов. Мы не сеем и не жнем: интервью с помещиком Даниловым, объясняющим, почему холоп должен кормить барина. Слово пастыря: проповедь святого старца Маврикия о греховности инакомыслия. И, наконец, ваша любимая рублика: порка на конюшне. В сегодняшнем выпуске в прямом эфире будет выпорот крепостной Селифан, за то, что подал барину не начищенные собственным языком сапоги.

Репортаж из исправительного центра для непокорных холопов поверг Гришу в состояние животного пессимизма. А он-то, глупец, считал, что это его реальность жестока и безнадежна. Как выяснилось, нет предела жестокости и безнадежности.

Камера выхватила из полумрака какое-то огромное помещение с закопченными стенами и низкими потолками. Все помещение было заставлено деревянными столами, сколоченными с таким расчетом, чтобы лежащий на них человек при малейшем движении вгонял в свое тело сразу три дюжины заноз, поскольку лежать приходилось голышом.

Непокорные холопы были привязаны к этим столам так, что не могли толком пошевелиться. Воспитатели, могучие костоломы с чудовищно невозмутимыми лицами, делали свое дело, не обращая внимания на съемочную группу. К каждому холопу в воспитательном центре был индивидуальный подход. Одного просто секли розгами, другого воспитывали березовой палкой. Кому-то выкручивали руки из суставов, кому-то ноги. Одного бедолагу ухватили огромными ржавыми щипцами за естество, сильно потянули, и стал он совсем неестественный. Затем показали женское отделение, где происходило примерно то же самое.

После шокирующего видео, состоялось интервью с помещиком Даниловым. Крепкий, лучащийся здоровьем мужик, явно за всю свою жизнь не поднявший ничего, тяжелее полной ложки черной икры, скупо, без изящных оборотов речи, объяснил, что холоп должен кормить помещика по закону природы, ибо таковой порядок установлен свыше. Так было всегда, и так всегда будет, сказал Данилов. Все холопы низшие существа, и без господ сразу же пропадут пропадом, потому что не сумеют даже самых элементарных вещей. Холопы не могут сделать правильный выбор, они все время ошибаются. Вот для того, чтобы делать правильный выбор за них, и существуют господа – высшие существа.

После научного доклада помещик Данилов, в качестве анекдота, рассказал случай из своей жизни, конкретно о том, как он однажды обрюхатил дворовую девку, и, дабы не плодить ублюдков, выгнал ее голую на лед замерзшей реки, а затем велел облить водой из ведер.

На фоне всех этих ужасов слово пастыря Гриша воспринял почти равнодушно. Слушая широколицего, лоснящегося жиром, и явно не соблюдающего ни один пост святого старца Маврикия, проповедующего смирение и послушание, Гриша почти не воспринимал слов служителя культа. Он пребывал в состоянии хронической растерянности, и уже совершенно не понимал, где он и кто он.

Вслед за наставлениями святого старца, настолько жирного, что он даже дышал с большим трудом, началась любимое ток-шоу бесправных холопов – порка на конюшне. В это утро участником шоу оказался крепостной Селифан, имевший глупость подать барину плохо начищенные сапоги. Бедняга, весь запуганный и, судя по нездоровому виду, долго постившийся одной водой, был приведен в студию, декорированную под конюшню. Вот только в стойлах, где полагалось быть лошадям, сидели на трибунах зрители и хлопали в ладоши тогда, когда им приказывали.

Театрализованное представление продолжалось недолго. Вначале Селифана яростно стыдили, обвиняли во всех смертных грехах, напомнили, что даже Библия учит всякого раба беспрекословно повиноваться своему господину. Припугнули адом и чертями, но Селифан, на чьем лице застыло выражение обреченности и готовности к чему угодно, воспринял угрозу почти равнодушно. Кажется, он даже был рад скорее попасть в лапы к чертям, лишь бы при этом вырваться из лап набожных и добрых господ, исправно посещающих церкви и делающих большие пожертвования на строительство храмов.

Отругав Селифана и выставив его чуть ли не врагом родины, ведущий и его помощники приступили к делу: Селифана уложили на скамью, привязали к ней, после чего начали лупить вожжами по голой спине в четыре руки. Селифан истошно орал, холопы, с которыми Гриша делил кров, азартно заорали и замахали руками, требуя сечь подлеца до смерти. Один даже плюнул в телевизор, возмущенный поступком Селифана.

– Так его! Так! – одобрительно гудели холопы. – Секите ирода! Еще ему! Еще!

Селифан вдруг громко взвыл, а затем его голова безвольно упала на лавку. Тело перестало вздрагивать всякий раз, когда по нему проходились окровавленные вожжи. Кровь холопа текла по его рассеченной до мяса спине, лилась на пол студии, брызгала на одежду и лица ведущих. Больше Селифан не издал ни звука и не пошевелился. Когда прозвучал звуковой сигнал, означающий окончание времени экзекуции, Селифана осмотрел ветеринар, и счастливым голосом объявил, что бедолага помер.

– Так ему и надо! – гневно процедил один из холопов рядом с Гришей. – Это же надо – барину грязные сапоги подать! Да я за такое злодейство отца родного запорол бы.

– А то! – поддержал его второй. – Разве же можно барину да грязные сапоги подать? Аль креста на нем нет?

– Нехристь! Православный так бы не сделал. Православный бы умер, а сапоги господские начистил. Вот, брат мой старшой, так тот себя-то не жалел. Так и говорил всегда – мне на барина работать высшее наслаждение. Все по десять кирпичей носили, а он на себя двадцать нагружал. Не могу, говорит, меньше брать, совесть не позволяет. Сорвал себе спину – вот как работают-то! Два дня лежал, встать не мог, так сам барин его судьбой заинтересовался. Послал узнать человека, что с ним. А как узнал, что спину сорвал, так, говорят, даже всплакнул – вот те крест! Огорчился ужасно, вот что значит по-христиански трудиться, на совесть. Что даже господа по тебе плакать будут. Барин тоже плакал. Так со слезами на очах и молвил – оттащите его к рытвинке, на заслуженный отдых. А когда брата тащили, у него лицо такое чистое было, ясное, глаза светлые, и в небо смотрел. Сказал – честно на земле на господина трудился, теперь в раю отдохну. А этот, – холоп зло кивнул на экран телевизора, – разве в рай попадет? Сапоги барские, и те начистить не сумел. В аду ему гореть за это!

– Во дебилы! – потрясенно простонал Гриша, нехотя поднимаясь на ноги. Впереди ждал еще один день, наполненный трудами праведными.

Утренний просмотр телевизора завершился, начался рабочий день. Все холопы вышли и построились у своего барака в две шеренги. Появился староста – крепкий и явно пренебрегающий постом мужик с натруженными кулаками. За ним следом шли четверо крепышей с дубинками.

– Слушать сюда, животные! – заорал староста жирным сытым голосом. – Завтра к нашему благодетелю приезжает любимая доченька из Петербурга, так что после утренней кормежки все на благоустройство территории. Все лужи высушить, всю грязь песком засыпать, все строения покрасить. Так, вы, двое, – палец старосты указал вначале на Гришу, а затем на стоящего рядом с ним мужика – бородатого, грязного и ужасающе вонючего, – вам особое задание. Там куча навоза есть, ее вчера зачем-то с прежнего места перетащили. Чтоб сегодня ее обратно убрали, нечего ей на виду лежать. Ясно?

– Ясно, – хором ответили Гриша и его напарник.

Завтрак оказался питательным, полезным и вкусным. Когда Грише выдали миску, на четверть наполненную обычной водой, он решил, что над ним прикалываются. Но заметив, что остальные холопы получили то же самое, успокоился и смирился.

– Тебя как звать? – спросил Гриша, когда они вместе с напарником направились к своему рабочему месту.

– Тит, – ответил напарник, и тут же сотворил задом дивную симфонию.

– Тит? – переспросил Гриша. – Который конем сзади пробит? Или который недержанием знаменит?

Напарник вместо ответа еще разок громыхнул шоколадным оком.

Гриша уже догадался, что местный контингент отличается непрошибаемой тупостью, но он решил запастись терпением. Никто не говорил, что два миллиона долларов достанутся ему даром. Их придется отработать. И если для этого потребуется таскать навоз в компании тупого Тита, имеющего привычку вытирать задницу ладошкой, а ладошку о бороду, он будет это делать.

– Тит, ты в бане когда последний раз был? – спросил Гриша, вручая мужику вилы. От напарника несло как от огромной потной кучи фекалий. Вся его одежда была покрыта пятнами, притом преимущественно это были пятна, оставленные экскрементами и мочой. Борода у Тита слиплась, во рту маячили четыре гнилых зуба.

– Ась? – переспросил Тит. Как позже узнал Гриша, Тит был туговат на оба уха, ибо однажды подвергся воспитанию поленом. Тит совершил страшное преступление – будучи отправленным за яблоками в господский сад, он пренебрег трудом, и заснул под деревом. Тита начали воспитывать с разбега, не дожидаясь пробуждения. Лупили впятером, и у каждого в руках было полено. С тех пор Тит плохо слышал и страдал непроизвольной дефекацией. Впрочем, страдал не столько сам Тит, сколько люди, его окружавшие. Титу же, похоже, было все равно, что он делает и что делают с ним. Но на тот момент Гриша всего этого не знал, поэтому, когда напарник помочился, не снимая штанов, он с возмущением спросил у него:

– Тит, ты что, идиот?

– Важно! – раскатисто протянул Тит, и начал наваливать навоз в тележку.

– Ты зачем в штаны налил? – не унимался Гриша, все еще пытающийся понять здешние реалии. Он рассчитывал порасспросить Тита о тутошних порядках, но, как оказалось, информатор из бородатого неряхи был никакой. Словарный запас Тита насчитывал примерно полтора десятка слов, но даже эти слова Тит, чаще всего, произносил ни к селу, ни к городу. Гриша осторожно, дабы ненароком не проколоться, стал расспрашивать мужика о порядках, заведенных в имении, о том, как живут господа, и видел ли он барина. Говорил Гриша на русском языке, вопросы свои формулировал ясно и доступно, и все же они, по каким-то причинам, не могли дойти до мозга Тита, а если и доходили, то не могли до него достучаться. На все вопросы Тит отвечал одно и то же.

– Важно! – говорил он.

– Ужель не православные? – говорил он.

Когда Гриша прямо спросил, о чем его собеседник мечтает в жизни, Тит долго думал (то есть просто тупо стоял и молчал, а думал или нет – большой вопрос), а затем ответил громко и решительно, вот только не тем местом, каким обычно отвечают на заданные вопросы.

За два часа содержательной беседы Гриша был готов убить Тита голыми руками. На жизненном пути ему встречались удивительные тормоза, настоящие шедевры природы в плане тупости. Чего только стоил друг Вася из соседнего дома – само воплощение тупости. Он даже умер тупо – был затоптан насмерть в магазине электроники в канун Нового года, когда пытался купить телевизор с сорокапроцентной скидкой. А армейский старшина – прапорщик Думба, мог без проблем взять главный приз на всемирном конкурсе «Тупица года». Но все эти люди казались гениями в сравнении с Титом. Тит был сама тупость, тупость дубовая, стоеросовая и несокрушимая. В его мутных карих глазах было пусто, как в Гришином кармане, если бы мир знал о существовании Тита, анекдоты про недалеких блондинок навсегда утратили бы свою актуальность.

– Тит, тут всегда так дерьмово кормят? – спросил Гриша, стоя в сторонке, и не мешая мужику трудиться. Гриша сразу решил, что сегодня Тит работает один, да и грязнуля, к тому же, не возражал. Он сам наваливал навоз в тележку, сам отвозил его и вываливал на нужное место. Гриша ходил следом за мужиком и пытался добиться от него ответа хотя бы на один простой вопрос.

– Поснедать бы важно, – протянул Тит, поднимая за ручки наполненную тележку.

– Я тебя спрашиваю – тут всегда так кормят, или бывает иначе? – скрипя зубами от злости, повторил вопрос Гриша.

Ничего не ответив, Тит потащил тележку в путь. Гриша с ненавистью уставился в его костлявую сгорбленную спину, и понял, что от этого человека он не добьется ничего. Тит был туп до крайней степени. Если бы он отупел еще чуть-чуть, то превратился бы дубовый пень.

До обеда Гриша самоотверженно бил баклуши. Тит работал без перекуров и отдыха. Глядя на него, Гриша уже было решил, что и крепостным можно жить, не надрываясь, но как только явился надзиратель, осмотреть работу и отправить их на обед, Тит преподнес сюрприз. Едва мордоворот с дубиной на плече подошел к ним, Тит шагнул к нему навстречу, отвесил глубокий поклон с выбросом руки, и рубанул всю правду-матку.

– Гришка холоп не трудился, – сообщил Тит надзирателю. – Сиднем сидел. Не по-христиански это. Ужель не православные?

Надзиратель метнул на Гришу страшный взгляд. Гриша же, вместо того, чтобы начать оправдываться и обвинить Тита в клевете, буквально онемел от такого демонстративного стукачества. В этот момент ему открылась еще одна реалия этого мира – никакой солидарности между холопами не существовало.

– Так ты на барина работать не хочешь? – спросил у Гриши надзиратель, подходя к нему и поигрывая дубиной.

Гриша понял, что время для оправданий упущено, и выдавил из себя первое, что пришло в голову:

– Не по своей воле от работы отлынивал. Бес попутал.

– Ясно, – кивнул здоровяк. – Ну, пойдем, гнида ленивая, будем из тебя беса изгонять.

Сеанс экзорцизма Гриша пережил стоически, наверное, потому, что били слабее, чем вчера. Его привели в воспитательный сарай и отлупили палкой так, что он под конец экзекуции обмочился и обосрался. Затем последовала разъяснительная беседа, в ходе которой Грише было заявлено, что он отныне первый кандидат на поездку к ветеринару.

– Много в тебе смутьянства сидит, – покачал головой один из надзирателей, и ударил Гришу по спине палкой. – Бунтуешь. Против барина бунтуешь, против бога бунтуешь. Аль тебе живется плохо, скотина ты неблагодарная?

– Хорошо живется, – прохрипел Гриша с пола. – Слава богу – здоров, сыт, работой не обижен.

– Вот то-то же, – кивнул надзиратель, и пробил Грише с ноги в бок. – Скотина ты неблагодарная, не ценишь барской доброты. Вот у помещика Денисова, у соседа нашего, всех крепостных поголовно в шестнадцать лет оскопляют. За смутьянство руки ломают, головы дубинами разбивают, и не кочергу в зад вставляют, как вам, неженкам, а лом. Вы тут жрете от пуза, зажрались уже, а у него холопы землю жрут, камни глодают, травы клок за лакомство почитают. Наш же барин добрый, разбаловал вас. На шею ему скоро сядете. Эх, была бы моя воля, я бы вам всем уды поотрывал голыми руками.

– Уши? – переспросил Гриша с пола.

– И уши тоже. На! На! На!

После третьего «на» Гриша был пинком выпровожен наружу и, пошатываясь, направился кормиться. У сарая, из которого происходила раздача еды, уже собралась толпа неблагодарных зажравшихся мерзавцев, не умеющих оценить доброту и щедрость их благодетеля. Все были изнурены тяжким трудом – по случаю прибытия в имение господской дочки все пахали с полнейшей самоотдачей. Кто не отдавался работе полностью, того вразумляли палками и кнутами.

Гриша, не торопясь занимать очередь, сразу направился к Титу. Несмотря ни на что, выходка тупого мужика взбесила его.

– Ты что, урод, стукач местный? – спросил он, вплотную приблизившись к зловонному напарнику.

– Ась? – переспросил Тит.

– Зачем ты, свинья, рассказал садистам, что я не работал? Ты что, думаешь, тебя за это к бабам пустят? Хрен тебя пустят! Таких лохов, как ты, на племя не пускают.

Тит с трудом, но все же понял, в чем состоит суть обращенных к нему претензий.

– Господь учит барина своего, как отца родного, любить и себя не жалея на него работать, – наставительно сказал он. – Кто в этой жизни на барина будет трудиться честно, того после смерти господь в рай допустит.

– Ну, считай, ты уже в раю, – обрадовал мужика Гриша, и пробил ему короткий, но сильный удар по печени. И вновь Тит удивил его, поведя себя совершенно нетипично. Гриша видел, как надзиратели били холопов, и те сносили все это молча, даже не пытались увернуться или закрыться от ударов. Но когда он ударил Тита, тот вдруг завопил на все имение, повалился на землю, и стал самым подлым образом симулировать предсмертные конвульсии, кривляясь на уровне профессионального футболиста. Через мгновение, растолкав холопов, к месту происшествия прибыли двое в штатском и с дубинами.

– Чего орешь? – спросил один из них у растянувшегося на земле Тита.

– Спасите! Помогите! Христом-богом заклинаю! – скороговоркой блажил Тит. – Живота лишают, смертным боем бьют.

– Кто тебя бьет, скотина?

– Он! Гришка холоп.

Две пары недобрых глаз сфокусировались на Грише. Грише стало дурно.

– Я его пальцем не тронул! – закричал он.

– Не ври, окаянный! – вдруг подал голос сгорбленный мужик с оторванным ухом. Ухо ему, как позже узнал Гриша, откусила хозяйская собака. – Богом клянусь, ударил он его. Смертным боем бил.

– Ну что с тобой делать? – спросил у Гриши один из надзирателей. – Похоже, смутьян ты неисправимый. К ветеринару сегодня поздно, а завтра у него выходной. А завтра дочка к барину приезжает. Не дай бог ты, животное, что-нибудь при ней учудишь. Придется своими силами тебе бунтарство укротить.

Напрасно Гриша заверял, что он уже исправился, что он совсем не бунтарь, и все произошедшее является чистейшей воды недоразумением. Его не слушали. Крепыши притащили его обратно в воспитательный сарай, стащили с него штаны, после чего один из них взял в руки кожаный ремень, а второй указал на деревянную колоду, и приказал:

– Вставай на колени, хозяйство клади на чурбан. Живо!

– Да вы чего? – бледнея, простонал Гриша. – Мужики, да хорош, а? Пошутили, и ладно.

Но мужики, как выяснилось, не шутили. Один из них взял с полки дубину, усеянную железными шипами, и предупредил:

– Или делай то, что сказали, или я тебе башку разобью.

Тут Гриша понял, что и это не шутка. Костолом не бравировал и не бросал на ветер пустые угрозы. Он не угрожал, он предупреждал. Ничто не помешает ему разбить холопу голову, и ничего ему за это не будет.

Трясясь крупной дрожью, Гриша опустился на колени и положил на плаху свое мужское достоинство. Тот факт, что это все же не совсем его достоинство, а достоинство его зеркального двойника, мало утешил Гришу. Как бы то ни было, но все замечательные ощущения придется пережить именно ему. Садист сделал замах, кожаный ремень свистнул в воздухе, после чего у Гриши потемнело в глазах, и он повалился на пол, зайдясь истошным криком.

Обед он пропустил по понятным причинам, и когда смог встать на ноги, был отправлен на новое место работы – облагораживать дорогу, ведущую к имению. Чуть живого Гришу привел к дороге один из надзирателей и перепоручил новому напарнику – крепышу Спиридону. Их задача заключалась в том, чтобы брать сваленные кучей большие камни, таскать их к дороге и выкладывать вдоль обочины, дабы было красиво. Спиридон – тощий хромоногий мужик неопределенного возраста, сгорбленный, весь покрытый синяками и ссадинами, схватил камень весом в три пуда, не меньше, и, хрипя от натуги, потащил его к дороге. Гриша, как только надзиратель удалился, присел на обочину и, приспустив штаны, осмотрел свое хозяйство. Хозяйству досталось. Оно опухло, посинело и жутко болело, но Гриша радовался уже тому обстоятельству, что все вроде бы осталось на месте.

Дотащив камень и водрузив его на место, Спиридон, пошатываясь, подошел к Грише и сказал:

– Негоже сиднем сидеть. Бог накажет.

– Пошел ты! – со слезами на глазах простонал Гриша. Ему и сидеть-то было больно, а тут надлежало таскать огромные камни.

– Святой старец Маврикий молвил, что не работать на барина грех великий, – просветил Гришу Спиридон.

Гриша с ненависть покосился на очередного Тита. Тупость окружающих начала его утомлять. Грише впервые в жизни захотелось пообщаться с умным человеком.

– Слышь, ты, Спиридон – штопаный пардон. Что ты доебался? Если хочешь – иди и работай.

– А ты как же?

– А я посижу и отдохну.

Спиридон быстро замотал головой, прямо как осел, и скороговоркой забормотал:

– Да разве ж так можно? Аль креста на тебе нет? Как же это – сидеть? Как на барина не работать? Нет, нельзя так. Пойду, расскажу все.

И, в самом деле, мужик навострил лыжи в сторону бараков, намереваясь сдать надзирателям своего ленивого напарника. Гриша, превозмогая боль, поднялся на ноги, и с отвращением крикнул:

– Ладно, ладно, пошутил я. Пойдем, поработаем, блин по-нашему, по-христиански.

Сказать по правде, по-христиански работал один Спиридон. Гриша выбирал камни полегче, носил их медленно и долго отдыхал между рейсами. Что касается Спиридона, то мужик буквально загонял себя в могилу. Он хватал огромные валуны, и, надрываясь, почти бегом тащил их к дороге. Один раз, с неимоверным трудом оторвав от земли неподъемный булыжник, Спиридон мощно обделался от натуги, пронес камень три шага и упал вместе с ним. Гриша с небольшим камешком в руках подошел к растянувшемуся на земле холопу, и злорадно сказал:

– Ай-ай, как нехорошо. Как не по-христиански. Что святой старец Маврикий базарил, а? Работать надо, лох! А ты развалился тут, как на пляже. Пойду, наверное, сдам тебя садистам. Пускай они тебе, лентяю, кочергу в жопу вставят. И два раза провернут.

Спиридон принял это глумление за чистую монету. Он кое-как поднялся на ноги, снова схватил этот камень, протащил его метров пять, а затем снова упал и больше не встал. Гриша подошел к нему и легонько пихнул напарника ногой в бок.

– Эй, пауэрлифтер, ты чего? – спросил Гриша.

Спиридон лежал на боку и надрывно дышал. Рот его был широко открыт, глаза дико выпучены. Гришу одолело беспокойство. Он присел на корточки возле мужика, и ласково спросил:

– Спиридон, ты как? Встать сможешь?

– Мочи нету… – чуть слышно прошептал Спиридон.

– Я пойду, позову кого-нибудь. Тебе в больничку надо.

– Не надо звать! – зашептал Спиридон, чьи глаза округлились от ужаса.

– Да ладно, не бойся. Я мигом. Пускай тебя к доктору свозят.

– К ветеринару? – пропищал Спиридон, пуская слезу.

– Да, к нему. Он тебя полечит. Будешь как новенький.

И Гриша побежал к баракам, отыскивая глазами кого-нибудь из надзирателей. Садистов он отыскал у столового сарая. Те развлекались весьма оригинальным способом – на спор выясняли, может ли человек съесть кучу дерьма. В качестве подопытного избрали Макара – молодого парня, который, как позднее выяснил Гриша, был одержим бабами. Однажды он даже пытался залезть на женскую территорию, что находилась за высоким забором. Макара поймали и сломали ему ногу. С тех пор Макар хромал. Но тяга к прекрасному в нем не улеглась, и вот надзиратели, посмеиваясь, пообещали ему свидание с одной из девок, если он сумеет умять весьма солидную кучу свежего дерьма. Макар ни секунды не колебался. Он набросился на кучу и стал пожирать ее с таким азартом, будто дорвался до восхитительного деликатеса. Гриша подошел как раз в тот момент, когда Макар слизывал с земли последние капли кушанья.

– Ну, видишь – сожрал! – закричал один из надзирателей другому. – Гони червонец! Проспорил.

– Мы спорили, что человек не сможет кучу дерьма съесть, – заворчал проигравший. – О холопах речи не шло. Холопы не люди.

– Давай червонец! Все тут честно.

– Други, мне бы девку румяную, – вытирая коричневые губы рукавом, напомнил довольный Макар. – Заслужил.

Надзиратели, глянув на него, покатились со смеху.

– Иди работать, говноед! – прикрикнул на него один. – Наелся досыта, еще ему и девку подавай. Обнаглел.

– Обещали же… – тоном обманутого ребенка, пробормотал Макар.

– Перечить вздумал? – заорал на него надзиратель. – Да ты смутьян! А ну иди работать, скотина тупая, не то я тебя палкой....

Макар сорвался с места и, сильно хромая, побежал прочь. Гриша кашлянул, привлекая к себе внимание надзирателей.

– А, опять ты? – проворчал тот изверг, что отбил Грише все хозяйство. – Опять от работы отлыниваешь. Похоже, придется тебе уд отрезать.

– Я не отлыниваю, – поспешил все объяснить Гриша, пока садисты сгоряча не сделали чего-нибудь непоправимое. – Там Спиридон заболел.

– Как это – заболел?

– Не знаю, я же не врач. Лежит на земле, встать не может.

– Ну-ка пойдем, посмотрим на этого симулянта.

Вместе с двумя надзирателями Гриша вернулся к напарнику. Спиридон лежал там же, где Гриша его оставил, даже в той же позе. Покрытое пылью лицо мужика побледнело, глаза смотрели обреченно. Один из надзирателей, для проверки, сильно ударил Спиридона палкой, но тот лишь негромко хрюкнул. Садисты нахмурились, затем один из них сказал:

– Отбегался Спиридон. Отработался. Пора и на заслуженный отдых. Эй, ты, – обратился он к Грише, – приведи сюда любого холопа. Живо!

Гриша бегом помчался к баракам, и, так вышло, что первым он натолкнулся на ненавистного Тита. Мужика он уже конкретно ненавидел, но все же позвал его с собой – надзиратели ведь сказали ему живо. Тит не прекословил, потрусил следом, а Гриша, которого меньше всего заботила судьба Спиридона, думал о том, как бы поизящнее и без последствий отомстить зловонному стукачу.

Глава 7

Когда Гриша с Титом прибыли к дороге, Спиридон лежал уже на спине, а левую половину его лица обезобразила огромная свежая гематома. Один из надзирателей, хихикая, повторял:

– Видал, как я пробил? Видал?

– Да я еще лучше могу, – отмахнулся второй. – Так, – обратился он к прибывшим холопам, – вы, двое. Взяли этого за ноги и тащите за мной.

Тит тут же исполнил приказ – наклонился, хватил ногу Спиридона, и приготовился волочь мужика по земле. Гриша, несмотря на все безразличие к судьбе очередного тупицы, все же не смог равнодушно пережить очередное столкновение с бесчеловечностью.

– Подождите, мы что, так его, волоком, и попрем? – спросил он.

– Да, так и попрете, – ответил надзиратель.

– Ему же плохо. Его в больничку надо.

– Куда его надо? – не понял надзиратель.

– Ну, к ветеринару, или как это у вас называется.

Надзиратели переглянулись и дружно заржали.

– Этому уже ветеринар не нужен, – ответил один из них, и легонько стукнул Гришу палкой по голове, чтобы не задавал слишком много вопросов. – Ему еще в позапрошлом году Фома яйца секатором отрезал.

– За что? – рискнул спросить Гриша, потирая ушибленную голову. Спросил не праздного любопытства ради, а на всякий случай, чтобы знать, за что тут могут секатором стерилизовать, и никогда такого не делать.

– Да просто так. Бражки перепил, вот и потянуло порезвиться. Все, хватит болтать, скоты грязные. Взяли этого, и потащили.

Делать нечего. Гриша впрягся во вторую ногу Спиридона, и они с Титом поволокли мужика прямо по полю, по всем кочкам и ухабам, в противоположную от имения сторону. Надзиратели шли впереди и вели немудреную беседу. Гриша навострил уши, и тут же понял, что разговор идет о бабах. В отличие от простых холопов, надзиратели имели открытый доступ на женскую территорию и активно пользовались этой своей привилегией.

Крепостные бабы, как позднее выяснил Гриша, мало чем отличались от крепостных мужиков. Все отличия заключались исключительно в анатомическом строении тела, не более. Во всем остальном образ жизни и те и другие вели схожий: пахали, как проклятые, по двадцать часов в день и питались отбросами. Как и мужики, не все бабы допускались к спариванию – отбирали наиболее покладистых и тупых. Впрочем, симпатичные молодые девки, приглянувшиеся надзирателям, все же имели определенные привилегии. Их никогда не ставили на тяжелые работы, давали вволю спать, сносно кормили и всегда, перед визитом в казармы надзирателей, водили в баню. Своим любимицам надзиратели даже дарили кое-что из одежды, приносили немыслимое для холопов лакомство – заплесневелый хлеб, и вообще всячески баловали. Впрочем, надзирателям разрешалось баловать только с теми бабами, что не были отобраны на роль производительниц потомства. Если же подружка надзирателя залетала от него, то после родов надзиратель забирал у нее ребенка и закапывал его в поле – дабы удобрение не пропадало. Что же касалось дурнушек, не приглянувшихся надзирателям и не пошедшим на племя, то им о сексе не приходилось и мечтать. Как вскоре выяснил Гриша, подобная ситуация вовсе не способствовала эпидемии гомосексуализма среди холопов – страх перед божьей карой за непотребные деяния был слишком силен. Холопы, с которыми Гриша делил барак, были всерьез убеждены, что стоит им заняться рукоблудием, как явится Илья пророк и испепелит молниями их окаянные отростки. Гриша, выслушав эту басню, пришел к выводу, что по мозгам крепостных Илья пророк уже прошелся электрической дугой изрядной мощности, так что сжег все нейроны до последнего.

У каждого надзирателя была своя любимица, что, впрочем, не мешало им драть и других холопок. Судя по всему, каждый вечер в казарме устраивались настоящие оргии. Об одном из таких мероприятий надзиратели, бредущие впереди, и завели беседу. Гриша слушал и завидовал – описывались вещи приятные и заманчивые, близкие его сердцу. А когда прозвучало волшебное слово «групповуха» Гриша даже пустил слезу – ему до тесноты в штанах хотелось пробраться в казармы и тоже поучаствовать. Украдкой он покосился на Тита, но тупоумный мужик слушал заманчивые рассказы с пугающим равнодушием.

– Тит, – негромко спросил Гриша, – у тебя в штанах все на месте?

– А как же! – громко, на все поле, ответил великий конспиратор, с которым только в разведку ходить. – Все на месте. Обе ноги.

– А то, что промеж ними?

– Пупок? – озадаченно спросил Тит.

– Ой, блин, ну куда я попал, а? – в отчаянии простонал Гриша.

Влачимый за ноги Спиридон, успевший собрать копчиком, хребтом и затылком все неровности русского поля, чуть слышно простонал:

– Други, мочи нету. Дайте дух перевесть. Кончаюсь.

– Что там эта падаль бормочет? – спросил, обернувшись, один из надзирателей.

– Говорит, что кончает, – честно ответил Гриша.

– Други, шибко невмоготу, – слезно бормотал Спиридон. – Чуточку бы полежать.

– Терпи, касатик, терпи, – наставительно посоветовал Тит. – Господь терпел и нам велел.

Прямо по курсу замаячил зеленый забор, огораживающий небольшой участок поля. Но задолго до того, как они приблизились к нему, Гриша ощутил усиливающийся с каждым шагом смрад гниющей плоти. Вскоре зловоние стало настолько нестерпимым, что парня начало тошнить. Ему казалось, что при каждом вдохе он проглатывает какую-то отвратительную мерзкую слизь, пропитавшую воздух. Надзиратели остановились, зажимая пальцами носы. Один из них указал на Спиридона и приказал:

– Бросьте его.

Ноги мужика шлепнулись на землю. Спиридон лежал смирно и смотрел ясными очами в голубое небо, раскинувшееся над ним от края до края горизонта. Казалось, что он видит в этой синеве мелькающие образы ангелов, святых угодников, праведников, вошедших в рай раньше него. Один из надзирателей подошел к нему и снял с плеча дубину. Сделал замах, и с силой опустил оружие на голову холопа. Раздался глухой удар, Спиридон конвульсивно задергал руками и ногами, из расколотого черепа наружу полезла розовая масса, похожая на желе. На сочную зеленую траву брызнула кровь.

– Все, тащите его на заслуженный отдых! – приказал надзиратель, помахивая дубиной, мастерство владения которой он только что продемонстрировал.

Тит, ни секунды не медля, исполнил приказание – схватил еще дергающееся тело Спиридона за ногу и один поволок к зеленому забору. А Гриша все никак не мог выйти из оцепенения. Он много раз видел, как людей убивали в кино, но в кино все всегда выглядело иначе. Там это подавали красиво, иной раз даже сексуально, а тут, на его глазах, произошло что-то запредельно страшное. Настолько страшное, что Гриша никак не мог это переварить. Впрочем, голос одного из надзирателей, в котором сквозила вполне определенная угроза, существенно улучшил его пищеварение.

– Эй ты, скотина? – рявкнул он. – Ты что, уснул? Тоже на заслуженный отдых захотелось?

Как ни велико было Гришино потрясение от пережитой им сцены, но отправиться вслед за Спиридоном в царствие небесное он не хотел. Тит, надрываясь, тупо волок еще дергающийся труп, Гриша подбежал к нему и, боря тошноту, впрягся во вторую ногу.

Возле забора смрад стоял такой, что Гришу вывернуло дважды, и даже непробиваемый Тит стал морщиться и что-то бормотать. Он спиной толкнул калитку, и они втащили притихшее тело внутрь огороженной территории. И вот тут-то Гриша увидел своими глазами, каковы они – врата в рай.

Огромная яма, вырытая то ли экскаватором, то ли, что более верно, руками крепостных, была завалена человеческими останками. Стоило людям проникнуть внутрь, как над ямой поднялась целая туча воронья, и над всей округой разнеслось возмущенное карканье. Трупы громоздились один на другом, все на разной стадии разложения. Некоторые, еще свежие, покраснели, будто вареные раки, и страшно вздулись, от других остались обтянутые высохшей кожей кости. На самом краю ямы, широко разбросав руки, валялась молодая девка, умершая, судя по ее состоянию, дней пять назад. Вороны славно попировали на ней – от лица ничего не осталось, только жалкие клочки протухшего мяса, прилипшие к черепу. В голом животе зияла дыра, черная и страшная. Гриша, глянув на эту дыру, проковырянную клювами пернатых, в третий раз сложился пополам в приступе рвоты. Блевать было нечем и в первый раз, так что Гриша похрипел и погавкал вхолостую.

Тит вытянулся, как столбик, и принялся осенять себя крестными знамениями. При этом он громко и распевно произносил какую-то самопальную молитву, что-то о царстве небесном, где каждый холоп получит возможность жить вечно, никогда не работать и кушать восхитительные отруби. Гриша схватил Спиридона за руки, и прохрипел:

– Давай в яму этого сбросим, да валим отсюда!

Тит взял Спиридона за ноги, они раскачали мужика и послали его на заслуженный отдых. Запущенный в полет Спиридон перелетел девку с выклеванным лицом, затем немного прокатился вниз по крутому склону, и нашел себе последнее пристанище в самой гуще гниющего мяса. Тит размашисто перекрестился, а Гриша в это время уже ломился наружу через калитку. Он бегом добежал до поджидающих их надзирателей, и только здесь позволил себе вдоволь надышаться воздухом. Вскоре приковылял и Тит.

Процесс отправки холопа на заслуженный отдых так сильно потряс Гришу, что он всю обратную дорогу был молчалив и невнимателен, даже не прислушивался к разговорам надзирателей. Даже новость о том, что они теперь отправятся не на работы, а в свой хлев для просмотра какого-то сериала, Гриша воспринял равнодушно. Перед его глазами до сих пор стояла жуткая картина: огромная яма, заваленная отработанным человеческим материалом. По сути своей эта свалка биологических отходов мало отличалась от любого цивилизованного кладбища, но на кладбище хоть как-то удавалось прикрыть смерть вуалью траурной торжественности. Здесь же все было просто и страшно, без всяких лицемерных излишеств и красивостей. Ни высокохудожественных памятников, ни гранитных надгробий, ни фотографий усопших, ни глупых стихотворений, что модно писать на черных плитах, ни пожеланий всего наилучшего на венках. В этой яме смерть показалась в обнаженном виде, такой, какой она бывает без красивых нарядов, обычаев и суеверий. И Гриша, посмотрев на все прелести этой красотки, в очередной раз понял, что продешевил – весь этот кошмар никак не стоил двух миллионов.

Всех холопов согнали в барак – как оказалось, сегодня по телевизору показывали очередную серию мыльной оперы с красноречивым названием «Слуга покорный». Это была единственная телепередача, которую позволялось смотреть холопам, не считая утреннего информационного шоу с сексапильной Парашей.

То ли из-за недавнего визита на холопомогильник, то ли из-за хронической усталости, недоедания и отбитого хозяйства, но фильм Грише не понравился. Шла уже восемьсот пятьдесят третья серия эпопеи, рассказывающей о жизни и судьбе крепостного Кондрата. Жизнь у Кондрата была дерьмовая, а судьба и того хуже. За неполных двадцать три года жизни Кондрат успел испытать на своей холопской шкуре все, что можно и нельзя, и всякий раз злоключения, происходившие с ним, случались не по его вине, а чисто по ошибке. Кондрат, без вины виноватый, дважды побывал в исправительном центре для непокорных холопов, был дважды кастрирован, один раз частично, второй раз начисто, каждый день подвергался издевательствам и сносил зверские побои. Выглядел Кондрат так, как живые обычно не выглядят. Во рту у него давно уже не осталось ни одного зуба, руки и ноги были многократно переломаны, и кости срослись как попало. Кондрату через день помещали в зад раскаленную кочергу, морили голодом, один раз облили спину керосином и подожгли. И при всем при этом Кондрат оставался глубоко верующим человеком, свято убежденным, что всякая власть от бога, а барина он любил больше, чем турнепс, который попробовал лишь однажды в жизни.

Сюжет сериала заключался в том, что Кондрата постоянно наказывали ни за что, а он, продолжая любить барина, верой и правдой служил ему, всякий раз демонстрируя готовность пожертвовать собой ради спокойствия и благополучия хозяина. В просмотренной Гришей серии Кондрат самоотверженно спас носки барина, случайно выпавшие во дворе из тазика прачки. Эти носки попытался умыкнуть смутьян Прокофий (тот исполнял роль отрицательного героя, постоянно подставлял Кондрата и делал барину разные пакости), но Кондрат не позволил мерзавцу похитить носки благодетеля. Он первым подбежал к ним, и, дабы более крепкий Прокофий не отнял их, проглотил сокровище, не жуя. Холопы, застывшие перед телевизором, одобрительно загудели, каждый стал высказываться в том духе, что ради спасения носков любимого барина еще бы и не то сделал. Гриша, глядя на них, вдруг испытал жгучее чувство стыда за то, что он тоже человек. Прежде ему казалось, что существует какая-то грань, ниже которой никто не способен упасть, этакое дно, в которое неизбежно упрешься, откуда ни рухни. Но теперь, глядя на окружающих его холопов, Гриша понял – пропасть бездонна, и падать в нее можно бесконечно долго. Всю жизнь. Пока не разобьют голову дубиной, и не отправят на заслуженный отдых.

После киносеанса все вернулись к работе. В паре с Гришей поставили Тита. Тот, как и покойный Спиридон, хватал самые здоровые камни, и, пачкая штаны, пер их к дороге. Гриша тоже не ленился, хотя и не надрывал себе пуп, как зловонный работяга. При Тите Гриша бездельничать побаивался – тот мог нажаловаться, и тогда вновь придется идти в воспитательный сарай, получать заслуженную награду. Вместо политики агрессии, Гриша избрал иную стратегию – стал беседовать с Титом так, будто планировал вскоре стать его лучшим другом. Но разговор не клеился. Точнее, в голове у Тита перегорели последние три синапса, и он окончательно утратил связь с внешним миром.

– Тит, кочергой по жопе бит, ты своих родителей знал? – спросил Гриша. – Тит, тормоз лютый, ты маму и папу знаешь?

Вместо ответа Тит распевно протянул:

– Пуще отца с матерью надлежит любить господина своего. Так святой старец Маврикий поучал.

– Тит, а лет тебе сколько?

– Не знамо.

– У тебя секс был?

– Ась?

– Секс, говорю, был? Задул какой-нибудь Матрене, а?

– Куды задул? Кто?

– Ты, тупость ходячая! Я спрашиваю, было у тебя с бабами что-нибудь, или нет.

– Что было?

– Вот же связался с идиотом… Ну что у мужика с бабой бывает?

– Что?

– Ты не в курсе? Ну а какие-нибудь варианты есть?

– Кто?

– Тит в пальто. Остолоп хренов, я тебя спрашиваю, ты с бабой когда-нибудь сношался, или нет?

– С бабой… Нет! Что ты! Бог с тобой! С бабами грех. Господь не велит. Святой старец Маврикий молвил, что о бабах думать не можно, иначе в царствии небесное не примут.

Гриша уже понял, что доводами типа «сам дурак» и «сам придурок» тут ничего не добьешься. Он решил логически доказать Титу, что тот неправ.

– Тит, покури минуту, давай поговорим, – сказал он, когда зловонный мужик, гадя на ходу от натуги, волок мимо него огромный валун.

– Что ты! – испуганно перекрестился Тит, установив на место свою ношу. – Курить не можно. Курево – барская забава. Святой старец Маврикий учил, что ежели холоп курево отведает, то у него уши ослиные вырастут, и он помрет в муках.

– У тебя уже мозги ослиные, чего там из-за каких-то ушей беспокоиться? – пожал плечами Гриша. – Да ты не парься, я просто так сказал. Курить не будем, просто посидим, поговорим. Надо ведь и отдыхать иногда. Недаром русская народная поговорка гласит: терпение и труд любого перетрут.

Тит нехотя присел на землю рядом с Гришей. Тот тут же начал рассуждать.

– Вот, Тит, смотри, – медленно и с расстановкой, чтобы дошло до самых-самых тупых, начал Гриша, – ты говоришь, что с бабами сношаться грех, так?

– Ага, – кивнул Тит. – Ужель не грех? Святой старец Маврикий говорил....

– Да погоди ты со своим старцем, запарил им уже! – перебил Тита Гриша. – Я тебе о бабах, а ты о каких-то старцах. Тит, ну смотри сам – если трахаться грех....

– Что делать? – не понял зловонный холоп.

– Сношаться, спариваться, – что тебе больше нравится? Ты понял теперь?

– Ага, – протянул Тит.

– Так вот, если сношаться грешно, и все, кто этим занимаются, в рай не попадут, то все, кто производит потомство пойдут в ад. А если никто не будет сношаться, то род людской прервется, и человечество вымрет. Хочешь сказать, бог желает, чтобы человечество исчезло?

Гриша старался изо всех сил, так умно и складно он отродясь не разговаривал. У него даже заболела голова в районе лба – похоже, перегрелся участок мозга, отвечающий за красноречие. Но от Тита все Гришины старания отскочили со свистом, не сумев пробить трехметровую броню тупости.

– Неисповедимы пути господни, – набожно пропел он, и, поднявшись, отправился за очередным камнем.

– Чтоб тебя пронесло жидко и с посвистом! – с ненавистью глядя ему вслед, пожелал доведенный до отчаяния Гриша.

Тит наклонился за камнем, начал поднимать его, и тут Гришино желание исполнилось: и пронесло, и жидко, и посвист присутствовал.

– Да никакие два миллиона этого не стоят, – пробормотал Гриша, обхватив голову руками. – Пять – не меньше. И незабываемая ночь с Ярославной. Иначе откажусь, и хрен меня кто заставит этим идиотизмом заниматься.

Глава 8

Заскрипели выдираемые из досок гвозди, крышка гроба медленно откинулась, и Гриша, щурясь на свет, осторожно выбрался из своего оригинального ложемента. В аппаратной находились Ярославна и один из гоблинов. Лев Толстой отсутствовал.

– Все хорошо? – спросила девушка. – Вижу, ты уже немного обвыкся.

– Да, уже почти удовольствие получаю. Дай пожрать. Я весь день камни таскал, а чем нас там кормили, о том лучше не спрашивай.

Ярославна заглушила установку и повела Гришу в его апартаменты. Идя чуть впереди, она спросила:

– Есть какие-нибудь успехи?

– А то! – самоуверенно заявил Гриша, не сводя глаз с виляющей прямо перед ним девичьей попки.

– Правда? – резко повернувшись к нему лицом, спросила Ярославна. – То есть, ты уже что-то узнал о жезле?

– До хрена и больше я о нем узнал. То есть, еще пока не узнал. Но есть один чувак, вот он точно что-то знает. Я сейчас как раз с ним работаю. Много он чего знает, но молчит, скотина грязная. Трудно такого расколоть. Я весь день сегодня пытался, и так, и этак. Морально весь выдохся. Мне бы эмоциональное состояние подлечить. Говорят, женская ласка хорошо способствует.

– Я передам Галине твои пожелания, – пообещала Ярославна. – А кто этот надежный информатор? Ты что, уже вышел на дворню?

Гриша уже знал, что дворней в имении называли холопов, живущих не в общих бараках, а непосредственно в особняке барина, за высоким забором. В число дворовых людей отбирали только самых преданных крепостных, готовых жизнь отдать не то что за самого барина, но даже за его плевок.

– Я там уже много на кого вышел, – нагло соврал Гриша. – Но дворня, это ерунда. Вот Тит – это реальный информатор. Я просто нутром чую, что он все о жезле Перуна знает. У него прямо на лбу написано, что знает все. Только тяжело его разговорить. Я пытался, пытался, весь перенервничал. Мне бы сейчас оральный массаж с частичным заглотом, для снятия стрессового состояния. Не для пустого баловства, не подумай. Исключительно в медицинских целях. Слушай, а можно тебе вопрос задать?

– Да, разумеется, – как-то даже обрадовалась Ярославна. – Давно уже пора. Ведь тебе, наверное, хочется больше узнать о том мире, в котором тебе придется жить какое-то время.

– Да в жопу мир. Ты лучше скажи – у тебя кто-нибудь есть?

– Ты о чем? – не поняла Ярославна.

– Я о том типа спрашиваю, что вот ты одна по ночам спишь, или нет?

Ярославна покосилась на Гришу, и спросила:

– С какой целью ты интересуешься моей личной жизнью?

– С целью ее возможного улучшения. Такая девушка не должна спать одна. Вообще никакая девушка не должна. Но такая, как ты, в особенности. Это же преступление. Иметь такие… такие….

Гриша дико уставился на высокую, потрясающей формы, грудь Ярославны, на которой ему даже померещилось клеймо ювелира и номер пробы – твердая волшебная троечка, и все никак не мог подобрать нужных слов. Да и были ли они нужны? За него все сказали затрещавшие нитки на брюках.

– Такие формы! – наконец-то выдохнул он. – При таких формах спать одной никак нельзя. Эгоизм же чистой воды. Тебе все это природа разве одной дала? Тебе это все зачем? Базара нет, можешь и сама себя поласкать в душе, или там перед сном, эротические фантазии порождая, но другим тоже хочется, так и знай. Не будь жадиной.

– Сочту все сказанное комплиментом, – кивнула Ярославна.

– Комплименты любишь? – оживился Гриша.

– А ты на них мастер?

– Ну, не хочу хвастаться, – опустив глаза, скромно признался паренек, – но на районе мне равных не было.

Ярославна прекратила нажимать кнопки на пульте, повернулась к нему и сложила руки на груди.

– Хорошо, давай послушаем, – сказала она.

Гриша понял, что его звездный час пробил. Не зря он тренировался на соседках и одноклассницах, все это была лишь подготовка к главному выступлению в его сольной карьере. Таких девушек, как Ярославна, ему не удавалось даже понюхать. Они обычно проносились мимо в дорогих автомобилях, вместе со щедрыми состоятельными мужчинами за сорок.

– Ну, у тебя, короче, типа жопа такая классная, – виртуозно затянул Гриша, помогая себе активными жестами. – И типа сиськи тоже вообще реальные такие, вообще отпад….

– Ого! – изумленно прервала его Ярославна. – Таких комплиментов мне еще никто никогда не говорил.

– Да погоди, – досадливо бросил Гриша, – я только разогреваюсь. Самое интересное впереди.

– Давай лучше в другой раз, – предложила Ярославна. – Хорошего понемногу. Тем более, ты устал, хочешь есть и спать.

– Есть вашу парашу из лопуховых корней, и спать в гордом одиночестве? – проворчал Гриша. – Ни того ни другого не хочу. Слушай, что мне сделать, чтобы получить гамбургер? Только скажи, я ради гамбургера на все готов. И когда я говорю – на все, я имею в виду – на все. Буквально. Я, конечно, не куннилингусовых дел мастер, но буду стараться изо всех сил.

– Поговори об этом с Галиной, – предложила Ярославна, указывая Грише на дверь. Тот уронил голову и покорно поплелся на выход из операторской.

– С Галиной, как же, – ворчал он на ходу. – С ней поговоришь. Она же глухонемоозабоченная. Купили бы ей вибратор, что ли.

– Покупали, – сказал Ярославна. – Он у нее в первую же ночь перегорел.

– Ну да, понятно. С вещами надо бережно обращаться, а как она с… вибраторами обращается, я уже знаю. Как будто завтра конец света, и он уже никому не пригодится.

Ярославна отвела Гришу в его комнату и сказала:

– Спокойной ночи. Сейчас Галина принесет тебе ужин….

– Подожди! – закричал Гриша. Глаза его расширились, в них застыло выражение неподдельного ужаса. – Не уходи! Побудь со мной, а? Ты ведь хотела мне о чем-то рассказать, вот и расскажи. Я хочу слушать. Только не оставляй меня наедине с Галиной.

Ярославна из вредности сделала вид, что уходит, Гриша зарыдал в голос и упал перед ней на колени.

– Она вчера шпингалет в туалете сорвала, – бормотал он. – Сегодня мне не удержать оборону. Будь человеком! Где твоя христианская доброта?

– Ну, хорошо, – нехотя согласилась Ярославна. – Теперь вижу, что тебе очень хочется узнать больше о том мире, в котором ты проводишь основную часть времени.

– Ты даже не представляешь, как мне хочется, – быстро закивал Гриша, с опаской косясь на дверь. – Мне так хочется, что ноги сводит. Ты вот тут садись, на кроватку, тут мягко, хорошо. И рассказывай.

Ярославна присела на кровать, Гриша устроился рядом, но не слишком близко.

– Итак, – спросила девушка, – что ты хотел узнать?

– Все! – решительно сказал Гриша.

– Нет, так не пойдет. Я же не могу тебе пересказывать всю историю Руси со дня ее основания.

– Историю Руси я в школе учил, – сказал Гриша. – Там ничего интересного. Зато училка у нас была такая, что все пацаны только сидя отвечали, потому что когда кто-то вставал, сразу было видно, как ему предмет нравится. Ты лучше мне расскажи о том, как Тит дошел до такой жизни.

– Кто?

– Тит. Мой новый лучший друг. Я бы даже сказал – брат, но как представлю, что мы с ним могли выйти из одной… кхе-кхе… бухты, так сразу рвотные спазмы накатывают.

– Тит, это один из холопов? – попыталась внести ясность Ярославна.

– Да.

– А что именно тебе в нем не нравится?

– Мне в нем ничего не нравится, мужики вообще не в моем вкусе. Мне нравятся стройные высокие девушки с буферами третьего размера. Где-то я недавно одну такую видел…. Ладно, ладно, закончили с комплиментами. Так вот, про Тита. Тит, как человек, для меня загадка. Для меня загадка – человек ли он? По всем внешним признакам, он не человек, а скотина немытая, только я никак не пойму, какая. В деревне бывал, в зоопарке бывал. Всяких животных видел. Тит ни на одно не похож. Даже свиньи, по сравнению с ним, чистоплотные и хорошо пахнут.

– Неужели все так плохо? – усомнилась Ярославна.

– Плохо? – невесело усмехнулся Гриша. – Да вообще ни в звезду! Представь себе большую, нет, огромную кучу свежих фекалий, лежащую на солнце, в летнюю жару, над ней воздух колышется от смрадных испарений, мухи летают….

– Не перебарщивай с натурализмом, – убедительно попросила Ярославна. – Я сегодня еще не ужинала.

– Ладно. Ну, ты представила? А рядом представь Тита. Так вот лучше в эту кучу щучкой занырнуть, чем с Титом по-братски обняться.

Ярославна засмеялась, Гриша, нахмурившись, понял, что ему не верят.

– Если бы тебе предложили на выбор, поцеловаться с Титом или смертная казнь, ты бы что выбрала?

– Даже не знаю, – продолжая улыбаться, пожала плечами Ярославна. – Наверное, поцелуй.

– А вот и неправильно! – злорадно воскликнул Гриша. – Потому что если бы ты к Титу на расстояние поцелуя приблизилась и понюхала, тебя или паралич бы разбил, или синдром Дауна накрыл. Если Тита бросить в реку, всплывут даже водоросли. Если Тита зарыть в поле, то на этом поле ничего не вырастет. И никогда. Но это еще половина трагедии. Самое страшное в том, что у него клапан не держит. То ли сорвали ему его, то ли уродился с бракованным, но поп-музыка вообще не прекращается. Там, блин, у всех с этим проблема. И так они громко выдают, что даже вздрагиваешь и на небо смотришь – не сверкнет ли молния.

– Возможно, это обусловлено особенностями холопского питания, – предположила Ярославна.

– Питание там тоже не дай бог! – пожаловался Гриша. – Вообще удивляюсь, как эти бедолаги еще живы. Если бы меня так с детства кормили, я бы до своих лет не дотянул.

– Насколько нам известно, среди холопов очень высокая смертность, в особенности детская, – сообщила Ярославна. – Три младенца из четырех не доживают до месячного возраста. Из оставшихся половина умирает до года. Выживают лишь самые крепкие и выносливые. Но высокая смертность компенсируется обильным приплодом. Женщины, отобранные на племя, начиная с двенадцати лет, постоянно находятся в состоянии беременности.

– А что, нельзя разве кормить людей по-человечески, ну и лекарства им какие-нибудь давать, если заболеют? – задал Гриша вопрос, который мучил его с первой минуты пребывания в ином мире. – Я типа не о черной икре говорю и не о вырезке, но хотя бы картошку какую-нибудь вареную давали бы, супчик на костях. Компот. Сытые ведь и здоровее, и живут дольше, и болеют меньше. Вот Колька Скунс никогда гриппом не болеет. А почему? Потому что жрет много и охотно. С другой стороны, была у меня подруга одна, которая вечно на каких-то диетах сидела, так, блин, она вообще не выздоравливала. Помню, придешь к ней, а у нее стабильно понос и марлевая повязка на морде. То есть никакого сексуального разнообразия.

– По всей видимости, хозяев мало заботит здоровье холопов и их долголетние, – сделала вывод Ярославна. – Благодаря высокой рождаемости пополняется естественная убыль. А создание для холопов приемлемых жизненных условий неизбежно будет сопряжено с финансовыми затратами.

– Да я, типа, понял, не тупой, – проворчал Гриша. – Это ты меня не поняла. Что бабки каждому жалко, это ясно. Меня тоже жаба душила, когда приходилось Машке подарки покупать. Жаба сильная, часто побеждала. Но там другое. Там нарочно ждут, когда картошка сгниет, и только потом ее, уже гнилую, скармливают холопам. И спят там холопы на земле, точнее, на охапках грязного сена. Сено это, похоже, вообще никогда не меняют, оно уже черное и благоухает так, что глаза режет. А я там, в поле, видел скирд, здоровенный, сука, тоже черный, похоже, сено несколько лет назад заскирдовали и бросили. Почему не взять оттуда сена и не заменить его на лежанках? Оно же все равно там без дела гниет.

– Хм, не знаю, – задумчиво проговорила Ярославна. – Если все так, как ты говоришь….

– Так и есть! – возмущенно крикнул Гриша. – Я тебе не гонщик. За базар конкретно отвечаю.

– В таком случае, не понимаю. Если подумать, то во всем этом должен быть какой-то смысл. Ведь не из простой же вредности они это делают. А вообще ты молодец, что подметил это. Прочие операторы ни о чем таком не сообщали.

Гриша от похвалы весь расцвел, как задница под розгами. Хвалили его в жизни редко, чаще критиковали или просто осыпали оскорблениями. Насытившись грубостью окружающих индивидов, Гриша выработал защитную реакцию – превентивное хамство. Теперь не ждал, пока обидят, первый кидался и не скупился в выражениях. Бабки у подъезда Гришу боялись, как огня – спуску он старым кошелкам не давал. Не успевали они еще рта открыть, чтобы высказать ему за громкую музыку в три часа ночи и оправление естественных потребностей в подъезде, как Гриша первый набрасывался на них, сжав кулаки и вылупив глаза. Бабки в мановение ока оказывались поставлены на место. Гриша или запугивал их громким и свирепым ревом, или сыпал страшными угрозами, обещая навалить на коврики перед их квартирами или талантливо измазать двери фекалиями. А одну вредную старушенцию Гриша однажды так сильно напугал, с криком бросившись на нее из-за угла, что она при его появлении сразу пряталась под лавку.

– Я вообще сообразительный, – приврал Гриша, набивая себе цену. – В школе на хорошем счету был, учителя говорили, что таких талантливых учеников у них еще не было. Когда, после девятого, собрался в ПТУ идти, физик на коленях за мной ползал, умолял остаться. Говорил, что если уйду, то хоть школу закрывай.

– Ты учился в школе для особенных детей? – уточнила Ярославна, пряча улыбку.

– Да! – кивнул Гриша. – Для необычных. Обычных туда не брали.

При этом он вспомнил своего учителя физики, который, узнав о том, что Гриша покидает их после девятого класса, упал на колени прямо во время урока и стал горячо благодарить всевышнего за эту милость. Не то чтобы Гриша вел себя на уроках особенно плохо, но он своими умелыми руками переломал всю аппаратуру, так что проводить опыты стало не на чем. Когда на уроке дали задание собрать электрическую цепь, Гриша включил в эту цепь и сидящую впереди одноклассницу. У всех в конце опыта загорелась лампочка, а у Гриши затряслась девочка.

На уроке химии он одним движением угробил два микроскопа: на один микроскоп села муха, вторым Гриша попытался ее убить.

– Почему же при таких выдающихся способностях ты не продолжил учиться? – спросила Ярославна, уже откровенно издеваясь, но Гриша, чей взгляд зацепился за такую близкую и прекрасную грудь собеседницы, скрытую всего лишь тонкой блузочкой да бюстгальтером, потерял связь с реальностью и ни на что не обращал внимания.

– Да я хотел, – промямлил он, держа правую руку левой. Правая рука рвалась туда, к двум холмикам, только и ждущим, чтобы их погладили, потискали, увлажнили языком, левая, не вышедшая из-под контроля, держала ее и не пускала. – Хотел я, да. Но не сложилось…. И вообще, хватит уже обо мне говорить. Давай говорить о тебе. Так у тебя есть кто-нибудь, или нет?

– Почему тебя это так интересует?

– Шутишь? Ты себя в зеркале видела? Если видела, зачем глупые вопросы задаешь?

– Мне приятно твое внимание, но мне кажется, что в сложившихся обстоятельствах тебя гораздо больше должно интересовать что-то иное. Например, тот мир, в котором ты выполняешь свое задание. Или обстоятельства этого задания. И я не помню, чтобы ты хотя бы раз поинтересовался, что такое жезл Перуна и почему мы его разыскиваем. Не может быть, чтобы все это тебя не интересовало.

Гриша согласно кивал головой, пока Ярославна говорила, а когда она замолчала, он осторожно спросил:

– А у тебя точно третий размер, да? Угадал?

