КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Современные социологические теории. [Джордж Ритцер] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Современные социологические теории 5-е издание

Предисловие

Джереми, с любовью.


За последние три десятилетия прошлого и нынешнего веков «Современные социологические теории» выходят в свет пятый раз.

Занимаясь переработкой данной книги, я снова был потрясен актуальностью этой области знаний. Самым большим изменением, отличающим данное издание, стал возврат к системной теории (чему была посвящена часть главы в третьем издании данной книги), о которой идет речь в главе 5. Необходимость этого продиктована возрастающим международным интересом и вниманием к работе выдающегося немецкого системного теоретика Никласа Лумана. Его взглядам посвящена основная часть главы. Среди других существенных изменений следует отметить включение разделов, касающихся применения идей постмодернизма, критики постмодернизма и расцвета пост-постмодернизма (глава 13), обсуждение новых средств потребления, а также размышления Мануэля Кастеллса об информационном обществе (глава 12). Кроме того, в тексте сделано бесчисленное количество незначительных поправок, чтобы привести его в соответствие с современной действительностью или же прояснить суть разногласий. В текст (и библиографию) включено много новых ссылок, так что книга отражает последние достижения науки.

Однако, работая над этой книгой, в которой насчитывается более 500 страниц, я не ставил перед собой цель увеличить объем текста (хотя это и случилось в ряде мест). Наоборот, я старался не допустить этого и даже намеревался сделать в тексте некоторые сокращения. Я не уверен, что преуспел в последнем, но, тем не менее, текст был существенно сокращен, особенно в разделах, касающихся теорий, уже не столь актуальных в настоящее время, как когда-то. Также была предпринята попытка сократить тот текст, в котором фактически не приводится никаких доводов. Кроме того, я постарался сделать книгу более легкой для чтения, добавив заголовки и подзаголовки.

Настоящее издание менее яркое по сравнению с предыдущими изданиями книги. Отчасти это связано с тем, что не было необходимости увеличивать объем текста. Также следует принять во внимание, что книга выходит в преддверии нового тысячелетия, в то время когда в построении социальных теорий настал перерыв, период консолидации. Это не означает, что сейчас не рождаются новые теории, однако в основном процесс теоретизирования затрагивает уже существующие категории, и с момента выхода последнего издания новые социологические теории, представляющие, на наш взгляд, особую важность, не появлялись.

Иными словами, за последние несколько лет не появилось ничего, что можно было бы поставить на одну ступень с возникновением микро-макро и агент-структурных теорий, а также постмодернистской социальной теории в 1980-х — начале 1990-х гг. Некоторые теории стали более актуальными, например теория рационального выбора, а также теория систем, в то время как другие — неофункционализм, метатеоретизирование — потеряли свою остроту, по крайней мере, в настоящий момент. Но эти перемены не являются радикальным изменением теоретической картины. Возможно, это начало более долгого периода консолидации или же временное затишье перед расцветом серии новых социальных теорий.

Я хочу поблагодарить Патрисию Ленгерманн и Джилла Нейбруг-Брентли за главу, посвященную современной теории феминизма, которая ломает стереотипы. Эта глава не только сделала книгу сильнее, но и существенно повлияла на теоретизирование, независимое от нее. Я также благодарю Дугласа Гудмана и Маттиаса Джанга за соавторство в разделе, раскрывающем теорию систем Никласа Лумана. Если бы доктор Джанг после защиты докторской диссертации в университете Чеминица (с его знанием немецкого языка как родного) не занимался научной работой в Мэрилендском университете и не провел совместную с Гудманом экспертизу, этот раздел не был бы написан. Также спасибо рецензентам: Мабоуд Ансари, Дэвиду Эшли, Дж. А. («Хэнс») Бэккеру, Кифу Готхэму, Питеру Кивисто, Дж. Кноттерусу, Джеймсу Маршаллу, Нейлу Маклохлинну, Мартину Орру, Роберту Перрину, Джейн Э. Ринехарт, Сьюзан Роксбург, Терезе Л. Шилд и Питеру Зингельманну. Я также хочу поблагодарить персонал McGraw-Hill, особенно Салли Констейбл, Кэти Блэйк и Кэрри Сэстак. Спасибо также моим ассистентам Джен Гизин и Зиннии Ко, взявшим на себя работу в библиотеках, и моему сыну Джереми Ритцеру, который составил указатель терминов в книге.


Часть I Введение

Глава 1 Исторический обзор социологической теории: ранние годы

На наш взгляд, книгу, знакомящую с современной теорией социологии, лучше всего начать с кратких — в одну строку — итоговых положений различных теорий.

• Современный мир представляет собой железную клетку рациональных систем, из которой невозможно вы браться.

• Капитализм имеет тенденцию к саморазрушению.

• Мораль в современном мире значит гораздо меньше, чем в ранних обществах.

• Город способствует рождению личности определенного типа.

• Люди склонны разыгрывать в обществе разные роли.

• Отношения в обществе построены на принципе взаимозависимости.

• Люди создают мир, который в конечном итоге порабощает их.

• Люди всегда имеют возможность изменить ограничивающий их миропорядок.

• Общество — это интегрированная система социальных структур и функций.

• Общество — это сокрушительная сила, всегда готовая к неистовству и безумию.

• Несмотря на представления о том, что Западный мир претерпел процесс либерализации, на самом деле атмосфера в нем становится все более подавляющей.

• Современный мир вступил в постмодернистскую эру, для которой характерны отсутствие аутентичности, фальшь, симуляция реальности.

Данная книга предназначена для того, чтобы помочь читателю лучше разобраться в этих идеях, а также в теориях, откуда они были извлечены.


Введение

Представление истории социологической теории — важная задача (S. Turner, 1998), но, так как мы уделяем этому только две главы (1 и 2), вниманию читателя предлагается выборочный исторический обзор (Giddens, 1995). Его цель — дать представление о теориях и взглядах тех мыслителей, чье творчество будет подробно рассмотрено в этой книге. В последних главах читатель обнаружит, что полезно будет снова вернуться к этим двум обзорным главам и рассмотреть обсуждаемые вопросы в их контексте. (Особенно рекомендуется периодически возвращаться к рис. 1.1 и 2.1, которые представляют содержание упомянутых глав в схематическом виде.)

Теории, рассматриваемые в данной книге, широко применяются, затрагивают социальные проблемы ключевого значения и выдержали проверку временем. Эти критерии составляют определение теории социологии. Внимание сфокусировано на важной теоретической работе социологов или на исследованиях, сделанных ими в других областях и ставших важными для социологии. Вкратце, это книга о «крупных идеях» в социологии, которые выдержали проверку временем (или обещают выдержать), и о системах взглядов на главные социальные проблемы.

