Рассказы (fb2)


Настройки текста:



Кэрол Эмшвиллер РАССКАЗЫ

Автор обложки: mikle_69

Охотничья машина

Carol Emshwiller. «Hunting Machine», 1957.

Машина ощущала быстрые удары сердца Руфи Мак-Алистер, точно так же как она ощущала биение сердца любого животного. Ладони ее рук были влажными от пота, и машина тоже ощущала это — она ощущала также дыхание женщины, вдохи и выдохи. И слышала ее нервное хихиканье.

Жена следила за движениями мужа, склонившегося над контрольной панелью машины — серо-зеленого предмета, который они называли то гончей, то бродягой, а иногда — сукой.

— Ну как? — спросила она. — Все в порядке, правда?

Джо повернул винт ногтем большого пальца и вытащил присоединенную к винту проволочку.

— Ну-ка, дай мне свою шпилыгу.

Руфь протянула руку к затылку.

— Ты думаешь, это не опасно?

— Нет.

— Я говорю не только о ней. — Она кивнула в сторону серо-зеленой машины. — Я знаю, что ты способен на всякие штучки-дрючки, например бесплатно получить порцию пива из автомата или несколько лет не платить за телевизор. Я знаю, что ты умеешь обращаться с разными приборами, но ведь, когда мы доставим машину обратно на базу, они же заметят, что кто-то копался внутри.

— Послушай, эти стражники — простые деревенские парни, да к тому же я могу все опять наладить так, что комар носу не подточит.

Серо-зеленая машина стояла на шести ногах так, что Джо мог наклониться над ней; машина чувствовала, что сердцебиение у женщины почти прошло, и слышала, как женщина вздохнула.

— На мой взгляд, у тебя и впрямь золотые руки, Джо. Руфь вытерла свои влажные ладони о зеленое платье. — Это весовые деления, правда? — спросила она, увидев, что муж коснулся циферблата в верхней части контрольной панели.

Он кивнул.

— Тысяча пятьсот фунтов, — медленно сказал он.

— О-о, неужели он действительно такой большой?

— Еще больше.

И машина почувствовала, как участились дыхание Джо и биение его сердца.

Они высадились два дня назад вместе с палаткой, надувными матрасами и столами, автоматической походной печкой, переносным телевизором, четырьмя охотничьими костюмами (по одному на каждый день охоты) и двумя складными винтовками переменной мощности.

Кроме того, с ними был серо-зеленый змееподобный, жукообразный механический охотник, опечатанный стражником и установленный на трех птиц, двух оленей и одного черного медведя. У них оставался один медведь, и Мак-Алистер, сорвав печать, переставил указатель на бурого медведя, вес тысяча пятьсот фунтов.

— Мне наплевать, — сказал он. — Мне нужен этот медведь.

— Ты думаешь, он будет ждать тебя здесь до завтра?

Джо похлопал по длинной суставчатой ноге машины.

— Если он уйдет, наша старая гончая отыщет его.

Следующий день был ясным и холодным. Джо сделал глубокий вдох и похлопал себя по намечающемуся брюшку.

— Так точно, сэр, — сказал он, — вот день, предназначенный для больших свершений, по-настоящему больших, для настоящего боя.

Он засмотрелся на то, как постепенно блекнет кровавый рассвет, а Руфь тем временем включила печку и достала свой походный косметический набор. Она втерла в кожу крем от загара, затем напудрилась и сразу стала бронзовой, подкрасила губы и веки, а после этого достала из печи две тарелки с яичницей и жареным беконом.

Они сели в надувные автокресла у пневматического походного стола. Джо сказал, что северный воздух всегда вызывает волчий аппетит, и Руфь заметила, что сейчас, наверно, их друзья в городе изнемогают от жары. Тут она хихикнула.

Джо откинулся на спинку кресла и отхлебнул кофе.

— Охотиться за оленем вес равно что за коровой, — сказал он. — Олени совсем не хотят драться. Даже когда наша гончая дразнит их, они думают только о том, как бы улизнуть. Но медведь — совсем другое дело! Конечно, медведи тоже робкие, но наша старушка гончая знает, как с ними обходиться.

— Говорят, больших бурых медведей почти не осталось.

— Это верно, но если мы ухлопаем еще одного, ничего не изменится. Подумай, как медвежья шкура и голова украсят нашу гостиную. Готов поспорить, что все наши гости будут сидеть раскрывши рот.

— Цвет шкуры не подходит к гардинам, — заметила его жена.

— Пожалуй, я устрою это так: хорошенько упакую шкуру и спрячу ее где-нибудь под камнями. А после того как охрана нас проверит, может быть, через пару дней, вернусь и заберу ее.

— Отличная мысль.

Руфь допила кофе и начала обрызгивать лицо и руки жидкостью от комаров.

— Ну что ж, по-моему, нам пора отправляться.

Они пристегнули складные ружья к поясам. Положили в карманы саморазогревающиеся завтраки. Повесили через плечо фляжки-холодильники. Каждый взял складной стул, стол и зонтик от солнца; затем Джо закрепил микрофон, контролирующий действия Механического охотника. Крохотный микрофон лег в гнездо на левом плече, так что Джо мог, повернув голову налево, давать команды охотнику.

— О'кей, псина, — пробормотал он, подняв левое плечо и повернув голову. — Пошли. Двинемся обратно к тому месту, где мы видели его вчера. Оттуда ты поведешь нас по следу.

Охотничья машина бежала перед ними. Она могла двигаться значительно быстрее, чем любое живое существо. Через две-три мили Джо и Руфь остались позади. Машина посылала им сигналы, и они шли, перебрасываясь репликами и помогая друг другу в труднопроходимых местах.

Около одиннадцати Джо остановился, снял красную охотничью шапку и вытер лысеющий лоб цветным платком, который он купил в Нью-Йорке в магазине «Все для охотника». И в этот момент машина подала долгожданный сигнал: «Вижу, вижу, вижу…»

Джо наклонился к микрофону.

— Не отпускай его. Ты далеко от нас? Ну ладно, попробуй гнать его к нам, если сможешь. — Он повернулся к жене. Ну-ка, посмотрим. Он в трех милях от нас… пожалуй, мы выкроим полчаса для завтрака. Часа через два мы доберемся до него. Как ты думаещь, крошка?

— Великолепно, — ответила Руфь.

Огромный медведь сидел на камнях у ручья. Его передние лапы были мокрыми почти до сгиба. Рядом валялись три рыбьи головы. Медведь ел только самые вкусные части рыбы, потому что был отличным рыболовом; сейчас он, не отрываясь, смотрел на поток, ожидая, когда в чистой холодной воде мелькнет еще одва темно-синяя тень и на мгновение замрет.

Он обернулся не потому, что почувствовал запах. У медведя было острое чутье, но охотничья машина не издавала запаха. Медведя заставило обернуться потрескивание серого высохшего мха. Он замер, прищурив маленькие глазки и глядя в ту сторону, откуда донесся звук, но заметил машину, только когда она начала двигаться.

Медведь весил три четверти тонны, но, подобно птицам, или зайцам, или змеям, он старался избежать встречи со всем большим и незнакомым. Он повернулся и пошел своим обычным путем, который вел к дереву, где он чесал спину, и к берлоге. Медведь двигался быстро и беззвучно, но незнакомый предмет следовал за ним.

Медведь сделал петлю и снова вернулся к ручью, затем пошел на противоположный берег, однако странный предмет не отставал ни на шаг. Охотничьей машине теперь не нужно было «принюхиваться»: установив зрительный контакт с добычей, она никогда не упускала ее.

«Биение сердца нормальное, дыхание тоже, — отметила машина. — Вес около тысячи пятисот фунтов».

Медведь выбрался на берег и обернулся, хрипло ворча. Он встал на задние лапы и вытянулся во весь рост с угрожающим видом. Он был почти вдвой выше человека.

Охотничья машина остановилась в двадцати ярдах от животного. Медведь целую минуту смотрел на нее, затем опустился на все четыре лапы и снова повернул на юг. Он был робок и не хотел драки.

Джо и Руфь продолжали меденно идти на север. В полдень они остановились и пообедали на берегу того же ручья, в котором медведь ловил рьиу, только ниже по течению. Они набрали холодной води и спустили в нее сушеные продукты — мясо, лук, картофельное пюре и зеленый салат — все это набухло в воде подобно японским бумажным цветам. Саморазогревающиеся таблетки кофе зашипели в воде словно фейерверк и превратились в горячий ароматный напиток.

Медведь не останавливался поесть. Полдень ничего для него не значил. Теперь он двигался более целеустремленно, то и дело оборачиваясь назад и щуря маленькие глазки.

Машина чувствовала, что биение сердца у медведя учащается, дыхание становится все тяжелее. Двигался он в основном на юг.

Джо и Руфь шли вслед за сигналами охотничьей машины, но вот их характер внезапно изменился. Они участились: это означало, что добыча близка.

Люди остановились и приготовили ружья.

— Давай сначала выпьем по чашке кофе, — предложила Руфь.

— О'кей, крошка. — Дню вытащил кресла, которые автоматически наполнились воздухом. — Давай немного передохнем, чтобы потом как следует насладиться боем.

Руфь передала мужу чашку дымящегося кофе.

— Не забудь — ведь ты хотел, чтобы сначала его раздразнила гончая.

— Угу. Если медведя не раздразнить, он ничуть не лучше оленя. Спасибо, что напомнила. — Он повернулся и прошептал что-то в микрофон.

Охотничья машина медленно приближалась к медведю. Пятнадцать футов, десять, пять. Медведь услышал и обернулся. Снова он выпрямился — почти вдвое выше человека — и заворчал, предупреждая предмет, чтобы тот повернул назад.

Джо и Руфь задрожали, стараясь не смотреть друг на друга. Они услышали рев медведя скорее спинами, чем ушами, — в них проснулся давно забытый инстинкт.

Джо передернул плечами, стараясь стряхнуть оцепенение.

— Наверно, гончая принялась за него.

— Хорошая псина, — сказала Руфь. — Возьми его, возьми!

Щупальца охотничьей машины укололи медведя до крови, но уколы были сделаны в безопасных местах — на плечах, на массивном горбе позади головы, на бедрах. Ни в одном месте острие не коснулось вен или артерий.

Медведь ударил по машине громадной лапой. Его когтя царапнули по металлу, однако не оставили ни малейшей отметины на корпусе. От мощного удара машина отлетела футов на тридцать в сторону, но быстро вернулась на прежние позиции. Мускулы, когти и клыки ничего для нее не значили. Охотничья машина была создана так, что легко могла противостоять ударам самого могучего медведя, и в нее были вложены знания о том, как привести зверя в состояние слепой ярости.

Изо рта у медведя на подбородок потекла слюна, он ее разбрызгивал, она, извиваясь, ползла по щекам и оставляла темные полосы на груди. Медведь замотал головой. Ярость ослепляла его, он снова и снова испускал натужный рев.

— Ну и рев! — заметил Джо, находившийся в двухстах ярдах от зверя.

— Угу. Если судить по реву, похоже, что он готов к настоящей схватке.

Они встали, сложили кресла и чашки, затем осмотрели ружейные стволы, проверяя, правильно ли они присоединены.

— Поставь мощность на среднюю, — сказал Джо. — Постараемся растянуть удовольствие.

Они приблизились к медведю и заняли удобную позицию на небольшом холме.

— А ну-ка, гончая, отойди и встань сзади на всякий случай, — скомандовал Джо в микрофон. Затем, повысив голос, он крикнул медведю: — Эй, бродяга! Мы здесь. Иди сюда!

Серо-зеленый предмет отступил назад, и медведь увидел новых врагов — на этот раз двух. Он не колебался ни секунды; теперь он был готов броситься на все, что двигалось. Медведь был только в пяти футах от людей, когда их маленькие ружья выстрелили. Сила удара отбросила его назад, он откатился в сторону, но тут же поднялся и пошел на людей, весь ощетинившись. Ружье Джо снова выстрелило. На этот раз медведь пошатнулся, но продолжал двигаться вперед. Джо попятился назад, переставив указатель мощности на более крупный заряд. В следующее мгновение он столкнулся со стоящей сзади него Руфью и оба они упали на землю. Джо издал сумасшедший вопль:

— Взять его!

Охотничья машина рванула вперед. Ее щупальце, оканчивающееся острой иглой, вонзилось в шею медведя чуть пониже челюсти и ушло глубоко в мозг.

Медведь в лежачем положении, казалось, стал меньше, но все же выглядел весьма внушительно; клочковатый мех был залит кровью. В медвежьей шкуре копошились блохи, и над телом уже начали собираться мухи. Джо и Руфь посмотрели на него. Они тяжело дышали.

— Какого черта ты встала сзади меня? — воскликнул Джо, как только перевел дух. — Я мог бы растянуть это гораздо дольше, если бы ты не лезла мне под ноги.

— Ты же сам сказал мне, — отпарировала Руфь. — Ты сказал, чтобы я встала позади тебя.

— Да, но уж не совсем вплотную.

Руфь презрительно фыркнула.

— Ну ладно, — сказала она, — как же ты собираешься снимать с него шкуру?

— Н-д-а-а.

— Мне кажется, что эту штуку съест моль и из нее не получится хорошая шкура. Она удивительно грязная и, наверно, кишит микробами.

Джо обошел вокруг медведя и повернул его огромную голову ногой.

— Чертовски трудно содрать с него шкуру. Будешь по уши в крови и потрохах.

— Я не ожидала, что все кончится так, — сказала Руфь. Давай бросим его, а? Ты ведь уже позабавился.

Джо стоял и смотрел на медвежью голову. На глаз медведя опустилась муха, она поползла к влажной ноздре зверя.

— Ну так пошли. — Руфь взяла свою маленькую поклажу. Мне хочется прийти пораньше, чтобы принять ванну перед ужином.

— О'кей. — Джо повернул голову к микрофону. — Пошли, старый бродяга. Ты сегодня хорошо потрудился.

Перевод: И. Почиталин
(обратно)

Субботний отдых на берегу моря

Carol Emshwiller. «Day at the Beach», 1959.

— Сегодня суббота, — сказала совершенно лысая женщина и натянула свой засаленный зеленый платок так, чтобы он полностью прикрывал ее голову. — Я временами сбиваюсь и теряю счет дням, но я добавила на календаре три дня — по-моему именно столько я забыла отметить — и получается, что сегодня должна быть суббота.

Ее звали Мира, и у нее не было ни бровей, ни ресниц, ни даже прозрачного пушка на щеках. Когда-то у нее были длинные, черные волосы, но теперь, глядя на ее розовое, голое лицо, можно было вообразить, что раньше она была рыжей.

Ее муж, Бен, сидел, развалясь, у кухонного стола. Как и жена, он был совершенно лыс и без волос. Он ждал завтрака. Он носил выцветшие красные шорты и тенниску с большой дырой под правым рукавом. Глаза его глядели пристально, а череп казался более голым, чем у жены, поскольку он не носил ни платка, ни шапки.

— В субботу мы всегда отдыхали, — говорила она, выставляя на стол миску с овсянкой для ребенка.

Затем она поставила большую миску перед мужем.

— Я должен сегодня обкосить лужайку, — ответил он. — Суббота там или не суббота.

Она продолжала, как бы и не услышав.

— В такие дни мы выезжали к морю, на пляж. Я многое забыла, но это я помню.

— Я на твоем месте не думал бы про все эти вещи, — пустые глаза Бена сфокусировались наконец на пустом стуле ребенка, и он повернулся к окну за спиной и закричал:

— Малыш, малыш! — он проглатывал букву «а», так что получалось: — М'лыш.

— М'лыш, пора завтракать, парень, — и, тяжело дыша, сказал жене: — Он не придет.

— Но я все же думаю об этом. Я помню булочки с сосисками и пикники на морском берегу, и какие это были прекрасные прохладные дни. Мне кажется, что у меня нет даже купального костюма.

— Это все будет далеко не так, как раньше.

— Но море-то осталось прежним. И уж в этом можно быть уверенным. Интересно — там был дощатый настил для прогулок — сохранился ли он?

— Ха, — сказал Бен, — мне не нужно ехать и смотреть, чтобы ответить тебе, что его давно пустили на дрова. Ведь это было четыре зимы назад.

Она уселась и, поставив локти на стол, уставилась в свою миску.

— Овсянка, — произнесла наконец она, вкладывая в одно это слово все, что она почувствовала, вспоминая о пляже и о прошлом.

— Не думай только, что я для тебя не хочу ничего сделать, — сказал Бен и слегка коснулся ее руки кончиком пальца. — Я хотел бы. Так же, как хотел бы, чтобы тогда мне удалось донести до дома эту рубленую солонину. Но пакет был тяжелый, и мне пришлось бежать, и в поезде была драка, так что и сахар я тоже потерял. Интересно, какая сволочь сейчас пользуется нашим добром?

— Я знаю, что ты делаешь все возможное, Бен. Я знаю. Просто временами что-то находит на меня, особенно в такие вот субботние дни, как сейчас. Ходить за водой в конец квартала и то только тогда, когда там есть электричество, чтобы помпа работала, да еще эта овсянка. Временами кажется, что мы ничего не едим, кроме нее, но как подумаю, какой опасности ты подвергаешь себя, добывая пищу…

— Ничего. Я могу постоять за себя. В поезде я не самый слабый.

— Боже, я об этом думаю каждый день. Слава Богу, говорю я себе — ведь с нами могло быть еще хуже. Голодная смерть, например.

Она смотрела, как он, низко склонившись над миской, делает губы трубочкой и дует на кашу. Ее до сих пор поражало, какой у него голый и длинный череп, и как всегда при виде этого голого уродства она вдруг испытывала желание прикрыть его голову ладонями, чтобы хоть как-то скрыть отсутствие волос, но, как всегда, она лишь поправила платок, вспомнив о своей собственной лысине.

— Ну разве это жизнь? Разве можно все время торчать в четырех стенах — как будто прячешься от кого-то. Начинаешь поневоле думать, что тем — мертвым — повезло больше. Что за жизнь, если даже не можешь съездить на море в субботу?

Она думала о том, что единственное, чего ей хочется — это обидеть его… Нет, сказала она сама себе твердо. Остановись. Хватит. Замолчи, наконец, и ешь, и прекрати думать об этом. Как тебе посоветовал Бен. Но ее несло дальше, и она продолжала.

— Ты знаешь, Малыш еще никогда не выезжал на море, ни одного раза, а до него всего девять миль, — и она знала, что ее слова задевают его.

— Где Малыш? — спросил он и еще раз закричал в окно.

— Опять где-то шляется.

— Ну и что? Волноваться нечего — автомобилей нет, и он очень быстро бегает и очень ловко карабкается по деревьям — для своих трех с половиной лет он очень развитый мальчик. Да и что поделаешь, если он встает так рано?

Бен покончил с едой и встал, зачерпнул чашкой из большой кастрюли, стоящей на полке, и напился.

— Пойду посмотрю, — сказал он. — Он не откликается, когда его зовешь.

Она наконец принялась за еду, наблюдая за мужем через окно кухни и слушая его призывы. Она глядела, как он горбится и косит — раньше он носил очки, но последняя пара разбилась год назад. Не в драке, поскольку он был слишком осторожен, чтобы носить их, выходя на люди, даже тогда, когда все было еще не так плохо. Разбил их Малыш — он вскарабкался на самую верхушку буфета и самостоятельно достал их, а ведь тогда он был на целый год моложе. Потом, как она вспоминала, очки уже лежали сломанные на полу.

Бен исчез из поля зрения, открывающегося из окна, а в комнату ворвался Малыш, как будто он все это время жался у двери за порогом.

В отличие от своих больших, розовых, безволосых родителей он обладал прекрасными густыми волосами, растущими низко надо лбом и идущими книзу от затылка и шеи настолько далеко, что она все время размышляла, кончаются ли они там, где раньше у людей обычно кончали расти волосы, или же они растут и много ниже. Он был тонок и мал для своего возраста, но выглядел сильным и жилистым. У него были длинные руки и ноги. Кожа его была бледно-оливкового цвета, черты лица — грубые, топорные, взгляд пристальный и настороженный. Он глядел и ждал — что она будет делать.

Мира только вздохнула, подняла его и усадила в детское креслице и поцеловала его в твердую, темную щеку, думая, какие чудесные волосы, и хотела бы я знать, как бы их подстричь, чтобы мальчик выглядел опрятно.

— У нас кончился сахар, — сказала она, — но я приберегла для тебя немного изюма.

Она достала коробочку и бросила в его кашу несколько изюминок.

Затем она подошла к двери и крикнула.

— Бен, он здесь. Он пришел, Бен, — и более мягким голосом добавила: — Гномик наш.

Она слышала, как Бен свистнул в ответ и вернулась в кухню. Когда она подошла к столу, овсянка Малыша уже лежала на полу овальной плюхой, а сам он так же, не мигая, глядел на нее настороженными коричневыми глазами.

Она опустилась на колени и ложкой собрала большую часть овсянки обратно в миску. Затем она грубовато ухватила Малыша, хотя в этой грубоватости и проглядывала мягкость. Она оттянула вниз эластичный пояс его джинсов и влепила в обнаженные ягодицы два полновесных шлепка.

— У нас не так много пищи, чтобы ее разбрасывать, — сказала она, одновременно отмечая взглядом пух, растущий у него вдоль позвоночника, и гадая — было ли так у трехлетних детей раньше.

Он стал испускать звуки а-а-а, а-а-а, но не заплакал, и после этого она обняла его и держала так, что он прижался к ее шее, как она это любила.

— А-а-а, — сказал он снова, более мягко, и укусил ее чуть пониже ключицы.

Она выронила его, но успела подхватить у самого пола. Рана болела, и хотя была она совсем неглубокая, но зато в полдюйма шириной.

— Он снова укусил меня, — закричала она в двери Бену. — Он укусил меня. Он откусил целый кусок кожи и все еще держит его в зубах.

— Боже, что за…

— Не бей его. Я уже его отшлепала, а три года — трудный возраст… — Она схватила Бена за руку. — Так сказано в книгах. Три года — трудный возраст.

Но она помнила, что на самом деле в книгах говорилось, что в три года у ребенка развивается речь и потребность в общении с другими людьми.

Бен опустил Малыша, и тот, пятясь, выбежал из кухни в спальню.

Она глубоко вздохнула.

— Я должна хоть на день вырваться из этого дома. Я имею в виду, что нам надо действительно съездить куда-нибудь.

Она опустилась в кресло и позволила ему промыть рану и наложить крест-накрест повязку.

— Подумай, может, это осуществимо? Неужели мы не можем хоть раз выехать на пляж с одеялами, с бутербродами и устроить пикник? Как в прошлые времена? Мне просто необходимо как-то встряхнуться.

— Ну, хорошо. Ты повесишь на пояс большой разводной ключ, а я возьму молоток и, думаю, мы сможем рискнуть выехать на автомобиле.

Она провела минут двадцать, разыскивая купальный костюм и так и не найдя его, махнула рукой. Она решила, что это не имеет никакого значения — скорее всего, там никого не будет.

Пикник был самый простой. Она собрала все минут за пять — целую банку консервированного тунца, черствый домашний пирог, испеченный за день до этого (как раз на некоторое время в сеть подали электричество) и сморщенные, червивые яблоки, собранные в соседнем саду и пролежавшие всю зиму в другом доме, в котором был погреб.

Она слышала, как Бен возился в гараже, отливая бензин из банки, извлеченной из тайника. Он отмерил его так, чтобы в бензобак влить ровно на десять миль пути. И такое же количество в запасную канистру — на обратный путь. Канистру, приехав на пляж, надо будет получше спрятать.

Теперь, когда решено было окончательно, что они едут, в ее голове начали угрожающе возникать всевозможные «а что, если…». Но она твердо решила, что не передумает. Определенно, раз в четыре года можно рискнуть. И съездить к морю. Это не так уж и часто. Она думала об этом весь последний год, и вот она собиралась и получала удовольствие от сборов.

Она дала Малышу яблоко, чтобы тот был при деле, и уложила еду в корзинку, все время крепко стискивая зубы, и твердо сказала сама себе, что больше она не собирается забивать себе голову всякими «что будет, если…» и что, в конце концов, она намерена хорошо отдохнуть и развлечься.

Бен после войны отказался от своего роскошного «Доджа» и завел маленький, дребезжащий европейский автомобиль. Они уютно упаковались в него: еда и армейские одеяла на заднем сиденье, а также ведерко и совок, чтобы играть в песке, а сами они сидели на переднем сиденьи, и Малыша она посадила к себе на колени, и его волосы щекотали ей щеку, когда он оглядывался.

Они тронулись по пустой дороге.

— Помнишь, как здесь было раньше в уик-энд? — сказала она и засмеялась. — Бампер к бамперу — нам это тогда так не нравилось.

Проехав немного, они обогнали какого-то пожилого на велосипеде, в яркой рубашке, выбившейся из-под джинсов. Трудно было сказать, мужчина это или женщина, но оно им улыбнулось, и они помахали в ответ и крикнули:

— Эгей!

Солнце припекало, но когда они приблизились к берегу, подул свежий бриз, и она ощутила запах моря. Ее охватило такое же чувство, какое она испытала, когда увидела море в первый раз. Она родилась в Огайо, и ей было двенадцать, когда ее взяли с собой в поездку, и она первый раз ступила на широкий, плоский, солнечный, песчаный пляж и вдохнула этот запах.

Она крепко сжала руками Малыша, хотя тот протестующе извивался и корчился, и прильнула к плечу Бена.

— О, как все хорошо! — сказала она. — Малыш, сейчас ты увидишь море. Смотри, дорогой, запоминай этот вид и этот запах. Они восхитительны.