– Что ни оператор, то интеллектуал, – проворчала Ярославна. – Прошлый был такой же. Мог поддерживать разговор только на три темы: тачки, телки, пиво. И почему попадаются одни одноклеточные?

– Я не одноклеточный, – обиделся Гриша, про себя пытаясь вспомнить, интересовало ли его в жизни хоть что-то кроме тачек, телок и пива. Кажется, очень давно, еще до школы, он мечтал об игрушечной железной дороге. Гриша хотел сказать об этом, но передумал, поскольку игрушечный поезд это тоже, в некотором роде, тачка.

– С другой стороны, это может быть плюсом, – размышляла вслух Ярославна. – Чем меньше человек знает о своем родном мире, тем проще ему адаптироваться в чужом. Вот я едва ли сумела бы влиться в холопский коллектив, а ты там уже друзей завел….

– Э, хватит, блин, подкалывать! – обиделся Гриша, заметив глумливую улыбку Ярославны. – Холопом жить – с гигиеной не дружить. Тит тоже не виноват, что его помоями кормят и мыться не дают. А вот если его отмыть, мех сбрить, приодеть, посадить в крутую тачку, ты бы точно не устояла. Вот только перестанет ли он после всего этого вытирать зад ладонями, а ладони о бороду?

– Ты сказал, что он многое знает о жезле Перуна, – с сомнением произнесла Ярославна. – А что он может знать? То есть, откуда холопу что-то может быть известно о древнем артефакте? Вряд ли он видел какие-то старинные тексты….

– Тексты? – невесело усмехнулся Гриша. – Даже если Тит и видел древние тексты, он мог ими разве что жопу подтереть, потому что читать не умеет. И писать. И все остальное тоже. У него хорошо получается только воздух портить.

– Тогда откуда ему известно о жезле Перуна?

Гриша задумался, что бы такое соврать. Ведь ляпнул же, не подумав, теперь выкручивайся.

– Ему об этом рассказал дедушка, – наконец выговорил Гриша.

– А откуда дедушка узнал?

– От своего дедушки. Легенда о жезле Перуна передается в роду Тита из поколения в поколение вот уже до хрена и больше лет.

– Вот как, – разочарованно проговорила Ярославна. – Это нам никак не поможет. Нас ведь интересует не прошлое жезла, а настоящее. Даже если твой Тит потомок жрецов, некогда владевших жезлом, он ничего не знает о том, где этот жезл находился в тысяча восемьсот двенадцатом году, на момент появление кометы, что и расколола наши ветви пространственно-временного континуума.

– Так-то он, конечно, не знает, – согласился Гриша. – А если его к дереву привязать, костерок развести…. Иголочки под ногти, головку в мышеловку, угольки в штаны…. Глядишь, что-нибудь да вспомнит.

В этот момент в комнату Гриши вошла Галина с подносом. Глухонемая повариха с момента Гришиного появления на объекте стала тщательнее следить за собой, вульгарно красилась, принаряжалась, даже на двадцать сантиметров укоротила свой поварской халат. Завидев ее, Гриша заскулил и вцепился в Ярославну. Он понял – если бы девушка не согласилась остаться с ним сегодня, Галина неизбежно добилась бы своего. Потому что из-за пояса ее халата выглядывал фомка, которой повариха собиралась ломать двери, если те вдруг встанут на ее пути к плотским утехам.

Заметив, что Гриша не один, Галина расстроилась, но постаралась это скрыть. Поставив поднос на стол, она развернулась, изнасиловала Гришу взглядом, и неспешно покинула комнату.

– Фу! Блин! – выдохнул Гриша, когда за поварихой закрылась дверь. Он без сил повалился на кровать, с него градом катился ледяной пот. Гриша все понял. Сегодня Галина не собиралась отступать, сегодня она решила идти до конца. Именно до конца – только он ее и интересовал. Не будь тут Ярославны, Грише пришлось бы несладко.

– Спасибо! – произнес Гриша с чувством. – Ты меня спасла. Если бы не ты…. Блин! Почему нельзя было взять молодую симпатичную повариху лет двадцати, желательно замужнюю, чтобы в случае залета не было претензий?

– Галина – надежный и проверенный сотрудник, – заметила Ярославна. – В молодости она состояла в оперативной группе, в ее составе выполняла секретные задания по всему миру. Потом два года была ликвидатором – устраняла тех, кто мешал деятельности опричников. Она и теперь еще многое может.

– И этой маньячке вы доверяете готовить еду? – ужаснулся Гриша. – А если она, по старой памяти, яду в супчик добавит, чисто для аромата? Хотя зачем яд? От вашего лопухового пюре и без всякого яда через месяц околеешь в диких корчах. Тебе самой не тошно эту бурду наворачивать?

Ярославна помолчала, а затем нехотя призналась:

– Вообще-то лопуховым пюре кормят только тебя, остальные питаются нормальными блюдами.

– Что? – заорал Гриша, вскакивая на ноги. – Значит, это вы специально меня дерьмом угощаете, а сами колбаску да мясцо за обе щеки…. Блин! Я так и знал, я догадывался. Ну не мог Толстой на лопухах такую харю себе раскормить!

– Это делается исключительно для твоего блага, – пояснила Ярославна. – Ты самый лучший оператор из всех, что были прежде. У вас с зеркальным двойником почти стопроцентное слияние. Тебя берегут, о твоем здоровье заботятся, поэтому и кормят самой здоровой и полезной пищей. Ну а нас, менее ценных и заменимых сотрудников, кормят хуже.

– Что ты ела сегодня на обед? – поставил вопрос ребром Гриша. – Признавайся!

– Очень вредный борщ со сметаной и ужасно вредные фаршированные перцы. На десерт кошмарно вредный кофе и невероятно вредная булочка с маком.

Гриша закричал раненым зверем и без сил упал на кровать. Новость поразила его до глубины души. В то время как его питали противной гадостью и лицемерно разглагольствовали о пользе натуральных продуктов, Толстой и его подельники наворачивали за обе щеки борщи да фаршированные перцы.

– Что у вас сегодня на ужин? – потребовал ответа Гриша, вскакивая с постели и подбегая к подносу с пайкой. На подносе стояла тарелка, доверху наполненная вязкой зеленоватой субстанцией, пахнущей чабрецом. Рядом стоял стакан с нектаром из чертополоха. Если лопуховой нектар еще можно было пить, то с этого выворачивало наизнанку раньше, чем жидкость успевала стечь по пищеводу в желудок.

– Отвечай: что у вас сегодня на ужин?

– Картофельное пюре с котлетой и чай с кусочком пирога, – тихо ответила Ярославна, не поднимая глаз.

– Гады! – заорал Гриша, бессильно ударяя кулаком о стену. – Котлеты…. Пироги…. А мне вот это?

И он, схватив тарелку с лопуховой кашей, запустил ее об стену.

– Я попрошу Галину, чтобы она принесла тебе другую порцию, – сказал Ярославна, вставая и направляясь к двери.

– Нет! – взвыл Гриша. – Не надо другой порции! Я не голоден.

– В таком случае желаю тебе спокойной ночи.

– Да, тебе того же и туда же…. Блин! Котлеты жрут, а меня вот этим кормят, – закричал Гриша, когда Ярославна покинула его обитель. – Котлеты, пироги, фаршированный перец, копченое сало, кура-гриль, салат «Оливье»….

Схватив стакан с нектаром, Гриша отправил его следом за тарелкой, после чего люто прорычал:

– Ненавижу Льва Толстого!!!

Глава 9

Следующий день оказался насыщен событиями сверх всякой меры. Мало того, что ожидался приезд дочери барина, так он еще совпал с большим православным праздником – днем рождения заживо канонизированного патриарха Никона. Как понял Гриша из разговоров холопов, в честь праздника ожидалось какое-то особенное угощение, а еще крестный ход и торжественный молебен. Но прежде чем совершать культовые действия, все холопы спозаранку были выгнаны на работы, дабы успеть доделать то, что не было доделано вчера. Дорогу, ведущую к барскому дому, заставили мыть – выдали ведра, тряпки и мыло. С обочин убрали весь мусор до соринки – остался чистенький песок. Все строения покрасили. Холопов тоже не забыли – каждому выдали по башке палкой, и строго-настрого приказали вести себя с молодой барыней почтительно, кланяться в ноги и не разгибаться, а на все ее вопросы отвечать одним словом – хорошо. Для Гриши, который уже успел снискать репутацию злостного смутьяна, провели отдельный инструктаж в уже хорошо знакомом ему сарае. После порции тумаков, надзиратель взял в полки секатор и показал его Грише.

– Еще хоть раз на тебя пожалуются – оскоплю вот этим! – предупредил он.

Гриша все понял, и пообещал, что отныне он будет образцовым холопом.

Ближе к обеду приехал отец Маврикий, тот самый святой старец, которого так часто цитировали крепостные. На самом деле оказалось, что Маврикию чуть за сорок, и старцем он отнюдь не выглядел. Его привезли на шикарном автомобиле с крестиком на лобовом стекле и мигалкой в форме церковного купола. Холопы, когда автомобиль священнослужителя проезжал мимо, попадали на колени и стали креститься, бормоча молитвы. Грише не хотелось падать на колени со всеми, но он помнил прозвучавшую в сарае угрозу. Пришлось подражать подавляющему большинству.

Примерно через два часа всех холопов сняли с работ, согнали к бараку и стали строить в колонну. Из небольшого сарайчика были извлечены предметы культа – здоровенный деревянный крест, икона пресвятого патриарха Никона в полный рост и в натуральную величину, хоругви, подсвечники и прочий инвентарь. Все это добро раздали холопам. Грише традиционно повезло – он вместе со зловонным Титом должен был тащить тяжеленный крест.

Выстроив колонну, надзиратели уселись под тентом пить чай с бубликами, а холопы так и остались стоять, как бойцы терракотовой армии, боясь даже шевельнуться. Бояться было чего – каждого заранее предупредили, что шевеление будет караться немедленной отправкой в кастрационный лагерь.

Гриша страдал. Солнце било лучами прямо в глаза, по спине стекали капельки пота. Покрытое грязью тело нещадно чесалось, тяжелый крест оттягивал руки, а тут еще Тит стоял рядом и благоухал, как деревенский нужник.

– Долго мы здесь торчать будем? – шепотом спросил Гриша у напарника.

– Святого старца Маврикия ожидаем, – ответил Тит.

– И где его черти носят, этого святого старца? – проворчал Гриша себе под нос.

Святой старец появился примерно через два часа. Это был высокий толстый мужик, лучащийся здоровьем и благополучием. Ряса в районе пупка у него была оттопырена так, будто он засунул под одежду арбуз-рекордсмен. На неохватном лице выделялись только щеки, похожие на огромные ягодицы. Следом за старцем шел молодой человек, тоже в форме сотрудника церкви, но званием явно ниже. С ними был еще один мужчина лет пятидесяти, тоже ухоженный и сытый, одетый просто, но со вкусом.

– А кто этот третий? – шепотом спросил Гриша у Тита.

– Господь с тобой! – ужаснулся зловонный мужик. – Это же благодетель наш, отец родной. Аль запамятовал?

– Барин, значит, – сквозь зубы прорычал Гриша, успевший накопить, за недолгое время пребывания в холопской шкуре, изрядный запас классовой ненависти. Вид человека, который стоял за всем этим беспределом с ежедневными побоями, каторжными работами, кормлением помоями и кастрациями, вызвал в Гришиной душе прилив кровожадности. Очень хотелось Грише оказаться с этим милым и добрым барином тет-а-тет: только барин, он, и секатор в его руке.

Речь отца Маврикия, обращенная к холопам, была краткой, но содержательной. Святой старец говорил о богоугодности покорности и трудолюбия, о необходимости любви к своему барину – наместнику бога в имении, о пагубности смутьянства и о невероятной пользе воздержания во всем и от всего. Барин со свечкой в руке добродушно улыбался и крестился. У него оказалось доброе открытое лицо, добрый взгляд, добрая улыбка, так что с первого взгляда невозможно было признать в этом милом человеке жуткого упыря, который морил людей голодом, заставлял пахать до потери пульса, калечил и убивал. Гриша, слушая попа краем уха, все никак не мог понять, почему холопы, что стояли как столбы и каждый десять секунд хором блеяли «аминь», до сих пор не разорвали на части и барина, и святого старца и надзирателей. Неужели Ярославна была права, и его окружала новая порода людей, покорных, бесхребетных и тупых?

После религиозного напутствия начался крестных ход. Холопы колонной двинулись вокруг имения, распевая на ходу религиозные гимны. Пока шли по утоптанной земле, все было нормально, но когда выбрались на пашню, начались проблемы. Холопы стали спотыкаться, падать. Упавших надзиратели, что шли по бокам колонны, тут же били палками. Одному холопу, уронившему подсвечник, надзиратели разбили голову, второго отлупили так, что бедняге осталась одна дорога – на заслуженный отдых. Барин и поп в крестном ходе не участвовали, они отправились в усадьбу, откушать и выпить.

Пытка продолжалась долго. Холопы все чаще спотыкались, да и сам Гриша был не раз близок к тому, чтобы уронить крест. Гриша понимал, что за это его сразу убьют, предварительно кастрировав, но к счастью Тит всегда страховал его – он так вцепился в крест, будто тот был кейсом с баксами.

Когда колонна приблизилась к дороге, Гриша возрадовался, что идти теперь станет легче. Но надзиратели завернули крестный ход и погнали его по пашне параллельным курсом. По всей видимости, они не хотели пачкать грязными холопскими ногами чисто вымытую дорогу, по которой сегодня дочка барина должна была приехать к папеньке в имение.

Гриша держался из последних сил, и уже давно проклял все на свете, а вот Тит, который тоже почти падал от усталости, вдруг прошептал хриплым голосом:

– Благодать-то какая!

Походило на то, что Тит получал от всего происходящего какое-то удовольствие. Гриша тут же смекнул, что его новый друг – конченый мазохист.

Колонна уже подходила к финальной точке крестного хода, как вдруг на дороге появился автомобиль, несущийся по направлению к усадьбе. Надзиратели остановили колонну и заставили холопов повернуться лицами к дороге.

– На колени, скоты! – рявкнул один из них, и тут же перетянул Гришу палкой по спине. – На колени! Барыня едет.

Холопы дружно грохнулись на колени и уткнулись лбами в землю, надзиратели остались стоять, только поснимали шапки. Автомобиль начал сбавлять скорость и напротив колонны вовсе остановился. Из машины выскочил водитель, открыл заднюю дверь и тут же поклонился. Гриша чуть приподнял голову и наблюдал.

Юная барыня оказалась еще краше, чем на фотографии. Одета она была примерно так же, как одевались ее сверстницы в Гришином мире, вот только юбка, по мнению пришельца, могла бы быть сантиметров на двадцать короче.

– Здравствуйте, милые мои! – со слезами счастья на глазах поприветствовала холопов Таня.

– Хорошо, – хором протянули в ответ исполнительные холопы.

– Как поживаете?

– Хорошо.

– Вдоволь ли питаетесь?

– Хорошо.

– Не терпите ли в чем нужды?

– Хорошо.

– Рады вы мне?

– Хорошо.

Тут вперед выступил один из надзирателей, отвесил барыне низкий поклон, и взял слово:

– А то разве не рады? Еще как рады! Как узнали, что вы едете, так еще за три дня сказали: не будем ни спать, ни есть, пока любимую госпожу не увидим. Дорогу языками вылизали, сутками работали. Удерживать приходилось, боялись, загоняют себя до смерти. А еще сказали – как приедет любимая барыня, мы ее вместе с машиной на руках до усадьбы донесем.

– Правда? – радостно спросила Таня, и, как показалось Грише, даже поверила во всю эту чушь.

– Правда, госпожа. Дозволь, твою машину до усадьбы донесут. Сделай милость.

– Конечно, конечно! Несите.

И Танечка тут же запрыгнула в машину, а надзиратели пинками подняли холопов на ноги и негромко предупредили их, что ежели машина с ценным грузом хоть раз качнется на холопских руках, этой же ночью всех ожидает поголовная кастрация молотком.

Если до личной встречи Гриша испытывал к Танечке теплые чувства и даже любовался ее фотографией перед сном, то теперь он возненавидел эту дуру всей душой. В первую очередь за то, что она явилась в имение на таком большом и тяжелом автомобиле.

Холопы обступили автомобиль, взяли его за днище, и попытались оторвать от земли. Сделать это оказалось непросто. Послышалось надрывное кряхтение, вот кого-то прорвало с тыла, затем еще один пауэрлифтер обделался от натуги. Надзиратели сквозь зубы угрожали холопам жуткими расправами, холопы, надрываясь, все же подняли автомобиль на руки. Гриша оказался как раз напротив задней двери, в окно которой выглядывала счастливая Танечка. Она даже помахала Грише ручкой, но парню было не до тупых блондинок. Рядом с ним громко пускали ветры собратья по несчастью, да и сам Гриша чувствовал, что еще немного, и он точно кого-нибудь родит против шерсти и законов природы.

Медленно, осторожно, холопы понесли автомобиль к воротам усадьбы. Путь был недалекий – всего метров пятьдесят, но не все его осилили. Двое все же надорвались и попадали на асфальт. Надзиратели поступили с ними так, как и обещали, только вместо молотка использовали свои дубинки.

Машину внесли во двор усадьбы и аккуратно поставили на тротуарную плитку. После этого холопов быстро удалили за пределы человеческого жилища, а навстречу дочери уже бежал счастливый папаша. Гриша обернулся, с ненавистью глядя на гнусных эксплуататоров. Рядом вышагивал Тит с отвисшими штанами, что были сзади коричневыми, а спереди желтыми. Ладони у Тита были в крови – порезал об металл корпуса.

После крестного хода было подано обещанное угощение, которое надзиратели называли «холопское оливье». Гриша ждал, что хотя бы в честь большого праздника их покормят как людей, а не как контейнер для бытовых отходов, и в предвкушении потирал впалый живот. В своем истинном обличии, то есть в своей родной ипостаси, что в данный момент лежала в гробу и отдыхала, Гриша не грешил лишним весом. Он был худощавый и не слишком спортивный, что говорило о врожденном отвращении к физическим нагрузкам. Но тело его зеркального двойника, холопа Гришки, оказалось настоящим анатомическим пособием, заветной мечтой любой фотомодели. Когда Гриша находился в этом теле, у него при движении гремели кости, как, впрочем, и у всех холопов. Гриша, при желании, мог пощупать свой позвоночник через пупок, или же обхватить пальцами руку в районе предплечья. У Гришиного двойника к его двадцати с небольшим годам осталось всего лишь пятнадцать зубов, черных и гнилых, и это, как выяснилось, был неплохой показатель, потому что у некоторых тружеников к восемнадцати во рту было просторно и язык ни за что не цеплялся. Гриша не переставал удивляться тому, что его двойник сумел дожить до своих лет на помоях и адском труде. Однако, учитывая среднюю продолжительность жизни среди холопов, которая составляла двадцать пять лет, Гришин двойник был по здешним меркам уже пожилым человеком.

Вот двое крепостных прикатили тележку, на которой была установлена большая деревянная бочка. В бочке что-то плескалось, холопы возбужденно загалдели.

– В очередь, скоты безмозглые! – рявкнул надзиратель, и крепкие дубинки блюстителей порядка и стабильности быстро упорядочили хаотичную толпу, выстроив ее в одну линию. Крепостные по очереди подходили к бочке, получали миску с холопским оливье, отходили и начинали жадно поглощать лакомство. Когда очередь дошла до Гриши, он уже успел по третьему кругу истечь голодной слюной. Бегом подбежав к бочке, Гриша схватил миску, подставил ее под половник, и едва не закричал благим матом, когда увидел, что в тарелку ему льются все те же, уже конкретно приевшиеся помои, только подкрашенные в белый цвет прокисшим майонезом. Этот майонез ничуть не улучшал вкусовых качества блюда, зато существенно сказывался на скорости пищеварения: холопов жидко несло раньше, чем они успевали дохлебать свое праздничное лакомство.

В Грише закипела ненависть. В отличие от прочих крепостных, специально выведенных путем искусственного отбора, он не был прямоходящим животным, лишенным всех человеческих качеств, кроме способности к членораздельной речи. Впрочем, что касалось речи, то даже с ней, у некоторых крепостных, возникали проблемы. Например, Каллистрат, которого Гриша называл сокращенно – Кал, или ласково – Кастрат, говорил так, будто у него во рту постоянно находился некий инородный предмет, существенно ухудшающий дикцию. Гриша, десять минут проработав с Каллистратом в паре и наслушавшись его невнятного звучания, предложил мужику этот предмет изо рта вынуть, потому что там ему совсем делать нечего. Когда же к ним присоединился Тит, Гриша спросил у зловонного перца:

– Тит, хреном по лбу трижды бит, почему этот дятел так базарит, будто в рот набрал?

– Язык в детстве прикусил, – пояснил Тит.

– Ничего себе! Конкретно он его прикусил.

– Не он, – помотал головой Тит. – То надзиратель ему щипцами кузнечными язык прикусил.

Гриша хотел поинтересоваться, за что Каллистрат подвергся такой бесчеловечной процедуре, но вовремя опомнился. Это в его мире один человек совершал какие-то зверства над другим, имея на то причины, ну или думая, что имеет таковые, а тут могли прикусить язык щипцами, переломать кости, кастрировать и убить просто так, от скуки.

Так вот, Гриша отличался от холопов своим мировоззрением, своей моралью и, самое главное, тем, что имел гордость, которую из прочих крепостных выбили еще семь поколений назад. Каждую секунду пребывания в этом мире, его гордость подвергалась унижениям и обидам, и в Грише все сильнее закипала злость, а жажда мести терзала сильнее, чем пивная жажда. Но мстить надзирателям и барам своими руками он не хотел – это было сродни самоубийству с предварительной самокастрацией. Тут требовались чужие руки, послушные, тупые и исполнительные. Гриша решил подыскать подходящего холопа и науськать его на надзирателей. Гриша рассуждал так: все равно бедолагу сразу же на месте прибьют, так что рассказать он ничего не успеет, но прежде он хотя бы палкой успеет одного из мордоворотов отоварить, а если повезет, то и гвоздем в глаз. Мелочь, в общем-то, но все равно на душе станет легче, да и самолюбие слегка приподнимет прижатую к земле голову.

К осуществлению своего коварного плана Гриша приступил сразу же, после праздничного банкета. Его опять отправили перетаскивать навозную кучу на прежнее место, и там, орудуя вилами, он присмотрел себе первую жертву. Жертвой оказался крепостной Макар – тот самый двадцатилетий увалень с глубоко посаженными глазками, весь покрытый вулканическими прыщами, и хромой, что съел кучу фекалий в обмен на ложное обещание провести несколько приятных минут с бабой. Хромотой Макара одарили громилы помещика, за то, что тот трижды пытался пересечь запретную линию, отделяющую женскую территорию от мужской. В первый раз Макар отделался легким сотрясением мозга и комплектом живописных синяков. После второго раза, когда побили основательнее, его честно предупредили, что в третий переломают ноги. Макар знал, что с ним не шутят, но его тянуло на женскую территорию с неодолимой силой. Полез в третий раз. Как и в первые два полез тупо, ибо думать, как и прочие холопы, не умел. Был, разумеется, пойман, и получил то, что ему и обещали. Впрочем, надо отдать должное надзирателям – те проявили определенный гуманизм: вместо двух ног, сломали одну, зато в трех местах. Дело это было года два назад, и с тех пор кости у Макара срослись. Но срослись криво, как умели, так что теперь Макар сильно и смешно хромал. Юмарной Гриша называл его резким спринтером.

Став увечным, Макар уже не мог работать наравне со всеми. Теперь ему приходилось работать в два раза больше, чем прежде, лишь бы доказать свою полезность, потому что бесполезные холопы отправлялись на заслуженный отдых.

Грише больно было смотреть, как этот хромой бедолага загоняет себя в гроб работой. Вечером он приползал в барак буквально на ушах, потому что руки и ноги ему не повиновались – отнимались от трудов непосильных. Макара нарочно заставляли выполнять самую трудную работу – надзиратели даже делали ставки, споря, загнется ли хромой до грядущего рождества Христова, или протянет чуть дольше. Макар рубил дрова огромным колуном, колол камни кувалдой, таскал в одиночку бревна. Даже в сравнении с прочими холопами он выглядел ужасно. В гости к девчонкам он прорваться больше не пытался. Макар понимал – если ему сломают вторую ногу, то уже никакое усердие его не спасет.

Грише подумалось, что если кто-то и желает отомстить надзирателям, так это Макар. По крайней мере, терять бедолаге точно было нечего. Более того, Гриша не очень понимал, ради чего тот так надрывает себе пуп, работая за пятерых. Ладно бы была хоть какая-то надежда на лучшее. Нет, ничего подобного. Какое лучшее его может ждать? По мнению Гриши, самое лучшее, что мог сделать для себя Макар, это умереть назло барину и его громилам. Все лучше, чем бессмысленный адский труд.

Но пока Макар еще был жив, он мог оказаться полезным. Великим воином Макар не казался, больше подходил под категорию людей, которых, что называется, соплей перешибешь, и все же, в сложившейся ситуации, было не до привередливости. По большому счету Грише было все равно, кого подставить, лишь бы не себя. Даже если Макар хотя бы плюнет в одну из наглых надзирательских рож, это уже будет сладкая месть.

Гриша возил навоз и наблюдал за Макаром. Тот же, когда на него смотрели громилы, работал на износ, но стоило надзирателям удалиться, бросал свой тяжкий труд и начинал бездельничать. Вот и теперь, как только мимо него прошел один из костоломов, поигрывая дубинкой, и скрылся за углом, Макар уронил пудовый колун и присел на травку возле сарая.

Момент был идеальный. Гриша, вонзив вилы в кучу удобрений, приблизился к холопу и поприветствовал его.

– Здорово, – обратился он к Макару. – Как дела?

Макар поднял голову и нехотя вытащил руку из штанов. В отличие от остальных холопов, Макар, лишенный женской ласки, рукоблудил много и охотно, затрачивая на это занятие все свое свободное время и немало сил.

– Я спросил – как дела? – повторил Гриша, уже выяснивший, что местный крепостной контингент отличается повышенной тупостью и с первого раза без подзатыльника понимает редко.

– Хорошо, – ответил Макар, и попытался опять запустить руку в штаны. Присутствие рядом постороннего его не смущало. Крепостным вообще было чуждо понятие стыда, ибо ни чести, ни чувства собственного достоинства у них не было с рождения.

– Слушай, тебе не надоело горбатиться? – зашел издалека Гриша.

Макар пожал плечами, ритмично работая правой.

– Разве это жизнь? – спросил Гриша.

– Жизнь… – тупо повторил Макар, и, несколько раз дернув головой, оплодотворил штаны. Вытирая руку о свою грязную рубаху, он воровато осмотрелся по сторонам, и прикрыл глаза, явно настраиваясь немного вздремнуть.

У Гриши возникло одно единственное желание – двинуть этому тупорылому онанисту с ноги в костлявый бок.

– Слышь, баран, я же с тобой говорю, – с трудом сдерживая раздражение, произнес он громко.

Макар приоткрыл глаза и посмотрел на собеседника:

– А?

– Хрен на! Я говорю – работать не надоело?

– Нет, я работать люблю, – пробурчал Макар, запуская палец в правую ноздрю.

– Это ты кому-нибудь другому расскажи, – не поверил Гриша. – Вижу я, как ты работать любишь. Примерно так же, как и я. Лучше вот что послушай. Что, если всех господ и их прихвостней перерезать, и зажить так, как хочется?

От поступившего предложения Макар так резко и сильно дернулся, что едва не загнал в ноздрю весь палец по самый корешок.

– Господ перерезать? – простонал он. – Что ты! Бога побойся! Неужто я, православный, пойду людей резать? Что ты!

– Тогда можно будет вообще не работать, – принялся искушать Гриша. – Целый день лежать, и в носу ковыряться. И жрать не только помои, но и мясо….

– Мясо – господская еда! – отрезал Макар, глазки которого как-то странно забегали. – Бог так положил, что мясо едят господа, а мы, крестьяне, едим отруби и турнепс.

– К девкам сможешь пойти, – уже почти отчаявшись, выложил главный козырь Гриша. – Ты же хочешь к девкам. Как господ и надзирателей порежем, все твои будут.

– Нет! Нет! – испуганно замотал головой Макар, кое-как поднимая себя на хромые ноги. – Божья заповедь гласит – не прелюбодействуй. Бог к девкам ходить запретил, так святые старцы молвят.

– А онанировать тебе святые старцы не запрещали? – зло спросил Гриша.

– То не с девкой, то сам с собою, – растолковал Макар. – С собою можно, не грех.

– Ну а жить-то по-людски тебе что, не хочется? – теряя терпение, спросил Гриша. – Ведь ты же как скотина, даже еще хуже. О скотине, по крайней мере, хоть как-то заботятся, а на тебя всем плевать – и господам, и святым старцам, и богу твоему. Без бога шире дорога. Свергнем барина, заживем как люди. К девкам будем ходить, мясо кушать, бездельничать целый день, потом опять к девкам….

– Свят-свят-свят! – быстро закрестился Макар. – Да что же это? Да разве же так можно? Ведь это какой грех! Нет, ты уж меня, православного, на такое не подбивай. Сам лиходей, так и меня загубить хочешь. Не выйдет! Пойду, расскажу все про тебя господам. Пущай тебя накажут строго, чтобы впредь к греху не склонял.

И Макар, хромая, побрел к барскому дому, из-за угла которого как раз вывернула группа громил с дубинами за поясами.

Гриша среагировал мгновенно – он прекрасно понимал, чем лично ему будет грозить промедление. Со всех ног бросившись к громилам, он обогнал хромого Макара, и, пав перед надзирателями на колени, закричал:

– Вот этот холоп меня только что уговаривал господ всех зарезать, и все их добро себе взять. Не могу молчать, совесть мучает. Разве же мы не христиане, чтобы людей, да еще господ, резать?

– Вот этот такое говорил? – спросил один из громил, указывая пальцем на оробевшего и онемевшего от страха Макара.

– Он самый, лиходей, – подтвердил Гриша, в глубине души восхищаясь собственной сообразительностью. Да, Ярославна была права, когда говорила, что у него есть то, чего нет у холопов. У него действительно имелось одно преимущество, вот только не мозги, а инстинкт самосохранения, помноженный на гипертрофированный эгоизм.

Макар дико вылупил глаза, тупо переводя взгляд с Гриши на громил и с громил на Гришу. А Гриша, чувствуя себя героем, закрепил успех мелкими подробностями:

– Сказывал, что барина косою вострою зарежет до смерти, а доченьку его Танечку снасильничает на конюшне.

Громилы уставились на оробевшего Макара, и руки их потянулись к дубинкам.

– Барыню хочешь снасильничать? – спросил один из садистов, и на лице его расцвела людоедская ухмылка.

– Да я ж…. Да мы ж…. Православные мы…. Христиане мы…. И в мыслях не имел….

– Сейчас узнаем, кого ты в мыслях имел, а кого не имел, – кровожадно прогудел главный садист. – Ребята, а ну бери лиходея, и на конюшню его.

Пассивный и покорный от рождения Макар даже не пытался сопротивляться, только изумленно хлопал глазами, и, кажется, все еще наивно рассчитывал, что недоразумение разрешится само собой. Но когда его взяли под белы рученьки и вежливо поволокли к конюшне, он понял – чуда не будет.

– Христом-богом клянусь – и в мыслях не имел! – зашелся криком он. – Клевета все! Вот вам крест!

Один из громил перетянул шумного смутьяна дубинкой по спине. Макар хрипло закричал, после чего перестал оправдываться. Шагать тоже перестал – ноги отказали. Но могучие головорезы легко тащили его под руки, да еще и шуточки отпускали, дескать, сейчас узнаешь, как на молодую барыню губу раскатывать.

Вся компания скрылась в конюшне, Гриша, мучимый нездоровым любопытством, осторожно подкрался к приоткрытой двери и заглянул внутрь.

Внутри Макар получал свое. Точнее – чужое. Если за обычную провинность секли вожжами или дубинками, то смутьяну-Макару выпало получать по спине оглоблей. Оклеветанного бедолагу уложили брюхом на огромную колоду, задрали рубаху, после чего самый дюжий садист, кряхтя, выволок из стойла здоровенное ошкуренное бревно – оглоблю. Сделал богатырский замах, благо высокий потолок позволял, и опустил оружие возмездия на спину холопа.

Раздался страшный крик – Макар всей кожей и всеми костями ощутил, как был не прав, когда возмечтал покуситься на девичью честь молодой барыни. А оглобля уже вздымалась повторно. Гриша, весело хихикая, невольно зажмурился, когда бревно со страшной силой обрушилось на холопскую сипну. Послышался нездоровый хруст, Макар хрипло закричал, обмяк, и как тряпичная кукла стек с колоды.

– Братцы, ног не чую! – заливаясь слезами, стонал он. – Света белого не вижу! Дайте дух перевести.

– Прикидывается, – сделал вывод старший садист. – За дураков нас держит. На колоду его, мерзавца!

Напрасно Макар просил об отсрочке наказания – его грубо схватили и опять бросили на колоду. Гриша заметил, что ноги действительно не слушаются Макара. Походило на то, что экзекуторы перебили бедняге позвоночник.

– Братцы… – завопил Макар, видя, что оглобля поднимается над ним в третий раз. – Православные! Да что же это….

Гриша резко отвернулся, не желая видеть, как тяжелое бревно упадет на голову Макара. Хрустнул череп, холоп, подрыгав ногами, стек на присыпанный соломой земляной пол, и больше уже не шевельнулся.

– По заслугам получил, – сделал вывод старший садист. – Нечего было супротив господ замышлять. Еще легко отделался.

Пока надзиратели не успели выйти с конюшни, Гриша бегом вернулся к своему навозу и продолжил начатую работу. Первая неудача не смутила его. К тому же смерть Макара никак нельзя было назвать отрицательным результатом – теперь, по крайней мере, этот прыщавый озабоченный дегенерат перестанет ночами ворочаться на своей соломе, кряхтеть, стонать и громоподобно извергать нижним жерлом зловонные газы.

Глава 10

Ночь Гриша провел ужасно – трезвым и в одиночестве. Ярославна не появилась вовсе, Лев Толстой тоже где-то пропадал. Ужин ему принесла Галина, и, страстно мыча, попыталась добиться интимной близости. Гриша в страхе забился под кровать, и стал истошно орать, что его насилуют. На крик явился один из гоблинов и увел Галину.

Отсутствие спиртного и острый дефицит женской ласки лишь укрепили Гришино желание отыграться хоть на ком-нибудь, желательно на драчливых садистах. Неудача с Макаром Гришу не смутила. Макар, по мнению Гриши, был тем первым блином, который комом. Гриша учел свои ошибки, и решил в следующий раз действовать иначе – не вываливать все сразу, а подготовить холопа постепенно, подвести его издалека.

Утром появилась Ярославна с покрасневшими, после бессонной ночи, глазами, отвела Гришу в аппаратную и уложила в гроб.

– Начальство требует результатов, – сказала она и широко зевнула.

– Будет им результат, – ехидно посмеиваясь, пообещал Гриша.

На самом деле Гриша уже давно забыл о том, что должен был раздобыть сведения о местоположении жезла Перуна. Его всецело увлек собственный коварный план. Требовался только исполнитель, и кандидатура вскоре сыскалась.

Выбор пал на Степана – мужика лет двадцати пяти отроду, выглядевшего благодаря свежему воздуху и экологически чистому питанию на пятьдесят восемь. У Степана в имении помещика была относительно легкая работа. Он был водовозом. Не смотря на то, что в имении имелись водопровод, канализация, был подведен газ и, разумеется, электричество, должность водовоза никто не отменял. Ведь это был такой замечательный повод заставить человека заниматься никому не нужным тяжелым трудом.

Рано утром, раньше петухов и даже раньше кур, раньше всех остальных холопов, Степан поднимался по привычке, заменяющей ему будильник, впрягался в старую телегу с бочкой, и волок ее к пруду за пять верст от имения. Прибыв на пруд, Степан дырявым ведром наполнял бочку, и вез ее обратно, уже в гору. Прибыв в имение, Степан переливал воду в большой железный бак, и торопился в общагу, дабы успеть хоть одним глазком глянуть на телеведущую Парашу. Степан давно и безнадежно был влюблен в Парашу, но виделся с ней редко – почти всегда, когда он возвращался с пруда, программа «Доброе утро холопы» уже заканчивалась.

Степан, как и прочие крепостные, производил впечатление человека тупого и темного. К тому же, как и прочие холопы, он был отвратительно неряшлив, ходил вечно грязный, рваный, и с огромным желтым пятном на штанах спереди. Гриша, таская на тележке навоз (опять с места на место), некоторое время наблюдал за Степаном. Тот, неподалеку, чинил свою тележку, у которой во время утреннего рейса отвалилось колесо. Телега перевернулась, Степана сильно зашибло оглоблей. Теперь он прихрамывал, и все время поджимал правую поврежденную руку. Но увечья не спасли его от наказания. За порчу господского имущества Степана немного воспитали за сараем по почкам.

Теперь он вынужден был спешно ремонтировать свою телегу, дабы поспеть сделать полуденный рейс. Всего рейсов было три – утренний, полуденный и вечерний. В перерывах между ними Степан, можно сказать, отдыхал: перекапывал один и тот же участок земли тупой и погнутой лопатой. Никому этот участок земли нужен не был, ничего на нем сажать не планировали. Но ведь холоп не должен сидеть без дела. Вот и заставляли заниматься напрасным трудом, дабы не даром свой хлеб, то есть, свои помои ел.

Пока крепкие ребята барина ходили поблизости, Гриша усердно таскал навоз, а Степан чинил тележку. Но стоило надсмотрщикам удалиться, как водовоз бросил инструменты, присел на травушку и, болезненно морщась, закатал грязную штанину. Даже со своего места Гриша увидел на ноге бедолаги огромное темное пятно – след от удара оглоблей.

Поняв, что надзиратели удалились, Гриша решил действовать. Он не имел опыта агитаторской работы, но кое-что по телевизору смотрел, так что решил соблазнять Степана по старинке, землей и заводами. Воровато озираясь, Гриша вонзил в циклопическую кучу навоза успевшие сродниться с ним вилы, и незаметно подкрался к Степану со спины.

– Что, опух, лох позорный? – неожиданно рявкнул Гриша, посчитавший, что хорошая шутка лучший повод для знакомства.

Степан подлетел на ноги, как ужаленный, заметался, зарыдал, затем рухнул на колени и стал униженно просить прощения.

– Расслабься, свои, – утешил мужика Гриша, с отвращением посматривая на Степана, с рождения лишенного даже намека на уважение к себе.

Водовоз прекратил бить поклоны, задрал голову и посмотрел на Гришу.

– Шутка, – пояснил тот.

Поняв, что бить его, кажется, не будут, Степан вновь уселся на траву и стал потирать ушиб на ноге листом подорожника. При этом он бормотал что-то, вроде заклинания. Прислушавшись, Гриша понял, что это молитва, обращенная к святителю Николаю, умеющему, по поверью крепостных, лечить разные хвори.

– Короче, дело к ночи, – выдал Гриша, привлекая внимание Степана. – Я тут чего реально сказать хотел. Землю чисто крестьянам, фабрики типа тоже. Как тебе такой расклад?

– Чего? – не понял его Степан.

– Я чисто конкретно базарю – землю тебе дадут, будешь на ней работать.

– Еще один участок для вскапывания? – опять не въехал Степан.

– Нет, тормоз, не еще один участок. Тебе землю дадут, ясно? Тебе. Навсегда.

– Думаешь, к рытвинке отвезут? – забеспокоился Степан. – Нет, мне еще рано на заслуженный отдых. Я еще поработаю.

Он попытался опять взяться за починку телеги, но Гриша помешал ему. Придержав мужика за руку, нежно так, ласково – Степан аж вскрикнул от боли, пришелец из иного мира решил сменить тактику. Заводы и фабрики Степана не тронули, оставалось только одно средство воздействия – бабы.

– Тебе телки нравятся? – спросил он у Степана прямо.

– Кто? Телки? Коровы, что ли, молодые?

– Во баран-то, а! Нет, не коровы. Если ты по части коров, то нам с тобой не по пути. Я и сам в нежном возрасте, когда в деревне гостил, к одной козочке присматривался с интересом, но влез все-таки на соседку. Ты тоже с коровами завязывай. Нормальные пацаны таким отстоем заниматься не должны. А вообще я тебя спрашиваю, как ты насчет баб. Бабы тебе нравятся? Или только коровы?

Гриша коснулся больной темы. В имении крепостные мужчины и женщины содержались отдельно, и к женщинам допускались только те самцы, которых отбирали на племя. Остальные видели баб издали, или по телевизору. Повального онанизма или гомосексуализма, впрочем, не наблюдалось – на это просто не оставалось сил, как и ни на что другое.

– Бабы, – простонал Степан, закатывая глазки. От одного этого волшебного слова он едва не провалился в бездну оргазма, но Гриша не позволил мужику познать блаженство. Не для того он рисковал, оставляя работу и заводя с ним беседу.

– Бабу-то хочется, а? – принялся выпытывать он заманчивым голосом. – Такую, классную, с вот такими сиськами, с вот такой жопой…. Хочешь бабу, да? По глазам вижу, что хочешь.

Степан поплыл. С таким змием-искусителем он еще не сталкивался.

– Ты хотя бы щупал бабу? – спросил Гриша. – Хоть дотрагивался до нее… чем-нибудь?

– Я…. Это…. Да я ж…. Да мы ж….

У Степана уже потемнело в глазах – никогда прежде ему не доводилось вести подобных невероятных разговоров. Мужики из числа крепостных, не отобранные на племя, избегали разговоров о женщинах. Это было логично. Люди, вынужденные голодать, тоже избегают разговоров о еде, дабы не придушить друг друга.

– Считай, жизнь прожил даром, – заключил Гриша. – Что это за жизнь без баб, без водки….

– А что это – водка? – простонал Степан.

– Это, брат, такая штука, после которой бабы в три раза слаще. Выпиваешь литр водки, закусываешь бабой…. Блин, помню, скинулись как-то с пацанами на стриптизершу, вот с такими вот сиськами, не соврать! Это была вообще не баба, а конь.

– Конь?

– Да нет, блин. Не конь она была, а баба. Но такая баба, как конь. Так нас всех пятерых изъездила, что потом три дня по стеночке ходили. Стриптизерши, они все такие, спортивные. Привыкли вокруг шеста крутиться…. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

– Что? – тупо спросил Степан, не замечающий, как по его подбородку ниагарским водопадом струиться похотливая слюна, а покрытые желтыми пятнами штаны оттопырены в надлежащем месте так, что за малым не рвутся по хлипким швам.

– То самое, – растолковал Гриша. – Шест твой. Или что там у тебя? Ты не кастрат случайно?

– Не, я Степан.

– Слава богу. А то, я вижу, тут яйца режут налево и направо. Наверное, чтобы от тоски по бабам на стену не лезли. С тобой, кстати, такого не случалось?

– Чего?

– На стену не лез? Со мной было. Однажды проснулся ночью, и так бабу захотелось, что я на ковер полез, который на стене висел. Ковер оборвал, палкой, к которой он крепился, себе голову зашиб. А самое смешное, что Машка-то все время рядом спала. Я про нее как-то забыл.

Тут Гриша понял, что клиент созрел, и пора переходить от подготовки к самой вербовке. Подвинувшись ближе к Степану, он прямо спросил:

– Хочешь трех баб с вот такими сиськами?

– Да! – вырвалось из груди Степана.

– Будут! Любые, каких захочешь. Там, на женской территории, всяких баб много. Как всех надзирателей и господ порешим, любые три твои.

– Люблю я Парашу крепко, – признался Степан, и бурно покраснел.

– По тебе видно, – кивнул Гриша. – С первого взгляда ясно, что твое место у параши.

– Ой, точно, – закивал Степан. – У Параши милой мне самое место. А ты не знаешь, она не в нашем имении случайно живет?

Гриша очень сомневался, что ведущая телепередачи живет в их имении, но решил не расстраивать Степана.

– Да, у нас. Я ее видел, – ответил он, не предприняв попытки покраснеть. – Кстати, она тебе привет передавала.

– Мне? – ахнул Степан.

– Тебе. Так и сказала: передай привет Степе водовозу.

Степан схватился за сердце и начал дышать через раз. Гриша решил добить уже почти завербованного члена подпольной организации по свержению эксплуататорского режима, и брякнул:

– А еще она сказала: хочу Степе водовозу отдаться, и чем скорее, тем лучше.

Вот тут Гриша понял, что переборщил. От передозировки счастьем Степан закатил глаза, затрясся всем телом, затем несколько раз дернул ногами, вытянулся и опочил.

Гриша осторожно склонился над бренными останками, и легонько ткнул Степана пальцем.

– Эй, лох, ты чего? Ты вырубился?

Гриша попытался найти у Степана признаки жизни, но безуспешно. Пульс не прослушивался, сердце не билось. По всему выходило, что Степан трагически умер.

– Семяизлияние в мозг, – прошептал побледневший Гриша. – Думал сказки, не бывает такого. Бывает, оказывается.

Гриша хотел обыскать усопшего, но побрезговал – тот весь был в грязи и в испражнениях, да и никаким имуществом холопы все равно не владели. Все, что было у Степана, это его дерьмовая жизнь, да и та ему не принадлежала: родили его по приказу, всю жизнь заставляли что-то делать, и даже умер он лютой смертью – от сексуального голодания.

Гриша вернулся к своей работе, то и дело косясь на хладный труп Степана. Где-то в глубине души Грише было жалко мужика, но не настолько, чтобы скорбеть о нем и лить слезы. Гриша даже подумал, что для Степана так будет лучше. При его образе жизни смерть должна казаться избавлением, единственными вратами, ведущими на свободу. Одно лишь печалило – умер Степан бесполезно. Мог бы перед смертью доброе дело сделать – какому-нибудь надзирателю в харю плюнуть. А лучше самому барину.

Вскоре появились надзиратели, заметили холопа, лежащего на земле без дела, и тут же попытались его взбодрить – набежали и начали бить палками. Степан никак не реагировал на все эти призывы к честному труду на своего помещика. Тогда надзиратели, прекратив воспитательную процедуру, осмотрели Степана, и вынесли однозначный вердикт – срок годности холопа истек. Пришло время оттащить его на заслуженный отдых. В качестве носильщиков выбрали Тита и Гришу, поскольку те оказались ближе всего к телу. Влача почившего Степана за ногу, Гриша сквозь зубы бранил усопшего:

– Почему опять я? Что я, крайний что ли? Вообще он из-за Параши ласты склеил, вот пускай она его на холопомогильник и тащит… Тит, скотина грязная, кончай уже воздух портить!

Из Тита до сих пор выходило низом послевкусие холопского оливье. Ароматическая сторона вопроса была столь невыносима, что Гришу прошибало на блев не столько от смрада гниющих тел, сколько от кишечного газа напарника.

– Тит, если рядом с тобой огонь зажечь, то Хиросима отдохнет. Ты прекращай это дело. Спиридон, штопанный пардон, тоже любил задом греметь, и кончил плохо. Степан, вот этот, которого тащим, такие рингтоны шоколадным оком порождал, что дай бог каждому айфону. И тоже кончил хреново. Закономерность просматривается. Смотри, и ты допердишься.

– На все воля божья, – набожно ответил Тит, после чего из его штанов зазвучал таинственный шепот, сменившийся хлюпаньем и бульканьем.

Третьей жертвой Гриши стал Кондрат – крепостной крестьянин феноменальной тупости. До тесного знакомства с ним Гриша был уверен, что тупее Тита скотины нет во всех мирах, но Кондрат приятно удивил его. По сравнению с этим переходным звеном между обезьяной и другой обезьяной Тит казался почти человеком.

Кондрат был настолько туп, что ему поручали самую элементарную работу, для выполнения которой не требовалась высшая нервная деятельность. Чаще всего его заставляли рыть ямы. Поскольку тупость Кондрата достигала таких высот, что он не был в состоянии взаимодействовать с лопатой, ямы от рыл голыми руками, и всегда только вглубь. Рыть траншеи Кондрат не умел – не было у него к этому таланта. Копал одни колодцы. Вначале копал, а потом закапывал, поскольку никому эти колодцы не были нужны.

Когда Гриша впервые увидел Кондрата, он испытал шок. Ему показалось, что он нос к носу столкнулся с каким-то чудовищем. Гриша шел себе по своим холопским делам, тащил на плече мешок с навозом, и вдруг увидел кошмарную картину: какой-то невыносимо грязный мужик с крошечной головой руками рыл землю. Гриша остановился и залюбовался новым проявлением холопской тупости. Затем он выяснил, что крепостного звали Кондрат. Кондрат являлся потомственным дураком. Его папашу крепостные помнили хорошо – за выдающуюся тупость его определили в производители. Но счастье продлилось недолго. Производитель успел оплодотворить лишь одну самку, а во второй раз с разбега промахнулся мимо бабы и сломал член об забор. Мамаша Кондрата тоже была личностью незаурядной: не умела ничего делать, в том числе говорить, думать, отличать день от ночи и все остальное.

Гриша даже не рассматривал кандидатуру Кондрата на роль террориста-смертника, потому что не видел способа наладить с ним контакт. Все чувства Кондрата, такие как зрение, слух, вкус, осязание и обоняние работали через жопу, руки росли оттуда же, голова являлась филиалом задницы, фактически третьей ягодицей, на которую была возложена дополнительная функция по поглощению продуктов питания. Говорил Кондрат редко и не в тему, чаще всего тупо мычал или ржал, как мерин. Его пытались определить в производители (такой экземпляр просто обязан был передать свои золотые гены в будущее), но Кондрат и тут проявил свою оригинальность. Вечером его с бабой заперли в брачном сарае, а утром, когда отперли дверь, обнаружили нетронутую бабу, трехметровый колодец, вырытый прямо в земляном полу, и Кондрата на его дне. Связываться с таким персонажем Грише не хотелось, но постигшие его неудачи с Макаром и Степаном вынудили пойти на крайние меры – попытаться завербовать Кондрата.

Жертву свою Гриша обнаружил за работой – Кондрат в поте лица, со всем возможным усердием, рыл землю голыми руками. Глядя на него, Гриша вспомнил одного своего одноклассника, такого же старательного тупицу. Тот тоже был дурак, каких даже плодородная русская земля порождает мало, но зато дурак старательный. Он учился изо всех своих сил, он заглядывал в рот учителям, он вчитывался в учебники, он делал все домашние задания. Впрочем, никакое прилежание не могло компенсировать полнейшую атрофию головного мозга. И все же свои тройки дурень получал – за старания.

Кондрата еще не отволокли на заслуженный отдых из тех же побуждений. Никакой пользы барину он не приносил, даже не отрабатывал место в спальном хлеву и кормовых помоев. Имение не нуждалось в колодцах, поскольку был водопровод, так что единственная специальность Кондрата оказалась невостребованной. И все же Кондрата держали на этом свете, берегли ценный генофонд.

Кондрата Гриша застал за его любимым и единственным занятием. Подойдя ближе, и убедившись, что за ними не наблюдают надзиратели, Гриша обратился к холопу:

– Кондрат, который в жопу отодрат, типа разговор есть.

Напрасно Гриша думал, что фраза, наполненная смыслом и произнесенная на известном собеседнику языке непременно должна дойти до его мозга. Тогда Гриша легонько пнул тормоза ногой в бок. Никакой реакции. Пнул сильнее – и опять ничего. Отошел подальше, разбежался, и пробил с такой силой, что чуть не сломал лодыжку. Кондрат хрюкнул, и спросил:

– Ась?

– Кондрат, тупостью богат, у меня к тебе разговор.

Кондрат уставился на Гришу беспросветным взглядом, затем, недолго думая, поднес сложенные лодочкой ладони к лицу и мощно высморкался в них. Улов оказался велик – насморкал полную пригоршню. Заинтригованный Гриша внимательно наблюдал за холопом, ожидая, как же тот поступит со своей добычей. Кондрат особо не удивил – облизнулся и слопал все.

– Ням-ням! – счастливо заявил он и смачно втянул в рот повисшую на подбородке соплю. – Важно!

Гриша все это пронаблюдал стойко, даже не поморщился, но Кондрат вдруг протянул свои ладони к нему, и жалобно попросил:

– Дай!

– Тебе чего дать? – не понял Гриша.

– Сопельки дай! Ням-ням. Важно!

Тут Гриша понял, что Кондрат просит его высморкаться в подставленные ладони с целью последующего поглощения добытого продукта.

– Дай! – взмолился Кондрат и наводнил глаза слезами.

– Пошел ты в жопу! – закричал Гриша сердито, развернулся, и поспешил удалиться. Столкновение с Кондратом окончательно убедило его, что отомстить надзирателям чужими руками не получится – все чужие руки, имеющиеся в наличие, росли исключительно из задницы. Как и все имеющиеся в наличие головы.

Глава 11

– Тит, огурец в очко забит, а как можно попасть в дворню?

Тит остановился, вонзил вилы в землю и уставился на Гришу, который и озвучил этот вопрос.

– В дворню? – переспросил зловонный стукач.

– Ну да, в дворню. Чтобы поближе к господам.

– И-и, касатик, то не легко. Самых преданных холопов в дворовые берут, которые, значит, самые преданные. Вот как Яшка.

Об этом Яшке Гриша уже был наслышан. Яшка являлся холопом, сделавшим к своим девятнадцати годам головокружительную карьеру. Начинал он простым дерьмоукладчиком – в ведрах растаскивал навоз по полям и раскладывал его квадратно-гнездовым способом. А затем, после инцидента с лужей, в одночасье сделался лакеем. Ближе него к барину была крепостная девка Акулина, что жила в усадьбе, одевалась в шелка и даже, по слухам, умела читать. Барин завел Акулину после смерти жены. Той тогда было пятнадцать, и даже под слоем грязи просматривалась довольно милая мордашка, а под бесформенной рубахой угадывались вполне себе аппетитные буфера. Барин привел Акулину в дом, отмыл, одел, слегка откормил и оставил при себе. Полюбилась Акулина барину. Впрочем, как объяснили Грише знающие люди, это вовсе ничего не значило. Акулина в любой момент могла оказаться в той же куче дерьма, из которой ее когда-то извлекли, притом оказаться в той же бесформенной рубахе и с той же грязью на мордашке. Гриша на это ответил, что в его родном мире с барами и Акулинами ситуация точно такая же, но понят обитателями хлева не был.

Так вот, Яшка был вторым человеком по близости к барину после фаворитки. Помещик доверял ему во всем, любил как собаку или морскую свинку, и даже даровал ему немыслимую привилегию – во время трапезы сидеть подле ног барина и доедать за ним с его золотых тарелок. За это холопы прозвали Яшку золотыми устами имения.

Распорядок дня у Яшки был такой, что не всякий выдержит. Просыпался он раньше барина, раньше Акулины, раньше холопов, раньше петухов, даже раньше ныне покойного Степана водовоза, и, едва проснувшись, брался за дело. Дело у Яшки было одно – любыми путями показать барину, как сильно его верный раб любит своего господина.

Спал Яшка на земле, под открытым небом, прямо под окном барской опочивальни, дабы в любой момент услышать, если вдруг господин покликает его среди ночи. Спал чутко, в одни глаз, так как барин частенько подзывал его ночной порою. Надо ли комара назойливого отловить и изничтожить, одеяло ли подоткнуть, спину ли почесать, посчитать для барина холопов, если тому не спится – все Яшка. Пробуждался Яшка затемно, и первым делом начищал языком барские сапоги. Это было его личное ноу-хау. Предшественник Яшки, лакей Матвей, личность легендарная, начищал сапоги щеками, но Яшка переплюнул его. Он зачерпывал обувной крем языком, после чего тонким равномерным слоем наносил его на сапоги господина. Слюна придавала крему глянцевый блеск, но больше всего нравились барину кое-где случайно оставленные на поверхности сапог отпечатки Яшкиных губ. Это было так трогательно.

Начистив сапоги, Яшка относил их к дверям опочивальни барина вместе с его платьем. Затем он доставлял от прачек наряд Акулины, что традиционно коротала ночку в одной с барином постели. Сделав все это, Яшка бежал на кухню и проверял, как готовится господский завтрак. Пробу Яшка не снимал, поскольку верил, как и все прочие холопы, что стоит ему отведать господской еды, такой как мясо, рыба, птица, молоко, шоколад, яйца… в общем, все, кроме помоев, как бог тут же покарает его. Проинспектировав поваров, Яшка во всю прыть пробегался по всем пяти туалетным комнатам, имеющимся в доме, и везде наводил идеальную чистоту. Стульчак вылизывал языком, внутренность унитаза начищал ладонями – язык туда не дотягивался.

После уборной Яшка садился на пол перед дверью в барскую опочивальню и терпеливо ждал, когда господин изволит пробудиться от сладкого сна. Это ожидание было самым трудным испытанием для любого лакея. Многие ломались на нем, и, сморенные утренним сном, засыпали, прижавшись лицом к стене. С такими преступниками не церемонились. От лакея к лакею передавалась жуткая история Ивашки изувера, который вот так же присел перед господской дверью, ожидая пробуждения барина, да и заснул. И мало того, что заснул, так еще и обделался во сне, потому что забыл вставить себе терпежные принадлежности. И когда из спальни вышел барин со своей женой, женщиной благовоспитанной, утонченной, изысканной, когда увидел все это непотребство, скандал вышел страшный. Барыня, узрев растянувшегося в луже зловонных испражнений храпящего лакея, лишилась чувств, даже барину стало дурно. Лакея изувера тут же оттащили в воспитательный сарай, где проделали с ним все, что только можно. Кастрирован он был еще в юношеском возрасте, так что по второму разу резать было нечего, зато всему остальному досталось с избытком. В задний проход Ивашки, что так подвел его, поместили тридцать восемь инородных предметов, в том числе такие, как лом, скалка, веник и так далее. Притом поместили все сразу. Секли вожжами посменно, пока не содрали со спины и кожу, и мясо, так что показались позвонки. Затем утюгом жгли пятки, подсоединили к соскам электрические провода и долго пытали током. Когда Ивашка начал отходить в мир иной, его выволокли во двор, привязали за ноги к бамперу автомобиля и с ветерком прокатились по бездорожью.

Яшка, разумеется, знал эту историю, но в отличие от Ивашки ему было что терять. Во-первых, Яшка не был кастратом, во-вторых, барин лично обещал ему через годик-другой перевод в разряд производителей, и в-третьих, ему была дарована небывалая привилегия доедать за барином объедки. До поступления на должность лакея Яшка питался так же, как и все холопы, то есть помоями, сеном и дикорастущими травами. Но когда он впервые отведал объедки барина – кожуру от апельсина, слегка обглоданную куриную ножку и стакан яблочного сока с упавшей в него мухой, Яшка испытал три оргазма залпом. Он готов был вылизывать барский унитаз, барский зад, все, что угодно, готов был вылизывать, лишь бы продолжать питаться так же шикарно. А какой праздник у него случался, когда прокисали, к примеру, щи, притом не одна тарелка, а целых пол кастрюли. А когда однажды барин уронил на пол кусок торта, и позволил лакею съесть его, Яшка познал величайшее блаженство.

Яшке было что терять. И Яшка изо всех сил старался не сделать ничего такого, что могло бы вызвать гнев барина. Когда он утром ждал под дверью его пробуждения, он почти безостановочно колол себя в ногу булавкой, которую как-то нашел во дворе. А однажды Яшка едва не погиб, и спас его от гибели лишь невероятный героизм. В тот раз он провел всю ночь без сна, и утром, сидя под дверью, почувствовал, что засыпает, и булавка уже не может ему помочь. Тогда Яшка, уже почти проваливаясь в гибельный сон, из последних сил рывком сложился пополам, и сильно укусил себя за мошонку. Сон сразу как рукой сняло, Яшка от боли катался по полу, но не проронил ни звука.