Данное определение дано по контрасту с формальными научными определениями, которые часто используются в теоретических текстах такого рода. Одним из научных определений могло бы быть следующее: теория — это ряд взаимосвязанных утверждений, позволяющих систематизировать знания, объяснить и предвидеть явления социальной жизни и поколение новых исследовательских гипотез (Faia, 1986). Хотя данное определение вполне приемлемо, оно не соответствует множеству обсуждаемых в данной книге теорий. Другими словами, большинство классических и современных теорий уступают данному, им не хватает одного или нескольких формальных компонентов понятия теории, тем не менее, большинством социологов они рассматриваются как теории.

Едва ли возможно установить точную дату зарождения социологической теории. С незапамятных времен люди размышляли и строили теории относительно социальной жизни. Но мы не станем углубляться во времена греков или римлян или средние века. Мы не дойдем даже до XVII в., хотя Олсон (Olson, 1993) проследил развитие социологической традиции до середины 1600-х гг. и дошел до работы Джеймса Харрингтона об отношениях между экономикой и государством. Это объясняется не отсутствием относящихся к социологии идей у людей в те эпохи, а тем, что наше исследование не принесло бы значительных результатов. Пришлось бы потратить много времени ради нескольких идей, перекликающихся с современной социологией. В любом случае, никто из относящихся к тем эпохам мыслителей не считал себя социологом. Очень немногих из них считают таковыми сейчас. (Для обсуждения одного исключения см. биографический очерк Ибн-Халдуна.) Только в 1800-х гг. появились мыслители, которых с уверенностью можно назвать социологами. Это классики социологической мысли, представляющие для нас интерес (Camic 1997; для понимания того, что делает теорию классической см. Connell, 1997; Collins 1997b), и начинаем мы с изучения главных социальных и интеллектуальных сил, которые сформировали их идеи.


Рис. 1.1. Социологические теории: ранние годы.


Социальные силы, повлиявшие на развитие социологической теории

Любая интеллектуальная область формируется под влиянием социального окружения. Это особенно верно в отношении социологии, которая не только происходит из социального окружения, но также избирает это окружение в качестве основного объекта своего изучения. Мы коротко остановимся на нескольких наиболее важных социальных аспектах XIX и начала XX в., аспектах, которые имели величайшее значение для развития социологии.


Политические революции.
Длинная череда политических революций, начавшаяся с Французской революции в 1789 г. и растянувшаяся на весь XIX в., стала основным фактором в развитии социологического теоретизирования. Влияние этих революций на многие общества было огромным, за этим последовали многие позитивные изменения. Однако внимание теоретиков привлекли не позитивные последствия, а скорее негативные аспекты изменений. Более всего писатели были потрясены последовавшим беспорядком и хаосом, особенно во Франции. Они объединились, желая восстановить порядок в обществе. Некоторые из них, придерживавшиеся крайних взглядов, буквально ратовали за возврат к мирным и относительно упорядоченным дням средневековья. Передовые мыслители признавали, что произошедшие в обществе изменения делают такой возврат невозможным. Соответственно, они пытались найти новые основы стабильности в обществах, подвергшихся потрясениям в результате политических революций XIX и XX вв. Этот интерес к вопросу социального порядка стал главной заботой классических теоретиков социологии, в особенности Конта (Conte) и Дюркгейма.


Промышленный переворот и подъем капитализма.
Промышленная революция, охватившая многие западные страны, в основном в XIX и начале XX в., оказала столь же важное влияние на формирование социологической теории, как и политическая революция. Промышленный переворот представлял собой не единичное событие, а целый ряд взаимосвязанных преобразований, кульминацией которых стало превращение Западного мира из сельскохозяйственной (в значительной степени) в преимущественно индустриальную систему. Большое число людей покидало фермы и сельскохозяйственные угодья ради работы на фабриках, количество которых все возрастало. На самих фабриках проводили целую серию технологических усовершенствований. Возник класс экономической бюрократии для обслуживания потребностей промышленности и возникающей капиталистической экономической системы. Идеал такой системы — свободный рынок, где можно обмениваться большим количеством промышленной продукции. В подобной системе немногие получали огромные прибыли, но большинство вынуждено было работать долгие часы за низкую зарплату. Реакция на промышленную систему и капитализм в целом привела к возникновению рабочего движения, а также ко многим радикальным движениям, нацеленным на низвержение капиталистической системы.

Промышленный переворот, капитализм и реакция против них привели к колоссальному перевороту в устройстве западного общества, перевороту, серьезно повлиявшему на социологов. На заре развития социологической теории такие выдающиеся мыслители, как Карл Маркс, Макс Вебер, Эмиль Дюркгейм и Георг Зиммель, и менее значительные фигуры активно изучали данные изменения, а также возникшие вследствие этих изменений проблемы в обществе. Эти ученые на протяжении всей своей жизни занимались социальными проблемами и во многих случаях пытались разработать программы для их решения.


Подъем социализма.
Ряд изменений, направленных на преодоление издержек промышленной системы и капитализма, можно объединить под заголовком «подъем социализма». Хотя некоторые социологи прославляли социализм как средство решения индустриальных проблем, большинство противились этому как с человеческой, так и с научной точек зрения. С одной стороны, Карл Маркс активно выступал за свержение капиталистической системы и замену ее социалистической. Хотя он не развил саму теорию социализма, но затратил много усилий на критику разных аспектов капиталистической системы. К тому же он занимался политической деятельностью, которая, как он надеялся, могла привести к возникновению социалистического общества.

Однако Маркс не был типичным теоретиком-социологом в ранние годы развития теории. Большинство ранних социологов, таких как Вебер и Дюркгейм, были против социализма (по крайне мере, в том виде, как его представлял Маркс). Признавая наличие проблем внутри капиталистической системы, они предпочитали социальные реформы, а не революцию, за которую ратовал Маркс. Социализма они боялись еще больше, чем капитализма. Этот страх повлиял на развитие социологической теории больше, чем усилия Маркса, направленные на поддержку социалистической альтернативы капитализму. Фактически, как можно заметить, во многих случаях социологическая теория сформировалась в качестве реакции против марксизма и, более обобщенно, против социалистической теории.


Феминизм.
В определенном смысле перспектива зарождения феминизма существовала всегда. Где бы и когда бы женщины ни находились в подчиненном положении, в той или иной форме они всегда протестовали против сложившейся ситуации (Lerner, 1993). Предвестников феминистского движения можно найти уже в 1630-х гг. Высший же взлет женской активности и появление соответствующей литературы наблюдались в те моменты современной западной истории, когда происходила борьба за отделение церкви от государства. Первые всплески феминистской активности начались в 1780-х и 1790-х гг. наряду с дебатами, сопутствующими Американской и Французской революциям; намного более организованное движение отмечалось в 1850-х гг., ставших эпохой объединения противников рабства и людей, ратующих за политические права для среднего класса: это была своего рода массовая мобилизация за всеобщее избирательное право для женщин и за реформу гражданского и промышленного законодательства в начале XX в., особенно в «Прогрессивную эру»[1] в Соединенных Штатах.