Малыш продолжал корчиться, пока она его не отпустила.

И наконец показалось море, и оно было именно таким, каким оно было всегда — огромное и сверкающее и создающее шум, как… Нет, оно смывало все голоса войны. Как черное звездное небо, как холодная и равнодушная Луна, море также пережило все, что было.

Они миновали длинные кирпичные душевые, оглядываясь вокруг, как это они всегда делали. Дощатый настил между душевыми действительно исчез, как и предсказывал Бен. От него не осталось ни щепки.

— Давай остановимся у большого душевого павильона.

— Нет, — ответил Бен. — От него лучше держаться подальше. Еще неизвестно, кто может оказаться там, внутри. Я еще проеду малость.

Она была счастлива, так счастлива, что не возражала. Впрочем, ей и самой показалось, что она заметила в последней душевой темную фигуру, которая тут же спряталась за стену.

Они проехали еще милю или что-то вроде, затем съехали с дороги, и Бен подогнал автомобиль к группке чахлых кустов и деревьев.

— Все будет прекрасно, ничто не испортит нам субботы, — сказала она, вынося из машины вещи, приготовленные для пикника. — Ничто! Пошли, Малыш!

Она стряхнула с ног туфли и помчалась к пляжу, и корзинка качалась на ее руке и задевала коленку. Малыш легко выскользнул из своих домашних тапочек и припустил за ней.

— Ты можешь сбросить одежду, — сказала она ему. — Здесь же никого-никого нет.

Когда, чуть позже, к ним присоединился Бен, который задержался, чтобы спрятать бензин, она уже постелила одеяла и растянулась на них в своих красных шортах, в лифчике и в том же неизменном зеленом платке, а Малыш, голый, коричневый, плескался с ведерком на мелководье, и капли морской воды падали с его волос и стекали по спине.

— Гляди, — сказала она, — насколько достает взгляд — никого. Совершенно другое чувство, чем дома. Там ты знаешь, что вокруг тебя в домах есть другие люди, а здесь такое чувство возникает, что мы тут одни-единственные, и ничто не имеет значения. Мы, как Адам и Ева — ты, я и наш ребенок.

Он лег на живот рядом с ней.

— Приятный бриз, — сказал он.

Они лежали плечом к плечу и наблюдали за волнами, за чайками, за Малышом, а позже сами долго плескались в прибое и съели ленч, и снова лениво лежали на животах и глядели на волны. Потом она перевернулась, чтобы увидеть его лицо.

— Около моря все становится безразличным, — сказала она и положила руку на его плечо. — И мы всего лишь часть всего этого — ветра, земли, и моря тоже, мой Адам.

— Ева, — сказал он и улыбнулся, и поцеловал ее, и поцелуй продлился гораздо дольше, чем обычно.

— Мира, Мира.

— Здесь никого, кроме нас.

Она села.

— Я даже не знаю, есть ли около нас хоть один доктор? Боюсь, что с тех пор, как эти беспризорники убили Пресса Смита, никого не осталось.

— Мы найдем доктора. Кроме того, у тебя ведь в тот раз не возникло затруднений. Черт, это было так давно.

Она ушла из его объятий.

— И потом я люблю тебя. И Малыш, ему будет уже больше четырех к тому времени, когда у нас появится еще один.

Она встала и потянулась и бросила взгляд вдоль пляжа, а Бон обнял ее за ноги. Она посмотрела в другую сторону.

— Кто-то идет, — сказала она, и он тоже вскочил на ноги.

Пока еще далеко от них, но направляясь к ним, по твердой мокрой полосе у самой воды шли деловой походкой три человека.

— Ты захватила гаечный ключ? — спросил Бен. — Положи его под одеяло, сама сядь сверху. И будь внимательна.

Он натянул свою тенниску и заткнул молоток за пояс, за спиной, так, чтобы его прикрывала незаправленная пола тенниски. После этого они стали ожидать приближения чужаков.

Все трое были лысые и без рубах. Двое носили обрезанные по колено джинсы и широкие пояса, на третьем были изношенные шорты и красная кожаная шапочка, а за поясом у него, прямо за пряжкой был заткнут пистолет. Он был старше своих спутников. Те выглядели еще совсем пацанами и держались чуть сзади, предоставляя ему инициативу. Старший был маленького роста, но выглядел крепышом.

— У вас есть бензин, — сказал он невыразительно, просто констатируя факт.

— Ровно столько, чтобы добраться до дому.

— Я не говорю, что он у вас весь здесь. Я имею в виду, что у вас дома есть бензин.

Мира сидела в оцепенении, держа руку на одеяле, там, где под ним был спрятан ключ. Бен стоял чуть впереди нее, и она видела его согнутые, наклоненные вперед плечи и выпуклость от головки молотка под майкой на его пояснице. Если бы он стоял прямо, подумала она, и держал плечи ровно, как и положено их держать, то он бы выглядел шире и выше и показал бы этому человечку, но у того ведь пистолет. Ее глаза все время возвращались к темному блеску оружия.

Бен сделал шаг вперед.

— Не двигайся, — сказал человечек. Он перенес свой вес на другую ногу, расслабился и положил руку на пояс около пистолета.

— Где ты спрятал бензин, на котором домой поедешь? Мы, пожалуй, с тобой проедемся, и ты одолжишь нам немного горючки — той, что дома прячешь. И говори — где спрятал запас, чтобы вернуться? Иначе я позволю своим мальчикам немного порезвиться с вашим малышом и, боюсь, вам это не понравится.

Малыш, она видела, был у кромки воды, вдалеке от них, а теперь он обернулся и следил за ними широко раскрытыми глазами. Она видела напряженные мышцы его жилистых рук и ног, и он напоминал ей гиббона, которого она видела очень давно в зоопарке. Его несчастное маленькое лицо выглядело старым, она подумала — слишком старым для трехлетнего ребенка. Ее пальцы сомкнулись вокруг прикрытого одеялом ключа. Малыша он пусть лучше не трогает.

Она услышала, как ее муж ответил:

— Я не помню.

— О, Бен, — сказала она, — Бен!

Незнакомец сделал движение, и двое молодых сорвались с места, но Малыш рванулся первым, она это видела. Она схватила ключ, но запуталась в одеяле и долго не могла с ним справиться, потому что глаза ее были заняты тем, чтобы смотреть за бегущим Малышом и за теми двумя, которые его преследовали.

Она услышала крики и рычание позади себя.

— О, Бен! — снова закричала она и обернулась. Бен боролся с незнакомцем, и тот пытался использовать пистолет как дубинку, но он держал его не за тот конец, а Бен успел достать молоток, и он бил сверху и сильнее.

Все было кончено в одну минуту. Она пустыми глазами следила за всем происходящим и сжимала в руках гаечный ключ, готовая в любую минуту вмешаться. Костяшки ее пальцев побелели.

Потом Бон согнувшись отбежал от тела, держа в одной руке молоток, а в другой пистолет.

— Оставайся здесь, — крикнул он ей.

Она несколько минут смотрела на море и слушала его шум. Но овладевшие ею чувства стали сейчас гораздо более важными, чем постоянство морского простора. Она повернулась и побежала за мужем, ориентируясь по следам в мягком песке.

Она увидела его, бегущего вприпрыжку назад, из зарослей кустарника.

— Что случилось?

— Они убежали, когда увидели, что я гонюсь за ними с пистолетом старика. Хотя и патронов в нем нет. Так что давай теперь искать вместе.

— Он исчез!

— Ну ты же знаешь — он никогда не откликается, когда его зовешь. Надо просто поискать вокруг. Он не может быть далеко. Я посмотрю в той стороне, а ты будь поблизости и гляди по сторонам. На всякий случай, если понадобится — бензин я спрятал вон под тем кустом.

— Надо найти его, Бен. Он не найдет дороги домой на таком расстоянии.

Он подошел к ней и поцеловал, и крепко прижал к себе, обхватив рукой за плечи. Она чувствовала на шее его вздувшийся бицепс, почти такой же твердый, как головка молотка, которую он, не замечая этого, прижал к ее руке. Она вспомнила время, четыре года назад, когда его объятия были мягкими и уютными. Тогда он не был лысым, но зато у него было довольно объемное брюшко. Теперь он был твердый и подтянутый — что-то потерял, но что-то и выиграл.

Он отпустил ее и двинулся на поиски, временами оглядываясь, а она улыбалась и кивала ему, чтобы показать, что ей стало лучше после его объятий и поцелуя.

Я умру, если что-то случится, и мы потеряем Малыша, думала она, но больше всего я боюсь потерять Бена. Тогда уж точно мир рухнет, и все будет кончено.

Она оглядывалась по сторонам, шепотом подзывая Малыша, зная, что нужно заглянуть под каждый куст и смотреть вперед и назад, высматривая все, что движется. Он такой маленький, когда свертывается в клубок, и он может сидеть так тихо и незаметно. Временами мне хочется, чтобы рядом с нами жил еще один трехлетний ребенок, чтобы было с кем сравнивать. Я так много забыла, и не помню, как все это было раньше. Временами он меня просто поражает.

— Малыш, Малыш, мамочка хочет тебя видеть, — мягко звала она. — Иди ко мне. Еще есть время поиграть в песочке, и осталось еще несколько яблок.

Она пошла вперед, раздвигая руками ветки кустов.

Бриз стал прохладнее, и на небе появились облака. Она дрожала в своих шортах и в лифчике, но это было скорее от внутреннего холода, чем от внешнего. Она чувствовала, что ее поиски длятся уже целый час, но часов у нее не было, и вряд ли она могла верно судить о времени, находясь в таком состоянии. Но солнце все же опустилось достаточно низко. Скоро им надо будет возвращаться домой. Кроме всего прочего она смотрела, не появятся ли силуэты людей, которые будут не Беном и не Малышом. И она уже не осторожничала, раздвигая ветви гаечным ключом. Время от времени она выходила назад на пляж, чтобы поглядеть на одеяла и на корзину, и на ведерко, и на совок, лежащие одиноко, поодаль от воды, и на лежащее тело с валяющейся рядом с ним красной кожаной шапочкой.

А затем, когда она в очередной раз вернулась посмотреть, на месте ли ее вещи, она увидела высокого двухголового монстра, живо идущего к ней по берегу, и одна из голов была покрыта волосами и принадлежала Малышу.

Солнце уже садилось. Розовое зарево насытилось более глубокими тонами и изменило все цвета вокруг, когда они подошли к ней. Красная ткань шорт Бена выглядела в этом освещении не такой поблекшей. Она побежала им навстречу, смеясь и шлепая босыми ногами по мелкой воде, и она подбежала и крепко обняла Бена за талию, и Малыш сказал:

— Ааа.

— Мы будем дома перед тем, как стемнеет, — сказала она. — У нас даже есть еще время разок окунуться.

Под конец они стали упаковываться, а Малыш пытался завернуть труп в одеяло, временами касаясь его, пока Бен не дал ему за это шлепка, и он отошел в сторону и сел, и стал тихонько хныкать.

По пути домой он заснул у нее на коленях, положив голову ей на плечо, как она любила. Закат был глубокий, в красных и пурпурных тонах.

Она придвинулась к Бену.

— Поездки к морю всегда утомляют, — сказала она. — Я помню, и раньше так было. Я, кажется, смогу этой ночью уснуть.

Они в молчании ехали широкой, пустой магистралью. У автомобиля не горели фары и другие огни, но это было все равно.

— Мы в самом деле провели неплохой день, — сказала она. — Я чувствую себя обновленной.

— Это хорошо, — ответил он.

Уже было темно, когда они подъехали к дому. Бен заглушил мотор, и они несколько мгновений сидели неподвижно и держались за руки перед тем, как начать выгружать вещи.

— Это был хороший день, — повторила она. — И Малыш увидел море.

Она осторожно, чтобы не разбудить его, запустила руку Малышу в волосы, а потом зевнула:

— Только вот что — была ли это на самом деле суббота?

Перевод: Е. Дрозд
(обратно)

Отвратительные

Carol Emshwiller. «Abominable», 1980.

Мы продвигаемся в глубь неведомой земли нарочито беззаботной походочкой. Локти выставлены, руки в боки. Картинно опираемся ногой на любой подходящий камень. Слева все время река, как нам и говорили. Справа все время холмы. У каждой телефонной будки останавливаемся и звоним. Связи часто нет из-за ураганных ветров и льда. Командор говорит, что мы уже в зоне контакта. Пора, сказал он нам по телефону, искать те странные двойные следы — маленькие, почти мальчишеские, и необычайно изящные. «Залезайте на деревья», — говорит Командор, — «или на телефонные столбы, в общем, куда получится, и выкрикивайте имена, которые заучили на базе». Вот мы и забираемся на столбы. Кричим: Алис, Бетти, Джоан, Жанна, Мэри, Мэрилин, Элейн, и так далее, и снова, в алфавитном порядке. И ничего не происходит.

Нас семеро — мужественных мужиков в форме морских пехотинцев. Мы (за исключением одного из нас) вовсе не морпехи. Но считается, что эта форма их привлекает. Мы — семеро вальяжных и расслабленных на вид (воротнички расстегнуты в любую погоду) экспертов, каждый — лучший в своей области, мы — исследовательская группа Комитета по неопознанным объектам. Короче, Тех-Что-Свистя-Улетают-Вдаль-За-Своей-Призрачной-Идентичностью.

Наши стволы стреляют искрами и звездами и вишнями в шоколаде и громко делают «бух». На дворе век полной наготы, вид спереди; времена «Почему бы нет?» вместо «Может быть». На дворе век устройств, способных почувствовать теплое, трепещущее, живое тело на расстоянии семидесяти пяти ярдов и навестись на него. У нас с собой есть одно такое. (Я и сам, не исключено, смогу когда-нибудь так любить.) С другой стороны, у нас в бумажниках только несколько мутных фотографий, в основном добытых несколько месяцев назад во время случайных наблюдений. На одной, вроде бы, жена Командора. Снимок был сделан с большого расстояния и черты лица не различить, она была в шубке. Ему показалось, что он ее узнал. Говорит, с ней в общем-то все было в порядке.

До сих пор ничего, кроме снега. Что только не приходиттся терпеть ради этих существ!

Представьте себе их тела, когда вы держите в руке это крошечное напоминание… эту толстую, четырехдюймовую Венеру их возможностей. Главных деталей не разглядеть, глаза — просто точки (характерные прически почти закрывают лица), ноги; голова не имеет значения. Представьте себе возможность победы, только без ухмылок. Примите вызов грудей, округлых бедер, а затем. (самый серьезный вызов). Если мы столкнемся с ними, сможем ли победить? Или выйти из положения с честью, или, по крайней мере, сумеем ли избежать того, что они станут разбирать наши ошибки?

Вот какие следы их присутствия мы успели обнаружить (иногда даже кажется, что эти предметы были нарочно оставлены у нас на пути, но мы знаем, какими они бывают неаккуратными, особенно когда беспокоятся или торопятся; а так как создания они нервные и легко впадают в возбуждение, они обычно чем-то обеспокоены и / или торопятся). Итак, по пути мы обнаружили: один, все еще замороженный, стебель спаржи, рецепт приготовления мусаки с помощью растворимого лукового супа, небрежно выдранный из журнала, небольшой кошелек с несколькими смятыми долларовыми купюрами и коробок спичек. (Ясно, что огонь им знаком. Это нас утешает.)

Теперь Командор приказывает нам свернуть от реки в горы, где нам грозит предательский весенний подтаявший снег и лавины. Компас указывает вверх. Бывает, мы целыми днями скользим по льду и каменистым осыпям. Мы хорошо понимаем, что они могли давно уйти на юг — целые племена, чувствующие себя никудышными, уродливыми, лишенными любви. Варианты бесконечны, всякое направление может оказаться неверным, но при первом признаке верхоглядства мы поймем, что находимся на правильном пути.

Один из нас — психоаналитик с большим опытом, специалист по истерии и мазохизму. (Даже не располагая медицинскими картами, он поглощен исследованиями этих созданий). Он говорит, что если мы с ними встретимся, то услышим, вероятно, странные сдавленные звуки; они не имеют никакого значения и их часто принимают за смех, поэтому лучше всего так к этим звукам и относиться. Если, с другой стороны, они станут улыбаться — это простой рефлекс с целью нас обезоружить. (У становлено, что они улыбаются в два с половиной раза чаще нас.) Время от времени, замечает он, случается и своего рода нервное хихиканье: оно имеет преимущественно сексуальную подоплеку, и если они начнут издавать такое хихиканье, завидев нас — это хороший признак. В любом случае, говорит он, нам следует называть только свои имена и звания, а если они рассердятся, нужно следить, чтобы их ярость не обратилась против них самих.

Ту, что на снимке, зовут Грейс. Сейчас ей, должно быть, уже пятьдесят пять. Однажды лунной ночью сбежала во время ужина, когда Командор забыл посмотреть в ее сторону. И что ему оставалось делать, как не продолжать исполнять свой долг, командуя тем, что нуждалось в командовании? Мы с этим согласны. Он говорит, что до тех пор, насколько может судить, принимал как данность ее ограниченность и пределы ее действий. Он решил, что виной всему недостаточная аккультурация или неспособность разглядеть очевидное, и лишь несколько лет спустя начал задумываться.

Хотел бы я сейчас повстречать какую-нибудь похожую на нее. Спросить, откуда она, почему они совсем другие. Как случилось, что у нас и у них развились совершенно противоположные аффектации? Живут ли они глубоко под землей в громадных кухнях, в святилищах с анфиладами залов, разогретых духовками, пропахших имбирными пряниками, где особи детородного возраста вечно беременны благодаря замороженной сперме какого-нибудь высокого, рыжеволосого и давно умершего комедианта или рок-звезды? По крайней мере, такова одна из теорий.

И вдруг — внезапная тишина первого зрительного контакта. Нашего собственного. Есть!.. Высоко над нами, огромная (или кажущаяся огромной), со всеми регалиями (как на фотографии у Командора): норковый мех, чудовищная шляпа, в ушах что-то поблескивает, стоит неподвижно (целых пять минут) на одной ноге. А может, просто выпрямившись (солнце светило нам в глаза). Когда мы через полчаса добрались до места, ее уже не было. Психоаналитик ждал у следов всю ночь, приготовив свои сладкие речи, но безуспешно.

О встрече доложено по телефону Командору («Передайте ей, что я ее люблю», сказал он). Было решено, что мы сами наденем должную атрибутику. туфли по размеру следов, норка, лиса, леопард (искусственный) поверх нескольких слоев обычного белья. Мы также решили выложить в снегу круг из бананов в семидесяти пяти ярдах от лагеря и задействовать сенсор телесного тепла. Стоит им прийти за бананами, и мы последуем за ними в их логовища, спустимся в их священные чертоги; съемочная группа готова запечатлеть для телевидения их первую реакцию на нас. Им понравится, что мы идем за ними. Как всегда.

Надеюсь, они хотя бы смутно осознают, какой репутацией в своей области пользуется каждый из нас.

Сенсор подает сигнал тревоги, но не в состоянии взять направление. Утром мы видим, что все бананы исчезли.

Это потому, что они не в состоянии усидеть на месте. и ни к чему не относятся серьезно. Их действиями никто не руководит, вот они и мечутся во все стороны, вечно отвлекаются от конкретной задачи, делают поспешные выводы, выдвигают необоснованные предположения, считают все само собой разумеющимся или, с другой стороны, ни во что не верят (в любовь, например). Силы природы на их стороне, это верно (хаос?), но у нас в запасе другие силы. На сей раз мы выложим бананы логичной прямой линией.

И когда мы наконец войдем в эти кухни! Самая громадная гора полностью изрыта, о Боже! И эти запахи! Суета! Банальная повседневность их существования! Мы не поверим своим глазам. А они нам скажут, надо полагать, что дела идут как никогда хорошо. Станут твердить, что им больше незачем находиться у источников власти. И даже заявят, что им нравится жить без всяких источников власти… Жить в безвластии, в дружбе, среди нежных сигналов, которые одна другой подает — от ничтожнейшей к ничтожнейшей. И еще они скажут, что мы и так едва их замечали, или замечали только тогда, когда они уходили. Что мы вечно смотрели в другую сторону, что мы никогда не знали, кто они и что они, что нам в сущности было все равно. Честно говоря, мы кое-что чувствовали. давно подозревали, и сейчас ощущаем нехватку чего-то, что не можем определить. Существа без зарплаты и чаще всего без денег, пусть так, и все же заметные. Вот что мы им скажем и добавим — Командор считает, что любит одну из них.

Но на этот раз они отказались от бананов. (Все, что мы им предлагаем, вечно не то.) Последнее предложение (у них остается лишь один шанс): стеклянные бусы, похожие на нефритовые; набор отличных импортных кухонных принадлежностей; самоучитель «Как преодолеть застенчивость в отношениях с противоположным полом»; и (главное), мы предлагаем им себя в качестве сыновей, отцов или любовников (выбор за ними).

Психоаналитик говорит, что они имеют право на собственное мнение, но мы задаемся вопросом, насколько независимыми позволено им быть?

Один из нас утверждает, что на горе мы видели всего-навсего медведя. Дескать, постояв на одной ноге, медведь опуопустился на четвереньки — но ведь и они могут поступать схожим образом.

У психоаналитика был сон. После он велел нам никогда не бояться зубастой вагины (образно выражаясь), но снизойти до их уровня (собственно, мы все время поднимаемся) и насытить эту утробу рыбой (лучшим филе камбалы, образно выражаясь).

Привожу диаграмму, которую психоаналитик предложил нам для дальнейшего изучения:[1]



Если бы мне попалась одна, я омыл бы ей ноги (буквально) и спину. Перешел бы и на переднюю часть. Пусть по нашим телам стекает вода. Пусть ее волосы разовьются. Я бы время от времени отрывался, даже от важной работы, на подобные незначительные мелочи, и иногда прислушивался бы к пустой болтовне существа, по крайней мере делал бы вид, что прислушиваюсь. Но на Грейс у меня, видимо, другие планы, хотя я что-то не пойму, какие именно.

По вечерам, сидя у костра, мы пересказываем старинные легенды о них; дрожь ужаса иная, совсем не такая, как в детстве, когда мы так же, у огня, рассказывали друг другу эти истории: сейчас все мы понимаем, что они, вполне может быть, притаились где-то там, в темноте — и самое страшное, что мы не имеем никакого представления об их размерах! Может, они вдвое больше нас или же, как уверяет Командор, большинство из них намного меньше ростом и определенно слабее нас. По словам тех из нас, что склонны к мифическому мышлению, они достаточно большие, чтобы поглотить нас своими животами (снизу) и извергнуть много месяцев спустя — слабых и беспомощных.

Специалисты-антропологи считают, что они могут оказаться тем самым потерянным звеном, которое мы так долго искали — и располагаются, по их мнению, где-то между гориллой и нами (хотя, вполне вероятно, повыше на шкале, чем Pithecanthropus erectus); следовательно, они (логически рассуждая) меньше нашего и несколько сгорблены, но не обязательно уступают нам в силе. Сексуально озабоченные в наших рядах интересуются, является ли их оргазм такой же специфической реакцией, как наш. Романтики видят их милыми и привлекательными созданиями — даже в гневе и вне зависимости от их роста и силы. Другие придерживаются прямо противоположной точки зрения. Мнения по поводу того, какое утешение мы можем им предложить ввиду данностей их существования и возможно ли это вообще, резко расходятся, особенно учитывая то, что 72 процента из них считают себя созданиями второго сорта, 65 процентов уверены, что их душевное равновесие непрочно, и только 33 и одна третья процента не испытывают глубокого чувства униженности по поводу того, кем являются. Как же можно проникнуть сквозь их линии самообороны и оборонительного поведения? Столкновения неизбежны, это очевидно. (Восемьдесят пять процентов из них снова и снова повторяют в разных формах все те же доводы.) Нам не нравятся неприятные эмоциональные конфронтации, мы пытаемся любой ценой их избежать, но мы также осознаем, что играть роль доминантного партнера в интимных взаимодействиях будет непросто. И все же как приятно думать, что в один прекрасный день появится род существ (вдобавок почти невидимых), чьей основной задачей станет уборка!

Для них уже приготовлены пьедесталы.

И даже если (или особенно если) выяснится, что они не соответствуют нашим стандартам, они тем не менее будут напоминать нам о животном внутри каждого из нас, о звериной составляющей нашей сущности, наших высотах и низинах… жизненных силах, о каких мы едва ведали… а может, и не подозревали.

Странное и тревожное сообщение от Командора: он говорит, что некоторые очень высокопоставленные политические назначенцы считают рассказы о виденных кем-то существах не более чем россказнями. мистификациями, и якобы было доказано, что фотографии подделаны — в одном случае имело место изображение гориллы, наложенное на заснеженную гору, в другом человек в соответствующем костюме. (Только два снимка пока не нашли объяснения.) Несколько человек признались в фальсификациях. Некоторые вообще никогда не бывали в этих местах. То же, что видели мы, было, вероятно, игрой света и тени или одним из бродячих медведей; конечно же (и в этом они полностью уверены), среди нас затесался шутник, который сам крадет бананы и оставляет следы посредством старого ботинка, надетого на длинную палку. Кроме того, что будет, если наши открытия докажут их существование? Различным комитетам придется изыскивать способы развеять их скуку, когда закончатся годы мытья посуды. Медикам понадобится искать лекарства от раковых опухолей, возникающих в самых неожиданных местах, необъяснимых перепадов настроения, вагинизмов и прочих напастей. К обществу прибавится огромная дилетантская прослойка (музицирование и поэзия по выходным), без которой, согласно Командору, обществу лучше обойтись. И почему это мы должны разыскивать их, будто они гора Эверест (и равноценны по важности) — только потому, что они где-то там? Короче говоря, финансирование наших поисков прекращено. Командор даже сомневается, сможет ли позволить себе еще один телефонный звонок.