Барин высоко ценил Яшку, позволял тому целовать свои ноги, а однажды пожаловал пылинку со своего плеча. Эту пылинку Яшка трепетно хранил вот уже третий год.

Так вот, до самого пробуждения барина Яшка сидел под дверью и ждал. Наконец из спальни звучал знакомый голос, призывающий своего лакея. О, сколько радости, сколько счастья испытывал в этот миг Яшка. Голос барина был для него всем. Слыша его, Яшка буквально воспарял над полом, и на крыльях любви влетал в барскую опочивальню. Там он подносил барину тапки, и, если настроение у господина было хорошее, испрашивал высочайшего дозволения облобызать ступни кормильца. Затем помогал барину одеться, притом не вставая с колен, и так же, на коленях, полз за ним в туалетную комнату, где помогал барину во всех процедурах: подавал ли мыло, регулировал ли температуру воды при помощи смесителя, вылизывал ли барский зад после хождения по большому.

Затем шел завтрак: барин и его фаворитка Акулина, числившаяся в доме горничной, но работающая несколько по иному профилю, садились за накрытый стол и трапезничали, а Яшка стоял подле барина на коленях и равнодушно взирал на аппетитные блюда. Равнодушно смотреть на то, как другие за обе щеки наворачивают черную икру, колбаску, сыр, хлебают кофе, будучи при этом зверски голодным, считалось высшим лакейским пилотажем. Лакей, который будет жадно глазеть на господские яства и постоянно сглатывать голодную слюну может расстроить барина, испортить ему аппетит. Такие лакеи на своих должностях долго не задерживались. Но Яшка, как уже говорилось, был лакеем талантливым, если не сказать – от бога. Как бы голоден он ни был, что бы барин ни ел при нем – ни один мускул никогда не дрогнул на Яшкином лице. Глядя на него, могло сложиться впечатление, что все эти перепела, куропатки, сочные свиные ребрышки и прочие господские яства ему даже противны, и что он смотрит на них единственно из уважения к барину, а так бы вовсе плюнул и отвернулся.

Зато и награда за эту невозмутимость была велика. Когда барин, насытившись, брал со стола, скажем, недоеденное яичко, или обглоданный кукурузный початок, или куриную кость, и бросал эти дары Яшке, тот ликовал. О, нет, он отнюдь не набрасывался на подачку, как голодный пес, не пихал добычу в рот, не брызгал по сторонам голодной слюной. Яшка был холоп от бога, и никогда не забывал о правилах этикета. Он медленно, с достоинством, поднимал с пола банановую кожуру, складывал ее красиво, и неторопливо поедал, откусывая маленькие кусочки. Всякий раз, когда у барина бывали гости, они приходили в изумление, видя столь благовоспитанного холопа. Один сосед помещика Орлова, знаменитый мыслитель граф Пустой, наблюдая за Яшкой, даже высказал мысль, что крепостным тоже не чуждо некоторое благородство.

В отличие от остальных холопов, не входящих в состав дворни, Яшка имел ряд привилегий. Он носил не рваные обноски, а вполне приличный костюм из добротной мешковины. Яшка был освобожден от воинской службы, в то время как над остальными холопами мужского пола постоянно висела опасность попасть в рекруты, то есть угодить в солдаты. Срок службы в царской армии, как выяснил Гриша, составлял двадцать пять лет. Учитывая среднюю продолжительность жизни крепостного, следовало считать этот срок посмертным.

О том, что делается в армии этой ветви пространственно-временного континуума, Гриша узнал от Еремы. Ерема по меркам холопов считался глубоким стариком – ему было уже тридцать лет. В шестнадцать ему выпала высокая честь стать защитником отечества, он стал им, и прослужил десять годков, до тех пор, пока не комиссовали – вовремя выяснилось, что у Еремы плоскостопие. Вначале Ерема не очень хотел рассказывать о своем армейском житье-бытье, но Гриша старался так и этак, и в итоге разговорил ветерана. Впрочем, когда Ерема разоткровенничался, и стал вываливать одну жуткую историю за другой, Гриша пожалел, что вообще завел этот разговор. Армейская жизнь оказалась еще более мрачной, чем жизнь в имении, хотя слово «жизнь» и в том и в другом случае применять следовало едва ли. В имении секли вожжами, в армии шомполами. В имении заставляли работать двадцать часов, в армии заставляли работать двадцать часов, а остальное время маршировать и петь патриотические песни. В имении холопов относительно берегли, и пускали в расход только по уважительной причине. В армии могли поставить к стенке или вздернуть по любому поводу, а так же вовсе без оного, в профилактических целях. Офицеры жили отдельно, и с солдатами почти не контактировали. Все руководство осуществляли сержанты, по сути те же самые надзиратели. Кастрация в армии не практиковалась (без яиц солдат не солдат, дай ему хоть автомат, хоть пулемет), зато присутствовал иной милый обычай. Заключался он в том, что сержанты драли своих солдат не только в переносном, но и в прямом смысле, притом в обоих случаях без смазочных материалов. Ереме, как и прочим крепостным, были чужды такие понятия как честь и чувство собственного достоинства, так что он рассказывал об учинявшихся над ним действиях сексуального характера вполне равнодушно. Гриша, слушая отставного военного, впервые в жизни покраснел от стыда.

Так вот, любой холоп мужского пола мог загреметь на военную службу. В имение приходила разнарядка на столько-то человек, и столько-то счастливчиков отправлялись защищать царя и отечество. В армии из них делали настоящих мужчин. Делали, как и все в этом мире, через жопу. Но Яшка мог не беспокоиться о том, что его отправят защищать родину. Барин слишком ценил своего преданного слугу, чтобы расстаться с ним.

В течение всего дня Яшка находился подле барина, прислуживая ему во всем, стараясь не дожидаться приказов, а угадывать мысли господина. У него это хорошо получалось. Стоило барину присесть в кресло и зевнуть, как Яшка с быстротой молнии уже подставлял ему под ноги скамеечку, а под голову нежно подкладывал подушку. Стоило барину только захотеть чихнуть, как Яшка уже желал ему здравия вечного и жизни долгой. Во время богослужений, которые случались в имении довольно часто (помещик Орлов был человеком набожным), Яшка во весь голос молил бога только об одном – о ниспослании любимому барину всех возможных благ, величал его святым и ставил в один ряд с официально канонизированными христианскими авторитетами.

Помимо Яшки в барском доме постоянно проживали повара, прачки, горничные, два садовника и шут. Шут оказался персонажем колоритным. Как рассказали Грише крепостные, Пантелей (так звали шута) родился калечным и потешным, то есть, говоря научным языком, с синдромом ДЦП. Обычно таких детей сразу после рождения отправляли на заслуженный отдых – никто не собирался кормить нетрудоспособных холопов, но Пантелея барин велел оставить, ибо давно лелеял задумку завести у себя шута, как это было принято у многих его соседей.

Когда Гриша воочию увидел Пантелея, он с первого взгляда понял, что этот перекошенный, весь трясущийся при ходьбе уродец, конченая сволочь. Судя по тому, какими глазами поглядывали на шута другие крепостные, Гриша понял, что его оценка оказалась верной.

Что касалось поваров, то их еще в детстве отправляли в специальное кулинарное училище, откуда они возвращались суровыми кастрированными профессионалами. В горничные и прачки набирали молодых привлекательных девок, дабы своими формами и личиками радовали господские очи. Тандем садовников состоял из глухонемого жлоба по имени Герасим и тощего прыщавого юнца – его ученика и преемника. Как поведал Грише Тит, Герасим вечно был недоволен своим тупым учеником, и постоянно бил его сметным боем. Дабы не огорчать барские очи видом экзекуции, Герасим вытаскивал ученика за ворота усадьбы, хватал что под руку подвернется, обычно палку, и бил пацана до полусмерти. При этом ученик орал диким криком, а Герасим, глухой и немой, только мычал, как бык-осеменитель – му-му! Однажды Грише довелось пронаблюдать это действо, и он точно понял, что не хочет быть садовником. Вначале было прикольно – огромный детина лупил тощего сопляка крепкой палкой, но когда сопляк обмочился по третьему разу уже кровью, Гриша не выдержал и отвернулся.

Вывалив навоз из тележки, Гриша повторил свой вопрос:

– Тит, ну а все-таки, как можно попасть в дворню? Как вообще туда попадают?

– Отличиться нужно, – ответил Тит, немного подумав.

– Как? – сказал Гриша. Гриша сказал, а Тит сделал. Вытряхнув из широких штанин еще немного навоза, зловонный холоп промолвил:

– Трудиться надобно усердно, набожно, барина любить как отца родного....

– От трудов праведных не наживешь палат каменных, – перебил Тита Гриша. – Да и насчет отца… Мой бухал день и ночь, меня с мамкой колотил. Если я барина как батю буду любить, пускай он сразу вешается. Тит-простатит, ну а что конкретно нужно сделать, чтобы в дворню попасть?

– Надобно явить пример преданности небывалой.

– В смысле?

– Услужить барину.

– Не пойму я тебя.

– Поразить его любовью своей сыновней.

– Ловко прогнуться, то есть, – кивнул Гриша. – Смекаю, не дурак. Только как же это сделать, когда он из своей усадьбы не выходит?

– Скоро праздник большой, православный, – распевно протянул Тит. – День успения святой великомученицы Евлампии.

– Ага, – протянул Гриша. Про эту святую Евлампию он был наслышан – холопы частенько говорили о ней. Жила Евлампия лет пятьдесят назад то ли в Москве, то ли еще где, и при жизни якобы умела предсказывать будущее и исцелять болезни. Впрочем, настоящая всенародная слава настигла Евлампию после смерти. К живой чудаковатой бабке, глухой как пень и при этом матерящейся хуже целой артели сапожников, православный люд относился со смешанными чувствами: одни верили в ее сверхъестественные способности, другие не очень. То есть крепостные не имели права выбора не в чем, в том числе и права выбора веры или ее отсутствия. За них все решали представители духовенства, занимающиеся промывкой мозгов темного и глупого люда. Так что отношение холопов какого-либо имения к живой Евлампии определялось отношением к ней приставленного к имению попа.

Но вот Евлампия померла, перестала ругаться матом и звонко пускать ветры, и из нее тут же кинулись лепить образ святой великомученицы. Святостью Евлампия не отличалась – по молодости она трудилась горничной в господском доме, так что топтана была не единожды, да и не сказать, чтобы сильно уж мучилась при жизни. Не больше остальных. Но едва только хладный труп Евлампии скрылся в недрах земли, как православная церковь развернула широчайшую компанию, направленную на популяризацию новой святой. Как грибы после дождика стали появляться люди, якобы чудесно исцеленные Евлампией, в народ пошли высказывания Евлампии, которые заучивались наизусть и повторялись в тему и нет. Судя по этим высказываниям, Евлампия завещала всем православным воспитывать в себе кротость и покорность, любить больше жизни своего барина и работать на него на износ. Так же ходил рассказ о том, что митрополиту Филарету во сне явилась Евлампия, и поведала о загробной жизни. Согласно ее откровениям, те крепостные, что при жизни любили своих господ и пахали на них как проклятые, попадали в рай, где блаженствовали, то есть не работали вовсе и получали каждый день целый тазик отрубей. Холопы, поступавшие иначе, то есть всевозможные смутьяны и бунтари, оказывались в аду, где черти сажали их задами на сковородки и жарили целую вечность. Что касалось господ, то они после смерти поголовно, как святые люди, попадали в особый рай, отдельный от рая холопского. Что там и как Евлампия не уточняла – по всей видимости, ее, как крепостную, в рай первого класса попросту не пустили.

Помимо всего этого считалось, что мощи святой Евлампии обладают чудесной силой, и способны исцелять людей. Эти мощи постоянно возили по городам и весям, дабы все желающие могли соприкоснуться с чудом. Дабы облагодетельствовать как можно больше людей, мощи разделили на двадцать фрагментов. Зловонный Тит рассказал, что в том году к ним в имение привозили тазовую кость святой Евлампии, и набожные холопы устроили перед святыней такую давку, что затоптали насмерть трех человек. Гриша слушал все это и морщился. Вся эта прикладная некромантия была ему глубоко непонятна, в святых и богов он не верил. Зато верил в то, что религиозный праздник можно использовать в своих целях.

– На службе в церкви все будут, – дрожащим от волнения голосом рассказывал Тит. – И кормилец, и доченька его, и дворня, и надзиратели, и мы, люд бесправный.

– Вот когда можно к барину вашему подобраться, – задумчиво пробормотал Гриша.

Глава 12

Гриша постепенно осваивался в новом для себя мире. Почти полный разрыв со своей родной реальностью сделал свое дело – прошлая жизнь стала казаться Грише далекой и призрачной, как полузабытый сон. Все дни он проводил в имении, и только ночью возвращался в штаб тайной организации. Но и там все его общение сводилось к беседам с Ярославной или с Львом Толстым. Толстой все больше ворчал и требовал результатов, на что Гриша, скрежеща зубами, отвечал, что результаты ожидаются со дня на день. В отношениях с Ярославной наметился явный прогресс. Как-то в коридоре Гриша, не утерпев, схватил девушку за попу. Что произошло после, Гриша помнил смутно, но очнулся он на полу с окровавленной физиономией и чудовищно болящим пахом. Ярославна впоследствии извинилась за излишне бурную реакцию.

– Извини, что так получилось, – сказала она, но в голосе ее не чувствовалось раскаяния. – Это я от неожиданности.

– Да, – проворчал Гриша, прижимая пакет со льдом к родимым гениталиям, – я тоже такого не ожидал. Зачем сразу бить-то? Мне там каждый день достается, так теперь и ты взялась. Я же ничего такого, без злого умысла, это просто инстинкт размножения сработал быстрее мозгов. Он всегда быстрее мозгов срабатывает. Есть у людей такой инстинкт. Почти у всех. У тебя, похоже, нету.

Ярославна присела рядом и погладила Гришу по спине.

– Извини, я правда не хотела, – талантливо изображая раскаяние, сказала она. – Просто после твоего нападения на нашего научного руководителя все тебя побаиваются и считают....

– Крутым? – быстро и с надеждой спросил польщенный Гриша.

– Скорее неадекватным… Но и крутым тоже считают. Вот я и погорячилась. Ведь неизвестно, что тебе там в голову взбрело.

– Смотрела фильм «Свальный грех 3»? Вот то, о чем фильм, мне в голову и взбрело. Мне это уже давно в голову взбрело, и никак выбрести оттуда не может. Вообще ни о чем больше думать не могу. Оно и раньше ни о чем, кроме этого, не думал, разве что о пиве, но сейчас совсем невмоготу. Может быть, ты сможешь мне как-то помочь, а то ведь вся операция окажется под угрозой срыва. Ведь это такое дело опасное. Там, в имении, один мужик от воздержания ласты склеил. А вдруг и я так же кончу. Нет, я так кончать не хочу. Я хочу по-другому кончать.

Ярославна посмотрел на Гришу, загадочно улыбнулась и кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Я тебе помогу.

– Сама? – быстро спросил Гриша.

– Сама.

– И никакой Галины?

– Никакой.

– Ура!

Гриша все еще не верил своему счастью, а Ярославна направилась к двери, пообещав, что сейчас вернется. Гришина фантазия тут же пустилась в полет.

К тому моменту, когда возвратилась Ярославна, Гриша от своих фантазий возбудился так, что готов был изнасиловать подушку. Ярославна, вопреки ожиданиям, явилась одетой, притом так же, как и была. Гришу, впрочем, это не очень расстроило. Он решил, что раздеть девушку своими заботливыми руками даже интереснее, чем сразу накинуться на готовенькое.

– Вот, выпей, – предложила Ярославна, и протянула Грише стакан с мутноватой жидкостью, который принесла с собой.

Гриша с величайшим презрением посмотрел на стакан, затем на Ярославну, и с нескрываемой обидой в голосе проворчал:

– Ты что думаешь, я с тобой своими силами не справлюсь, без всяких там допингов? Плохо ты Гришу знаешь! На Гришу еще ни одна телка не жаловалась, все были довольны. Точнее – счастливы.

Однако Ярославна настояла, чтобы он все же выпил загадочную жидкость. Гриша не очень хотел вливать в себя невесть что, всякой гадости на закуску ему хватало и в параллельной реальности, но, к сожалению, путь к телу Ярославны лежал через странное пойло. А ради такого тела Гриша мог выпить что угодно и в любом количестве. Так что напиток он проглотил безропотно, и нашел его вкус отвратительным.

– Дай угадаю – лопуховый нектар и сок чертополоха? – спросил он, с лязгом расстегивая молнию на брюках.

– Вообще-то это настой завянь-травы, – поправила его Ярославна. – И зря ты его весь выпил. От такой дозы эффект может стать необратимым.

– Какой эффект? – уже заранее предчувствуя недоброе, спросил Гриша.

– Эффект увядания.

– Увядания чего?

– Того, что доставляет тебе столько беспокойства.

В обычных ситуациях Гриша не отличался понятливостью и мог тупить долго и счастливо, но теперь он как-то сразу все понял. С утробным ревом бросившись в уборную, Гриша засунул в рот не два и даже не три пальца, а чуть ли не всю руку по самый локоть. Кошмарное зелье хлынуло в унитаз вместе со слегка переваренным ужином. Но Гриша не остановился на этом. Он мучил себя до тех пор, пока не вывалил из желудка все до капли, после чего, мокрый от пота и обессиливший вернулся в комнату.

– Я подумала, что ты этого хочешь, – виновато пожала плечами Ярославна. – Ты же сам о помощи просил. Говорил, что ни о чем больше думать не можешь, и даже намекал, что на почве воздержания твоей жизни может угрожать опасность. Настой завянь-травы старинное средство. В малых дозах оно притупляет сексуальное влечение, в больших количествах может вызвать полную и бесповоротную импотенцию. Тебе этого стакана должно было на месяц хватить, если принимать в день по чайной ложке.

Бледный и вспотевший Гриша без сил опустился на кровать. Исподлобья посмотрев на Ярославну, он проговорил хриплым голосом:

– В следующий раз, когда вздумаешь напоить меня каким-нибудь дерьмом, предупреждай заранее о возможных последствиях. Это же, блин, надо – на мою потенцию покуситься… А если снаружи атомная война произойдет, и все, кроме нас, погибнут? Сама же будешь локти кусать. Некому будет тебя удовлетворить, потому что Толстого, гниду злую, я сразу ломом контужу.

– Но ты же сам просил о помощи, – напомнила Ярославна.

Гриша внимательно посмотрел на девушку, пытаясь понять, издевается она над ним, или просто родилась дурой. С одной стороны, дур и дураков, как будто, не должны подпускать близко к сложной аппаратуре, но с другой – случился же Чернобыль.

– Я вообще-то намекал на как бы секс, а не на то, чтобы ты меня перевела в разряд импотентов. Рано мне еще на скамейку запасных. Я еще способен забить немало мячей в чужие ворота.

– Так ты про секс, – спохватилась Ярославна. – Ну, так бы сразу и сказал. Сейчас позову Галину.

Гриша опять заподозрил, что Ярославна издевается, но лицо у девушки было тошнотворно честное, большие глаза смотрели удивленно и немного виновато.

– Ты случайно стажировку в имении помещика Орлова не проходила? – спросил Гриша мрачно. – Там тоже до всех туго доходит.

– Так мне привести Галину?

– Не надо! Ни Галины, ни завянь-травы, ничего другого. А если попытаетесь меня кастрировать среди ночи, я вас грызть буду зубами, как зверь лютый, но живым не дамся.

Как-то вечерком Гришу посетила целая делегация незнакомых людей. Утомленный долгим трудовым днем, он лежал на кровати и разглядывал фотографию Танечки, как вдруг дверь в его апартаменты без стука распахнулась, и на пороге возник Лев Толстой. Вместе с ним внутрь ввалились еще трое, все в костюмах и в возрасте.

Гриша привстал на кровати, глазами нащупывая стул. Он давно уже подозревал, что Толстой замышляет недоброе, и решил, что если что, он тут же хватает стул и первым же ударом отомстит Толстому насмерть.

– Это он и есть? – спросил самый важный незнакомец, разглядывая Гришу, как таракана на кухонном столе.

– Да, это он, – ответил Толстой с гордостью.

– Скажите, вы в чем-нибудь нуждаетесь? – поинтересовался незнакомец у Гриши.

– Остро нуждаюсь в пиве, сигаретах и проститутках, – честно признался подопытный.

– Это от так шутит, – захихикал Лев Толстой, бросая на Гришу страшные взгляды. Мужики поглазели на Гришу, развернулись и ушли. Вместе с ними отбыл и Толстой. Позже зашла Ярославна и объяснила что к чему.

– Это была комиссия из центра, – сказала она, отвечая на Гришин вопрос о происхождении трех незваных гостей. – Центр проявляет нетерпение. Срочно нужны результаты. Наш научный руководитель принял волевое решение – лишить тебя ужина до тех пор, пока ты не добьешься в своих поисках хоть какого-то результата.

– Что? – закричал Гриша. – Этот старый представитель сексуальных меньшинств хочет меня голодом морить? Вот значит как! Ну, блин, ладно. Я ему покажу, как меня ужина лишать!

Когда на следующее утро в комнату Гриши вошла Ярославна и позвала в аппаратную, Гриша, приоткрыв один глаз, простонал чуть слышным голосом, что ужасно болен, и сегодня никак не может работать. Ярославна пощупала ладонью его лоб, проверила пульс, заглянула в рот и ушла. Гриша, посмеиваясь, ждал. Он нарочно симулировал приступ недомогания, дабы показать Толстому, кто в доме хозяин и как опасно лишать этого хозяина ужина. Вскоре появился и сам Толстой вместе с Ярославной и двумя гоблинами. Один из гоблинов держал в руках странное приспособление – трехдюймовую трубу длиной в метр, к которой, с одной стороны, были подсоединены какие-то провода.

– Заболел? – с ходу спросил Толстой.

– Слег! – простонал Гриша со смертного одра.

– Вот невезуха! Ладно, сейчас проведем анальное зондирование с целью постановки диагноза, после назначим курс лечения. Молодой человек, повернитесь, пожалуйста, на живот и спустите штаны.

– Зачем это? – подозрительно спросил Гриша.

– Я же сказал – необходимо провести анальное зондирование.

Гоблин, держащий в руках металлическую трубу, шагнул вперед и недобро усмехнулся.

– Сам штаны спустишь, или тебе помочь? – спросил он. – Не бойся, больно не будет. Разве что чуть-чуть. А там, глядишь, и удовольствие получишь.

Гриша вскочил на ноги и громко закричал:

– Я здоров! Здоров! Произошло чудо самоисцеления. Готов к работе. И уберите отсюда эту мечту нимфоманки.

Толстой, обеспокоенный самочувствием ценного кадра, продолжал настаивать на углубленном анальном зондировании, но Ярославна сумела убедить его, что это лишнее. Гоблины вместе с трубой удалились, вышел и Толстой. Бледный Гриша опустился на кровать и простонал:

– Ну, у вас тут и медицина! И как вы еще живы, если каждому, кто чихнет, такой вот зонд промеж булок втыкают?

– Вообще-то зонд предназначен только для тебя, как для ценного оператора, от которого зависит успех всей миссии, – сообщила Ярославна. – Остальные, если заболевают, отправляются на лечение в одну из самых обычных элитных клиник Швейцарии. Ты должен радоваться, что являешься незаменимым кадром. Видишь, как о тебе заботятся.

– Да я, похоже, везунчик, – мрачно проворчал Гриша. – Незаменимый человек. Вы, значит, в Швейцарии лечитесь, а мне, как незаменимому, трубу в жопу?

– Анальный зонд, – поправила Ярославна.

– А похож он на самую обычную трубу. И зачем такой огромный диаметр? Толстой что, сам по этой трубе внутрь собирался влезть? Или он слишком буквально воспринял мои слова, когда я вчера послал его в анальное странствие?

– Пора, – напомнила Ярославна. – В имении встают рано.

– Холопы, – уточнил Гриша. – А господа дрыхнут до обеда. Однако бог все дает им, а холопам одни тумаки достаются. Вот и верь после этого в народные мудрости.

Глава 13

День успения святой великомученицы Евлампии в имении всегда отмечался с большим размахом. О старых классических святых старались почему-то вспоминать редко, а вместо них народу навязывали новых кумиров, являвших собой примеры для подражания. Общаясь с крепостными, которые все, как один, были, по их же словам, православными и искренне, до фанатизма, веровали в бога, Гриша выяснил, что с христианством они знакомы еще меньше, чем он сам. Никто из крепостных не читал Библии или иной христианской литературы (да и не мог прочесть, поскольку все холопы были неграмотные), все, что они знали о своей вере, было почерпнуто ими из устной проповеди святых старцев.

Сам Гриша всегда был далек от религии, но даже его скудных познаний в этой области хватило, чтобы понять – холопы в имении помещика Орлова исповедуют что угодно, но только не христианство. В изложении святых старцев библейская история звучала совершенно иначе, и нисколько не совпадала с первоисточником. Согласно апокрифу святых старцев Иисус был холопом у Понтия Пилата, верой и правдой служил ему, и умер не на кресте, а в поле за работой. Впрочем, эта сектантская бредятина давно отошла на второй план, уступив первое место новоявленным святым.

Святые, все как один, были честными и трудолюбивыми холопами. Дабы не вводить господ в убыток они спали под открытым небом на голой земле, питались травой, притом только той, что не шла на корм скотине, пахали на износ и любили своих хозяев. Более того, святые не только упражнялись в этом неспортивном мазохизме, но и призывали других следовать их примеру. Так святой Епифан убедил целое имение отказаться от сна и работать круглые сутки, дабы возрадовалось сердце барина – наместника господа на земле. Святой Пантелей зашил себе рот, дабы случайно не объесть барина. Святая Марфа лично выявила в имении своего помещика три десятка грешниц: следила за соседками, а затем, когда те совершали что-нибудь греховное, тут же сдавала их надзирателям для последующего перевоспитания.

Акты бессмысленного самоистязания, стукачество, и все это помноженное на феноменальную глупость – вот через что лежала дорога в лигу святых великомучеников. По мнению Гриши в разряд великомучеников можно было смело включать всех холопов имения поголовно. Впрочем, он уже давно подметил, что крепостные вовсе не тяготятся своей скотской жизнью, и ни о чем ином даже не мечтают. Как-то Гриша попытался рассказать Титу о крутых тачках, телках, дискотеках, водке, то есть обо всем том, что делает жизнь прекрасной, но Тит ничего не понял. Мозг Тита как будто фиксировал окружающий мир в строго определенном диапазоне явлений, и все, что выходило за рамки этого диапазона, он просто не воспринимал. Тит, к примеру, много раз видел шикарные барские автомобили, но никогда, даже случайно, не мог представить себя за рулем одного из таких аппаратов. Тит знал, что господа кушают мясо, рыбу, птицу, черную икру на хлеб мажут, но сам он вовсе не желал отведать всех этих вкусных вещей. Напротив, Тит, как и прочие холопы, был убежден, что стоит ему даже подумать о чем-то таком, как бог тут же накажет его. Насчет мяса крепостные твердо знали, что это еда господская, и для холопских желудков совершенно непригодная. Когда Гриша завел с Титом разговор о мясе, зловонный собеседник высказался вот как:

– Господь так положил, что мясо да рыба – барская еда, а помои да отруби – народная. Ежели барин отрубей отведает, то помрет. Ежели я мяса отведаю, то тоже помру. Господь все мудро устроил. Каждому свое.

– Что с отрубей можно кони двинуть, это факт, – согласился Гриша. – Но вот от мяса еще никто не умирал. Тит, промеж булок лом забит, неужели тебе ничего не хотелось съесть, кроме помоев?

Тит смущенно опустил взгляд, а затем неохотно признался:

– Турнепса бы важно поснедать. Али вот еще комбикорм тоже вкусен.

– Завязывай со скотскими харчами! – прикрикнул Гриша. – У меня от твоего базара аппетит портится. Я тебя спрашиваю не о комбикорме, а о нормальной еде. Какую люди едят. Господа, то бишь.

– Господскую еду не можно снедать, – покачал головой Тит. – Помрешь. Господь так положил.

Затем Гриша попытался заговорить с Титом о бабах. Попытался осторожно, помня страшную гибель Степана. Начал, как водится, издалека, с тычинок, пестиков и бабочек. Тит стоял, слушал, хмурил пыльные брови и ничего не понимал. Затем Гриша переключился на кошек и собак. Намекнул на кочета, который два дня назад на их глазах догнал курицу и оприходовал.

– Так уж заведено, что все в природе это делают, – сказал Гриша. – Бабочки, собачки, куры. И люди. Это нормально.

– Грех, – не согласился Тит.

– Ладно, – не стал настаивать Гриша, – давай зайдем с другого конца. Вот представь, что тебя отпустили на волю, дали тебе землю, дом....

– Что ты! Что ты! – замахал руками Тит. – Господь с тобой! Да что ты такое говоришь?

– А что не так?

– Да как же на волю? А барин? Как без барина-то прожить? Без отца-то родного? Без благодетеля? Без заступника? Ведь пропаду без него. Как есть пропаду.

– Хорошо, проехали волю. Тогда вот как. Представь, что завтра тебя барин к себе вызывает, и говорит: хороший ты парень, Тит, работящий. Хочу тебя наградить. Сходи в женский барак, выбери себе любую бабу и пользуйся. Ну, хочешь сказать, что ты не пошел бы?

– Куда?

– По бабам.

– Нет! Да что ты! Ужель не православные? То грех великий. Святой старец Маврикий учил....

– Как же ты запарил уже своим Маврикием, – безнадежным голосом проронил Гриша. – Я ему о бабах, а он о старцах. Бабы, Тит. Понимаешь? Бабы! Сиськи, жопа, ноги… Баба, одним словом.

Тут Гриша понял, что его слова все-таки достигли цели. Хотя на словах Тит выражал свое негативное отношение к сексу, его организм говорил обратное. Штаны вонючего мужика уже трещали по швам под напором страсти. Гриша, глядя на главный калибр, пришедший в боевое положение, покатился со смеху. Зато Тит не стал смеяться. Опустив глаза, он неободрительно покачал головой, затем взял лопату, и, что было сил, ударил себя черенком по крайней плоти. При этом он еще успел строго сказать:

– Не балуй, окаянный!

После чего Тит закономерно свалился на землю, обхватил руками отбитое достоинство, и протяжно завыл.

– Ну ты и членовредитель, – смеясь, сказал Титу Гриша. – В следующий раз сам себя не бей. Меня попроси. Я с радостью тебе с ноги пробью по мохнатым шарикам.

На следующий день случилось происшествие, повеселившее Гришу еще больше. Холоп Илья, молодой и традиционно глупый, был пойман за греховным делом. Гриша и Тит (их как сработавшееся звено теперь ставили на все работы вместе) возили туда-сюда все ту же кучу навоза. День выдался жаркий, навозные мухи и лютые комары одолевали. Тит не обращал на них внимания, и только когда насекомые лезли ему в нос или в глаза, тряс головой, как лошадь. Гриша отбивался от насекомых руками и ногами, материл их и напарника. Но тут неподалеку послышались громкие крики, полные праведного возмущения, а вслед за ними зазвучали болезненные вопли. Тит даже внимания не обратил – как вез тележку, так и повез дальше, а Гришу одолело любопытство. Он воткнул вилы в навоз и осторожно выглянул из-за сарая, пытаясь выяснить причину переполоха.

Картина, открывшаяся его взору, была довольно типична для имения. Три надзирателя лупили палками холопа, а тот катался по земле и орал. Гриша узнал преступника – им оказался холоп Илья, юный тупица, способный, как и все крепостные, только портить воздух да выполнять несложную механическую работу. Одно только удивило – избиваемый Илья был без штанов. То есть штаны были, но болтались у него на щиколотках.

Гриша так бы и не понял, в честь чего лупят бедолагу, но на счастье появился свидетель. Мимо него прошел крепостной Дрон с бревном на плече, и на Гришин вопрос касательно причины избиения, все прояснил.

– На греховном деле поймали, – ответил он, прогибаясь под тяжестью бревна.

– На каком именно? – уточнил Гриша, поскольку крепостные считали греховным все, кроме работы, сна и пожирания помоев.

– Забор сношал, – произнес Дрон таинственную фразу.

– Что он делал? – переспросил Гриша.

– Забор, окаянный, сношал, вот что.

Вечером Грише удалось выяснить подробности происшествия. Как оказалось, крепостного Илью попутал бес, и он, поддавшись греховному настрою, возжелал блуда. На его счастье в заборе отыскалась дырка от высохшего и выпавшего сучка, и в эту-то дырку Илья и пристроил свой окаянный отросток. Все шло хорошо, но недолго. Как раз в это время с противоположной стороны забора прогуливались три надзирателя, и когда они увидели то исчезающий то появляющийся из дырки член, то сразу все поняли. Дабы грешник не сумел скрыться, один из надзирателей крепко схватил его за корень жизни и держал до тех пор, пока соратники не обежали забор по кругу, и не взяли Илью тепленьким на месте преступления.

Улик оказалось выше крыши: забор, дырка, Илья… Вначале бедолагу отлупили на месте преступления, затем отвели в воспитательный сарай и устроили очную ставку с оглоблей. Но и этого показалось мало. Тогда в дело пошел секатор, и Илье грубо, в антисанитарных условиях, удалили источник греховных соблазнов.

К вечеру чуть живого Илью притащили в барак и бросили на солому. Никто из крепостных даже не подумал подойти и посочувствовать страдальцу, на него вообще не обращали внимания. Зато Гриша не упустил случая поглумиться. Он подсел к Илье и жизнерадостно спросил:

– Ну что, хороший танцор, как заборчик? Заноз много загнал?

Илья ничего не ответил. Ему было не до этого. За прошедший день он выхватил столько горяченьких, что на теле не осталось ни одного живого места. Что касалось работы секатором, то надзиратели сгоряча отрезали ему все подчистую, а рану прижгли углями. Без медицинского образования было ясно, что жить Илье осталось считанные дни.

– Нашел ты приключение на свое хозяйство, – сказал ему Гриша. – И чего тебя на забор потянуло? Я сегодня специально подходил, смотрел. Ничего особенного, забор как забор. Совсем не сексуальный. Ты хоть бы бабу на нем нарисовал, что ли, хотя бы часть бабы. Хоть бы просто написал – баба. Ах, блин, забыл – ты же писать не умеешь. Ну, теперь ты еще кое-что не умеешь.

И, сказав это, Гриша весело заржал.

Подошел Тит, присел на корточки, грянул задом так, что ударной волной разметал под собой солому, и с укором сказал Илье:

– По делам и кара. Почто грешил, окаянный? Почто забор сношал?

– Хватит уже пердеть, моралист хренов! – напустился на напарника Гриша. – Почто, спрашивает, забор сношал. Да если некого больше сношать, приходится с заборами любовью заниматься. Это тебе хорошо, ты чуть что, сразу его лопатой лупишь, чтобы голову не поднимал. Ильюшка, сто членов тебе в ушко, не слушай Тита. Все ты правильно сделал. Уважаю.

Следующее утро Илья встретил уже остывшим и посиневшим. Холопы по приказу надзирателей выволокли его тушу во двор, а затем Грише и Титу – квалифицированной похоронной команде, пришлось тащить тело на заслуженный отдых. Тит всю дорогу портил траурное событие запуском зловонных ветров, так что даже надзиратель, шедший сзади, не выдержал, обогнал похоронную процессию, и пошел впереди. Гриша сквозь зубы возмущался тем фактом, что он вынужден таскать кадавров, да еще в такой замечательной компании. Тит на это ответил, что на все воля божья, и так мощно грянул шоколадным оком, что оглушил пролетавшую мимо сороку. Птица, убитая анальным громом, потеряла управление и свалилась в траву.

Вот, наконец, настал долгожданный всеми праздник – день успения святой великомученицы Евлампии. Гриша ждал этого дня больше всех прочих. Это был его единственный шанс проявить себя перед барином и попасть в число дворовых людей. Упускать его было никак нельзя. Наниматели настойчиво требовали результатов, и использовали для их скорейшего достижения все средства давления. Толстой постоянно грозился лишить Гришу еды, отнять кровать и туалетную бумагу, а недавно проделал и вовсе неслыханное. Когда Гриша отдыхал после дневной смены, дверь в его комнату открылась, и вошел Толстой, а вместе с ним шикарная краля в слишком откровенном наряде.

– Знакомься, это Анфиса, – представил девушку Толстой. – Двести долларов за час. Суровая профессионалка.

Гриша вскочил с постели, не веря своему счастью. В этот момент он готов был расцеловать Толстого взасос. Наконец-то, после стольких дней невыносимого воздержания, у него произойдет полноценная половая жизнь.

– Нравится? – спросил Толстой, похабно ухмыляясь.

– Да! – проревел Гриша.

– Хочешь ее?

– Да!!!

– Ну и хоти дальше. Получишь, когда добудешь сведения об артефакте.

С этими словами Толстой и Анфиса вышли из комнаты.

После такого безжалостного кидалова у Гриши случилось состояние аффекта. Он ревел животным, он бил ногами стены, перевернул книжную полку, выломал дверь в уборную, пытался выкорчевать унитаз. На шум прибежали гоблины, замотали Гришу в простыню, оттащили в душевую кабину и остудили ледяной водой.

В общем, руководство оказывало на сотрудника серьезное давление и настойчиво требовало результатов. Гриша и сам был бы рад предоставить их. В альтернативной реальности ему не нравилось, поскольку в ней сосредоточилось все, что он ненавидел: тяжкий труд, отвратительная еда, отсутствие пива и баб. Хотелось уже скорее сделать дело, получить свои деньги и зажить по-людски. Гриша уже давно распланировал, как потратит свои два миллиона. Пятьсот тысяч долларов он решил прогулять сразу, дабы подлечить травмированную крестьянской жизнью психику. Остальные полтора миллиона планировал прогулять следом, уже не в медицинских целях, а чисто в свое удовольствие.

Подготовка к празднованию началась загодя. Еще накануне торжества всех холопов под вечер согнали в кучу, организовали меткими ударами дубинок и погнали по дороге в сторону пруда. Пригнав стадо на пруд, надзиратели выдали холопам хозяйственное мыло, по одному куску на десять человек, после чего приказали раздеться догола и стирать свои шмотки. Гриша уже долго прожил в имении, и ему казалось, что он давно свыкся со здешними реалиями, но все же глупые вопросы нет-нет да звучали из его уст. Вот и теперь, получив приказ, он спросил у ближайшего надзирателя:

– А во что мы переоденемся?

– Что? – удивился жлоб с пудовыми кулаками и мрачным взглядом неандертальца.

– Я говорю, если мы свое тряпье постираем, во что сейчас оденемся?

Сразу же за этой репликой Гриша убедился, что вопрос, заданный им, вне всяких сомнений относится к категории глупых. Его убедил в этом кулак жлоба, мощно врезавшийся в его ухо. Гриша не устоял на ногах, и покатился с крутого берега в воду.

Переодевать крепостных никто и не думал, так что после стирки они пошли обратно голыми, неся мокрые вещи в руках. Гриша с отвращением косился на собратьев по несчастью. Жалкая одежда хотя бы прикрывала выпирающие сквозь желтую кожу ребра, многочисленные синяки и ссадины, а так же тот факт, что очень многие крепостные прошли процедуру стерилизации. Впрочем, сам Гриша, точнее тело его зеркального двойника, выглядело не лучше. Одно лишь утешало – яйца, по крайней мере, были на месте. Их присутствие обнадеживало, но и пугало – было что отрезать. О том же, чтобы использовать свое хозяйство по прямому назначению, Гриша даже не мечтал, поскольку прекрасно помнил жуткую участь Ильи грешника. Если даже за несанкционированное сношение с забором здесь так карали, что же с ним сделают, если застукают на живой бабе? Гриша старался об этом не думать – берег психику.

На следующее утро все холопы, чистые, нарядные, красивые, были разбужены на два часа раньше обычного, и без завтрака выстроены на дороге. Надзиратели тоже были здесь в полном составе, но они не стояли столбами, а сидели под навесом, кушали пряники и пили чай из самовара. У Гриши от их чавканья началось такое неуправляемое слюнотечение, что он заляпал рубаху до самых колен. Прочие холопы терпели стоически – они давно привыкли безропотно сносить голод, холод и все остальное. Но и им сегодня пришлось несладко – надзиратели под страхом зверской смерти запретили им портить воздух, поскольку вместе с ними, во главе процессии, пойдут господа, и если вдруг до слуха барина донесется чья-то поп-музыка, да еще в святой праздник, это будет весьма нехорошо. Что уж говорить до утонченного слуха молодой барыни, которой такие звуки вообще опасно для жизни слушать.

Гриша, взращенный в ином мире с иными обычаями, умел неплохо контролировать свой зад, хотя, если давление газов превышало определенный порог, не мучил себя и давал гудок. К тому же Гриша всегда придерживался того мнения, что естественное не может быть безобразным, а все эти строгие правила выдумали разные аристократы, которым больше делать было нечего, кроме как сидеть и терпеть изо всех сил, лишь не нарушить норм приличия. Да что там какое-то испускание газов. Гриша несколько раз видел в кино, как эти аристократы кушают, и ему стало дурно. Лично он из всех столовых приборов больше всего любил руки. Что ни говори, но ничего удобнее рук еще никто не придумал. Вот, к примеру, макароны. Пойди-ка каждую вилкой подцепи, да пока одну цепляешь, вторая соскакивает. Мука одна. Другое дело рукой как зачерпнешь целую охапку, окунешь ее в кетчуп, и в топку. Суп тоже руками кушать гораздо удобнее. Ложкой черпаешь, черпаешь, больше устанешь, чем наешься. А то берешь тарелку за края, поднимаешь ее, и всю сразу в пасть заливаешь.

Но Гришина естественность не шла ни в какое сравнение с животной естественностью крепостных. Подобно скотам, они испражнялись тогда и где их настигала нужда, и не снятые с задницы штаны отнюдь не служили им препятствием в этом естественном деле. Гриша мог вести себя как последняя свинья (и за столом, в компании, случалось, задом громыхал, и рыгал так, что с сидящего напротив человека шапку сдувало, и, идя под ручку с девушкой, мог запросто высморкаться ей под ноги), но все же в глубине души, где-то на самом ее днище, он понимал – подобное поведение никак не красит человека разумного, наследника великой культуры. Впрочем, что касалось великой культуры, то Гришу, похоже, предки лишили этого наследства. О русской культуре Гриша знал только то, что Анна Каренина то ли повесилась, то ли утопилась, а Раскольников это серийный убийца, женившийся на проститутке.

И все же что-то внутри Гриши, какая-то генетическая память, не иначе, говорило ему, что есть все-таки некие незыблемые нормы поведения в цивилизованном обществе, и отход от них означает отход от самой цивилизации. То есть Гриша мог портить воздух за столом, но мог без каких-либо усилий со своей стороны и не портить.

А вот у крепостных в глубине души не было никаких поведенческих ориентиров. В то время как человек Гришиной ветви пространственно-временного континуума впитывал нормы морали и нравственности с молоком матери, и даже отступая от них, всегда чувствовал себя неправым, холопы были свободны от любых внутренних сдерживающих факторов. Сдерживающий фактор у них был один, внешний – дубина надзирателя. Для холопа плохо было то, за что били, а хорошо то, за что не били. За пускание на волю кишечных газов обычно не наказывали, так что крепостные делали это тогда, когда приспичит.

Но внезапно условия игры изменились. Им запретили делать это. И приспособление к новым условиям не всем далось легко. Стоя в строю, Гриша слышал краем уха, как то из одного то из другого зада украдкой, с интимным шипением, сочится наружу зловоние, а затем и обоняние улавливало что-то такое. Обнаружить авторов было затруднительно, особенно при условии, что вертеть головой надзиратели запретили, пообещав, в противном случае, много разных болезненных вещей. Однако когда в Гришин нос лавиной ворвалась волна чудовищной вони, подозрение сразу же пало на Тита. Только он умел так талантливо отравлять окружающую среду. Гриша покосился на Тита, и сквозь зубы проговорил:

– Еще раз клапан откроешь – сдам мордоворотам!

Ближе к обеду, когда холопы почти падали от усталости и жары, ворота усадьбы торжественно распахнулись, и появились господа в сопровождении дворни. На хозяйстве оставили одного садовника Герасима да трех надзирателей, все остальные шли в церковь, на праздник. Помещик Орлов, одетый просто, но со вкусом, жизнерадостно оглядел свое прямоходящее имущество, и радостно крикнул:

– С праздником, родные!

В ответ холопы стали желать барину того же, и кланяться в ноги. Гриша тоже поклонился, одновременно чувствуя, как чей-то нос уткнулся в его копчик. Рядом, согнув спину, крестился и слезно бормотал слова благодарности Тит. Было видно, что барина он любит искренне, и готов, если потребуется, умереть за него.

Рядом с папенькой вышагивала дочурка. Танечка оделась скромно, в черное платье до самой земли, и повязала голову платком. За Танечкой следовала молодая симпатичная девка, как позднее выяснил Гриша – ее личная служанка Матрена. За помещиком шел Яшка лакей. Рядом с Яшкой ковылял шут Пантелей. За ними беспорядочной толпой следовали повара, горничные и прочий дворовый люд. От холопов, обитающих за пределами усадьбы, они отличались разительно. Все были неплохо одеты, не производили впечатления умирающих голодной смертью, и вообще не казалось, что они так уж сильно изнуряют себя физическим трудом. Грише стало дико завидно, он тут же проникся ко всей дворне лютой классовой ненавистью. Не завидовал он одному только Яшке, что каждый божий день языком доводил до блеска стульчак в уборной барина, а иной раз и то, что барин ронял на этот стульчак.

Так и пошли все вместе, господа и холопы, пешком по дороге, ибо все равны перед господом. Впереди процессии двигался помещик с дочкой, за ним шла дворня, а замыкала процессию когорта холопов, окруженная со всех сторон надзирателями. Крепкие ребята с крепкими палками зорко следили за своими подопечными, и когда один из крепостных нарушил высочайший приказ, и негромко, но довольно пронзительно, грянул задом, его вытащили из строя, стащили с дороги в канаву и там крепко воспитали, а дабы не произошло рецидива, засунули в зад преступнику большую палку.

Глава 14

Но если прочие крепостные думали лишь о том, как бы случайно не дать воли своим вонючим дыркам, Гриша лихорадочно пытался родить хоть какой-нибудь план действий. Он должен был как-то проявить себя, заставить барина обратить на себя внимание. И не просто обратить. Грише было необходимо доказать свою полезность, свою незаменимость. Ему ведь предстояло занять при дворе помещика чье-то место, то есть сместить кого-то с его должности.

Идти было легко, поскольку в этот торжественный день, в виде исключения, холопам разрешили попирать ногами господский асфальт. Однако счастье было недолгим. Уже через сотню метров надзиратели, орудуя дубинами, согнали крепостных на обочину, и заставили идти по полю. Господа и дворня двигались по дороге параллельным курсом.

Глотая пыль, поднимаемую ногами впередиидущих холопов, Гриша одним глазом косился на барскую свиту. Танечка шла под ручку с отцом, и даже в своем скромном наряде излучала мощные потоки сексуальной энергии. Озверевший от полового воздержание Гриша не мог оторвать от нее взгляда. Он представлял себе, что скрывает под собой это платье, и у него начинала кружиться голова, а просторные штаны становились тесными. Прямо за Танечкой семенила Матрена, ее горничная, тактико-техническими характеристиками мало чем уступающая госпоже. Гришин взгляд перебегал с Танечки на Матрену, вспомнилась Ярославна, и Гриша едва не заплакал. Впору было, на манер дурного Тита, хвататься за полено.

Через полчаса туризма господа притомились. Из имения примчался вызванный автомобиль, тут же, прямо посреди дороги, поставили стол и стулья. Помещик Орлов, Танечка и фаворитка Акулина сели закусывать. Пища была самая простая, чем лишний раз подчеркивалось единение правящего и бесправного классов. Помещик Орлов кушал рябчика, Танечка налегала на крупный виноград, заедая его булочкой, Анфиса хлебала чаек с бубликами. Рядом шумел самовар, сияющий на солнце ослепительной медью. Слуга попытался вытащить из автомобиля мангал, но помещик Орлов отрицательно махнул рукой. Надзиратели утоляли жажду доставленным из имения ледяным квасом и лузгали семечки. О холопах тоже не забыли. Их отвели подальше в поле, чтобы они своим благоуханием не портили господский аппетит, выстроили и приказали стоять смирно, не шевелясь.

Заморив червячка, господа выразили желание продолжить путь. Холопов пригнали обратно, и вновь колонна двинулась по бездорожью, а рядом, по асфальту, шествовали хозяева жизни и их приближенные. Танечку стали донимать мухи, и ее горничная, Матрена, вынуждена была метаться вокруг госпожи, отгоняя от нее назойливых насекомых. Автомобиль поддержки ехал сзади с черепашьей скоростью. Было очевидно, что состоявшийся привал далеко не последний.

Следующий отдых устроили тогда, когда достигли леса. На этот раз слуги достали мангал, опять растопили самовар, на стол накрывали уже основательнее. Холопов никуда отводить не стали, поскольку рядом высилась стена леса, и кто-нибудь из них мог возжаждать воли. Гриша верил в это с трудом. Из всех крепостных имения он, похоже, был единственным, кому такая жизнь не казалась нормальной. Тот же Тит не побежал бы на волю, даже если бы его стали гнать пинками. Однако отводить холопов близко к лесу не стали, из чего Гриша сделал вывод, что побеги все же имеют место.

Вскоре над бивуаком распространился восхитительный аромат шашлыка. Холопы вдыхали его равнодушно, а вот у Гриши началось неудержимое слюнотечение. Это была пытка почище порки оглоблей. Поскольку холопов выстроили лицами к дороге, Гриша невольно вынужден был наблюдать за тем, как господа изволят закусывать. Кушали они, надо признать, аккуратно, неторопливо, с достоинством. Так едят люди, которые точно знают, что эта порция шашлыка не последняя в их жизни. Сам помещик ел шашлык с шампура, Акулина во всем подражала покровителю и спонсору, а вот для Танечки кушанье положили на белую тарелочку. Танечка взяла серебряную вилочку, скушала одни кусочек, и закапризничала.

– Перца много! – громко сказал она. – Очень остро.

– Да, в самом деле, остер шашлык в этот раз, – согласился с ней отец. – Что-то ты, Прохор, перца не пожалел.

– Один сплошной перец! – внесла свою критическую лепту Акулина. – Рот огнем горит.

Побледневшего повара Прохора нежно приняли под руки два надзирателя, и повели куда-то в лес. Обратно вернулись минут через десять. Прохор был уже не белый, а красный, и прихрамывал на правую ногу. Гриша заметил под глазом повара обширный фингал живописной расцветки. Судя по всему, надзиратели только что напомнили ему все тонкости кулинарного дела, в частности дозировку специй при приготовлении шашлыка.

Перевоспитанному Прохору дали второй шанс, и он стал поспешно готовить новую порцию шашлыка. Тот же шашлык, что не стала кушать Танечка, то есть полную тарелку мяса, просто выбросили на обочину.

– Пускай зверьки лесные полакомятся, – прокомментировал это помещик Орлов.

Вторая порция шашлыка оказалась намного лучше – это сразу же отметил барин, впившись зубами в первой кусок. Похоже, Прохор понимал, что данный ему второй шанс является последним, и третьего не будет. Вместо этого его отведут в лес и там оставят, предварительно выколотив душу из тела.

Акулина тоже похвалила шашлык, и заметила, что так хорошо он еще ни разу не удавался. Прохор даже позволил себе робко улыбнуться, довольный тем, что угодил господам, но радость его была преждевременной. Вот Танечка взяла вилочку, скушала кусочек шашлыка, и возмущенно произнесла:

– Как много соли! Одна соль!

– Хм, в самом деле, – согласился барин, причмокивая губами, – уж действительно безбожно пересолено.

– Есть невозможно! – категорически заявила Акулина, гневно глядя на позеленевшего от ужаса Прохора.

У Прохора подкосились ноги, но заботливые руки надзирателей подхватили его и быстро повели в лесную чащу. И еще целая гора шашлыка была выброшена на обочину.

Поскольку готовить новую порцию шашлыка было некому (нового повара только вызвали из имения, а старый так и не вернулся из леса, похоже – заблудился) господа заморили червячка печеночным рулетом и пирогом с яблочным вареньем. Пирог пришелся Танечке по душе, и она стала хвалить его, а заодно и повара, который приготовил такое дивное лакомство. Как раз в этот момент из леса вышли оба надзирателя, сопроводившие Прохора в последний путь. Одни из них на ходу счищал с дубинки кровь и налипшие кусочки холопского мозга.

Путь продолжился по лесной дороге. Надзиратели удвоили бдительность, у двоих в руках появились револьверы. Гришу так и подмывало броситься в лес, поскольку жизнь в имении откровенно достала, да и чертов жезл Перуна надо было уже начинать искать, но он прекрасно понимал, что только он дернись, как сразу же получит пулю. Едва ли надзиратели станут делать предупредительный выстрел в воздух. До леса десять шагов, пока будет их преодолевать, двадцать раз убить успеют. И хорошо, если убьют на месте. А если ранят, а потом на пытку. Пытать же надзиратели умели. Гриша видел в воспитательном сарае такие болезнетворные штучки, какие не снились и средневековой инквизиции. К тому же у инквизиторов не было электричества, а у надзирателей было, и они его активно использовали в воспитательных целях. Да и инквизиторы пытали лишь до тех пор, пока с уст обвиняемого не срывалось признание во всех смертных грехах, после чего его гуманно запекали на костре. Надзиратели же пытали ради пытки, цель их – мучения и боль. Тут хоть в чем признайся, хоть какие грехи себе припиши – толку не будет. Как пытали, так и продолжат. Ивашку изувера, что перед господскими покоями испражнениями истек, три недели зверскими пытками пытали. Вряд ли за попытку побега полагалась меньшая кара.

В общем, Гриша решил не горячиться и потерпеть. Он должен был попасть в число дворовых, проникнуть в барский особняк, а уж там или подслушивать, или порыться в бумагах или книгах, но какую-нибудь информацию о жезле Перуна найти. Вот только как стать дворовым Гриша себе даже не представлял. Оставалось уповать на счастливый случай – авось повезет. Методика была проверенная, Гриша всю сознательную жизнь так делал. До сих пор не повезло ни разу. Но это лишь означало, что шансы на счастливый случай с каждым новым обломом только возрастают. По крайней мере, в это хотелось верить.

Спустя полчаса господа изволили сделать еще один привал. Из имения привезли нового повара, и, судя по тому, как у него тряслись руки, несущие самовар, он уже был оповещен об участи своего предшественника.

Пока добрались до церкви, отдыхали и перекусывали еще четыре раза. Один раз Танечка возжелала вздремнуть, и, разумеется, любящий папенька не смог отказать дочке и в этом. Прямо на дороге Танечке поставили кровать, вытащили из фургона перину, подушки, одеяло. Танечка прилегла, сладко потянулась, и сообщила, что хотела бы послушать перед сном песенку.

– Ах, беда! – схватился за голову помещик Орлов. – Певца не взяли!

– Не хочу певца! – закапризничала Танечка. – Пускай мне холопы споют.

– Пускай споют, голубчики, – попросил помещик надзирателя. – Только ты проследи, любезный, чтобы пристойное пели. Они ведь грубые, могут доченьку непотребным словом шокировать.

Надзиратель подошел к толпе холопов, и взгляд его тут же уперся в Гришу.

– Ты! – рявкнул он.

Гриша вспотел и затрясся, прокручивая в голове события недавнего прошлого. Вроде бы никаких косяков за ним не числилось, вел себя образцово. Неужели опять Тит нажаловался?

– Иди сюда! – приказал надзиратель. – Теперь пой.

– Что делать? – пискнул Гриша.

– Пой, животное.

Гриша знал только русский шансон и матерные частушки.

– На зону еду в кандалах… это самое. Как там? А! Ходить ментяре в петухах….

Закончить сольное выступление Грише не дали – на горло его песне наступили дубинкой.

– Этот не подойдет, – проворчал надзиратель, впихивая Гришу обратно в строй. – Других попробуем.

В итоге, отобрали дюжину солистов. На Гришин вкус, все двенадцать пели отвратительно, и на разные лады. Надзиратели потратили десять минут, объясняя им, что значит петь хором. Но даже после интенсивного физического инструктажа, песню звезды большой эстрады затянули как попало, так что слов было не разобрать. При этом минимум четверо пели не ту песню, которую остальные восемь. Слушать этот монотонный сумбур без смеха было невозможно. Гриша улыбался, но чуть заметно, чтобы не получить по башке палкой, зато Танечка залилась звонким хохотом, сбросила на асфальт одеяло, и принялась прыгать на кровати, размахивая руками.

Вот так, с частыми остановками на перекус и культурную программу, шествие добралось до церкви. Та оказалась небольшой, так что холопам, чтобы всем поместиться внутри, пришлось дружно выдохнуть и временно обойтись без кислорода. Помещик Орлов и Танечка поздоровались с настоятелем – неохватным бородатым мужиком в расписном халате, который один вмещал в себе больше биомассы, чем восемь холопов.

Холопы опустились на колени, Танечка и Акулина взяли в руки по свечке, барин схватил сразу две. Началась служба. Надзиратели стояли по углам, и зорко следили за уровнем набожности паствы. Тех, кто молился и крестился недостаточно истово, запоминали, чтобы затем вколотить в них любовь к православной вере.

Стоять на коленях было неудобно и больно – те упирались прямо в жесткие доски пола. Болела спина и голова. Голова разболелась от недостатка кислорода – в церквушку набилось столько холопов, что они в один миг превратили пригодный для дыхания воздух в жуткий смрад. Мало того, у алтаря курились какие-то благовония, которые только усугубляли ситуацию. Рядом с тем местом, где стояли господа, было широко открыто окно, а там, где молился Гриша, топор не удалось бы даже повесить – он бы сгнил в полете.

В то время как все холопы тупо издавали возглас «аминь», Яшка лакей шел своей дорогой. У него был за кого помолиться. Иной раз перекрикивая даже священника, он непрерывно клал поклоны, крестился и блажил:

– Спасибо господи за барина! Спасибо за благодетеля! Ниспошли долгих лет кормильцу!

Ни духовные служащие, ни надзиратели, Яшке замечаний не делали. Все понимали и разделяли его глубокие религиозные чувства, его сыновний порыв. Яшка любил барина – то знали все. Любил не просто больше себя, на себя он чхать хотел, любил больше бога. В своих молитвах он величал барина святым, ангелом, даже сыном божьим. Помещик Орлов поглядывал на верного лакея со слезами умиления. Его очень трогали столь чистые и искренние чувства.

Служба тянулась долго, и, как заметил Гриша, большинство надзирателей вышло наружу, а те, что остались, откровенно зевали и глазели в потолок. Пришла пора действовать. Плана у Гриши не было, он, как всегда, решил положиться на проверенный метод экспромта. Метод ни разу его не подвел – всегда заканчивался обломом, но ведь должно же ему когда-то повезти. Почему бы не сегодня?

– Тит, дружище, – прошептал Гриша на ухо зловонному мужику, – сделай мне большой одолжение: навали в штаны.

Тита не нужно было просить дважды, когда дело касалось столь приятного для него занятия. Он тут же оголил зад, после чего начал стаскивать штаны с Гриши.