Все это оказало влияние на развитие социологии, особенно на работы женщин в этой или смежных областях: Харриет Мартино, Шарлотт Перкинс Гильман, Джейн Адаме, Флоренс Келли, Анна Джулия Купер, Ида Уэллс-Барнетт, Марианн Вебер и Беатрис Поттер Вэб, если упомянуть только нескольких. Однако их творения со временем были отодвинуты на периферию и стали составной частью других теорий или вовсе проигнорированы, вычеркнуты из списка публикаций по социологии теми мужчинами, которые стояли у истоков формирования социологии как инструмента политической поддержки.

Феминизм остался лишь на обочине социологии в работах радикальных теоретиков-мужчин и более экстремальных теоретиков из числа женщин. Те, кто занимает центральное место в теории социологии — от Спенсера, Вебера и Дюркгейма и далее, в основном консервативно реагировали на возникающие феминистские споры, относясь к вопросам пола как к несущественной теме для той сферы знания, которую они публично определяли как социологию. Такое отношение сохранялось даже тогда, когда женщины стали принимать активное участие в разработке социологической теории. Только сейчас гендерная политика (политика в области пола), история развития которой дает нам представление о том, как менялась реакция мужчин на требования феминистов, получила признание в социологии (см. например, Deegan, 1988; Fitzpatrick, 1990; Gordon, 1994; Lengermann and Niebrugge-Brantley, 1998; Rosenberg, 1982).


Урбанизация.
В результате промышленного переворота множество людей в XIX и XX вв. были с корнем вырваны со своих насиженных мест в деревнях и поселились в городах. Такая массовая миграция была вызвана в значительной степени созданием рабочих мест в промышленности в городских районах. Однако приспособление к городской жизни породило многие трудности.

К тому же разрастание городов повлекло за собой бесчисленные проблемы: перенаселенность, загрязнение окружающей среды, шум и т. д. Сущность городской жизни и ее проблемы привлекли внимание многих ранних социологов, особенно Макса Вебера и Георга Зиммеля. Фактически, первая школа американской социологии — Чикагская школа — в значительной степени стала известна благодаря интересу к городской жизни и использованию Чикаго в качестве лаборатории для изучения урбанизации и сопутствующих ей проблем.


Изменения в религии.
Социальные изменения, порожденные политическими революциями, промышленным переворотом и урбанизацией, оказали глубокое влияние на религиозность населения. Многие ранние социологи имели религиозный опыт и были активно, а в некоторых случаях и профессионально, вовлечены в религию (Hinkle and Hinkle, 1954). Они внесли в социологию те же цели, которые существовали в их религиозной жизни. Они хотели улучшить жизнь людей (Vidich and Lyman, 1985). Для некоторых, например Конта, социология превратилась в религию. На социологических теориях других можно было безошибочно распознать религиозный отпечаток. Дюркгейм написал одну из своих главных работ по религии. Значительная часть работ Вебера посвящена религиям мира. Маркс тоже интересовался проблемами религии, но преимущественно с критической точки зрения.


Абдель Рахман Ибн-Халдун: биографический очерк.

Существует традиция воспринимать социологию исключительно как относительно современный западный феномен. Однако ученые занимались социологией с давних пор и в разных странах. Примером служит Абдель Рахман Ибн-Халдун.

Ибн-Халдун родился на севере Африки, в Тунисе 27 мая 1332 г. (Faghirzadeh, 1982). Происходил из образованной семьи, обучался Корану, математике и истории. На протяжении своей жизни служил разным султанам в Тунисе, Марокко, Испании и Алжире в качестве посла, управляющего королевского двора и члена ученого совета. Ему пришлось провести два года в тюрьме за веру в то, что правители государства не являются божественными ставленниками. После примерно двух десятилетий политической деятельности Ибн-Халдун вернулся в Северную Африку, где в течение пяти лет интенсивно учился и занимался сочинительством. Благодаря созданным в это время трудам, он прославился и занялся чтением лекций в центре исламского обучения, в университете при мечети Ал-Азхар в Каире. На своих лекциях, пользовавшихся большой популярностью, Ибн-Халдун подчеркивал важность связи между социологической мыслью и историческим наблюдением.

К моменту своей смерти в 1406 г. Ибн-Халдун создал собрание сочинений, многие идеи которых созвучны современной социологии. Он был привержен научному познанию общества, эмпирическому исследованию и поиску причин социальных феноменов. Он уделял много внимания социальным институтам (например, в политике и экономике) и их взаимоотношениям. Он интересовался сравнением современного и примитивного обществ. Ибн-Халдун не оказал значительного влияния на классическую социологию, но, так как ученые вообще и исламские ученые в частности заново открывают его труды, вероятно, оценка его исторической значимости возрастет.


Рост науки.
В то время когда развивалась социология, роль науки возрастала не только в колледжах и университетах, но и обществе в целом. Продукция научных технологических разработок проникала во все сферы жизни, в связи с чем наука приобретала огромный престиж. Те, кто был связан с наиболее успешными отраслями науки (физика, биология и химия), имели уважение в обществе. Социологи (особенно Конт и Дюркгейм) интересовались наукой и хотели моделировать социологию по образцу физики и биологии. Вскоре возникли дебаты между теми, кто полностью принимал научную модель, и теми, кто, как, например, Вебер, считали, что отличительные характеристики общественной жизни не позволяют слепо следовать научной модели (Lepenies, 1988). Вопрос взаимоотношений между социологией и строгой наукой обсуждается до сих пор, хотя даже беглый взгляд на ведущие журналы в этой области указывает на преобладание тех, кто считает социологию академической наукой.


Интеллектуальные силы и развитие социологической теории

Хотя социальные факторы весьма важны, в центре внимания этой главы находятся те интеллектуальные силы, которые играют центральную роль в формировании социологической теории. В реальном мире, конечно, интеллектуальные силы неотделимы от социальных сил. Например, в дискуссии по поводу Просвещения, которая следует далее, мы обнаружим, что это движение, в конечном счете, обеспечило интеллектуальную основу для различных социальных изменений.

Многие интеллектуальные силы, обусловившие развитие социальных теорий, обсуждаются в том национальном контексте, где наиболее ощущается их влияние (Levine, 1995). Мы начинаем с Просвещения и его влияния на развитие социологической теории во Франции.


Просвещение

С точки зрения многих исследователей, эпоха Просвещения представляет собой переломный этап в развитии поздней социологии (Hawthorn, 1976; Hughes, Martin, and Sharrock, 1995; Nisbet, 1967; Zeitlin, 1981, 1990, 1994, 1996). Просвещение было периодом выдающегося интеллектуального роста и изменений в философской мысли[2]. Большое количество давнишних идей и убеждений, многие из которых относятся к социальной жизни, были ниспровергнуты и заменены другими во время Просвещения. Наиболее выдающиеся мыслители, ассоциируемые с эпохой Просвещения, — это французские философы Шарль Монтескье (1689–1755) и Жан-Жак Руссо (1712–1778). Однако влияние Просвещения на социологическую теорию было скорее негативным и косвенным, чем прямым и позитивным. Как утверждает Ирвинг Цайтлин: «Ранняя социология развивалась как противостояние идеям Просвещения» (Zeitlin, 1981, p. 10).