Все мы очень огорчены этими известиями. Трудно в точности сказать, почему. Некоторые из нас были уверены или почти уверены, что там что-то есть. на краю поля зрения. еле доступное слуху. Некоторые уголком глаза замечали цветные вспышки, словно нечто, по сути невидимое, становилось на несколько секунд почти видимым. Невольно начнешь мечтать (а иные из нас так и делают) о том, как в один прекрасный день, будто по волшебству, носки и трусы выпрыгнут из-под кровати и лягут в ящик, чистые и сложенные, из ниоткуда будут появляться в самую нужную минуту чашки с кофе, в холодильнике всегда будет полно молока и масла. Но мы подчинены расписанию и бюджету. Мы должны вернуться к истокам власти, на службу цивилизации. политике. Мы поворачиваем назад.

Какое-то время я раздумываю, не пойти туда ли самому. Если бы я потихоньку вернулся, один, сел бы не двигаясь, в подходящей одежде. Кто знает — если бы я сидел там достаточно долго (и перестал бы во всеуслышание повторять эти древние страшилки о них), не принимал бы гордых поз. чуть согнул бы плечи. может, они привыкли бы ко мне, ели бы бананы у меня из рук, и со временем по различным еле уловимым признакам распознали бы во мне руководящую фигуру, быть может, научились бы выполнять несколько простых команд. Но я обязан подчиняться приказам. Жаль, конечно, однако я хочу получить свое жалованье, награды и перейти к другому проекту. И все же мне хочется еще кое-что сделать для этих существ — хотя бы чисто символический жест. Я осторожно возвращаюсь по нашим следам и оставляю на видном месте послание, окруженное бананами. Они наверняка поймут мое послание: грубое изображение голого мужчины; полумесяц, который можно трактовать лишь как луну; сердце (анатомически правильное), означающее любовь; циферблат с отметкой времени, когда было оставлено послание; отпечаток моей ноги рядом с отпечатком ноги одной из них (похоже на вопросительный знак рядом с восклицательным). Сверху надпись — «Для Грейс». Какое-то время сижу и прислушиваюсь, не послышатся ли вздохи (кажется, что-то слышу). и кажется, смутно вижу что-то посреди белизны снега, белое на белом. Намеренно невидимое (если оно вообще там), нет сомнения — так что если мы не в состоянии их разглядеть, это не наша вина.

Ну и ладно, если им так хочется, пусть сами воют на луну (или чем они еще занимаются), танцуют и поддерживают огонь в домашних очагах. Пусть живут, как сказано, «в тени человека»[2]. Так им и надо.

Я спрашиваю психоаналитика: «Кто же мы?» Он отвечает, что не менее 90 процентов из нас так или иначе задаются этим вопросом, а остальные 10 процентов, похоже, в итоге находят на него какой-то собственный ответ. Как бы то ни было, говорит он, мы в принципе остаемся теми же, кем являемся, и не суть важно, интересует нас или нет указанный вопрос.

Перевод: В. Барсуков
(обратно)

Не запомнила

Carol Emshwiller. «Overlooking», 2002.

Если вам когда-нибудь стукнет в голову постоять в обнимку с деревом, то лучшего места, чем наши холмы, не найти. Все деревья и так наши, и лично я в жизни не полезла бы с ними обниматься — ну, а вы обнимайтесь, сколько хотите. Вот эти, низкорослые, видавшие виды, прямо как я, подходят для этого лучше всего. Они уже давно привыкли к невзгодам, так что неплохо было бы приголубить их напоследок.

Мы полупрозрачные, светло-серые, и увидеть нас нелегко. Когда вы уже валитесь с ног от усталости, мы только просыпаемся. Вы пускаете собак по нашему следу, но нам ничего не стоит их запутать. Если нас все-таки удается поймать — что бывает редко, — мы прикидываемся вами. Когда становится прохладно, мы надеваем беличьи шапки и шкуры животных. Издалека можно решить, будто мы дикие волосатые люди, о которых вы так много рассказываете, но это не так: те существа совсем другие. Хотя чем дольше вы заблуждаетесь, тем лучше для нас.

Здесь, на холмах, нас целые толпы, гораздо больше, чем вас — ведь вы обычно приходите по одному или небольшими группами. Это нас вы ищете. Хотите доказательств? Вы их получите, но только если нам будет угодно.

Мы следуем за вами по пятам, устраиваем засады в кустарниках, пользуемся вашими биноклями. Вы часто их теряете, а мы находим, когда убираем за вами. Время от времени мы подбираем фотокамеры, но нам они ни к чему — в этой глуши пленку не проявишь. Хотя иногда мы над вами подшучиваем: фотографируем друг друга и возвращаем камеру на место. Затем кто-нибудь из вас ее находит, проявляет и недоумевает, что это за странные люди, корчащие веселые рожицы. Нам смешно, когда мы слышим хруст ваших шагов по сухой листве или когда вы поскальзываетесь на мокром мху. Мы смеемся, когда вы думаете, что видели нас. Это были не мы.

В последнее время люди заполонили леса и притащили с собой консервные банки, пластиковые бутылки, солнечные очки… Теперь едва ли найдется место, где можно посидеть в одиночестве и поразмышлять. От вас уже бесполезно прятаться. Вы всюду, и даже самые высокие горы не спасают. Но не дай вам бог столкнуться с нами на узкой тропинке.

Думаете, у нас нет оружия? А вот и есть! Но, в отличие, от вашего — бесшумное. Вы не подозреваете, что вам нанесут удар, пока не получите его, и никогда не угадаете, откуда он последует. Мы используем арбалеты столь тихие, что можем промахнуться хоть миллион раз. Вы даже не догадаетесь, что под обстрелом, пока в вас не попадут. Что до ваших ружей, то первое, чему мы учим своих детей, — это слова «не стреляйте».

Я мать. Не в том смысле, что у меня есть дети, а в том, что я самая мудрая и опытная. Хоть я старая и хромая, меня слушается все племя, и на все нужно мое одобрение. Они зовут меня Мааааа. Не помню, когда ко мне привязалась эта кличка, но с тех пор меня никак иначе не называют. Чуть кто поранится — ищут меня. Все знают, что я разбираюсь во всем на свете.


Однажды мы поймали человека. Я сидела и читала ваши книги о нас. Большинство умников настаивали, что мы существуем; несколько писак не давали однозначного ответа, а некоторые заявляли, что нас и вовсе не бывает. В кого ни плюнь, каждый второй нас видел, а каждый третий еще и фото показывает! Только все они обманщики, а фотографии — подделка. Были и те, кто писал, что эти люди — сумасшедшие. Говорили, что мы — вроде НЛО. (Может, и так. Только они все равно ошибаются.) Люди рассказывали, что мы живем далеко в горах. Там так холодно, что мы спим в обнимку с гремучими змеями, согревая их. (Как можно верить в этот бред?) Писали даже, будто мы ростом за два метра и волосатые. (Снова мимо.)

Так вот, когда они привели одного из вас, я сидела здесь, в моем любимом тенистом местечке, и читала. Это был пожилой мужчина. Должно быть, мой ровесник. Я недоумевала, зачем они привели к нам взрослого человека в это время года. Наши вертихвостки забегали так, словно настал брачный период. И все из-за бедного старика. Это банда поймала его. (Хулиганы готовы на все, лишь бы выделиться или позлить старейшин.)

Мне понравился тот мужчина — седой, как мы, симпатичный и худой. Молодые парни не в моем вкусе: у них слишком детские лица. Они никогда мне не нравились, даже когда у меня самой было детское личико. У молодых и должны быть такие мордашки, но подобная мягкость в мужчине пугает — особенно когда приходится доверить ему свою жизнь. (В основном наши мужчины защищают нас от ваших. И готовы пожертвовать собой, если это необходимо.)

По лицу этого человека было понятно, что он не знает, люди мы или нет. Наверное, мы выглядели странно. (Ваши физиономии нас не удивляют — слишком часто вас видим.) У мужчины с собой был обычный набор: фотокамера, рюкзак, бинокль и большой исписанный блокнот с вложенными в него картами. Должно быть, он не просто так пришел на холмы. В рюкзаке у него нашлась еда, включая три банки консервированных абрикосов. Я тут же забрала себе одну. (Я Мааааа, и у меня есть на это право.)

— Зачем вы его сюда привели? — спросила я у банды. — Разве вы не знаете, что теперь ему конец? Ступайте к отцам.

— Он знал.

— Не знал, а теперь знает, — настаивала я.

— Он и раньше знал.

Вдруг я заметила, что он ранен. Его рука была странно изогнута, и он придерживал ее.

— Это не мы. Он уже был таким, — начали оправдываться ребята.

(Не доверяю я им, хотя обычно они говорят правду. У них трудный возраст.)

— Ведите его сюда и держите, — приказала я.

Я взяла его запястье и резким движением вправила вывихнутое плечо. Затем зафиксировала его поддерживающей повязкой. Если бы он не был симпатичным, я бы не стала этого делать. Хотя… В любом случае стала бы. (Прошлой весной я даже выходила раненого стервятника.)

Я угостила его бульоном, не сказав, что в нем. (Пусть это останется тайной. Все равно на вкус — словно улитки в масле.)

— Меня зовут Мааааа, — представилась я.

Он тоже представился, но я пропустила его слова мимо ушей. (К чему мне его имя?)


Я много раз заходила в ваши жилища, даже когда вы были там. Иногда, проходя мимо, я едва сдерживалась от хохота — ведь вы даже не подозревали, что я прячусь в вашей тени. Я делала бутерброды с арахисовым маслом, пила молоко…

Однажды я попала в большой загородный дом. Внутри стены были обиты деревом. Там пахло кедром и сосной, а снаружи лежала большая охапка дров. (Вы никогда не замечаете, как мы воруем дрова.) Обычно в ваших домах висят канделябры, сделанные из деревянных колес и лошадиных подков. Но в этом доме все было иначе: хоть и маленькая, но хрустальная люстра, позолоченные чашки в кабинете, серебряные подсвечники на обеденном столе. (Мне очень хотелось взять один себе.) В каждый можно было поставить по три свечи, а основание украшали серебряные листья. Этот подсвечник два дня не выходил у меня из головы, так что я вернулась в дом и забрала один. (В конце концов, их там было четыре, а я Мааааа.)


Я могла бы сварить ему суп из того, что привычно людям. Отправляясь в поход, вы не думаете о том, что сумки слишком тяжелые, что вы скоро устанете, а аппетит в горах обычно пропадает. Поэтому вы прячете припасы, надеясь забрать их на обратном пути. Мы наблюдаем за вами и думаем: «Ха-ха, вы будете долго удивляться, как же могли так быстро забыть, где тайник!» Вы даже рисуете карты в справочниках, куда заносите пометки о птицах и цветах, — но все равно потом не можете найти свои припасы.

(Почему, чтобы облегчить ношу, вы первым делом выкладываете еду, а не эти ваши книги и блокноты? Нам чаще попадаются фотокамеры и очки, чем записные книжки.)


Мужчина, должно быть, думал о том, куда подевались те волосатые. Для вас мы все на одно лицо.

— Я могу отвести тебя, куда тебе нужно, — предложила я, а про себя подумала, что сначала ему не помешало бы отдохнуть. Так что я устроилась в тени, на камне, который красиво оттенял мою серо-зеленую кожу. — Или можешь побыть здесь, осмотреться немного.

Гость освоился слишком быстро. Вскоре он уже повсюду ходил, что-то вынюхивал, изучал, но ничего толком не видел — топтался прямо по овощам. Конечно, наши сады совсем не такие, как у вас. Они выглядят как обычная лесная растительность, а наши заборы — груды палок или заросли кустов. Мужчина уже несколько раз по ним прошелся, а наша домашняя змея как раз притаилась за одним из заборов. Надо было все-таки запомнить его имя. Не думала, что понадобится его звать.

— Стой, лучше я тебе все покажу, — нашлась я, а про себя решила, что уж лучше я за ним присмотрю, хоть банда и считает его своей добычей.

В этом году молодежь даже в холод не носит шапки, дожевывает за вами жвачку, докуривает ваши сигареты. Они все хотят попробовать. Я люблю этих диких неуклюжих переростков, но старик мне тоже понравился — глаза у него были серые, словно вода в тени. Что меня сразу в нем зацепило, так это худое мускулистое тело, волосы на руках и тонкие, почти белые усы. Мне понравилось, как он смеется, примеряя наши шляпы. Зачем он сюда пришел? На это должна быть причина. Может, ему надоело быть одним из вас?

Прилетели вертолеты и начали кружить над лесом. Они издавали столько шума, что раздражали даже нашу суматошную банду. Этому мужчине они тоже не нравились. Он мог бы выбежать к ним и попросить о помощи. Я бы его не остановила. Но наш гость решил не выдавать себя. Наверное, он хотел понаблюдать за такими, как мы, в естественной среде обитания.

Закутавшись в паутину, мы слились с известняком, на котором сидели. (Паутина делает нас невидимыми, и мы можем исчезать и появляться прямо у вас на глазах.) Банда время от времени выбегала из укрытия и веселилась у всех на виду.

— А ну цыц! — крикнула я. — Смотреть можно, а высовываться — ни-ни.


— Некоторые лишайники и коренья вполне съедобные. Конечно, если тебя не смущает, что на них земля и песок. Еще можешь полакомиться муравьями. А чтобы защититься от солнца, достаточно намазаться глиной или какой другой грязью, — поучала я гостя, как когда-то наш молодняк. Он тем временем все записывал. (Меня умиляет то, как вас вечно тянет все записывать.)


В молодости меня угораздило показаться на горной тропе — я просто стояла там, а один из вас лез вверх по склону. Наверное, геолог — у него был геологический молоток. Мне он понравился, хотя его лицо скрывала скалолазная каска. Так и быть, признаюсь, мне понравились его мускулистые и загорелые ноги, покрытые кучерявыми волосами.

Я стояла на самом солнце, можно сказать, купалась в золотых лучах. Мне хотелось предстать перед ним кем-то вроде лесной нимфы, чтобы он навсегда запомнил нашу встречу. Но вдруг он оглянулся и уставился прямо на меня — да так, что я испугалась и убежала. Разумеется, получилось не очень грациозно. Выходит, это я навсегда запомнила нашу встречу. (Наш гость вполне мог быть тем самым геологом.)


Как-то раз в незнакомой палатке я прикинулась суккубом. Ночь была темной, но свет полной луны позволял различать очертания предметов. Не знаю, кем был тот мужчина. (Может, как раз наш гость.) Мне удалось разглядеть кучерявые волосы на ногах. Я была почти тенью, но в свете луны от меня исходило легкое сияние. Мужчина был напуган и сопротивлялся. Наверное, потому, что у меня из волос торчали перья и дикая земляника — так, на всякий случай. Я шептала какую-то милую чепуху и ублажала его. Затем, сменив несколько поз, я оказалась снизу, как и подобает суккубу. Когда он разошелся, я потеряла счет времени. Все-таки он был скалолазом и сложен как бог. (Впрочем, как и все те, кто приходит сюда.) Я чувствовала его любовь. Жаль, ни тогда на скале, ни в темноте палатки я не видела его лица. (Мисти или Дэнди, кто-то из них должен быть его сыном.)


Мы отправились туда, где живут наши сородичи. Я то появлялась, то исчезала, скользила по траве и парила в воздухе. Мой старик когда-то говорил, что я похожа на бабочку или колибри. Интересно, а этот старикашка тоже так думает? (Мы привыкли считать вас очень невнимательными существами.)

Он сфотографировал меня и сказал:

— Я всегда в вас верил. Когда я выглядывал из окон или запирал двери, то видел мелькающие силуэты, а в углах замечал необычные тени — нечто, выступающее из сумрака. А еще у меня все время пропадали гороховые консервы.

(Может быть, это я их подворовывала.)

Я появлялась, исчезала, скользила, парила… Я хотела быть таинственной (вы же считаете нас тайной за семью печатями), но так сильно увлеклась переживаниями, как я выгляжу, что споткнулась и грохнулась. (Обычно это вы неуклюжие!) Я оцарапалась с головы до ног, ушибла колено и порвала свои лохмотья. Он помог мне подняться. Его рука коснулась моей ушибленной ноги. Все правильно, мы должны помогать друг другу. (В конце концов, это мой лес.)


Вот так, не без приключений — включая мое падение, — мы поднимались с холма на холм, ночевали в низинах, зарываясь в сухую листву, и под конец съели все, и без того скудные, припасы. В итоге мы прибыли в секретное место.

Я вручила человеку соломенную шляпу и надела на него пару виноградных лоз. Листья облепили мужчину, так что он стал похож на мой подсвечник. (А может, это был его подсвечник.) Он достал фотоаппарат. Я соорудила и ему, и себе нечто вроде биноклей, мы спрятались и приготовились наблюдать за моим племенем.

Мы смотрели на хижины из камней и деревьев, сады с небольшими флажками — они обозначали грядки, — зверинцы и пруды с золотыми рыбками. То тут, то там виднелись фарфоровые кролики, и над всем этим возвышался железный олень.

— Смотри, железный олень, — воскликнула я. — А вон и наши мохнатики. Они такие милые! Как ярко блестят их накидки!

Разумеется, их там не было. Еще немного, и он бы понял, что я все выдумала.

— Их детки такие славные! — я продолжала нести чепуху.

— Где они? Где? — он достал из кармана человеческий бинокль.

— Ты так ничего не увидишь, но я их тебе опишу: у них зеленые глаза…

А про себя подумала: «Зачем я все это сочиняю? Я и так — романтическая выдумка, надежда на чудо, волшебная история, которую он каждый день описывал в своем блокноте. Я — живое доказательство того, что мы все-таки существуем».

Вдруг мне показалось, что он собирается выйти из укрытия и спуститься к хижинам. Мне не хватило бы сил его остановить.

— Напиши, что мы приносим лесу пользу, — попросила я. — Если бы не мы, другие существа заняли бы наше место.

Но он все равно принялся спускаться.


Разумеется, банда шла за нами по пятам. В этом краю уже не осталось мест, где они не бывали, и путешественников, за которыми они не последовали. Молодняк изучил здесь все: окраины деревень, дворы, огороды и даже горные вершины. Ребята снова были без шапок, но это еще не беда! В том году они взяли моду оголять пупки и начали вырезать маленькие дырочки на своих кофтах. (И где только понабрались? Если такому, конечно, можно где-то научиться. Молодежь пробует все подряд.) Стоит признать, что это была еще не худшая их выдумка.

Мы пытаемся оградить ребят от опасностей, но они не слушаются. Они сейчас в таком нежном возрасте, что их очень легко обидеть. А сами они никогда не извиняются. Когда-то и я была такой.

От нашей банды больше всего пользы, когда ваши детеныши теряются в лесу. Сначала наши берут их за руку и ведут на поляну, полную цветов, затем угощают детей ягодами, а после отводят ребятишек туда, где вы сможете их найти, и сидят с ними, пока вы не придете. Ну, а если вы так и не приходите, они забирают их к нам.


— Где же они? — спросил гость.

— Это вы — самые таинственные существа на земле, но даже этого не осознаете. — Я снова пустилась в философские рассуждения. — Возможно, вы приносите деревьям больше всех пользы — обнимаете их, целуете, оберегаете и защищаете. Разве не этим мы так похожи?

Моя речь не помогла. Мужчина выполз из нашего укрытия и теперь стоял у всех на виду: в руках — бинокль, на шее болтается фотоаппарат.

— Почему бы тебе не понаблюдать пару минут из укрытия? Пока появился только один из нас, справа, перед розовым кустом.

(Естественно, там никого не было.)

Наконец я решила, что пора и честь знать. У меня с собой был арбалет и десяток стрел. Я сказала человеку, что бояться нечего, но в лесу никогда не знаешь, что тебя ждет. (По-моему, арбалет никогда не повредит. Мы всегда стараемся попасть в голень.)

Банда приближалась; их было около дюжины. Уже по их походке я могла определить, кто где. Вот Дэнди — самый старший и самый худой. Он, по своему обыкновению, перепрыгивал через живые изгороди, залезал на фруктовые деревья, мимоходом копался в полевых цветах… Но я уже натянула тетиву. Стрела со свистом рассекла воздух и попала как раз в большую мышцу голени. Эти стрелы миниатюрные, но очень острые. Мужчина даже не успел понять, что случилось, как оказался на земле. Пока что ему было не так уж больно — будто он просто споткнулся и упал.

Не думаю, что он успел хоть раз сфотографировать мохнатиков. (Никто из людей все равно бы не поверил.) Интересно, он догадался, что это я его подстрелила? Я забросила арбалет в кусты и притворилась, что не знаю о ране. Крови не было. (Ее никогда не бывает.) Он осмотрел ногу и уже собирался вытащить стрелу, но я его остановила:

— Не надо! Подожди, я приготовлю бинты.

«Теперь он не сможет уйти, — подумала я. — По крайней мере, далеко».

Молодежь наконец заметила неладное и поспешила к нам. Дэнди подоспел первым. (Он у них заводила. Думаю, оголить пупки — это его идея. Любят же они такие выкрутасы! К моему негодованию, они вырезали дырки даже в меховых балахонах.)

— Его подстрелили, — объявила я.

— Это не мы, — хором принялись оправдываться они.

Можно было легко сваливать вину на них. Ребята будто сами этого хотели, а мне оставалось только помалкивать.

— Сделайте из тех веток носилки, — обратилась я к молодняку. — Вы четверо понесете его, а вы двое поможете мне. Когда доберетесь до обрыва… вы знаете, что делать.

И они сделали это — щеголяя голыми пупками, перешептываясь и посмеиваясь. Они даже ничего не поняли. (Молодым ни до чего нет дела.)


В каждом из вас живет надежда. Даже если бы вы наверняка знали, что нас не существует, вы бы продолжали надеяться. Мы хотим жить, соответствуя вашим ожиданиям и мечтам, представлять ценность для вашего рода. Кто бы еще подглядывал за вами и совал всюду свой нос, то появляясь, то исчезая? Кто бы ютился в углах ваших домов? Кто, если не мы?

Вы останавливаетесь, прислушиваетесь, и каждый шорох приобретает для вас особое значение. Вы озираетесь по сторонам и резко оборачиваетесь, чтобы посмотреть, кто притаился у вас за спиной. Люди хотят верить в нас, и я тоже хочу, чтобы в меня верили. Мааааа всегда этого хотела.


Этот человек покинул нас, а с ним — его бинокль, фотоаппарат, блокноты и путевые заметки. Не осталось даже баночки консервированных абрикосов. Жаль, я так и не узнала, где его дом. Жаль, я не запомнила его имени, когда он представился. Я хотела бы оставить человека себе, но это было невозможно. Зато я не нарушила наши правила. Наверное, мне не стоит знать, что с ним случилось. По крайней мере, в подробностях.


От автора

Мне бы хотелось посвятить этот рассказ Молли Глосс. Именно после прочтения ее романа «Wild Life» я написала «Не запомнила», но моя история получилась совершенно другой. Все, что пишет Молли Глосс, меня вдохновляет. Мне кажется, мы обе испытываем особую любовь к дикой природе и к сильным, претерпевающим всевозможные лишения людям. Мне очень понравился ее рассказ «Jump-Off Creek». Я открыла его для себя, когда заканчивала писать роман «Ledoyt». Мне довелось прочесть этот рассказ трижды, все время оставляя на потом последние двадцать страниц — так мне не хотелось, чтобы эта история закончилась. Есть всего одна книга, которую я не дочитала до конца, — автобиография Карла Юнга. Только если Юнга я так и не закончила, книгу Молли Глосс я прочла с большим удовольствием.

Перевод: А. Кондратьева
(обратно)

Я живу с тобой, и ты не знаешь об этом

Carol Emshwiller. «I Live With You and You Don't Know It», 2005.

Я живу в твоем доме. И ты не знаешь об этом. Я ем твою еду. Ты удивляешься, куда она исчезает, куда пропадают твои очки и карандаши, что случилось с твоей лучшей блузкой (у тебя тот же размер одежды, что и у меня, поэтому я здесь) и каким образом твои ключи попадают на прикроватный столик вместо тумбочки в прихожей, на которую ты всегда кладешь их. Ведь ты так аккуратна…

Я складываю грязные тарелки в раковину. Валяюсь на твоей кровати, пока ты на работе, и оставляю постель в беспорядке. Ты каждый раз думаешь, что не могла не заправить ее с утра, и ты действительно всегда ее заправляешь.


Я увидела тебя впервые, когда ютилась в книжном магазине. К тому времени я уже устала жить там, где не было никакой еды, кроме булочек в буфете. Несмотря на это, мне нравилось тогда мое житье: книги, музыка… я ничего не краду. Куда бы я отнесла то, что мне приглянулось? Не крала я и раньше, даже когда жила в универмаге. Я ушла оттуда в своей старой одежде, хотя по ночам часто надевала новые вещи, которые висели на вешалках. Когда я уходила в своем тряпье, то заметила, что персонал с облегчением смотрит вслед такому неопрятному посетителю. Они удивлялись, как я в таком виде вообще смогла попасть в магазин. Честно говоря, меня заметил только один человек. Меня вообще трудно заметить.

А потом я увидела в книжном магазине тебя: ты носишь тот же размер, что и я, и даже внешне мы похожи. И ты так же незаметна, как и я. Тебя никто не видит, как никто никогда не видит меня.