– Да не в мои, придурок! – громким шепотом прикрикнул Гриша. – В свои!

В свои, так в свои. Оно и проще и приятнее. Почти без усилий, видно, давно уже просилось наружу, Тит беззвучно, как снайперская винтовка с глушителем, сделал грязное дело.

– Теперь зачерпни говна, и кинь в Яшку, – приказал Гриша, радуясь только что родившейся в голове выдумке.

Тут Тит замешкался.

– В храме божьем дерьмом кидаться негоже, – произнес он, но железной уверенности в его голосе не было.

– Тит, это тайный приказ барина, – стал самозабвенно врать Гриша. – Барин давно уже этого хочет, больше того – мечтает он об этом. Вот вчера подошел ко мне, обнял за плечи и говорит: мечтаю я, Григорий, чтобы кто-нибудь, какой-нибудь верный и преданный мне человек, Яшку лакея в церкви дерьмом закидал. Сплю, говорит, и вижу это. Неужели ты, Тит, не хочешь барина своего осчастливить? Ну и ну. Я был о тебе лучшего мнения. Мне казалось, ты барина любишь, а оказывается, что он тебе глубоко безразличен. Меня буквально потрясает высота той колокольни, с которой тебе наплевать на нашего кормильца. Стыдно, Тит. Очень стыдно. Не по-христиански это.

Обвинения, прозвучавшие в его адрес, заставили Тита прослезиться.

– Ужель я барина не люблю? – шмыгая носом, бормотал он. – Ужель не осчастливлю отца родного? Да я за кормильца и в огонь и в воду.

– В огнь и в воду в другой раз. Сейчас в Яшку. Только смотри, незаметно сделай, и после никому не признавайся, что это ты. Так барин велел.

Тит зачерпнул полную ладонь картечи, прицелился, и бросил. Яшка в этот момент как раз отвешивал поклон, и снаряд угодил ему точно в мишень, размазавшись по всему бамперу и забрызгав соседних холопов.

– Тит, ты снайпер! – восторженно похвалил стрелка Гриша. – А теперь мордой в пол и молись богу!

Тит послушался, а Гриша, прекрасно понимая, что сильно рискует, выступил со своей партией. Он поставил на кон все. Если затея провалится, не видать ему ни двух миллионов, ни блондинок, ни крутой тачки, ни всех прочих радостей жизни. Но и дальше перетаскивать навоз с места на место, медленно превращаясь в тупую скотину (то бишь в Тита) он не мог, да и Толстой, гнида, все настойчивее требовал результатов. И Гриша решился. Все или ничего.

– Господи, да что же это делается? – закричал он истошно, так что все люди, собравшиеся в церкви, повернулись в его сторону. Краем глаза Гриша заметил, что сквозь толпу холопов к нему уже пробираются надзиратели с дубинами, и быстро продолжил:

– Да разве же можно в храме господнем в штаны навалить?

Тут в его плечо вцепились крепкие пальцы, в спину уперся конец дубинки, злой голос надзирателя спросил:

– Что ты разорался, скот грязный? Яйца сильно мешаются? Исправим.

– Не могу молчать! – завопил Гриша. – Грех великий сделался. В храме божьем, при господах, при барыне молодой, в штаны навалил!

– Ты? – зарычал второй надзиратель, хватая Гришу за горло. – Ты, гнида мерзкая, обделался?

– Да не я! – прохрипел Гриша.

– А кто?

– Яшка лакей.

Все взоры тут же обратились на Яшку. Лакей, побледнев, тут же осенил себя крестным знаменьем и закричал:

– Люди добрые, вот вам крест – не было такого! Барин, отец, да скажи ты им, – пустив слезу, запричитал Яшка, обращаясь к помещику, – не может Яшка такого сделать. Не такой он человек.

Но жалкий лепет оправданий уже мало что значил, потому что и барин, и его дочурка, и все остальные, прекрасно видели огромное коричневое пятно на штанах Яшки. Это доказательство было куда красноречивее любых доводов в защиту преданного лакея, служившего барину верой и правдой и ни разу не замеченного в чем-то предосудительном.

– Фу! Какая низость! – с непередаваемым отвращением произнесла Танечка, и отвернулась.

– Яшка-Яшка, не ждал я такого от тебя, – покачал головой расстроенный помещик. – В святой праздник, в церкви….

И барин махнул рукой, давая понять, что слова тут не нужны – все и так ясно.

Яшка попытался грохнуться на колени, но крепкие руки надзирателей уже схватили его и потащили к выходу.

– Барин! Отец! – орал он, заливаясь слезами. – Оклеветали меня недруги. Не было такого! Ужель не православные?

– Заткнись! – рявкнул на него один из надзирателей, и приласкал Яшку дубиной по зубам. – Весь праздник осквернил своим дерьмом.

Яшка, выплевывая вместе с кровью осколки зубов, попытался опять затянуть речь в свою защиту, но его уже выволокли наружу. Гриша, наблюдая за этим, ликовал. Но когда бугаи схватили его и тоже потащили к выходу, он не на шутку испугался.

– Подождите! Меня-то за что? – закричал он. – Я же ничего не сделал. Я ведь….

– Стойте, – крикнул надзирателям барин. – Оставьте его. После службы отмоете его, переоденете, и вечером приведете в усадьбу. Будет вместо Яшки.

Гришу отпустили, он тут же грохнулся на колени, уткнулся лбом в пол и стал торопливо благодарить барина за оказанную ему высокую честь.

Глава 15

На следующий день после праздника Гриша официально вступил в новую должность. Перед инаугурацией надзиратель выдал ему обновку: штаны, рубаху и лапти. Штаны и рубаха были из паршивой мешковины, лапти, на вид обычные, оказались сплетены из пластиковых прутиков. На их подошве Гриша обнаружил до боли знакомую надпись «сделано в Китае».

Перед облачением в новую униформу Гришу привели к колонке, раздели догола, вручили мочалку, по ощущениям напоминающую наждачную бумагу, и, поливая из шланга ледяной водой, организовали омовение. Лязгая зубами от холода, Гриша тер себя мочалкой, которая вместе с грязью иногда сдирала куски кожи. За время купания он весь посинел, губы вовсе побелели. Вместо полотенца его заставили побегать кругами, чтобы обсохнуть, а дабы сох быстрее, пустили следом злую собаку. Затем новоявленному лакею позволили одеться. В комплекте с одеждой шло предупреждение о том, что эта роба ему выдается на пять лет жизни, и ежели он повредит ее, порвет или износит, за это последует весьма суровое наказание.

Помимо одежды Грише выдали два предмета, над назначением которых он бы сломал голову, если бы не объяснили что к чему. Первый предмет был большой деревянной пробкой в форме песочных часов, а второй шнурком, длиной сантиметров тридцать. Гриша долго вертел в руках эти штуки, даже попробовал пробку на зуб, но так и не смог понять, как они могут пригодиться ему в нелегком лакейском деле. Но тут, на его счастье, инструктировавший его надзиратель, сказал:

– Самое главное запомни, животное: испражняться на территории усадьбы запрещено.

– Всем? – испуганно спросил Гриша.

– Только крепостным, – ответил надзиратель, и ударил Гиршу палкой.

– А как же быть? – потирая лоб, проворчал Гриша.

– Утром пораньше проснешься, сбегаешь наружу – оправишься. И терпи до ночи, пока господа спать не лягут. Тогда можешь еще сбегать.

– Охренеть! – с нервным смешком выдал Гриша. – Тяжела доля крестьянская. Только ведь не всегда вытерпеть-то можно. Иной раз так на клапан придавит, того и гляди сорвет его вместе с резьбой. Да и спереди тоже может протечь, как ни крепись.

– Дабы такого непотребства не случилось, – сказал надзиратель, – тебе даны терпежные принадлежности. Вот это – надзиратель указал на пробку – задняя затычка. А это, – он указал на шнурок, – уддавка. Дабы кал зловонный из тебя в присутствии высоких господ не посыпался, ты с утра пробкой себе жопу затыкай, а уд завязывай шнурком потуже, дабы не протек.

Гриша с ужасом посмотрел на пробку, которую только что грыз. Надзиратель добавил:

– Гордись! Тебе достались терпежные принадлежности Яшки лакея, а ему они достались от его предшественника, лакея Матвея. Вот уж до чего был преданный человек. И умер как герой: у господ званый ужин был, а Матвею в уборную приспичило нестерпимо. Не пошел! Задницу себе зашил капроновыми нитками, и до последнего господам прислуживал. А как барина спать уложил, вышел за ворота усадьбы, перекрестился да и упал замертво – каловым напором ему кишечник разорвало. Вот какой человек был!

С омерзением отплевываясь во все стороны, Гриша простонал:

– Так эта пробка побывала во всех лакейских жопах?

Стукнув Гришу еще раз, надзиратель сказал:

– Гордись, животное! Матвей, Яшка… Да таких холопов днем с огнем не сыщешь. Матвей-то и вовсе был искусник. Барские стегна до блеска вылизывал, никакой бумаги не требовалось. Барин как шел по великой нужде, так и Матвея с собой кликал. Еще и прозвище ему дал заморское – биде.

– Неужели во всей усадьбе нет ни одного туалета? – цепляясь за последнюю соломинку, спросил Гриша, после чего получил по башке в третий раз.

– Какой тебе туалет? – рявкнул на него взъярившийся надзиратель. – Ты что, скотина гнусная, хочешь своей грязной жопой на тот же стульчак воссесть, на который барин свои белы ягодицы опускать изволит? Али хочешь свой кал холопский в тот же унитаз извергать, в какой господин изволит свои кишечные сокровища откладывать? Или же ты хочешь, погань мерзкая, провонять всю уборную господскую? А ежели туда, опосля тебя, барыня молодая зайдет?

– Можно подумать, ее какашки фиалками пахнут, – чуть слышно проворчал Гриша, и в очередной раз получил по лбу палкой.

– Пробку в жопу, веревку на уд! – бескомпромиссно потребовал надзиратель. – И завяжи потуже. Буду проверять.

Громила удалился, на прощание еще раз стукнув Гришу палкой. Скрипя зубами от злости, Гриша прорычал сквозь зубы:

– Десять миллионов долларов, вилла на Канарских островах, самую крутую тачку, какая только есть, и двадцать три фотомодели. Двадцать три! Не моделью меньше! И чтобы все блондинки. Плюс Ярославна на одну ночь. Иначе хрен я соглашусь продолжать этот идиотизм.

Что касалось новых обязанностей, то они были просты, как мычание. Грише надлежало делать все, что пожелает барин. С раннего утра и до поздней ночи лакей находился в неустанном услужении, и только в то время, когда господин отходил ко сну, мог позволить себе заняться прочими делами.

– Какими это прочими? – спросил Гриша.

– Сапоги барские вычистить до блеска, это раз, – стал загибать пальцы надзиратель. – Отнести его одежду и белье прачкам – это два. И самое главное – надлежит тебе усердно и до блеска вылизывать господский унитаз. Наш барин страсть какой чистоплотный, всякой неопрятности не выносит. Особо строг он в отношении унитазной чистоты. Сам говорил, что ничем так чисто и качественно не вымыть унитаза, как любящим холопским языком. Ты уж порадуй кормильца, хорошо вылизывай. Будешь лизать плохо, придется учиться на горячей сковороде.

Хоть тело было и чужое, но Гриша, в каком бы теле он ни находился, не собирался заниматься ничем гнусным, то бишь он сразу решил, что барский унитаз вылизывать не будет. Для этих целей у него имелась одна подходящая кандидатура, самим небом предназначенная для подобных операций.

Поздно вечером, когда господа изволили отойти ко сну, Гриша подошел к ключнику Петрухе с одним деликатным делом.

– Мне помощник требуется до зарезу, – заявил Гриша. – Боюсь, один все не успею.

Петруха посмотрел на Гришу и напомнил:

– Яшка один справлялся.

– Оно и видно, как он справлялся, – кивнул Гриша. – Его уже третий день за хорошую службу так награждают, что по всему имению слышно. Люд сказывает, ему надзиратель намедни кирзовый сапог в жопу засунул. Вместе с ногой. Я так кончить не хочу. Так что или давайте мне помощника, или, если что, я так и скажу честно – Петруха ключник помощника не дал, вот я и не справился.

Петруха, может быть, и считался хитрым по холопским меркам, но в действительности был трусливым тугодумом. Гриша видел этого холуя насквозь, поскольку, в свое время, вдоволь насмотрелся на такие типажи в рядах вооруженных сил. Озвученная угроза подействовала, и, боясь оказаться на месте Яшки, Петруха дал Грише добро взять себе помощника.

– Можешь мальчика выбрать из детского барака, – предложил он нехотя. – Только гляди, выбирай шустрого и смышленого, а еще самого худого, чтобы ел мало. Дворовая служба – благодать господня. Здесь трудиться надобно, а не брюхо набивать.

– А девочку взять можно? – быстро спросил Гриша. – Шуструю смышленую блондиночку лет шестнадцати, худенькую и не прожорливую. Частично беру ее прокорм на себя – посажу на белковую диету. У меня этого питательного белка уже столько скопилось, что, того и гляди, закрома лопнут. Ну, что насчет девочки?

Петруха сердито нахмурился, и Гриша, все поняв, быстро добавил:

– Если девочку нельзя, то и мальчика не надо. У меня уже есть на примете один надежный человек. Ему я всецело доверяю.

– Кто таков?

– Тит Громожопец, так же известный в народе как Зверский Бздун. Отличный парень. Умный, смекалистый, удивительно чистоплотный. Мы с ним уже сработались.

Получив разрешение, Гриша отправился за пределы усадьбы, в свой бывший барак. Найдя среди спящих на соломе тел тушу Тита, Гриша пнул мужика ногой, а когда тот проснулся, сказал ему:

– Радуйся, пахучий. Тебя повысили в должности. Отныне ты старший помощник лакея по унитазным вопросам.

– Ась? – не понял Тит, поднимая себя с черной смердящей соломы.

– Я говорю, что ты теперь дворовый человек. В усадьбе будешь жить. Я теперь твой начальник. Мне будешь во всем подчиняться. Понял?

– Знамо дело.

– Если понял, то иди за мной. Надо тебя отмыть и переодеть.

Мыться Титу пришлось в поилке для свиней, одежду его, грязные рваные лохмотья, Гриша приказал выбросить. Титу выдали новый наряд – штаны, рубаху, попытались подобрать лапти, но не смогли. Пальцы на ногах Тита были украшены устрашающего вида когтями иссиня-черного цвета. Когти рвали все лапти, стоило попытаться их надеть.

– Можешь босиком ходить, – сдался Петруха. – Но если паркет ногтями поцарапаешь, сразу отправишься в воспитательный центр, а там тебе яйца лебедкой оторвут и шкуру со спины спустят.

Переодетого и проинструктированного Тита Гриша отвел в свою коморку. Двум людям там оказалось тесно, да и кровать была всего одна, но, по мнению Гриши, Тит был скотиной неприхотливой, и мог спать, к примеру, на полу, или снаружи на земле, или стоя, или вообще не спать.

– Есть хочешь? – спросил Гриша, усадив Тита на пол возле стола.

– Поснедать бы важно, – ответит Тит, сглатывая голодную слюну.

Гриша вытащил из-под подушки свой трофей – кусок хлеба, и с огромным наслаждением съел его в одну харю на глазах у заместителя.

– Кайф! – поделился впечатлениями Гриша. – Жаль, что тебе не досталось – такая вкуснятина. Не какие-то помои.

Он бережно сгреб на ладонь хлебные крошки со стола, и спросил Тита:

– Будешь?

Тит кивнул.

Гриша ссыпал крошки себе в рот, смачно причмокнул шубами, и сказал:

– Вкусно, но мало. Сейчас бы куру-гриль затрепать, да пивка баклажку приголубить. Ничего, будут у нас еще куры, будет и пиво. У меня, то есть, все это будет. А тебе, если хорошо себя проявишь, достану комбикорма. Ну а теперь, Тит, пойдем со мной, обрисую тебе фронт работы.

Господа к тому времени уже изволили почивать, но особняк продолжал жить своей таинственной жизнью. Повсюду кипела работа. Из подвального помещения слышался плеск воды и изредка прорывающийся звонкий женский смех. Уборщицы ползали на коленях по коридорам, надраивая паркет полотерными щетками. Проходя мимо одной такой труженицы, натирающей пол в многозначительной позе, Гриша невольно остановился и залюбовался картиной.

– Баба! – выдохнул Тит, который впервые увидел женщину так близко.

Уборщица подняла голову и обернулась. Лицо у нее было курносое, конопатое, но в целом терпимое. Особенно с учетом виляющей при натирании пола попы крайне привлекательной формы и размера.

– Привет, – сказал Гриша. – Я новый лакей помещика. А тебя как зовут?

– Настька, – ответила девка, тыльной стороной ладони вытирая пот со лба.

– Ба… ба… – дрожащим от волнения голосом проблеял Тит, которого буквально колотило. Глаза холопа помутнели, взгляд сделался как у маньяка.

– Возьми себя в руки, пахучий! – потребовал Гриша, выдавая заместителю аванс в виде подзатыльника. – За попытку изнасилования я тебе, прежде надзирателей, яйца оторву. Только попробуй мне все дело загубить. Не для того я столько вытерпел, чтобы ты, тормоз озабоченный, все испоганил. Если хочешь плотских утех, договаривайся полюбовно, чтобы без шума и скандала. Вот, можешь с Настькой подружиться. Глядишь, что-нибудь и срастется. Давай я вас познакомлю, а дальше ты сам.

Он подвел Тита ближе, и когда Настька снова повернулась к ним лицом, сообщил, указывая на помощника:

– Настька, это Тит, младший лакей. Вот такой парень! С виду он, конечно, не Бельмондо, но поверь – под этой грубой мохнатой оболочкой таится чистая душа и большое доброе сердце, открытое для любви.

Гриша посмотрел на Тита, как бы предоставляя ему возможность высказаться, но холоп возможностью пренебрег. Его продолжало трясти, и Гриша всерьез опасался, как бы Тит не бросился на уборщицу.

– Почто молчит? – удивилась Настька, поднявшись на ноги. Руки у нее были по локоть в мастике красного цвета, юбку она подвязала выше колен, чтобы, ползая по полу, не испачкать ее. Гриша оценил стройные худые ножки, затем всю композицию в целом, и подумал, что Титу такое будет жирно. Такое самому пригодится.

– Тит, скажи что-нибудь, – попросил Гриша.

– Аль немой? – усмехнулась Настька. – Гераська садовник мычит, и этот еще мычать будет. Не барские хоромы, а хлев.

– Не позорь меня, тормоз! – сквозь зубы процедил Гриша. – Видишь, девушка на контакт идет. Давай, ляпни что-нибудь. А то подумает, что ты баран тупой, да и я заодно.

– Как такого глупого в лакеи приняли? – изумилась Настька. – Лакею расторопность надобна, смекалка. А этот идол шерстистый речь человеческую не разумеет.

– Зато трудолюбивый, – возразил Гриша. – Он, к примеру, может за тебя пол натереть, а мы с тобой, в это время, пойдем куда-нибудь в укромное место, познакомимся ближе….

– Куда это? – насторожилась Настька.

– В укромное место, – повторил Гриша.

– Почто? Я те не девка срамная! О грехе и не помышляй. В брачный сарай велят пойти – пойду. А где попало, яко блудница последняя, не согласна.

– Да что ты сразу о грехе-то, – растерялся Гриша. – Что нам, кроме греха и заняться больше нечем? Можем в ладушки поиграть, или в «закрой глаза открой рот». Умеешь? Я научу.

Не исключено, что до чего-нибудь и удалось бы договориться (не до греха, так хотя бы до ладушек), но тут о себе напомнила неуправляемая страшная сила, могучая и неудержимая, подобная стихии. Этой силой являлся Тит, а если точнее, то его выпускной клапан.


Вначале зазвучал свист, затем нарастающий грохот, тот сменился зловещим треском, будто могучая буря, гуляя над лесом, ломала сучья и срывала вершинки с деревьев. Мерзкое эхо громом прокатилось по коридору, а следом нахлынула ароматическая волна небывалой интенсивности.

– Святые угодники! – зашлась криком Настька, которую газовая атака едва не сразила наповал – на господской службе она привыкла к чистоте и отсутствию вони. Зажимая руками рот, она бросилась к лестнице, а Тит, словно ей вдогонку, пустил еще одну порцию анальных ветров.

Позеленевший от смрада Гриша подошел к напарнику и, что было сил, двинул ему кулаком в ухо.

– Где твои терпежные принадлежности? – потребовал он. – Почему зад не закупорил?

– Забыл, – признался Тит виновато. – Бес попутал….

– На беса не вали! – рассердился Гриша. – Только ты один виноват. Ты и твой аномальный кишечник. Ты хоть понимаешь, что своим анальным громом обломал мне всю половую жизнь. Если бы не ты, я мог бы уже сегодня поиграть с Настькой в закрой глаза открой рот. А теперь что делать?

– Барину служить верой и правдой.

– Только и остается. Ну, Тит, разве так можно? Неужели так трудно потерпеть? Все холопы одинаково питаются, но жопа гремит безостановочно только у тебя одного. Даже недоразвитый Кондрат – пожиратель соплей, и тот столько воздух не портит. Полюбуйся, что ты наделал. Спугнул девушку. Она теперь к нам на пушечный выстрел не подойдет. И я ее, черт возьми, прекрасно понимаю. Скажи мне, ты всегда таким пердуном был, или этот талант у тебя пробудился уже в зрелом возрасте? Может быть это последствия травмы? Тебя ничем тяжелым по голове не били?

– Били, – признался Тит.

– Чем и когда?

– Всем и всегда. Палкой били, оглоблей били, полешком били, кирпичом били, молотком били….

– Неудивительно, что ты такой дурак, – кивнул Гриша. – Странно, что вообще живой. Ладно, идем уже. И запомни – больше чтобы про затычку не забывал. Чего доброго ты при господах задом грянешь. Настька холопка, и та чуть не померла, а господа точно ласты склеят. Я, в общем-то, не возражаю против их мучительной смерти, но что с нами после этого будет? Тебя, понятное дело, на пытку зверскую, но и меня тоже. Это ведь я тебя на работу принял. Нет, Тит, ты задницу затыкай хорошенько. Погибель твоя в ней.

Дойдя до господской уборной, Гриша распахнул дверь и указал Титу на белоснежный унитаз.

– Твое рабочее место, – представил он.

– Эка дивна купель, – протянул Тит, зачарованно взирая на доселе неведомое ему удобство. – А почто журчит?

Он приблизился и заглянул в унитаз.

– Там святой источник! – прошептал он.

– Ага, с живой водой, – буркнул Гриша. – Слушай сюда, тормоз. Каждую ночь будешь вылизывать унитаз языком, и вылизывать до блеска. Если хоть раз вылижешь плохо, равноапостольный великомученик Даниил сойдет с небес и утопит тебя в этой купели. Понял?

– Знамо дело.

– Приступай. Лижи хорошо, тренируй язык. Если в будущем дорвешься до женского тела, приятно удивишь подругу.

– Это мы запросто, – сказал Тит, опускаясь перед унитазом на колени. – Это мы живо.

Послышалось хлюпанье, чавканье – похоже, Тит пропустил процедуру ухаживания и сразу перешел к поцелуям взасос. Гриша стоял в дверях и внимательно следил за дебютом своего заместителя. Тит справлялся. Вначале получалось неловко – язык соскальзывал с гладкой керамической поверхности, но потом приловчился, сунул голову в очко, стремясь добраться до самых труднодоступных участков.

Лобзание отхожего места затянулось. Гриша вышел в коридор, сел на пол и вытянул гудящие после трудового дня ноги. Возникла мысль посетить прачек, но Гриша безжалостно задушил эту заманчивую идею. Никогда прежде ему не приходилось поступаться своими сиюминутными желаниями в угоду грядущей крупной выгоды, и все потому, что и ситуаций таких не возникало. Гриша не имел глобальных планов на будущее, не загадывал сроки преодоления ступеней карьерной лестницы, и никогда не копил деньги. Строить планы было и лениво и глупо. Гриша понимал, что в постоянно меняющихся окружающих условиях планировать что-то даже на год вперед верх идиотизма. Можно учесть тысячу факторов, но еще тысячу упустить. Помимо этого, будет еще некоторое количество принципиально не просчитываемых моментов, таких, например, как конец света в целом или просто отдельно взятая смерть строителя грандиозных планов в частности. К тому же окружающая действительность не слишком изобиловала теми путями, которые теоретически вели к крутым тачкам и дорогим проституткам. Точнее говоря, таких путей не было вовсе. То есть, они, вероятно, были, потому что как-то же люди достигали финансового успеха, но Гриша не видел их вокруг себя. Как вариант им иногда рассматривался криминал, но Гриша не являлся преступником и не хотел грабить и убивать. Если он и совершал противоправные действия, то исключительно прикола ради, но не из корыстных мотивов.

В итоге оставался один неизбежный путь – путь пролетария, который тупо пашет на плохо оплачиваемой работе, связанной с физическим трудом, всю жизнь считает копейки, женится на такой же нищенке, строгает ей детей, тем самым преумножая бедноту. Детей этих ждет та же судьба, что и папашу, потому что пролетарии, как правило, не оставляют после себя обильного наследства. В квартире, если таковая имеется, они эгоистично живут сами, и живут долго. Машина, купленная в кредит, который потом выплачивается годами, что вызывает еще большую экономию и соответственно, снижение качества блюд на столе, к тому времени превращается в груду ржавчины. Бытовая электроника через десять лет эксплуатации и физически и морально превращается в полный отстой. Старшие товарищи рассказывали Грише о древних временах, когда отличительным знаком крутого перца был видеомагнитофон, стоивший, иной раз, больше зарплаты. И где они теперь, эти видеомагнитофоны? Уже родилось и подросло поколение, которое даже не знает, что это такое. Пройдет еще немного лет, и нынешние крутые электронные игрушки станут такой же отрыжкой прошлого. Планшетные компьютеры с сенсорной системой управления по своей актуальности окажутся в одном ряду с граммофонами, а внуки будут угорать над 3D телевизором, за который дед с бабкой в свое время целый год расплачивались своими кровными тугриками.

Гриша по своему происхождению был пролетарием в четвертом поколении. Прадеды, деды, отцы – все пахали и пахали, и хрен чего напахали. При всем трудовом надрыве жил и жоп им не удалось скопить ничего, ни даже крошечного капитала, могущего послужить для потомков стартовой площадкой. Каждому следующему поколению Грязиных приходилось начинать все с самого начала, которое одновременно являлось концом. Гриша не стал исключением. Если у древних славян мальчик получал в наследство один только меч, с помощью которого сам должен был заработать себе отцовский капитал, то Грише даже меча не досталось. Похоже, семейную реликвию давным-давно пропил один из пращуров, так что передавать в будущее стало нечего.

Лишенный возможности добыть себе средства вострым мечом (то есть продать его и прогулять деньги), Гриша был обречен на должность грузчика. При этом никаких перемен впереди не маячило, потому что грузчик, это не первая ступенька в карьерной лестнице, это бескрайная, плоская как стол, пустыня, где можно бродить всю жизнь, согреваемый лишь палящим солнцем да красочными миражами голливудской сборки, но так и не найти ни одного оазиса.

Хотел ли Гриша работать грузчиком? Вопрос такой, что глупее не задашь. Человек своего времени, Гриша считал всякий пролетарский труд уделом лохов. Подобная работа никак не соответствовала образу крутого перца, к которому Гриша всегда стремился. Крутые перцы, насколько Гриша знал, вообще не работают, потому что у них всегда все есть.

Гриша давно уже понял, что от трудов праведных ничего хорошего не наживешь. Понял и смирился. Исходя из того, что жизнь едва ли подбросит ему приятный сюрприз в лице внезапного антинаучного обогащения, он стал наслаждаться тем, что имел. Гриша не боялся завтрашнего дня, поскольку терять ему было нечего. Если у него возникало какое-то спонтанное желание, он старался немедленно его осуществить, даже в том случае, если это будет сопряжено с опасными последствиями для его организма. Ну и пусть себе опасность. Для чего себя жалеть? Для долгих и счастливых лет работы грузчиком? Или беречь здоровье, чтобы затем долго и тупо существовать на пенсии? Гриша вообще не хотел доживать до пенсионного возраста. Он мечтал умереть в тот день, когда не сможет больше пить, курить и покрывать телок. Жалкое бытие разваливающегося на части, впавшего в маразм и немощь активного трупа, помноженное на нищету, пугало его. Сейчас Гриша не имел ничего из того, что хотел, но у него, по крайней мере, еще оставался запас прочности, дающий ему право надеяться на лучшее. Но на какое лучшее можно надеяться в шестьдесят лет? Разве что на лучшее место на кладбище.

И вот, впервые в жизни, у него появилась реальная надежда и осязаемая цель. Миллионы долларов это то, ради чего стоит ограничивать себя во многом. Гриша уже не мог так свободно делать глупости, потому что теперь они стоили бы ему слишком дорого. Гриша стал целеустремленным, в его душе проснулся страх перед будущим. Он уже не мог, повинуясь желанию, пойти к прачкам, ворваться в их коморку среди ночи, начать стаскивать со спящих девок одеяла, лапать сонных за сиськи, настойчиво требовать интима. Раньше мог, а теперь не мог. Потому что этот поступок означал бы провал задания и потерю обещанных опричниками миллионов.

– Слабым меня эти деньги сделали, – с горечью подытожил свои размышления Гриша. – Раньше бы я уже давно весь особняк обоссал, все картины фекалиями измазал, а теперь не то. Даже слово плохое на стене гвоздиком написать не могу. Аж тошно! Столько стен вокруг, и все чистые. Смотреть противно. За картиной, разве что, автограф поставить?

В этот момент из уборной вышел облизывающийся Тит и спросил:

– Ларец дивный тоже лизать?

– Какой еще ларец? А, бачок. Нет, его не надо. А с унитазом ты закончил?

– Знамо дело.

– Сейчас проверю.

Гриша вошел в уборную и невольно прикрыл глаза ладонью. Унитаз сиял яко солнце белое.

– Молодец! – вырывалась у Гриши невольная похвала. – Умеешь языком работать. Был бы ты чиновником, далеко бы пошел – пролизал бы себе дорогу к достатку и роскоши. Ну, что, спать идем? Или….

Он, не договорив, хитро подмигнул Титу. Тит ничего не понял.

– Хочешь за барыней поподглядывать? – преступным шепотом спросил Гриша.

– За барыней? Подглядывать? – испугался Тит. – Господь с тобой! Али не грех это?

– Нет, подглядывать не грех! – твердо заявил Гриша. – Я все заповеди наизусть знаю. Не убий, не укради, не прелюбодействуй…. «Не подглядывай за голыми девками» там не было. Значит, можно.

Глава 16

За девчонками Гриша не подглядывал с шестого класса, но, как выяснилось, старые навыки отнюдь не забылись.

Господский дом внутри не охранялся, а те надзиратели, что днем прогуливались по двору и следили за порядком, по ночам отправлялись в казармы. Там им было чем себя занять, например спиртным и девочками. К тому же от дворовых людей никто не ждал подвоха, ибо прислуживать господам отбирали лишь самых преданных и надежных холопов, которые, не задумываясь, жизнь отдадут не то что за барина, за его грязные носки.

В коридорах особняка царил интимный полумрак, с фамильных портретов на двух холопов строго взирали лица предков нынешнего хозяина имения. У Гриши рефлекторно чесались руки взять фломастер и учинить над полотнами акт вандализма (рефлекс выработался еще в школе, где он в каждом своем учебнике обязательно пририсовывал всем выдающимся людям колоссальные члены), но Гриша понимал – здесь тебе не родная школа, здесь красной надписью в дневнике не отделаешься.

Тит не очень понимал, что вообще происходит, и куда они крадутся, но, к счастью, главный Гришин приказ выполнял безукоризненно, то есть помалкивал, и никаких посторонних звуков не издавал. Гриша, впрочем, не столько опасался за уста Тита, сколько за его шоколадное око, ибо именно оно имело дурную привычку звучать не к месту.

Дом оказался огромным – три этажа плюс мансарда, и большей частью необитаем. В доме проживали всего-то четыре человека – сам барин, его дочурка Танечка, фаворитка Акулина и Матрена – личная служанка барыни. Прочая дворня обитала либо в подвале, либо в многочисленных пристройках пониженной комфортности. Все остальные помещения дома, кроме господских покоев, напоминали залы музея, и не только безлюдностью и тишиной, но и обилием экспонатов. Судя по количеству предметов роскоши, деньжата у помещика Орлова водились, и он бы ничуть не обнищал, если бы кормил крепостных не помоями, но хотя бы тем же комбикормом или турнепсом. Грише, впрочем, плевать хотелось на крепостных. Его заботило исключительно собственное благополучие, и вот, пробираясь по темным коридорам особняка, он начал мечтать о том, чтобы своим обаянием покорить сердце Танечки и вот так, через постель, выбиться в люди. Если бы это мечтание осуществилось, он бы с радостью остался в этом мире, ибо заделаться зятем помещика Орлова гораздо круче и выгоднее, чем получить в своей родной реальности два миллиона долларов. К тому же Гриша не доверял Толстому, считал его жадной скотиной, и подозревал, что с деньгами тот расстаться по-хорошему не захочет. Что ж, Гриша был готов переубедить старого жмота многими болезнетворными аргументами, но ведь Толстого охраняли два мощных гоблина, а с ними тягаться было бесполезно. Оставалась одна надежда – соблазнить Ярославну, пообещать на ней жениться, затем с ее помощью получить свои бабки, и, если повезет, кое-что сверху, после чего смыться в гордом одиночестве, с двумя миллионами долларов и без перемен в семейном положении.

– Важно господа поживают, – шепотом высказался Тит, круглыми глазами таращась на окружающую его роскошь.

– Да, это тебе не родной сарай, – согласился Гриша. – Хотел бы ты так же жить?

Вопрос Тита испугал.

– Что ты! Что ты! – принялся блажить он, торопливо крестясь. – Да разве этак можно даже помышлять? Богом заведено исстари: барин живет в доме, мужик живет в сарае. Ежели барина в сарай поселить, то не сдюжит он жизни мужицкой, помрет. Ежели меня в дом поселить, то и я тоже скоро помру.

– Насчет того, что барин от нашей крестьянской жизни на третий день подохнет – согласен, – кивнул Гриша. – Но вот ты-то с чего перекинешься, если будешь спать вволю, жрать от пуза, по ночам с телками кувыркаться и больше ничего не делать? Я думаю, ты при таком раскладе лет до ста проживешь. А чего не жить-то? Это когда ты скотина крепостная, то за жизнь цепляться глупо. Все равно не жизнь, а дерьмо. Ну а когда у тебя все тридцать три удовольствия, тут уж помирать незачем. Тут надо кайф ловить. Знаешь, Тит, что такое кайф?

– Не знамо.

– Ясное дело, что не знамо. Откуда тебе знамо, что такое кайф? Ты ведь весь кайф жизни грехом называешь. Ну, ничего. Я над тобой поработаю.

Приблизившись к покоям барыни, холопы притихли. Гриша первым подкрался к двери, и тут же услышал доносящиеся изнутри женские голоса. Похоже, Танечка беседовала со своей служанкой. Служанка, кстати, тоже была очень даже ничего себе. Гриша бы с огромной радостью совершил спелеологический рейд в ее пещеру, не корысти ради, а чисто так, для галочки.

Подозвав к себе Тита, Гриша велел мужику затаиться, и прислушался к чужому разговору. Танечка капризным голосом жаловалась служанке на скуку, царящую в имении, на отсутствие развлечений и компании. Еще никогда прежде Грише так сильно не хотелось развлечь заскучавшую девушку. Сопящий рядом Тит тоже прижал ухо к двери и заулыбался неизвестно чему.

– Ах, Матрена, какая же тут тоска! – с чувством произнесла Танечка, и, судя по звуку, обрушилась на кровать.

– Не угодно ли телевизор посмотреть? – предложила Матрена.

– Да ну его.

– Не угодно ли музыку послушать?

– Да ну ее.

Гришу так и подмывало распахнуть дверь, ворваться в покои и предложить Танечке кое-что от себя.

– Все не могу забыть, как папенькин лакей в церкви обделался, – заговорила Танечка весело. – Так смешно было.

– Грешно над этим смеяться, – строго возразила госпоже Матрена. – Срам-то какой! А ведь вроде приличный был лакей, и папенька ваш всегда его хвалил: всегда исполнительный, расторопный, и гости, на него глядя, тоже дивились.

Танечка молчала, молчала, а затем лукаво спросила:

– А ведь я слышала, этот лакей… как его?

– Яшка.

– Да, Яшка. Я вот слышала, что этот Яшка на тебя заглядывался, когда ты еще в прачках была.

Возникла пауза – похоже, Матрена оказалась застигнута врасплох неожиданной осведомленностью барыни.

– Рассказывай, что там было! – с жадностью потребовала скучающая Танечка. – Признавался он тебе в любви?

– Да что вы, госпожа! Да ничего такого и не было, – принялась юлить Матрена, но Танечка ее тут же раскусила. Раскусил ее и Гриша. Матрену он наблюдал в церкви, и вполне понимал ныне терзаемого в воспитательном сарае Яшку. К такой девке грех было не подкатить яйца. Другое дело, что теперь Яшке уже нечего было подкатывать. То, что он подкатывал раньше, ныне болталось на заборе, в назидание другим. Яшка еще был жив – надзиратели приняли решение не дать ему умереть легко и быстро. Дабы мерзавец ответил за свое святотатство, его сговорились пытать три недели, а если к окончанию срока не помрет, еще три недели, и так далее.

– Нет, хочу все знать! – решительно заявила Танечка. – Рассказывай!

– Да что там рассказывать? – смущенно забормотала Матрена.

– Расскажи, как он за тобой ухаживал.

– Ну, он мне однажды огрызок яблока подарил.

– Огрызок яблока? – удивленно переспросила Танечка.

– Он бы, тормоз, еще дохлую кошку ей подарил, – беззвучно посмеиваясь, прошептал Гриша. – Вот, Тит, слушай внимательно, как не надо ухаживать за телками.

– За коровами молодыми? – так же шепотом уточнил Тит.

– Дались вам всем эти коровы! – разозлился Гриша. – У вас что тут, тайная секта воинствующих зоофилов? Покойный Степан что-то о коровах говорил, теперь ты. Тит, баран, телка, это не корова. Телка это девушка. Баба то бишь. Понял?

– Нет, – честно признался запутавшийся Тит.

– Ну и ладно. Забудь. Я тебе потом объясню, медленно и три раза.

В покоях, тем временем, Танечка продолжала пытать служанку:

– А когда он тебе огрызок подарил, что сказал?

– Ну, я точно не помню.

– А ты вспомни. Вспомни!

– Совсем не помню я, госпожа.

– Ах, так? А вот завтра прикажу тебя посечь на конюшне, сразу все вспомнишь.

Матрена оказалась понятливой девушкой.

– Вот припомнила как раз. Дал он мне огрызок яблока, и сказал, что хочет со мной в брачный сарай пойти.

Гриша уже знал, что брачным сараем называется строение, в недрах которого происходила случка крепостных. Вне пределов сарая крепостным, будь они производители, или нет, спариваться запрещалось.

– Как? Сразу про брачный сарай заговорил? – возмутилась Танечка. – Какое неслыханное хамство! И еще этот подарок…. Огрызок – ну что за подарок? Мог же он тебе хотя бы цветов нарвать с клумбы.

– Цветы рвать нельзя, – сказала Матрена. – Герасим не велит. В том месяце один из поваров сорвал цветочек, так Герасим подбежал к нему, замычал, и ударил по голове ломом.

– Какое неслыханное зверство, – равнодушно протянула Танечка. – А этот Герасим, он такой большой и страшный. На медведя похож. А почему он мычит все время?

– Глухонемой.

– Надо же…. Глухонемой.

Тут Матрена, явно желая порадовать госпожу свежими сплетнями, сообщила:

– К нему Олька прачка давно бегает. Рассказывала, что у него вот такой вот большой!

– Ого! – потрясенно выдохнула Танечка.

– Вот, видишь, – зашептал Гриша Титу. – Пока ты тут святых старцев слушаешь, развесив уши, глухонемой тормоз всех прачек уже перетрахал. Где Герасим, а где мы? Да по сравнению с нами он вообще никто. Мы с тобой реальные пацаны, крутые парни. Конечно, размер имеет значение, но, Тит, ты не волнуйся: я не я буду, если этого Герасима следом за Яшкой не отправлю. А то гляди, как устроился. Ничего, вот избавимся от этой глухонемой секс-машины, и все прачки к нам побегут.

Матрена, тем временем, выложила все, что знала об отношениях Герасима и Ольки прачки. Танечка все громче возбужденно вздыхала, Гриша залил всю дверь похотливой слюной, которая лилась из пасти Ниагарским водопадом.

– Ну а у вас с Яшкой ничего не было? – спросила Танечка, наслушавшись пикантных подробностей.

– Нет, барыня.

– И что, даже не целовались?

– Целовались один раз.

– Правда? И как?

– Не очень.

– Почему?

– От него туалетом пахло. Он ведь как раз перед этим уборную вашего папеньки языком вылизывал. Мне не понравилось.

– Тит, дабы не попасть впросак, сразу распределим обязанности, – прошептал Гриша. – Ты вылизываешь сортиры, я целуюсь с девчонками.

– Господи, как вы живете! – с чувством произнесла Танечка. – Вместо цветов огрызки от яблок, вместо одеколона… даже стыдно сказать что. Это ужасно. Никакой романтики. Правду говорят, что высокие чувства чужды крепостным.

Тут Танечка, судя по звуку, зевнула, и сказала:

– Что-то в сон клонит. Раздень меня, Матрена.

Гриша стремительно оттолкнул Тита в сторону и жадно припал глазом к замочной скважине. Кровать Танечки стояла как раз напротив двери, так что обзор открывался превосходный. Сквозь замочную скважину Гриша увидел женскую попу потрясающей красоты, стройные длинные ножки, и едва не снес головой дверь. Как же ему хотелось оказаться внутри!

– Блин! – страстно выдохнул он. – Вот это жопа! Тит, иди-ка, глянь, что ты променял на святых старцев.

Гриша уступил Титу место у замочной скважины, и зловонный мужик припал оком к щели. Первые секунд десять ничего не происходило – Тит стоял, согнувшись, не шевелясь и не меняясь в лице, затем вдруг громко задышал, стремительно запустил руку в штаны и самым непотребным образом попрал все заветы святых старцев.

– Тит, на все руки блуд, немедленно прекрати! – возмущенно зашептал Гриша, пытаясь силой оттащить холопа от двери. Но это оказалось непросто – Тит будто прирос глазом к замочной скважине.

– Тит, пойдем в нашу резиденцию, там закончишь, по памяти! Здесь нельзя. Не дай бог услышат. Ведь кастрируют же. Ладно, тебя, тебя не жалко, но и меня ведь тоже могут.

Но напрасно Гриша пытался увести Тита. Громко сопя и сотрясаясь всем телом, бывший праведник довел дело до логического конца. В самый кульминационный момент Тит уже готовился издать громкий счастливый стон, но Гриша зажал ему рот и, понижая градус кайфа, пробил мужику по печени. Обломать кайф не удалось, но хотя бы обошлось без звукового сопровождения.

Отпихнув дебильно улыбающегося Тита от двери, Гриша припал к замочной скважине, но было поздно – Танечка уже легла и спрятала свое прекрасное тело под одеялом. Мимо ее ложа прошла Матрена в ночной рубашке до колен, затем свет в комнате погас. Повернув к Титу перекошенное яростью лицо, Гриша проворчал:

– На Танечку этого больше чтоб не делал, понял? На крепостных девок делай. А на Танечку нельзя!

Тит, расплывшийся в счастливой улыбке, сполз по стене на пол и прошептал, закатив глаза:

– Важно!

Впрочем, счастье Тита продлилось недолго. Уже на обратном пути его стало одолевать раскаяние, а к тому моменту, когда они добрались до отведенной им коморки, Тит готов был прямо сейчас идти к святому старцу Маврикию и исповедаться в греховном деянии. Едва войдя в каморку, Тит бросился на колени перед маленькой иконой, что стояла в уголке на полочке, и, суетливо крестясь, залился горючими слезами. В его бессвязном бормотании Гриша расслышал что-то о дьявольских соблазнах, о великом раскаянии, а так же неизбежные обещания на тему: больше так не буду. Гриша слушал фанатика с ухмылкой на лице, а когда Тит сделал паузу, дабы отбить три десятка поклонов с ударом лбом о грунт, мечтательно произнес:

– А согласись, жопа у нашей барыни просто волшебная.

– Чур! Чур меня! – забормотал Тит, пугливо косясь на Гришу. – Избавь господь от соблазнов дьявольских.

– Ты кончай уже Танечку дьяволом называть. Что она тебе плохого сделала?

– Женщина – сосуд греха! – отчеканил Тит, заливая грудь слезами раскаяния. – Так святые старцы молвят.

– Святые старцы фишку не рубят. Ты вспомни эту жопу! Вспомни, Тит!

Тит, похоже, вспомнил, потому что штаны его опять вызывающе оттопырились спереди. Как ни старался он думать о боге, святых старцах и воздержании от земных соблазнов, но волшебный образ чудесной девичьей попки крепко врезался в его голову. Так крепко, что стоило Грише напомнить о нем, как мужское начало Тита опять пришло в боевое положение.

Гриша, заметив это, радостно засмеялся, а вот Тит впал в отчаяние. Схватив полено, которое валялось в углу, Тит размахнулся, и изо всех сил ударил себя по гениталиям.

– Уймись! – закричал он, катаясь по полу и скрежеща зубами от боли. – Уймись, окаянный! Не балуй!

Но даже битый поленом, корень жизни Тита продолжал стоять назло святым старцам и своему хозяину. Тит, рыдая, принялся укладывать его вручную, дергал из стороны в сторону, затем попробовал оторвать и выбросить. Гриша корчился на лежанке от смеха, и как никогда жалел, что под рукой нет мобильника – бесценные кадры пропадали!

Тит, рыдая, вскочил на ноги и стал бить членом по краю стола.

– Святой старец Маврикий, защити! – рыдая, выл он при этом.

– Все! Поздно! – злорадствовал Гриша. – Теперь, когда ты пронаблюдал задницу нашей барыни, тебе никакой старец Маврикий не поможет.

– Я его отрежу! – завопил Тит.

– Погоди ты с крайностями. Попробуй еще раз поленом.

Тит схватил полено и трижды, изо всех сил, ударил своевольный орган. После третьего попадания долгожданный эффект был достигнут – окаянный отросток увял. Подвывая от боли, Тит свалился на пол и свернулся калачиком. Гриша сказал ему:

– Ладно, Тит. Сегодня можешь здесь поспать. Но только сегодня. А завтра опять на свежий воздух.

Впрочем, Гриша очень скоро пожалел о своей неуместной доброте. Среди ночи его разбудил страшный грохот, такой громкий и жуткий, что Грише показалось, что ломаются потолочные балки. В панике вскочив с лежанки, он кое-как зажег свечу, но, задрав голову к верху, обнаружил потолок в целости.

– Что это было? – проворчал Гриша, опуская взгляд. На полу на четвереньках ползал Тит, и горьким голосом причитал:

– Ой, тяжко. Ой, тяжко.

Штаны Тита были зверски разорваны сзади, в стене, на высоте примерно полуметра от пола, зияла сквозная дыра значительного калибра. Походило на то, что в стену выстрелили из небольшой пушки.

– Тит, что произошло? – попытался выяснить Гриша.

Тит не ответил, он продолжал бормотать и постанывать. Грише пришлось самостоятельно провести расследование, и примерно через полчаса он выяснил, что версия террористического акта в исполнении исламских радикалов себя не оправдала. Все оказалось проще и страшнее. Тит, как выяснилось, укладываясь спать, забыл вытащить из задницы деревянную пробку – терпежную принадлежность. Ночью давление газов в его кишечнике достигло критической отметки, и произошел выстрел.

– А если бы ты ко мне жопой повернулся? – закричал на мужика Гриша. – Маньяк зловонный! Иди отсюда на улицу, и там свою гаубицу пристреливай.

Глава 17

На следующий день Гриша окончательно убедился в том, что ему и садовнику Герасиму тесно в этом имении, и кому-то из них придется досрочно уйти на заслуженный отдых.

Началось все с того, что Гришу вызвала к себе Танечка. Дело было как раз после завтрака, в ходе которого Гриша изо всех сил старался не истечь слюной, глядя на гастрономическое изобилие, царящее на господском столе. Когда барин погружал в свой рот бутерброд с черной икрой, Гриша испытал почти физическое мучение, тем более что ему в это утро перепала только маленькая корочка черного хлеба. Злой на весь белый свет, переполненный классовой ненавистью, Гриша побрел в покои барыни. Танечка, зараза, за завтраком будто нарочно издевалась над ним – кушала демонстративно, медленно, с апатитом облизывалась, а своей служанке щедро отвалила целый кусок пирога. Матрена, разумеется, и не подумала поделиться добычей с Гришей – в этом мире о солидарности трудящихся никто не слышал, каждый пекся о благополучии исключительно своей утробы, а на прочее человечество чхать хотел.

Постучавшись, и получив высочайшее дозволение войти, Гриша проник в покои Танечки и тут же автоматически отвесил низкий поклон. Танечке он всегда кланялся до земли – лелеял надежду заглянуть под юбку.

– Вызывали, госпожа? – спросил он, не торопясь распрямлять спину.

Танечка сидела перед огромным зеркалом, Матрена гребнем расчесывала ее гриву. Заметив вошедшего Гришу, Танечка сказала:

– Сходи на двор, нарви с клумбы роз и принести сюда.

– Сколько желаете? – спросил Гриша.

– Принести пятнадцать…. Ах, все забываю, вы же считать не умеете. В общем, три раза по столько, сколько у тебя пальцев на одной руке. Понял?

– Понял, госпожа, – ответил Гриша, еще раз поклонился и, пятясь задом, вышел из покоев.

Во дворе было пусто – господа сидели по комнатам, челядь занималась своими обязанностями. Прихватив на кухне ножницы, Гриша прямым ходом направился к большой клумбе, где выращивались розы. Отдавшись приятным фантазиям о том, как он, купив на заработанные миллионы крутую тачку, поедет вечером снимать телок, Гриша неторопливо срезал цветы и складывал их на землю рядом с собой. Он так замечтался, что не сразу расслышал странное свирепое мычание у себя за спиной. Гриша обернулся, и тут же в ужасе отскочил в сторону, лишь чудом избегнув тесного контакта с огромным ломом.

Герасим был в ярости, и свое душевное состояние он выражал единственным доступным ему способом – дико мычал и вращал налитыми кровью глазами. Глухонемой садовник был страшен. Огромный, двух метров ростом, с широченными плечами, с бородой до пояса, он напоминал снежного человека, встреча с которым, по словам очевидцев, вызывает в людях первобытный ужас. Герасим тоже внушал ужас своим видом. Больше всего пугали даже не его размеры, а лицо, почти лишенное мимики, и глаза, вечно вытаращенные, вечно злобные, глядящие на все вокруг как на своего заклятого врага. Поговаривали, что этот мегалитический Герасим забил до смерти уже двух своих помощников, да и третьему до могилы оставался один шаг. Как раз вчера Гриша видел, как садовник полчаса пинал своего подчиненного ногами только за то, что тот случайно наступил на газон. Было лишь одно живое существо, к которому Герасим испытывал что-то кроме лютой ненависти – мелкая ублюдочная шавка, живущая вместе с ним в сарае. Эта собачонка кидалась на всех, облаивала, кусала, даже надзирателям от нее доставалось. Но собаку не трогали, потому что боялись ее хозяина. Колоссальный Герасим мог один переломать голыми руками всех надзирателей имения, так что на его выходки и на выходки его живности смотрели сквозь пальцы.

Размахивая ломом, этот свирепый неандерталец пошел на Гришу, явно намереваясь его прибить. Гриша прекрасно знал, что на совести доброго Герасима уже немало загубленных жизней. За свои цветочки он, не задумываясь, калечил и убивал людей. Другого крепостного за такие штуки давно бы отправили на заслуженный отдых, но только не Герасима. Поговаривали, что ему покровительствует сама Акулина – фаворитка барина. Гриша сделал из этого вывод, что не только прачки наведываются ночами к садовнику в поисках плотских утех. Судя по всему, любимица хозяина имения тоже протоптала тропку в сарайчик Герасима.

– Му-му! – ревел Герасим, разбрызгивая гневную слюну.

Гриша бросился бежать к своему сарайчику, за его спиной грохотали шаги злого великана. На пути ему встретился Тит, выполняющий ответственное задание – первый заместитель лакея сушил носочки барина на свежем ветру. Тит стоял как огородной пугало – широко расставив руки, в каждой руке он держал по носочку. Пробегая мимо него, Гриша закричал:

– Тит, защити меня!

– Важно! – раскатисто ответил Тит, даже не подумав пошевелиться. Лицо его выражало сосредоточенность и чувство собственной значимости. Тит слово бы осознавал, что исполняет не просто рядовое поручение, но делает дело чрезвычайной важности, и ни на что не должен отвлекаться. Когда мимо него пронесся мычащий Герасим с ломом наперевес, он проследил за ним равнодушным взглядом и пожал плечами.

Чудом избегнув расправы, Гриша, сидя вечером в своей коморке, старательно придумывал план мести. То, что Герасим не жилец, он уже решил, оставалось избрать способ пресечения его никчемной жизни. Делить ареал обитания с этим переходным звеном Гриша не мог и не хотел. Мало того, что глухонемой инвалид пытался убить его ломом (и кто знает, не попытается ли вновь), так ведь эта сволочь эгоистично покрывала всех дворовых девок плюс Акулину. Акулина Грише не нравилась. Своим поведением она напоминала ему тех подстилок из родного мира, которые, удачно раздвинув ноги, затем глядели на все живое из салона дорогой тачки папика с высокомерным презрением, корча из себя герцогинь, а то и целых королев. Когда таких королев тормозила дорожная инспекция, они орали на сотрудников колхозным голосом с колхозными интонациями (голос крови сказывался) примерно следующее: «Да ты знаешь, кто меня трахает? Да ты в курсе, у кого я сосу? Да ты хоть представляешь, кто меня сегодня в жопу натягивал? Да ты завтра улицы пойдешь подметать лысым веником!». После этого озвучивалась фамилия покровителя, а иногда и целый ряд фамилий, и инспектор сразу же понимал, что был чудовищно неправ.

К тому же Акулину уже довольно давно эксплуатировал как сам барин, так и еще ряд лиц, вроде того же Герасима. То ли дело Танечка. Молодая барыня вела себя скромно и вежливо, и если бы не эпизодические проявления непринужденной жестокости, могла бы считаться сущим ангелом. К тому же Гриша недавно выяснил, что Танечка еще девственница. Эта потрясающая новость едва не разорвала ему штаны.

Непосредственно разделаться с Герасимом своими руками Гриша не мог – для охоты на этого великана требовалось крупнокалиберное оружие, вроде гранатомета. Как-то подставить садовника тоже было трудно – мерзавцу все сходило с рук. Но вот как сильно ухудшить настроение Герасима Гриша вскоре придумал. После этого, довольный собой, он стал рассказывать Титу свои сексуальные фантазии, и довел мужика до того, что он схватил икону, на которую обычно молился перед сном, и вместе с ней выбежал на двор.

Следующим днем Гриша осуществил свой дьявольский план под кодовым названием «Буря в имении». Удар он решил нанести не по самому Герасиму, а по его любимице – собачке Муму. Эту гнусную сучку, взявшую привычку гадить на барское крыльцо, Гриша ненавидел всей душой, и ему давно уже хотелось жестоко с ней обратиться. А тут и случай выпал прекрасный: Герасим утром убил своего помощника. Бедный паренек, уже стоящий одной ногой на заслуженном отдыхе, совершил свою последнюю ошибку – забыл полить грядку с тюльпанами. Герасим заметил это, схватил лом, подбежал к заместителю и разбил ему голову. В связи с этим садовник вынужден был отлучиться из усадьбы – ему предстояло оттащить труп на свалку и выбрать себе нового помощника.

Времени у Гриши на осуществление его плана было масса. Он подманил Муму косточкой, затем набросил на собаку мешок, завязал его, привязал к мешку камень, и утопил в большой деревянной бочке, что стояла возле сарая Герасима. Из этой бочки садовник брал воду для поливки растений.

Довольный собой Гриша приступил к непосредственным обязанностям, при этом с нетерпением ожидая того момента, когда Герасим обнаружит сделанный ему сюрприз.

Герасим вернулся с новым помощником, таким же прыщавым заморышем, как и предыдущий, тут же провел вводное избиение – отходил паренька поленом в профилактических целях, и начал разыскивать свою четвероногую любимицу. Его мычание, все более встревоженное и громкое, слышалось по всему особняку. Даже барин заинтересовался, что это Герасим изволит так громко и страстно мычать, в то время как обычно из него слова не вытянешь. Гриша сделал вид, что пошел разузнать причину разговорчивости садовника, вернувшись же, доложил, что Герасим ищет свою собаку и не может найти. Барин никак не отреагировал на новость о пропаже Муму, а вот Танечка восприняла ее близко к сердцу.

– Какая хорошая была собачка, – произнесла она с чувством, благо ей не приходилось видеть, какие огромные кучи эта хорошая собачка каждое утро оставляла на крыльце ее дома. Герасим кормил Муму лучше, чем себя. Он скармливал ей большую часть пайки своего помощника – так любил собачку. Было, соответственно, с чего обильно гадить.

– Надо бы заставить всех холопов искать собачку, – пристала Танечка к папеньке.

– Вот еще, – усмехнулся барин. – Ну что с ней могло произойти? Найдется сама. Проголодается – вернется.

«Это вряд ли – смеясь про себя, подумал Гриша. – Оттуда еще никто не возвращался».

Герасим искал Муму до самого вечера. Чем дольше он не находил любимицу, тем в большее впадал отчаяние. Он с круглыми глазами бегал по всему двору, кидался ко всем людям и жестами пытался объяснить им, что пропала его собака. Один повар сделала фатальную глупость – усмехнулся, слушая взволнованное мычание Герасима. Герасим вспылил, и ему пришлось тащить на заслуженный отдых еще один труп.

– Да он совсем, что ли, умом тронулся? – ворчали надзиратели. – Это уже слишком.

Но команды обезвредить Герасима сверху не поступало. Барину донесли, что садовник зверствует, и он уже хотел отдать приказ о его кастрации с целью понижения уровня его агрессивности, но в дело вмешалась Акулина, приласкала господина, и тот совсем забыл о садовнике.

К вечеру Герасим буквально помешался от горя. Муму нигде не было, и никто ее не видел. Измаявшись бегать кругами, он склонился над своей бочкой, желая испить воды, и увидел на дне какой-то мешок.

От дикого рева Герасима, подобного реву разъяренного быка, все подскочили со своих мест. Обезумевший садовник крушил свой сарай, разбрасывая по всему двору бревна и доски. Возле клумбы с розами лежал в несовместимой с жизнью позе его новый помощник – он первым попал Герасиму под горячую руку. Тут уж барское терпение лопнуло, и как ни старалась Акулина, поделать ничего не могла. Помещик отдал приказ надзирателям схватить Герасима и стерилизовать его в домашних условиях, пока он еще чего-нибудь не натворил.