На мыслителей, которых принято относить к эпохе Просвещения, повлияли, кроме всего прочего, два интеллектуальных течения: философия XVII в. и наука.

Философия XVII в. ассоциируется с работами таких мыслителей, как Рене Декарт, Томас Гоббс и Джон Локк. Основное значение придавалось созданию грандиозных и очень абстрактных систем общего характера, состоящих из рациональных идей. Эти мыслители придерживались убеждения, что система идей должна быть общей и отвечать здравому смыслу. Они прилагали огромные усилия к тому, чтобы вывести свои идеи из реальной жизни и апробировать их на ней же. Другими словами, они хотели объединить эмпирическое исследование с рациональным мышлением. (Seidman, 1983, p. 36–37). Моделью этого служила наука, в особенности физика Ньютона. С этого момента мы видим, как начинается применение научного метода к социальным исследованиям. Мыслители Просвещения хотели не только заимствовать свои идеи, хотя бы частично, из реального мира, они также стремились к тому, чтобы эти идеи служили на благо социальному миру и помогали его критически анализировать. Помимо этого, для Просвещения было характерно убеждение, что люди в состоянии понять мироздание и управлять им с помощью разума и эмпирического исследования. Идея состояла в том, что раз физическим миром управляют законы природы, то, вероятно, что и социальным миром тоже правят свои законы. Таким образом, задача философа заключалась в раскрытии законов социального мира с помощью разума и исследований. Поняв, как работают законы социального мира, мыслители Просвещения переходили к практической цели — созданию «лучшего», более рационального мира. Подчеркивая роль разума, философы Просвещения склонны были отвергать веру в традиционную власть. Исследуя традиционные ценности и институты, они зачастую считали их неразумными, т. е. противоречащими природе человека и препятствующими его росту и развитию. Философы Просвещения, ориентированные на практическое воплощение своих идей и реальные изменения в обществе, видели свою миссию в том, чтобы преобразовать эти неразумные системы. Теоретиком, на которого Просвещение оказало самое прямое и позитивное влияние, был Карл Маркс. Но он разрабатывал свои ранние теории в Германии.


Консервативная реакция на Просвещение

Очевидно, что на французскую классическую социологию, подобную теории Маркса, непосредственно и позитивно повлияло Просвещение. Французская социология стала рациональной, эмпирической, научной и ориентированной на изменения, но не в меньшей степени она была также сформирована рядом идей, развившихся из противодействия Просвещению. С точки зрения Сэдмана, «идеология, противостоящая Просвещению, фактически представляла собой либерализм Просвещения, только в перевернутом виде. На месте модернистских предпосылок в критике Просвещения обнаруживается сильное антимодернистское настроение» (Seidman, 1983, p. 51). Как мы видим, социология вообще и французская социология в частности с самого начала была неудобоваримой «мешаниной» из идей эпохи Просвещения и идей ей противоречащих. Наиболее радикальной формой оппозиции идеям Просвещения была французская католическая контрреволюционная философия, представленная идеями Луи де Бональда (1754–1840) и Жозефа де Местра (1753–1821) (Reedy, 1994). Эти люди возражали не только против Просвещения, но и против Французской революции, которую они считали отчасти результатом того способа мышления, который был характерен для Просвещения. Де Бональд, например, был потрясен революционными изменениями и жаждал возвращения к миру и гармонии Средневековья. С этой точки зрения общество имело божественное происхождение; следовательно, разум, столь важный для философов Просвещения, рассматривался как подчиненный по отношению к традиционным религиозным представлениям. Более того, считалось, что, поскольку Бог создал общество, людям не следует вмешиваться в существующий порядок и пытаться изменить священное творение. К тому же де Бональд возражал против подрыва таких традиционных институтов, как патриархат, моногамный брак, монархия и католическая церковь.

Хотя воззрения де Бональда представляют собой довольно крайнюю форму консервативной реакции, творчество этого мыслителя дает ясное представление об основных составляющих этого учения. Консервативные мыслители отказались от того, что они называли «наивным» рационализмом Просвещения. Они не только признавали иррациональные аспекты социальной жизни, но также приписывали им положительный смысл. Таким образом, они рассматривали такие феномены, как традиция, повышенная эмоциональность, воображение и религия, в качестве полезных и необходимых компонентов социальной жизни. Они отрицали перевороты и стремились сохранить существующий порядок, осуждали такие формы развития, как Французская революция и промышленный переворот, считая их разрушительными силами. Консервативные мыслители были склонны подчеркивать роль общественного порядка, эта роль стала ведущей темой трудов нескольких теоретиков-социологов.

Цайтлин (Zeitlin, 1981) выделил десять основных утверждений, которые, по его мнению, происходят из воззрений представителей консервативной реакции и составляют основу классической французской социологической теории.

1. В то время как мыслители Просвещения были склонны подчеркивать значимость индивидуальности, интерес консервативных реакционеров носил более социальный характер: акцентировалась роль общества и других более масштабных феноменов. Общество рассматривалось как нечто большее, чем просто совокупность индивидуумов. Считалось, что общество обладает своими законами развития и корнями, уходящими в глубокое прошлое.

2. Общество становилось главной единицей анализа; оно рассматривалось как более важное по отношению к индивидууму. Именно общество создавало индивидуума, преимущественно в процессе социализации.

3. Индивидуум не рассматривался как основной элемент внутри общества. Общество состояло из таких компонентов, как роли, положение, отношения, структуры и институты. Роль индивидуума была лишь немного большим, чем простое заполнение ячеек этих компонентов.

4. Части общества считались взаимосвязанными и взаимозависимыми. Конечно, эта взаимозависимость составляла главную основу общества. Такая точка зрения вела к консервативной политической ориентации. Так как все части общества взаимозависимы, то ослабление одной ведет к подрыву другой и, в конце концов, всей системы в целом. Это означало, что все изменения в социальной системе следовало производить с величайшей осторожностью.

5. Изменения рассматривались как угроза не только для общества и его компонентов, но и индивидуумов, живущих в этом обществе. Разные компоненты общества были призваны удовлетворять потребности людей. Предполагалось, что разрушение институтов порождает страдания людей, что в свою очередь приводит к социальному беспорядку.

6. Общая тенденция состояла в том, чтобы рассматривать разные крупные составляющие общества как полезные и для индивидуума, и для общества. В результате отсутствовала мотивация для выявления и оценки негативного действия существующих социальных структур и институтов.

7. Мелкие компоненты, такие как семья, соседство, группы, сформированные по религиозному признаку или роду занятий, также считались важными для индивидуума и общества. В них создавалась близкая и теплая атмосфера, необходимая для выживания в современном обществе.

8. Предполагалось, что разные изменения в современном обществе, такие как индустриализация, урбанизация и бюрократизация, вносят беспорядок. К ним относились со страхом и тревогой, указывали на необходимость разрабатывать способы нейтрализации их разрушительного воздействия.