Я отправилась к тебе домой — в милый домик на краю города. Если бы я носила твою одежду, я могла бы выходить из дому, и любой подумал бы, что я — это ты. Я размышляла над тем, как попасть в дом. Думала, что придется влезть через окно глубокой ночью.


Но все оказалось куда проще. Окно не понадобилось. Я вошла в дверь следом за тобой, слегка пригнувшись и стараясь двигаться бесшумно. Ты ничего не заметила.

Ну вот я и внутри! Я прячусь в стенном шкафу.

У тебя есть кот. Иначе и быть не могло. На твоем месте я бы тоже держала кота.


Первые несколько дней проходят чудесно. Твоя одежда мне нравится. Я нравлюсь твоему коту, похоже, больше, чем ты. Я сразу же нахожу себе местечко на чердаке. Здесь достаточно места, но я по привычке чуть горблюсь. Впрочем, как и ты.

Чердак узкий и длинный, с маленькими окошками по бокам. В одно из них видно верхушку дерева. Мне кажется, это яблоня. Если бы сейчас стояла осень, наверное, можно было бы дотянуться из окна до ветки и сорвать яблоко. Я унесла на чердак твое стеганое одеяло. Ты выглядела озадаченной, после того как из гостиной исчез коврик. Я рассмеялась, когда ты сменила замки, и тотчас же забрала фотографию с каминной полки. Фото твоей матушки, надо полагать. Мне хотелось, чтобы ты обратила внимание на то, что фотография исчезла, но ты так и не заметила.

Я забрала наверх скамеечку для ног. Унесла, одну за другой, четыре подушки. Я беру журналы прямо из почтового ящика, не дав тебе возможности прочитать их.

Что я делаю весь день? Все, что хочу: танцую, пою, слушаю радио, смотрю телевизор.

Когда ты дома, я спускаюсь вечером в холл и наблюдаю, как ты смотришь телевизор в гостиной.

Я мою голову твоим шампунем. Однажды, когда ты пришла домой раньше обычного, я еще мылась в душе. Пришлось спрятаться в стенном шкафу, среди простыней. Я смотрела, как ты с удивлением находишь в ванной мокрое полотенце и разлитый шампунь.

Ты беспокоишься и думаешь: «Я слышала странные звуки всю неделю». Ты считаешь, что находишься в опасности, хотя изо всех сил стараешься отогнать эту навязчивую мысль. Ты говоришь себе, что это кот, но в глубине души знаешь, что кот здесь ни при чем.

Ты привинчиваешь задвижку на дверь спальни, чтобы запираться изнутри.


Недавно я оставила на диване открытую книгу и подушку с отпечатком головы. Даже выдернула несколько седых волос и положила их на подушку. Не убрала с кухонного стола бокал с недопитым вином и остатки пиццы (я сама заказала ее и оплатила мелочью из твоей копилки, хотя я знаю, где ты хранишь сбережения покрупнее). Бросила твои трусики, которые я носила, на пол в ванной, грязные носки — под кровать, а бюстгальтер закинула на вешалку для полотенец.

Я перевела все часы в доме на пятнадцать минут назад, а твой будильник поставила на четыре утра. Спрятала твои очки для чтения. Отрезала от кофт все пуговицы и положила их в копилку вместо монет. А монеты сунула в коробку для пуговиц.


Обычно я стараюсь не шуметь по ночам, но я так устала от твоей маленькой серой жизни! В книжном магазине каждый день происходило что-то интересное. Ты же все время смотришь одни и те же передачи. Ходишь на работу. Зарабатываешь достаточно много денег (я просматриваю банковские счета), но на что ты можешь их потратить? Я хочу превратить твою жизнь в нечто более достойное моего наблюдения.

Я начинаю на своем чердачке стучать, топать, тяжело вздыхать и подвывать (в любом случае мне уже давно хочется выть от такой скучной жизни). Может быть, мне удастся найти тебе мужчину.

Я куплю тебе новую одежду и выкину всю старую, так что тебе придется носить то, что выбрала я. Новые вещи будут красными и оранжевыми, в полоску и горошек. Когда я займусь тобой, ты станешь настоящей… ну или хотя бы чуть менее скучной. Люди начнут замечать тебя.

Теперь ты вздыхаешь точно так же, как и я, и думаешь: «Этого не может быть. Что это за странные звуки на чердаке? Я ни за что не пойду туда одна, но кого попросить сходить на чердак вместе со мной?» (Насколько я знаю, у тебя нет друзей. В этом мы похожи.)


В понедельник ты уходишь на работу в ворсистом зеленом свитере и красных кожаных брюках. Ты потратила кучу времени, чтобы найти в своем гардеробе одежду без полосок, крупных цветов или горошин.

Я смотрю на тебя из окна кухни. Разогреваю недопитый тобой кофе. Делаю гренки и расходую все масло. А ты думаешь, что масла должно хватит еще на несколько дней.


Ты едва не обнаружила меня, когда я однажды вернулась домой с покупками чуть позднее, чем обычно. Пришлось прятаться за шторой. Мои ноги были видны снизу, но ты не заметила.

Однажды ты увидела, как я пряталась в шкаф, но не осмелилась открыть его, поспешила подняться в спальню и запереть дверь. В тот вечер ты больше не спускалась в гостиную и осталась без ужина. А я всю ночь смотрела телевизор. Любые программы, какие только захочу.

Я поставила на твою дверь еще одну задвижку, но снаружи. На всякий случай. Она привинчена довольно высоко, ты вряд ли заметишь. Думаю, задвижка мне пригодится.


(Кружевное белье, порножурналы, улитки и копченые устрицы. Ни я, ни ты их не любим. Но все, что я покупаю на твои деньги, я покупаю для тебя. Я ничего не краду.)


Как можно встречать Рождество в полном одиночестве? Ты слишком одинока для нас обеих. Ты заворачиваешь пустые коробки в красивую бумагу, пытаясь изобразить рождественские подарки и создать атмосферу праздника. Покупаешь маленькую ель. Она искусственная и продается в комплекте с гирляндами. Огоньки зажигаются и гаснут по очереди. Мы с Кошкой спускаемся в гостиную, чтобы подремать возле них.


Довольно. Я хочу найти тебе мужчину. Я просмотрела брачные объявления, написала письма кандидатам, но по пути на почту вдруг кое-кого увидела. Он прихрамывает и раскачивается из стороны в сторону. (Мне кажется, это воспаление седалищного нерва или артрит.) Ему давно пора постричься и побриться. На нем старый клетчатый пиджак и брюки с оттянутыми коленями. У этого человека вид деревенского простофили. Никто сейчас не носит такие пиджаки в клетку.

Я иду рядом с ним. Смотрю, как он заходит в маленькую квартирку над гаражом. Это недалеко от нашего дома.

Наверняка в его квартире всего одна комната. Я ни за что не смогу пробраться туда незамеченной.

Он старше тебя и похож на родственника из провинции, этакого деревенского дядюшку. Подойдет ли он для той роли, которую я ему приготовила?


На следующий день я слежу за ним в продуктовом магазине. Как и мы, он покупает стандартный для одиноких людей набор продуктов: два яблока, помидор, печенье, овсяные хлопья. Набор бедняка. Я встаю за ним в очередь к кассе. Намеренно толкаю его, когда он расплачивается, и заглядываю в его бумажник. Там ровно столько денег, сколько необходимо, чтобы оплатить покупку. У него нет ни гроша, если не считать копеечной сдачи. Я даже готова дать ему немного денег, если вдруг не хватит.

Он такой уродливый, хромой… Идеально.

Незачем идти к нему домой, но мне хочется. Это важно. Мне необходимо выяснить, кто он такой.

Я открываю его замок с помощью нашей кредитки.

Ну и бардак! За ним должен приглядывать кто-то вроде нас. Его кровать завалена одеялами. Комната плохо отапливается. В ванной вместо двери — занавеска. Там нет ни ванны, ни душа. Я открываю краны: из горячего течет холодная вода, из холодного — тоже. На кухне имеется только старая плита. Холодильника нет. На окнах нет занавесок. Я могла бы вскарабкаться к окну и наблюдать за ним снаружи.

Здесь нет никаких фотографий из путешествий. Ни одной фотографии родственников. Ничто здесь не напоминает о друзьях, как и в нашем доме. Вы созданы друг для друга.

Может, показать ему, что я была здесь? В этот раз мне не хочется дурачиться. К тому же в квартире такой беспорядок, что он вряд ли заметит.

Холодно. Я не снимаю пальто. Делаю себе чашку чая (без лимона и молока, конечно, — их здесь нет). Сажусь в его единственное кресло дурацкой зеленой расцветки. Вся мебель этого типа как будто подобрана на помойке, а прикроватная тумбочка напоминает ящик для фруктов. Прихлебывая чай, я просматриваю его журналы. Похоже, они уже побывали в чьем-то мусорном ведре. Я дрожу от холода. (Неудивительно, что его нет дома. И теперь понятно, почему он не бреется. Ведь каждый раз приходится греть воду на плите.)

Ему нужна кошка. Нужен кто-то, кто спал бы на его груди, согревая его, как твой кот согревает меня.

У меня с собой наши покупки из продуктового магазина. Я кладу два апельсина и пышку на тарелку рядом с плитой, оставляю немного денег, записку с нашим адресом и следующим текстом: «Приходите на Рождество. В два часа. На мне будут красные кожаные брюки. Ваша соседка Нора». Но кто именно из нас наденет красные брюки, я еще не решила.

Я прибираюсь немного, но так, чтобы он заметил, если он наблюдателен. Впрочем, люди видят только грязь и никогда не замечают, что она убрана.

По пути домой я встречаю тебя. Ты идешь и смотришь прямо на меня. На мне твой зеленый свитер и черные брюки. Мы смотрим друг на друга, твои карие глаза встречаются с моими… Единственное наше отличие в том, что твои волосы убраны назад, а мои распущены и падают на лицо. Ты проходишь мимо, и я оборачиваюсь. Ты — нет. Я посмеиваюсь над тем, что тебе приходится надевать эти красные брюки с блузкой в черную и белую полоску.


Он слишком робок и не уверен в себе, чтобы прийти. Он стесняется хромать на людях и стыдится своей бедности. Хотя если его напугало мое вторжение в его жилище, то он придет. Наверняка он захочет узнать, кто такая Нора и настоящий ли адрес указан в записке. Предлогом станет благодарность за деньги и угощение. Возможно, он даже захочет их вернуть. А вдруг он один из тех богачей, которые только притворяются бедняками? Эх, нужно было мне поискать у него деньги или банковские счета! Займусь этим в следующий раз.


Звонят в дверь. Кто еще может быть, кроме него?

Ты открываешь.

— Вы Нора?

— Да.

— Я хотел бы поблагодарить вас.

Я знала. Я предполагала, что он захочет вернуть деньги, с надеждой на угощение.

— Но я хотел бы вернуть ваши деньги. Это было очень мило с вашей стороны, но они мне не нужны.

Ты не знаешь, что ответить. Ты подозреваешь, что все это устроила я. Что я опять усложнила тебе жизнь. Ты не знаешь, что делать. Он выглядит безобидным, но это невозможно знать заранее. Тебе хочется поквитаться со мной. Ведь ты считаешь, что если он опасен для тебя, то он опасен и для нас обеих. Поэтому ты приглашаешь его войти. Прихрамывая, он перемещается в твою гостиную. Ты усаживаешь его, предлагаешь чай. Тянешь время.

У него в руке все еще зажаты деньги. Он кладет их на журнальный столик.

Ты не знаешь, твои ли это деньги и как они попали к нему.

— Нет, нет, я не могу их принять… Где вы их взяли?

— Я нашел деньги у себя в комнате вместе с запиской от вас. Там был ваш адрес. Вы пригласили меня на Рождество.

Ты гадаешь, что нужно сделать, чтобы досадить мне. Пригласить его на ужин? Маловероятно. Ведь ты приготовила ужин только для себя и знаешь, что я знаю об этом.

— Кто-то подшутил надо мной. Как насчет чая?

Тебе нужно как-то помочь, поэтому я толкаю тебя в холле, когда ты несешь поднос с чашками в гостиную. Все падает и разбивается. Это плохо. Ведь ты достала лучшие свои фарфоровые чашки, несмотря на то что этот мужчина выглядит не слишком привлекательно.

Конечно, он вскакивает и, прихрамывая, спешит на помощь. Ты говоришь, что сейчас принесешь еще. Он просит тебя не беспокоиться. Вы вместе идете на кухню. Я иду за вами. Крадучись, скользящей походкой. Кот идет следом. Вы оба носите очки с толстыми стеклами. Я надеюсь, что вы меня не заметите, и прячусь под стол. Он кладет осколки чашек на стол. Ты достаешь еще две.

— Они слишком хорошие, — говорит он.

— Они достались мне от матери.

— Не нужно доставать розентальский фарфор только ради меня.

Кот запрыгивает на стол, и ты прогоняешь его. Неудивительно, что ко мне он привязан больше, чем к тебе. Я всегда разрешаю ему ходить там, где вздумается, и даже по столу.

Ты смотришь на нашего мужчину — изучаешь его крючковатый нос. Сейчас ты обнаружила то, что ни я, ни ты не замечали раньше: кольцо с большим камнем. Похоже на кольцо с эмблемой какого-то университета. Ты постепенно меняешь своем мнение об этом человеке, так же как и я.

Он слишком хорош для тебя. Возможно, он больше подходит мне…

Мы все втроем очень похожи. Когда ты утром выходишь из дому, ты прежде проверяешь, нет ли за дверью кого-то, кому придется говорить «доброе утро».

Но сейчас вы разговариваете. Ты думаешь. Ты спрашиваешь. Ты интересуешься. Ты смотришь на свою полосатую блузку и жалеешь, что сейчас не можешь надеть привычную одежду. Я сижу под столом в твоей коричневой блузке с бледным узором в виде опавших листьев. Выгляжу как старая сморщенная сумка, которую закинули под стол и забыли там. Кот мурлычет рядом. Двум одиноким людям, живущим в мире своих фантазий, не нужно много времени, чтобы обнаружить друг в друге то, чего нет на самом деле.

Вы ждали друг друга всю жизнь. Вы уже почти произнесли это. Кстати, у него было бы неплохое жилье, если бы… если бы из этого что-то получилось.

Я вспоминаю о черном кружевном белье. О розовой шелковой сорочке. Как только у меня появится возможность, я отправлюсь за ними наверх. Они могут мне пригодиться.

Как продвигается дело? Вы оживленно беседуете. Вернее, ты беседуешь, а он больше молчит. Возможно, один взгляд на ночную рубашку — и дело сдвинется с мертвой точки, но это будет попозже. Хотя, с другой стороны…

Я осторожно придвигаюсь к полке за моей спиной и вытаскиваю бутылку хереса. (Пусть думают, что это кто-то из них двоих достал бутылку.)

Вы так и думаете.

Ты ставишь на стол бокалы для вина и то, что ты приготовила, и говоришь, что разделишь свой ужин на две части. Это фаршированная индейка. Ты зажарила ее специально на Рождество. Конечно, он отказывается и просить тебя съесть все самой, но ты отвечаешь, что не можешь этого сделать ни в коем случае, и в конце концов индейка поделена.

Мне тоже хочется есть. Если бы ты была одна, я бы украла несколько кусочков, но индейки слишком мало и для вас двоих. Придется мне подкрепиться чем-нибудь другим.

Вы быстро пьянеете. Вам нужно мало для того, чтобы захмелеть. Ты почти никогда не пьешь спиртного, да и он, похоже, тоже. Мне кажется, ты хочешь напиться. Ты хочешь, чтобы что-то произошло, и я тоже этого хочу.

Улучив момент, я иногда делаю глоток из бокала. На голодный желудок херес пьянит еще быстрее. Я почти засыпаю под ваши монотонные разговоры.


Но ты уже поднимаешься наверх. Я выползаю из-под стола и поднимаюсь по лестнице следом за тобой. Я так же шатаюсь, как и ты. На самом деле я шатаюсь сильнее. Все втроем мы заходим к тебе в спальню. И кот тоже. Ты запираешь дверь на замок. Он спрашивает:

— Зачем?

— Не могу сказать… Я скажу тебе позже.

(Ты права, сейчас не время для разговоров обо мне.)

Прежде всего я вытаскиваю из шкафа нашу сексуальную сорочку, забираюсь под кровать и надеваю ее. Ее не так-то просто натянуть, согнувшись в три погибели. На несколько минут я теряю нить вашего разговора. Я причесываю волосы так, как носишь ты, откинув их со лба. Мне приходится делать это пальцами и без зеркала, поэтому я не уверена, что получилось хорошо. Я щиплю свои щеки и кусаю губы, чтобы они стали краснее.

Кот мурлычет.

Я нагибаюсь, чтобы посмотреть, что происходит. Ничего такого. Даже пьяный, он выглядит застенчивым. Неопытным. Не думаю, что он успел стать чьим-нибудь дедулей. (Ни у кого из нас нет родственников.)

Ты выглядишь так, будто сейчас отключишься. О, ты близка к этому. Сейчас самое время появиться мне.

Я выползаю из-под кровати и смотрюсь в зеркало. На голове беспорядок, но я хорошо выгляжу в этой шелковой ночнушке. Лучше, чем ты в красных брюках и полосатой рубашке. Гораздо лучше.

Я исполняю короткий эротический танец. И говорю:

— Она не Нора. Нора — это я. Я написала тебе эту записку.

Ты садишься. Ты притворялась, что сильно пьяна. Сейчас ты думаешь: «Теперь я вижу, кто ты! Теперь я тебя поймаю!» Но ты не поймаешь. Я поглаживаю кота. Многообещающе. Он мурлычет. Я тоже мурлычу. Соблазнительно.

Я вижу, как загораются его глаза. Сейчас что-то будет.

Я говорю:

— Я даже не знаю твоего имени.

— Уиллард.

Я выигрываю в его глазах по сравнению с тобой, потому что я спросила его имя, а ты нет. Ты говорила без умолку, но забыла поинтересоваться, как его зовут. Ты скатываешься на пол и прячешься под кровать. Ты выглядишь пристыженной и изумленной. Ты думаешь: «Как я вообще могла попасть в такую ситуацию и что делать сейчас?» Но я знаю, что делать. Я даю тебе пинка и пихаю в руки кота.

Уиллард слегка смущен. Но напряжен и весь в ожидании, еще сильнее, чем раньше. Ему нравится ночнушка, и он говорит об этом.

Я дарю ему многозначительный взгляд. Эти косматые брови с множеством седых волосков… Я помогаю ему снять рубашку. Мне не слишком нравится его грудь. Но у него красивый плоский живот (его живот понравился мне с самого начала, когда я впервые увидела его ковыляющим по улице). Я смотрю в его серо-зелено-карие глаза. Как насчет «Я люблю тебя»? И я спрашиваю его:

— Как насчет «Я люблю тебя»?

Это останавливает Уилларда. Я вовсе не хотела этого делать. Я хотела устроить Норе хорошее шоу. Конечно, еще слишком рано для подобного рода признаний.

— Я беру эти слова обратно, — говорю я.

Поздно. Он уже натягивает рубашку. (Это нарядная белая рубашка. Он даже надел запонки с гравировкой «WT»).[3]

Неужели все кончено? Я хватаю кота и выскакиваю из комнаты. Захлопываю дверь, закрываю ее на задвижку. Затем нагибаюсь и смотрю в замочную скважину. Мне хорошо видно почти всю кровать.

Посмотрите-ка, его руки… ни с того ни с сего… на ее теле, причем на правильных местах. Он знает, что делать. Может быть, он уже успел стать чьим-то дедушкой. А ты… ты испытываешь чувства, от которых выгибается спина.

Он говорит, что любит тебя. Сейчас он произносит это. Он не различает нас с тобой. Он полюбит все, что попадется на его пути.

Я добилась того, чего хотела… интересного представления для собственного развлечения…

На самом деле мне удается увидеть не много, только его спину и твою спину, затем его спину и опять твою. Пока мы все втроем не выдыхаемся.


Я иду вниз… Мне нравится носить эту сорочку. Я в ней такая гладкая и приятная на ощупь.

Я делаю себе сандвич с кокосовым маслом. После еды чувствую себя лучше. Все хорошо.

Я могу оставить тебе молоко и булочки. Принести их в спальню, пока вы спите, а затем снова запереть дверь. Но я не уверена, что щеколда удержит двух людей, которые действительно захотят выйти.

Я представляю, как бы вы жили со мной у меня на чердаке. Он выше, чем мы, ему бы там не понравилось. Я размышляю о твоей работе на заводе по производству мороженого: ты раскрываешь упаковки, чтобы положить в них брикеты. Я бы не была против такой работы. Сидишь и мечтаешь дни напролет. Я видела тебя. Ты редко говоришь с кем-то.

Я думаю о том, как бы ты смогла доказать, что ты — это ты. Ты пойдешь в полицию. Ты скажешь им, что ты — это ты, а они засмеются. Твоя одежда не похожа на ту, что ты обычно носишь. Они скажут, что женщина, которая живет здесь все это время, носит одежду серых тонов. Ты жила в своем замкнутом мире. Если бы у тебя были друзья, все было бы по-другому. Кроме того, я могу раскрывать упаковки для мороженого не хуже, чем ты. Приходилось делать это в прошлом, прежде чем я бросила все ради легкой жизни. Но я не буду жестокой. И никогда не была жестокой. Я позволю тебе жить на чердаке столько, сколько ты пожелаешь.

Твоя мечта — это Уиллард. Вернее, кое-что, что есть у Уилларда, в первую очередь его глаза. И конечно, эти изящные тонкие руки и большое золотое кольцо. Ты потом спросишь, откуда у него это кольцо.

Или одна из нас спросит.

Затем я слышу удары. И через некоторое время — звук ломающейся двери. Они открыли дверь. Она раскололась там, где была привинчена задвижка. Если бы я прикрутила ее посредине, а не сверху, дверь продержалась бы дольше.

К тому моменту, когда ломается дверь, я уже стою рядом, наблюдая. Они бегут вниз, не замечая меня.

Я смотрю в окно. Он быстро уходит, засовывая руку в рукав пальто, и это не тот рукав. В другой руке он сжимает брюки. Ему приходится поплотнее завернуться в свое длинное пальто. Чем ты так огорчила его?

Я открываю окно и кричу: «Уиллард!» — но он не слышит или не хочет слышать. Он пытается сбежать? От тебя или от меня?

Чем ты могла так напугать его? Все ведь было прекрасно, когда я ушла поесть. Может быть, его испугало то, что его заперли? Или ты велела ему убираться и никогда больше не приходить сюда, швырнув ему пальто и брюки? Или он думает, что ты — это я, и он влюбился в меня, несмотря на то что признался в любви тебе. Как и большинство мужчин, он не хочет брать на себя какие-либо обязательства.

А вот и ты, бежишь вслед за ним. В отличие от него, твое пальто надето правильно. Теперь ты кричишь «Уиллард!»

Ты никогда не сделала бы этого раньше. Ты изменилась. Тебе сейчас любой уступит дорогу. У тебя разъяренный вид. Твои глаза сверкают. В них — слезы. Люди отступят на край тротуара, чтобы дать тебе пройти. Я хотела бы, чтобы мы жили, как раньше, но ты начнешь расставлять ловушки. Я буду спотыкаться о проволоку. Падать с лестницы посреди ночи. Ты спрячешь все деньги. Ты поставишь замок на дверь, ведущую на чердак. Или забаррикадируешь ее шкафом. Никто и не узнает, что там есть дверь.

Я сделала тебя такой, какая ты сейчас, — настоящей. Но ты запрешь меня на чердаке вместе с твоей серой одеждой. С твоими старыми чемоданами. С твоей пылью и темнотой.

Я надеваю свою поношенную одежду, которая была на мне, когда я пришла сюда. Запаковываю сорочку и черное кружевное белье. Выгребаю мелочь из коробки для пуговиц. Я не трогаю твои тайные сбережения — стопку двадцатидолларовых купюр за батареей. Глажу кота. Оставляю кредитку и ключи на журнальном столике. И ухожу. Я ничего не краду.

Перевод: Т. Белкина
(обратно)

Убийцы

Carol Emshwiller. «Killers», 2006.

Многие ушли из-за недостатка воды. Не знаю, где они отыщут место, где дела обстояли бы лучше. Некоторые же из нас чувствуют себя здесь спокойнее, чем в любом другом месте. Да и уже задолго до того, как война закончилась, было трудно собраться и уехать куда-нибудь. Бензина для гражданских не было. А очень скоро его не стало вообще.

После того как разбомбили наш нефтепровод (а для этого было достаточно одного человека с гранатой), мы перебрались выше по склону и прокопали канавы, чтобы вода протекала возле домов. Нам приходится таскать домой воду в ведрах и выносить помои на задний двор. Но вода, но крайней мере, орошает огороды и фруктовые деревья. В теплую погоду мы купаемся в наших ирригационных сооружениях, в прохладную — обтираемся дома, над раковиной, хотя прохладной погоды теперь почти не бывает.

Ко времени переезда выше по склону большинство все равно уже ушло. И разумеется, ушли все сильные мужчины, так что нам, женщинам, пришлось переезжать самостоятельно, причем без лошадей или мулов. Враги угнали их, убили или покалечили, чтобы сделать нашу жизнь еще труднее.

Никакого электричества, хотя кое-кто из женщин считал, что нам удастся устроить коллекторную ловушку на дамбе и вырабатывать ток. До сих пор никто не удосужился ее устроить. Надо сказать, все это тревожит меня совсем не так сильно, как вам могло показаться. Мне всегда нравилось ходить пешком, а дома мы пользовались сальными лампами и свечами, дававшими мягкий уютный свет.