Арест Герасима оказался делом не простым. Трех надзирателей садовник отправил в глубокий нокаут, одного вообще убил, но все же численный перевес был на стороне эксплуататорского класса. Герасима повалили, связали, стащили с него штаны. Напрасно Акулина умоляла помещика передумать – убитый надзиратель решил дело. Такое не прощалось никому. Не сошло это с рук и Герасиму. Сверкнул в лучах заката секатор, и могучий великан замычал уже не от скорби по утраченной любимице, а от боли. Дружно всплакнули прачки, застонала от горя Акулина, и только Гриша ликовал в своей коморке.

– Тит, сегодня великий день! – провозгласил он, выкладывая на стол украденные с кухни трофеи – три кусочка хлеба, яблоко и сырую картофелину. – Сегодня Герасим лишился своих мохнатых шариков. Вот увидишь, не пройдет и недели, как все прачки выстроятся в очередь к нашему сараю. Я их буду любить, а ты на это глядеть и рукоблудить. Здорово я все придумал, а? Вот, держи, отметь событие!

И Гриша щедро бросил Титу старую стельку из барского сапога.

– Знатная, ядреная, выдержанная, – нахвалил подарок Гриша. – Можешь сразу съесть, можешь посасывать.

Сам он подналег на хлеб и яблоко, картофелину нарезал тонкими ломтиками и пожарил на свечке. Тит сидел в углу и с наслаждением мусолил стельку.

– А кто спасибо скажет? – возмутился Гриша. – Принимаешь все как должное! Эй, животное, я к тебе обращаюсь.

Тит вытащил стельку изо рта и уставился на собеседника глупыми глазами.

– Ты должен мне ноги целовать! – заявил Гриша. – И не только за стельку. Я из тебя человека сделал. Тупого, вонючего, грязного, но человека. Где бы ты был, если бы не я?

И вновь Тит затруднился ответить на поставленный вопрос. Гриша ему подсказал:

– Там же, где был до этого всю свою жизнь. Таскал бы сейчас навоз в ладошках, получал бы по горбу оглоблей. А теперь ты как барин живешь. За голой Танечкой в замочную скважину подглядывал. И все благодаря мне. Хоть бы раз спасибо сказал.

Тит положил стельку на землю, на коленях подполз к Грише, и выпалил, глотая слезы:

– Позволь длани облобызаю!

– Чего? – успел спросить Гриша, но Тит уже схватил его руки своими клешнями, и пошел слюнявить их в порыве благодарности. Не на это намекал Гриша, совсем не на это. Он хотел установить культ собственной личности, заставить Тита себе кланяться, называть барином, а вместо этого был подвергнут омерзительной процедуре физического воздействия. Теми же губами, какими совсем недавно Тит ласкал унитаз, он целовал и руки благодетеля. Из пасти Тита с каждым выдохом вырывался жуткий смрад, слюни были желтые и пенились. Едва сдерживая тошноту, Гриша ногой оттолкнул напарника, и с омерзением уставился на свои ладони, все покрытые отвратительной слизью.

– Позволь ступни облобызаю! – опять полез Тит.

– Нет! – закричал Гриша. – Хватит уже. Я убедился, что ты тошнотворен во всех своих проявлениях. Даже от твоего «спасибо» с души воротит. Пойдем лучше в гости сходим.

– За барыней пойдем смотреть? – оживился Тит.

– Хорошего понемногу. Заглянем к Герасиму. Очень хочу его проведать.

Гриша видел, что после акта стерилизации мычащего Герасима связали прочной веревкой, затащили в его сарай и бросили на пол – выздоравливать и набираться сил. Гриша никогда не упускал возможности поиздеваться над тем, кто физически не может дать сдачи (его малолетний сосед по подъезду мог бы это подтвердить), ну а к Герасиму у него имелись личные счеты.

Надзиратель, совершавший очередной обход, медленно прошелся по двору, помочился в цветник с розами, и, насвистывая, направился к казармам. Гриша уже приблизительно знал интервал обходов, так что часа два свободы у них с Титом было.

Вышли из коморки, наслаждаясь ночной прохладой и тишиной. Днем в имении постоянно было шумно: творилась суета, все бегали, что-то таскали, что-то копали. Свистели кнуты надзирателей, как пушки гремели холопские зады, извергая смрадный газ. Но ночью все это беспорядочное и бессмысленное движение приостанавливалось, холопов загоняли в сараи, надзиратели уходили в казарму. Господа укладывались спать на белоснежное постельное белье, сытые и довольные всем. Перед сном они неизменно молились. Гриша понимал их. Господам было за что благодарить всевышнего. Но вот зачем и Тит по вечерам постоянно стоит перед иконкой и рассыпается в благодарностях, этого понять было невозможно. За что он благодарил бога? За то, что надзиратели сегодня ударили доской и по спине, а не ломом и по голове? Или за особенно удавшиеся помои, вкусные и полезные?

Ночную идиллическую тишину нарушали только истошные крики, несущиеся со стороны воспитательного сарая. На сегодняшнем консилиуме заплечных дел мастеров, надзиратели, долго совещавшись, приняли решение удвоить объем получаемых пациентом пыток, то есть организовать ночную смену садистов. Прежде Яшку пытали двенадцать часов в сутки, теперь двадцать четыре.

– Слышишь? – спросил Гриша, расплываясь в улыбке чистого злорадства.

– Яшка голосит, – равнодушно ответил Тит. – Поделом ему, грешнику. Нешто можно храм господний испражнениями осквернять! За такое кощунство страдать и страдать. Тяжек грех, тяжко и искупление.

– Это да, – кивнул Гриша, удивляясь забывчивости Тита, который уже не помнил, кто на самом деле осквернил церковь отправлением большой нужды. – Яшка заслужил.

Тут его монотонный вой резко оборвался, и Яшка пронзительно закричал тонким голоском:

– Помилуйте мя грешного! Мочи нет. Не сдюжу более!

В ответ прозвучал громкий возмущенный голос надзирателя:

– Заткнись, скотина! Не сдюжит он. Десять веников сдюжил, а одиннадцатый не сдюжит? Ну-ка Андрюха, намыль еще один веник. Сейчас проверим, сдюжит или не сдюжит.

Вслед за этим тишину разорвал страшный визг Яшки.

– Сдюжил, – констатировал Гриша, а Тит возвел очи к звездному небу и перекрестился.

– Сдюжил! – донесся из воспитательного сарая радостный крик палачей. – А врал, что не сдюжит. Ну-ка Андрюха, прижги ему пяточки паяльником, он, похоже, сомлел. А я пока двенадцатый веник намылю. Двенадцать важно будет, по числу апостолов. Или не мылить, так затолкаем?

– О-о… – прозвучал предсмертный стон Яшки.

Гриша, у которого от улыбки едва не рвалось лицо, повернулся к Титу и сказал:

– Сдается мне, что анальная девственность бывшего лакея потеряна безвозвратно. Двенадцать, говорит, по числу апостолов. Юморист! А деву Марию забыли? Что же, за нее и веник не засунуть? Обидится. И за Иосифа плотника.

– И за Марию Магдалину, непорочную деву, – подсказал Тит.

– Непорочную? – с сомнением произнес Гриша. – Она, если не ошибаюсь, проституткой была. Потом, правда, встала на путь исправления, но вряд ли ей от этого девственность возвратилась.

Яшка заорал громко и страшно – двенадцатый веник занял свое почетное место в его заднем проходе.

– Сейчас тоже такие Магдалины есть, – рассуждал Гриша. – По-молодости едут в Москву, клиентов на обочинах обслуживают, а потом через два-три года, если от наркотиков не загнутся, возвращаются в свои городки и начинают косить под порядочных. Я одну такую знал – одноклассница бывшая. Год в Москве карьеру делала. Вернулась с пятью зубами – остальные драчливые клиенты выбили. Всем врала, что работала домработницей у олигарха, но подруга, с которой они вместе ездили, ее сдала. Вот у подруги почти все зубы целые остались, даже кое-что лишнее прибавилось. СПИД называется. Все же не задаром съездила. Дома-то СПИД не такой, как в столице. В Москве все лучше.

– Девы непорочные всегда были и будут, – торжественно произнес Тит. – Великий подвиг совершают, соблазны плотские стороной обходят, дни и ночи молитвам посвящают.

Тут из воспитательного сарая раздался полный восторга голос палача:

– Двенадцать вошло, отчего и тринадцатому не войти?

– Апостолы-то кончились, – заметил помощник Андрей. – В честь кого тринадцатый пойдет?

– А мы ему за папу сунем. За римского.

– Пошли к Герасиму, – сказал Гриша. – Это надолго.

Они двинулись вдоль стены, дабы не быть случайно замеченными из окон. Ночную тишину разбил на осколки нечеловеческий крик.

– Вот и папа римский к апостолам присоединился, – усмехнулся Гриша. – Следующим кто будет – мама Тереза?

Дверь в сарайчик Герасима была приоткрыта. Лунный свет, просачиваясь внутрь, освещал могучую фигуру богатыря, увязанного веревками с головы до ног.

– Герасим? – тихо позвал Гриша. Тот заворочался и тревожно замычал.

– Отзовись, Герасим, – просил Гриша. – Скажи хоть слово. Я пришел тебе привет передать от прачек. Прощальный. Вдоволь ты натешился, истукан, пора и ответ держать. Большая вина на тебе.

Гриша считал всех, чье достоинство превосходило его габаритами, своими заклятыми врагами, не имеющими права на существование.

– Такие, как ты, половые гиганты, разбалуют телок, потом им меньше, чем у коня, не подавай, – сердито бросил Гриша, и, вооружившись прислоненной к стене сарая палкой, ударил Герасима по голове. – Жил бы себе скромно, целомудренно, и все было бы хорошо. И в штанах все было бы на месте, и Муму не погибла бы такой страшной смертью. Но ты же скотина! Наглая, подлая, на других наплевавшая. Тебе одной-двух девок мало было, ты все имение передрал. Вот бог тебя, развратника, и наказал.

– У, ирод грешный! – злобно ругнулся Тит и пнул тушу Герасима ногой. – Супротив бога пошел, супротив заповедей его? Поделом тебе и кара, нехристь! Бог справедлив. Все видит. От него не утаишь злых дел. Виновного карает, невинного милует.

Гриша вспомнил подставленного Яшку и доведенного до кастрации Герасима, вспомнил, кто так талантливо подвел обоих холопов под монастырь, и сказал:

– Бог, может, и справедливый, но очень наивный.

Примерно час друзья издевались над Герасимом. Гриша в основном докучал едкими словами, Тит, поскольку красноречием не владел, компенсировал его отсутствие благими делами. По совету Гриши он справил на связанного Герасима все свои нужды, бил его палкой, плевался, грозился сбегать за косой вострой и довершить божий суд. Гриша, наблюдая за расправой, мерзким голосом пел шлягер собственного сочинения:

– Были у Герасима шарики мохнатые,

Стали у Герасима штанишки пустоватые.

Ой, люли, люли, люли,

Куда яички упорхнули?

Увязанный по рукам и ногам Герасим не мог даже толком шелохнуться. Пережив утрату любимой собачки и кастрацию, он и ночью не изведал покоя, оказавшись в лапах мучителей. Тит бил его, Гриша терзал морально, продолжая упражняться в вокале:

– Не ходите девки замуж за Гераську молодца,

Потому что у Гераськи ни яичек, ни конца.

Тили, тили, тили бом,

Стал Гераська кастратом.

На исходе садистского часа Гриша и Тит направились обратно, дабы не нарваться на патруль надзирателей. Подходя к своей коморке, они услышали звучащие из воспитательного сарая радостные крики.

– Андрюха, на рекорд идем! – кричал главный палач. – Еще парочку веников затолкаем, и главный приз ассоциации работников контрольно-воспитательной сферы наш.

– Влезут ли? – усомнился Андрюха.

– Обижаешь! Захочу – еще пять влезут. Ты беги за фотоаппаратом, у Генки есть. Он его в том месяце в городе на холопские скальпы выменял. Надо рекорд на пленку зафиксировать.

Тит зашел в коморку, Гриша какое-то время стоял и слушал. Первый веник вошел относительно легко, а вот с рекордным надзиратели намучались. Яшка давно охрип, и теперь не орал, а рычал.

– Толкай сильнее! – кричал главный мучитель. – Всем телом навались!

– Сейчас я его ногой пропихну! – тяжело дыша от усилий, вызвался Андрюха.

– Осторожнее! Осторожнее! Ос…. Ну, вот. Теперь и нога там. Говорил я тебе, балбесу молодому – осторожнее. Вдруг с ногой рекорд не признают….

– Эх, хорошо! – с чувством произнес Гриша, глядя на усыпанное звездами небо, и вошел следом за Титом в родимую коморку.

Глава 18

На следующий день в имение пожаловали гости. Скучающая Танечка пригласила на чашку чая своих подруг детства, проживающих по соседству, и те, тоже, по всей видимости, изнывая от безделья, охотно откликнулись на ее призыв.

Гриша с Титом сушили во дворе барские носки, когда два шикарных автомобиля въехали в ворота и остановились на вымощенной тротуарной плиткой стоянке. Из машин появились две девчонки весьма симпатичной наружности. Одна, светленькая, чем-то напоминала Танечку (стройные блондинки все похожи, как сестры), вторая, жгучая брюнетка с большими глазами и немаленькими сиськами, с первого взгляда запала Грише в мошонку.

– Сколько телок не задутых бродит вокруг, – мечтательно протянул Гриша, – а мы тут стоим с этими носками, как дураки. То есть, это я стою, как дурак, а ты стоишь, как ты, на своем законном месте.

Тит проводил глазами благородных особ, и мечтательно спросил:

– Поподглядываем?

– Если сильно повезет, – обнадежил коллегу Гриша, после чего насмешливо покосился на него. – А что, святой старец Маврикий уже не авторитет? За девчонками подглядывать больше нравится, чем поклоны бить?

– Приму покаяние, – проворчал Тит. – Власяницу буду носить, вериги пудовые. Плеть справлю, самобичеванием займусь. Только бы еще раз посмотреть на сосуд греха без одежки.

– Теперь тут не один сосуд, целый сервиз, – усмехнулся Гриша. – Вот подожди, как с прачками контакт налажу, дам тебе одну пощупать. Это не то, что в замочную скважину подсматривать.

Девчонки закрылись в покоях Танечки, и оттуда зазвучало щебетание голосов, прерываемое пронзительным хоровым смехом. Матрена только и успевала, что курсировать между апартаментами госпожи и кухней. Дважды в сопровождении ключника Петрухи она спускалась в винный погреб, откуда возвращалась отнюдь не с пустыми руками. Гриша, видя все это, едва не рвал на голове волосы. Обычно приходилось прикладывать определенные усилия, иногда даже идти на хитрость, чтобы напоить девчонок и, тем самым, понизить уровень их моральной сознательности, а тут три шикарные соски накачивались сами, без принуждения, и скоро дойдут до той кондиции, когда их сопротивляемость сексуальным домогательствам сведется к нулевой отметке. То есть заходи, и бери их голыми руками, (не руками, вообще-то, а кое-чем другим) без всяких материальных затрат и брехливых комплиментов. Было отчего впасть в отчаяние. Что назовется: и хочется, и яйца дороги. Так что ни о каких активных действиях Гриша не помышлял, но вот попастись ночью возле замочной скважины планировал. Три восемнадцатилетние девственницы под хорошей дозой шампанского – дело вполне могло обернуться групповой однополой шалостью. А если им все же захочется мужика, то кроме него да Тита других кандидатур нет. Герасим теперь им не конкурент – его обезоружили секатором. Повара тоже все кастраты. Петруха ключник просто стар. Остаются только они с Титом. То есть Тита тоже можно исключить – едва ли благородных девиц возбудит мужик, вытирающий задницу своей бородой и вылизывающий языком господский стульчак.

После обеда барин вместе с Акулиной укатил на автомобиле в город. Лакей и его первый заместитель остались без работы. Тут же появился ключник Петруха, и попытался озадачить их творческим делом.

– В кладовой убраться надо, – заявил он, улыбаясь своей подленькой холуйской улыбочкой. Петруха считался главным среди дворовых людей, и ослушиваться его не смели. Отчего-то полагали, что он имеет влияние на самого барина, и, следовательно, является человеком опасным и авторитетным. Но Гриша с первого взгляда раскусил этого прирожденного подхалима. Петруха был конченым трусом, и не то что не имел на барина никакого влияния, но и страшился его пуще всего на свете. Стоило ему предстать пред очами повелителя, как Петруха, и без того вечно сгорбленный, непроизвольно склонялся в рабском поклоне, а голосок у него делался тонким и писклявым. Гриша знал – Петруха не станет жаловаться барину, побоится. С надзирателями у Петрухи тоже были не слишком хорошие отношения, поскольку ключник наотрез отказывался воровать для них спиртное из винного погреба. Мордовороты спали и видели тот прекрасный день, когда старый Петруха отправится на заслуженный отдых, а его место займет молодой и более сговорчивый приемник. Так что когда ключник попытался заставить их работать, Гриша придержал уже рванувшего исполнять приказ Тита, нагло посмотрел на Петруху, и ответил:

– Твоя кладовая, ты и убирайся.

– Что? – испугался Петруха. – Бунтуешь? Против барина бунтуешь? Против бога? Да ты смутьян!

Все это он произнес очень тихо, так, чтобы никто посторонний не смог услышать эти страшные слова. Надзиратели ведь не станут разбираться, в чей адрес они прозвучали – схватят всю компанию и сведут в воспитательный сарай. А в сарай Петрухе был нельзя. Он столько раз отказывал надзирателям в выпивке, и те столько раз обещали ему всякое разное, что не приходилось сомневаться – стоит ключнику попасть в лапы садистов, и те обойдутся с ним не лучше, чем с засранцем Яшкой, посмевшим обгадиться в храме божьем.

Гриша, выслушав Петруху, широко улыбнулся, и вдруг заорал в голос:

– Тит, ты слышал? Ключник Петруха к лихому делу народ склоняет. Против барина зовет идти, против бога. Не он ли Яшку надоумил в церкви штаны обгадить?

– Тише! Тише! – трясясь от страха, взмолился Петруха, весь мгновенно истекший холодным потом. – Ты что врешь? Да я никогда…. И Яшку я не….

– Что? – заорал Гриша. – Барыню молодую хочешь снасильничать? Тит, ты слышишь, ключник Петруха барыню молодую снасильничать хочет в форме извращенной. Анальный разгром ей учинить жаждет.

Трясущийся от страха Петруха упал на колени перед Гришей и взмолился:

– Не губи! Все сделаю. Не губи!

– Быстро метнулся в погреб, и принес нам бутылочку винца,– повелел Гриша.

– Вино господское, – заикнулся Петруха. – Не можно….

– Что говоришь? – заорал Гриша. – И барина самого снасильничать хочешь? Кормильца, отца родного, благодетеля щедрого раком отсношать возмечтал? Тит, ты слышишь, ключник Петруха на барскую попу нацелился….

– Я принесу! Принесу! – утопая в соплях, зашептал Петруха.

– Неси! И быстро.

Петруха, вздрагивая и всхлипывая, убежал выполнять приказ нового шерифа, довольный собой Гриша уселся на лежанку, и сказал Титу:

– На голую бабу ты уже поглядел. Сейчас еще бухнем. Грешить, так по полной программе.

Однако выпить не удалось. Едва Петруха убежал исполнять повеление, как в коморку лакеев вбежала запыхавшаяся Матрена.

– Барыня тебя к себе зовет, – тяжело дыша, сообщила она Грише.

– Да что ты? – простонал Гриша, не веря своему счастью. – Серьезно?

– Сказала же! Беги шустро, велено немедля явиться.

– Уже бегу. Так, Тит, сейчас вернется этот хрен, принесет пузырь. Спрячь пузырь под лавку, а сам сиди и сторожи, чтобы не украли. Как вернусь – выпьем.

Проинструктировав заместителя, Гриша со всех ног бросился к покоям Танечки. Похоже, черная полоса неудач и обломов, протянувшаяся за ним от самых дверей роддома, наконец-то изволила оборваться. И оборвалась она так, как и положено обрываться – мощно и многообещающе. Давно уже у Гриши была мечта оказаться в одной постели с тремя красивыми девушками. Странно, но все Гришины знакомые мужского пола мечтали о том же. Но они просто мечтали, а вот Гриша МЕЧТАЛ! Ему это даже три раза во сне снилось, и когда, просыпаясь (всегда на самом интересном месте), он понимал, что все это было не по настоящему, по щекам катились не по-мужски обильные и крупные слезы разочарования. Нельзя сказать, что в полном смысле по-настоящему было сейчас – все же иной мир, чужое тело. Но он-то сам настоящий, и все оборудование у него настоящее, к тому же новенькое, ни разу не использованное. А там его ждут три шикарные телочки, и тоже все неиспользованные….

От радости у Гриши в зобу сперло не только дыхание, но и вообще все. Возбуждение его было столь велико, что он боялся лишь одного: как бы не кончить раньше, чем успеет начать. Стрелой он взлетел по лестнице, подбежал к покоям барыни, отдышался, пригладил растрепанные волосы, проверил свежесть дыхания, и едва не упал в обморок. Оставалось надеяться, что девчонки сразу перейдут к основной программе, обойдясь без поцелуев.

Пока он прихорашивался, его нагнала горничная Матрена, и без стука распахнула дверь, приглашая его входить. Гриша вошел, с трудом сдерживая волнение. Больше всего он боялся, что сейчас его озадачат каким-нибудь глупым делом, например, нарвать цветов или тому подобное, и на этом все закончится. Попутно отметил, что Матрена тоже собирается присутствовать. Горничная была собой недурна, и Гриша, произведя нехитрый математический расчет (три плюс одна равно сбывшаяся мечта в квадрате), едва не запрыгал от радости. Куда уж там Герасиму с его прачками. Вот он Гриша всем покажет, что такое сексуальный подвиг: отдерет за один раз всех окрестных барышень плюс горничную. Главное, чтобы сил хватило. Девчонки молодые, до любви голодные. Как бы еще Тита не пришлось на подмогу кликать.

Танечка, а так же обе ее подружки, черненькая и беленькая, сидели в ряд на кожаном диванчике. Лица и позы у всех были какими-то напряженными, улыбки странными, и вообще выглядели они загадочно. Грише, впрочем, показалось, что он знает отгадку.

Матрена прикрыла за ним дверь и осталась стоять возле нее, Танечка поманила Гришу пальцем. Тот покорно приблизился и встал напротив дивана.

– Ты ведь папенькин лакей? – издалека зашла барыня.

– Да госпожа, – ответил Гриша.

– А звать тебя Мишка?

– Гриша.

– Да, точно, Гришка.

Тут Танечка перевела взгляд на Матрену, и сделала ей какой-то тайный знак. Матрена приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

– Никого, – доложилась она госпоже.

– Матрен, ты дверь замкни на всякий случай, – попросила Танечка. – Мало ли.

Гришина душа возликовала. Он не ошибся в своих предположениях. Сейчас он сделает то, чем будет гордиться до конца своих дней, чему будут завидовать все его друзья. Он будет рассказывать об этом своим внукам, как его собственный дед рассказывал ему про свои военные подвиги. Но где военные подвиги, а где сексуальные? Задницей бойницу дзота запечатать каждый горазд, а вот за один съем штанов сделать трех (а если повезет, то и четырех) девушек женщинами, это по силам лишь избранным. Тут мало ума, красоты и сексуальной выносливости, тут требуется серьезная поддержка богов. Боги долго не замечали Гришу, делали вид, что Гриши вообще нет, другим помогали, а Грише вечно средний палец без мака. Но теперь Гриша понял – они это делали специально, чтобы однажды преподнести ему этот замечательный подарок. Да о таком подарке он мечтал в каждый Новый год, в каждый свой день рождения. Дарили же постоянно какой-то отстой, чаще вообще ничего не дарили. И вот пришло время исправить эту несправедливость.

Щелкнул дверной замок, Матрена, дернув на пробу дверь, опять заняла свой пост у стеночки.

Барыни переглядывались, хихикали, наконец, Танечка набралась храбрости и приказала:

– Гришка, сними штаны.

Гриша медленно развязал бечевку, поддерживающую его штаны на талии. После этого портки сползли сами. Три пары глаз с огромным любопытством уставились на интересующий их предмет. Светленькая коротко хихикнула, черненькая густо покраснела, Танечка приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать, но так и не собралась.

– Я думала, он больше, – нарушила напряженную тишину светленькая. – Мне служанка рассказывала, и по ее словам он… больше.

Эти слова, и тот разочарованный тон, каким они были произнесены, явились для Гриши чем-то вроде ведра ледяной воды за шиворот. Давненько ему не приходилось выдерживать таких мощных ударов по самолюбию. То есть именно таких не доводилось выдерживать никогда. Его подружки, все как одна, хвалили и размер, и техническое исполнение, но то была не слишком объективная оценка – понимали же, что за критику Гриша может и в глаз засветить. И вот состоялась первая независимая оценка, и результаты ее зародили в Гришиной душе урожайные семена комплекса неполноценности.

– А почему он такой вялый и вниз смотрит? – спросила черненькая, покраснев пуще прежнего.

– В самом деле, – спохватилась светленькая. – Служанка рассказывала, что он твердый должен быть.

Повернувшись к Танечке, она спросила:

– А этот холоп случаем не больной? Может быть, с ним что-то не так? Он случайно не стерилизован?

– Нет, кажется, – сказала черненькая. – Я слышала, что когда стерилизуют, вон те штуки отрезают. А у него они на месте.

– Может быть, он просто уродился с таким маленьким и вялым? – предположила Танечка.

Грише захотелось провалиться сквозь землю, желательно поглубже, и никогда больше не всплывать на поверхность. Никогда прежде с ним такого не было. Обычно при появлении рядом симпатичной девушки его окаянный отросток принимал боевое положение, а тут, на глазах у трех красоток, повис как государственный флаг в штиль. А сколь мучительно было слушать все эти кошмарные предположения!

– Я слышала, что иногда так бывает, что он вообще твердым не делается, – сказала светленькая.

– Это называется импотенцией, – блеснула эрудицией черненькая.

Гриша не зарекался не от сумы не от тюрьмы, но ему даже в страшном сне не могло присниться, что он прослывет импотентом в свои-то годы. Лишь одно крошечное утешение согревало душу – все-таки это было не его тело, а тело зеркального двойника. Вот только импотентом назвали его, а не двойника какого-то.

Светленькая протянула руку и осторожно, словно боясь обжечься, потрогала предмет обсуждения.

– Фу! Совсем мягкий! – громко сказала она, и посмотрела на Гришу с претензией, словно тот был продавцом, подсунувшим ей бракованный товар.

Черненькая тоже потрогала, и тоже осталась недовольна. Затем потрогала и Танечка.

– Точно – импотент, – вынесла вердикт светленькая. – Ну его. Позови другого.

– Я даже не знаю, кого и позвать, – задумалась Танечка. – Герасим у нас был, садовник, служанки говорили, что у него прямо огромный. Только папенька его вчера стерилизовать приказал. Повара тоже все того…. Петрушка, разве…. Да нет, он старенький.

– Что, неужели никого нет? – огорчилась светленькая.

– Я даже не знаю. Если только…. Ой! А ведь у папеньки еще один лакей есть. Такой бородатый, вот с этим вместе живут.

Едва Гриша представил, что сейчас сюда, вместо него, приведут Тита, как его корень жизни, до того безвольно висящий и не подающий признаков жизни, вдруг вспомнил о своих служебных обязанностях.

– Ой! – взвизгнула черненькая, подпрыгнув на диванчике. – Смотрите! Он растет.

– И поднимается… – прошептала светленькая, тоже очень напуганная всеми этими метаморфозами.

– Матрена, ты рассказывала, как ходила с прачками на достопримечательность Герасима смотреть, – вспомнила Танечка. – Подойди сюда, посмотри.

Подошла горничная, встала рядом с диваном и задумчиво уставилась на Гришин флагшток.

– У Герасима такой же был? – спросила Танечка.

– Ну… – задумчиво протянула Матрена. Она зашла сбоку, и изучила предмет в другом ракурсе. Подошла ближе, слегка наклонилась, стала что-то отмерять пальцами, бормотать. Гриша боялся опустить взгляд, стоял как столб и смотрел в то место, где стена встречается с потолком.

– Нет, у Герасима был больше, – наконец вынесла вердикт Матрена.

– Значит, бывают и больше, – прошептала черненькая с нескрываемой радостью.

– А тот намного больше был? – заинтересовалась светленькая.

Матрена опять задумалась, затем неуверенно показала руками размер, как это делают рыбаки, похваляясь уловом.

– Ого! – хором выдохнули девушки.

– И зачем только твой папенька его стерилизовал? – возмутилась светленькая. – Лучше бы мне продал. Я бы хорошую цену за твоего садовника дала. У нас тоже в имении много цветов. За ними требуется уход.

– Своих холопов просмотри, – смеясь, посоветовала Танечка. – Вдруг там тоже Герасим отыщется.

– Не отыщется, – безнадежно махнула рукой светленькая. – Папенька всех поголовно стерилизует. Оставляет одних производителей, но их отдельно держат, а яме, откуда их незаметно не забрать.

Черненькая, до того неотрывно смотрящая на предмет обсуждения, вдруг сказала:

– А что если он может еще больше стать?

– Как это? – хором заинтересовались Танечка, светленькая и Матрена.

– Ну, вначале он был совсем маленький и вялый, потом вырос, – стала излагать свою мысль благородная девица. – Вдруг это не все?

Это предположение вызвало у всех девушек нездоровый ажиотаж.

Гриша уже догадался, что все представления этих девиц как о противоположном поле так и о сексе вообще, складывались на основании непроверенных слухов. То ли родители барышень специально воспитывали дочерей в условиях повышенной защищенности от любой информации на сексуальную тему, то ли в этом мире так было принято в целом. В любом случае, дефицит сведений о живо интересующем предмете сказался не в положительную, но в глубоко отрицательную сторону. Вместо того чтобы использовать заинтересовавший их орган по прямому назначению, или хотя бы поблагодарить демонстратора и отпустить его с богом, они затеяли варварские эксперименты.

Такого кошмарного оборота Гриша никак не ожидал. Он уже смирился с мыслью, что группового счастья не будет, понял, что боги опять кинули его через предмет разговора благородных девиц, но все же полагал, что на этом дело и кончится. Девушки осмотрели что хотели, навели справки у более опытной Матрены, сделали выводы, с которыми Грише теперь жить. Казалось бы – что еще можно придумать?

Оказалось – много чего можно.

Девицы организовали настоящий мозговой штурм, пытаясь логически понять, какие факторы способны спровоцировать дальнейший рост объекта изучения. Благородные особы пошли по явно ложному пути, поскольку стали развивать гипотезу о каких-то нервных импульсах и тому подобной ерунде, в чем они сами ни черта не смыслили. Но вот Матрена, чей неиспорченный институтами ум и некоторый жизненный опыт сыграли положительную роль, первая нащупала нужное направление.

– Прачка Марфа говорила о том, что его ладошкой мять можно, – сообщила она.

Все разговоры о нервных импульсах тут же прекратились.

– Мять? – переспросила Танечка.

– Ладошкой? – переспросила светленькая.

– А чем-нибудь еще можно? – поинтересовалась черненькая.

Стали развивать мятую тему. Вначале вроде ход их мысли был неплох, и Гриша стал лелеять надежду, что его хотя бы помнут, что уже не полный пролет, но тут светленькая выдала такое, от чего стало просто страшно.

– Я поняла! – радостно сообщила она. – Наверное, это из-за боли. Когда ему больно, он растет. Затем и мнут.

С немалым трудом Грише удалось промолчать. Так и подмывало выложить этим дурам всю правду. А Танечка уже вскочила с дивана и бросилась к своему столику с косметикой.

– У меня где-то булавка была, – сказал она. – Острая! Матрен, где булавка?

По Гришиной спине заструился ледяной пот. То, что начиналось как воплощение заветной мечты, начало принимать форму худшего из кошмаров. Гриша взмолился небу, чтобы Танечка не нашла булавку, и небо услышало его. Танечка булавку не нашла. Зато нашла Матрена.

Вооружившись булавкой, Танечка вернулась на диван.

– Сейчас проверим, – сказал она. – Сейчас….

Гриша почувствовал резкую боль и так крепко сжал зубы, что сам услышал их зловещий скрежет.

– Не выходит, – покачала головой черненькая. – Какой он был, такой он и остался.

– А мне кажется, что он чуть подрос, – не теряла надежды светленькая. – Еще кольни!

Танечка еще кольнула. Дважды. За это время Гриша понял, что не является любимцем богов. Напротив, боги по каким-то причинам вписали его имя в книгу черных дел, и оно там идет первым пунктом.

Поскольку тыканье булавкой не принесло результатов, Танечка послала Матрену к прачкам, за хорошей прищепкой. Пока горничная ходила, барышни втаптывали Гришино самолюбие в грязь, а о Герасиме вздыхали так, что не приходилось сомневаться – будь на его месте дееспособный садовник, если не все, то уж хоть одна из барышень на что-нибудь да отважилась.

– А если у моего будущего мужа такой же маленький будет? – горько произнесла светленькая. – Это же ужасно: знать, что где-то есть такие большие, и в то же время довольствоваться малым.

– Я теперь ко всем женихам буду служанку подсылать, чтобы она за ними подглядывала, – сказала черненькая.

От всех пережитых потрясений Гришин корень жизни начал увядать. Это не осталось незамеченным.

– И все? – вырвался из груди черненькой вопль разочарования. – Он ведь и десяти минут не простоял, опять свалился. Десять минут? Мамочки! Я не хочу десять минут. Я хочу хотя бы час.

– Да не обращай внимания, – посоветовала беленькая. – Это просто холоп больной попался. А у всех остальных как у Герасима.

Вернулась Матрена с прищепками, притащила целую охапку.

В далеком детстве Грише как-то попалась книга о приключениях пионеров-героев – трогательное наследие советской пропаганды суицидально-патриотического образа жизни. Прочтя ее от безделья, Гриша даже в своем нежном возрасте понял, почему его родина в пух и прах продула «холодную войну». Любое западное творение, рассчитанное на широкий круг потребителей, будь то фильм или книга, всегда заканчивались хорошо для главного героя. Он побеждал всех врагов, получал самую классную телку, самую крутую тачку и большой мешок долларов. В то же время советские истории о пионерах-героях, на жизненные примеры которых в свое время призывали ровняться, все без исключения были проникнуты духом безысходности, обреченности и непонятной ребенку из девяностых жаждой расстаться со своей жизнью наиболее героическим способом. Ни один из пионеров-героев не дожил до конца книги. Смерть их была ужасна. То они подрывали себя гранатами, то погибали в бою с превосходящими силами противника, когда прикрывали отход своих товарищей, то оказывались в лапах гестаповцев, и сносили все пытки без единого стона, а на расстрельную команду смотрели с гордым презрением и торжеством победителя. У Гриши шевелилась прическа, когда он читал обо всех этих ужасах. Книга научила его лишь одному – она помогла понять, что он ни за что на свете не хочет быть пионером-героем. Он бы еще не отказался побыть пионером-злодеем, которому в награду за предательство досталась бочка варенья, корзина печенья, ящик шнапса и фрау Дам фон в Зад. Но даже злодеем быть не слишком хотелось. Хотелось держаться от пионерской тематики подальше, потому что всех предателей рано или поздно разоблачали и тоже зверски лишали жизни.

Так вот, сложившиеся обстоятельства, а именно прибытие крупной партии прищепок, заставили Гришу пересмотреть свое мнение по данному вопросу. Больше всего на свете ему хотелось сейчас оказаться в лапах гестаповских палачей, которые бы обзывали его русской свиньей и били прикладом по голове. Потому что прикладом по голове это еще на что-то похоже, могут даже орденом наградить, хотя бы посмертно, а вот за двадцать прищепок на мошонке никаких наград, насколько Гриша знал, не полагалось. Даже на почетную грамоту не стоило рассчитывать.

Измывательство продолжалось долго. Грише показалось, что целую вечность. Девчонки вошли во вкус, экспериментировали с прищепками и булавками, подключили к делу пинцет. Подопытный весь сжался от ужаса, стал маленький и напуганный. Гришина самооценка дошла до уровня грунтовых вод, и устремилась ниже, к ядру планеты.

– Ничего не получатся, – сдалась, в итоге, черненькая. – Точно – больной. Если мне такой муж попадется, я на второй же день или отравлюсь, или Герасима себе заведу.

– Лучше не ждать второго дня, – разумно высказалась светленькая. – Надо заранее подстраховаться.

– Ладно, иди обратно, – сказала Танечка Грише с нескрываемым разочарованием.

Тот, как робот, развернулся и на негнущихся ногах покинул господские покои. Матрена прикрыла за ним дверь, и изнутри тут же зазвучал дружный девичий смех.

Пошатываясь, Гриша выполз из особняка на свежий ночной воздух. В голове у него стоял колокольный звон, как после двенадцати раундов на ринге, лицо горело от стыда, глаза были мокрыми от слез. Никогда прежде он не переживал подобного унижения.

– Сучки! Стервы! Мерзавки! – бормотал он сквозь зубы, со злостью сжимая кулаки. – Поубивал бы!

Гриша хотел только одного – поскорее добраться до тихой коморки и подлечить вином душевные раны. Но, подходя к своему сарайчику, он вдруг услышал льющуюся по простору песню, рожденную не вяжущим лыка языком. Какой-то удивительно мерзкий голос, полный неземного счастья, хрипло тянул образчик народного творчества:

– Бывали дни веселые, бывал я молодой….

– Это еще что такое? – простонал Гриша, и, охваченный недобрыми предчувствиями, бросился к своему сарайчику. Подбежал, распахнул дверь, и едва не закричал от ужаса.

Развалившись на его лежанке, как на своей собственной, широко раскинув руки и ноги, лежал в стельку пьяный Тит и орал песню. На полу валялась пустая бутыль из-под вина, на столе громоздилась огромная куча человеческих фекалий. Судя по всему, пьяный Тит дал волю своему животному началу, то есть живущей в нем свинье, и пометил территорию старым дедовским способом.

– Ах ты гнида грязная! – вырвалось у Гриши, и он понял, что завтра ему придется искать себе нового заместителя, потому что старый прямо сейчас отправится на заслуженный отдых.

Тит прекратил вокальное извращение и уставился на Гришу.

– Брат! – заорал он, разбрызгивая текущую изо рта слюну.

Гриша наклонился и поднял с пола бутылку. На этикетке не обнаружилось ни одной русской буквы, из чего Гриша заключил, что перепуганный Петруха притащил импортное пойло, наверняка качественное и дорогое. Да и было ли иное в погребке у барина? Гриша вообще-то не очень любил всякие там вина, его простой русской душе были ближе народные напитки – водка, пиво, самогон, но он бы не отказался побаловать себя дорогим пойлом, потому что неизвестно, когда еще такой шанс представится. И представится ли вообще.

Тит кое-как поднялся с лежанки. Его шатало, ноги подкашивались. Он схватился за стол, вляпался рукой в собственный автограф, затем запрокинул голову, захрипел и изверг ртом и носом поток рвоты.

Гриша был достаточно жестоким. Он отбирал у детей мобильники, чисто по приколу отвешивал лещей старушкам, бил девушек, с которыми встречался. Но все же он не считал себя способным на хладнокровное убийство человека. Тем радостнее было осознавать, что Тит не принадлежит к человеческому роду, а является некой омерзительной формой прямоходящей жизни, уничтожение которой и с позиции морали и с позиции закона есть великое благодеяние.

– Григорий! – заорал Тит, заблевав всю коморку. – Брат! Ужель не православные?

Гриша взял бутыль за горлышко и оценил импровизированное орудие убийства. Бутылка была тяжелая, стекло толстое, но и голова у Тита не яичная скорлупа. Гриша был убежден, что мозгов у Тита очень мало, то есть основным материалом его головы была сплошная кость. Такую костяную броню не пробить бутылкой. Тут нужен ломовой подход.

– Пойдем за барыней подглядывать! – заорал Тит, и попытался заключить Гришу в объятия. Гриша отскочил от заместителя, глядя на него с ужасом и омерзением. Тит был весь в испражнениях и рвоте, штаны спереди были мокрые, а сзади тяжелые.

– Барыня! – заревел Тит. – Ой, барыня!

Одной рукой держась за стену, Тит стащил второй штаны и занялся сексом так, как только и умел.

– Барыня! Барыня! – ревел он, выпучив глаза в экстазе. – Сударыня-барыня! О-о!

Гриша в сердцах плюнул в Тита, развернулся и вышел на воздух, захлопнув за собой дверь. Возле его сарайчика имелась скамейка, на нее-то Гриша и уселся, весь печальный и огорченный. Денек выдался такой, что хоть в петлю. Вначале он подвергся издевательствам со стороны представительниц высшего общества, затем Тит подложил ему свинью, точнее себя, выжрав все вино и завалив говном все хоромы. От одной мысли, что ему предстоит жить в этом помещении, Гришу окатывала волна отвращения. Разумеется, завтра он заставит Тита вылизать все до последней капли, но психологическая травма все равно останется.

– Что я вообще тут делаю? – спросил Гриша сам у себя.

И к своему удивлению вспомнил, что он здесь для того, чтобы найти следы древнего артефакта, затерявшегося в глубинах истории.

– И где его искать? – проворчал Гриша. – И как? О чем вообще Толстой с Ярославной думали, меня сюда посылая?

Из коморки прозвучал рев Тита, полный неземного счастья:

– Важно! Важно!!! О-о….

Послышался грохот – похоже, зловонный мужик обрушился на стол, и развалил его. Грише с новой силой захотелось отправить заместителя на заслуженный отдых, но он не стал пороть горячку. Пустить Тита в расход дело минутное, а кто после этого станет вылизывать барский унитаз? И где гарантия, что следующий помощник не окажется еще большим идиотом, чем нынешний.

Смирившись со всем, Гриша кое-как устроился на узкой лавке, прикрыл глаза и тут же провалился в сон, а его сознание понеслось сквозь границу двух миров, обратно в родное тело.

Глава 19

– У тебя какой-то подавленный вид, – заметила Ярославна, когда он выползал из гроба. – Что-то случилось?

– Просто устал, – ответил Гриша, потирая ладонями виски. Голова болела, хотя, казалось бы, с чего ей болеть? Его сознание весь день находилось в другом теле, а это тело должно было хорошо отдохнуть и излучать бодрость. Вместо этого Гриша чувствовал себя так паршиво, словно устроился на постоянную низкооплачиваемую работу, связанную с физическим трудом.

Ярославна с сочувствием посмотрела на него, улыбнулась и сказала:

– А у меня для тебя сюрприз.

Были времена, когда подобная фраза, прозвучавшая из уст красивой девушки, наполняла Гришину душу восторгом. Но это было давно, до знакомства с Ярославной. Например, когда бывшая подружка Машка обещала ему сюрприз, это всегда означало одно и то же – секс. Сюрприз, обещанный Ярославной, мог означать что угодно, кроме секса и пива. Проблема заключалась в том, что ничего, кроме секса и пива, Грише уже давно не хотелось. Примерно со времен детского сада.

– И что за сюрприз? – спросил он без особого энтузиазма.

В лучшем случае его ожидало какое-нибудь очередное исконно славянское блюдо без красителей, ароматизаторов, эмульгаторов, усилителей вкуса идентичных натуральным, и прочих вкусных вещей. Гриша кое-как привык питаться по рецептам пращуров, но здоровая кормежка не радовала ни вкусовые рецепторы, ни ливер. В худшем случае Ярославна могла подарить ему книгу и заставить ее читать. В любом случае, сюрприз не сулил положительных эмоций.

– Пойдем, – поманила за собой Ярославна. – Сам увидишь.

Гриша покорно поплелся за ней по однообразным белым коридорам тайного логова опричников. Виляющая перед ним девичья попа неземной красоты вызывала одно раздражение. Эта попа была сродни музейному экспонату, на который можно только глазеть, но руками не трогать. Глазеть Гриша уже устал. Попыток нарушить главное музейное правило он больше не предпринимал – хватило одного раза. Понимал – неприступная Ярославна может ненароком покалечить его, а то и вовсе убить. Рисковать своим родным телом Гриша не хотел. Оно было ему нужно, чтобы с кайфом потратить два миллиона долларов.

Они прошли мимо Гришиных апартаментов, и остановились напротив двери с электронным замком. Ярославна приложила ладонь к специальной пластине, что-то запищало, и замок, щелкнув, открылся. Такие штуки Гриша видел прежде только в кино про фантастику. Впрочем, на фоне ретранслятора (так называлась машина, отправляющая его сознание в параллельную реальность) любые другие электронные примочки казались дешевым отстоем из «детского мира».

За дверью оказалась уютная двухкомнатная квартирка со всеми удобствами. Гриша, как дикарь, приведенный из пещеры, уставился на телевизор, затем на компьютер. Мебель была дорогой и красивой, на многочисленных полках стояли книги. На одной из стен висела картина, списанная, как показалось Грише, с пятидесятикопеечной монеты. На ней был изображен мужик верхом на коне, протыкающий палкой гигантскую глисту.

– Это Георгий Победоносец, – подсказала Ярославна, проследив за Гришиным взглядом. – Знаешь что-нибудь о нем?

Гриша громко кашлянул, давая тем самым понять, что задавать подобные вопросы молодому человеку его социального положения, образования и круга общения просто неприлично.

– Георгий Победоносец – мифический герой, – объяснила Ярославна. – Согласно легенде, он уничтожил некого монстра, змея. Понятное дело, что за прошедшие века истинная история исказилась, превратившись в очередную красивую сказку, рассказанную на христианский лад. В руке у Георгия появилось обычное копье, сам он стал святым, а змей символизирует языческую веру. Но на самом деле змей был, и не какой-то символический, а самый настоящий. И сразил его Георгий не копьем, а жезлом Перуна. Только назывался он иначе.

– Иначе?

– Да. Этот предмет встречается в фольклоре разных народов. Молния Зевса, копье Одина, дротик Индры…. Названий много, но речь идет об одном и том же предмете. Жезл Перуна – наследие древней цивилизации, прекратившей свое существование двенадцать тысяч лет назад.

– Давно, – равнодушно прозвучал Гриша. – Так это и был твой сюрприз?

– Нет, – засмеялась Ярославна. – Сюрприз вон там.

Она подвела его к столу, на котором стояла небольшая картонная коробка. Ярославна сунула руку внутрь, и вытащила – Гриша глазам своим не поверил – настоящий сочный гамбургер мичуринских размеров.

– Это мне? – не веря своему счастью, спросил Гриша, не сводя голодных глаз со своего любимого лакомства. Всякие глупые люди верили, что гамбургеры вредны, что от них толстеют, глупеют, болеют и стареют, но Гриша знал правду. Старели, болели и глупели не от гамбургеров, а от работы. Гамбургер же являлся вкусным и полезным источником жизненных сил. Полезнее гамбургера были только сухарики со вкусом хрена и чеснока.

– Да, это тебе, – кивнула Ярославна.

– И я могу его съесть? – недоверчиво глядя на девушку, спросил Гриша.

– Можешь.

– Прямо сейчас?

– Да.

– И ты меня за это не ударишь?

Ярославна протянула ему гамбургер. Гриша вцепился в него мертвой хваткой, и тут же вонзил в нежную плоть добычи свои молодые крепкие зубы.

– Боже, сейчас кончу! – простонал Гриша с набитым ртом. – Давно бы так. А то заладила – вредная еда, вредная еда…. Вреднее ваших коктейлей из сока подорожника и отвара лопуха еще ничего не придумали.

Гриша хотел бы потребить гамбургер в священной тишине, наслаждаясь каждым мигом неземного блаженства, но Ярославна опять зачем-то стала рассказывать ему о жезле Перуна и прочих неинтересных вещах.

– Тебе, видимо, давно хотелось узнать, с какой целью мы разыскиваем этот артефакт, – сказал она, и очень ошиблась. Грише было наплевать на мотивы других людей. Он знал только то, что сам горбатится за два миллиона долларов, а все остальное ему было до того места, каким Тит думал. – Возможно, ты предполагал, что мы хотим использовать его в качестве оружия, чтобы завоевать мир, или типа того. Но это не так. Использовать жезл Перуна как оружие можно, но это все равно, что забивать микроскопом гвозди. Жезл не оружие. Его возможности простираются далеко за рамки банального истребления человеческого ресурса. И ключом к пониманию особых свойств жезла служит ретранслятор.

Гриша дожрал гамбургер, слизал со стола крошки, после чего вопросительно уставился на Ярославну. Та без слов поняла Гришу, и вытащила из ящика вторую серию счастья. Гриша занялся делом, Ярославна продолжила лекцию, которую собеседник слушал краем уха, и даже не пытался понять, о чем идет речь. Дело было в том, что Ярославна совершила страшную педагогическую ошибку, на которую ей мог бы указать любой дрессировщик. Она напрасно покормила Гришу раньше, чем выложила ему все, что хотела сказать. Голодный Гриша еще мог как-то концентрировать свое внимание на предмете беседы, не из любопытства или жажды познания нового, а просто из страха, что могут не дать еды. Но сытый Гриша был глух ко всему, что пыталось достучаться до его ума из внешнего мира.

– Эта машина была построена по чертежам, которые мы обнаружили во время археологических работ в Антарктиде. Об этом никто ничего не знает, я имею в виду простых людей, но подо льдами южного полюса располагаются руины древнего города.

– Типа Атлантида? – вдруг блеснул познаниями Гриша.

Судя по округлившимся глазам Ярославны, она была сильно поражена осведомленностью собеседника.

– Ты слышал об Атлантиде?

– Ага. Кино смотрел. Там типа корабль затонул, а один мужик спасся, и его занесло в Атлантиду. А там короче, прикинь, одни телки, мужиков вообще нет. И он как давай там всех типа удовлетворять во все щели. Мне такое вот порно, с необычным сюжетом, очень нравится. Я еще один фильм смотрел, там типа мужик попал в Африке в какое-то племя, где тоже одни телки. У них там тоже такая жестка Атлантида была. Если хочешь, можем с тобой вместе эти фильмы посмотреть. Тебе понравятся. Я даже названия помню. Один называется «Атлантида тонет в сперме» а второй «Большой член в песках Сахары».

Радость Ярославны, вызванная неожиданной заинтересованностью Гриши, закончилась, едва она услышала названия шедевров кинематографа. Отдав Грише последний третий гамбургер, она заговорила вновь:

– Ретранслятор – примитивный механизм, он жалок и убог в сравнении с достижениями исчезнувшей цивилизации. Но это все, что мы смогли создать, опираясь на наш уровень знаний и технического развития. С его помощью нам удалось создать только один канал, связывающий нашу ветвь реальности с ближайшим ответвлением. Но дело в том, что ветвей гораздо больше. Их сотни, или даже тысячи. Линия пространства-времени делилась много раз, и сейчас, одновременно с нашей реальностью, существует множество альтернативных ветвей истории. Но достигнуть их мы не в силах – ретранслятор на это не способен. К тому же он не может перемещать материальные объекты, только сознание, да и то лишь в том случае, если для него на той стороне имеется подходящее тело-носитель. А вот жезл Перуна может все. Жезл – это ключ, отпирающий врата, ведущие в бесконечное многообразие миров. Жезл может перемещать, в том числе, и материальные объекты. И живых людей тоже. Только представь, что с помощью жезла мы сможем открыть дверь в ту ветвь пространственно-временного континуума, в которой древняя цивилизация Атлантиды существует до сих пор. Невозможно даже представить, какие знания мы сможем почерпнуть у них. И вечный двигатель, и эликсир бессмертия, и секрет антигравитации, и способы, позволяющие преодолеть громадные межзвездные расстояния за считанные дни. Тот, кто будет владеть подобными знаниями, будет править миром.

Гриша дожрал гамбургер, облизал пальцы и сказал:

– Вы мир хотите захватить? Так бы сразу и сказали. Требую прибавку в виде еще одного миллиона. Одно дело какую-то старинную палку искать, другое дело – помогать вам мир захватывать. И еще я бы хотел обсудить вопрос о фотомоделях.

– О ком? – не поняла Ярославна.

– О фотомоделях. Я вот чего сказать хотел. Бывают очень худые модели, совсем костлявые, плоские и голодные. Не люблю таких. Да и за что их любить? Мне бы не очень худых, чтобы и жопа и сиськи присутствовали, потому что зачем мне модель без жопы? Да и без сисек, если на то пошло. И еще одно, самое главное. Надо очень внимательно проследить, чтобы не одной крашенной не подсунули. Хочу натуральных блондинок. Крашеные не прокатят, я им специально буду волосы бензином мыть, так что если Толстой, гнида жадная, думает на мне сэкономить, пускай сразу бежит в аптеку за упаковкой губозакатина. И баночку вазелина пускай прихватит – я, когда злой, я отчаянный, себя не контролирую. Меня однажды в магазине на червонец обсчитали, так я им в книгу жалоб насрал.

– Я что-то не очень понимаю, о чем ты говоришь, – наморщилась Ярославна. – Какие еще фотомодели?

– Это мое условие, – сообщил Гриша. – Помимо большой кучи денег хочу тридцать фотомоделей, и чтобы все блондинки, но если разрешите Толстого ногами попинать, я соглашусь на двадцать восемь.

Ярославна страдальчески улыбнулась. Только сейчас до нее дошло, что вся ее лекция о древних цивилизациях и их наследии была интересна Грише не больше, чем любая другая звуковая волна, зафиксированная его ухом.

– Тебе зачем так много блондинок? – все же спросила она.

Этого вопроса Гриша ждал с гордостью. Он уже давно все спланировал, и теперь ему не терпелось похвастаться.

– С двумя спать буду, – ответил он, – остальных в аренду сдам. Так что давайте, раскошеливайтесь. Одно дело палка старинная, тут и двумя миллионами можно обойтись. Но раз уж речь пошла о захвате мира – требую солидную прибавку.

– Мы вовсе не планируем захватывать мир, – сказала Ярославна. – Наша цель более благородная и не обусловлена исключительно корыстными мотивами.

– А что же вы хотите?

– Спасти человечество от надвигающейся катастрофы.

– А от чего конкретно?

– От него же самого, – ответила Ярославна. – Дело в том, что на развалинах Атлантиды мы обнаружили письмена, и сумели их расшифровать. Этот текст – что-то вроде дневниковых записей, и он рассказывает о последних днях гибнущей цивилизации. Благодаря ему мы узнали, как и от чего Атлантида прекратила свое существование. И теперь та же самая угроза нависла над цивилизацией людей.

– Цивилизация Атлантиды достигла невероятного величия и могущества, – воодушевленно вещала Ярославна, в то время как Гриша, доев последний гамбургер, мечтал только о том, чтобы собеседница внезапно потеряла сознание, и он бы получил возможность цинично воспользоваться ее беспомощностью в угоду своим гормонам. – Источником их силы служил гармоничный сплав технической науки и гибкой морально-этической системы, способной чутко реагировать на изменения условий жизни и подстраиваться под них. Это как раз то, что так не хватает нашей цивилизации. По твоему лицу я замечаю, что ты не все понял. Наверное, ты хочешь, чтобы я объяснила это подробнее?

Гриша кивнул головой, а сам подумал о том, что фригидные женщины, как теперь выясняется, вовсе не являются мифическими существами, как он полагал прежде. Ярославна жила в этом бункере, никуда из него не отлучалась, и при этом вела себя так, будто секс ее вообще не интересует. Впрочем, была еще одна версия, объясняющая ее равнодушие к Гришиным намекам: не стоило исключать вероятности того, что у нее под подушкой хранилась резиновая радость одинокой девушки на батарейках. Гриша прикинул, как бы заглянуть под подушку, и решил дождаться удобного момента – авось Ярославне приспичит в уборную. Гриша сразу решил, что если обнаружит в тайнике у Ярославны своего электрического конкурента, ему несдобровать. Об колено будет сломан, и это в лучшем случае.

– Все дело в том, – стала разжевывать Ярославна, – что человечество всегда живет вчерашней моралью. Критерии добра и зла, которыми мы пользуемся сегодня, сформировались довольно давно, еще в те времена, когда люди были убеждены, что наш мир это плоский диск, покоящийся на спинах трех слонов и одной черепахи. Но жизнь не стоит на месте. Меняется поведение людей, возникают пути, которых прежде просто не существовало, и все это неизбежно ведет к тому, что старая мораль вступает в конфликт с новыми реалиями жизни. Ты, наверное, хочешь сказать, что есть во вселенной и некие универсальные величины, и что именно на них опирается любая мораль?

– Да, хочу, – прогудел Гриша, которому, на самом деле, хотелось совсем иного.

– А вот и не угадал! – как-то по-детски обрадовалась Ярославна. – Все человеческие представления о добре и зле, о морали и нравственности являются, с непредвзятой точки зрения, полной ерундой, и не имеют под собой никакого серьезного основания. Ты, наверное, скажешь, что таким основанием может служить религия?

– Скажу.

– Но и это не так. Не знаю, верующий ты или нет, так что заранее предупреждаю, что не имею намерения оскорбить твоих религиозных чувств, но факт в том, что всякая религия, и христианство не исключение, подгонялась под уже сформированную морально-этическую систему, и никак не может служить основанием тому, что возникло раньше и послужило основанием для нее самой. Согласен?

– Базара нет, – кивнул Гриша.

– Следовательно, что мы имеем. Древние представления о том, что хорошо и что плохо, существуют уже сотни, а то и тысячи лет, и человечество продолжает упрямо пользоваться этим хламом, вместо того, чтобы выбросить его на помойку истории.

«А не лесбиянка ли она?» – вдруг вспыхнула мысль в Гришиной голове. Это бы многое объяснило, если бы на объекте, где они проводили все свое время, имелись другие женщины. Но их не было. Не считая разве что Галины, но ее сексуальную ориентацию Гриша уже выяснил, притом так досконально, что до сих пор по ночам просыпался в холодном поту и кликал маму.

– Нашу цивилизацию рвут на части противоречия, рожденные в такие лохматые времена и так сильно исказившиеся за минувшие столетия, что все это давно напоминает со стороны коктейль маразма и абсурда. Древняя мораль, словно лебедка, тянет людей в прошлое, и они не в силах сделать в будущее ни одного шага. Наш мир застопорился, он уперся лбом в невидимую стену. Ни один человек на всей планете не сможет дать внятного ответа на простой вопрос – что будет завтра? Просто потому, что никакого завтра у нашей цивилизации нет. Пока мы все не перестанем быть рабами давно отжившей свое морали, мы так и будем топтаться на одном месте. Чтобы скрасить это состояние безвременья и безнадежности людей ткнули рылами в мониторы компьютеров, в мертвый мир интернета, где каждый получил возможность имитировать кипучую деятельность бегая по просторам виртуального мира в доспехах тридцать восьмого уровня или упражняясь в словоблудии. Людям стали внушать мысль, что стабильность это прекрасно, в то время как любые перемены преподносятся как происки сил зла. Люди жрут гамбургеры, платят ипотеку, каждый день трясутся, как бы их не поперли с работы, плодят детей и растят из них таких же тупых биороботов, как они сами. И все это на одном месте, без малейшего движения вперед. Уже сейчас существуют технологии, способные открыть человечеству дорогу в космос, но о них молчат, показывая тупому народу какие-то примитивные ракеты а-ля F-2, которые еще Вернер фон Браун запускал с пинка в направлении Лондона. Технологии есть, но о них молчат. Потому что передовая технология никуда не пойдет и ни к чему не приведет, если не создать под нее новую мораль, отвечающую запросам времени. Я, например, не могу себе представить капитана космического корабля, несущегося сквозь громадное пространство вселенной к далекой звезде, который, как и его предки, продолжает тупо верить в библейские сказки о чудесах, совершающихся волей божьей. Вот для чего нам нужен жезл Перуна. С его помощью мы сумеем помочь людям обрести новую мораль, нравственные ориентиры, новые границы добра и зла. Человечество пойдет вперед, как некогда шла Атлантида.