9. В то время как эти пугающие изменения вели к более рационально устроенному обществу, консервативная оппозиция подчеркивала важность иррациональных факторов в жизни общества (например, ритуалов, церемоний, богослужений).

10. Наконец, консерваторы отстаивали иерархическую систему общества. Считалось важным, чтобы в обществе существовала дифференцированная система общественного положения и вознаграждения.


Эти десять утверждений, сформированных консервативной реакцией на Просвещение, следует считать непосредственной интеллектуальной основой для развития социологической теории во Франции. Многие из этих идей проникли в социологическую мысль на ранних этапах ее развития. При этом некоторые идеи Просвещения (например, эмпиризм) также оказали влияние[3].


Развитие французской социологии

Теперь мы обратимся к основанию социологии как отдельной дисциплины, в особенности к творчеству трех французских мыслителей: Клода Сен-Симона, Огюста Конта и, главным образом, Эмиля Дюркгейма.

Клод Анри Сен-Симон (1760–1825) был предшественником Огюста Конта. Конт в молодые годы служил у Сен-Симона секретарем и был его учеником. Идеи этих двух мыслителей очень схожи, и все-таки между ними возникла ожесточенная полемика, которая привела их к неприятию друг друга (Pickering, 1993; Thompson, 1975). Наиболее интересный аспект деятельности Сен-Симона — его роль в развитии консервативной (как у Конта), а также радикальной марксистской теории. С консервативной точки зрения Сен-Симон хотел сохранить общество таким, каким оно было, но не искал возврата к средневековью в отличие от де Бональда и де Местра. Кроме того, он был позитивистом (Durkheim, 1928/1962: Socialism. New York; Collier Books). Это значит, он верил в то, что при изучении социальных явлений должны применяться те же научные методы, которые использовались в науках естественных. С радикальной точки зрения Сен-Симон видел необходимость социалистических реформ, особенно централизованного планирования экономики. Но он даже не приблизился к тому, что сделал впоследствии Маркс. Хотя Сен-Симон, как и Маркс, видел, как капиталисты вытеснили феодальную знать, он считал немыслимым, что рабочий класс сменит капиталистов. Многие идеи Сен-Симона можно обнаружить в трудах Конта, однако Конт развил их и систематизировал (Pickering, 1997).

Огюст Конт (1798–1857) был первым, кто использовал термин социология (Pickering, см. далее)[4]. Он имел огромное влияние на более поздних теоретиков социологии (особенно на Герберта Спенсера и Эмиля Дюркгейма). Как и многие классики теоретической социологии, и большинство современных социологов (Lenzer, 1975), Конт полагал, что изучение социологии должно быть научно обоснованным.

Конт был сильно обеспокоен тем, что во французском обществе царило безвластие, и критиковал мыслителей, породивших идеи Просвещения и революцию. Он разработал свою теорию, «позитивизм», или «позитивную философию», чтобы бороться с философией Просвещения, которую считал негативной и пагубной. Воззрения Конта находятся в согласии и ощущают на себе влияние французских католиков — противников революции (особенно де Бональда и де Местра). Однако его труды отличаются от трудов последних, по крайней мере, по двум аспектам. Во-первых, он не считал возможным возврат в Средневековье; развитие науки и промышленности сделали это невозможным. Во-вторых, Конт создал гораздо более сложную теоретическую систему, чем его предшественники, что было достаточным для формирования значительной части ранней социологии.

Конт разработал социальную физику, или то, что в 1832 г. он назвал социологией (Pickering, см. далее). Применение термина социальная физика поясняет, что Конт стремился создать социологию по образцу точных наук. Предполагалось, что эта новая наука, которая, на его взгляд, должна была в конечном счете стать единственной главенствующей наукой, будет заниматься как социальной статикой (существующими социальными структурами), так и социальной динамикой (социальными изменениями). Хотя и то и другое включает поиски законов социальной жизни, Конт считал социальную динамику важнее социальной статики. Акцент на изменениях отражал его интерес к социальным реформам, в частности к реформе, осуществленной Французской революцией и Просвещением. Конт не стремился к переменам путем революций, так как считал, что естественная эволюция общества приведет к лучшим результатам. Реформы же нужны только для того, чтобы немного содействовать процессу.

Это подводит нас к краеугольному камню контовского подхода — его эволюционной теории, или закону трех стадий. Данная теория утверждает, что существуют три интеллектуальные ступени, через которые на всем протяжении своей истории проходит мир. По Конту, этот процесс характерен не только для мира в целом: группы, общества, науки, индивиды и даже умы проходят те же три стадии. Первая ступень — теологическая, она относится к периоду до 1300 г. В течение этого времени главенствующая система идей ставила на первое место веру в то, что сверхъестественные силы и религиозные фигуры, созданные по образу человека, являются источником всего сущего. Социальный и физический мир в особенности считались творением Бога. Вторая ступень — метафизическая, она относится к периоду примерно с 1300 по 1800 г. Для этого времени была характерна вера в то, что абстрактные силы, «природа», а не персонифицированные боги могут объяснить практически все. Наконец, в 1800 г. мир вступил в позитивную стадию, характеризующуюся верой в науку. Люди склонялись к тому, чтобы оставить поиски абсолютных причин (Бога или природы) и вместо этого сосредоточились на наблюдении социального и физического миров в поисках тех законов, которые ими управляют.


Огюст Конт: биографический очерк.

Огюст Конт родился в Монпелье, во Франции, 19 января 1798 г, (Pickering, 1993, p. 7). Его семья принадлежала к среднему классу, отец достиг поста официального местного представителя сборщика налогов. Хотя Конт рано стал студентом, он так и не получил диплом об окончании колледжа. Он и весь его класс были исключены из Политехнической школы за бунтарское поведение и политические воззрения. Это исключение неблагоприятно повлияло на научную карьеру Конта. В 1817 г. он стал секретарем (и «приемным сыном» [Manuel, 1962, p. 251]) Клода Анри Сен-Симона, философа, который был старше Конта на 40 лет. В течение нескольких лет они тесно работали вместе, и Конт признавал, сколь многим он обязан Сен-Симону: «Я, бесспорно, интеллектуально очень многим обязан Сен-Симону… он мощнейшим образом способствовал моему продвижению в философском направлении, которое я выбрал для себя сегодня, и которому без колебаний буду следовать всю жизнь» (Durkheim, 1928/1962:144), Но в 1824 г. последовал разрыв, поскольку Конт решил, что Сен-Симон хочет исключить имя Конта из одной из статей. Позже Конт писал о своих отношениях с Сен-Симоном как о «катастрофических» (Pickering, 1993:238) и описывал его как «развращенного обманщика» (Durkheim, 1928/1962, р., 144). В 1852 г. Конт сказал о Сен-Симоне: «Я ничем не был обязан этой персоне» (Pickering, 1993, p. 240).