Наш дом и так стоял выше того места, где когда-то находился город. И это было кстати, потому что я не собиралась никуда переезжать. Мне хотелось, чтобы брат мог вернуться в наш прежний дом. И кроме того, я не смогла бы перевезти мать.

За нашим задним двором когда-то располагался Департамент вод и электричества, потом участок Управления лесами, потом пустошь Джона Муира. Теперь город переехал выше нас, и, разумеется, не существует ни Департамента, ни Управления.

Из нашего дома открывается прекрасный вид. Прежде мы часто сидели на крыльце и любовались горами. Теперь, когда все переехали повыше, у всех из дома открывается прекрасный вид.

Город внизу пуст. «Вонз» и «Кмарт» превратились в разграбленные мародерами большие сараи. Здесь у нас только одна маленькая лавчонка, где мы продаем друг другу свои овощи, свое шитье и вязанье. Главным образом носки. В наше время трудно достать носки. До войны мы были столь расточительны, что никто их не штопал, ну а теперь мы не только штопаем, а еще и надставляем переднюю часть и пятку на новых носках, прежде чем надеть их.

Мы перевезли наверх небольшую библиотеку. На самом деле книг в ней даже больше, чем раньше. Мы привезли все книги, какие сумели найти, и наши, и тех, кто ушел. Библиотекарь нам не нужен. Все честно возвращают их на место.

У нас есть маленькая больница, но нет врачей, лишь пара медсестер, слишком старых, чтобы их могли мобилизовать. Им уже за семьдесят, а они все еще работают. Учат новых медсестер. Но вот медикаментов вовсе нет. Только то, что можно приготовить из местных трав. Мы ходили к индейцам-паиутам, чтобы узнать больше про растения. У паиутов тоже есть пара сестер, которые время от времени приходят нам помочь, хотя у них в резервации полно своих забот. Они тоже перевезли резервацию выше в горы и больше не называют ее резервацией.

Теперь у нас город женщин. Полный предметов женского мастерства и искусств… Лоскутное шитье, вязаные свитеры… Женщины выполняют и тяжелую работу. У нас есть прекрасная бригада кровельщиков и плотники…

Многие женщины ушли на войну вместе с мужчинами, но мне пришлось ухаживать за мамой еще до того, как ушел брат. Она была не совсем уж больна, просто была очень жирная и попивала. Ноги у нее выглядели ужасно, сплошь в варикозных венах. Ходить ей было больно, поэтому она и не ходила. Когда началась война, она почувствовала себя немного лучше, потому что всего стало не хватать, хотя домашнего пива было полно. Но ходить она все равно не могла. Или не хотела. Мне кажется, у нее совершенно атрофировались все мышцы. Ухаживать за тем, кто не может ходить, — это мне кажется вполне естественным. Я и делала это с тех пор, как себя помню.

Теперь, когда матери не стало, у меня появилась возможность заняться чем-нибудь. Если бы я была уверена, что война все еще продолжается, то пошла бы сражаться. Однако создается впечатление, что война закончилась. Может быть. Я не знаю наверняка, чем она закончилась и закончилась ли вообще. У нас нет способа выяснить это, но уже довольно давно не происходит ничего такого, что мы заметили бы. Над головой ничего не летает. Даже ничего допотопного. Не то чтобы у нас когда-то происходило нечто такое, о чем стоит упоминать. Если не считать подрыва нашего нефтепровода и краж провизии, никому до нас нет дела.

Однако именно так и шла эта война, без явного начала и без явного конца. Войны теперь не такие, как прежде, когда есть две противостоящие стороны. Враг был среди нас задолго до того, как все началось. В настоящей старомодной войне с нами они бы ни за что не победили, они были слабые, с отсталыми технологиями, однако и отсталые технологии достаточно хороши, если их много. Было непонятно, кому верить, и непонятно до сих пор. Наша сторона поместила всех, кого только возможно, в лагеря для интернированных, практически каждого, у кого были черные глаза и волосы и смуглая кожа, но нельзя же пересажать всех. Потом война тянулась так долго, что мы выработали все свои ресурсы, зато у них ресурсы имеются до сих пор, а саботаж предотвратить невозможно. Они сбежали из лагерей. На самом деле просто ушли. Охранники к тому времени тоже уже ушли.

Многие из этих мужчин скрываются в наших горах. Обе стороны пришли сюда, спасаясь от всего. Они отшельники. Они не верят никому. Некоторые из них продолжают воевать друг с другом и здесь. Это так же скверно, как оставшиеся после войны минные поля. Все эти люди пострадали, физически или душевно. Большинство из нас тоже, наверное, только мы этого не сознаем.

Где-то в горах может оказаться и мой брат. Если он уцелел, то должен прийти сюда. Он любит это место. Здесь он охотился, ставил капканы и рыбачил. Он умеет выживать в одиночку, и я знаю, он сделает все возможное, чтобы вернуться.

Большинство этих мужчин не спускаются к нам, даже когда голодают, мерзнут или болеют. Те, что спускаются, приходят воровать. Они уносят наши помидоры, кукурузу и редис. Вещи тоже пропадают. Кухонные ножи, ложки, рыболовные крючки… И конечно же, вязаные свитеры и носки… Эти ненормальные живут даже выше, чем мы. И наверху по-прежнему холодно.

А они ненормальные. Вот теперь один из них убивает других и сваливает тела на краю деревни. Все погибшие убиты выстрелом в спину деревянным арбалетным болтом. Те красиво выточены и отшлифованы. Надеюсь, убийца не из тех, кто сражался на нашей стороне. Хотя подозреваю, что стороны уже не имеют значения.

Каждый раз, когда появляется очередная жертва, прежде чем тело перенесут в хранилище, я прихожу посмотреть, не мой ли это брат. Не хочу, чтобы мой брат оказался в хранилище. Ни за что. Но все эти люди выглядят так ужасно — грязные, бородатые, — что я каждый раз думаю: узнаю ли его? И каждый раз говорю себе: «Как же я могу его не узнать?» Но мне было всего пятнадцать, когда он ушел. Ему было восемнадцать. Теперь ему должно быть тридцать два. Если он жив.

Все мы несколько встревожены, хотя убивают не нас. Кроме того, в прошлую ночь я видела, как кто-то заглядывал ко мне в окно. Я спала, но услышала шум и проснулась. Увидела на фоне залитого лунным светом неба контур лоскутной шляпы и копну спутанных волос, торчащих из-под нее. Я крикнула: «Клемент!» Я не имела в виду, что это он. Просто была полусонная и в том состоянии решила, что это мой брат. Кто бы то ни был, он поспешно спрыгнул вниз, и я услышала топот убегающих ног. Потом я испугалась. Меня могли бы застрелить во сне.

На следующее утро я увидела следы: судя по всему, кто-то долго топтался у меня за сараем.

Я все еще надеюсь, что это брат, хотя мне бы не хотелось, чтобы он оказался убийцей всех тех несчастных. Но тогда у вас может возникнуть вопрос, отчего он побоялся войти в свой собственный дом. Он, конечно, не знает, что мама умерла. Но я знаю, что он опасается ее. Они никогда не ладили. Когда она напивалась, то обычно кидалась в него чем попало. Если он подходил слишком близко, то хватала его за руку и принималась выкручивать. Потом он стал для нее слишком сильным. Не может же он бояться меня. Или может? Я же его младшая сестренка.

Ко мне мать была добрее. Она беспокоилась, когда не могла до меня дотянуться или я переставала ей помогать. Я могла бы просто уйти и оставить ее в доме, но, пока она не умерла, я даже не задумывалась о такой возможности. Правда не задумывалась. Я ухаживала за ней так долго, что мне казалось, так и должно быть. Все равно я не смогла бы уйти. Она же была моя мать, и, кроме меня, за ней некому было присматривать.

Если в окно заглядывал брат, он должен был понять, что мамы больше нет. Она никогда не вставала с постели. Дом маленький, в один этаж, так что он мог заглянуть во все окна. У нас три крошечные спальни и еще кухня, соединенная с гостиной. Большая кровать матери занимала все пространство от стенки до стенки в самой большой спальне.


Я приклеила фотографии Клемента к магазину и библиотеке, хотя, конечно, это были фотографии из прежних времен. На них у него была остриженная на обычный армейский манер голова. Я пририсовала к одной фотографии всклокоченные волосы. Потом сделала еще один вариант, с лысиной и остатками волос, свисающими по бокам. (У нас в семье мужчины быстро лысели.) Пририсовала к каждой картинке разные типы бород. И вывесила оба изображения.

Лео из магазина сказал:

— Может, он не хочет разговаривать с тобой… и ни с кем другим.

Но это я и без него знала.

— Кажется, он приходил и заглядывал ко мне в окно.

— Ну, вот видишь. Он вошел бы, если бы хотел.

— Ты же был на войне. Как получилось, что ты остался нормальным, а остальные мужчины одичали?

— Мне повезло. Я ни разу не видел настоящего ужаса.

На самом деле он не совсем нормален. Большинство из нас никогда не были замужем. У нас просто не было возможности, потому что все мужчины ушли. Он мог бы жениться на одной из нас, но не женился. Он живет в захламленном сарае за магазином, и от него пахнет, хотя канава проходит прямо у его магазина. И еще он все время брюзжит. К нему надо привыкнуть.

— Если мой брат вдруг появится, скажи ему, что я хожу искать его туда, где он когда-то любил бывать.

— Даже если ты его найдешь, он не захочет вернуться.

— Тогда я пойду охотиться на того психа, который убивает мужчин.


Правда состоит в том, что я не знаю, чем занять время. Я не знаю, как жить, когда заботиться нужно только о себе самой. Я могу идти куда угодно и делать что угодно. Я должна найти того, кто убивает. Больше все равно нечем заняться. Кто лучше меня подходит для такого дела?

Но я могу поймать этого человека прямо здесь, пока он прячется на краю нашего поселка или даже у меня под окном. Может, удастся застукать его в доме. Должно быть, он не просто так заглядывал в окно.

Я собрала вещи и сделала вид, будто ухожу. Из деревни меня не видно. Здесь полно укромных мест, где можно спрятаться. Никто и не догадается, что я никуда не ушла. Рюкзак у меня почти пустой. Там перец. Перец в наши дни очень сложно достать, а свой я сохранила в качестве оружия. В сапоге у меня маленький нож, а большой заткнут за пояс. Живности в ручьях не так много, но рыба еще попадается, хотя и не в таком количестве, как в прежние времена. Я взяла леску и крючки. Использую их сегодня же. Далеко не пойду.


Мне попалась радужная форель. Костер приходится разжигать по старинке: спичек-то больше нет. Я всегда ношу с собой горсть сухих волокон полыни в качестве трута. Жарю рыбу и съедаю ее. С наступлением темноты, когда появляется месяц, я прокрадываюсь обратно в свой дом, словно сама — одна из этих ненормальных.

Дверь широко распахнута. По всему полу рассыпан песок. Неужели он не мог затворить дверь? Теперь песчаные бури и смерчи бывают гораздо чаще, чем прежде. Неужели этот тип, кто бы он ни был, этого не знает? И это еще одна причина, по которой приходится забираться все выше, под деревья — там меньше песка.

Я чую его запах раньше, чем вижу его. Засовываю нож в рукав, чтобы он скользнул прямо в руку.

Я слышу его дыхание. Звук такой, словно он боится дышать. Мужчина, напуганный до такой степени, будет опасен.

Он спрятался в спальне матери, забившись между кроватью и прикроватным столиком. Все, что мне видно, это низко надвинутая шляпа, из-за которой лицо скрыто тенью. Еще я вижу голые колени, горчащие из драных штанов. Лучше видно эти колени, чем лицо.

Я тут же решаю, что мой брат не пошел бы в спальню матери, он был бы в своей комнате. К тому же в этой спальне до сих пор пахнет смертью и болезнью.

Я окликаю его:

— Клемент? — хотя уже знаю, что это не он. — Выходи.

Он стонет.

— Ты болен? — Я догадываюсь, что именно поэтому он и пришел сюда.

Я жалею, что не зажгла лампу заранее. Понадеялась на лунный свет, но сюда луна почти не заглядывает. Все-таки он может оказаться моим братом, грязным, бородатым и свихнувшимся, как и все они.

— Выходи. Идем в большую комнату. Я зажгу лампу. Приготовлю тебе поесть.

— Никаких ламп.

— Почему нет? Здесь только я. И война уже не ведется. Скорее всего, она закончилась.

— Я поклялся сражаться, пока не погибну.

Полагаю, мой брат тоже поклялся.

Я дотрагиваюсь пальцами до ножа.

— Я иду зажечь лампу.

Намеренно поворачиваюсь к нему спиной. Иду в большую комнату, зажигаю лампу с помощью огнива, все время стоя спиной к двери спальни. Я слышу, как он входит. Разворачиваюсь и смотрю.

Сшитая из кусков ткани шляпа, длинные жидкие волосы свисают из-под нее. Я не могу определить, смуглый он от природы или же просто обветренный, загорелый и грязный. Борода лопатой, в ней седые волоски. Глаза черные, как всегда бывают черны у врагов. Брови густые, как у них. У него сломан передний зуб. В наши дни в этом нет ничего необычного. Лечить некому. Под загаром кожа у него с прозеленью, под глазами залегли темные круги. Если он считает, что здоров, то много он понимает.

— Ты враг. И ты уже полутруп.

Стул стоит прямо рядом с ним, но он криво оседает на пол. В конце концов распластывается по старому линолеуму. Если он считает, что все еще дерется на войне, то убить его стоит прямо сейчас, пока есть возможность. Он выглядит так отвратительно, пахнет так скверно, что я готова убить его только за это. После смерти матери я была уверена, что с вонью и беспорядком в доме покончено.

— Спрячь меня. Только на одну ночь. Я уйду утром.

— Ты ненормальный? — Я опускаюсь на колени рядом с ним. — Это же ты убиваешь людей. Стоит прикончить тебя прямо сейчас.

Он пытается привалиться к стене. Мне не хочется трогать его, но я хватаю его за рубаху на груди, чтобы помочь, и гнилая ткань расползается.

— От тебя ужасно воняет. И откуда мне знать, что ты не убьешь меня? Ты же убиваешь других.

— У меня нет оружия.

— Раздевайся.

— Что?

— Сними с себя всю эту грязь. Я сожгу тряпки. И принесу тебе таз, чтобы помыться.

А заодно узнаю, нет ли у него оружия.

У него нет сил, чтобы раздеться. Мне противно прикасаться к нему, но я делаю это. Я привыкла. Мать была омерзительна, когда умирала. Под конец я всюду разбрасывала сосновую хвою, но та не особенно помогала. Тогда я думала, что в последний раз делаю подобную работу. Думала, что уже свободна. Ну ладно, в самый последний раз. Я мою его и одеваю в старые вещи брата, и… что теперь? Если я его убью, весь наш поселок будет мне признателен.

Хорошо еще, что хоть его тело совершенно не похоже на тело матери, оно мускулистое, сильное, заросшее волосами. Приятная перемена. Если б он не вонял так, мне бы даже понравился. Да чего там, он мне и так нравится.

Все это время он наполовину спит.

Я сжигаю его одежду в маленькой печке. Вымыв его, я кормлю его жидкой похлебкой с разбитым в нее яйцом, хотя и не перестаю думать: «К чему тратить на него яйца?» Он окончательно отключается, покончив с похлебкой. Снова соскальзывает по стене на пол, так что состояние больше похоже на обморок, чем на сон.

Я решаю побрить его и остричь ему волосы. Он ничего не заметит. Если бы он был в сознании, я бы спросила, хочет ли он оставить усы или эспаньолку, но я рада, что он не может ответить. Я развлекаюсь разными видами причесок, разными баками, усами, которые делаются все меньше и меньше, пока не исчезают вовсе. И волосы тоже. Я состригла больше, чем собиралась, хотя какая разница, он все равно покойник.

Не слишком привлекательный вышел мужчина, после того как я состригла волосы и бороду, хотя в процессе, в некоторые моменты он выглядел неплохо, лучше, чем когда я закончила. Закончила я бритьем. Тоже не слишком удачно. Остались порезы. Там, где я сбрила бороду, кожа у него бледная. Лоб, где он был закрыт шляпой, тоже бледный. Только выжженная солнцем полоса пересекает лицо ниже уровня глаз. Мне правится его мужественность, несмотря на то что он уродлив. Мне плевать на его сломанный зуб. Что до зубов, тут все мы в одинаковом положении.

Я засыпаю на кухонном столе в разгар размышлений на тему, каким способом его лучше убить. И еще думаю о том, как сильно все мы переменились: в прежние времена мне и в голову не пришли бы подобные мысли.

Утром он выглядит несколько лучше, достаточно хорошо, чтобы я помогла ему доковылять сначала до отхожего места, затем обратно, в комнату брата. Он все время ощупывает свое лицо и голову. Я останавливаюсь перед зеркалом в прихожей и позволяю ему взглянуть. Он потрясен. У него вид ощипанной курицы или мокрой кошки.

Я говорю:

— Извини.

Мне жаль… жаль любого, кто вздумает у меня стричься. Но он должен быть признателен, что я не перерезала ему глотку.

Он таращится на свое отражение, затем произносит:

— Спасибо. — И так искренне, что я понимаю: я замаскировала его наилучшим образом. Он же сказал: «Спрячь меня», я и спрятала. Никто теперь не примет его за одного из тех одичавших мужиков.

Я укладываю его на подушки в спальне брата и приношу ему чай с молоком. С виду ему настолько лучше, что я задумываюсь… Если он не помрет сам собой, я придумаю, что делать с ним дальше.

— Как тебя зовут?

Он не отвечает. А мог бы и сказать. Тогда я могла бы как-нибудь его называть.

— Скажи, как тебя звать.

Он задумывается, потом отвечает:

— Джол.

— Пусть будет просто Джо.

Я ему не верю. Но если у него сохранилась капля здравого смысла, он должен понимать, что я единственная, кто может его спасти. Хотя ни у кого в наши дни не осталось здравого смысла.

— Война надоела всем давным-давно. — Я с грохотом опускаю чашку на стол, и чай выплескивается. — Неужели ты не заметил?

— Я поклялся сражаться, пока не умру.

— Могу поспорить, ты уже даже не знаешь, кто с кем воюет. Если вообще когда-нибудь знал.

— Это вы свели с ума весь мир. Не мы. Это все вы и ваша неуемная жадность.

Я не злилась так с тех пор, когда брат еще был дома.

— Мир сошел с ума сам по себе, и ты это знаешь. Кроме того, все уже закончилось. И наше участие в войне тоже. Ты ненормальный! — Это не те слова, какие следует говорить сумасшедшим, однако я все равно продолжаю: — Все вы, одиночки, ненормальные. От вас ничего, кроме неприятностей.

Он проглатывает все это. Может быть, у него просто нет сил, чтобы спорить.

— Я пойду добуду нам кролика. Если ты по-прежнему хочешь доставлять другим неприятности, лучше, чтобы тебя здесь не было, когда я вернусь.

Я ухожу. Он остается наедине с моим запасом перца и кухонным ножом. И я предполагаю, что его арбалет где-то неподалеку. Должна же я дать ему шанс показать, кто он на самом деле.


Я обхожу свои силки. Они находятся ниже по склону. Я расставила их вокруг города. Это призрачный город. Только я брожу по нему время от времени… обычно в прохладные дни. Которых почти не бывает. Сегодня, должно быть, больше ста десяти градусов. Теперь в нашей долине зима похожа на лето в Долине Смерти.

Все, что попадается в силки, — крысы. Мы их готовим и называем крольчатиной, хотя всем давно наплевать, как это называется.

Я обнаружила двух больших черных, размером с кошку. Этих мы любим больше, чем мелких коричневых, на них гораздо больше мяса. Такое впечатление, будто крысы становятся крупнее и крупнее. Мои капканы сломали им шеи. Мне не придется их убивать. Я привязываю крыс к поясу за хвосты, потом брожу по городу в надежде отыскать что-нибудь, еще не унесенное другими. Нахожу четвертак. Подбираю его, хотя от него никакой пользы. Может, кто-нибудь из паиутов превратит его в украшение. Я намеренно не возвращаюсь домой до самого вечера, пока не выпиваю всю воду, какую взяла с собой.

Прежде чем войти, я обхожу вокруг сарая и дома, высматривая арбалет и болты, ищу, отойдя дальше, за кустами, однако ничего не нахожу.


Он все еще здесь. Спит. И оружия, какое бросалось бы в глаза, при нем нет, однако я проверяю кухонные ножи. Самого большого, длинного как мачете, не хватает. К тому же он может притворяться, что болен сильнее, чем на самом деле.

Враг он или нет, мне нравится, что в доме мужчина. Я наблюдаю за ним, спящим. У него такие длинные ресницы. Мне нравятся волоски у него на пальцах. Одного взгляда на его руки мне достаточно, чтобы подумать о том, как мало осталось вокруг мужчин. На самом деле всего четверо. Его предплечья… Наши никогда не становятся такими мускулистыми, сколько бы мы ни пилили и ни рубили. Даже у моего брата не было таких мускулов. Мне нравится, что ему уже снова пора бриться. Мне нравятся даже его кустистые брови.

Но надо разделать крыс.

Когда я начинаю громыхать посудой в части большой комнаты, отведенной под кухню, он просыпается и ковыляет к столу. По дороге снова останавливается у зеркала и долго изучает свое отражение. Как будто успел забыть, как выглядит под всеми своими волосами. Потом он садится и наблюдает, как я тушу крыс с диким луком и репой. Для густоты я добавляю желудевой муки, которую выменяла у паиутов.

Проходит какое-то время, пока готовится мясо. Я завариваю индейский чай и сажусь напротив него. Оказываясь так близко, я смотрю ему в глаза и теряю контроль над собой. Мне приходится встать и повернуться к нему спиной. Я делаю вид, будто кушанье требуется помешивать. Чтобы скрыть свои чувства, я спрашиваю:

— Где твой арбалет? И где мой нож? Я не дам тебе еды, пока ты не скажешь.

Я говорю с ним гораздо суровее, чем собиралась.

— Под кроватью. И то и другое.

Я иду проверить, они лежат там, еще и несколько арбалетных болтов. Я возвращаюсь и кладу арбалет на стол. Это прекрасна сделанная вещь. Старые металлические детали и старая гайка, снятые с чего-то другого, начищены до блеска и смазаны маслом. Деревянные части покрыты резьбой, словно произведение искусства. Оружие в отличном состоянии. Я отнесу его на городское собрание как доказательство того, что разыскала убийцу и расправилась с ним. Но стоит ли? К тому же они могут потребовать тело.

— Я не стану никого убивать. Пока.

— Ага. Но ты же поклялся.

— Я могу воевать в каком-нибудь другом месте.

— Ну, разумеется.

После еды я убираю то, что осталось, в старую завинчивающуюся жестянку, несу к ирригационной канаве и опускаю во влажную прохладную грязь, чтобы мясо не портилось.

Не знаю, может, перед сном как-нибудь забаррикадировать дверь в мою комнату? Жалко, что нет собаки, но мы с матерью давным-давно съели пса. Хотя теперь он уже умер бы от старости. Но все равно с собакой было бы здорово. Я бы чувствовала себя в безопасности. Пес был славный, только быстро старел. Мы подумали, что лучше съедим его сами, чем его поймает кто-нибудь другой. Это было еще до того, как начали есть крыс.

Я устала, поэтому заснула не сразу. Я продолжала твердить себе, что, если бы он собирался залезть ко мне в комнату, я бы уже догадалась. Но я все равно приставляю к двери стул так, чтобы он упал, если что. По крайней мере, услышу, что он идет.


Спать я не могла главным образом из-за того, что, несмотря на самые благие намерения, я думала о том, как оставить его при себе. Попытаться. Мне нравится мысль, что он будет рядом, хотя и страшновато. Я строю планы.

Вполне логично, что любой, кто идет к нашему поселку по склону, сначала наткнется на мой дом. Например, какой-нибудь незнакомец с севера. И вполне логично, что я приведу его на городское собрание, чтобы он мог рассказать свои новости.

Но вот какие новости? Утром (стул не упал) мы придумываем кое-что вместе. Город Карсон так же пуст и заселен крысами, как и наш город. (Неплохая наживка, учитывая, что так оно и есть.) Я вспоминаю, что был такой планер (кажется, его называли «Паутинный кондор»), который летал на пропеллере, соединенном с велосипедом, и не нуждался в бензине. Далеко такой не летает, иначе он долетел бы до нас. Джо может сказать, что видел велопланер.

Он говорит:

— А как насчет эпидемии новой болезни, которую переносят блохи?

— Сюда она еще не добралась.

Он говорит:

— И как насчет того, что в Рино нашли склад боеприпасов, так что можно почистить старые ружья, чтобы использовать их?

Я рассказываю ему о Клементе, чтобы он потом пересказал это остальным. Скажу, что это еще одна причина, по которой Джо пришел сначала именно ко мне: рассказать о брате. Наверное, я придумала эти новости, потому что понимала, что брат погиб. Иначе не стала бы о нем упоминать. Я, конечно, продолжала считать, что он бродит по горам среди этих ненормальных, но едва ли по-настоящему верила в это. Я всего лишь надеялась.

Один раз он берет меня за руку и пожимает, говорит, как он мне благодарен. Мне снова приходится встать и повернуться к нему спиной. Я мою тарелки, медленно. Я настолько взволнована, что едва помню, на что похоже прикосновение его руки. Сильная и теплая. Это точно.