– Все равно медным тазом накрылась, – заметил Гриша.

– Да, Атлантида погибла, – согласилась Ярославна. – Ее населяли умные, добрые и высоконравственные люди. Они жили сотни лет, проводя время в познании мира. Они создавали удивительные вещи, строили величественные города, имели колонии на Луне и на Марсе. Но в один кошмарный день их цивилизации пришел конец.

– Я слышал, на них метеорит упал, – сказал Гриша.

– Если говорят «метеорит упал», это значит, что сами ничего не знают. Никакой метеорит на Атлантиду не падал, да и не мог упасть – атланты имели орбитальную систему обороны, способную отразить любую угрозу из космоса, даже если эта угроза выражалась в огромном камне. На самом деле все было проще и страшнее. И началось с того, что на экраны Атлантиды вышел фильм «Крутая езда». Вначале атланты не поняли и не приняли этот фильм, потому что все, что показывалось в нем, не имело ничего общего с их образом жизни. Герои фильма не учились и не работали, не совершали новых открытий и вообще не делали ничего такого, за что в Атлантиде уважали людей. Напротив, они только пили вино, совокуплялись с женщинами и устраивали гонки на виманах – так назывались транспортные аппараты атлантов, что-то вроде современных автомобилей, только летающие.

– Классный, наверное, фильм, – мечтательно протянул Гриша, который, кстати, вспомнил, что он уже чудовищно давно не пил пива, не совокуплялся с женщинами и не гонял по городу на тачке, то есть был лишен всех своих радостей жизни.

– Как я уже сказала – фильм не приняли и не поняли, – продолжила Ярославна. – Но все же некоторым, очень немногим, он запал в душу. И они, соблазнившись увиденным, стали копировать образ жизни героев фильма. Свои виманы они раскрашивали в яркие цвета, рисовали на корпусе голых женщин или хищных животных, напивались, и носились по Атлантиде как умалишенные. Вместо слова хорошо они стали, подражая героям фильма, говорить круто, вместо плохо – отстой. Всех, кто не разделял их взгляды на жизнь, они называли лохами. Это было слово, заимствованное авторами фильма из языка шумеров, на тот момент – дикого и темного народа, считающего атлантов богами. В языке шумеров слово лох буквально означало человека, не преуспевшего в сборе кизяка. Дело в том, что кизяк служил для них основным топливом, так что на нем строилась вся шумерская цивилизация. Успех в обществе шумеров определялся умением собирать кизяки, сушить их и накапливать. Тех, кто хорошо собирал кизяк и имел его значительный запас в своих закромах, шумеры называли реальный пацан, что в буквальном переводе означает – властелин чужих испражнений. Иногда их так же называли крутыми пацанами, намекая на самую ценную категорию кизяка – густого, крепкого, то есть – крутого. Самый низший сорт кизяка назывался отстой – этот тот кизяк, на который кто-то наступил и размазал его по земле.

Так же из языка шумеров вначале в фильм, а затем и в лексикон атлантов попало слово зажигать, имеющее смысл – заниматься неким приятным активным делом. Когда шумеры зажигали, это означало, что они зажигают кизяк. Атланты стали называть этим словом свой активный отдых с элементами крутой езды в пьяном виде.

Затем в прокат вышел фильм «Крутая езда 2», и он уже имел определенный успех у зрителей. Если в колониях в Египте, Африке и Южной Америке атланты все еще сохраняли свой исконный образ жизни и сопротивлялись странным веяниям моды, то сама Атлантида и культурная столица цивилизации Гиперборея вскоре потонули в реве моторов, а по ночному небу носились уже целые сонмища разноцветных, украшенных лампочками, виманов, управляли которыми в стельку пьяные атланты.

Третья часть «Крутой езды» оказалась той критической массой, после которой уже невозможен никакой обратный процесс. Атлантиду стремительно охватывал хаос и анархия. Главный правящий орган – верховный трибунал, в полном составе сделал ноги на марсианскую базу, подальше от одичавших соотечественников. Город оказался завален мусором, в магазинах было пусто. Мимо витрин с выбитыми стеклами носились крутые виманы со снятыми защитными экранами, и круто поливали все вокруг жестким гамма-излучением. Надвигался неминуемый голод, но атлантов это не волновало. Поскольку канализация давно не работала, реальные пацаны и классные телки утопили все улицы в фекалиях. Из-за проблем с продовольствием участились случаи бытового каннибализма, причем съедали обычно проигравшего в уличных гонках.

«Крутая езда 4» вышла в тот день, когда в Гиперборее из-за отсутствия какого-либо контроля, на энергетической станции Светлосказ взорвался четвертый генератор антиматерии. Гиперборея, культурная столица цивилизации атлантов, была полностью уничтожена. Уцелевшая горстка бедолаг, у которых в результате облучения обесцветилась не только кожа, но даже глаза, обосновалась на прилегающей территории, то есть вдоль побережья Северного Ледовитого океана. Там они просуществовали довольно долгое время, обитая в пещерах и питаясь подножным кормом. В легендах они упомянуты под именем чуди.

– До сих пор живут? – спросил Гриша.

– Нет, их всех истребили. Этим, по секретному царскому указу, занимался атаман Ермак, который не столько покорял Сибирь и обитающие там народы, сколько истреблял последних представителей древнего народа. Последнего оставшегося в живых атланта Ермак доставил в Москву пред ясны очи государя, за что получил в награду позолоченный доспех. Этот доспех и стал причиной его гибели, когда царь-батюшка, сделав чужими руками всю грязную работу, решил убрать ненужных свидетелей, и сдал Ермака хану Кучуму.

– Подставил, – констатировал Гриша. – Пацаны так не поступают.

– Просто царь принадлежал к ордену опричников, и действовал по их указке. Опричники были заинтересованы в том, чтобы никто из атлантов не уцелел и не мог бы рассказать о причинах гибели своей цивилизации. И о тех ее осколках, обладающих колоссальной силой, какие до сих пор еще можно найти. Жезл Перуна один из таких осколков. Есть и другие. Археологи натыкаются на них время от времени, после чего начинается всякая мистика с криминальным подтекстом. Чаще всего все списывают на древние проклятия растревоженных гробниц, на месть духов и тому подобную ерунду. На самом деле археологов просто устраняют, как Ермака в свое время, чтобы лишнего не сболтнули. К тому же в СМИ сейчас идет обширная компания по обесцениванию самого слова сенсация, в ходе которой людей приучают равнодушно воспринимать новости, хоть и имеющие грандиозное значение, но лично на них сиюминутно никак не отражающиеся. То есть если завтра по телевидению объявят, что в лесу поймали живого динозавра, никто и не почешется, а вот слух о возможном подорожании бензина на десять копеек способен вызвать бурю эмоций и шквал возмущенного словоблудия в интернете. Пропадает интерес к фундаментальным знаниям, зато возрастает заинтересованность злободневными вещами. Это и есть новый мировой порядок, когда каждая двуногая скотина интересуется только тем, что делается в ее стойле, а что там снаружи, это ей до лампочки. Насыпали бы вовремя корм.

– У нас в имении та же ботва, – кивнул Гриша. – Тоже все тупые, ничего не знают. Тита спрашиваю, какая тачка самая крутая на свете, а он мне показывает на ту тачку, на которой навоз возим, и отвечает – эта. Идиот клинический!

– Да, ты прав. То, что происходит в вашем имении это прообраз будущего нашего мира. И это лишний повод что-то делать…. Извини, я на минутку отлучусь. Надо носик попудрить.

– Носик попудрить? – удивился Гриша. – Зачем? Он у тебя и так белый. Или ты болеешь? Ничего заразного, надеюсь. Я лучше подальше от тебя сяду, вдруг чихнешь на меня, или еще что-нибудь сделаешь. Слушай, а это у тебя давно? Ты бы не запускала, сходила в больницу. Вдруг обострение, или еще что. Сляжешь, кто за тобой будет ходить? Я, конечно, могу тебе горчичники на грудь поставить, но вот насчет утки это ты с Толстым договаривайся. Вдруг ему нравится в дерьме ковыряться….

– Да я в туалет! – закричала Ярославна, не выдержав Гришиного монолога.

– В туалет или нос пудрить? Или и то и другое одновременно? Ты бы не совмещала. Вначале на унитазе посиди, подумай, потом руки помой с мылом, и уже за нос хватайся. Не дай бог прыщи по лицу пойдут. Я прыщавых телок, если честно, вообще не люблю.

– Так и сделаю, спасибо, что подсказал, – буркнула Ярославна, и что-то добавила от себя, но так тихо, что Гриша не расслышал.

Едва девушка скрылась в уборной, как Гриша метнулся к ее постели и сбросил на пол подушку. Но фалоимитатора под ней не оказалось.

– Где же она его прячет? – проворчал Гриша, и, поднатужившись, стащил с кровати матрас. Под ним было пусто.

Гриша бросился шарить по всем ящикам, выдвигал их, вываливал на пол содержимое. В одном ящике обнаружил кружевное белье Ярославны – беленькие трусики и бюстгальтер, недолго думая сгреб добычу в охапку и сунул в карман.

Пересмотрев все ящики, Гриша нырнул в платяной шкаф. На пол полетел черный кожаный плащ, короткая шубка. Гриша топтался по ним ногами. Заметил на дне шкафа картонные коробки из-под обуви. Схватил одну, внутри оказались зимние сапожки. Сапожки полетели на середину комнаты. Схватил вторую – внутри были летние туфли. Гриша со злости швырнул туфли так далеко, что те приземлились на книжную полку.

– Да где же он? – злился Гриша. – Куда она могла его спрятать? Куда бы вот я спрятал надувную бабу? Я бы ее спрятал….

Гриша задумчиво оглядел комнату.

– О! Книги! Он за книгами!

Гриша налетел на полку и пошел сваливать книги на пол. По упавшим книгам он топтался ногами, пинал их, одну, старую и ветхую, даже порвал со злости. Но ничего не нашел.

Тут зашумела вода, и Гриша стремительно бросился обратно, уселся за стол и принял максимально невинный вид.

Дверь в ванную открылась, следом за этим из груди Ярославны вырвался крик ужаса.

– Что здесь произошло? – закричала она, в ужасе глядя на перевернутую вверх дном комнату.

– Сам не пойму! – округлив глаза, завопил Гриша. – Похоже, тут у тебя привидения живут. Ты только на парашу метнулась, как тут все пошло летать и падать. Я такого в жизни не видел. От страха даже в промежностях пропотел. Не веришь – можешь пощупать.

– Господи! – бормотала Ярославна, схватившись за голову. – А почему ты меня не позвал?

– Зачем? Чтобы ты тоже пропотела? Да и что тебя с толчка срывать, ты же не охотница за привидениями. И вообще….

– Мои книги! – вдруг завопила девушка, и бросилась к горе макулатуры. Схватив разорванную Гришей книгу, она со слезами на глаза простонала:

– Я ее два года искала. Это же редчайший экземпляр, таких всего пять в мире осталось.

– Теперь четыре, – заметил Гриша.

Ярославна вдруг залилась слезами как маленькая девочка. Прижав к себе разорванную книгу, она что-то бормотала, но разобрать слов было нельзя. Гриша осторожно подошел к ней и, присев рядом на корточки, погладил Ярославну по голове.

– Не плачь, – утешил он. – Когда я свои деньги получу, куплю тебе новую книжку. И не такую старую, как эта, а нормальную, даже с картинками.

Ярославна оплакала книги, затем долго рыдала над своей шубой, затем пролила немало слез над бельем. Гриша ходил следом и утешал девушку, обещая купить ей все новое, как только разбогатеет.

– А где комплект белья? – вдруг взволновалась Ярославна, перебирая разбросанные по полу тряпки. – Новый, очень дорогой. Я его всего один раз надевала.

– Ты о чем? – вообще не понимая, о чем таком речь идет, спросил Гриша, рукой заталкивая трофеи поглубже в карман.

– Трусики и бюстгальтер. Вот в этом ящике лежали.

– А какого цвета?

– Белые.

– Белые, говоришь. Кружевные такие, полупрозрачные, да?

– Да, это они.

Гриша печально мотнул головой, и чистосердечно признался:

– Никогда их не видел. Может быть, привидения утащили? Среди привидений тоже ведь извращенцы бывают. Сейчас сидят в могиле, и нюхают твое бельишко.

– Чего его нюхать? – возмутилась Ярославна. – Оно постирано. Я грязное белье не складирую.

– Жаль, – искренне огорчился пробудившийся в Грише фетишист.

– Чего тебе жаль?

– Жаль, говорю, что вот горбатилась, стирала, и все зря. Не придется больше надеть. А как бы хотелось увидеть тебя в этом комплекте.

Видно было, что из-за потери белья Ярославна переживает едва ли не больше, чем из-за порванной книги. Гриша, как умел, попытался ее утешить:

– Да ладно, не страдай ты так. Подумаешь – трусы. Вон у тебя их сколько.

Гриша схватил лежащие рядом с ним трусики вызывающе-красного цвета и стал вертеть так и этак, изучая со всех ракурсов, а сам в это время представлял, как они будут смотреться на попе.

– Вот тоже хорошие трусы, – заметил он. – Даже нигде не рваные. И тоже стиранные. Ничем не пахнут. Ну-ка получше понюхаю….

– Хватит мое белье трогать! – возмутилась Ярославна, и вырвала трусики из Гришиных рук, которые тот уже деловито потащил к носу.

– Да я ничего такого. Я просто поддержать тебя хотел, морально. Не сошелся же свет клином на том комплекте.

– Это был подарок, – неохотно призналась Ярославна.

Гриша сразу же пригорюнился. Он понимал, что попарить Ярославне такую вещь мог только очень близкий человек. Очень-очень близкий. Ближе некуда. Ближе только сиамские близнецы.

– Это твой еб-френд тебе подарил? – спросил он ревниво.

– Не важно, – бросила Ярославна, торопясь закрыть тему. – Надо тут прибраться, что ли, хотя о чем это я? Если в этой комнате орудует полтергейст, оставаться здесь опасно.

– Надо попа позвать, чтобы он спел и кадилом помахал, – подсказал Гриша, ездивший как-то с набожным другом освящать убитую колесницу отечественного производства.

– Это секретный объект, – напомнила Ярославна. – Никто не должен знать о его расположении.

– Тогда привезите попа, пусть он попоет, а потом убейте его, труп расчлените и скормите голодным животным.

– Из тебя гуманизм так и брызжет. Нет, поп не поможет. Да и нельзя его сюда тащить. Думаю, комнату придется законсервировать, пока не найдем специалиста по полтергейсту. Вот досада! И где мне сегодня ночевать?

Гриша понял, что настал его звездный час.

– Можешь переночевать у меня, – предложил он с самым невинным видом.

– Хорошо, – неожиданно легко согласилась Ярославна. – Все равно больше негде. Не в коридоре же спать, и не в столовой на столе. А завтра попрошу себе новую комнату.

– Это не обязательно, – заверил ее Гриша. – Можешь жить у меня все время.

– Спасибо, но все время, это лишнее, – улыбнулась Ярославна. – Не хочу тебя стеснять.

– Об этом не переживай. Кровать широкая, просторная, есть где разгуляться. Так что тесно не будет.

Глава 20

Ночевать в одной комнате с Ярославной оказалось не так интересно, как ожидал Гриша. То есть, говоря откровенно, было не то что неинтересно, а вообще плохо. Первым делом Ярославна заявила, что совместно спать в постели они никак не могут, поскольку та все же рассчитана на одного человека. Гриша попытался переубедить девушку, уверял ее, что он бочком пристроится, много места не займет, даже озвучил поговорку о том, что в тесноте да не в пролете, но это нисколько не помогло. Ярославна категорически настояла на том, что так не годится. Затем она, даже не покраснев, бессовестно оклеветала Гришу, то есть обозвала его джентльменом, который, разумеется, не позволит девушке спать на полу, и, таким образом, умозаключила, что кровать отныне принадлежит ей. Гриша пытался как-то помешать творящемуся ущемлению прав мужчин, что-то мямлил о равноправии полов, но быстро понял, что его доводы уже никому не интересны.

Дележка постельного белья так же была осуществлена без малейшего намека на справедливость. Себе Ярославна оставила подушку и одеяло, Грише вручила простыню.

– Здесь пол с подогревом, – сказала она. – Ты не замерзнешь.

Затем Ярославна закрылась в ванной комнате и пробыла там без малого час. Грише, как назло, приспичило слить топливо, и приспичило нешуточно. Он вначале пробовал стучаться к Ярославне, убеждал, что подглядывать не будет, что сделает все свои дела с закрытыми глазами, и скорее сослепу окатит струей все стены до самого потолка, чем хоть одним глазком полюбуется на женские прелести, но дверь не открылась, а девушка посоветовала ему тренировать терпение. Гриша сел на стул и приступил к интенсивной тренировке. Но через десять минут понял, что если не прервать упражнение, у него либо разорвет мочевой пузырь, либо произойдет нечто еще более ужасное, после чего будет стыдно смотреть в глаза даже самому себе. Угроза протечки стала почти неизбежной, а Ярославна, к тому же, включила душ, чье журчание переполнило чашу Гришиных страданий. Наплевав на все, Гриша выскочил в коридор, уперся лбом в стену, сорвал с себя штаны и спас себе жизнь и честь. Под ним, на кафельной плитке, разлилось желтое озеро, которому некуда было впитаться. Гриша постоял, подождал, но лужа никуда не уходила.

– Высохнет до утра, или нет? – задался вопросом Гриша. – Ладно, если не высохнет, скажу, что это кошка забежала и наделала.

Идея свалить все на кошку показалась удачной, хотя в порожденной Грише луже любую кошку можно было легко утопить.

Когда чистая Ярославна покинула ванную, Грише уже никуда не хотелось. Он пронаблюдал за тем, как девушка подошла к кровати, откинула одеяло и улеглась. Он как раз думал о том, с чего бы начать разговор и как бы его подвести к интересующей теме, то есть к теме взаимоотношения полов в темное время суток, как вдруг Ярославна протянула руку и эгоистично выключила свет.

– Эй, погоди! – возмутился Гриша. – Я еще не лег.

– В темноте уляжешься, – пренебрежительно ответила Ярославна. – Мне лампочка прямо в глаза светит.

Гришу возмутило такое пренебрежительное отношение к собственной персоне. Он сердито засопел, завернулся в простыню и улегся на пол. Пол был хоть и теплый, но жесткий. Гриша неслышно стащил со стула блузку Ярославны, скомкал ее и сунул под голову.

Уснул он быстро – как всегда, но почти сразу же проснулся с криком, когда нечто твердое и болезненное ударило его по голове.

– Мама! – закричал Гриша со сна. – Не надо! Не бейте! Это не я в коридоре нассал! Это все кот! Кот! Я его видел. Приметы запомнил. Помогу фоторобот составить.

Из темноты прозвучал недовольный голос Ярославны:

– Повернись, пожалуйста, на бок. Ты храпишь. Но прежде верни мне мою туфельку, вдруг еще раз пригодится.

Гриша нащупал в темноте туфельку, которая была тверда, как камень, а ее острым каблуком легко можно было оборвать чью-нибудь жизнь. Вместо того чтобы вернуть обувь хозяйке, Гриша сунул туфлю под кровать, а Ярославне соврал, что не нашел.

После зверского пробуждения Гриша долго не мог заснуть. Болела отбитая туфлей голова, болела так же душа, крайне травмированная неприступностью Ярославны. Девушка была рядом, в двух шагах, тихо посапывала под одеялом, и от мысли, что до счастья такое крохотное расстояние, Грише делалось тошно. Он продолжал ломать голову над вопросом, который мучил его все последние дни: в чем кроется причина столь холодного отношения к нему Ярославны? По всем законам природы они неизбежно должны были сблизиться, поскольку кроме как с Гришей Ярославне и сближаться было не с кем. Он уже выяснил, что она никогда не покидала объект по личным делам, отлучалась только по служебной надобности, следовательно, ни о какой интриге на стороне не могло быть и речи. В такую любовь, которая заставила бы девушку хранить верность в течение продолжительного времени, Гриша справедливо не верил. Он считал ее выдумкой дураков, которые просто еще не успели наступить на эти грабли, или же подонков, которые наступили, но продолжают лицемерить. Оставался вариант со здоровьем, но Ярославна не выглядела больной, разве что немножко на голову. То есть, из всего выходило, что никаких объективных оснований у Ярославны ему отказывать нет.

Или же все-таки есть?

Почесывая отбитую каблуком голову, Гриша стал вспоминать свои прежние отношения с другими девушками своего социального уровня. Он справедливо полагал, что девушка, она и в Африке девушка, и все они, вне зависимости от внешних данных и прочего наполнения, устроены, в общем, одинаково и руководствуются одинаковыми мотивами. Из своего прежнего опыта Гриша знал, что лучший комплимент для девушки, это не словесная комбинация приятного уху звучания, но нечто материальное. Например, Машка, его самый долгосрочный проект, выслушивала комплименты не то что неохотно, но с какой-то уж слишком бездарно наигранной радостью. Зато настоящую, неподдельную радость в ней вызывали редкие Гришины подарки.

Тут-то паренька осенило. Если Машка, обычная продавщица из киоска, которую можно было назвать привлекательной только в сумерках и при полной боевой раскраске, обходилась дешевыми подарками и покупаемыми ей коктейлями, то Ярославна, девушка красивая и умная, ждет от своего ухажера чего-то намного большего и дорогого.

Гриша все понял. Разумеется, Ярославна не видела в нем мужчину, ведь он до сих пор не продемонстрировал ей первичный мужской половой признак – деньги. Но это понимание не доставило Грише радости. Только в отдаленной перспективе он являлся миллионером, а сейчас в его карманах было пусто, как в голове у друга Тита. Чем он мог привлечь к себе внимание Ярославны? Он даже Толстого на ее глазах избил – и никакой реакции. Что еще-то сделать?

Ответ был прост, как мычание Герасима: ничего. Здесь он ничего не добьется эксцентричными поступками, и демонстрации личной крутости тоже не помогут. Нужен серьезный финансовый шаг, никак иначе Ярославну не пронять.

Заснул Гриша не скоро, продолжая думать все о том же, спал плохо, все время ворочался, ожидая с минуты на минуту прилет второй туфельки, и, в итоге, проснулся на час раньше подъема. Ярославна спокойно спала, повернувшись на бок. Гриша тихонько поднялся и неслышно выскользнул из комнаты в коридор. Зевая, сделал два шага, как вдруг нога его с хлюпаньем погрузилась во что-то жидкое и холодное. Одолеваемый тревожными предчувствиями, Гриша опустил взгляд, и обнаружил на полу огромную желтую лужу. Его нога была как раз в центре водоема.

– Какая скотина тут… – возмущенно закричал Гриша, но вдруг осекся, вспомнив и имя, и фамилию, и домашний адрес этой скотины.

Продолжая возмущенно бормотать в порыве негодования, Гриша дошел до кабинета охраны. Дверь была приоткрыта. Внутри за столом сидел один из гоблинов, и разгадывал кроссворд. Его коллега спал на коротком диванчике, подогнув ноги к самому подбородку.

– Доброе утро, – сказал Гриша.

Гоблин, что сидел за столом (это был тот самый, в которого Гриша, в свое время, не со зла попал анализами) вдруг вскочил на ноги и выхватил из кобуры пистолет.

– Сдаюсь! – пискнул Гриша, вскидывая вверх руки.

Гоблин какое-то время держал его на прицеле, явно раздумывал, не поквитаться ли за все дерьмовое, что было у них в прошлом, затем неохотно опустил оружие и спрятал его в кобуру.

– Еще раз подкрадешься – завалю! – предупредил он. – Иди обратно.

Гриша уже дернулся было исполнять приказ, но тут его голову посетила умная мысль.

– Я, как бы, по делу зашел, – сообщил он. – Очень мне надо.

Гоблин вышел в коридор и уставился на Гришу мрачным взглядом. Гриша понял, что костолом еще сердится из-за того случая с дерьмом, и удивился, откуда в православных русских людях столько злопамятности, в то время как господь велел прощать обидчиков и подставлять правую щеку каждому желающему.

– Чего тебе? – спросил охранник, ковыряясь грязным ногтем в своих огромных лошадиных зубах.

– У меня к тебе просьба, – сказал Гриша. – Мне, в общем, кое-что нужно. Кое-что купить. Там. Снаружи.

– Попроси Ярославну или шефа, – проворчал гоблин, теряя интерес к разговору. – У нас тут строгая субординация, все приказы через них. Самовольство не поощряется.

– Я поощрю, – клятвенно пообещал Гриша. – За мной не заржавеет. Мне за работу три миллиона долларов обещали и двадцать восемь… ну, это не важно. Как получу деньги, сразу сочтемся. Долг отдам, плюс кое-что сверху подкину, за труды.

Как только запахло наживой, гоблин сразу забыл все фекальные обиды.

– Что нужно? – по-деловому спросил он. – Только сразу учти – сигареты, спиртное, наркотики и проститутки исключаются. Здесь с этим строго. Сами мучаемся, – добавил он с грустью.

– Нет, мне другое, – сказал Гриша, и вытащил из кармана украденное у Ярославны белье. – Мне, короче, нужен точно такой же комплект, только новый. И пусть его завернут красиво, типа как подарок, и розовой ленточкой перевяжут. И чтобы бантик был обязательно.

Гоблин принял белье, развернул трусики, придирчиво осмотрел и задумчиво пробормотал:

– Вроде бы не Галин размер. Ей они и на одну ляжку не налезут. А для кого еще-то?

– Сделаешь? – спросил Гриша нетерпеливо.

– Постараюсь. А что я буду с этого иметь?

– Не обижу, – избегнул прямого ответа Гриша, а когда гоблин удалился, сердито проворчал: – Иметь ты будешь своего напарника по льготному тарифу. Одни ворюги вокруг. Спят и видят, как бы Гришу по миру пустить. Хрен вы что получите! Гриша еще никому долги не возвращал, и такой дурной привычки заводить не намерен.

Вечером того же дня гоблин пришел к Грише в апартаменты и принес с собой пакет. У Гриши только что закончился сеанс, и он терпеливо дожидался ужина. Но вместо кошмарной Галины в его келью заглянул один из гоблинов.

– Достал? – обрадовался Гриша, вскакивая с постели. – Давай скорее. Точно такие же? Точно?

– Точно, точно, – проворчал гоблин недовольно. – Весь город объездил, едва нашел. Вот чек, чтобы все по-честному.

– Ага. Давай. Сколько там эти тряпочки стоят… ох ебать! Ты с кого их снял, признавайся! Иди, верни обратно, и извинись.

– А ты что хотел? – криво усмехнулся гоблин. – Самый дорогой комплект белья в самом дорогом бутике города.

– За что такие деньги? Да я такие же трусы из простыни за двадцать минут сошью. Мать моя! Поверить не могу.

Возмущение Гриши было понятно. За два года отношений с Машкой он потратил на нее меньше денег, чем на один подарок для Ярославны.

– Я с такими подарками свои миллионы раньше потрачу, чем увижу, – бормотал он, идя по коридору. – Охренеть надо, а!

Он снова глянул на чек, и едва не побежал обратно к гоблину с просьбой вернуть товар обратно в магазин.

– И за что? За трусы и за лифчик. Я бы еще понял, за что что-то нужное, а то ведь за такую ерунду. Можно вовсе без белья ходить, Ярославне так даже лучше будет. У нее еще пока ничего не обвисло и не одрябло, все и так форму держит. Зачем ей вообще белье? Особенно за такие деньги. Это же….

Он опять глянул на чек и закатил глаза.

– Блин! Лучше даже не смотреть! Интересно, кто ей в первый раз такое дорогое бельишко подарил?

После покупки подарка Ярославна стал нравиться Грише гораздо меньше. Ухаживать за такой неподъемно дорогой девушкой он не хотел из элементарной жадности. Опять вспомнилась Машка – девушка эконом класса. Машка покупала белье на рынке, долго искала самое дешевое, а потом еще торговалась. Когда Гриша дарил ей на восьмое марта копеечный букет цветов, она и то была страшно рада. Такая девушка не вгонит его в убыток и не разорит. А вот Ярославна со своими запросами пускай ищет себе нефтяного магната или другого дурака.

– Пусть только попробует мне не отдаться после такого подарка! – зло ворчал Гриша. – За эти деньги целый взвод проституток можно на ночь снять. Нет, ну надо же, – он опять глянул на чек. – Твою маму! Глазам не верю. Может быть, тут один нолик лишний? Или два?

Остановившись перед дверью, Гриша постучался. Ему открыла Ярославна.

– Это ты? – удивилась она. – Я думала, что после сеанса ты устал и отдыхаешь.

– На том свете отдохну, – небрежно бросил Гриша. – На этом все равно не дадут.

– Ну да, ну да. Тебе нужно что-то, или ты просто так заглянул?

– Да, в общем-то, больше просто так, чем по делу… – замялся Гриша. Ему совсем не хотелось вручать Ярославне свой подарок в дверях.

– А…. Ну тогда входи. Я работала, но несколько минут тебе уделить могу.

Гриша глянул на монитор компьютера, на котором отображался какой-то текст, и понимающе хмыкнул. Дескать, знаем мы, как ты работала. Наверняка голых мужиков разглядывала, а эту писанину вывела на экран для отвода глаз.

– Так что ты хотел? – спросила Ярославна, усаживая себя на диванчик.

– Дорогая Ярославна, – начал Гриша, хотя его так и подмывала сказать «очень-очень дорогая Ярославна», – я тут вспомнил, как ты плакала из-за своего белья, которое привидения украли, и вот типа решил тебе в утешение подарок небольшой подарить.

Гриша протянул Ярославне пакет. Та, явно заинтересовавшись, приняла подарок и вытащила из пакета то, что встало Грише в целый Эверест копеечек.

– Это же точно такой же комплект, какой был у меня, – удивленно сказала девушка. – Но… как ты узнал, какой у меня был?

– Да я и не знал, – пожал плечами Гриша. – Просто купил самый дрогой, потому что ты достойна лучшего.

– Он ведь и правда очень дорогой, – пробормотала Ярославна, поглядывая на Гришу как-то подозрительно. – Откуда ты взял деньги? Мы справлялись о твоем финансовом благополучии, и выяснили, что слово «благополучие» тут явно лишнее. На твоей карточке было двести рублей, в квартире мы тоже наличности не нашли.

– И хату мою обыскали, – проворчал Гриша. – А копилку-то проверить забыли. Она на полке стояла, такая розовая, в виде свиньи. Вот там-то у меня немалые средства хранятся.

– Проверили мы копилку. В ней пятьдесят восемь рублей, сорок две копейки и четыре дохлых таракана.

– Слушай, какая тебе разница, где я деньги взял? – раздраженно спросил Гриша. – У ветеранов пенсии не крал, у многодетных матерей-одиночек пособия не отбирал. На ограбление беспомощных у нашей власти монополия. И вообще, раз купил, значит, было на что. Могла бы просто поблагодарить, вместо того, чтобы допрос мне устраивать.

– Да, да, ты прав, – торопливо проговорила Ярославна. – Извини. Просто начальство давит на нас, все требуют результатов. А там такие люди, которых опасно игнорировать. И если они что-то требуют, надо или сделать это, или….

Она не договорила, но Гриша и сам все понял.

– Я очень стараюсь, – сказал он, присаживаясь рядом с Ярославной. – Я там буквально из жопы вон лезу, чтобы хоть что-то о вашем жезле узнать. Но и ты пойми – я же в том мире обычный холоп. Даже по нужде сходить не могу по своей инициативе. Мне в господский дом только чудом удалось проникнуть. Спасибо Тит помог – золотой человек. То есть пахнет от него не золотом, и вообще он скотина редкая, но тоже свой вклад вносит. Теперь самое трудное предстоит – Танечку завербовать.

– Дочку помещика Орлова? – спросила Ярославна. – Ты что, серьезно думаешь, что тебе удастся наладить с ней отношения? Лучше и не пробуй, – и Ярославна усмехнулась. – Как только попытаешься заговорить с ней первым, тебя сразу же схватят и накажут кастрацией. Или вообще убьют.

– Да я уже попробовал, – не моргнув глазом, соврал Гриша. – И не только заговорить.

– Что? – подпрыгнула Ярославна.

– А то! – самодовольно ответил Гриша. – Это вы тут бамбук курите и буи пинаете, а я там вкалываю один за всех. Да если хочешь знать, это твоя Танечка от меня уже просто без ума. Проходу мне не дает – базарю! Вот что значит грамотный подкат яиц. Влюбилась. Сказала, что замуж за меня идти очень хочет. Я ей пытался объяснить, что это проблематично, потому что она как бы дворянка, а я типа не очень, но она и слушать не желает. Сказала, что готова со мной в сарае жить, низкой работой заниматься, помои хлебать. Вот сегодня лежим с ней в кровати, и она такая говорит….

– В кровати? – вытаращив глаза, переспросила Ярославна. – У вас что там, до интимной близости дело дошло?

– До чего дошло?.. А, ты про это самое. Ясное дело. Что за любовь без секса? Любовь без секса как Новый год без… секса.

Ярославна вскочила на ноги и нервно прошлась по комнате.

– Ну, знаешь! – сердито заговорила она, энергично размахивая руками. – Это уже выходит за всякие рамки. Тебя для чего туда послали – с этой великосветской проституткой кувыркаться?

Гриша сделал вид, что сильно испугался, но в душе он ликовал. Наконец-то ему удалось хоть чем-то пронять непробиваемую Ярославну. Как выяснилось, она была не такой уж и непробиваемой. Эта новость очень обрадовала Гришу, потому что ему до одурения хотелось пробить Ярославну своим тараном в нескольких местах. Трех прямых попаданий его торпеды должно было хватить для того, чтобы отправить Ярославну в самую пучину наслаждения.

– Я просто пытаюсь выполнить ваше задание, – пропищал он, приняв виноватый вид.

Ярославна прекратила метаться, застыла в одной точке, затем, не глядя на Гришу, сухо приказала:

– Тебе пора. У меня много работы.

Гриша покорно встал и вышел из ее апартаментов. Как только дверь за ним закрылась, он заулыбался во весь рот и, пританцовывая, побрел к себе в номер. Дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Радовало еще и то, что Ярославна не потребовала забрать обратно его подарок. Гриша понимал, что это добрый знак.

Глава 21

К помещику Орлову пожаловали высокочтимые гости. Весь цвет губернского дворянства собрался в имении, дабы провести время за приятной ученой беседой, обсудить последние геополитические новости и плотно откушать.

Самым знатным из всех гостей был прославленный на всю империю либерал и народолюбец граф Пустой, известный так же как мятежный граф. Слава об огромном уме графа гремела по всей России и даже за ее пределами. В Европе графа Пустого называли солнцем русского либерализма, надеждой и опорой российской демократии, живым оплотом гуманизма, яростным борцом за права человека. Ему даже хотели вручить нобелевскую премию за неоценимый вклад в дело мира, но граф Пустой, отличавшийся, помимо прочих добродетелей, еще и феноменальной скромностью, отказался от награды, заявив на пресс-конференции, собранной специально по случаю скромного отказа, что не он достоин премии, но простой русский холоп. Была даже высказана смелая мысль отправить за премией того самого простого русского холопа, но люди разумные рассудили, что это уж вовсе невозможно. Вспомнили, что русский холоп слаб весьма заднепроходным клапаном, да и совестью не обременен, так что может при собрании благородных господ, в том числе и королевских кровей, банально в штаны навалить.

Граф Пустой часто бывал в Европе, где общался со многими просвещенными людьми. И все они, как один, дивились ему. Потомственный дворянин, бездельник в восьмом поколении, граф, тем не менее, нисколько не защищал и не оправдывал крепостной строй, напротив – всячески клеймил его и порицал. Выступая в Париже перед студентами, мятежный граф прямо назвал Российскую Империю тюрьмой народа, правда не стал уточнять, какой именно народ отбывает вечный срок в этой тюрьме. Граф говорил о необходимости демократических преобразований и либеральных реформ. Он заявлял, что Российская Империя стоит на краю пропасти, и лишь одно может ее спасти: честные демократические выборы. Граф с гордостью докладывал, что в его личном имении демократия уже давно и глубоко пустила свои корни. Так, к примеру, все его холопы именовались электоратом, и изъявляли свою волю путем голосования, то есть сами решали свою судьбу. На последних выборах, когда холопы решали, чем их будут сечь по утрам – палками, плетками или розгами, не было зафиксировано ни одного нарушения. Выборы были признаны беспрецедентно демократическими, так что даже европейцы признали, что им есть чему поучиться у графа Пустого.

Помимо свободы волеизъявления в имении графа Пустого процветали и многие другие виды свобод.

Например, его крепостные были вольны выбирать, как им трудиться: до потери пульса или на износ. Во время регулярных порок холопы были вольны как молча сносить побои, так и издавать болезненные возгласы. В имении действовал принцип презумпции невиновности, согласно которому все холопы считались холопами, пока не будет доказано обратное. Так же соблюдались права человека. Право на труд было священным, этим правом с рождения обладал каждый крепостной. Присутствовало право на свободу вероисповедания, позволяющее холопам как верить в бога, так и верить в него всей душой. Граф Пустой уже второй год трудился над составлением холопской конституции, взяв за основу лучшие конституции самых передовых демократий мира. Справедливо считая, что телесные наказания являются процедурой унизительной, граф приказал своим надзирателям после каждой порки просить у холопов прощение за причиненный им моральный вред. Заботясь о традиционных семейных ценностях, граф приказал кастрировать всех холопов, не отобранных на племя, дабы исключить возможность содомии. Не отобранным на племя женщинам, дабы и их не одолели бесы лесбиянства, паяльником прижигали клиторы и отрезали языки.

Помимо графа Пустого прибыл помещик Пургенев, менее знаменитый, но не менее яростный либерал. Особо стоило отметить помещика Некрасного, который сам себя называл печальником люда холопского. Некрасный являлся поэтом, и весь свой поэтический дар расходовал исключительно в одном направлении – воспевал простой русский народ, видя в нем великую силу и мудрость, в то время как в адрес бессовестных эксплуататоров звучали обвинения и призывы одуматься. Как Пургенев, так и Некрасный были богатыми помещиками, имевшими на двоих больше пяти тысяч душ.

Так же был приглашен известный православный деятель святой старец Гапон, личный друг матушки Агафьи, настоятельницы женского Ивановского монастыря, на территории которого располагалась крупнейшая в империи текстильная фабрика. Матушка Агафья была личностью легендарной. Она была единственной из женщин, которую православная церковь заживо причислила к лику святых. Уже десять лет матушка руководила монастырем, у нее в подчинении находилось пятнадцать тысяч монахинь, одновременно являющихся работницами текстильной фабрики. В монастыре матушки всегда царил идеальный порядок. Если в других обителях иной раз и происходили какие-то истории, способные скомпрометировать православие в глазах всего мира (иностранные СМИ так и ждали чего-нибудь в этом роде, чтобы сразу же раструбить об этом), то Ивановский монастырь никогда не засветился ни в чем предосудительном. Сам патриарх Никон как-то сказал, что именно в Ивановской обители православие достигло вершины своего развития. Он часто ездил в монастырь, беседовал с матушкой Агафьей, но, как было замечено, даже сам ее побаивался. Матушка Агафья была не из тех мнимых святош, что демонстрируют свою слюнявую доброту на публику, прощают все всем, всех любят и мухи не обидят. По представлениям матушки, в мире с начала времен шла великая битва добра и зла, бога и падшего ангела, и каждый человек в этой битве либо был союзником, либо противником. Свой монастырь матушка Агафья считала военной крепостью, осажденной силами ада. В крепости царила строжайшая дисциплина, наказывали провинившихся монахинь тоже по законам военного времени. Дабы зло не проникло за стены обители, матушка приказывала монахиням и послушницам бороться с внутренним злом путем подавления дьявольских соблазнов. С целью их подавления монашки выжигали себе груди и половые органы, уродовали лица ножницами, вырывали волосы. Всякое свободное от работы время монашки посвящали самоистязанию, для каковых целей использовали специальные плетки с металлическими крючками, что подцепляли кожу и отрывали целые лоскуты. Помимо этого раз в сутки происходил обряд изгнания зла. Из монашек выбирали одну, после чего путем молитв и песнопений, в эту монашку переселяли все зло, что содержалось в душах обитательниц монастыря. Затем грешнице ломом перебивали руки и ноги и сбрасывали в глубокий каменный колодец. Тем самым символизировался сброс падшего ангела с небес в адские глубины. По праздникам устраивали зажигательное шоу – на кострах заживо сжигали чем-либо провинившихся монашек. Матушка Агафья всегда лично руководила казнями. Это была худая старуха с желтой кожей и злым морщинистым лицом. На все вокруг матушка смотрела с ненавистью, как будто только и видела вокруг себя одно зло. Когда в монастырь привозили пополнение – партии девочек, она всегда лично проводила с ними вводный инструктаж. После этого инструктажа окровавленные и искалеченные девочки выползали из аудитории, а матушка догоняла самых медлительных, и избивала железной цепью. Этой же цепью она однажды насмерть забила репортера иностранной газеты, явившегося в монастырь взять у матушки Агафьи интервью. Репортер позволил себе какое-то не слишком уважительное высказывание, и матушка тут же безошибочно распознала в нем слугу сатаны. За все это настоятельницу очень уважали, но никогда не приглашали на официальные мероприятия, ибо знали ее нетерпимость и готовность в любой момент и в любой обстановке пролить чужую кровь за веру и господа.

Так вот, святой старец Гапон был одним из немногих, кто сумел сойтись с матушкой Агафьей, и частенько навещал ее в обители. В иностранной лживой прессе часто писали, что через Ивановский монастырь осуществляется незаконная торговля людьми, что будто бы даже мать-настоятельница замешана в продаже маленьких девочек в иностранные бордели. В Атлантике был задержан танкер, в цистернах которого обнаружили две тысячи девочек, возрастом от восьми до десяти лет, знавших только русский язык, и по виду принадлежавших к славянской народности. Западные злопыхатели и клеветники тут же обвинили во всем Русь православную, а конкретно Ивановский монастырь. В печати много раз упоминалось имя матушки Агафьи, и упоминалось отнюдь не в хвалебной форме, а заодно мелькало и имя святого старца Гапона, тоже, как будто, замешанного в этом деле. Разумеется, все это было откровенное богопротивное вранье, недаром же патриарх Никон по поводу этих публикаций велел служить по всем церквям империи молебен о скорейшем и мучительном умерщвлении всевышним всех безбожников Европы и Америки.

Принимали дорогих гостей сам хозяин, дочка его Танечка, как всегда ослепительно красивая, а так же фаворитка Акулина. Разместившись в гостиной в ожидании ужина и не успевших в срок прибыть гостей, господа завели беседу. Гриша, будучи лакеем, стоял у стены в позе столбика, наблюдая за тем, как хозяева жизни кушают бутерброды и хлещут коньяк. Чуть в стороне от него таким же столбиком стояла Матрена. Гриша косился на горничную, но та смотрела прямо перед собой, не шевелилась, и даже, кажется, не дышала. Гриша тоже изображал манекена. Как обычно случается, в самые неподходящие для этого минуты, у него умопомрачительно зачесалось хозяйство. Гриша стиснул зубы, проклиная крепостное право. Зуд не проходил, напротив, даже усиливался. Гриша готов был отдать миллион долларов (из причитающихся ему трех), лишь бы получить возможность запустить руку в штаны и всласть поскрести ногтями сокровенное. В дополнение к этим мукам анальный клапан стал недвусмысленно сигнализировать о скорой необходимости спустить лишнее давление в кишечнике. За безнаказанную возможность прогреметь задом в приличном обществе Гриша готов был расстаться еще с двумястами тысячами долларов.

В это время господа мило беседовали.

– Я простой народ знаю и понимаю, – говорил помещик Пургенев. – Я постоянно ощущаю неразрывную связь с русским народом, с православным народом, с этими простыми и незамысловатыми людьми, за чьей кажущейся неотесанностью скрывается великая глубинная мудрость.

– Насчет мудрости, это да, – согласился граф Пустой, поглаживая свою длинную бороду. – Великая мудрость сокрыта в русском народе.

Все посмотрели на графа с огромным уважением. Граф Пустой славился своим единением с крепостными, попытками понять загадочную русскую душу. Он даже пытался вести образ жизни холопов, чтобы глубже постичь их. Каждое утро, в несусветную рань, аж в одиннадцать часов утра, просыпался он, завтракал рябчиком, кофеем и булочкой, час отдыхал после трапезы, а затем, как самый обычный крепостной, брал косу и в простой русской рубахе шел в поле, косить траву. Как самый обычный крепостной, вместе с холопами, мощно и усердно трудился он в поле целых двадцать минут, после чего, утомленный, подходил и беседовал со своими людьми, задавал им вопросы, спрашивал, всем ли они довольны. И всегда получал одни и те же ответы. Крепостные каждый раз отвечали (испуганно косясь на надзирателей), что всем довольны, что все, слава богу, хорошо, и что ощущают они полнейший достаток во всякой необходимости. Еще же граф Пустой, великий человек с огромным сердцем, сам, своими руками, плел для своих крепостных лапти, и раздавал им даром. Радостью наполнялось графское сердце, когда видел он, как его люди ходят в его лаптях по осенней слякоти, по глубокому снегу, по весенним лужам, и как хвалят господские изделия, кои во много раз, по их словам, лучше фабричных кирзовых сапог и валенок. Ну а то, что двадцать крепостных, ходя в стужу в барских лаптях, отморозили себе ноги минувшей зимой, а еще сорок заболели по осени воспаленьем легких и были отправлены на заслуженный отдых, так это все от темноты и бескультурья.

Граф Пустой, как мог, боролся с темнотой и бескультурьем среди своих крепостных. Он даже написал специальную азбуку для простых людей. Вот как она выглядела:


Азбука графа Пустого.


А – анафеме будет предан тот, кто плохо работает на барина.

Б – барин, бог.

В – вкалывать на барина.

Г – гнуть спину на барина.

Д – драть холопа по жопе плетью на конюшне.

Е – есть мало.

Ё – ерзать во сне, волнуясь о барском благополучии.

Ж – жать барское зерно.

З – замучить себя, работая на барина.

И – ишачить на барина.

Й – опять ишачить на барина.

К – колоть дрова для барина.

Л – любить барина больше отца и матери.

М – много работать на барина.

Н – не лениться, работая на барина.

О – отруби – еда крепостного.

П – пахать на барина.

Р – работать на барина.

С – сеять для барина.

Т – терпеть все от барина.

У – уважать барина.

Ф – фигу себе, все барину.

Х – хорошо работать на барина.

Ц – целиком и полностью повиноваться барину во всем.

Ч – честно работать на барина.

Ш – шустро работать на барина.

Щ – щи да мясо – барская еда.

Ъ – твердо знать свое место.

Ы – ыще больше работать на барина.

Ь – мягкость и покорность – холопские добродетели.

Э – это все вокруг барское.

Ю – юный возраст работе не помеха.

Я – яйца долой – холоп удалой.


Эту замечательную азбуку граф Пустой в обязательном порядке распространял среди своих крепостных. Азбука стоила десять копеек. Но поскольку крепостным деньги не полагались, простому люду приходилось очень несладко. Даже бабы не могли заработать десять копеек, ублажая надзирателей. Те без всякой платы, даром, пользовались любой крепостной. И все же смекалистый и талантливый люд нашел выход. Мимо имения как раз проезжали какие-то мутные личности, и крепостные, договорившись с ними, продали этим личностям трех годовалых девочек. Вырученных за детей денег вполне хватило, чтобы каждый приобщился к грамотности.

Но граф Пустой не остановился на уже проведенных реформах, и продолжил осыпать своих рабов благодеяниями. Он решил совершить неслыханное – дать крестьянам землю. Каждому холопу был выделен участок земли в десять соток на крепостную душу. Отныне холопы обязаны были не только с полной самоотдачей вкалывать на господских полях, но и обрабатывать этот участок, весь урожай с которого тоже отходил барину. Добрейший граф Пустой, видя, что его люди не успевают сделать все засветло, великодушно позволил им работать на своих участках во время, отведенное на сон. Смертность среди крепостных, после этого благодеяния, резко возросла, но граф не огорчился. Бог прибрал всех старых, больных и слабых. Выжили только самые выносливые, правда через месяц и они выглядели так, будто только что выкопались из могил.

Но и на этом благодеяния не прекратились. Граф Пустой решил организовать для своих крепостных медицинское обслуживание, с каковой целью выписал из города двух высококвалифицированных медиков. Медики начали прием больных, и стали лечить холопов. Но поскольку холоп есть скотина тупая, то и лечили его, как скотину. Когда у холопа заболевал зуб, высококвалифицированные специалисты рвали его ржавыми клещами без всякого намека на анестезию, и рвали так, что вместе с одним больным выдергивали два здоровых, растущих рядом. Если начинал гноиться палец, его попросту отрезали, то же касалось рук и ног. Все операции проводились без наркоза (наркоз специалисты давно продали на сторону), так что ни одному пациенту не удалось пережить болевого шока. Но люд терпел, считая, что лучше уж такая медицина, чем никакой. Однако после того как крепко выпившие специалисты кастрировали крепостного Семена, когда тот пришел к ним с занозой в пальце, поток желающих полечиться резко иссяк. Все холопы вдруг стали абсолютно здоровы, все ходили бодро, работали усерднее, и граф Пустой, глядя на них, не мог нарадоваться.

В общем, по части простого народа и доброго отношения к нему граф Пустой был большой авторитет.

– Ведь если разобраться, – продолжал Пургенев, – крепостные почти такие же люди, как и мы. Разумеется, они более примитивны и стоят на низшей ступени развития, но это еще не повод относиться к ним, как к скотам. Да, они не люди, как мы, но и не скоты. Нам следует не наказывать их, но заботиться о них, как о своих детях. Наказания, разумеется, необходимы, но в умеренном объеме. Вот недавно моя прачка, которую я брал на ночь постель погреть, украла из помойного ведра на кухне корку хлеба, что предназначалась для собак и свиней. Украла и съела – как вам такой очаровательный поступок? Разве человек высокого воспитания и культуры способен на этакую низость? Отнять пищу у животных…. А ведь она, девка эта, всегда хорошо питалась. У меня все крепостные хорошо питаются. Каждый получает в день целую чашку комбикорма с тертыми желудями. Это очень много. А им все мало. Лезут, животных объедают. Так вот, другой бы барин эту девку засек бы на конюшне до смерти, но я все рассудил, и поступил гуманно, как и полагается цивилизованному человеку: пожег ей руки огнем, чтобы впредь не крала, и отправил в известняковый карьер – пускай там работает.

– Это справедливо, – одобрительно кивнул граф Пустой. – Каждый должен отвечать за свои действия, но все же сечь на конюшне, это непозволительное для цивилизованного человека зверство. А на карьере ей будет даже лучше. Там свежий воздух, ближе к природе. Все крепостные немного животные, им на природе всегда лучше. У меня даже одно время крепостные на снегу зимой ночевали, к природе приобщались. И ничего. Даже рады были. Я бы так и держал их на свежем воздухе, да какая-то эпидемия пошла – что ни утро, находим десятка три посиневших трупов. Решили крестьян обратно в бараки вернуть, а заодно торжественный молебен отслужить. Помогло. Против божьего слова никакая зараза не устоит.

И граф Пустой набожно перекрестился на икону.

– Вот это хорошо сказано, – одобрил святой старец Гапон. – Куда уж мы без бога-то денемся? Бог нам во всем подмога. По его заветам живем, не грешим, и за то всевышним облагодетельствованы.

– Как бог положил, так мир и устроен, – кивнул граф Пустой. – Взять, к примеру, моих крепостных. Вроде глядишь на них с балкона – такие же люди, как и мы, только грязные. Тоже две руки, две ноги, тоже божьи создания. А подойдешь ближе, заговоришь с ними, и сразу понимаешь – нет, разные мы.

– Недаром же бог сотворил животных и крепостных на пятый день творения, а людей на шестой, – напомнил отец Гапон.

Затем Некрасный читал свои стихи о тяжкой народной доле. Гриша плохо разбирался в поэзии и ценителем изящной словесности не являлся. Единственной книжкой, которую он прочел в своей жизни, была его медицинская книжка. Так что стихи Некрасного о какой-то бабе, которая, поднимая косулю тяжелую, порезала ногу голую, не тронули лакея. Гриша сразу же представил себе здоровенную бабу, вроде продавщицы из магазина возле его дома, отрывающую от земли брыкающуюся косулю. И чем провинилось несчастное животное? Чем заслужило такое обращение? Да и баба хороша. Нашла чем заниматься.

Кончив, Некрасный погнал декламировать прочие свои шедевры, все как один проникнутые духом сострадания к угнетенному бесправному народу. В своих стихах Некрасный жестко и безжалостно обличал эксплуататоров, клеймил помещиков и чиновников, выставлял их кончеными мерзавцами, а крепостных показывал как добродетельных и святых людей, задавленных непосильной ношей. И хотя многое вынес русский народ, все же в стихах Некрасного прослеживался намек на то, что рано или поздно эта скотина, русский народ-то, все же надорвется, свалится без сил и испустит дух.

Красный от гнева и душевных переживаний, Некрасный читал свои стихи с огромным чувством, и было ясно, что страдания народные для него не пустой звук. Он любил простой народ, любил мужика, жалел его, сочувствовал ему, и в то же время ненавидел тот порядок, который превратил этого мужика в бессловесную и безмозглую рабочую скотину. Тот же факт, что он сам являлся частью этого порядка, и что у него в имении люди от голода пухли, а беременные бабы трудились до самых схваток, и шли работать через час после родов, Некрасного не смущал.

Некрасный кончил, и как раз в это же время явился Тит и доложил, что прибыли еще дорогие гости – Злолюбов и Килогерцен.

В гостиную вошли двое – один моложавый, худой и какой-то, на первый взгляд, болезный, второй плотный, ниже ростом, и с бородкой. Тит с непривычки заметался, торопясь убраться с дороги господ, но не успел. Килогерцен, ухватив его за волосы, отоварил крепостного с колена в нос. Роняя на пол капли крови, Тит, бормоча извинения, упал на колени и пополз к выходу. Но Злолюбову показалось, что тот ползет не слишком быстро. Дабы разогнать холопа, Злолюбов выдал ему могучий пинок под зад. В заду Тита что-то хрустнуло, похоже, что твердый нос барского башмака безошибочно нащупал холопский копчик, а сам заместитель лакея, завывая, выкатился из гостиной.

– Тварь зловонная! – выругался Злолюбов, и Килогерцен согласно кивнул.

Присутствующие господа поприветствовали прибывших рукопожатиями, Акулине поцеловали ручку. Все расселись на диванах и креслах, и служанки принесли кофе и сладкие булочки. Крепостные служанки смотрели на булочки огромными, полными слез глазами. Им до безумия хотелось отведать это восхитительное лакомство. Но они не могли. И препятствовал им в этом вовсе не страх наказания (в имени наказывали всех, и тех, кто заслужил, и тех, кто просто рядом стоял), не боязнь порки метровой металлической линейкой по голым ягодицам, а зашитый рот. Дело в том, что все служанки, отобранные для работы с готовым блюдами, ранним утром подвергались варварской процедуре – им зашивали рты толстыми нитками. Это называлось – рот на замок. Дырки под нитки в губах были проколоты уже давно, оставалось только вдеть прочную капроновую нить со стальной сердцевиной, дабы зубами нельзя было перекусить, завязать надежный узел и опломбировать.

Безмолвные служанки удалились, господа принялись за кофе.

– Тяжела доля народная, – промолвил Килогерцен, выбирая на блюде самую симпатичную булочку. – Всеми притесняем несчастный народ, всеми задавлен. От всех терпит, перед всеми в ответе. Бесправен и замучен, несчастный. А ведь именно простой народ это все самое лучше, что только есть на нашей земле. Это мне точно известно, потому что хорошо я народ знаю. И хотя почти всю жизнь прожил я заграницей, все же никогда не терял духовной связи с простым русским народом. Если бы только этот прекрасный и добрый, умный и талантливый народ престали угнетать разные паразиты и бездельники, он бы сумел совершить такое, что еще никому и никогда не удавалось.

– Это правда, – согласился Злолюбов. – В простом народе великая сила и мудрость сокрыта. Но доля народная тяжела. Нельзя двигаться дальше в двадцать первый век, когда девяносто процентов населения страны есть рабы бесправные. Освободить людей – вот что нужно сделать.

– Верно, верно, – закивали все головами.

– Натерпелся народ довольно, – пробасил граф Пустой, чей авторитет был бесспорен. – Давно пора отпустить его, дать вздохнуть свободно.

– И я о том же, – разгорячился Килогерцен. – Доколе терпеть люду? Исстрадались под гнетом непосильным. Нужны реформы. Преобразования. Нужна, наконец, отмена крепостного права. Нужны школы, больницы. Нужно, чтобы каждый человек в нашей стране стал свободным и образованным, чтобы получал достойную медицинскую помощь. Чтобы он имел права, и чтобы никто не мог безнаказанно унизить или обидеть его….

Тут, прервав мудрую речь Килогерцена, в гостиную на четвереньках вполз подбитый Тит, и слезным голосом доложил, что кучер господина Килогерцена помял случайно бампер его автомобиля, когда совершал разворот во дворе.

– Бампер помял? – вскричал Килогерцен в гневе. – Мерзавец! Запороть скотину на конюшне!

Помещик Орлов кивнул одному из своих верных головорезов, и тот отправился за коллегами. Вскоре с улицы сквозь распахнутые окна стал нестись дикий крик кучера, да пронзительный свист плети.

– Господи! – орал кучер. – Барин! Смилуйся!

– Только так с ними и надо, – проворчал Злолюбов. – Ничего не понимают, кроме плетки. Чуть один день не выпорешь, так жди беды. Вот у меня в имении людей дважды в день секут, всех поголовно, утром и вечером. Вам тоже советую такой порядок завести. Очень способствует. Потому что нельзя иначе. Вот у меня знакомый один, граф Белошевский, так тот своих крепостных так разбаловал, что уму непостижимо. Раз в месяц дает им выходной на целых три часа, порку на конюшне отменил, теперь только в амбаре секут, все плетки повелел сжечь, оставить только березовые палки. А как он их кормит! Холопское оливье не только на обрезание господние дает, но и на пасху, и на рождество, а на свой день рождения выкатывает бочку прокисших яблок, какие уже свиньям давать нельзя, чтобы не заболели. И каков же результат? А таков, что крепостные совсем распоясались. Последний раз был у него в гостях, вышел из экипажа, и вижу, идет холоп без руки. Я его останавливаю с правой в челюсть, и спрашиваю:

– Православный, что с рукой?

А он отвечает:

– Посмел из свинской еды корку хлеба взять и съесть.

Представляете? И за это возмутительное своеволие он отделался всего лишь отрубленной рукой!

– За такое шкуру содрать мало, – проворчал граф Пустой, который чрезвычайно любил животных, в том числе и свиней, и очень злился, если кто-то из крепостных пытался объесть их. – Ведь свинья – животное подневольное. Что ей дали, тем и сыта. А крепостной много источников добычи пропитания имеет. На одних лопухах да на подорожнике жить может, так еще и комбикорм получает, и турнепс, и чистки картофельные. Обожраться можно таким изобилием. А им все мало, утробам бездонным! Еще и свиней норовят объесть.

– Так и я о том же, господа, – воскликнул Злолюбов. – Ну нельзя с крепостными по-людски. Нельзя! Да и как можно с ними по-людски, ежели они не люди?

– Я своих, которые пытаются еду воровать, собаками травлю, – похвастался Пургенев.