Хайлброн (Heilbron, 1995) описывает Конта как невысокого (возможно 5 футов, 2 дюйма[5]), немного косоглазого и очень неуверенного при общении, особенно с женщинами. Он был также отчужден от общества в целом. Эти факты могут помочь объяснить женитьбу Конта на Каролине Массан (брак длился с 1825 по 1842 г). Она была незаконнорожденной, позже Конт назвал ее «продажной женщиной», хотя такая оценка была недавно поставлена под сомнение (Pickering, 1997, p. 37). Неуверенность в себе Конта находилась в противоречии с его огромной уверенностью в своих интеллектуальных способностях, и, по-видимому, такое самомнение было обоснованным:

Чудесная память Конта хорошо известна. Наделенный фотографической памятью, он мог процитировать слова любой страницы, однажды им прочитанной. Его способность к концентрации была такова, что он мог набросать целую книгу, не прикоснувшись к бумаге. Он читал лекции, не пользуясь конспектами. Когда он садился писать книги, то записывал все по памяти (Schweber, 1991:134).

В 1826 г. Конт задумал провести в собственной квартире серию из 72 публичных лекций на основе его философских идей. Курс привлек значительную аудиторию, однако был приостановлен после трех лекций, вслед за тем как с Контом случился нервный срыв. Он продолжал страдать от психических расстройств и однажды в 1827 г. попытался (неудачно) покончить с собой, бросившись в Сену.

Хотя Конт не мог получить постоянной должности в Политехническом институте, в 1832 г. он все же добился там незначительного поста ассистента. В 1837 г. ему предоставили дополнительную должность экзаменатора на приемных испытаниях, и первое время, она давала сносный доход (до этого времени члены семьи нередко оказывали ему материальную помощь), В этот период Конт работал над трудом, принесшим ему наибольшую известность, — шеститомной работой «Курс позитивной философии», которая была целиком опубликована в 1842 г. (первый том вышел в 1830 г.). В данной работе он подчеркивал идею о том, что социология должна быть признана главной наукой. Конт также критиковал Политехнический институт, это привело к тому, что в 1844 г. его деятельность на посту ассистента прекратилась. К 1851 г. он закончил четырехтомный труд «Система позитивной политики», имевший более практические цели и предлагавший глобальный план реорганизации общества.

Хайлброн утверждает, что сильнейший удар в жизни Конта последовал в 1838 г., именно тогда он потерял надежду на то, что кто-нибудь примет его работу о науке в целом и социологии в частности всерьез. В это время он также провозгласил в своей жизни «гигиену мозга» Конт стал избегать читать произведения других авторов, в результате чего безнадежно потерял связь с последними интеллектуальными достижениями. А после 1838 г. Конт начал развивать свои странные идеи о реформировании общества, нашедшие выражение в «Системе позитивной политики». Конт дошел до того, что вообразил себя высоким священником новой религии человечества; он верил в мир, которым, в конце концов, будут руководить социологи-священники. (На Конта сильно повлияли его католические истоки.) Интересно, что, несмотря на свои скандальные идеи, Конт, в конечном счете, приобрел значительное число последователей, как во Франции, так и в ряде других стран.

Огюст Конт умер 5 сентября 1857 г.


Очевидно, что в своей теории мира Конт сделал акцент на интеллектуальных факторах. Действительно, он утверждал, что причина социального беспорядка — беспорядок интеллектуальный. Источник этого беспорядка лежит в более ранних системах идей (теологической и метафизической), которые продолжали существовать и в позитивную (научную) эпоху. Только когда позитивизм обретет полный контроль, прекратятся социальные перевороты и революции. Поскольку это процесс эволюционный, нет необходимости в социальных переворотах и революциях. Однако позитивизм, возможно, наступит не столь быстро, как этого бы хотелось некоторым. Здесь социальный реформизм и социология Конта совпадают. Социология могла бы ускорить воцарение позитивизма и, следовательно, привнести порядок в социальный мир. Прежде всего, Конт не хотел казаться сторонником революции. На его взгляд, в мире было уже достаточно беспорядка. В любом случае, с точки зрения Конта, были необходимы интеллектуальные изменения, так что поводов для социальной и политической революции было мало.

Нам уже встречались некоторые воззрения Конта, которые имели большое значение для развития классической социологии: его базовый консерватизм, реформизм и сциентизм, а также его эволюционный взгляд на мир. Есть и другие аспекты его творчества, которые заслуживают упоминания, потому что они тоже были призваны сыграть важную роль в развитии социологической теории. Например, его социология не фокусируется на личности, а скорее рассматривает в качестве базовой единицы анализа более крупные организмы, такие как семья. Конт также настаивал на том, чтобы обращать внимание, как на социальную структуру, так и на социальные изменения. Важную роль в развитии позднейшей социологической теории, особенно в творчестве Спенсера и Парсонса, сыграл акцент Конта на систематичном строении общества — связях между различными его компонентами. Он также придавал большое значение роли общественного согласия. Конт не считал плодотворной идею о том, что для общества характерен неизбежный конфликт между рабочими и капиталистами. Кроме того, он подчеркивал, что необходимо заниматься абстрактными теориями и проводить социологические исследования. Он убеждал социологов использовать такие методы, как наблюдение, эксперимент и сравнительный исторический анализ. Наконец, Конт полагал, что, в конце концов, социология станет наиболее влиятельной научной силой в мире благодаря своей особой способности объяснять социальные законы и разрабатывать реформы, нацеленные на решение внутренних проблем общества.

Конт стоял на переднем крае развития позитивной социологии (Bryant, 1985; Halfpenny, 1982). По мнению Джонатана Тернера, позитивизм Конта подчеркивал, что «социальная вселенная отвечает за развитие абстрактных законов, которые можно проверить, тщательно собирая данные», и «эти абстрактные законы укажут нам основные и наиболее общие свойства социальной вселенной, и они точно определят их „естественные связи“» (1985, p. 24). Как мы увидим, некоторые классики (особенно Спенсер и Дюркгейм) разделяли контовский интерес к раскрытию законов социальной жизни. Сохраняя важное значение в современной социологии, позитивизм в то же время подвергся нападению с нескольких сторон (Morrow, 1994).

Хотя для создания школы своей социологической теории Конту недоставало крепкой академической базы, тем не менее, он заложил основу развития важного направления социологической теории. Но его роль для потомков была приуменьшена последователем Конта во французской социологии и наследником части его идей Эмилем Дюркгеймом. (По поводу дискуссий о признании Дюркгейма, как и других классиков, чьи теории обсуждались в этой главе, см. Parker, 1997; Mouzelis, 1997.)

Эмиль Дюркгейм (1858–1917). Просвещение, отрицательно повлиявшее на труды Дюркгейма, оказало на них и некоторое позитивное воздействие: например, упор на научный подход и социальный реформизм. Однако наилучшим образом можно охарактеризовать Дюркгейма как наследника консервативной традиции, особенно в той части, как она была выражена в произведениях Конта. Но тогда как Конт оставался вне научных кругов, Дюркгейм основал все растущую академическую базу по мере прогресса в своей карьере. Дюркгейм узаконил социологию во Франции, и его труды, в конечном счете, стали ведущими в развитии социологии в целом и социологической теории в частности (R. Jones, см. далее).