На наших городских собраниях происходит много хорошего. Мы обмениваемся новостями. Мы учреждаем всевозможные комитеты помощи. В некотором смысле мы заботимся друг о друге гораздо больше, чем до войны. Раньше народ приносил с собой мясо оленей, диких баранов и делился со всеми, вот только дичи становится все меньше и меньше, а горных львов все больше. Они пожирают дичь, а мы не очень-то умеем убивать горных львов. Могу поспорить, Джо сможет, со своим арбалетом.

Так что я привожу его на собрание. Представляю его. Они толпятся вокруг, задают вопросы о своих любимых городах, о местах, где у них когда-то жили родственники. Он отлично выдумывает ответы на ходу. Я задаюсь вопросом: не был ли он офицером? Или просто хорошо играет?

Я восхищаюсь им все больше и больше, и я вижу, что все остальные женщины тоже. Он может заполучить любую из нас. Я переживаю, что он уйдет от меня, а только мне известно, кто он на самом деле. Та, кому он в конце концов достанется, должна быть очень осторожна.

И выглядит он очень недурно, пусть и с жуткой стрижкой. Голубая рабочая рубашка моего брата прекрасно подчеркивает его загар. Она ему великовата, но это обычное дело.

Женщины ходили проверять птичьи гнезда и наварили большущий котел супа из маленьких птичек. Я была рада, что приготовили это, а не кое-что другое.

На наши встречи приходит одна из женщин паиутов, чтобы потом пересказать новости в резервации. Она красивая, более чем красивая, не такая, как все, ошеломляющая. Я могла бы предвидеть это. По первому его взгляду на нее стало ясно… Они оба пристально поглядели друг на друга, а затем, очень поспешно, отвели глаза.

Потом он сидит, пьет чай с несколькими женщинами, включая и эту индианку. Все они теснятся вокруг него, однако я вижу, как он пересаживается, чтобы быть ближе к ней. Столы маленькие, но сейчас уже девять стульев втиснуты за его стол. Я не вижу, что происходит, зато вижу, как ее плечо касается его плеча. И лица их так близко друг к другу, не понимаю, как они вообще что-либо видят.

Я потихоньку выскальзываю наружу и бегу домой. Жалею, что не сохранила его вонючие, расползающиеся в руках тряпки. Жалею, что не оставила его засаленные всклокоченные волосы, которые состригла. Их я тоже сожгла. Но я нахожу старую шляпу. Шляпа помогает им поверить мне. Я приношу арбалет. Он тоже помогает, настолько, что он пытается сбежать.


Они вздернули Джо в хранилище. Я попросила их не рассказывать мне никаких подробностей. Не желаю знать, когда и его пустят в дело.

Перевод: Е. Королёва
(обратно)

Шут господень

Carol Emshwiller. «God Clown», 2007.

Грязевые сели, оползни, землетрясения… Мы знаем: это — проделки Шута Господня. Мы слышим, как он хохочет прямо за этими выходками. Иногда — ревет, совсем как осел. Пустыню он любит. Как и мы все. Любовь к ней не возникает сама по себе. Любовь к пустыне — дело наживное, и все мы успели ее полюбить. Поначалу пустыня внушала нам страх. Теперь нам внушает страх Великий Шут Господень.

В прошлом году посевы погибли от засухи. Весь виноград превратился в изюм на корню. В этом году все наоборот. Вода хлещет прямо в дом, хоть я и выкопала глубокую канаву у входа.

А дом Эбби вообще съехал вниз. Соскользнул прямо через дорогу. Теперь на земле Рэмси стоит. Мы его подперли как следует, чтобы не покосился, и дом — совсем как новенький, вот только Рэмси может не понравиться, когда он обнаружит чужой дом в своих владениях. Точнее, в той небольшой рощице. Приятное место, надо сказать. Куда приятнее прежнего. И ручей совсем рядом. Надеюсь, Рэмси не будет против, чтобы дом Эбби там и остался.

Мы думали, с домом Рэмси тоже непременно что-то случится, но не тут-то было. Его дом даже не покачнулся. По-моему, так несправедливо. Эбби куда добрее, чем Рэмси. Зверей из беды выручает, еду раздает всем, кому нужно. А сколько у нее кошек, я даже сказать затрудняюсь. Хотя пес только один. Но даже пес ее кошек любит. А Эбби в случае чего спасет не только зверя, но и любую букашку. Сама видела: подбирает с пола жуков и выносит наружу — туда, где им быть полагается. Наверное, она и мухи в жизни не обидела.

И меня она тоже спасла. Было это давным-давно. А я, когда пришла в эти места, еще не знала, что она за человек — просто пошла туда, где углядела кучу кошек и пса. Я видела: пес кусаться не станет. Он — совсем как Эбби. А может, понимает разницу между грабителем и гостем. Однако я-то как раз грабительницей и была. Воровать к ней в дом полезла.

Дома никого не было, это я тоже знала наверняка. Я шла сюда пешком от самого Миддл Форк. День выдался жаркий. Вначале я остановилась у крана на дворе, напиться и набрать воды в бутылку. Потом постучалась в дверь, покричала, хоть и видела, что дома — никого. Обошла дом кругом. Погладила пса. Погладила кошек. Не всех, конечно. Некоторых. Попробовала их сосчитать, но вскоре сбилась со счета. Сказала им всем, что хочу только стащить немного еды и питья, разбила окно и забралась внутрь. Сандвич с арахисовым маслом себе сделала. Мала еще была и сандвичи с арахисовым маслом любила больше всего на свете. Приличное кресло у Эбби нашлось только одно — в гостиной. В него-то я и уселась, и принялась за еду, а кошки тут же полезли ко мне на колени.

Расхлябанный пикап Эбби въехал во двор как раз в тот момент, когда я выбиралась наружу. Его треск издалека был слышен. Если б не задержалась я стянуть еще кусок хлеба, на потом, легко бы выбралась и слиняла задолго до ее появления.


Все ослы с полосатыми, как у окуней, боками и в этаких полосатых «чулках» с Великим Шутом Господним заодно. Как раз такой во дворе и пасся. А, кроме того — коза, овца и исключительно злобный петух.

Великий Ш. Г. — он такой. Только решишь, будто у тебя все в порядке, он — раз, да и подставит ножку. Не знаю, ради какой выгоды. Наверное, просто так — чтоб посмеяться над тем, как мы добываем себе пропитание, живя среди всех этих скал, на склонах, слишком крутых для посевов. А для пущего веселья смывает вниз устроенные нами террасы.


Увидев меня, Эбби не сказала ни слова. Я зацепилась, застряла на подоконнике — одна нога снаружи, другая внутри, в одной руке хлеб, в другой бутылка с водой. Ясное дело, свалилась вниз — прямо в клумбу с бархатцами.

Смерила она меня строгим взглядом, повернулась к пикапу, вынула из кузова два пакета с продуктами, подошла и вручила их мне. Можете вы в такое поверить? Мне, с краденым хлебом да бутылкой воды в руках! Вручила и отправилась к машине за остальным.

Внесли мы ее покупки в дом. (Оказалось, дверь-то все это время была не заперта. Теперь я знаю Эбби и знаю, что она никогда ничего на замок не запирает.) Эбби пошла вперед, убирать покупки, куда следует. Вроде бы, самое время сбежать, но я даже шагу к двери не сделала — стояла, будто к месту приросшая.

Эбби — маленькая, тощая. Я даже в те времена была куда крупнее нее, однако испугалась ее так, что шевельнуться не смела.

Наконец, разложив покупки по местам, она обернулась и оглядела меня с головы до ног. Я после долгой дороги была вся в пыли, и даже волос не расчесывала целых четыре дня — с тех пор, как ушла из дому. Одета была в ночную рубашку, заправленную в поношенные рабочие штаны брата, однако она сразу же поняла, что я — девчонка, хоть некоторые в дороге и называли меня «мальчик» или «сынок».

Первым, что она мне сказала, было:

— Не хочешь ли помыться?

Даже имени не спросила и своего не назвала. По-моему, имена ее вообще не волнуют. Могу спорить, она размышляет так: «Разве у воронов есть имена? А у колибри? А у зайцев? А у всех этих кошек?» Думаю, как я ее ни назови, ей было бы все равно.

Однако имена — штука полезная. Мало ли, для чего пригодиться могут. Потому она после и представилась — сказала, что ее зовут Эбби.


* * *

Шута Господня я сама видела. Честное слово. (Теперь, живя с Эбби, я вообще не вру. В отличие от многих. Уйма людей говорят, будто тоже его видели, но это сплошной обман.) Поживешь в холмах всю жизнь — научишься примечать то, чего не видят другие. А Шут Господень не любит показываться людям на глаза. Того и гляди, в один прекрасный день меня смоет с террасы, или унесет вниз каменной либо снежной лавиной. Любимые его способы…

На что угодно спорю: Эбби его тоже видела. Причем — не раз.


Так вот, приняла я ванну, и Эбби подыскала мне просторную мужскую рубаху — переодеться. Ее футболки и джинсы оказались мне безнадежно малы. Пока я мылась, она выстирала ночную рубашку и штаны брата. После этого мы вышли из дому, накормили всю живность на полмили вокруг, а потом поели сами.

Несмотря на съеденный сандвич — большущий сандвич, надо заметить — я все еще была голодна. Настолько, что уничтожила чуть не полкастрюли горохового супа.

Спала я на полу в ее гостиной, на тюфячке, и была просто счастлива. Еще бы: мне ведь со дня ухода из дому так хорошо не спалось! У Эбби я чувствовала себя в безопасности, даже при незапертой двери.


Заговорили мы только наутро, за завтраком, и то разговор вышел короток. Проснувшись, сходили за яйцами, поблагодарили кур — каждую, всех до единой, приготовили яичницу с сыром и уселись за стол.

— Ну что ж, — спросила Эбби, — не хочешь ли рассказать, откуда у тебя все эти синяки?

А я-то думала, их почти не заметно. В конце концов, четыре дня прошло, а большая часть синяков находилась там, где не видать. Наверное, Эбби подглядывала, пока я мылась. С нее сталось бы. С нее сталось бы все, что угодно.

Ответить я не смогла.

— Гляди, — сказала она, задрав футболку и показав мне спину. — Со мной случилась похожая беда. Но это было давно, теперь-то с нею покончено. Может, и твоим бедам конец.

На это я ответить тем более не смогла.

Футболка на Эбби была черной, с горами и надписью «Пропади пропадом!» на груди. Я еще подумала: уж не надела ли она ее специально, как намек для меня. Тогда я ее еще толком не знала, иначе ни за что бы так не подумала. А накануне на ней была другая, с раскрытой книгой и надписью «Вникай не спеша». И я отчего-то не сомневалась: и то и другое было надето не просто так, а со смыслом. (Позже я действительно «пропала пропадом» — то есть, заблудилась в горах, но не случайно.)

— Что ж, нетрудно и догадаться, — сказала Эбби. — Отец, или кто другой?

На это я сумела ответить:

— Отец умер.

— Выходит, другой…

Но больше я ничего сказать не смогла.

— Ладно, — решила Эбби. — Мне это знать ни к чему. К тому же, это в трех городах отсюда.

Я уже рассказала ей, что шла четверо суток.

— Давай приниматься за работу, — сказала Эбби.

Так мы и сделали, а после поехали в город и купили мне несколько футболок и джинсов. Эбби сказала, что я их уже заработала, а если мне нужно заработать побольше, могу продолжить работу завтра.

Я сказала, что футболки хочу мальчишеские, потому что на них есть карманы, но главной причиной было то, что они — мальчишеские. И ходить в старых, поношенных рабочих штанах брата мне тоже нравилось больше всего.

Грудей у меня еще не было, и не хотелось, чтоб отрастали. В те времена я надеялась, что мне повезет и они не вырастут никогда.

Кто наставил мне синяков, я Эбби так никогда и не сказала. По-моему, не такая это уникальная история, чтоб рассказывать ее направо и налево, разным людям чуточку по-разному. Эбби сама бы первая так и заявила: о том, откуда у нее на спине следы кнута, она мне тоже не говорила ни слова.


Конечно, остаться у Эбби надолго я не могла: места было мало. В ее домике всего одна гостиная с нишей-альковом вместо спальни. Нет, она не возражала, и ни за что бы не стала возражать, но я же видела, что ей нелегко. Вначале я переселилась в тростниковую — буквально, сплошь тростниковую — хижину, сооруженную нами на ее заднем дворе, а потом забралась выше всех остальных. На кручи, где соседи иногда пасли коз.

Кстати о покосившихся домах. Мой покосился, стоило только нам вбить последний гвоздь.

Там, в горах, я была счастлива. Счастлива каждую минуту. Совсем не как дома. Делала кучу работы для всех, кому требуется, иногда даже для Рэмси. Завела собственную кошку. Надежно укрыла домик за подходящим валуном, рядом с замечательным деревом.

Я выучилась растить овощи, ухаживать за скотом и птицей и опасаться петухов (петухов у нас опасались все до одного, включая Эбби). И груди у меня со временем выросли, наперекор всем моим надеждам.


Вот только не нравится мне, как оборачивается жизнь в нашей долине. Рэмси (ну, еще бы!) заставил Эбби вернуться назад, на крохотный клочок земли вдалеке от ручья (правда, у нее и собственный канал был неплохой). Мало этого, он даже пытался выжать из нее арендную плату за две недели, прожитые на его земле, прежде чем ей удалось перетащить дом обратно.

И вообще в последнее время — беда за бедой: от гремучих змей весь год спасу нет, собаки у соседей дохнут, в домах полным-полно клопов-щитников, Рэмси в своем репертуаре…

А Эбби для таких напастей слишком стара. Нет, сама она о возрасте не говорит ни слова. Одно говорит: старость — это когда бегать да прыгать становится тяжко, когда не можешь починить крышу без того, чтоб не кувыркнуться вниз, и разглядеть листьев на вершинах деревьев.

— И я, — говорит, — к этому возрасту уже близка.

И вот она, последняя соломинка! Мой собственный дом съехал вниз — до самого дна долины, да еще среди ночи. И, что хуже всего, рухнул прямо на крышу Эбби. Услышав мое приближение, Эбби бросилась спасать своего нового щенка и здорово растянула запястье. Ей и до этого управляться по хозяйству было нелегко, и вот, полюбуйтесь…

С ее домом все окей, но мой совсем развалился. Мы — то есть, я и Эбби, несмотря на пострадавшую руку, при помощи пары соседей по кускам перетащили его назад, к моему валуну, однако ночевать пришлось у нее. Утром я помогла накормить всю ее живность. Суп приготовить помогла. И, конечно, поблагодарить пошедшие в него овощи.

На следующее же утро буря с градом уничтожила все огороды вокруг. Вот и говори о последних соломинках! Всему этому следовало положить конец.

— Эбби, — говорю я, — надо что-то делать. Разве раньше дела когда-нибудь шли настолько скверно?

А она отвечает:

— Такова жизнь. Когда лучше, а когда хуже.

— Вот уж не думаю, — говорю я.

И тут же новая напасть! Соседи предупреждают: Рэмси дознался, где я раньше жила, и не поленился сообщить туда, что я здесь. И отчим вознамерился приехать и забрать меня, как только пикап починит. Вот бы Великий Шут Господень учинил что-нибудь с его пикапом по пути сюда! Брод, например, внезапно затопил, или накрыл нужную развилку оползнем.


Я уже не раз подумывала пойти и встретиться с ним — с Шутом Господним, то есть. Должно быть, он уже здорово стар, и, может, от этого стал злее и своенравнее прежнего. Очень уж на то похоже. Готова поспорить, Эбби непременно отправилась бы к нему, если бы только могла. Подарок ему прихватила бы. Скорее всего, угощение. Или котенка. Хотя что ему делать с котенком? Учитывая все случившееся, тут куда лучше подойдет петух, а у Эбби как раз есть один хохлатый мерзавец, без которого она прекрасно обойдется.

Вместо нее пойду я. Отнесу ему имбирный пряник и петуха. И лимонада для нас обоих — то есть, для Шута Господня и для меня. Эбби ничего не скажу, а то еще волноваться начнет.


Путь я выбрала самый трудный, самый нехоженый, ведущий прямо наверх. Местами там и тропы-то нет. Будьте уверены, именно такой путь и должен вести к нему — сплошные камни да корни. Кое-где на всех четырех карабкаться приходится. Кое-где тропа совсем ливнями размыта. Куда такой тропе еще вести, как не к Великому Шуту Господню?

Еды я с собой взяла маловато и потому съела немного имбирного пряника. И половину лимонада выпила, долив в бутылку воды из ручья. Может, Великий Шут Господень не заметит. Да, жидковат стал лимонад, но все равно очень неплох.

Время от времени мне казалось, будто я заблудилась, но я всякий раз выбирала самую худшую, самую нехоженую тропу. Чем тяжелее путь, тем оно вернее.

И вот к обеду я, похоже, куда-то добралась. Впереди скальный гребень, ведущий к пещерке — не ахти какой, но тем вероятнее, что там-то он и живет.

Ноги ослабли, колени трясутся… Лазать по горам мне не в новинку, но не так быстро и высоко, да еще по этаким кручам. Страшно: гребень-то узок, по обе стороны — крутой обрыв. Плюхаюсь на четвереньки, движусь вперед ползком.

После яркого солнца в пещере вижу плоховато. Стены поблескивают слюдой и «золотом дураков»[4] (ну да, еще бы!).


* * *

Все блестящее, все полосатое или пятнистое на свете принадлежит Великому Шуту Господню. Вместе с рогатыми ящерицами, совами, пронзительно визжащими среди ночи, и гремучими змеями — вы только поглядите, как они ползают боком.


В пещере едва хватит места, чтобы троим-четверым друзьям улечься рядом. Сажусь на пол, угощаюсь еще парой глотков принесенного Шуту Господню лимонада, думаю, что ему сказать.

Вскоре глаза привыкают к полутьме, и я вижу лучше.

Вижу его глаза. Блестящие, совсем как «дурацкое золото».

Губы его растянуты в вечной улыбке. Как и положено любому шуту. А уж ему-то — тем более.

Я знала, что вид его странен, но вовсе не ожидала увидеть такое. Странного цвета лицо — чуточку цвета гранита, чуточку цвета петушиного пера. А еще он куда меньше ростом, чем я думала. Я думала, чтобы творить такие вещи, нужно быть настоящим великаном. Впрочем, обрушить вниз лавину по силам даже мне. И даже Эбби.

— Ты уже стар. Как же ты все это делаешь? Как устраиваешь все эти бедствия? Вдобавок, тебе, если не ошибаюсь, очень хочется спать.

— М-м-м-м.

Нет, упрекать его ни в чем не стану. Разглядев его хорошенько — правду сказать, не слишком хорошо, но все же — я понимаю: ругань тут не поможет.

— Ты делаешь все это не ради забавы, верно? Несмотря на улыбку. Несмотря на твой смех.

— М-м-м-м.

— Твою пещеру так нелегко отыскать. Ты нарочно позволил мне найти ее, да?

— М-м-м. М-м-м.

В этом мычании явствено слышится: «Может быть».

А ведь Эбби ни разу не сказала о нем ни единого худого слова, что бы ни случилось…

Я начинаю рассказ. Рассказываю обо всем, что пришло на ум. О том, что Рэмси держит четырех огромных псов, разгуливающих по всей деревне и пугающих людей. О том, что дом Рэмси куда больше, чем нужно одному-единственному скряге и склочнику. О том, что Рэмси пронюхал, где я жила раньше, сообщил им, где я теперь, и меня могут уволочь обратно домой. И о том, что Рэмси все еще думает, будто я — мальчишка, хоть у меня и выросли груди. Наверное, ни разу ко мне не приглядывался и никогда не задумывался, отчего я из мальчишек все никак не вырасту.

Великий Шут Господень не отвечает ничего такого, чего не мог бы ответить самый обычный петух.

И тогда я прошу его — будто у меня есть право на три желания, которого у меня, конечно же, нет… Во-первых, говорю, хочу, чтобы Эбби жила той жизнью, какую заслуживает. Разве он не знаком с ней давным-давно? Разве ему на нее плевать? Ну, а во-вторых… во-вторых, речь обо мне. Не хочу, чтоб меня насильно вернули туда, где каждую неделю лупят — хоть за дело, хоть без. Третьего желания у меня нет.

— Может быть, я сумею отплатить дором за добро, — говорю я. — Могу принести тебе что-нибудь. Или чем-нибудь помочь.

Снаружи гремит гром, начинается дождь, но нас это не тревожит. Солнце все так же ярко сияет из-за туч. Если склонить голову набок, виден кусочек радуги.

Великий Шут Господень долго молчит, и я понимаю: вот-вот что-то да произойдет. Такое долгое молчание — неспроста.

Наконец он говорит:

— Сделай это сама.

— Что?

— Сама. Сделаешь все сама. Жестокой не будь. Только по необходимости. Сама понимаешь: возврата назад нет. Сделанного не воротишь.

— Ты и сам делаешь все это не развлечения ради, да?

— По необходимости. Просто чтоб все шло, как должно. Горы оседают. Ветры валят деревья. С утесов катятся валуны. Бывает, падают прямо на что-то ценное. Бывает, и на людей. Так нужно.

Великий Шут Господень — совсем как Эбби. Говорит в точности то же, что и она: «Такова жизнь. Когда лучше, а когда хуже».

Теперь я понимаю: всего этого не избежать. Осыпей, лавин и всякого прочего. И бурь. И засух. Все — в точности как должно быть.

— Нелегкая будет работа, — говорю ему.

— Такова жизнь.

К этому времени лимонад у нас кончился, и от имбирного пряника осталось совсем чуть-чуть — Шуту Господню он пришелся по вкусу. Однако он заверил, что много мне не потребуется.

— Рядом растет и мох, и горняцкий салат[5], — сказал он. — И соломонова печать[6]. А в это время года — и ягоды бузины. Простовато, но в пищу сгодится. А от одиночества избавит погода. И звезды.

— Я постараюсь. Сделаю все, что смогу.

Шут Господень прыгнул к выходу из пещеры. Заквохтал, закаркал — куок-куок-куок! — и исчез, счастливый по самые уши. Представления не имею, куда. Куда бы он мог уйти?

Я заорала ему вслед, благодаря за то, что мне не придется возвращаться домой. По крайней мере, это мое желание сбылось.


Правду сказать, хорошенько разглядеть его мне так и не удалось. Петух все время путался под ногами, да и «дурацкое золото» блестело ярче некуда. И смотрела я большей частью за порог, на тучи, озаренные вспышками молний. Видела, как кончился ливень. Видела радугу над вершиной горы. Видела пролетевшего мимо ястреба.


На свете нет таких вещей, как везение или «авось». Все идет так, как до́лжно. Нет ничего, кроме Великого Шута Господня, сидящего здесь, наверху. Он и решает, кому что достанется, кого что ждет, вплоть до сурков с пауками. Но теперь делать все необходимое, чтобы жизнь шла заведенным порядком и дальше, предстоит мне. И делать все нужно без злобы. Нужно быть ловким и хитрым, шустрым и озорным. Нужно улыбаться. Нужно! Без этого никак. Это самое главное. Все это — просто одна бесконечная шутка.


Время от времени я заглядываю в деревню тайком и — вот забавно! — вижу его прямо у Эбби во дворе. Эбби поставила снаружи садовое кресло, в нем-то он и сидит, накрыв голову широкополой шляпой с вислыми полями. Или не он, но кто-то очень похожий. Вообразите: Эбби и он вдвоем!

Две стороны одной монеты… Следовало мне раньше догадаться — ведь Эбби в жизни не сказала о нем ни единого дурного слова.


Примечание автора

Этот рассказ я написала в ответ на просьбу Эллен сочинить что-нибудь о трикстерах. Но дело в том, что я никогда в жизни не умела писать «на заказ». Однако попробовала, написала около двух страниц и на этом застряла. Не идет — и все тут! Я отложила рассказ в сторонку и думала, что никогда больше к нему не вернусь, но этой весной достала его из архива и снова взялась за дело. Наверное, он «созрел», а может, «вспух, точно гнойник» настолько, что работа пошла.

Кроме просьбы Эллен, других причин для его появления на свет нет. В голову не приходит, что бы еще могло меня на него вдохновить. Хотя, да, работая над историческим вестерном «Ледойт», я воспользовалась словом «трикстер», однако редактор сказал, что это слово было введено в обиход антропологами намного позже. Но я-то знала, что на свете существует Койот! И заменила «трикстера» в «Ледойте» на Великого Шута Господня. И сразу же вспомнила о нем, принимаясь за этот рассказ.

Конечно, конечно же, действие происходит в моих любимых горах. Я вставляю их всюду, куда только могу.

Перевод: Д. Старков
(обратно)

Сказка об ужасном ребенке

Carol Emshwiller. «The Abominable Child's Tale», 2010.

Мама говорила, что надо все время спускаться по тропинке? Или все время подниматься?.. Говорила ли она, что сначала надо идти по берегу большой реки, а потом вдоль маленькой? Сначала по тропе, потом по дороге? А если дорога покрыта чем-то ровным и твердым? Кажется, она говорила, что, если идти достаточно долго, впереди появится город…

Или предостерегала: никогда, ни за что не ходи по дорогам? Держись подальше от городов?

Она всегда говорила: «Ты нигде не заблудишься». Говорила: «Ты моя лесная девочка. Ты всегда знаешь, куда идти». Она имела в виду, что я всегда знаю, где я, и уж тем более — в любом случае смогу отыскать дорогу.