– Поделом им, – одобрил Килогерцен.

Тут со двора зашел в гостиную один из садистов барина, и спросил, запарывать ли кучера насмерть, или хватит с него содранной со спины кожи.

– Насмерть! – рявкнул Килогерцен. – И пускай помучается. Соли ему на спину насыпьте.

– Уж насыпали, барин, – с улыбкой сообщил садист, как бы намекая гостю, что тот разговаривает не с дилетантом, а с суровым знатоком своего дела.

Килогерцен был так удивлен смекалистостью садистов хозяина, что даже вытащил бумажник и дал головорезу червонец. Тот поклонился в пояс, нижайше поблагодарил, и поинтересовался, не угодно ли гостю дорогому, чтобы его кучеру в задний проход раскаленную кочергу поместили.

– Давайте! Помещайте! – закричал Килогерцен. – Лучше даже две.

– А еще можно, ежели угодно, уд тисками зажать, – предложил садист, и получил за смекалку еще червонец.

– Уд в тиски, кочергу в жопу! – подытожил Килогерцен. – И пускай страдает, изувер!

Вскоре вопли истязаемого плетью кучера сменились нечеловеческим ревом. Кучер орал так, будто ему уд в тисках зажали, а потом еще кочергу раскаленную в зад поместили. То есть, орал так, как и следовало орать в его незавидном положении. Господа, слушая его вопли, наслаждались воцаряющейся справедливостью. Холоп получил по заслугам.

И вновь разговор пошел о тяжелой доле народной, и о том, что доколе, и о том, что мочи нету, и о том, что пора уже все менять. После третьей бутылки коньяка зазвучали разговоры, откровенно попахивающие крамолой. На пьяную голову, когда притупляется чувство страха и очко перестает звонко играть от одной мысли о неизбежной каре за отступление от политики подхалимажа и жополизания, какой русский не любит встать в оппозицию и поругать темную силу с названьем кратким – власть?

Первым открыл вечер оппозиционных бесед граф Пустой – известный на всю страну либерал, не боящийся высказывать свое мнение в глаза любому чиновнику даже самого высокого ранга.

– Не может так дальше продолжаться, – громко и смело произнес мятежный граф. – Над нашей страной смеется весь цивилизованный мир. В Европу стало страшно ездить. Не поверите, но недавно одного русского дипломата в Париже закидали тухлыми яйцами. Да что там какой-то дипломат. Я сам, пребывая последний раз в Лондоне, подвергся острой критике со стороны неких людей, называющих себя активистами народного движения по борьбе за права сексуальных меньшинств. Всю Европу беспокоит один вопрос: когда же в Российской империи разрешат однополые браки.

– Однополые браки? – возмутился отец Гапон. – Тьфу! Что за мерзость, прости господи? У нас православная страна, у нас культура православная, и она всякой там педерастии не терпит.

– В Европе полагают, что и они тоже люди, и потому должны иметь равные со всеми права, – сказал Пургенев.

– Полноте! – не выдержал Злолюбов. – Что это такое – равные права? Так они договорятся до того, что потребуют уровнять в правах меня и моих крепостных. Я лично человек либеральных взглядов, и ничего не имею против однополых отношений среди представителей дворянства, но все же разрешать все это официально, и даже браки дозволить совершать…. Господа, либерализм хорош лишь до определенной степени. Все эти разговоры о равноправии ни к чему хорошему не приведут. Я цивилизованный человек, а не средневековый рабовладелец, и я понимаю, что крепостные, пусть они и не являются полноценными людьми, как мы, все же ближе стоят к нам, чем к животным. Но все эти разговоры государя-императора о неизбежности реформы крепостного права просто нелепы. Я понимаю, что все это произносится им в угоду западу, но разве запад нам указ? У России свой особый исторический путь. Россия страна высокой духовности, страна православия. Запад, утонувший в пороках, лишившийся остатков христианской морали, разве может давать нам какие-то советы и судить нас? Они нам говорят, что крепостное право это не что иное, как то же самое рабство, и следует немедленно его отменить. Но стоит взглянуть на западный мир, и мы увидим, к чему приводит отмена всяких границ между социальными слоями общества. Приезжая в Европу, я не могу отличить человека благородных кровей, принадлежащего к высшему обществу, от последнего плебея – все одинаково одеты, одинаково образованы, разъезжают на одинаковых автомобилях. В этом вавилонском столпотворении перемешалось все, и низкое общество поглотило благородное сословие. Я не могу себе представить ничего более ужасного и омерзительного, чем ситуация, когда девушка из дворянского рода выходит замуж за простого мужика. А в Европе это давно уже стало нормой жизни. И к чему это в итоге привело?

– Однополые браки менее богопротивны, чем браки между людьми и холопами! – заявил святой старец Гапон. – При браке однополом все же соединяются, хоть и путем противоестественным, человек с человеком, в то время как связь человека с холопом приравнивается к скотоложству.

– Вот то-то и оно! – кивнул Злолюбов. – Вот до чего может довести излишняя холопская свобода. До страшных грехов. Притом попрана будет не только заповедь, запрещающая прелюбодеяния без барского дозволения, но и такие святые заповеди, как – не убий барина, не возжелай себе добра барского, и так далее.

– Не слыхали ли вы о кошмарном случае с помещиком Игнатьевым? – полюбопытствовал Килогерцен.

Господа заговорили хором, каждый что-то слышал, но урывками, однако подробностей не знал. Все попросили Килогерцена рассказать подробности.

– Так вот, у него в имении вспыхнул холопский бунт, – уронил Килогерцен страшные слова. – Озверевшие крепостные (они и так-то не люди, а тут озлобились вдруг с чего-то) подвергли жесточайшим пыткам самого помещика Игнатьева, известного по округе как щедрого мецената и человека высоких православных устоев. Говорят, в том году сто тысяч рублей пожертвовал на храм. А какую он церковь отстроил! Купола сусальным золотом покрыл, лучших мастеров нанял стены расписывать. А иконостас такой дорогой был, что его из суздальской губернии холопы на руках несли, дабы не растрясти. Да и как несли-то, нехристи! Приходилось через каждый километр их сечь, безбожников, а то начинали притворяться, что тяжело им, что сил нету. Куда ж они делись-то, силы? Неужто десять крепостных иконостас за триста верст не донесут? Он и весил-то всего пудов триста. И вот гляди ты, на такого святого человека, на подвижника православного, руки свои грязные поднять посмели. Я всегда говорил, и буду повторять, что крепостные не люди, и обращаться с ними как с людьми нельзя. Есть люди – высшее благородное сословие, представители которого наделены всеми качествами, присущими образу и подобию божьему. И есть крепостные, человекообразные скоты, не более того. У нас сейчас, вы, должно быть, слышали, завелись разные сторонники каких-то новых взглядов, и уже открыто говорят о том, что крепостные такие же люди, как и помещики, и что разницы между нами нет. Но помилуйте, это же абсурд! Вы согласны?

– Полностью, – высказал обще мнение граф Пустой.

– Вот-вот, и я о том же, – покивал головой Килогерцен. – Даже как-то смешно обосновывать абсурдность подобных допущений. Сравнить нас, помещиков, и крепостных… Но ведь смешно, право же! Ведь если взять за данность, если допустить хоть на секунду, что холопы такие же точно люди, как и мы, и что между нами нет никакой разницы, то выйдет же совершеннейший ужас. Получится, что мы, то есть помещики, сотни лет угнетали, унижали, неволили таких же, как и мы людей, созданных по образу и подобию божьему. Разве же это не грех? Разве же бог позволил вершиться столько лет этакому ужасу? Да будь так, уже давно бы излил огонь с небес на наши грешные головы, ибо не безгранично терпение его, о чем нас святое писание предупреждает рядом примеров весьма наглядных. Но нет ничего подобного. Как стояла Русь-матушка, так и стоит, богом любима, ибо крепка в нас православная вера.

– Святые слова! – набожно произнес отец Гапон и перекрестился. – На все воля божья.

– Вот то-то и оно! – жадно подхватил Килогерцен. – Именно что воля. Праведную жизнь ведем, богу угодную. Разве же угодно было бы богу, чтобы одни люди других таких же людей, его детей, неволили и мучили, смертным боем били и трудом непосильным изнуряли? Вот скажите, угодно бы богу было такое?

– Совершенно с вами согласен, – закивал головой граф Пустой. – Сразу видно просвещенного мыслящего человека. Ведь любому же ясно – все, что свершается на свете, есть воплощение промысла божьего. Значит, если таков порядок вещей установился давно, и сотни лет стоит незыблемо, божья воля на то есть. Значит богу угодно, чтобы мы, люди, направляли и во всем контролировали крепостных, и ни в коем случае не давали им и каплю воли. Да и как можно давать волю этим скотам? Все наши добродетели у них считаются постыдными пороками, все, что мы презираем в людях, у них повод для гордости. Мы верим в любовь, в дружбу, мы считаем, что милосердие и доброта красят человека, а для них любовь это животное спаривание, дружба – синоним предательства, а милосердие и доброта есть признаки слабости. Позвольте, но о каком равенстве между нами и ними можно говорить? Что эти господа предлагают? Отпустить всех крепостных? Дать им волю? Помилуйте! Да ведь они не в своем уме, если это предлагают! Что за мир построят получившие волю холопы? Ужасный отвратительный мир. Яму с нечистотами, а не мир. Опираясь на свои скотские потребности и рабские мечтания они создадут царство кромешной безнадежности и умственного мрака. Сколько не мой холопа в бане, сколько не ряди в человеческую одежу, сколько не учи его, бестолкового, он все равно останется скотиной. Эта скотина всегда, везде и при любых условиях будет вести себя так же, как и теперь: работать только тогда, когда ее непрерывно секут, стремиться изваляться в грязи, если не в буквальной, то уж наверняка в нравственной, и мечтать только об одном – чтобы вдруг с неба упала огромная куча денег, и можно было бы лежать, ничего не делать и блаженствовать. Согласен, иногда помещики перегибают палку в деле воспитания холопов, но в этом деле лучше перегнуть, чем недогнуть. Запарывать холопов насмерть не выход из положения, но расслаблять их стократ хуже. Холоп, это скот. Пока его непрерывно бьешь, он более или менее похож на человека, но стоит перестать бить, и вся скотская сущность тут же полезет наружу. Мы не угнетатели, мы, напротив, помогаем крепостным поддерживать человеческий облик. Лично я стараюсь придерживаться золотой середины – насмерть, конечно, не забиваю, то есть стараюсь не забивать, но иногда получается, но и спуску не даю. У меня в имении действует правило трех «К». Первое «К» это конюшня. Если холоп провинился один раз, его отводят на конюшню, и там зверски секут. Второе «К» это кастрация. Если холоп провинился повторно, его кастрируют. Третье «К» это кирдык. Если холоп провинился в третий раз, ему разбивают голову обухом топора, и оттаскивают в яму с известью.

– А у меня в имени еще одно «К» есть, – похвастался Белошевский. – Называется – кипятильник в жопе.

– Правда? – заинтересовался граф Пустой. – Очень любопытно. Право, надо подумать о том, чтобы правило трех «К» изменить на правило четырех «К». Кипятильник в жопе, вы сказали? И что, способствует?

– Несказанно! Прежде, в годы юности и наивности, я тоже был одержим ошибочным мнением, что с крепостным людом можно обходиться если не лаской, то, по крайней мере, силой разумных доводов. Я полагал, что как люди, имеющие все же не животный, а больше человеческий разум, они смогут все понять, если говорить с ними обычным языком, не прибегая к иным методам внушения. Как же я заблуждался! Поверьте, господа, стоит только начать относиться к крепостным как к людям, и они моментально демонстрируют свою истинную суть. Не поротый три дня холоп из покорного и безмолвного животного превращается в свирепого наглеца и хама. Я был потрясен до глубины души тем, как ответили мне мои крепостные на мое к ним человеческое отношение. Через неделю после того, как я запретил применять к ним физические наказания, они грубили уже не только надзирателям, но и мне. Я все же не терял надежды, но последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, стал кошмарный случай. Один из холопов, глядя вслед моей молодой супруге, благовоспитанной девушке, особе возвышенной и романтической, громко сказал невозможную грубость. Хотите знать, что этот скот сказал? Я заранее приношу всем извинения, поскольку подобные слова не могут не оскорбить слуха благородного человека, но сказал он следующее: «Хороша жопа. Отодрать бы важно!». Представляете, каково было услышать такое моей супруге, которой на тот момент было всего-то девятнадцать лет?

– Немыслимо! – выдохнул переполняемый праведным гневом граф Пустой.

– Я не могу даже представить себе этого, – произнес Пургенев. – В голове не укладывается, на что способны эти скоты.

– Да, скоты, – кивнул Белошевский. – Этот случай окончательно открыл мне глаза на истину. Я понял, что все бесконечные физические наказания являются для крепостных великим благом, ибо заставляют этих двуногих животных поддерживать человеческий облик. Холоп похож на человека лишь до тех пор, пока его бьют. Но стоит перестать бить его, и через пару недель перед вами будет свирепое лютое животное, одержимое животными желаниями и напрочь лишенное какой-либо морали.

На эти слова все господа согласно кивнули, как на истину бесспорную, после чего доложили, что ужин подан, и все отправились откушать, что бог послал.

Глава 22

Высокие гости улеглись спать только за полночь – увлеклись интересной беседой. Гриша, убаюкав барина, и выслушав от стервы Акулины нотацию касательно недостаточно добросовестной чистки унитаза (после оскопления Герасима барская фаворитка стала злая и раздражительная), усталый, сердитый и голодный поплелся в свои покои. Надежда Гриши на то, что в своем разговоре гости упомянут жезл Перуна не оправдалась. Вместо этого говорили о какой-то ерунде, и от хора их голосов у Гриши заболела голова. Заглянув в господскую уборную, Гриша застал там своего первого и единственного заместителя за работой. Тит стоял перед унитазом на коленях и нашептывал ему всякие нежности. Затем, наговорив комплиментов, он весьма эротично прошелся языком по стульчаку, слизывая засохшие желтые пятна.

– Важно! – прошептал он, и причмокнул губами.

Гришу передернуло от омерзения, и он, не отвлекая Тита от работы, тихонько покинул кабинет зама.

Все еще находясь под впечатлением от увиденного, Гриша повернул в коридор и неожиданно столкнулся с Матреной.

– Ой! – тихо вскрикнула служанка.

– Блин! – проворчал Гриша, потирая подбородок, в который Матрена въехала лбом. – Ты что тут крадешься? Стащила что-нибудь?

Матрена была в ночной рубашке до колена с Танечкиного плеча. Из всех крепостных, не считая, разумеется, Акулины, Матрена больше остальных напоминала человека разумного, а не скотину грязную. Танечка баловала свою служанку. Ей доставались все старые наряды госпожи, питалась она превосходно (в то время как барин во время обеда жаловал Грише обглоданную куриную кость да кусочек хлеба, Танечка одаривала свою служанку полноценной порцией), и что самое главное – мылась каждый день. Через кованую ограду усадьбы Гриша, в часы праздности, наблюдал за женской территорией, и местные самки не вызывали у него никаких чувств, кроме отвращения. Мало того, что толстый слой грязи и бесформенная одежда скрывали все половые признаки, так баб еще и брили наголо, дабы не улучшать демографическую ситуацию среди вшей. Матрена была совсем другая. С двенадцати лет ее определили в прачки, где приучили к чистоплотности, затем она попала в услужение к Акулине, а от нее перешла в распоряжение к Танечке. У Матрены были длинные и густые каштановые волосы, большие черные глаза, маленький, слегка вздернутый кверху носик и пухлые губки. Она была худенькая и невысокая (на иное телосложение при холопской жизни рассчитывать не приходилось). Служа Акулине, Матрена не шиковала. Барская фаворитка часто наказывала ее, то есть била и морила голодом, зато попав к Танечке, девушка быстро порозовела, заимела румянец на щеках, даже как будто немного поправилась, так что ночная рубашка вполне отчетливо вырисовывала контуры очень аппетитной фигуры. Гриша, находясь в мрачном расположении духа, хотел обругать Матрену и пойти своей дорогой, но заглянув одним глазом в ее большие испуганные глаза, а вторым в глубокий вырез ночнушки, передумал.

– Я ничего не стащила, – прошептала Матрена, но глазки у нее забегали. – Я просто так, по нужде иду….

Гриша заметил, что девушка держит одну руку за спиной, и усмехнулся.

– А там что? – спросил он.

– Ничего, – испуганно прошептала Матрена, и как будто захотела попятиться, но не посмела. Гриша добродушно улыбнулся.

– Да ладно, не трясись. Я же не надзиратель и не барин. Не сдам. Покажи.

Матрена обреченно уронила голову, как человек, сознающийся в страшном преступлении, и вывела руку из-за спины. Там оказался небольшой бумажный пакет.

– А что внутри? – спросил Гриша.

Матрена развернула пакет, и Гриша увидел в нем штук пять круглых шоколадных конфет. Это были конфеты из покоев Танечки. Там, в покоях, стояла огромная ваза, доверху набитая всевозможным шоколадным ассортиментом. Сама Танечка на эти конфеты уже глядеть не могла – зажралась. Вероятно, она баловала сладеньким свою служанку, но явно не в этот раз. Конфеты были ворованными – Гриша это сразу понял.

Такой счастливый случай выпадал не каждый день. Гриша прекрасно понимал, что теперь Матрена в его власти, и сделает все, лишь бы он не сдал ее господам. Потому что за воровство ее ждало не просто увольнение с должности служанки и возвращение в зоопарк, ее ждала смерть. Притом смерть была бы лишь кульминацией всего того, что ей довелось бы испытать. Будучи в услужении у господ Матрена имела иммунитет от посягательств на ее женские прелести со стоны надзирателей, а те еще как пускали на нее слюни. Так что первое, что ее ожидало, это групповое изнасилование. Затем, когда каждый надзиратель натешился бы с ней досыта, последовали бы пытки. Засранца Яшку до сих пор терзали в сарае возмездия, Матрена оказалась бы там же и ощутила бы то же самое. Ну а потом, через две-три недели зверских пыток, выволокли бы во двор, привязали бы к бамперу автомобиля, и прокатили бы вокруг имения.

Гриша все еще не верил своему счастью, и напряженно решал, какую сексуальную фантазию он воплотит в жизнь первой, как Матрена вдруг уронила пакет с конфетами, сползла по стене на пол и тихо заплакала, закрыв лицо ладонями. Глядя на нее, Гриша ощутил несвойственное ему прежде чувство жалости. Он присел рядом на корточки, тронул Матрену за руку и сказал:

– Не реви. Я никому не скажу.

Матрена отняла руки от заплаканного лица и посмотрела на Гришу с безграничным удивлением.

– Не скажешь? – недоверчиво прошептала она.

– Нет, – подтвердил Гриша.

– Почему?

Ее удивление было Грише понятно. Никакой солидарности между холопами не существовало, и никому бы из них не пришло в голову покрывать другого. К тому же стукачество неизменно поощрялось – холоп, сдавший другого холопа, совершившего что-то греховное, обязательно получал большую тарелку вкуснейших отрубей.

– Нормальные пацаны не стучат, – как умел, объяснил свои мотивы Гриша. – У барыни твоей конфет хоть жопой ешь. От нее не убудет. Если бы ты всю вазу сперла, я бы только порадовался.

– Всю нельзя, заметит, – робко улыбаясь, пояснила Матрена. На Гришу она смотрела с безграничным доверием и восхищением, так что ему даже стало неловко. Гриша всю жизнь старался поддерживать репутацию крутого перца, то есть циничного бессовестного маргинала, идущего строго против ветра общественной морали. Он всегда полагал, что покорять женщин можно двумя путями: деньгами или экстравагантными поступками. Денег у Гриши не было, и ничто не указывало на то, что они когда-либо появятся, так что оставались экстравагантные поступки. В понимании Гриши это были поступки, которые все как один попадали под статью о хулиганстве. Покоряя девушку, он мог на ее глазах помочиться на витрину магазина, отвесить леща старушке, заорать на весь автобус матом, плюнуть на спину прохожему. Его подружек неизменно восхищали подобные подвиги. Гриша слыл плохим парнем, и это было круто. Одна девушка отдалась ему в первом же пропахшем мочой подъезде после того, как он, проходя вместе с ней мимо безногого нищего, сидящего у стены на тротуаре, пнул ногой его коробку с медяками. Монеты со звоном разлетелись во все стороны, нищий в отчаянии закричал, Гриша разразился восторженным хохотом, дама тоже была в полном восторге. Но никогда прежде Гриша не вызывал восторга у девушек совершением хороших поступков. Это было до того необычно, что Грише стало стыдно. Он остро чувствовал, что предал святые идеалы крутых перцев, потому что должен был поступить иначе – немедленно потребовать у Матрены интимной близости, и требовать после этого каждую ночь, грозясь рассказать о ее преступлении надзирателям. Именно так должен был поступить человек, отвешивающий подзатыльники старушкам и издающий в переполненном автобусе ослиный рев, плавно переходящий в прочувствованный монолог Гамлета, уронившего на ногу кирпич.

– Надо было конфеты украсть, а вместо них камней насыпать, – тут же блеснул изобретательностью Гриша. – Чтобы твоя барыня себе все зубы переломала. И подружки ее тоже.

Это смелое предложение шокировало Матрену. Хоть она и стояла по своему развитию намного выше не включенных в состав дворни крепостных, все же и ей мозги промыли основательно. Как и все холопы, Матрена была жутко набожной, считала себя православной, и побаивалась божьей кары за грехи. А одна только мысль о покушении на господскую жизнь или здоровье преподносилась святыми старцами как самый тягчайший грех. Вообще список заповедей, как выяснил Гриша, в этой реальности заметно отредактировали. Вместо знакомого – не убий, не укради, не прелюбодействуй – звучало следующее:


Десять заповедей холопа.

Не замысли худого супротив барина.

Не противься воле барской.

Почитай барина своего.

Не возжелай добра барского.

Возлюби барина.

Не сотвори себе кумира кроме барина.

Не прелюбодействуй без барского дозволения.

Будь послушен барину.

Если иной холоп искушает тебя – сдай его надзирателям.

Ешь мало и редко.


Понятно, что Матрена, с рождения воспитанная на подобных заветах, пришла в ужас от одной мысли, чтобы сделать госпоже что-то плохое. Она и конфеты-то воровала помирая от страха, притом боялась не только господ и надзирателей, но и гнева божьего. Так что всякий раз после преступления долго замаливала свой грех, часами стоял перед иконостасом на коленях.

– Что ты! – прошептала она, глядя на Гришу полными страха глазами. – Не говори такое! Господь все слышит.

– Я очень тихо, – зашептал Гриша. – Шепотом можно.

– Если шепотом, то он тоже слышит, – возразила Матрена, но уже без былой уверенности.

– Не услышит, – покачал головой Гриша. – Так святой старец Маврикий сказал.

Авторитет святого старца Маврикия был среди крепостных непререкаем. Доверчивая Матрена тут же поверила Грише (то есть не ему, а святому старцу, чьи слова собеседник просто до нее донес), и тоже перешла на шепот. Стоило неизбежной божьей каре перестать довлеть над ней, как Матрена из набожной святоши стремительно превратилась в отъявленную смутьянку.

– Я госпожу не очень люблю, – шепотом покаялась Матрена с виноватым видом, но глазки у нее как-то странно засверкали. – Святые старцы учат господ больше жизни любить, а я так не могу. Вчера я госпожу случайно булавкой уколола, а она меня за это подсвечником по голове ударила. Вот сюда.

Матрена показала место на голове, куда пришелся удар подсвечника, и Гриша нащупал под волосами солидную шишку.

– Вот сука! – не сдержался Гриша.

Матрена и подумать не могла, что холоп может отнестись такими словами по адресу господ, поэтому решила, что это ее Гриша так нежно обласкал.

– Честное слово – я не специально ее уколола, – быстро зашептала она. – Богом клянусь. Да разве бы я посмела….

– Да успокойся, так ей и надо, – поторопился унять это бормотание Гриша. – Жаль булавка была маленькая. Маленькая ведь была?

– Да, совсем маленькая.

– А надо было метровую, да ржавую, и прямо ей в жопу без предупреждения загнать.

Глаза Матрены полезли на лоб.

– Барыне загнать? – простонала она. – Да разве так можно?

– Я бы ее вообще на конюшне высек за то, что она тебя подсвечником стукнула, – грозно сообщил Гриша.

Бедная Матрена не знала, что и делать. С одной стороны в ее голове крепко засели заветы святых старцев, и приказывали ей немедленно бежать к господам или к надзирателям, и сдать Гришку смутьяна. Но в то же время Гришины слова, такие греховные и бунтарские, находили отклик в ее душе. Матрена вдруг поняла, что ей самой всегда хотелось высечь на конюшне капризную Танечку, а еще больше вылезшую из грязи в фаворитки Акулину, вот только эти свои греховные желания она всегда прятала так глубоко, что сама их почти не замечала. К тому же Матрена вдруг ощутила непонятную радость от мысли, что она кому-то до такой степени небезразлична, что он готов, мстя за ее обиды, пойти и против господ и против господа. Это было очень приятно. Выросшая, как и все крепостные, без родителей и не знавшая их ласки, сроду не видящая ни от кого ничего хорошего, Матрена готова была потянуться к любому, кто отнесется к ней по-человечески.

– Я вообще как сюда попал, так не перестаю ох… как сильно удивляться, как вы, блин, можете так жить и все терпеть, – сказал Гриша, и не особо удивился, когда Матрена поняла его слова неправильно.

– Да, господам служить тяжко, – согласилась она, испустив печальный вздох. – Но там, снаружи, там хуже. Когда я маленькой была, меня каждый день били, а как в господский дом перебралась, то почти не бьют.

– Подсвечником по башке не считается? – мрачно спросил Гриша.

– Это еще повезло, барыня добрая, – вздохнула Матрена. – Другая за такое засечь бы велела.

Гриша покачал головой, слушая эти речи, полные какого-то мазохистского смирения. Даже не верилось, что можно так зомбировать людей без использования новейших психотропных препаратов, ограничиваясь лишь бредятиной святых старцев и каждодневными побоями.

– Слушай, ты куда конфеты-то несла? – сменил тему Гриша. – Хотела укромное место найти, и слопать?

– Я не для себя их взяла, – строго посмотрев на Гришу, сказала Матрена.

– А для кого?

– Для моих подруг. Прачек.

– Ага! Любят сладкое, чертовки, – понимающе кивнул Гриша. – У меня тоже для них кое-что есть. Шоколадный батончик с пикантной начинкой.

– Они не для себя, – стала объяснять Матрена, хотя по ней было видно, что пускаться во все эти объяснения ей совсем не хочется. – Это для Герасима. Точнее для Муму. Она конфетки любит.

– Вот это да! – простонал Гриша. – Так этот снежный человек мало того что весь женский пол тут драл эгоистично, так еще и плату за это брал. А ты к нему ходила?

Матрена испуганно выпучила глаза и попятилась.

– К кому? – прошептала она.

– К глухонемому тормозу.

– Нет, я не ходила. Прачки ходят. А Муму конфеты любит….

Матрена совсем запуталась в своих объяснениях – чувствовалось, что своей головой она думать не привыкла, и ей это давалось с большим трудом. Обычно от нее требовалось просто тупо исполнять приказы.

– Муму сдохла, Герасиму яйца отрезали, – ввел ее в курс последних новостей Гриша. – Так что конфеты твоим подружкам больше не нужны.

– Ах, вот оно что, – прошептала Матрена. – А я слышала краем уха господский разговор, что-то о Герасиме и его собачке, но ничего не поняла.

Тут за Гиршиной спиной раздались шлепки босых ног по паркету. Вслед за звуком до обоняния донесся ни с чем несравнимый аромат, а за ним уже возник и сам Тит, очень собой довольный.

– Важно почистил, – похвастался он Грише, после чего уставился на Матрену таким диким взглядом, что девушка испуганно прижалась к стене.

– Тит, ты чего пришел? – разозлился Гриша. – Иди обратно, вылизывай сортир.

– Все вылизал важно.

– Так еще раз вылижи. И не забудь пройтись языком под ободком унитаза, там все самое вкусное сидит. Все, топай, топай….

Косясь на Матрену, Тит громко прошептал на ухо Грише:

– Давай за ней поподглядываем.

– Иди в сортир! – строго приказал Гриша. Заместитель смиренно опустил голову, и поплелся дальше служить свою нелегкую службу.

Спровадив Тита, Гриша подошел к напуганной его появлением Матрене, и предложил:

– Пойдем ко мне. Я тебя чаем угощу. У меня чай, у тебя конфеты. Посидим, пообщаемся.

Глаза у Матрены загорелись, но тут же, стоило ей чуть-чуть поднять голову выше уровня плинтуса, как ее обратно гнул к земле сидящий в генах страх.

– А вдруг увидят? – прошептала она, обхватив себя руками. – Донесут…

– Никто ничего не увидит, – пообещал Гриша. – Все уже спят. Устали из-за этих гостей. Идем. Посидим немного, и побежишь спать.

Матрена робко улыбнулась и кивнула:

– Хорошо, пошли.

Глава 23

– Слушай, Матрен, а тебе твоя жизнь нравится? – спросил Гриша, помешивая воду в консервной банке.

– Жаловаться грех, – ответила Матрена. – Все слава богу.

Покинув барский особняк, девушка немного пришла в себя, и перестала вздрагивать каждую секунду, словно ожидая оплеухи. В Гришиной коморке она позволила себе расслабиться.

– А что именно слава богу? – попытался внести ясность Гриша.

– Все, – пожала плечами Матрена, и улыбнулась.

Гриша посмотрел на нее, и ему на какое-то мгновение вдруг показалось, что он где-то уже видел это лицо. Матрена ему кого-то напоминала, но он никак не мог вспомнить – кого.

– Все, это не ответ, – проворчал он. – Я, блин, не знаю, чем ты так довольна, что аж жаловаться грех, но, по-моему, это отстой, а не жизнь.

– Отстой? – с улыбкой повторила Матрена.

– Да. Притом полный отстой. Дело даже не в том, что ты бегаешь за Танечкой и все ее капризы исполняешь, и не в том, что кушаешь на полу, как собака… Просто понимаешь, я хочу сказать… Блин! Ну, ладно, вот давай я пример приведу. Вот я. Я тоже здесь бегаю за барином, как шестерка, носки его сушу, объедками питаюсь, но я знаю, ради чего я все это делаю. Меня ждет огромная куча бабок, я куплю себе нереально крутую тачку, я поеду на этой тачке чисто покататься, и все, кто раньше считали себя крутыми, поймут, что в городе новый шериф, и все самые классные телки отныне принадлежат ему. Понимаешь, что я хочу сказать?

Матрена, не переставая мило улыбаться, отрицательно мотнула головой. Гриша предпринял вторую попытку:

– Понимаешь, крутая тачка это самое главное. Можно даже хаты своей не иметь, но крутую тачку иметь нужно. Крутая тачка это…. Одним словом, это самое главное. У нас там это все знают. Народ в кредиты лезет, на китайской лапше живет, только бы денег на крутую тачку насобирать. Один мой кореш, ты его не знаешь, два года в приюте для бичей жил, баланду бесплатную жрал – под бомжа типа косил. Деньги копил. Все зарплату до копеечки откладывал. А потом как купил крутую тачку. Подержанную, правда, и битую слегка, но крутую. И сразу реальным перцем стал. Теперь вот на лекарства копит, он в приюте туберкулез подхватил. Зато как выезжает на своей тачке вечером, так все телки его. Ясно?

Матрена виновато улыбнулась и опять помотала головой. Гриша от злости сжал кулаки. Казалось бы – как еще понятнее объяснить? А дура сидит и ничего не понимает.

– Короче, еще раз все разжевываю. Вот смотри. Кореш мой два года жил с бомжами и здоровье угробил, но не просто так, ради крутой тачки. Я тут все это терплю, и тоже не просто так: ради крутой тачки, двадцати восьми блондинок и возможности пробить Толстому с ноги по яйцам. Понимаешь? То есть когда человеку так хреново, что вообще труба, а он все это терпит, то ведь какая-то причина у него должна быть. То есть, я хочу сказать, он ведь ради чего-то все это терпит. Ради чего-то лучшего, что произойдет в будущем, или типа того. И я хочу понять – ради чего ты все это терпишь?

– Что терплю? – спросила Матрена. Пламенные речи Гриши ее немного испугали и одновременно вселили огромное уважение к уму собеседника. И хотя Матрена не поняла половины слов, которые произнес Гриша, она интуитивно почувствовала, что это было что-то очень умное.

– Да все! – взмахнул руками Гриша. – Унижения каждодневные, пахоту бесконечную…. У тебя же даже выходных не бывает.

– Бывают, – вдруг призналась Матрена, и опустила глазки. – Когда первый раз случились, я испугалась очень. Но Катерина прачка сказала, что это нормально, и так у всех женщин бывает.

– Дура! – в сердцах выплюнул Гриша. – Это месячные. А я тебе о выходных.

– А что это?

– Это такие дни, когда ты не работаешь.

Матрена была озадачена.

– Как не работаешь? – удивленно спросила она.

– Никак. Вообще не работаешь.

– А что же делаешь?

– Что захочешь.

На лице девушки вначале проступило выражение удивления, а затем сомнения. Она с прищуром покосилась на Гришу, лукаво улыбнулась и вдруг весело сказала:

– Ну, уж и выдумывать ты горазд! Так-таки ничего не делаешь? Прямо как господа.

– Ты что, думаешь, я тебе по ушам езжу? – возмутился Гриша. – Ты за кого меня держишь? Я тебе как конкретный пацан базарю – в выходной день вообще никто не работает. Это твой день, понимаешь? Можешь спать до обеда….

– Ох, ну ты скажешь! – зашлась звонким смехом Матрена.

– Базарю! – закричал Гриша. – Можешь вообще весь день спать. Можешь в ящик пялиться, или с телками… в смысле, с пацанами зажигать. А хочешь, можешь и с телками, у нас это обычное явление. Я сам одну лесбиянку знал. То есть, она врала, кажется, что лесбиянка, потому что со мной… это самое. Или не врала. Не важно, короче.

– Еще скажи – могу за столом кушать, – смеясь, сказала Матрена.

– Можешь, – кивнул Гриша.

Матрена засмеялась еще громче.

– Я, и за столом кушать могу? – бормотала она сквозь смех. – Ой! Ну уж и придумал. Да где же это бывало, чтобы крепостные за столом, как господа, трапезничали?

– У нас там вообще нет крепостных и господ, – стал объяснять Гриша. – У нас все равны.

Матрена без сил повалилась на Гришину лежанку. От смеха на нее напала икота, но она все равно продолжала трястись и всхлипывать. Гриша глядел на девушку со злостью и обидой. Он не мог взять в толк, что именно в его словах так ее рассмешило.

– Хватит ржать! – наконец не выдержал он. – Я что тебе – клоун?

Матрена кое-как совладала собой, но все равно улыбка не исчезла с ее лица.

– Говорю тебе – у нас все равны! – повторил Гриша.

– Да разве ж такое бывает, – опять стала хихикать девушка, – чтобы господа с холопами равны были? Самим господом положено, что господа править должны, а мы, крепостные, в услужение им даны. Ужель где-то люди супротив божьих законов живут? Нет, такого быть не может никак.

На секунду Грише показалось, что он разговаривает с твердолобым Титом, который тоже все на свете сводил к божьей воле. Впрочем, удивляться было нечему. И Тит, и Матрена получили одинаковое образование.

– Я не вру, – немного успокоившись, заверил Гриша, усаживаясь на лежанку рядом с Матреной. – Вот те крест! И еще у нас можно не только в брачном сарае сношаться, а вообще везде, даже в общественном транспорте. И не только с кем господа разрешат, а с кем захочешь. Вот я слышал, Яшка, засранец преступный, на тебя заглядывался.

– Кто тебе рассказал? – испугалась Матрена.

– Да так, не важно. Но заглядывался ведь?

– Ну, да.

– А он тебе нравился? Хотела бы ты с ним в брачном сарае покувыркаться?

С точки зрения Гриши вопрос был самый невинный, но Матрена вдруг густо покраснела и опустила глаза. Гриша с огромным удивлением уставился на собеседницу – а он и не знал, что девушки умеют краснеть от стыда, и что это чувство вообще им присуще.

– Мне он не очень нравился, – пробормотала Матрена, не поднимая глаз. – От него все время туалетом пахло… изо рта. И глупый он был очень. Подарил мне огрызок яблока, и стал говорить, как барина нашего любит….

– Вот, – кивнул Гриша. – А приказал бы тебе барин с Яшкой в брачный сарай идти, ты бы пошла?

– Конечно. Как же не пойти? Супротив барской воли не поступишь.

– А вот там, откуда я, такого нет. Там девушка только с тем в брачный сарай ходит, с кем сама захочет. Или с тем, кто больше заплатит. То есть это одно и то же. Обычно, кто больше заплатит, с тем она и захочет.

– Все выдумываешь и выдумываешь, – опять захихикала Матрена. – И где же это место такое, где холопы как господа живут?

Гриша попытался себе представить, как объясняет Матрене теорию ветвящейся вселенной, которую он сам ни черта не понял, как рассказывает ей о пространственно-временном континууме (Гриша специально выучил этот термин, чтобы произвести впечатление на Ярославну), и сразу же ощутил, что грузить такими неподъемными вещами невинную девичью душу совсем не нужно. Требовалось нечто более простое и доступное пониманию. Следовало учесть, что Матрена не умела ни читать, ни писать, по телевизору смотрела только «Доброе утро холопы» и «Слугу покорного», а все ее представления об окружающем мире формировались под влиянием проповедей святых старцев. Общение с Танечкой обогатило словарный запас горничной, из рассказов барыни она кое-что узнала о той вселенной, что лежала за пределами имения, но всего этого было слишком мало, чтобы смириться с существованием параллельных миров. К тому же подобные вещи противоречили учению святых старцев, а если святые старцы о чем-то не упомянули в своих проповедях, то этого, следовательно, и на свете нет. Ни на этом свете, ни на каком-то другом, будь он параллельный или перпендикулярный.

– Это в другом имении, – сказал он в итоге. – Очень далеко отсюда.

– Тебя разве из другого имения купили? – спросила Матрена.

Поскольку холопы мужского и женского пола почти никогда не пересекались, Гриша со спокойной душой сказал, что да.

– Только у нас там не совсем имение, – стал объяснять он. – У нас там демократия.

– Кто?

– Эта самая…. Как ее?.. Свобода.

– А это как?

– А вот так. Допустим, тебе барин приказывает с Яшкой в брачный сарай идти. Ты не хочешь, но идешь. А жила бы ты в нашем имении, ходила бы в брачный сарай только с тем, с кем хочешь. Не хочешь с Яшкой – не ходи. А если идешь, то плату с него взимаешь.

– Что есть плата? – заинтересовалась Матрена.

– Деньги, что же еще.

– Деньги у господ бывают, – заметила девушка, – холопам они не надобны. Святой старец Маврикий молвил, что в деньгах великое зло, и коли холоп их в руки возьмет, то пропала его душа.

– Ладно, – не стал настаивать Гриша, поскольку понял, что вопрос о деньгах слишком сложен, и объяснить Матрене всю их ценность и важность будет нелегко. – Тогда вот так. Ты идешь с Яшкой в брачный сарай, а он тебе за это дает пирог.

– С чем?

– Блин! С чем захочешь. С мясом, например.

– На что мне пирог с мясом? – удивилась Матрена. – Мясо – господская еда. Холопу от него один вред.

– Хорошо, понял. Тогда пирог с турнепсом.

– Большой?

– Такой, что в рот не влезет! – разозлился Гриша. – Что ты зациклилась на мелочах? Я тебе принцип объясняю.

– Я люблю пирог с яблоками, – ни с того ни с сего вдруг сообщила Матрена. – Его барыне Татьяне каждую среду на завтрак подают. Она иногда ест, а иногда не хочет. Тогда надкусывает и мне отдает.

– Зачем надкусывает, если не хочет?

Матрена опять начала улыбаться.

– Чу! Ну ты и несмышленый. То говоришь умно, как барин, а то таких простых вещей не разумеешь. Исстари заведено, что холопу дозволено токмо объедками питаться. Ежели надкушенное, то уже объедок, и холопу его снедать позволяется. А коли целое блюдо, то мыслимо ли холопу его вкушать? Это ведь то же самое, что с господского стола есть, а то грех страшный.

Гриша слушал и не верил своим ушам. Если бы то же самое говорил заросший мехом и грязью Тит, это еще не звучало бы так дико. Но сидящая рядом с ним Матрена во всем внешне напоминала самую обычную симпатичную девчонку из его мира. И слышать из ее уст такие дикости было как-то странно. Хуже слов было то, что Матрена искренне верила во все это, и, более того, все это одобряла. Так, мол, и надо, и никак иначе.

Закипела вода в консервной банке над свечкой, Гриша аккуратно, чтобы не обжечь пальцы, снял с проволочной подставки свой импровизированный чайник и разлил кипяток по кружкам. Эти две кружки являлись Гришиной гордостью, поскольку были настоящими кружками, а не приспособленными под них предметами иного прямого назначения. Кружки Гриша похитил из кухни, провернув операцию с риском для жизни. Если бы кто-то из поваров или прочей прислуги застал его на месте преступления, сейчас бы он не вел милые беседы с симпатичной горничной, а вместе с Яшкой оглашал бы стены воспитательного сарая истошными криками. Кружки были простенькие (Гриша нарочно взял самые худшие), из синего пластика, с ручками сбоку. Господа, понятое дело, из них не пили. Кружки использовались в хозяйственных нуждах. Одна изнутри была покрыта налетом муки, с помощью второй дегустировали то ли кисель, то ли компот. Пропажу не заметили, а если и заметили, то благоразумно промолчали, зато Гриша, едва в доме завелась посуда, сразу ощутил разительную перемену. Раньше он жил в каморке как бомж на свалке, хлебая чая из консервной банки. Теперь же он пил его как царь, из настоящей кружки. Титу он вторую кружку не давал – тот еще не дорос до таких высот. Для него Гриша сделал в углу поилку – выкопал углубление в земляном полу, плотно утрамбовал стенки, и в эту ямку наливал ему воды. Сам сидел на лежанке и прихлебывал бледный чаек, а Тит, стоя в двусмысленной позе, языком, как собака, пил из ямки.

Разлив кипяток, Гриша вытащил из тайника пакетик со знававшей лучшие дни заваркой (вначале ее заваривали господа, затем повара, затем прачки, и только после них заварка досталась Грише). Развязав пакетик, он бросил по щепотке в каждую кружку, затем взял деревянную палочку и хорошенько размешал.

– Давай на твои конфеты посмотрим, – предложил хозяин дома.

Матрена послушно протянула ему пакет, Гриша высыпал лакомство на стол. Тут же схватил первую, забросил в рот и зажмурился от наслаждения.

– Ты кушай, не стесняйся, – предложил он Матрене, заметив, что та и не пытается потянуться за конфетой.

– Боязно как-то, – призналась горничная. – Мало того, что согрешила украв, так и еще и съесть.

– Конфеты воровать не грех, – утешил ее Гриша. – Святой старец Еремей сказывал, что ежели холоп у господ конфеты взял без разрешения и съел их, то сие не считается грехом.

– Почему? – потребовала объяснений Матрена.

В обычной ситуации Гриша соображал со скрипом, но когда рядом с ним оказывалась красивая девушка в одной ночной рубашке, его мозговая активность резко возрастала.

– Потому что конфеты от дьявола, – ответил он без запинки. – Когда холоп у господина конфеты ворует, он, тем самым, его от дьявольского соблазна избавляет.

– Как же их есть, ежели они от дьявола?

– А вот когда ты их у барина крадешь, ты как бы добрый поступок совершаешь, и господь сразу же твои конфеты из дьявольских в божественные превращает. Матрен, хватит глупые вопросы задавать. Серьезно. Ешь конфеты, а то мне как-то в одну харю их точить не в кайф, когда ты рядом сидишь и слюной истекаешь.

Он чуть ли не силой впихнул конфету в рот горничной, после чего зажал его ладонью, чтобы не выплюнула. Девушке ничего не оставалось, как прожевать и проглотить.

– Видишь, бог не наказал, – пожал плечами Гриша.

Пока пили чай и ели конфеты, Гриша расспрашивал Матрену о том о сем. Девушка сбивчиво отвечала, иногда вопросы ставили ее в тупик, и она не могла дать на них вразумительный ответ. Гриша не огорчался. Весь этот допрос был просто маневром, призванным выиграть время, заполнив его болтовней. На самом деле он в этот момент обдумывал главное – как перевести разговор с вещей неинтересных на самую главную, более всего интересующую его тему с последующим перетеканием одной в стадию физического контакта. Наконец, решил зайти издалека, памятуя о том, что Матрена девушка не слишком понятливая, и такой нужно все разжевывать по порядку, а не с середины.

– Значит, ты с Яшкой целовалась? – как бы между делом спросил он.

– Не хочу про Яшку говорить, – насупилась Матрена. – Яшка грешник, он храм господний осквернил.

– Да я не о том, – отмахнулся Гриша. – Хотел спросить: тебе понравилось?

– Не знаю, – пожала плечами Матрена.

– Как это – не знаешь? Тут либо да, либо нет.

– Нет, – после непродолжительного колебания ответила девушка.

– Почему? Потому что он целоваться не умеет, или потому, что от него сортиром пахло?

– А что там уметь? – не поняла Матрена.

– Не скажи. Это целая наука. Понятно, что тебе не понравилось. Яшка до тебя только с унитазом сосался, ну а унитаз-то не скажет, приятно ему или нет. Просто он не умеет, вот тебе и не понравилось.

Видно было, что Матрена заинтересовалась. Гриша как бы между делом сообщил:

– Вот я умею. И туалетом от меня не пахнет, туалетом Тит заведует. Хочешь, могу и тебя научить.

– Сейчас? – шепотом спросила Матрена, и воровато огляделась.

– Могу и сейчас.

– А что нужно делать?

Гриша так быстро поставил кружку с чаем на стол, что каплями кипятка ошпарил себе руку. Но он даже не поморщился. Второй рукой он обхватил Матрену за талию и резко прижал к себе.

– Делай как я, – сказал он.

Поцелуй вышел так себе, но Матрена схватывала на лету и училась быстро. Гриша понял, что ситуация выходит из-под контроля, когда его рука каким-то аномальным образом нырнула Матрене под ночнушку и пошла гулять по самым сокровенным девичьим местам. Матрена пыталась его оттолкнуть, но стоило Грише послушно отстраниться, схватила, и прижала к себе.

– Бог накажет. Нельзя не в брачном сарае, – прошептала она, впиваясь ногтями в Гришину спину.

– Я свет погашу, – предложил Гриша. – Он в темноте нас не увидит. В темноте везде можно, так святые старцы сказали.

С огромной неохотой оторвавшись от женского тела, Гриша привстал с лежанки, чтобы потушить свечу. В этот момент в его мозгу вспыхнула мысль о том, что через считанные мгновения он станет первым уроженцем своего мира, вступившим в половую связь с обитательницей параллельной реальности. Это открытие так потрясло Гришу, что он застыл на месте, не донеся руку до свечи. В этот миг он ощущал себя фигурой, сопоставимой своей исторической значимостью с Колумбом или Гагариным. Колумб открыл для европейцев Америку, Гагарин прорубил для человечества окно в космос, а он, Гриша Грязин, герой-первопроходец, первым лишил девственности уроженку параллельного мира. За такой подвиг смело можно было требовать памятник на площади, улицу, названную в свою честь, и пятидесятипроцентную скидку во всех и пивных ларьках и домах терпимости.

Ощущая всю важность исторического момента (Гриша как раз думал, что ему закричать в кульминационный момент подвига – «земля!» или «поехали!»), он протянул пальцы к огоньку свечи, но в этот момент дверь в сарай распахнулась, и внутрь ввалился Тит. Матрена, увидев его, взвизгнула, вскочила с лежанки, торопливо поправила рубашку и, повизгивая от стыда, выбежала наружу. Гриша даже не попытался ее догнать: было ясно, что на сегодня момент упущен. И упущен стараниями одной гнусной особи, принадлежащей к неизвестному, но крайне отвратительному виду живых и вонючих существ, имя коему Тит.

– Хороша девка, ядрена, – высказался Тит, после чего, перекрестившись на икону, с чувством произнес. – Прости меня господи, грешного.

Гриша подошел к заместителю, и уставился на него таким взглядом, что Тит невольно попятился.

– Я тебе сейчас все эрогенные зоны отшибу! – страшным голосом пригрозил Гриша. – Я твой стручок на один камень положу, а другим прихлопну. Я, блин, вообще не знаю, что с тобой сейчас сделаю. Ты какого хрена притащился, а?

– Да я…. Да мы…. Ужель не православные? Почто бранишься? Почто негодуешь? Коли в чем виноват Тит, посеки его сурово. А коли нет на мне вины перед барином и господом, то и бранить меня незачем. Службу свою знаю, барское место отхожее лелею и холю как родное. Вот те крест! Язык не даст соврать.

Тит распахнул рот и вывалил свой язык. Из пасти у холопа пахнуло таким смрадом, что Гриша, зажав рот ладонями, опрометью бросился вон из коморки.

Глава 24

Следующим утром Гриша проснулся в ужасном настроении. Кипятя в пустой консервной банке чай, Гриша поднял с земляного пола бумажный пакет из-под конфет, что принесла Матрена. При одном воспоминании о вчерашнем обломе ему с новой силой захотелось навсегда избавить от Тита эту ветвь мироздания, притом сделать это максимально жестоким и циничным способом, с полнейшим отсутствием последующего раскаяния. В Гришином воображении возник образ какого-то мрачного помещения с низкими, покрытыми копотью, каменными сводами, с чадящими факелами на стенах, и с людьми в монашеских балахонах. В одном из братьев святой инквизиции Гриша узнал себя – молодого энергичного фанатика с горящим взглядом и верой в правоту своего дела и своих методов. Немало злодеев, отринувших Христа и попавших в объятия сатаны, изобличил брат Григорий. Были среди них ведьмы и колдуны, чернокнижники и алхимики, астрономы и астрологи, экстрасенсы и парапсихологи. Но все они были лишь пешками в дьявольской игре, марионетками, чьи нити тянулись к лапам самого Люцифера. Давно уже брат Григорий охотился за крупной рыбешкой, за настоящим злодеем вселенского масштаба, за грешником, чья черная душа давно просилась на очистительный костер. И вот этот злодей был пойман.

Растянутый на дыбе, как натяжной потолок, Тит – любимец князя тьмы, сознавался в своих черных делах. Но в своем главном грехе, в своем главном преступлении против господа и святой католической церкви, он сознаваться не желал. Многие братья пытали его, но не смогли вырвать слов признания, и осталась лишь одна надежда – брат Григорий, автор нашумевшего трактата «Молот засранцев».

Запылали угли в жаровнях, раскаленный докрасна металлический прут прижался к брюху Тита, распространяя по пыточной камере аромат подгоревшего бифштекса.

– Покайся! – требовал брат Григорий, перекрикивая орущего от боли грешника. – Очисти душу свою признанием.

Но молчал Тит, лишь зубы скалил да источал злой дух. Тогда пошли в ход иголки под ногти, расплавленный свинец под кожу, вот уже лопнуло правое глазное яблоко грешника, вот уже затрещала сдираемая с него кожа. «Груша боли» оказалась в заднем проходе Тита, «испанский сапог» подошел как раз по левой ноге, кости правой руки, зажатой в тиски, смачно хрустнули, и показались белыми обломками из-под разорванной плоти.

– Перед лицом всевышнего – покайся! – требовал брат Григорий, прижимая к окровавленным губам Тита бронзовое распятье. – Сознайся, грешник, в своем самом страшном злодеянии: в срыве полового акта!

И не выдержал Тит, сознался, после чего был приговорен к сожжению на костре. Брат Григорий сам взялся проконтролировать сожжение, и запекал Тита на медленном огне, дабы изверг дольше и сильнее мучился.

Приятная фантазия слегка улучшила Гришино настроение. Выпив мерзкого чая, больше напоминающего своим цветом и вкусом урину, Гриша отправился проверить работу своего заместителя. Тит вылизывал барский унитаз два раза в сутки – вечером, после отхода барина ко сну, и утром, перед пробуждением барина ото сна. Зайдя в отхожее место, Гриша обнаружил Тита за работой – тот полировал языком сияющий как солнце унитаз. Дарующее облегчение седалище сверкало так, что глазам было больно.

– Вот что значит – человек на своем месте, – сказал Гриша негромко. – Тит, у тебя талант к этому делу.

– Важно! – согласился Тит, любуясь свой работой.

Завтрак выдался не слишком удачным – барин увлекся беседой с гостями, и забыл одарить объедками любимого лакея. Гриша сидел на полу, косился на ломящийся под тяжестью яств стол, и глотал голодные слюни. А когда Танечка бросила Матрене огромный кусок пирога, из Гришиных глаз скатились две скупые мужские слезинки.

Матрена вела себя так же, как всегда, только старалась не встречаться с Гришей взглядом, и вообще не смотрела в его сторону. Гриша не знал, как это истолковать, и про себя последними словами клял Тита, явившегося так некстати. Но когда кончился обед, и слуги приотстали, пропуская господ, Матрена незаметно для остальных что-то сунула Грише в ладонь. Гриша тут же спрятал добычу под рубаху, и лишь когда сумел остаться один (барин с гостями после завтрака изъявили желание немного вздремнуть), рискнул посмотреть на подарок. Предмет оказался куском пирога. Матрена поделилась с ним полученной от госпожи подачкой.

Кушая пирог, Гриша светился от счастья. Он всегда мечтал найти себе бабу, которая стала бы его кормить, да к тому же поступок, совершенный Матреной, указывал на огромный прогресс в отношениях. Теперь Грише стало ясно, что девушке он весьма и весьма небезразличен, и теперь оставалось только найти подходящее время и место, чтобы доказать Матрене свои чувства. А так же позаботиться о том, чтобы в самый ответственный момент не появился Тит и не обломал весь кайф, как это он уже успешно проделал один раз.

Пока господа отдыхали, Гриша учил Тита играть в игру «Угадай в какой руке». Играли на подзатыльники. Суть игры заключалась в том, что Гриша убирал руки за спину, и прятал в одной из них небольшой камешек. Титу предстояло отгадать, в какой он руке. Если отгадывал Тит, он выигрывал, и бил Грише подзатыльник, если не угадывал, выигрывал Гриша, и бил Титу пять подзатыльников. За тридцать минут игры счет был восемьсот сорок пять – ноль в Гришину пользу. Тит не угадал ни разу, чем фактически опроверг теорию вероятности. Угадать, впрочем, было сложно, поскольку камешек преспокойно лежал у Гриши за спиной, и участия в игре не принимал.

Когда у Гриши заболели обе руки от бесконечной раздачи затрещин, он предложил напарнику новую игру под названием «Отгадай загадку». Суть ее состояла в том, что игроки поочередно загадывали друг другу загадки, и тот, кто отгадывал, плевал сопернику в лицо. Если же игрок не отгадывал, плевали, соответственно, ему. Гриша загадывал загадку первым.

– Без окон и без дверей, полна жопа огурцов, – сказал он. – Что это?

Крепко Тит призадумался. Он хмурил мохнатые брови, шевелил губами, морщил грязный лоб. Наконец, измаявшись, сдался:

– Не знамо.

– Тьфу! – тут же выдал ему приз Гриша. – Опять я загадываю, потому что ты не отгадал. Слушай: не лает и не кусает, а хрен его знает. Что это?

Тит опять не угадал, и опять был оплеван.

Гриша, сжалившись над Титом, решил загадать простую загадку:

– Лежит – воняет, бежит – воняет, когда умрет – тоже воняет. Что это?

По мнению Гриши, вопрос был проще некуда, но Тит и здесь столкнулся с трудностями. Он честно пытался родить ответ, опять хмурил брови, шевелил губами, чесался, но в итоге вновь признал свое поражение.

– Как же ты не угадал? – удивился Гриша. – Правильный ответ – холоп. Тьфу! Давай еще одну загадаю. Слушай: с когтями, но не птица, тупой, но не валенок, волосатый, но не зверь. Кто это?

– Не знамо, – безнадежно покачал головой Тит.

– Тьфу! И как ты не угадал, а? Ведь это же ты!

– Я?

– Ты! С когтями – когти есть. Смотри, какие черные, страшные, большие. Тупой – а разве нет? Тебя по тупости даже с валенком сравнивать нельзя – валенку будет обидно. Волосатый – тоже про тебя. Вон ты весь с ног до головы шерстью густой покрыт. Слушай другую загадку: у кого изо рта воняет, как из задницы, а из задницы так, что просто конец света?

– Не знамо.

– Тьфу! Да это же опять ты. Тит, ты что, себя не узнаешь? Тогда слушай вот так: как ишак тупой, как куча фекалий вонючий, с рождения не мывшийся, ветры звонкие пускает. Кто это?

И вновь Тит не сумел одолеть вопроса. Гриша плюнул ему в лицо и сказал:

– Тит, я все тебя описываю, а ты никак не хочешь догадаться. Слушай, – вдруг осенило Гришу, – ты, может быть, загадки отгадывать не умеешь? Попробуй вот эту: не лает, не кусает, на ходу зловонный кал по ляжкам вниз спускает. Кто это? Что, опять не знаешь? Да снова ты! Тьфу! А ну-ка эту: сидит девица в земле, а коса наружу. Кто это?

И вдруг Тит совершил немыслимое. Он угадал.

– Морковка, – произнес холоп не без страха, уже заранее жмурясь, чтобы плевок не угодил в глаза.

Гриша от удивления потерял дар речи, но тут же совладал с собой и взял ситуацию под контроль:

– Что? Морковка? Да ты тормоз! Какая же это морковка? Вообще дурак! Морковка тут не при чем. Это просто крепостная девка, которая себя плохо вела, и ее надзиратели в землю живьем закопали, а коса наружу торчит. Ух, Тит, тупее тебя нет на свете животного. Тьфу! Слушай новую загадку: помои жрет, в штаны кладет, из пасти дерьмом несет, по мозгам совсем идиот. Кто это?

– Девка непослушная, кою в землицу прикопали? – с надеждой спросил Тит.

– Девка в прошлый раз была, тормоз. Тьфу! Сейчас про тебя была загадка. Слушай новую….

Через час игры Тит быль оплеван с головы до ног. Гриша чувствовал, что ему грозит обезвоживание – так много слюны он извел на соперника.

– С тобой ни в какие игры играть не интересно, – заметил он. – Вот тебе моя последняя загадка: что у Тита ненужное промеж ног болтается?

Тит лукаво заулыбался и ответил:

– Се окаянный отросток.

– Неправильно. Тьфу! Это не окаянный отросток, это твоя голова, потому что она у тебя из жопы растет. Иди, свинья, умойся в бочке, скоро барин проснется.

Хорошенько поспав после завтрака, гости еще раз перекусили, и помещик Орлов повел их смотреть свое обширное хозяйство. Гриша и Тит сопровождали господина, Матрены не было, потому что Танечка в прогулке участия не приняла – наряжалась к обеду. Делегация хозяев жизни вышла за ворота усадьбы и тут же столкнулась с холопом, который тащил на горбу огромный камень. Завидев барина, холоп бросил свою ношу и пал перед ним на колени.

– Кормилец! Отец родной! Благодетель! – бормотал крепостной, утопая в слезах и соплях. – Допусти ступни твои лобзаниями покрыть, сделай милость.

– Обожди, – велел помещик Орлов. – Прежде скажи, как твое имя?

– Холоп Тишка я, ваше благородие.