По своим политическим взглядам Дюркгейм был либералом, но в интеллектуальном плане он занимал более консервативную позицию. Как Конт и католики-противники революции, Дюркгейм опасался социального хаоса и ненавидел его. На его работы повлияли беспорядки, ставшие результатом общих социальных изменений, которые обсуждались ранее в этой главе, и другие, такие как промышленные забастовки, разложение правящего класса, разногласия церкви и государства, рост политического антисемитизма, более характерного для современной Дюркгейму Франции (Karady, 1983). Фактически большинство его произведений посвящено изучению социального порядка. Он считал, что социальный беспорядок не является необходимой частью современного мира и может быть уменьшен с помощью социальных реформ. В то время как Маркс рассматривал проблемы современного мира как неотъемлемую часть общества, Дюркгейм (как и большинство других классических теоретиков) придерживался иного мнения. Таким образом, идеи Маркса о необходимости социальной революции находились в противоречии реформизму Дюркгейма и прочих. По мере развития социологической теории именно дюркгеймовский интерес к порядку и реформам стал преобладающим, а позиция Маркса осталась в тени.

Социальные факты. Дюркгейм разработал четкую концепцию предмета социологии, а затем проверил ее эмпирическим путем. В своих «Правилах социологического метода» (1895/1964), Дюркгейм утверждал, что особым предназначением социологии является изучение того, что он назвал социальными фактами. Он представлял себе социальные факты в виде сил (Takla and Pope, 1985) и структур, которые носят внешний и принудительный характер по отношению к индивиду. Изучение этих крупномасштабных структур и сил, например институционализованного закона и коллективных моральных верований, и их влияние на людей стало волновать многих более поздних теоретиков социологии (например, Парсонса). В книге «Самоубийство» Дюркгейм (Durkheim, 1897/1951) утверждал, что если он смог установить связь между таким родом индивидуального поведения, как самоубийство, с социальными причинами (социальными фактами), то это можно было считать убедительным примером значимости социологической дисциплины. Но Дюркгейм не исследовал причины самоубийств отдельного индивидуума; его скорее интересовали причины различий в показателях самоубийств между группами, регионами, странами и разными категориями людей (например, женатыми и одинокими). Основным его аргументом было то, что к различиям в показателях самоубийств приводят природа социальных фактов и изменения в них. Например, война или экономический кризис могут создать коллективное состояние депрессии, которое, в свою очередь, ведет к росту показателей самоубийств. На эту тему можно еще много говорить, но самое главное, что Дюркгейм разработал отчетливую социологическую концепцию и пытался продемонстрировать ее пользу в научном изучении самоубийства.

В «Правилах социологического метода» Дюркгейм различает два типа социальных фактов: материальные и нематериальные. Хотя в своей работе он касается обоих, основной акцент делается на нематериальных социальных фактах (например, культуре, социальных институтах), а не на материальных социальных фактах (например, бюрократии, законе). Этот упор на нематериальные факты был ясен уже в его главной ранней работе — «Общественное разделение труда» (1893/1964). В данной работе он уделяет особое внимание сравнительному анализу того, что объединяло общество в примитивную и современную эпохи. Он сделал вывод, что раннее общество, главным образом, объединяли нематериальные социальные факты, в особенности строгая коллективная мораль, или то, что он назвал «коллективной совестью». Но из-за сложностей современного общества та самая «коллективная совесть» пришла в упадок. Первейшим объединяющим звеном в современном мире было сложное разделение труда, которое создавало зависимые отношения между людьми. Вместе с тем Дюркгейм считал, что современное разделение труда принесло некоторые «патологии»; другими словами, это был неподходящий метод объединения общества. Учитывая консерватизм социологии Дюркгейма, ясно одно: он не считал, что для решения этих проблем нужна революция. Наоборот, он предлагал разнообразные реформы, которые могли бы «залечить» современную систему и поддержать ее существование. Хотя он признавал, что возврата к веку, когда главенствовала коллективная совесть, быть не может, он все же полагал, что общественную мораль в современном обществе можно укрепить, и что люди таким образом могли бы лучше справляться с патологиями, которые они переживают.


Эмиль Дюркгейм: биографический очерк.

Эмиль Дюркгейм родился 15 апреля 1858 г. в Эпинале, во Франции. Он происходил из старого рода раввинов, и сам учился на раввина, но к подростковому возрасту отказался от этого пути (Strenski, 1997, p. 4). Начиная с этого времени его не угасавший в течение всей жизни интерес к религии стал носить более академический, нежели теологический характер (Mestrovic, 1988). Дюркгейма не удовлетворяло не только его религиозное образование, но также образование в целом, как и особое внимание, уделявшееся литературным и эстетическим предметам. Он тяготел к научным методам и нравственным принципам руководства социальной жизнью. Он отказался от традиционной карьеры ученого в области философии и вместо этого пытался приобрести научное образование, необходимое для того, чтобы внести свой вклад в нравственное руководство обществом. Хотя Дюркгейм интересовался научной социологией, в то время такой дисциплины, как социология, не существовало, поэтому между 1882 и 1887 гг. он преподавал философию в ряде провинциальных школ под Парижем.

Его интерес к науке усилила поездка в Германию, где он познакомился с научной психологией, созданной Вильгельмом Вундтом (Durkheim, 1887/1993). В последующие за этим годы Дюркгейм опубликовал много работ. Свои труды он частично основывал на опыте, приобретенном в Германии (R. Jones, 1994). Эти публикации помогли ему получить место на философском отделении университета в Бордо в 1887 г. Там Дюркгейм прочел первый курс лекций социальной науки во французском университете. Это был особенно впечатляющий поступок, потому что всего десять лет назад при одном упоминании Огюста Конта в студенческой диссертации во французском университете разразился скандал. Однако главную обязанность Дюркгейма составляли курсы для школьных учителей по педагогике, и самый главный его курс был в области нравственного воспитания. Целью Дюркгейма было внушить нравственную систему преподавателям, которые, как он надеялся, затем привьют эту систему молодежи, стараясь противодействовать нравственному вырождению, которое Дюркгейм наблюдал во французском обществе.

Последующие годы были отмечены для Дюркгейма рядом удач. В 1893 г. он опубликовал свою докторскую диссертацию, «Общественное разделение труда», а также свою диссертацию о Монтескье на латыни (Durkheim, 1892/1997; W. Miller, 1993). А за его главной методологической работой, «Правила социологического метода», появившейся в 1895 г., последовало (в 1897) эмпирическое применение социологических методов в исследовании «Самоубийство». К 1896 г. Дюркгейм стал профессором в Бордо. В 1902 г. он получил место в известном французском университете Сорбонне и в 1906 г. стал профессором педагогики. В 1913 г. это звание сменилось на профессора педагогики и социологии. Другая известнейшая работа Дюркгейма, «Элементарные формы религиозной жизни», была опубликована в 1912 г.