Но мама не вернулась. Хотя она тоже лесная девочка. У нее с собой были самые лучшие лук, праща и нож.

Я ждала и ждала. Я сама сварила суп из сурка. Он получился вкусный, и тем более было жалко, что мама не вернулась. Я заперла дверь на засов, но все время прислушивалась, не идет ли она. Я повторила вычитание и прочла урок истории. Спала я плохо. Я ведь привыкла, что мама греет меня своим боком.

Она действительно сказала: «Если я не вернусь через три дня, уходи из дома»? Или она так говорила, когда я была совсем маленькая и еще не умела жить в лесу одна? Тогда я бы не прожила без посторонней помощи.

Но она уж точно ругала меня за то, что я никогда ее не слушаю и не обращаю внимания на ее слова — увы, только теперь мне стало ясно, что она была права.

А если она вернется, а меня не будет? Что, если она вернется уставшей? Тогда ей понадобится моя помощь. Я могу, например, принести воды.

Только вот — вдруг она не вернется…

Я всегда ее спрашивала, не можем ли мы поселиться там, где живут люди, а она отвечала: «Здесь безопаснее». А я: «А как же горные пумы?» А она: «Все равно, нам безопаснее здесь».

Мама говорила, что нам никому нельзя показываться, но не объясняла почему.

Она говорила, что люди всегда стреляют, не рассмотрев как следует, кто находится перед ними.

А что если они решат, что я зверь, в которого можно стрелять? Подумают, что меня можно съесть?

Или ее? Мы ведь совсем не похожи. Может, это она не такая, как все.

Однажды я спросила ее об этом, но она не захотела отвечать. Иногда, летом, когда люди живут в палатках здесь, в предгорьях, мы забираемся еще выше в горы и прячемся, пока они не уедут. Мама всегда говорила: «Давай и мы уйдем в летний лагерь», но этим меня не перехитришь. Я понимала, что она хочет, чтобы о нас никто не узнал, но подыгрывала ей. Я никогда не говорила, что не хочу уходить. Мне совсем не хотелось для нас каких-либо неприятностей.

Я ведь понимаю куда больше, чем она думает.


* * *

Я побродила вокруг дома, стараясь понять, что с ней случилось. Я увидела, где она перешла речку и направилась к заболоченному пруду, но потом сбилась со следа. Я проверила пруд, но до него она явно не дошла. На нашу удочку попалась рыба. Я принесла ее домой на ужин.

Хочу ли я провести здесь всю жизнь одна — вот в чем вопрос? Вот так сидеть и ждать? А мама бы этого хотела? Я просто посмотрю, что творится там, где кончаются лесные тропы, а потом вернусь. Мама говорила, что там есть двухэтажные дома, и даже трехэтажные. А еще мне ужасно хочется увидеть асфальтовую дорогу — ну, хоть разок.

Я выждала три дня, все время продолжая разыскивать маму, а потом ушла. Я взяла мамино сокровище — записную книжку в кожаном переплете. Даже когда мы уходили в горы прятаться, она брала ее с собой и очень берегла.

Здесь у нас масса книг, целая дюжина, но их я с собой не взяла — только книжку, которую мама всегда запирала на замочек после того, как что-нибудь там записывала.

Я остановилась, осмотрелась и подумала, что надо бы опять заглянуть в дом — вдруг мама вернулась как раз после того, как я ушла… Но я ведь оставила записку. Даже целых две записки — одну на двери, другую в комнате. Ту, что в комнате, я написала на сердечке, которое вырезала из самодельной бумаги из стеблей растений. Писать ей, куда я ушла, не понадобилось. Она сама это увидит. Я ведь оставляю по пути разные метки.


* * *

Все оказалось точно так, как говорила мама: ручей, потом река побольше, тропа, переходящая в узкую дорожку, а после этого самая настоящая чудесная асфальтовая дорога. Скоро я увидела на горизонте город. Даже издали было видно, какие там высокие дома.

Я дождалась темноты. Не знаю, почему я испугалась, ведь в этом городе много кустов. Спрятаться, наверное, будет нетрудно. Я так за все время и не разглядела как следует тех людей, которые приходят летом. Мама старалась меня увести как можно скорее. Я видела их только издали. Да их было и не разглядеть за одеждой, солнечными очками и кепками.

У нас кепки тоже есть.

Мне хотелось увидеть, как выглядят другие люди, чтобы понять, что не так со мной. А вдруг, думала я, мама когда-то давно натворила что-то ужасное, и ей пришлось прятаться в горах. Они же не могут посадить меня в тюрьму за то, что сделала она, правда?


* * *

Я дождалась темноты и тихонько вошла в город. Все двери в домах были закрыты. Свет почти нигде не горел (я знаю про электричество, хотя раньше его никогда не видела). Я дождалась, пока не погаснут все огни, кроме уличных фонарей. Они гаснуть никак не хотели.

Я пробиралась по задним дворам, пытаясь заглядывать в окна. Но я слишком долго ждала, чтобы погасли фонари, и в домах было уже темно, только кое-где горели окошки в верхних этажах.

В одном дворе я спряталась за сохнущим бельем, которое чья-то мама забыла снять с веревки. С моей мамой тоже иногда такое бывало, а вот со мной никогда. Мама часто была погружена в свои мысли, она вечно о чем-то беспокоилась.

Я уже было отступилась — все, похоже, легли спать, — но увидела, как кто-то потихоньку вылезает из окна. Это было в том самом дворе, где висело белье.

Я спряталась за простынями, но и человек из окна сделал то же самое. Мы внезапно наткнулись друг на друга и оба ахнули. Я увидела, что это ребенок, и он сейчас закричит, и тоже чуть не закричала, но мы одновременно закрыли свои рты руками, потому что не хотели, чтобы нас услышали и сбежались на наш крик. Мы стояли молча и смотрели друг на друга.

Если этот ребенок такой, какой должна быть я, значит, со мной определенно что-то не так. Он похож на маму, а не на меня. У меня слишком много волос по всему телу. Неужели все люди выглядят именно так? Вообще-то я уже давно подозревала, что я сильно отличаюсь от обычных людей, а то зачем бы нам с мамой все время от всех прятаться?

Я не могла понять, мальчик передо мной или девочка. Мне не доводилось видеть, как люди выглядят и одеваются. Потом я решила, что это наверняка девочка. На ней было что-то кружевное. У меня такой одежды сроду не было, а мама надевала что-то похожее. Девочка была со мной одного роста. Ну, хотя бы с ростом у меня все в порядке.

Она похожа на мою маму — волосы растут только на голове. Мама говорила, что это неудобно, когда на теле нет шерсти. И правда, она вечно мерзла. Но все равно, мне бы хотелось выглядеть как нормальные люди.

Итак, мы стояли, прижав руки ко рту, и таращились друг на друга.

— Ты умеешь говорить? — спросила девочка.

— Конечно. Почему нет? — ответила я.

Странный вопрос. За кого она меня принимает? Хотя я и правда не такая, как все. Этого я и боялась. Но мы одного роста, и обе худенькие. На мне шорты и футболка. На ней тоже шорты и эта кружевная блузка. Я вижу, что у нее начинает расти грудь, совсем как у меня. Разница — только волосы на теле. На лице у меня их не так много, к счастью.

— Со мной что-то не так?

Этот вопрос я мечтала задать всю свою жизнь, но только теперь это поняла.

По тому, как девочка замялась, я поняла, что со мной действительно что-то не так и что она не хочет меня обидеть.

— Заходи, — сказала она.

В уголке ее сада стоит маленький смешной домик, в котором можно уместиться только согнувшись. Там две крохотных комнаты, где можно улечься, если просунуть ноги в дверь другой комнаты. А еще там стоят столик и стульчики, которые были бы малы любому человеку нормального роста. Может быть, на свете есть и другие люди, о которых я никогда не слышала?

Девочка зажгла свечку, и мы, согнувшись, уселись на детские стульчики у стола.

Даже при этом свете я увидела, что глаза у нее такие же голубые, как у меня. Мы, оказывается, ужасно похожи.

— Папа хотел снести этот домик, но я упросила его подождать.

У нее есть папа!

— Слушай, а ты кто? — поинтересовалась девочка.

Я не могла ответить. Мне захотелось плакать, но оставалось только сказать:

— Я не знаю.

— Мы можем посмотреть в Интернете. Там много есть про таких, как ты: йети, ужасный снежный человек, большеногие…

Она обо мне знает больше, чем я сама.

— Наверное, я страшная.

— Вовсе нет. Ты по-своему милая. Ой, ты плачешь?

Я подумала, что мне так плохо, потому что я стараюсь сдерживаться — и разревелась по-настоящему. Мама бы сказала: «Ну, где моя лесная девочка?»

— Ничего, поплачь. Я тебе налью чая, а еще у меня есть печенье. У меня здесь нет печки, папа не позволил бы ее разжигать, поэтому чай не настоящий, а просто настой в холодной воде, но он вкусный. Конечно, я уже выросла из этого домика, но мне он все равно нравится. А теперь, видишь, даже пригодился.

Чай не похож ни на какие другие отвары трав, которые я пробовала, а трав у нас много. И печенья такого я еще не ела.

— Я такого никогда не пробовала, — сказала я.

— Это овсяное печенье с изюмом. Мама говорит, оно полезное. Она считает, что нет еды лучше овсянки.

Наверное, ее мама права. После чая и печенья я почувствовала себя лучше.

А вдруг, подумала я, у этой девочки мама не такая уж хорошая? Я о таких родителях слышала. Ведь она вылезла из дома в окно…

— Ты что, из дома хотела убежать? Я подумала, может быть, твоя мама с тобой плохо обращалась, и ты решила уйти…

— Нет-нет, родители у меня что надо. Я часто вылезаю из окна, когда луна светит так ярко. Мне ведь уже четырнадцать — я достаточно взрослая, чтобы гулять одной.

— Мне тоже четырнадцать, и я осталась совсем одна, но не по своей воле.

— Честно говоря, я не знаю, что мама сделает, если увидит тебя. Наверное, вызовет полицию… или врача. А может быть, позвонит в зоопарк.

— Я ненормальная?

— Наверное, у тебя какая-нибудь мутация.

Как она может все время быть настолько уверенной в себе?

Но она, похоже, и правда много знает.

— Я не хочу, чтобы меня заперли в зоопарке.

— Там не так уж и плохо. Я бы на твоем месте совсем не возражала. Я бы приходила к тебе в гости. Но ведь я даже не знаю, как тебя зовут! Я — Молли. Я сама выбрала себе имя два года назад, когда перешла в средние классы.

— Ты сама себя назвала?

— Так многие делают. И ты тоже можешь. А у тебя есть имя?

— Конечно. Я ведь не… — Но может быть, я все-таки какой-нибудь зверь? — Мама зовет меня Бинни. Это уменьшительное от Сабины.

— Сабина! — Молли поглядела на меня с уважением. — Только не меняй имя!


* * *

Мы обе захотели спать одновременно. Молли снова залезла в окно дома и принесла мне из своей спальни подушку и одеяло. Она велела мне держаться потише и обещала принести завтрак, когда родители уйдут на работу. «Не беспокойся, — сказала она. — Никто — никто! — не сунется в мой игровой домик без приглашения».

Очень приятно растянуться на целых две комнаты, когда ты так долго просидела, скрючившись. А такой мягкой подушки у меня раньше никогда не было.


* * *

Я проснулась на заре, как обычно. Во всем городе стояла тишина. Я осмотрелась в домике, который вчера вечером при свече почти не разглядела. Там было зеркало. Я увидела в нем себя. Вообще-то мы с Молли довольно похожи. Глаза у нас голубые. Волосы золотистые.

Волосы!

На полке я нашла куклу — очень истрепанную куклу (без волос), а рядом с ней — пушистую, хотя и немного облезлую, игрушечную собачку.


* * *

Город начал просыпаться. Захлопали двери. Мимо проезжали машины, но от них меня отделяла лужайка перед домом. Я их видела вчера вечером. Некоторые даже проносились совсем близко, когда я ждала, пока стемнеет. Небольшие автомобили, грузовики. Я увидела все, о чем рассказывала мама, что я рисовала на картинках. Я даже подошла к одной машине и заглянула внутрь — там были руль и педали. Вот если бы меня покатали на автомобиле! — думала я. Может быть, Молли меня покатает… В грузовике будет еще веселее, чем в легковой машине — ведь чем машина больше, тем лучше. Я ее попрошу.

Я ждала и ждала, когда Молли принесет завтрак. И вот наконец она принесла то, что я никогда не пробовала, — тосты и сосиски для нас обеих. Она решила позавтракать со мной.

— Терпеть не могу яйца, — поморщилась она.

Я, конечно, не сказала, что часто ем яйца и люблю их.

— Сейчас мне надо в школу. Делай что хочешь, только не выходи отсюда днем. Я выведу тебя вечером. Там решим, что с тобой делать.

Я согласилась, хотя не была уверена, что смогу просидеть в этом домике весь день.

— Когда ты вернешься?

Молли посмотрела на часы (я их узнала). Она не заметила, что у меня часов нет, и ответила:

— Где-то в полчетвертого.


* * *

Вскоре вокруг стихло. Все машины уехали, дети разошлись. Мне надоело сидеть в домике. Оставаться там не хотелось, но и выходить было немного страшно. И тогда я вспомнила про окно в доме Молли. Я пробежала через лужайку (белье уже сняли с веревки) и залезла через окно в комнату.

Какая красота! Бледно-желтые стены, белоснежная, мягкая-премягкая постель (я полежала на ней на пробу), еще одна игрушечная собачка на подушках (даже пушистее, чем та, что в домике), а на красивой полочке столько книг! Наверное, штук двадцать. Я узнала школьные вещи. Тетрадь была точь-в-точь такая, какую дала мне мама.

Время пролетело быстрее, чем я думала. Я долго листала книги, но потом проголодалась. Я нашла кухню. Холодильник! Там мороз, как зимой. Я даже не знала, как называются продукты, которые я пробовала. О сыре я слышала. А еще я могла прочесть надписи на упаковках: мясная нарезка, чеддер, творог… а еще редиска! И все это я попробовала. Я порадовалась, что мама рассказала мне о продуктах. Наверное, она тосковала по такой еде и поэтому часто о ней рассказывала. Тогда мне казалось, что она говорит слишком много… Не слушала я ее, и что теперь! Удивительно, что я хоть про редиску запомнила.

Я обошла весь дом. У этой семьи оказалось множество книг, они стояли по всему дому. Я начала читать несколько, выхватывая отрывки то из одной, то из другой. Были там и журналы. Сколько я пропустила в жизни! Мама знала об этом. Она пыталась это исправить. Когда я осмотрела дом, я поняла, как она старалась. У меня на глаза навернулись слезы. Я задумалась, где она, все ли с ней в порядке.

Часы в доме показывали третий час. Я решила вернуться в домик.

Я взяла с собой несколько книг и журналов, но читать их не стала. Я задумалась о папах. Я знаю, у меня должен быть папа, но до сих пор я о нем не думала. Мне казалось, что у нас с мамой нормальная семья. Как у медведей и оленей — мама и один-двое детенышей. А в этом доме жил еще и отец. Я увидела через маленькое окошко, что вся семья вышла из дома вместе. Значит, здесь отцы живут вместе с семьей!

Мама мне много чего рассказала, но о многом и умолчала. Я ее спрошу: где мой отец? Кто он? А главное, есть ли у него шерсть?

Тут я, наверное, нечаянно уснула, потому что Молли меня разбудила.

— Пошли, быстро, — позвала она, — пока родители не вернулись. Поищем тебя в Интернете. Если мама войдет — а она всегда сначала стучит, — просто полезай под кровать.

— Под кровать?!

В тот день я получила первый компьютерный урок. Мы искали везде, но не нашли никого, кто был бы похож на меня. Все снежные люди на картинках были толстые, со страшными лицами.

Молли сказала:

— Ты гораздо красивее, чем они. Мне нравится твой цвет волос. Они такие золотистые.

Я обрадовалась, что она так сказала, но забеспокоилась, что один из этих снежных людей может оказаться моим папой. Как мама даже подойти могла к такому уроду? Надеюсь, он хотя бы был хороший человек… если я смогу думать о нем, как о человеке.

Я спросила Молли:

— У тебя есть папа. Как тебе с ним живется?

— Папа у меня хороший. Но он считает, что я еще маленькая. Наверное, он решит, что я выросла, только когда мне будет лет сорок пять. А у тебя разве нет папы? А, конечно нет, а то бы ты знала, какой он на вид.

Я думала о том, что внешность еще ничего не значит. Может быть, папа Молли тоже не красавец. Впрочем, на это не стоит надеяться. Да и зачем бы я стала на это надеяться? Так думать нехорошо.

И тогда я вспомнила о машинах и грузовиках. Я спросила Молли, не может ли она покатать меня на грузовике.

— На грузовике? Конечно нет. У нас ведь нет грузовика. Но я могу покатать тебя на нашей машине, когда все лягут спать. Прав у меня нет, но водить я умею. Папа меня уже научил. Никому не разрешается водить машину, пока не исполнится шестнадцать лет. Не знаю, почему нас заставляют ждать так долго.

Я поспешила вернуться в игровой домик, пока мама Молли не вернулась. Молли нагрузила меня печеньем и молоком (раньше я никогда не пила молока), на случай, если ей не удастся принести мне ужин.

— И не зажигай свечу, пока все огни в доме не погаснут.


* * *

Наконец она за мной пришла.

Молли принесла широкополую шляпу, отцовскую белую рубашку, брюки, носки и сандалии. Сандалии оказались ужасно неудобными.

— Ты, наверное, большеногий снежный человек, — засмеялась она.

Я посмотрела на нее с обидой. Она сказала:

— Извини, это была шутка. Не очень удачная. Смотри. — Молли поставила ногу рядом с моей. — Размер почти одинаковый. Но тебе не обязательно надевать сандалии, — добавила она. — Вряд ли кто-нибудь увидит твои ноги.

А еще она велела мне застегнуть рубашку и поднять воротник, чтобы получше закрыть шею.

Если для прогулки на машине мне нужно скрыться под всей этой одеждой, наверное, я ужасная уродина.


* * *

Еще только садясь в машину, я почувствовала, что приключение начинается.

Машина резко рванулась вперед.

— Извини. Я не очень часто вожу машину, зато сейчас потренируюсь. Лучше пристегнись.

Мы катили вперед, и это было великолепно. Потом выехали за город, чтобы набрать скорость. Молли сказала, что в городе не разрешается разгоняться больше двадцати пяти миль в час. Мы открыли окна, задул свежий ветерок.

— Я могу и быстрее, — сказала Молли, — только перестань все время говорить «спасибо».

Я перестала, и она поехала быстрее.

Она включила радио, оно для меня тоже было в новинку, хоть я о нем и слышала. Понажимала кнопки, чтобы найти хорошую музыку. Сказала: «У папы оно все время стоит на новостях». Лично я бы от новостей не отказалась.

Мы начали поворачивать и неожиданно съехали с дороги. Нас встряхнуло, подбросило вверх, а потом машина перевернулась.

С нами ничего не случилось, но передние двери заклинило. Наконец Молли открыла заднюю дверь, и мы выбрались наружу.

Молли была сама на себя не похожа — до смерти испугана и явно не знала, что делать.

— У меня даже мобильника нет, — всхлипнула она.

Было уже за полночь. Вокруг — ни огонька. Молли заплакала. Я почувствовала, что сейчас я сильнее нее.

— Хватит плакать, — сказала я. — Пойдем обратно в город.

— Зря я ехала так быстро! Если бы скорость была не больше семидесяти, мы бы не заехали так далеко. Папа меня убьет.

— Папа тебя убьет?

— Нет, дурочка, конечно нет. Ты что, вообще ничего не понимаешь? — Рассердившись на меня, она почувствовала себя лучше. Она зашагала в темноте по дороге, но споткнулась и упала. И снова заплакала.

Наверное, у меня глаза видят лучше, чем у нее — я в темноте кое-что могла разглядеть. На небе висел узкий месяц.

— Все будет в порядке, — сказала я. — Только держи меня за руку.

Скоро рассвело, мы увидели ферму и направились к ней.

— Я зайду в дом и позвоню папе. А тебе надо спрятаться. Что бы никто не увидел.

Чем чаще она так говорит, тем больше я за себя беспокоюсь.

— И что папа станет делать? У нас ведь даже машины теперь нет… А тебя-то куда девать?

— Я не хочу в зоопарк.

— Смотри, тут сарай. Спрячься здесь, пока я буду в доме.

Я вошла и увидела стойла. Почти все они были пустые, только в дальних двух стояли лошади. Сначала я подумала, не забраться ли по приставной лестнице на сеновал, но я до сих пор никогда не видела лошадей — только в книжках с картинками — и решила посмотреть на них. Мне было страшно, что они меня лягнут или укусят, но они просто подошли познакомиться и были ласковые-преласковые. Как только я стала гладить большую, теплую лошадь, я сразу почувствовала себя лучше. Потом я забралась наверх и растянулась на сене.

Молли так долго не возвращалась, что я испугалась, не бросила ли она меня здесь. Я слишком переживала, что могу заснуть, поэтому спустилась и стала беседовать с лошадьми. Мы с ними сразу нашли общий язык. Одну я звала Пятнашка, а другую — Гнедая.

Наконец Молли все-таки пришла.

— Я никак не могла вырваться от хозяев фермы. Они такие добрые! Предложили отвезти меня домой, потому что все равно собирались в город, но мне надо было позвонить отцу. Сейчас они уехали в город. Я знаю их сына, он пока еще дома. Он учится класса на два старше меня в школе и ездит туда на школьном автобусе. Отец возьмет машину напрокат. Он приедет сюда, как только сможет, но все равно придется подождать. Про тебя я ему ничего не сказала. Что будем с тобой делать?

Я промолчала. Откуда я знаю?

В конюшню вошел мальчик. Сначала он спросил:

— Что это вы здесь делаете?

Но увидел меня и ахнул.

Я одета с головы до ног — ну, почти до ног, но и того, что он увидел, хватило.

— Ты кто?

— Большеногий снежный человек, — ответила я.

Он опустил взгляд на мои ноги и засмеялся. Мы все засмеялись.

— Я в тебя не верю, — сказал он.

— Никто не верит, — ответила я.

И мы рассмеялись еще сильнее.

Он решил не идти в школу — ведь Молли в школу не пошла — и пригласил нас на завтрак.

Пока мальчик готовил блины, он все время на меня смотрел. И все время все ронял.

Он сказал мне: «Мне нравится твой цвет волос», а потом: «Никогда не думал, что снежные люди бывают такими милыми», и еще: «У тебя красивые глаза». Я даже забеспокоилась. Хотя, возможно, он просто пытался меня ободрить. Наверное, я должна была ему за это сказать спасибо.

— Тебе, пожалуй, не надо возвращаться с Молли, — вдруг произнес он. — Лучше поживи здесь, тебе будет удобнее прятаться в нашем сарае.

Молли вздохнула с облегчением.

Я бы лучше вернулась в ее игровой домик, но не знала, как добраться туда никем не замеченной.

А потом мальчик сказал: «Мы можем покататься верхом», и я подумала, что, возможно, здесь будет не так уж и плохо. Я в эти дни узнала и испытала столько нового — даже попала в аварию. Покататься на лошади было бы здорово.

Отец Молли приехал в прокатной машине. Он едва остановился, посигналил, открыл дверь и начал кричать. Наверное, он здорово разозлился. Молли испуганно взглянула на нас и выбежала во двор. Даже если бы я хотела с ней уехать, ничего бы у меня не вышло.


* * *

Мальчика звали Бак. Он тоже сменил себе имя. Я не знала, что любой подросток может это сделать. Раньше его звали Джадсон.

— Джад тоже было неплохо, — сказал он, — но Бак мне нравится больше.

Он пошел переодеться для езды верхом. Оказалось, у него есть и шляпа, и сапоги — костюм настоящего ковбоя, как на картинках. Наверное, он хотел произвести на меня впечатление, да и просто покрасоваться. Сразу было видно, до чего он собой доволен.

Бак захватил с собой мешок припасов для пикника, мы вывели и оседлали лошадей. Сначала он их почистил, чтобы под седлом не оказалось грязи или соломинок. Он показал мне, как это делается, и я ему помогла.

Мне было странно сесть верхом на лошадь, с которой я только что разговаривала, но она, похоже, не возражала.

Бак направил свою лошадь к холмам, и вскоре мы въехали в рощу. Он перешел на галоп, хоть и видел, как я подскакиваю и больно ушибаюсь о седло. Рысь оказалась не многим лучше. Он ни слова не сказал, чтобы объяснить мне, что делать — похоже, ему нравилось, что я ничего не понимаю. Он все время смотрел на меня со странной улыбкой — как будто издевался.

Мы нашли хорошее тенистое местечко, слезли с лошадей и привязали их. Он расстелил одеяло, пояснив, что это для пикника.

А потом он снял свой ковбойский костюм… и все остальное тоже. У людей, что ли, так принято? — недоумевала я.

Но я уже начинала догадываться, что к чему. Я вспомнила, о чем меня предупреждала мама. Я ее, как обычно, не слушала, но в памяти все-таки кое-что отложилось.

Бак был гораздо выше и сильнее меня. Он порвал рубашку, которую дала мне Молли. Мне пришлось с ним драться, он резко навалился на меня, но тут я нашарила камень, и он живо отскочил.

— Какая тебе разница? — закричал он. — Ты же просто животное. Тебе не все равно?

— Я не зверь! А если и зверь, то только наполовину. Моя мать такой же человек, как и ты.