– А скажи-ка, Тишка, вольготно ли тебе живется в моем имении? И не терпишь ли в чем нужды или притеснения? Ежели есть тебе на что пожаловаться, то говори смело, без страха, ибо я человек справедливый, и не бываю глух к гласу народному.

– Да на что же жаловаться, отец? – возрыдал Тишка, переполняемый восторгом от одного вида барина. – Уж такая-то жизнь важная, что во всем имеем достаток и обилие. И сыты мы, и обуты мы, и без работы не просиживаем, а все благодаря тебе, благодетель. Денно и нощно о благе нашем печешься, только и мыслишь, как бы бытие наше благоустроить. А мы, псы неблагодарные, черви навозные. Гной мы и кал пред тобою. Посему просьбу имею весьма настоятельную. Желаю, чтобы сек ты нас больше и крепче, ибо нуждаемся весьма в порке постоянной.

– Прелестно, – кивнул граф Пустой.

– Весьма благовоспитанный холоп, – согласился Пургенев. – Особо же примечательно, что требует сечь его более. Видимо чувствует, что лишь через телесные наказания обретают холопы образ и подобие человеческие.

Гриша стоял в стороне и с омерзением наблюдал за этим спектаклем. Представление было бездарнее некуда. В школе, где он учился, имелся театральный кружок, и Гриша даже присутствовал на трех представлениях, потому что на сцене играла девочка, в сторону которой он неровно дышал. Но даже тот самодеятельный отстой был более реалистичен, чем этот откровенный розыгрыш. Гриша опытным взглядом сразу заметил на теле Тихона следы недавнего посещения воспитательного сарая. Там-то его, похоже, и подготовили к встрече с гостями. В силу того, что холоп был скотиной тупой, учебный материал удавалось закрепить только с гарниром из побоев. А судя по тому, как странно передвигался Тишка, можно было заключить, что помимо банальных побоев в дело были пущены веники.

– Ступай, Тишка, с богом, – великодушно позволил барин. – Просьбу твою удовлетворяю. Отныне ввожу в имении еще одну порку – предобеденную. Доволен ли ты?

– Спасибо, отец, спасибо, кормилец. Осыпал милостями, облагодетельствовал. И мечтать не осмеливался. Храни тебя бог. Ужель не православные? Позволь ноги облобызать, сделай милость.

Барин нежно простился с Тишкой, но ноги лобзать не позволил – сегодня, по случаю гостей, надел новые хромовые сапоги из Парижа, и не хотел, чтобы холоп своим грязным языком пачкал их.

Делегация двинулась дальше. Время от времени барин заводил разговоры со встречаемыми холопами, и те отвечали ему одно и то же, как под копирку. Гриша вначале думал, что барину нарочно подсовывают специально проинструктированных крепостных, но после с ужасом догадался, что никаких специально проинструктированных не было. Инструктировали всех. Поголовно. На основании этой догадки у Гриши возник вопрос, который он облек в стихотворную форму:

– Если каждому холопу в зад по венику вогнать, где в отечестве родимом столько веников набрать?

– Ась? – не расслышал Тит.

– Расслабься. Глухих повезли уши мыть.

Вышли в поле, и помещик Орлов стал рассказывать гостям об осуществленных в его имении инновациях.

– Вот я слышал, – сказал хозяин, – что некоторые помещики гонятся за техническим прогрессом, что именно в нем видят будущее страны, и даже говорят, что будто бы Русь-матушка в этом плане отстает даже от стран третьего мира. Эти сторонники прогресса закупают за границей новейшую сельскохозяйственную технику, генетически модифицированные сорта сельскохозяйственных культур, устойчивые к резким перепадам температур, к засухам, и способные обильно произрастать даже в самой бедной почве. Самое же смешное, что все это пытаются соединить со своим холопами, заставляют крепостных осваивать трактора. Дикость, по-моему. Лично я категорический противник подобных экспериментов. Мало того, что все эти новшества противны русскому национальному духу, так они еще и подрывают устои экономики. Судите сами, к чему это может привести. Нынче я со своих полей собираю ровно столько урожая, сколько мне нужно на прокорм холопов и надзирателей. Но закупи я трактора и новые сорта семян, закупи удобрения, ведь урожай будет собран куда более обильный. И что вы мне с ним прикажете делать? Надзиратели и без того едят вдоволь, больше в них не влезет, повышать норму холопам тоже нельзя – им, согласно научным исследованиям, избыток пищи крайне вреден. К тому же давать холопам свежие овощи невозможно, поскольку желудки их так устроены, что способны переваривать только гнилое, прокисшее и заплесневелое. Следовательно, картошку, прежде чем им дать, надлежит сгноить. У меня сейчас есть один гнойный сарай – там гниет картошка, ну а если я больше урожай соберу, мне придется еще один сарай строить. Ну а если я за один год соберу и нагною холопского корма на три года вперед, чем холопы будут заниматься каждую весну? И это уже не говоря о том, что сельскохозяйственная техника значительно облегчает труд, и поле, которое десять холопов перекапывали бы целый месяц, один холоп на одном тракторе может вспахать за день. Встает закономерный вопрос: что в это время делать остальным холопам? Холоп не может жить без постоянного физического труда – это всем известно. Праздный образ жизни пагубно сказывается на здоровье холопа. Я слишком люблю своих крепостных, чтобы подвергать их жизни опасности, и просто не могу допустить, чтобы они сидели без дела. Следовательно, нужно выдумывать какую-то для них работу. Ну а зачем? Зачем вообще все это затевать, ежели и без всяких тракторов у нас, слава богу, дела обстоят благополучно? Холопы вручную перекапывают поля, и, тем самым, получают двойную пользу: во-первых, физический труд благотворно сказывается на их самочувствии, во-вторых, выращивают себе пропитание. Не знаю, кто как, но я люблю своих крепостных, всем сердцем люблю, и я буду заставлять их пахать, буду сечь их по десять раз на дню, сделаю все, что от меня потребуется, лишь бы повысить уровень их жизни. Считаю, что мы не имеем права наказывать холопа праздностью в угоду технического прогресса. Холопы, они как звери. Мы в ответе за них. Раз уж бог возложил на нас эту обязанность, будем же исполнять ее честно.

– Прекрасная речь, – заметил граф Пустой. – Хочу лишь добавить, что все эти разговоры об отставании Руси-матушки от прочих государств в плане технического оснащения, суть бредни безумные. Да можно ли сравнивать Русь с другими странами? Что нам смотреть по сторонам, у нас свой особый исторический путь развития. Тракторы России не нужны. Тракторы нужны морально ущербным странам, давно отказавшимся от крепостного права. А у нас своя дорога, по коей и пойдем с божьей помощью, помолившись да перекрестившись. Ну а коли вздумают супостаты учить нас уму да разуму, пускай вспомнят наше героическое прошлое и вострепещут.

Пустой говорил дело – прошлое в этой ветви пространственно-временного континуума у России было и впрямь героическое. Гриша уже выяснил, что вместо двух мировых войн здесь была одна, произошедшая в двадцатые годы. Российская Империя в это войне принимала активное участие целых две недели. После того, как четыре миллионные армии православного воинства, вооруженные кремневыми ружьями, заряжающимися с дула, медными пушками, стреляющими литыми ядрами, и деревянными палицами типа «Булава» были начисто истреблены пулеметами, скорострельными нарезными винтовками, танками и авиацией, Российская Империя поспешила заключить сепаратный мир со всеми участниками мирового конфликта. После войны размеры империи резко сократились – каждый из победителей, а равно и побежденных, кое-что себе да урвал. Япония объявила всю территорию Сибири по Уральский хребет Курилами, и присоединила к себе. Впрочем, уже через два года Сибирь была героически отбита обратно: на интервентов бросили чудовищную силу – восемнадцать миллионов холопов, вооруженных лопатами, вилами и палками. Бойня была страшная. Четыре дивизии японцев держались трое суток. Пулеметы перегревались и выходили из строя, снаряды не успевали подтаскивать к орудиям, а русские с шанцевым инструментом наперевес все шли и шли. Вокруг японских укреплений громоздились целые горы трупов, и числа им не было. Но еще большее число живых продолжало тупо переть на амбразуры, падать под пулями и снарядами, разлетаться на куски от взрывов гранат, но все идти, идти. Японских солдат объял страх великий. Им показалось, что они попали в голливудский фильм про зомби. Грязные, заросшие, тощие ополченцы шли на пулеметы с хоругвями, иконами и громким пением молитв. У японцев не выдерживали нервы стрелять по холопам, идущим на верную смерть с потрясающим воображение хладнокровием.

– Годзилла их задери, когда же они уже кончатся? – злобно бормотал японский генерал Сунь Вынь, сын доблестного самурая Вынь Сунь. – Фудзияму им промеж булок! Как бы не дошло до харакири.

К исходу третьих суток у японцев закончились суши, саке и патроны, а холопское воинство, не кормленное уже две недели, все так же бодро наступало. Сунь Вынь в расстройстве чувств сделал себе неудачное харакири (рука дрогнула, и он, промазав мимо себя мечом, заколол стоявшего за спиной адъютанта), а японские солдаты, примкнув штыки к карабинам, приготовились к последней рукопашной схватке.

Холопская лавина, полная отваги и мужества, нахлынула на бастион. Не успели японские солдаты бросится в штыковую, как на них вдруг обрушилась волна нечеловеческого смрада, и они, уронив оружие, сложились пополам в приступах рвоты.

Сунь Вынь и еще с десяток уцелевших солдат попали в плен. Их какое-то время держали в тюрьме, как безбожников и военных преступников, а затем обменяли на первый серийный видеомагнитофон и кассету с фильмами о греховных утехах.

Победоносное сражение надолго стало предметом национальной гордости, и этот фетишизм с каждым годом все прогрессировал. В Великой Битве (так ее называли) погибло двадцать три тысячи японских солдат и восемь с половиной миллионов русских холопов. Помимо этого примерно миллион крепостных числился пропавшим без вести. Ходили слухи, что господа офицеры под шумок продали их в рабство китайским фермерам. Японцы выкупили тела своих солдат, русских холопов бросили лежать там, где они упали, объявив поле боя местом национальной гордости, а гору человеческих останков – братской кучей, символом единения и согласия.

Эта победа считалась чудом военного гения, ее преподносили как образец тактического мастерства, а полководца, руководившего Великой Битвой, князя Тараканова, осыпали медалями, памятниками, земельными участками, деньгами и канонизировали заживо. Князю Тараканову установили приблизительно две сотни бюстов по разным городам и весям, а миллионам погибших холопов, безымянным и безвестным, не перепало ничего, крое той земли, которую покрывали их изуродованные тела. Хотели, впрочем, устроить вечный огонь где-нибудь на окраине, но возмутился патриарх Иоанн. Вечный огонь назвал богопротивным языческим символом, а по поводу погибших холопов высказался в том духе, что сами виноваты. Ибо не случайна была смерть их, но за грехи свои ответили. Много грешили холопы эти при жизни, вот господь и покарал их. Ну а грешникам памятники ставить вообще не положено.

Что интересно, с патриархом охотно согласились все. Даже годы спустя, когда опять некоторые стали заикаться о необходимости какого-то памятника, патриарх Никон поддержал решение предшественника, руководствуясь тем доводом, что никто ведь не ставит памятники животным, а холоп все же больше скотина, чем человек.

В общем, прошлое у Гришиной родины было героическое, в какой бы вариант реальности он ни попал.

Господа опять завели свой разговор, Гриша, изнывая от скуки, таращился в небо. Рядом стоял Тит и отравлял воздух своим тонким ароматом. Из уроков физики Грише было известно, что существует три агрегатных состояния вещества – жидкое, твердое и газообразное. Тит изобрел четвертое состояние – вонючее. Он вонял сам и пропитывал вонью все, с чем соприкасался. Грише хотелось подумать о Матрене, но ему показалось, что будет кощунством думать о симпатичной девушке в том момент, когда в нос вторгается немыслимая вонь. Поэтому он стал думать о том, как бы наказать Толстого за все его наезды. Мысль об утоплении в отхожем месте родилась сама собой, и Грише понравилось. Толстой, барахтающийся в фекалиях, просил бы пощады и прощения, а добрый Гриша большой палкой погружал бы его голову в испражнения и круто ржал.

Вскоре состоялась демонстрация инноваций. Перед благородными зрителями прошел холоп, неся четыре кирпича на вытянутых руках. Жилы на его лице вздулись от напряжения, руки трясло, но он не осмеливался опустить их, держа строго горизонтально земле. Помещик Орлов пояснил:

– Холоп, нося кирпичи обычным способом, то есть, прижав к груди, устает мало, а от малой усталости все холопские болезни. Дабы здоровье холопское было железно, а сон крепок, пускай носит кирпичи на вытянутых руках.

Следом появился еще один холоп, который не шел, а прыгал, и при этом тащил на плече огромное бревно. Прыгал же он потому, что ноги его были связаны проволокой.

– Холоп, передвигаясь привычным шагом, устает недостаточно, – прокомментировал помещик Орлов. – При прыжках же мышцы задействуются в больше степени, и скорее наступает изнеможение.

Подтверждая его слова, холоп с бревном прыжками преодолел метров тридцать, после чего упал на землю. К нему тут же подбежали надзиратели и стали взбадривать дубинками.

Следующая звезда подиума шла нормально, но медленно и тяжело. К ногам холопа прочной стальной проволокой были примотаны две пудовые гири, которые тащились следом.

– Дополнительная нагрузка на мышцы бедер, спины и брюшного пресса не только положительно сказывается на общем самочувствии холопа, но и существенно повышает скорость его изнеможения, – прокомментировал помещик Орлов.

Следующий демонстратор шел нормально, без всяких гирь и бревен, но при этом дышал часто и хрипло, так, словно пробежал кросс. Перед высокочтимыми гостями он остановился и снял рубаху. Все увидели, что грудная клетка холопа сжата металлическим обручем так плотно, что бедолага не может сделать глубокий вдох, и вынужден дышать часто, но не глубоко.

– Дыхание, один из важнейших факторов, отвечающих за изнеможение, – сказал помещик Орлов. – При нормальном дыхании холоп может проработать весь день и при этом не устать достаточным образом. Но если искусственно ограничить возможности его легких, мы можем добиться скорейшего изнеможения при меньших физических нагрузках.

Высокие гости одобрительно похлопали в ладоши. Дефиле продолжалось. Мимо проходили холопы с пришитыми к туловищу руками, с гвоздями, вбитыми в ступни, со свинцовыми браслетами по десять кило весом каждый, и тому подобные чудеса науки. Гриша, наблюдая за выступлением, испытывал двойственные чувства: с одной стороны, ему были ненавистны эти холеные садисты в чистеньких костюмчиках, но с другой, он не мог не оценить юмора помещика Орлова. А когда появился гвоздь программы, холоп экономного класса, Гриша испытал чувство зависти – сам бы он до такого не додумался.

С целью приучения холопов к экономии помещик Орлов продемонстрировал холопа-эконома. Этому холопу почти полностью зашили рот, оставив крошечную дырочку, в которую и палец-то толком не засунешь. Затем радушный хозяин сообщил, что согласно последним научным выводам, прожорливость холопа обусловлена, в первую очередь, размерами его рта. Чем больше рот, тем больше холоп будет кушать. И наоборот – чем рот меньше, тем холоп экономнее.

Гриша толкнул Тита локтем, и весело сказал шепотом:

– У девчонок так же. Если рот большой, вместительный и талантливый, то голодной не останется, а если маленький и бездарный, придется ей искать себе работу по другому профилю.

Экскурсия по имению продолжалась почти до вечера. Вместе с господами Гриша насмотрелся всякого. Уже немного привыкший ко всем этим ужасам, Гриша воспринимал их спокойно, но когда делегация проследовала на женскую территорию, Гриша возбудился. Местных баб, не вошедших в число дворовых, он видел только издали, и показались они ему страшнее Тита. Теперь выпал шанс пронаблюдать местных красоток с близкого расстояния.

Первое впечатление оказалось верным. Холопки были страшны, грязны, все поголовно лысые, но не обритые, а ощипанные. Дабы не тупить лезвия бритв, надзиратели просто рвали у них волосы руками, когда те немного подрастали. Иногда волосы опаливали огнем, иногда, забавы ради, склеивали волосы двух холопок между собой надежным клеем, после чего заставляли их освобождаться самостоятельно. Как производилось удаление волос с иных участков женского тела, Грише не сообщили, но вряд ли более гуманными методами.

Баб выстроили перед гостями. Те прохаживались, осматривали самок, переговаривались между собой. Тит тихонько сказал Грише:

– Хорошо девки.

Гриша удивленно посмотрел на Тита, затем на «хороших девок», покачал головой, и высказался в том духе, что на вкус и запах товарища нет.

К вечеру гости вернулись в особняк и сели ужинать. Опять потекли уже привычные разговоры, но ни один из господ так ни разу и не упомянул жезла Перуна. Вернувшись в свою коморку за полночь, Гриша улегся на лежанку и пригорюнился. Где-то бродили двадцать восемь блондинок, еще диких, но должных принадлежать ему, где-то лежали миллионы, его миллионы.

Но как же все это далеко и недостижимо!

Глава 25

Танечка собралась с друзьями и подругами на пикник.

Настала пора отпусков и каникул, и все отпрыски соседей стали возвращаться в родительские имения, дабы навестить предков и отдохнуть от городской суеты. Вот и решили они собраться на природе, пообщаться и вспомнить детство. Мероприятие, что ни говори, намечалось во всех отношениях приятное, но приятное лишь для тех, кто с рождения носил дворянский титул. Тем же, кому повезло родиться в массе простого и бесправного народа, традиционно не приходилось рассчитывать ни на что приятное. Более того, этого не полагалось по законам как земным, так и небесным.

На пикник Танечка собралась, как на зимовку в Антарктиду. Ехали тремя машинами. В первой, самой шикарной (разумеется, немецкой), везли самый драгоценный груз – барыню Танечку собственной персоной. У Танечки имелся личный водитель, крепостной ее имения, прошедший обучение в городе. Поскольку водитель в дороге очень часто оставался с Танечкой наедине, его кастрировали еще на вступительных экзаменах в автошколу. Этот водитель жил лучше всех холопов, потому что занимался только вождением автомобиля госпожи, а когда госпожа никуда не ехала, он тоже бездельничал – либо по десять раз на дню мыл машину, либо валялся в своей коморке на лежанке и таращился в телевизор. Холопом разрешалось смотреть только один канал, предназначенный для крепостных. Там крутили в основном религиозные проповеди, да еще сериал «Слуга покорный». Гриша эту оперу без мыла терпеть не мог, потому что по уровню тупости и бездарности она превосходила даже тот однообразный многосерийный отстой отечественной сборки, что крутили в его родном мире по федеральным каналам. К тому же в «Слуге покорном» не было целого ряда важных элементов, делающих телепостановку хоть сколько-то интересной. Например, там полностью отсутствовала любовная интрига. Главный герой фильма, кастрированный холоп-доходяга, в своей холопской жизни любил только барина. К тому же в фильме не было никакого намека на счастливый финал, и каждая новая серия заканчивалась мрачнее предыдущей. По мнению Гриши, регулярный просмотр «Слуги покорного» мог привести либо к депрессии, либо к суициду. Но холопам нравилось это кино. Они всерьез переживали за главного героя, и сочувствовали ему. Что характерно, холопы болели душой за вымышленного персонажа, иной раз до слез, а вот друг на друга им было плевать, и они относились к страданиям своих товарищей с непробиваемым равнодушием. Та же Матрена как-то раз, когда им ненадолго удалось уединиться и поговорить без свидетелей (у господ как раз был тихий час после плотного обеда), вдруг, ни с того ни с сего, разрыдалась и схватилась за сердце. Гриша сильно испугался, но когда Матрена объяснила ему причину своей истерики, едва сдержался, чтобы не отвесить дуре подзатыльник. Оказалось, такие бурные эмоции у Матрены вызвала очередная серия «Слуги покорного», в которой главному герою, ни за что ни про что, поместили в задний проход восемь веников. Матрене было ужасно жалко нечастного героя, она рыдала и рыдала, и Гриша просто запарился ее утешать. Он даже попытался объяснить девушке, что все это не на самом деле, что это просто постановка, а помещение веников в зад холопу – результат компьютерной графики, но Матрена ему не поверила. Она была свято убеждена, что все, происходящее на экране, происходит взаправду, и верила всему, что видела и слышала. Гриша не стал настаивать на своем, а сам, тем временем, подумал, что в его родном мире тоже довольно много таких Матрен.

Однако та же самая Матрена, что ревела навзрыд и хваталась за сердце, соболезнуя киношному герою, с абсолютным равнодушием слушала разносящиеся по всему имению дикие крики терзаемого Яшки. Преступного засранца продолжали наказывать. Уже который день садисты ввергали бывшего лакея в адские муки, а он, живучий, все никак не подыхал. Но его жуткие крики не трогали никого из крепостных. К ним относились с таким же безразличием, как к мычанию коров или жужжанию мух. Один только Гриша проявлял заинтересованность. В редкие минуты покоя он подходил к забору, отделяющему усадьбу от холопских территорий, останавливался, и с мечтательной улыбкой на лице слушал вопли Яшки. Гришина душа ликовала. По его мнению, Яшка заслужил все муки, которые уже претерпел, и все, что еще претерпит. Ведь он пытался ухаживать за Матреной, даже подарил ей огрызок яблока. Гриша был очень ревнив. По своей натуре он был собственник, и считал, что девушка может уйти от него по доброй воле только на кладбище.

Так вот, в первой машине кортежа ехала Танечка, ее шофер и шляпка Танечки. Это был какая-то особенная шляпка, очень дорогая и модная, выписанная из самого Парижа. Танечка мечтала покрасоваться в этой шляпке перед друзьями и подругами. Поэтому шляпку она везла с собой в салоне, а свою служанку Матрену отправила ехать в автомобиле для прислуги.

Второй автомобиль, небольшой грузовик, вез все, что могло понадобиться Танечке в дороге, от мобильного туалета повышенной комфортности до трех теплых шуб, на случай резкого похолодания и снегопада, что, в общем-то, является обычным делом в разгар лета.

На третьем автомобиле ехали слуги.

Но что это был за автомобиль! Он чем-то напоминал знаменитого «козлика», был весь грязный, ржавый и жутко смердел. Сиденье имелось только одно – водительское. Холопам надлежало разместиться на железном полу. Для своей служанки Танечка приказала положить в машину подушку, остальные не удостоились такой чести. Гриша присел рядом с Матреной на корточки, более опытный Тит сразу плюхнулся на задницу, и крепко вцепился руками в борт. Гриша только посмеялся над ним. Он видел здешние дороги, видел их потрясающее качество, и понимал, что тряски можно не опасаться. Одного только Гриша не учел – что дороги для господ.

Лимузин с Танечкой и микроавтобус с ее барахлом летели по ровной и гладкой дороге, расшатанный рыдван с холопами несся рядом по бездорожью, подскакивая на ухабах и проваливаясь в ямы. На первой же кочке Гриша упал на задницу, на второй кочке отбил себе копчик и контузил ягодицы. На третьей кочке отбил весь ливер и едва не откусил язык. Одной рукой он вцепился в борт, второй прижал к себе визжащую Матрену, дабы девушка не вылетела из автомобиля на ходу. Тит сидел на заднице, далеко вытянув грязные ноги с огромными черными ногтями, наводящими на мысль об исполинских вымерших животных. На каждой кочке он громко бился тылом о днище, и редко когда не сопровождал это дело громовым раскатом анального звучания. Гриша и сам несколько раз просыпал горох, даже Матрена, до чего уж девушка культурная, и та разок звонко согрешила.

Грише безумно хотелось выразить словами все то, что он думал о крепостном праве и сопровождающих его милых обычаях, но открывать рот было опасно. А водитель, будто нарочно, прибавил газу, и пошел выбирать самый ухабистый маршрут. На одной племенной кочке автомобиль взлетел в воздух, а пассажиры оторвались от днища на добрых полметра. Тит, не удержавшись на месте, частично вывалился наружу. Некоторое время он висел на борте, шустро перебирая ногами по несущейся под ним земле, затем изловчился, кое-как залез обратно, но тут автомобиль опять подпрыгнул, и Тит, крепко ударившись о борт спиной, запятнал штаны репутацией.

На одном из ухабов у машины оторвало запасное колесо. Потеря запаски Гришу не удивила. При такой гуманной езде потерять можно было все, что угодно, от девственности до жизни. Он сам чувствовал себя так, будто стал жертвой успешного сексуального домогательства со стороны дюжины садистов-извращенцев. На теле не было живого месте, задница, после двенадцатого удара о железное днище, превратилась в тыкву. С правой ноги слетел лапоть и остался за бортом, из-под Матрены выбило подушку, и она, приложившись попой об твердое, застонала, как порядочная девушка в первую брачную ночь.

До места пикника добрались примерно минут через сорок, но Грише эти минуты показались вечностью, проведенной в аду. Автомобили остановились на вершине пригорка, под которым начинался песчаный пляж. Небольшое озерцо с кристально чистой водой, со всех сторон окруженное хвойным лесом, выглядело живописно и заманчиво. От окружающей природы веяло какой-то первозданностью, девственной чистотой, воздух был свежий и вкусный. На голубом небе величественно раскинулись бесформенные облачные образования, напоминающие обрывки нижнего белья.

Гриша, кое-как выгрузив свои измученные останки из садомобиля, огляделся, принюхался, и понял, что в окружающем пейзаже чего-то недостает. Спустя секунду понял – не было мусора. Он-то привык, что выезжая в родном мире на природу, оказываешься на свалке, где под слоем из баклажек, окурков, пластиковых тарелок, пакетиков из-под чипсов и использованных презервативов земли не видно.

Постанывая, через борт перевалилась бледная Матрена. Гриша помог ей спуститься на землю и придержал, потому что девушку вдруг качнуло.

– Ты как? – спросил Гриша, хотя и понимал, что подобный вопрос нельзя расценивать иначе, как издевательство.

– Локоть сильно ушибла, – охотно пожаловалась Матрена. – Коленку. Спинку вот тут и вот тут. Затылком ударилась. Попа…. Не чую попы.

Прежде Матрена жаловаться не любила и не умела, да и некому было, и на вопрос «как дела?» всем и всегда отвечала «слава богу». Но теперь, когда рядом появился неравнодушный к ней человек, Матрена стала активно сообщать ему о том, что у нее и где болит, потому что Гриша всегда ее жалел и утешал, и горничной это было приятно.

– Господь-вседержитель, – раздался из кузова предсмертный голос Тита. – Ангелы небесные. Мать-заступница. Святые угодники.

– Ты живой? – спросил Гриша.

– Пробку вышибло, портки замарал, – пожалился Тит, с трудом переваливаясь через борт. Новые штаны Тита были темно-коричневого цвета, и пахли экстримом.

– Тит, тебя как человека разумного на пикник взяли, надеялись на тебя, верили, – проворчал Гриша, – а ты все в своем репертуаре. Вот скажи, пожалуйста, без ложной скромности – зачем ты с головы до пят фекалиями истек? Как ты собираешься благородным особам, барышням благовоспитанным, в таком виде прислуживать? Даже меня с души воротит, как на тебя гляну.

Тит беспомощно пожал плечами. Сам он никакой проблемы не видел, поскольку мог легко кушать и испражняться одновременно. Однако зловонный слуга согласился, что утонченные барышни при виде его штанов могут утратить аппетит, да пожалуй, что и сознание тоже.


– Вон там, на берегу, кусты у самой воды, – сказал Гриша Титу. – Беги туда, выстирай свою одежду, и живо обратно, пока господа тебя не хватились.

– Это мы живо, – закивал Тит, стаскивая с себя портки. Под портками у Тита никакого нижнего белья не было, если не считать нижним бельем густую черную шерсть (лишнее доказательство, что зловонный холоп все же забыл произойти из обезьяны в человека) и слой грязи в палец толщиной. Заодно Тит стащил и рубаху, которую бросил сверху на залитые испражнениями штаны, и смешал все в одну кучу. Торс у Тита был такой же мохнатый, как и ноги. На впалой груди иные волосы достигали такой длины, что Тита, окажись он в ином времени и месте, избрали бы королем хиппи. Живот тоже был впалый, ребра и ключицы нагло выпирали сквозь серую от грязи кожу. Плечи были узкие, руки тонкие, жилистые. В подмышках шумел темный лес. Мечта антрополога схватила вещи и потрусила вниз по склону холма, к берегу.

– Вот же зверь мохнатый, – сказал Гриша. – Тут охотников не бывает? Как бы не подстелили его по ошибке.

– Сейчас не сезон, – ответила покрасневшая при виде голого мужика Матрена. – Осенью охота. Барин страсть любит уток стрелять. Он с Яшкой той осенью каждый день ходил. Барин по уткам из ружья стрелял, а Яшка потом в камыши лез и добычу в зубах приносил. Бывало, смотришь вечером в окно – возвращаются. Барин усталый, довольный, с ружьем на плече, утки на поясе болтаются. Яшка рядом на четвереньках трусит, на кошек гавкает.

– Ничего другого я от Яшки и не ждал, – признался Гриша. – Если уж он господские ягодицы языком полировал, то ничем остальным меня не удивишь.

Тут раздался недовольный голос Танечки:

– Матрена? Матрена? Сколько тебя ждать можно? По мне козявка ползает.

– Пойду, прогоню козявку с госпожи, – быстро сказала Матрена, и побежала спасать хозяйку от лютого зверя. Гриша поплелся к грузовику, выгружать барское добро. Делать это ему предстояло в гордом одиночестве, поскольку Тит не вовремя дал волю своему щедрому на дары кишечнику.

Они приехали первыми, остальных участников пикника пока не было. Танечка, одетая как на бал, выбралась из автомобиля, и стояла столбиком, с умиленным выражением на лице. Вокруг нее суетилась Матрена, отгоняя от госпожи муравьев и мух. Танечка раскрыла белый зонтик, дабы не напекло головушку, огляделась по сторонам, вдохнула полной грудью и с восторгом произнесла:

– Гляди, Матрена, благодать-то какая!

– Да, госпожа, – согласилась служанка, ловко прихлопывая комарика, вздумавшего полакомиться дворянской кровушкой.

Гриша, наживая грыжу, вытащил из микроавтобуса кабинку биотуалета. Кабинка была тяжела, как гроб с телом терминатора. Поставив ее на землю, Гриша решил выяснить причину такой тяжести – ему показалось, что в туалете занято, потому что пластиковый короб не может столько весить. Открыв дверку, Гриша увидел внутри кабинки плазменный телевизор, холодильник, кондиционер, вешалку для одежды из мореного дуба, и недобрым словом помянул Тита. Напарник словно бы чувствовал, что грядет работенка, и нарочно обгадил штаны.

– Нет-нет! – вдруг закричала Танечка, обращаясь к Грише. – Здесь это ставить нельзя. Ты его вон туда отнеси, к зарослям.

Проклиная слабого на клапан Тита, Гриша потащил нужник в указанном направлении. Вообще-то было бы логично установить на кабинку парочку колес, для удобства транспортировки, но Гриша быстро понял, что люди, проектировавшие этот сортир, точно знали, что им никогда не придется его таскать.

Разместив основное удобство, Гриша занялся монтажом навеса. Каркас собирался из дюралюминиевых трубок, затем сверху натягивался тряпочный тент белого цвета. Вытащив из грузовика большой продолговатый мешок с железными трубками, Гриша вывалил их на траву и крепко призадумался. Со сборкой чего бы то ни было, у него всегда возникали проблемы. Тумбочку под телевизор он собирал четыре дня, и в итоге у него получилась скамейка, а когда в детстве Гриша брался за конструктор, то собирал из деталей что-то бесформенное, бессмысленное и тупое. Поначалу воспитатели в детском саду решили, что имеют дело с гением. В то время как прочие дети конструировали танки, самолеты, замки и прочие узнаваемые объекты, Гриша творил такое, что человеческий мозг не в силах был классифицировать. Испуганные воспитатели даже пригласили какого-то специалиста, вроде психолога, тот пришел, полюбовался Гришиными творениями, и сделал вывод, что Гриша далеко пойдет. Специалист как в воду глядел. Гриша действительно далеко пошел, хотя и не так далеко, как послали. Далекий поход случился после того, как Гриша, ночью подсмотрев за мамой и папой, попытался воспроизвести их загадочные для детской души действия во время тихого часа. Девочка на соседней койке вначале была сильно удивлена, когда Гриша зачем-то полез к ней под одеяло, а когда он навалился на нее, стал дергаться в конвульсиях и страшно дышать, испугалась, расплакалась и стала звать воспитателей. Прибежали няньки, стащили юное дарование с девочки и изолировали от вменяемого общества. Вечером, когда пришли родители, воспитатели объявили им, что такому вундеркинду не место среди нормальных детей.

С тех пор Гришу больше в детский сад не отдавали, и пока родители находились на работе, за ним присматривал прадед – старик-ветеран, повидавший на своем веку много страшных вещей. Но даже немецкие танки, даже ковровые бомбежки, даже ужасы сталинских лагерей для недостаточно героических героев меркли в сравнении с родным правнуком. Помирая со скуки, Гриша развлекал себя тем, что издевался над стариком. Прадед был стар, ходил с трудом, опираясь на костыль, а потому был идеальной мишенью. Родители как раз купили юному Грише лук, стрелы с присосками, и головной убор вождя племени чероки. Присоски со стрел Гриша Большой Змей поснимал сразу – он не собирался щадить бледнолицего старца. Прадед повидал многое, но когда потомок отрыл топор войны, пенсионер крепко пожалел, что навечно не остался под Сталинградом вместе со всей ротой.

Жестокое избиение белых переселенцев началось сразу же после того, как за ушедшими на работу родителями захлопнулась входная дверь. Мирно спящий дед вдруг был зверским образом разбужен – Гриша, забавы ради, пожелал ему доброго утра мухобойкой по лицу. Перепуганный дед едва успел подняться на ноги, как в него градом посыпались стрелы. Вождь краснокожих, воинственно улюлюкая, разил без промаха – длительные тренировки не прошли даром. Когда колчан опустел, Гриша стал стрелять в деда карандашами, пультом от телевизора, тапками, футляром от очков. Разозленный дед схватил ремень и погнался за обидчиком, но он недооценил коварства потомка. На каждом шагу его встречали новые и новые индейские хитрости. Дед влетел в мышеловку, затем споткнулся о натянутую веревку и грохнулся на пол. Гриша подбежал к поверженному врагу и попытался оскальпировать его отцовским напильником.

Возвратившиеся с работы родители застали деда на полу в предсмертном состоянии. Гриша в это время сидел за столом и рисовал в альбоме похороны. Старика увезли в больницу, откуда он уже не вернулся.

После смерти деда за Гришей за небольшую плату присматривала соседка – семнадцатилетняя барышня, кончившая среднюю школу и теперь раздумывающая, как распорядиться своей дальнейшей жизнью – учиться в ПТУ, забеременеть или сразу идти на панель. Эта девица оказала огромное влияние на Гришу. От нее он узнал так много нового и интересного, что надолго опередил в развитии сверстников, продолжающих наивно считать, что детей находят в капусте. Соседка не только в подробностях рассказала маленькому Грише, где именно и каким образом на самом деле находят детей, не только показала это удивительное место на своем молодом теле, но даже разрешила его потрогать. Так же соседка в деталях объяснила Грише назначение той смешной сморщенной штуковины, которой он был оснащен с рождения, и у которой, как выяснилось, была еще одна невероятная функция. Соседка обожала, раздевшись донага, разглядывать себя, стоя перед зеркалом. Гриша сидел тут же, и, раскрыв варежку, приобщался к прекрасному. Он узнал слово сиськи, узнал, что это такое, потрогал, понюхал, но по малолетству не оценил. Но своего пика просвещение достигло в тот день, когда к соседке, исполнявшей роль няньки, заглянул ее приятель. Гришу никто не прогонял и смотреть не запрещал. В тот день сухая теория была подкреплена практикой – наблюдая воочию невероятное зрелище, Гриша наконец-то понял все то, что рассказывала ему соседка. Теория ему давалась слабо, но наглядный пример все прояснил. А когда, после акта соития, приятель няньки угостил Гришу пивом и дал затянуться сигаретным дымом, малец, кашляя и балдея, понял, что детство кончилось. Начиналась взрослая жизнь.

В общем, Гришино дошкольное образование было весьма разносторонним. Вот только собирать каркасные беседки его никто никогда не учил. Если бы была инструкция, дело бы, возможно, сдвинулось с мертвой точки, но ее не было. Гриша схватил из кучи две трубки, соединил их вместе и получил одну длинную. Одна длинная трубка была так же мало похожа на беседку, как две короткие. Гриша понял, что не справляется. Обращаться за помощью к водителям было бессмысленно – барский рулевой евнух был туп, как колода, а водители грузовика и «козлика» – надзиратели, умели помочь только кулаком по роже. Возможно, Матрена имела опыт сборки навеса, поскольку давно служила господам и наверняка не раз выезжала с ними на пикники, но служанка была занята. Она бегала за Танечкой со стулом, а барыня, продолжая восторгаться окрестными красотами, расхаживала туда-сюда, издавала восклицания и все хвалила воздух. Гриша со злостью подумал, что хорошо радоваться свежему воздуху и зеленой травке, когда у тебя все есть и нечего желать. Лично он легко променял бы все эти красоты на банку холодного пива.

– Нужно Тита позвать, – решил Гриша, окончательно убедившийся в том, что одному ему с навесом не справиться. Он честно попытался, но у него получился не навес, а опять какая-то бесформенная конструкция, будто он снова попал в детство.

– Надо звать Тита! – окончательно убедился Гриша.

Далеко идти не пришлось – Гриша заметил, что его заместитель робко выглядывает из-за «козлика».

– От работы, скотина, прячется! – проворчал Гриша недобро. – Или опять обделался?

Гриша обогнул автомобиль, и увидел Тита целиком. Тит стоял на полусогнутых ногах, в мокрой рубахе и без штанов.

– Тит, в чем дело? – спросил Гриша, стараясь говорить спокойно. Он по опыту знал, что ни криком, ни руганью, ни угрозами холопов не пронять. Они понимали язык грубой безжалостной силы, и только его. Но бить Тита на глазах Танечки было, к сожалению, нельзя. А хотелось!

– Водяной, проказник, портки унес, – пожаловался Тит, и лицо у него стало кислым.

Отдельные слова Гриша понял, но общий смысл как-то ускользнул.

– Что у тебя случилось? – спросил он.

– Водяной портки украл, – сказал Тит. – Почто шалит? Аль я на дочек его заглядывался?

– На чьих дочек?

– Знамо дело на чьих. На водяного дочек. Ох, чертовки, хороши, молвят, дочки у него. Токмо днем на глаза люду не кажутся, должно быть стеснительные весьма, аль господь так положил. Ну а ночью темной лучше молитвою оберегаться, супротив молитвы никакая нечисть не устоит. А иначе утянут в омут и поминай, как звали.

Гриша понял, что он ничего не понял. Какой водяной? Чьи дочки? Кто не кажется людям на глаза днем? Что и на что положил господь? Какая нечисть не устоит супротив молитвы? И самое главное – куда пропали штаны Тита?

– Завязывай с бредом! – строго приказал Гриша. – Хватит мне пургу гнать про водяных и земляных. Мне сейчас не до этого. Надевай штаны, и пошли навес собрать. У меня одного что-то не выходит.

– Хоть казни меня, хоть секи, хоть оскопи, нету больше портков у Тита, – вдруг выпалил зловонный холоп, и самым неожиданным образом разрыдался. – Иуда я неблагодарный! Креста на мне нет! Даровал барин портки, и те утратил. Ой….

Гриша подошел к Титу и с огромным удовольствием влепил ему звонкую пощечину, одновременно пробивая коленом в пах. Суровые меры сработали – истерика была прекращена.

– Тит, животное ископаемое, – взмолился Гриша, тряся за грудки своего заместителя, – скажи мне русским языком, куда ты свои штаны дел.

– Уплыли, – признался Тит со слезами на глазах.

– Упустил что ли? – проворчал Гриша, с ненавистью глядя на позор человеческого рода. Он только что понял, что Тит сочинил всю эту наивную ерунду про водяного и его дочек с целью отбрехаться.

– Упустил, – кивнул Тит, глотая слезы. – Каюсь, грешен. Возмечтал о несбыточном, в отвлечение впал, а как опомнился, глядь – уж портки мои в пяти шагах от берега.

– Почему же ты, придурок, не сплавал за ними? – спросил Гриша, испытывая неодолимое желание сократить заместителя оглоблей по затылку.

– Знамо дело почему. Не учены мы плавать.

Гриша схватился за голову, лихорадочно соображая. Запасных штанов, разумеется, не было, достать их было негде. Прятать Тита все время нельзя, могут подумать, что сбежал, но и пускать его к людям в его нынешнем виде тоже не вариант – благородные господа и дамы могут неправильно все понять.

Как бы подтверждая этот вывод, Тит, потерявший вместе со штанами и терпежные принадлежности, вдруг породил низом звонкий комариный писк, громкость которого нарастала и нарастала, и вдруг звук оборвался, закончившись сочным хлюпаньем и бульканьем.

– Важно оправился, – поделился ощущениями Тит, притопывая правой ногой. На траву под ним стали падать крупные капли густого бурого вещества.

– Короче, – сказал Гриша, – поступим так. Ноги у тебя волосатые, издали как будто в штанах. Будешь делать то, что скажу, но только не вздумай к господам близко подходить. Держись подальше. Если тебя позовут, мне скажешь, я вместо тебя подойду. Понял?

– Знамо дело.

– И завязывай уже дерьмом истекать. Попытайся терпеть. Не можешь терпеть, найди ветку потолще, и закупорь свою вонючую дырку. Понял?

– Знамо дело. Ветку сыщу, жопу закупорю. Знамо дело. Важно придумал. Голова!

Вместе с Титом они приступили к сборке навеса. Танечка, к счастью, была занята окрестными пейзажами, и не обращала внимания на холопов. Но даже если бы ее случайный взгляд и скользнул по двум крепостным, она едва ли стала бы разглядывать их подробно, и обращать свое внимание на такие мелочи, как наличие или отсутствие на них штатов. Господа не держали холопов за людей, на лестнице эволюции им отводилась та же ступень, что охотничьим собакам, кошкам, коровам и прочей домашней живности. От графа Пустого, выдающегося мыслителя своей эпохи, Гриша услышал теорию, согласно которой крепостные имеют человекообразный облик только благодаря тому, что живут под мудрым руководством господ. Если же крепостных отпустить на волю, то есть дать им свободно собой распоряжаться и делать все, что захочется, то через пару лет все они покроются шерстью, обзаведутся хвостами, затем начнут ходить на четвереньках и гавкать, и так через десяток годков окончательно превратятся в животных, коими и являются по своей сути. Если эта теория была верна, то Тит, судя по его густому волосяному покрову и нечеловеческой тупости, был свободен, как ветер. Как тот ветер, что постоянно рвался наружу сквозь его шоколадное око.

Однако тупость тупостью, но включившись в процесс сборки, Тит сдвинул дело с мертвой точки. Он как-то сразу сообразил, что, как, куда и в какой последовательности надо вставлять, и каркас стал стремительно обретать свои очертания. Грише стало обидно и совестно за себя. Тит, тупейшее из млекопитающих, легко сделал то, на что у него, крутого перца, не хватило серого вещества. Чтобы отомстить Титу за то, что тот такой умный, Гриша несколько раз наступил ему на ногу, но боль этим причинил исключительно себе. Ноги Тита, покрытые мощными грязевыми наростами, напоминали бронированные сапоги рыцаря, а когти, могучие и черные, могли повергнуть в трепет любого хищника. Гриша, наступив на такой коготь, едва не порвал об него лапоть, а Тит даже не поморщился, и похоже вовсе не заметил возмездия.

Собрав каркас, стали натягивать навес от солнца. Силясь забросить материю на каркас, Тит высоко подпрыгивал, рубаха его задиралась, и открывала на всеобщее обозрение весело болтающийся срам. К счастью Танечка в это время рассматривала пейзажи чрез театральный бинокль, и прозевал потрясающее зрелище.

Натянув тент, холопы поставили под навесом круглый столик и шесть стульев. Затем притащили холодильник, полный вкуснятины. Холодильник был крест-накрест перетянут якорной цепью и заперт на амбарный замок мегалитических габаритов. Ключ от замка находился у одного из водителей из числа надзирателей. Затем холопы вынесли мангал, и поставили его неподалеку от навеса. Вытащили неподъемный бензиновый генератор, укатили его подальше, чтобы своим звучанием не мешал господам отдыхать, протянули от него провода к навесу и установили по углам четыре светильника. Светильники подключили к генератору, к нему же подключили музыкальный центр и ультразвуковую примочку, отпугивающую насекомых в радиусе десятка метров.

– Блин, я вообще уже запарился! – пожаловался Гриша Титу. – Пот с самой задницы по ногам до пяток течет. Сейчас бы в речке поплескаться.

– Важно бы, – согласился Тит, который потел гораздо меньше, поскольку и ноги, и пятки и задница у него отлично проветривались. Но не только проветривались, но и благоухали. За Титом постоянно следовал рой навозных мух, они группами приземлялись на его ягодицах и присматривали место для колонии. Возможно, планировали отстроить себе столицу на двух холмах.

Остальные участники пикника стали прибывать уже после того, как Гриша и Тит, обустроив лагерь, отправились за дровами. По берегу озера росли деревья, под ними было вдоволь сушняка. Надзиратель выдал Грише тупой топор, Титу хотел дать пилу без зубьев, но посмотрел на него внимательно, и передумал.

– Что это у тебя штаны с начесом наружу? – спросил надзиратель, подслеповато щурясь на Тита. – С начесом летом не положено.

Гриша понял, что у надзирателя серьезные проблемы со зрением. Это большей частью объясняло его странный стиль вождения по всем буеракам и ухабинам.

– Барин за исправную службу пожаловал, – соврал Гриша.

– Барин? Ну, раз барин, тогда ладно. Бегом за дровами, скоты. Скоро господа прибудут, шашлыки пора готовить.

Гриша с Титом спустились к реке и спрятались в густых зарослях. Тит, душа нараспашку и мозги набекрень, тут же приступил к сбору хвороста, Гриша, без сил повалившись на землю, проворчал, глядя на коллегу:

– Работа не жена – к другому не уйдет. Сядь, отдохни. Не мельтеши перед глазами.

– А дрова? – спросил Тит удивленно.

– На юг не улетят, не ссы. Успеем еще собрать.

– Негоже так, – покачал головой Тит. – Господ обманывать, что бога обманывать. Грех великий. Пойду, пожалуй, расскажу об этом, облегчу душу.

Гриша положил немало сил на воспитание Тита, но ему так и не удалось вытравить из него рабскую суть, составляющую основу его личности. Такая милая черта, как рефлекторная склонность к фискальству, являлась неотъемлемой частью рабского менталитета.

– Иди-иди, – напутствовал коллегу Гриша. – Расскажи надзирателям, что я бездельничаю. А я потом расскажу, как ты за молодой барыней, девушкой благовоспитанной, цветочком девственным, в замочную скважину глазом своим развратным подглядывал и дрочил на нее самым циничным образом. Как думаешь, кого сильнее накажут? Меня-то просто посекут, а вот что с тобой сделают, этого даже не представляю. Но думаю, что Яшке ты в первый же день позавидуешь.

Тит все взвесил, обдумал, поскреб ногтями зад, после чего подошел к Грише и сел рядом с ним на землю.

– За грех свой я тысячу поклонов уже отбил святому Игнату. Теперь еще тысячу святому Степану отобью. Тяжек грех – за девкой голой подглядывать. Тьфу! Мерзость! Попутал нечистый.

– Заставь дурака богу молиться, он и будет молиться, – сделал вывод Гриша. – Это ты сейчас плюешься, а если тебе бабу голую показать, сразу про своих святых позабудешь.

– Супротив нечистого устоять нелегко, – со вздохом произнес Тит. – На то и святые старцы, чтобы наставлять на путь истинный и беречь от соблазнов дьявольских.

– Надо все-таки тебе свидание с какой-нибудь прачкой устроить, – весело сказал Гриша. – Чтобы ты эти дьявольские соблазны хорошенько распробовал. Потом за уши не оттянешь. А хочешь, можешь прямо к Акулине яйца подкатить. Ей, наверное, сейчас одиноко. Герасим-то больше недееспособен. Барин наш уже староват, вряд ли его ракета часто встает в боевое положение. А ты мужчина видный, крепкий, волосатый. Волосатые женщинам нравятся. Как покажешь Акулине свою булаву, она вмиг Герасима забудет. Да и Герасим этот, между нами, не мужик, а так, горилла дикая. Теперь еще и кастрированная. Все мычит и мычит. Ты дело другое. У тебя талант к красноречию. Как проедешь Акулине по ушам, а потом булаву ей сразу – на-ка оцени! Только смотри, про святых старцев не упоминай. Лучше комплимент ей сделай.

– Кого сделать? – не понял Тит.

– Похвали ее как-нибудь. Скажи, например, что у нее жопа классная, или про сиськи что-нибудь.

Тит опустил глаза в землю, немного помолчал, а затем признался:

– Боюсь я Акулину шибко. Грозна девка.

– Ясное дело, бесится, – кивнул Гриша. – Ощущает острый недостаток любви и ласки.

– Вчера меня самоваром ударила, – пожаловался Тит.

– Самоваром? – удивился Гриша. – Вот это да! Ты что, ничего не понял? Да это же даже не намек, это явный сигнал о готовности отдаться. В следующий раз, как она тебя самоваром отоварит, ты не стой столбом, а сразу хватай ее за жопу, юбку задирай и греши, греши….

– Она надзирателей кликнет, – покачал головой Тит.

– Это как грешить будешь. Плохо согрешишь – может и кликнуть. Поэтому постарайся согрешить ее хорошо. И многократно.

– Все равно боязно, – пробормотал Тит. – Как опосля такого греха на исповеди в глаза святому старцу смотреть?

– Я бы на твоем месте святому старцу об этом не рассказывал, – посоветовал Гриша, но заранее понял, что зря старается. Всех холопов раз в месяц подвергали обязательной процедуре исповеди, в ходе которой крепостные сознавались во всех своих грехах, даже в самых смехотворных (а иных они и не совершали). Холопы были уверены, что если они сокроют от святого старца хоть один свой грех, то господь тут же поразит их огнем небесным. Гриша-то понимал, что сразу же после исповеди на стол помещика ложился подробный отчет обо всех преступлениях его крепостных, или же святой старец передавал все услышанное в устной форме, за рюмкой вина. Но убедить Тита в том, что исповедь это не таинство божие, а еще один инструмент контроля над народными массами, не представлялось возможным. В вопросах религии Тит был феноменально твердолоб. Гриша сумел убедить Тита не портить воздух в их коморке, но убедить его не читать перед сном получасовую молитву, с поклонами и возгласами «аминь», так и не смог.

– Мне барыня шибко нравится, – вдруг сделал сенсационное признание Тит.

– Танечка?

– Да.

– С Танечкой будет сложнее, но в целом возможно. Только самоваром тебе ее придется бить, притом желательно сразу насмерть, чтобы после пожаловаться папеньке не смогла.

– Неужто под венец дочку вести заставит?

– Вряд ли. На что ему кастрированный зять с содранной кожей, переломанными костями и отрубленной головой? И вообще, ты давай губу на Танечку не раскатывай. Сосредоточься на Акулине. И помни: вначале хватаешь за жопу, да покрепче, чтобы не вырвалась, потом задираешь юбку, и начинаешь грешить. Перед началом прицелься, не суй вслепую. Мало ли куда попадешь. Ну и задницу свою держи под контролем, а то ты анальным громом всю романтику распугаешь, да и бабу еще уморишь. Она уже отвыкла от запаха простого народа, может не пережить возвращения к истокам.

Тут со стороны лагеря зазвучали многочисленные голоса, в том числе и женские, и Гриша догадался, что пожаловали прочие участники пикника. Нехотя поднявшись на ноги, он сердито посмотрел на Тита и недовольно проворчал:

– Кто за тебя работать будет? Уселся и сидит. А ну встал и пошел дрова собирать, скотина ленивая!

Глава 26

Когда Гриша и Тит, нагруженные дровами, вышли из леса, то увидели рядом с их шатром еще два. Народу там толпилось множество, в основном, разумеется, холопы и надзиратели. Гриша еще издали приметил музыкантов с инструментами, разместившихся под одним из шатров. Два незнакомых холопа, треща задами от натуги, волокли рояль. Рядом с Танечкой стояли ее подруги, уже хорошо знакомые Грише, было и новое лицо – кудрявая особа, как прической, так и физиономией похожая на овечку. Все барышни нарядились так, будто ехали не на природу, а на бал. Рядом с барышнями находились их служанки – у каждой была своя персональная Матрена.

Возле девушек стоял тощий прыщавый паренек лет семнадцати в военной форме незнакомого образца. Рядом топтался еще один, невысокий и пухлый, как пупс, со щеками, напоминающими ягодицы младенца, и в очках. Этот был одет в гражданский костюм, плотно облегающий его бесформенную фигуру. Гриша догадался, что наблюдает молодых дворян, сыночков таких же помещиков, как добрый дядя Орлов.

Каждый привез с собой свою челядь, так что крепостных на пригорке оказалось едва ли не три десятка. Все работали, все суетились, повара уже готовили закуски, откупоривали шампанское. Надзиратели держались в стороне, у машин, где играли на капоте в карты.


Гриша велел Титу ссыпать дрова у мангала, а самому скрыться с глаз долой, дабы не светиться перед господами. Сам же он попытался незаметно опрокинуть в утробу бокал шампанского, но лакей, что разливал его, уставился на Гришу страшными глазами и тоненьким голоском пригрозил:

– Надзирателей покличу.

– Я просто попробовать хотел, вдруг прокисшее, – проворчал Гриша, с омерзением глядя на верного евнуха.

Когда все было готово, господа и дамы сели за стол – трапезничать. Прислуживали им личные слуги и служанки, прочая челядь выстроилась чуть в стороне, и должна была смотреть на то, как благородные люди кушают и выпивают. Гриша, зверски проголодавшийся после трудов, был окончательно добит новостью о том, что никто из участников пикника не догадался захватить помоев для холопов. Это значило, что холопской еды нет, есть лишь еда для господ. А господской едой крепостных кормить нельзя, они ведь ею отравиться могут.

От мысли, что до завтрашнего дня придется голодать, на глазах у Гриши выступили слезы. Он слегка повернул голову, и посмотрел на Тита, что ловко затесался в ряды крепостных и почти не выделялся на их фоне со своими оригинальными штанами не по сезону.

Делать было нечего, и Гриша невольно прислушался к разговору хозяев жизни. Понимал он не все, поскольку те говорили то по-русски, то на каком-то незнакомом Грише языке. Однако вскоре он выяснил, что овечку зовут Катрин, прыщавого офицера Николай, а пупсика Владимир. Имена уже знакомых ему подруг Танечки, блондинки и брюнетки, Гриша принципиально знать не хотел – к этим особам он питал сильные, но отнюдь не теплые чувства. Он до сих пор не мог простить им тех позорных смотрин, и страстно мечтал встретить в своем мире зеркальных двойников этих клуш. Ох, несладко бы им пришлось! Гриша бы на них отыгрался за все свои обиды и унижения.

– Скажите, Николай, – спросила Танечка, весело поглядывая на прыщавого защитника отечества, – а на войне страшно?

Прыщавый юнец приосанился, попытался расправить узкие плечи, более подобающие девушке, чем стражу земель русских, сделал героико-патриотическое лицо, и заговорил таким тоном, за который в Гришиной среде сразу били по роже, безошибочно опознавая в говоруне гнойного попирателя традиционных семейных ценностей.

– Не то, чтобы страшно, – пошел выпендриваться сопляк. – Страх присущ солдатам, холопам, людям низкого происхождения. Офицеру же бояться стыдно.

– И вы совсем не боитесь? – кокетливо спросила Катрин, хлопая своими овечьими глазками.

– Ничуть.

«Встретился бы ты мне в темной подворотне, – подумал Гриша кровожадно, – ты бы у меня не то что испугался, ты бы у меня дерьмом от страха истек!».

– Я бы боялась, – призналась блондинка. – Выстрелы, взрывы, это все так страшно.

– Офицер не должен показывать своего страха, даже если он его испытывает, – важно произнес Николай. – Только личным примером можно заставить трусливых холопов идти в бой. Они ведь подлый и трусливый народ. Если не сечь их каждый день до полусмерти, если малейшую слабину дать, то при первом же выстреле неприятеля разбегутся, как тараканы. Вот случай был на последних учениях. Поручили мне с моей ротой минное поле обезвредить. Я выстроил своих в линию, и приказываю – вперед. Ну, вроде бы идут. Тут первый подорвался, второй, и сразу оробели. Двое назад побежали, ну, я их пристрелил – так с трусами поступать и надо. Остальные стоят, и не идут. Воют, плачут, как дети, крестятся, молятся. Я сержантам говорю – ежели сию же секунду не пойдут вперед, расстрелять всех. И что же вы думаете? Только после того, как пятерых пристрелили, они вперед пошли. Трусы! И чего бояться? Всего только двадцать три человека подорвалось.

– Использовать людей для разминирования минных полей нецелесообразно и негуманно, – прорезался тонким голоском пупсик Владимир. – Существует специальная техника, зачем же людей гробить?

Прыщавый поморщился, и неприязненно глядя на пупсика, проворчал:

– Вы, сударь, избавьте меня, пожалуйста, от ваших либеральных идей. Солдаты для того и существуют, чтобы их, как вы изволили выразиться, гробить. Специальная техника больших денег стоит, а холопов на Руси много. К тому же все разговоры о прекрасном оснащении нашей армии новейшими видами вооружений сильно преувеличены. Главная сила нашей армии не в технике и не в солдатах, а в офицерах. Офицер должен уметь жертвовать своими людьми ради победы. Да и какие это люди? Животные, а не люди. Если бы вы их видели, если бы вы знали, что они творят, вы бы свои либеральные суждения сразу бы позабыли. При мне пятерых рядовых вешали за то, что они порох ели. Вообразите, разбирали патроны, ссыпали в каску порох, и ели. Ну как воевать с такими негодяями? И ладно бы их голодом морили, ладно бы недоедали они. Так ведь нет. Каждый по охапке соломы в день получал. Этого хватит, чтобы лошадь насытить, не то что человека. А им все мало, они давай патроны портить. Боеприпасы. А если вдруг война? Чем они во врага стрелять будут? Либеральными идеями? Или вот еще случай, о котором бы я в присутствии благородных барышень и упоминать бы не стал, да вы вынудили. Была у нашего полковника собачка, породы пудель. Премиленькая собачка, доложу вам, нраву самого кроткого и ласкового. Все мы очень ее любили. А уж полковник в ней души не чаял, отборной вырезкой кормил. И вдруг однажды пропала собачка. Стали искать, спрашивать – никто не видел. Сразу на солдат подозрение пало. Стали их пороть. Восьмерых насмерть засекли, девятый не выдержал, во всем сознался. Оказывается, схватили солдаты собачку, утащили к себе в яму, изнасиловали ее там и съели.

– Боже мой! – вскрикнула Катрин. Остальные девушки тоже были потрясены холопской жестокостью.

– Надеюсь, этих чудовищ жестоко наказали? – спросила прослезившаяся Танечка, которую до глубины души тронула ужасная судьба несчастной собачки.

– Всю роту перевешали, – кивнул прыщавы. – Полковник весь полк хотел вздернуть, но смилостивился. А зря. Был бы другим урок.

– Так им и надо! – с чувством произнесла добрая овечка Катрин. – Настоящие звери! Дикие и ужасные.