Бак снова бросился на меня, но я побежала в гору. Я решила вернуться в нашу хижину и разузнать, что случилось с мамой.

Бегала я гораздо быстрее, чем он, ведь я всю жизнь прожила в горах. Вскоре он отстал окончательно. С высоты я увидела, как он надел свой костюм, вспрыгнул на лошадь и ускакал прочь, держа вторую лошадь под уздцы.

Я села, чтобы перевести дух. Я была ужасно злая, а еще мне хотелось плакать. Молли ведь не думала, что я зверь. Или я все-таки зверь? Ах, если бы вернуться к ней, думала я.

Хорошо, что в горах мамы с детьми живут сами по себе. Сначала я думала, что хотела бы познакомиться со своим отцом, но теперь уже не была в этом уверена. Ведь он, наверное, больше зверь, чем я. Хотя, если мама его любила, вряд ли он был такой уж плохой. А может, она его и не любила, а просто не смогла отбиться.

А потом я вспомнила, что мамина книжка осталась в кармане моих шорт, в игровом домике. Значит, вернуться туда надо обязательно.

Я уже добиралась дотуда пешком, значит, и теперь получится. Я не стану спускаться с предгорий, а идти буду ночами. Моя шерсть прикрыта рубашкой, хоть она и порвана и осталась без половины пуговиц, а с брюками все в порядке. Шляпа где-то потерялась.

Я задумалась о том, как теперь поступит Молли. Может, она заедет за мной на ферму? Конечно, не на машине. Интересно, думала я, что она сделает, когда узнает, что я пропала. Она хоть понимает, какой Бак на самом деле? Хотя, может быть, он так себя ведет только со зверями…

Мне было слишком не по себе, чтобы дожидаться темноты. Я пошла к городу, держась подальше от дорог и домов. Путь был неблизкий, ведь Молли ехала очень быстро. Я даже не знала, как называется этот город, но пах он по-особому. Этот запах было легко узнать.

Потом я вышла к реке, увидела на берегу большую кучу хвороста и земляничник и решила отдохнуть здесь до темноты.

Но заснуть я никак не могла — слишком была взбудоражена. Мне нужно было срочно поговорить с Молли. И я пустилась дальше в путь по предгорьям.


* * *

Лучше бы я осталась на берегу.

Сначала мне показалось, что за мной гонятся волки, но потом я увидела, что это стая бродячих собак. Я взобралась на можжевельник — они, разрываясь от лая, скучились под деревом.

И тут вышел человек с ружьем. Он выпалил в воздух, и собаки разбежались. А он подошел посмотреть, кого они загнали на дерево. Он вытаращил глаза и обошел вокруг дерева, чтобы рассмотреть меня со всех сторон. Рубашка и брюки не так уж много скрывали. Мои шерстяные лапы висели прямо у него над головой.

Хоть на нем и была ковбойская шляпа, но одет он был не так, как Бак. У него были пушистые, почти седые усы. Он выглядел гораздо старше Бака, и я не знала, хорошо это или плохо: а вдруг он еще быстрее сорвет с себя одежду и схватит меня? Вдруг он влезет на дерево, стащит меня вниз и попытается сделать то, что не удалось Баку?

— Ты говорить умеешь?

«Почему все у меня это спрашивают? — подумала я. — Что, я настолько похожа на зверя? Наверное, похожа».

— Конечно, умею, — ответила я и забралась чуть повыше.

— Не бойся, я тебя не трону. Честно. Слово даю. Ты есть хочешь?

Ну конечно, решил сманить зверя вниз лакомым кусочком.

Он сел под деревом и снял шляпу. Лоб у него был высокий-превысокий. Я видела такое на картинках. Это называется «лысый». Может быть, когда я стану старше, и у меня все волосы выпадут?

Мужчина достал яблоко и бутерброд и не торопясь принялся есть. Время от времени он косился на меня и качал головой, будто тоже не верил в меня, как и Бак.

— Я слышал о таких, как ты, но еще никогда такого не видел. Ты откуда?

Я не знала, как ему ответить.

— У тебя есть имя?

«За кого он меня принимает? — рассердилась я. — Впрочем, это как раз понятно».

— Конечно, есть.

— Меня зовут Хайрам. Но все называют меня просто Хай.

— А меня Сабина.

— Я в жизни никого не встречал по имени Сабина. Это имя принято у твоего рода?

— Рода?

— Ну, племени… или как это у вас называется.

Я никогда не думала о том, что принадлежу к какому-то «роду». Может быть, он хотел сказать, виду?

Несколько минут мы оба, чуть смутившись, просто смотрели на раскинувшиеся вокруг поля с едва заметными вдалеке черными коровами. Потом он сказал:

— Может, тебе стоит слезть? Ведь все равно когда-нибудь придется. Лучше уж теперь. Когда я уйду, эти собаки могут вернуться. Если хочешь, можешь съесть половину моего бутерброда и яблока.

Он прав, подумала я, и слезла.

Я взяла бутерброд и села в нескольких ярдах от него, надеясь, что сижу и ем я по-человечьи, а не по-звериному. Я села так же, как и он. Я была ужасно голодная, но старалась не торопиться. А еще я пыталась, как могла, запахнуть порванную рубашку.

Он, к счастью, не стал снимать одежду, и после обеда мы просто посидели молча. Я подумала, что, может быть, мне стоит спросить его про мужчин, которые снимают одежду, но все же промолчала. Хоть он и мужчина, подумала я, он может помочь мне вернуться в город.

Незнакомец меня все время разглядывал, так буквально и ел глазами. Наконец он сказал:

— Извини, я знаю, что глазеть нехорошо. Мне бы хотелось тебя сфотографировать. Конечно, никто все равно не поверит. Все подумают, что я это на компьютере нарисовал.

— Ты умеешь водить машину? Я хочу добраться до города. Если поможешь мне, я тебе попозирую. Ехать придется ночью. И мне нужно добраться только до окраины. А еще не одолжишь ли мне шляпу? Я потом тебе ее отдам.


* * *

Он отвез меня к себе домой. Сначала я не хотела входить. Ну и пускай считает, что я веду себя, как испуганный зверек, решила я. Я не хочу туда входить, я ведь сейчас и правда испуганный зверь. Он вынес фотоаппарат и сделал кучу снимков с разных сторон. Я забеспокоилась, потому что Молли сказала, что мне надо прятаться, а так я могу выдать себя. Но что поделать, иначе мне было ее не найти. Если уж Хай решил мне помочь, подумала я, его надо как-то отблагодарить.

А потом мы сидели и ждали полуночи. Я извинилась за то, что не даю ему спать.

Он так и не снял одежду. Может быть, не все мужчины так делают, подумала я, и решила, что спрошу у Молли. Она ведь говорила, что в компьютере можно найти ответы на все вопросы. Если она про это не знает, мы можем посмотреть там.

Хай приготовил мне на ужин похлебку, в которую чего только не намешал. Он сказал, что это называется «хрючево», и это такая мужская еда. Он накрыл для нас стол во дворе, чтобы не надо было заходить в дом. Я начала думать, что зря его боюсь. Интересно, задумалась я, мой отец такой же добрый?

Хай сидел напротив меня и ел.

— Тебя, наверное, кто-нибудь обидел. Или ты всех нас, людей, опасаешься?

— Молли мне нравится. Я хочу ее разыскать. Но с Баком мне не повезло. Он снял одежду и начал меня трогать.

И я рассказала ему про Молли, про то, как перевернулась машина, и про Бака.

— Ты вроде бы не такой, как он, — добавила я.

— Боже сохрани. Вообще-то, когда мужчина начинает при тебе раздеваться, сразу давай деру. У меня дочь тебе ровесница. Я живу один, а она ко мне приезжает на каникулы. Если я кому-нибудь покажу твои фотографии, у тебя будут неприятности. Тебя начнут разыскивать — даже если спрячешься, из-под земли достанут. Возвращайся обратно в горы и оставайся сказкой, как и весь твой народ. Я не станут вывешивать эти снимки, пока ты хорошенько не спрячешься.

— Но я ничего не знаю о моем народе. Отца я никогда не видела, а мама такая же, как ты. Молли предложила меня побрить папиной электробритвой. Как ты думаешь, получится?

— Плохая идея. У тебя вырастет колючая щетина, так что к тебе никто и близко подойти не сможет. Пощупай вот мою щеку. Я со вчерашнего дня не брился.

Я потянулась через стол и погладила его по щеке.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я тебя завез повыше в горы и там отпустил? Я тебе дам рюкзак с едой и водой на пару дней. Так для тебя было бы лучше.

— Я хочу сначала увидеть Молли. А еще я у нее оставила мамину книжку.

Он принес мне чистую рубашку. Темно-зеленую — в ней удобнее прятаться, чем в белой.

Вечером мы, чтобы убить время, разглядывали звезды. Он их все знал по именам. Я сказала, что мама тоже их знает. Потом мы выпили кофе, хотя мне Хай налил только чуть-чуть. Он сказал, что, если я не привыкла к кофе, я от него начну нервничать. И наконец, мы поехали в его старом тряском грузовичке. Он дал мне запачканную ковбойскую шляпу и сказал, что, может, она и неказистая, зато непромокаемая.

Хай высадил меня на окраине города, как я его и попросила. Дорогу к дому Молли я могла найти по запаху, но только не из грузовика.

На прощание он мне сказал:

— Знаешь, я никому не покажу эти снимки. Оставайтесь лучше сказкой. А ты скорее возвращайся в горы. Твой дом там.

Я рада, что встретила его после Бака. А то я уж было подумала, что никогда и близко не подпущу к себе мужчину.


* * *

Дом Молли я нашла быстро — я хорошо запомнила, где он. В лесу всегда можно определить, где ты, по приметным деревьям и скалам, но среди домов и улиц дорогу искать было труднее.

Я залезла прямо в игровой домик и вытянулась на полу, чтобы проспать остаток ночи. Подушку и одеяло забрали, но я положила под голову старую игрушечную собачку. В рубашке Хая мне было тепло.

Но прежде всего я нашла свои шорты там, где их оставила — мамина книжка из кармана никуда не делась.

Мне хотелось дать Молли знать о себе, но не будить же ее среди ночи. А потом оказалось, что я проспала. Все, как всегда, ушли из дома по своим делам. Я задумалась, не искала ли Молли меня у Бака, и не пытался ли Бак… сделать то же самое с ней. Наверное, нет, решила я. Он ведь думает, что я в счет не иду. А по-моему, зверь я или нет, все равно нельзя заставлять меня против воли. Вот и Хай тоже так думает.

Стало быть, ничего другого мне делать не оставалось, кроме как дожидаться Молли. Я прокралась в дом, взяла немного еды и снова внимательно осмотрела все комнаты. Но без Молли пробовать залезть в компьютер я не осмелилась. Жаль — она ведь говорила, что там можно найти что угодно.

Я взяла несколько книг и вернулась в домик. Зачитавшись, я даже не заметила, как пришла Молли. Когда я поняла, что она уже дома, я заглянула к ней в окно: вот и она, лежит на постели с журналом. Я постучала по стеклу. Увидев меня, она вскрикнула. Хорошо, что дома больше никого нет. Она распахнула окно, обняла меня, а потом выскочила во двор, и мы вместе забрались в домик.

— Я так волновалась, — начала она, — я не знала, как забрать тебя оттуда, ведь папа теперь, когда я разбила его машину, никуда больше меня не отпускает. Мне придется сидеть здесь много месяцев, а еще делать всякую работу по дому, чтобы помочь расплатиться за новый автомобиль.

И она заплакала.

Я не знала, что делать. Мама бы меня обняла, но с Молли, наверное, другое дело… Я протянула руку и погладила ее по плечу. Это вроде бы помогло. Молли перестала плакать.

— Это ведь я виновата? — спросила я. — Ты же поехала меня покатать.

— Конечно нет. Виновата я сама. У меня ведь даже прав нет. Папа говорит, что я должна отвечать за свои поступки.

— Я могу тебе помочь?

— Не знаю. Может, побудешь со мной, раз я теперь сижу дома каждый вечер.

— Это я могу. Я, кстати, хочу кое-что разузнать в компьютере. Про мужчин. — И я рассказала ей про то, что пытался сделать Бак.

Она сильно рассердилась и сказала мне, что не все мальчики такие, а с ним она больше никогда в жизни не будет разговаривать, и всех своих подруг предупредит, чтобы они его остерегались.

— Да, но я ведь зверь.

— Ты просто девочка. Это любому видно, у кого есть хоть немного мозгов.

— Спасибо.

— И выглядишь ты очень мило.

Тут я тоже чуть не заплакала, но решила, что на сегодня хватит слез.

— Вообще-то, ты по-своему даже хорошенькая.

Значит, по-своему.

— Может быть, есть какое-нибудь лекарство, от которого у тебя выпадут волосы. Наверняка есть. В наше время лекарства есть от всего. Я поищу в Интернете.

Но я уже не так доверяла Молли. Она знала куда меньше, чем хотела показать. У меня не было желания глотать пилюли от волос.

И вообще, у меня вдруг пропала уверенность, что я хочу надолго задержаться у нее в гостях. Может быть, только поищу что-нибудь в компьютере, распечатаю картинки со снежными людьми, которые, возможно, похожи на моего отца. Я чувствовала, что это не мое место, да и Хай тоже так сказал. А еще я соскучилась по горам. Мама говорила, что я создана для гор. Мне там было тепло, даже ноги не мерзли. А у мамы всегда были холодные ноги. Вдруг она уже вернулась домой? — подумала я. Но в душе понимала, что особо надеяться не стоит.


* * *

На следующий день Молли сделала вид, что ушла в школу, а вместо этого вернулась домой. Потом она собиралась все-таки пойти к концу уроков, потому что из школы ее забирал отец. Наверное, теперь он все время следит за ней. Ах, если бы я могла ходить в школу, подумала я. Молли вот может, а все равно прогуливает.

Мы с ней распечатали картинки с йети и снежным человеком. Не очень-то они были красивые, но я все равно обрадовалась их портретам. Я сложила их, спрятала в карман рубашки Хая и застегнула его на пуговицу.

На следующий день Молли все-таки ушла в школу. Она сказала, что не может слишком много пропускать, потому что у нее не очень хорошо с математикой и французским. Надо же, французским! Интересно, услышу ли я когда-нибудь этот язык? Молли сказала, что папа уже и так на нее сердится, а уж если она завалит целых два предмета… И я снова осталась одна.

Я зашла в дом и принесла себе много-много книг, но потом подумала, что лучше почитать ту мамину книжку. Может быть, я выясню, почему она решила встречаться с таким странным… созданием. Я чуть не подумала «человеком», но все-таки я не уверена, что меня или моего отца можно считать людьми.

Я взломала замок на мамином дневнике. Прямо на первой странице большими буквами было написано:

ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕЙ ЛЮБВИ!!!

А потом:

«Только сначала я этого не знала.

Зря я отправилась на горную прогулку по такому опасному склону одна, но мне нравится лазать по утесам. Идти по той тропе было трудно, но увлекательно. Я помню, как сорвалась… А потом, очнувшись, увидела большие карие глаза. Я почувствовала, что это создание (ага, мама его тоже так называла) вытирает мне лоб мокрой тряпкой. Он грустно покряхтывал, будто ему было меня жаль. Он был весь покрыт шерстью, и я не ожидала, что он заговорит, но, увидев, что мои глаза открылись, он сказал: „Я думал, что ты умерла“.

Я попыталась встать, но все тело у меня болело.

„Лежи“, — сказал он. Он поднес к моему рту воду в бурдюке и, приподняв мне голову, напоил меня.

Я сломала руку и ногу, но тогда еще не знала этого.

Он просвистел какую-то сложную птичью песню, и сразу же появился точно такой же волосатый человек. Их язык похож на свист. Многие фразы звучат, как настоящие птичьи песни — необыкновенно красиво. Но мне так и не удалось его выучить. Они и на нашем языке тоже разговаривают.

На его сородиче был рыбацкий жилет с множеством карманов. Он вытащил мягкие, похожие на лозы, веревки. Они сделали лубки из палок и привязали к ним мои руку и ногу, чтобы не сдвинуть сломанные кости. Потом положили меня на носилки вроде гамака и отнесли в свою тайную деревню. Это было кочевое племя — они никогда не проводили больше двух ночей на одном месте».

Потом текст обрывался, а со следующей страницы начинался снова.

«Дорогая Сабина!

(Значит, дальше она пишет для меня, и правильно, что я это читаю.)

Первые строчки дневника я написала вскоре после несчастного случая, а потом произошло так много событий, что я перестала писать. Я не писала много лет — отчасти потому, что мне надо было заботиться о тебе. Но теперь я начала снова, для тебя. Я хочу, чтобы ты узнала о нашей с Грауном любви. Спасти меня Грауну помог его брат, Гринер. Все остальные в его племени были против. Они думали, что помогать мне опасно. Я чуть ли не весь день пролежала без сознания, прежде чем они все же изменили свое решение. Если бы не Граун, никто из них и пальцем бы не пошевелил. Наверное, Граун влюбился в меня уже тогда, но я не сразу ответила на его любовь.

Ты знаешь, Бинни, они прекрасны. Они не похожи на то, какими их изображают ученые. Не думай, что они такие! И ты должна знать, как прекрасна ты сама».

Что, правда?

«Сначала я не отличала Грауна от Гринера, да и остальных не различала тоже. Ну, разве что женщин от мужчин. Через некоторое время я заметила, что Граун смотрит на меня не так, как остальные. С надеждой. Я бы написала, с тоской, но это было не совсем так, потому что он всегда был уверен в себе. Как будто все его желания должны исполниться, а когда — лишь вопрос времени. Как будто он знал, что скоро я замечу, насколько он меня достоин.

Бинни, я надеюсь, что теперь, когда ты это читаешь, ты уже выросла и тоже узнала, что такое любовь — тогда ты меня поймешь».

Может быть, мне перестать читать и отложить это на потом, когда я стану старше? — подумала я. Я ведь еще никого не встречала, кого могла бы полюбить. Или все-таки прочесть это сейчас, а позднее перечитать еще раз?

«Конечно, я влюбилась в него не сразу. Всё было слишком непривычно и казалось слишком странным. Но когда тебе больно и с тобой обращаются по-доброму, важно только это. Граун так тревожился, так поддерживал меня и смотрел на меня с таким обожанием!

Кроме Грауна и Гринера, я не нравилась никому из их племени. Они построили нам хижину, чтобы мы с Грауном жили подальше от их утесов, пещер и гнезд.

Я не знаю, как бы они теперь поступили с тобой. Ты гораздо больше похожа на них, чем на меня. Надеюсь, что они найдут тебя, хотя, пока я рядом с тобой, они не захотят ни с кем из нас иметь дело. Знаться со мной для них опасно. Они видят опасность во всем, и, наверное, они правы. Они бы не могли сохранить свой народ в тайне на протяжении стольких лет, если бы не остерегались всех и вся.

Надеюсь, что я своим присутствием не привлекла к ним внимания. Представляешь, что будет, если всех их запрут в зоопарке? Или отовсюду понаедут туристы и станут щелкать фотоаппаратами, снимая их — или тебя! Будь осторожна! Никогда, никогда, никогда не спускайся с гор, ведь внизу так трудно спрятаться!!!!!»

О боже мой, что я наделала?

Я не знала, что мне так важно никому не показываться. Что, спустившись сюда, в город, я поставила под угрозу всех их… или, лучше сказать, всех нас. А теперь обо мне узнали Хай, Бак и Молли. Хай обещал, что он не покажет снимков, но Бак-то уж точно обо мне расскажет, думала я. Хоть и не сможет доказать. То есть я надеялась, что не сможет.

И вдруг мне до того захотелось найти свой народ, что я ни минуты не могла больше сидеть на месте. Мне нужно вернуться. Но ведь я уже излазала все горы и никто из них ко мне не подошел — я не видела ни малейшей приметы, что они существуют.

В книжке еще оставалось несколько страниц, но мама написала лишь отдельные строчки с большими промежутками, как будто хотела дописать позднее. Одна строка была: «Сегодня умер Граун». Может быть, она слишком горевала, чтобы написать что-то еще.


* * *

Я надела свои шорты и футболку, а поверх — зеленую рубашку Хая и его чудесную непромокаемую шляпу. Из дома Молли я не взяла ничего, даже печенья. Только надеюсь, что она не будет сердиться на меня за то, что я унесла с собой ее книжку про этнографию. Мне интересно читать про людей с разным цветом кожи и разными лицами, хотя ни у кого из них и нет шерсти. Впрочем, думаю, Молли не интересуется этнографией.

Эта книжка не поместилась в кармане рубашки, где уже лежала мамина тетрадь. Мне пришлось нести ее в руках. Я подумала, что подберу где-нибудь на улице пластиковый пакет.

Мне было неловко уходить, не попрощавшись. Ведь Молли из-за меня нажила себе столько неприятностей. Следовало бы остаться и помогать ей, но я должна была вернуться в горы.

Я уходила, твердо решив найти свое племя, даже если для этого придется свалиться со скалы и лежать на дне ущелья со сломанной ногой.

Но вдруг и они тоже не примут меня за свою? Вдруг я вообще для всех чужая?


* * *

Я шла по знакам, которые оставила маме, чтобы она могла меня найти, и без труда добралась до нашей хижины. В горах еще лежал снег. Там для обычных людей слишком холодно, и даже прятаться почти не от кого.

Чем ближе подходила я к дому, тем больше волновалась: вдруг мама меня давно ждет?

Дверь хижины была открыта. Наверное, она дома, подумала я.

Но вдруг забеспокоилась. Может быть, кто-нибудь вломился в наш дом? И может, этот кто-то похож на Бака, а не на Хая.

Я замедлила шаг и спряталась.

И тут из дома вышло создание, которое мне показалось очень красивым. Снежный человек вскинул голову и принюхался. Наверное, нюх у него был еще лучше, чем у меня. Он точно понял, где я прячусь.

Он весь был покрыт золотистой шерстью. Я отметила широкий лоб и смелое, открытое лицо. Неудивительно, что мама в такого влюбилась. Лицо у него было безволосое, как у меня. Он был невероятно хорош собой, и вдруг я поняла, что сама на него очень похожа.

На нем был рыбацкий жилет с набитыми карманами и пояс, с которого свисали всякие полезные вещицы.

— Сабина? Бинни?

«Он меня знает!» — ахнула я. Может быть, все-таки показаться?

Голос у него был низкий и тихий, больше похожий на шепот.

— Я твой дядя, Гринер. Выходи.

Но я не вышла.

— Твоя мать… Мне очень жаль. Она… Мы нашли ее недалеко от Скалистой расселины. Выйди, пожалуйста. Чтобы рассказать это, мне надо смотреть тебе в глаза.

Значит, это правда. Этого-то я и боялась. Но я не могу выйти.

Он сел и повернулся к моему убежищу спиной. Широкой, сильной, золотистой спиной.

— Я пришел, чтобы забрать тебя домой. Тебе там понравится. Там твоя тетя Сабби. Знаешь, тебя назвали в ее честь.

Я не могла выйти.

— У нас есть ручная лисица. Есть сойки, которые едят из рук.

Я не могла.

— Прости, что я не пришел к тебе раньше — пока ты еще не спустилась с гор. Надеюсь, там, внизу, тебя никто не обидел…

Я не выходила.

— Выходи же. Я научу тебя прятаться. Научу ускользать без единого звука. Я научу тебя нашему языку свиста. Выходи. Я отведу тебя домой.

Я была рада, что на мне широкополая черная шляпа Хая. Я надвинула ее пониже на глаза и решительно шагнула к нему.


Примечание автора

Мне всегда было интересно представлять, как бы себя чувствовал ребенок, выросший в лесу — полудикий или совсем дикий. Еще до того, как Эллен попросила меня сочинить рассказ для сборника «Невеста зверя», у меня было записано несколько первых абзацев этой истории. Вообще-то я не умею писать «по требованию», но история уже была начата, и я подумала, что она подойдет.

Тогда я еще не знала, что моя девочка будет пушистой, а отцом ее будет йети, или снежный человек. Это вошло в рассказ, потому что подходило к профилю антологии. Я думала о ребенке диком, но похожем на нас. И Сабина получилась именно такой. Я полюбила моих пушистых красавцев. Думаю, что благодаря предложению Эллен написать рассказ для сборника «Невеста зверя», эта история получилась гораздо интереснее.

Перевод: Г. Северская
(обратно)

Примечания

1

…Эго… Суперэго… Ид — психологические структуры, предложенные З. Фрейдом для описания человеческой психики, соответственно «Я» во взаимодействии со внешним миром, «Сверх-Я» (совокупность морально-этических установок) и «Оно» (бессознательная часть психики).

(обратно)

2

«в тени человека» — Намек на знаменитую одноименную книгу (1971) выдающегося приматолога и антрополога Джейн Гудолл (р. 1934) о ее работе по изучению диких шимпанзе.

(обратно)

3

WT (white tie) — букв. «белый галстук» (англ.). Традиционная английская аббревиатура, обозначающая парадный дресс-код для мужчин.

(обратно)

4

«Золото дураков» (англ. «fool’s gold») — просторечное название пирита или любой другой руды, часто ошибочно принимаемой за золото.

(обратно)

5

Горняцкий салат — то есть, клейтония пронзеннолистная.

(обратно)

6

Соломонова печать — то есть, купена.

(обратно)

Оглавление

  • Охотничья машина
  • Субботний отдых на берегу моря
  • Отвратительные
  • Не запомнила
  • Я живу с тобой, и ты не знаешь об этом
  • Убийцы
  • Шут господень
  • Сказка об ужасном ребенке
  • *** Примечания ***