Сегодня Дюркгейма считают политически консервативным, и его влияние в рамках социологии, конечно, тоже было консервативного толка. Однако в свое время на него смотрели как на либерала, что подтверждалось его активной публичной позицией в защите Альфреда Дрейфуса, еврейского армейского капитана, военный суд над которым по обвинению в шпионаже многими рассматривался как антисемитский (Farrell, 1997).

Дюркгейма глубоко задело дело Дрейфуса, особенно его антисемитский характер. Но Дюркгейм не приписывал этот антисемитизм расизму французов. Он считал это типичным симптомом моральной болезни, с которой столкнулось французское общество в целом (Birnbaum and Todd, 1995). Он говорил:

Когда общество претерпевает страдания, оно ощущает необходимость найти кого-нибудь, кого можно считать ответственным за болезнь, кому оно может отплатить за свои несчастья: и те, против кого уже настроено общественное мнение, естественно, избираются для этой роли. Это отверженные, которые служат жертвами искупления. Что укрепляет меня в этом мнении, это то, как был воспринят исход дела Дрейфуса в 1894 г. На бульвары хлынула волна радости. Люди, как победу, отмечали то, что должно было стать поводом для общественного траура. Наконец они знали, кого винить в экономических бедах и нравственных несчастьях, с которыми жили. Все беды от евреев. Обвинение было официально подтверждено. Уже из-за одного этого казалось, что жизнь улучшается, и люди почувствовали утешение (Lukes, 1972, p. 345).

Таким образом, интерес Дюркгейма к делу Дрейфуса происходил от его глубокого жизненного интереса к нравственности и нравственному кризису, с которыми столкнулось современное ему общество.

Для Дюркгейма решение проблем, вскрытых делом Дрейфуса и подобных кризисов, лежало в окончании морального беспорядка в обществе. Поскольку это не могло произойти быстро или просто, Дюркгейм предлагал отдельные действия, такие как применение суровых мер к тем, кто подстрекает к ненависти, а также попытки правительства показать обществу, что оно введено в заблуждение. Он убеждал людей «иметь мужество заявить вслух, что они думают, и объединиться, чтобы добиться победы в борьбе с общественным безумием» (Lukes, 1972, p. 347).

Интерес Дюркгейма (Durkheim, 1928/1962) к социализму рассматривается как аргумент против его консерватизма, но его социализм сильно отличался оттого, который интересовал Маркса и его последователей. Фактически Дюркгейм определял марксизм как набор «сомнительных и устаревших гипотез» (Lukes, 1972, p. 323). Для Дюркгейма социализм представлял собой движение к нравственному возрождению общества с помощью научной морали, и его не интересовали краткосрочные политические методы или экономические аспекты социализма. Он не считал пролетариат спасением общества и серьезно возражал против агитации и насилия. Социализм для Дюркгейма сильно отличался от того, что мы обычно понимаем под социализмом; он просто представлял себе систему, в которой должны были применяться нравственные принципы, открытые научной социологией.

Дюркгейм, как мы увидим на протяжении этой книги, имел глубокое влияние на развитие социологии, но его влияние этим не ограничивается (Halls, 1996). Большое воздействие на другие области Дюркгейм оказал своим журналом «Социологический ежегодник» (L’annee sociologique), который был основан в 1898 г. Вокруг журнала образовался интеллектуальный кружок, центром которого был Дюркгейм. Через него Дюркгейм и его идеи повлияли на такие области, как антропология, история, лингвистика и, что несколько забавно, учитывая его критику этой сферы, психология.

Дюркгейм умер 15 ноября 1917 г. Он был знаменит во французских интеллектуальных кругах, однако должно было пройти еще двадцать лет, чтобы, с публикацией «Структуры социального действия» Толкотта Парсонса (Parsons, 1937), его творчество значительно повлияло на американскую социологию.


Религия. В более поздних трудах Дюркгейма социальные факты занимали еще более ключевую позицию. Фактически, он сосредоточился на, возможно, крайней форме нематериального социального факта — религии — в своей последней главной работе, «Элементарные формы религиозной жизни» (Durkheim, 1912/1965). Дюркгейм изучал примитивные общества, пытаясь найти корни религии. Он полагал, что их удастся легче обнаружить в условиях сравнительной простоты примитивного общества, чем в сложности современного мира. Как ему казалось, он открыл, что источником религии было общество как таковое. Общество определяет ряд вещей как религиозные, остальные — как мирские. В частности, в случае, который исследовал Дюркгейм, род был источником примитивной религии, тотемизма, в которой обожествлялись растения и животные. В свою очередь, тотемизм рассматривался как особый вид нематериального социального факта, как форма коллективной совести. В конце концов, Дюркгейм пришел к убеждению, что общество и религия (или, более широко, коллективная совесть) — одно и то же. С помощью религии общество выражает себя в форме нематериального социального факта. Затем Дюркгейм в определенном смысле пришел к обожествлению общества и его основных продуктов. Понятно, что, обожествляя общество, Дюркгейм занял очень консервативную позицию, отрицавшую свержение божества или его социального источника. Отождествляя общество с Богом, Дюркгейм не стремился к социальной революции. Напротив, он был социальным реформатором, искавшим пути совершенствования работы общественной системы. Как в этом, так и в других отношениях Дюркгейм, очевидно, шел в одном русле с французской консервативной социологией. В то же время он избежал многих крайностей последней, что способствовало признанию его самой значительной фигурой французской социологии.

Упомянутые книги и другие важные произведения способствовали выделению определенной области социологических исследований в научном мире во Франции рубежа веков, и они позволили занять Дюркгейму ведущую позицию в этой развивавшейся сфере. В 1898 г. Дюркгейм основал научный журнал, посвященный социологии, — «Социологический ежегодник» (Besnard, 1983a). Журнал стал мощным инструментом развития и распространения социологических идей. Дюркгейм стремился к тому, чтобы поощрять рост интереса к социологии, и сделал свой журнал ядром, вокруг которого формировалась группа его последователей. Позже им предстояло развить его идеи, перенести их во многие другие области и в изучение иных аспектов социального мира (например, в социологию закона и социологию города) (Besnard, 1983a). К 1910 г. Дюркгейм сформировал сильный социологический центр, в результате чего во Франции стало наблюдаться оформление социологии в виде научных институтов (Heilbron, 1995).


Развитие немецкой социологии

Если ранняя история французской социологии представляет собой последовательный процесс развития от эпохи Просвещения и Французской революции к консервативной реакции и возрастающей важности социологических идей Сен-Симона, Конта и Дюркгейма, немецкая социология была «фрагментарной» с самого начала. Трещина образовалась между Марксом (и его соратниками), который оставался лишь на подступах к социологии, и титанами традиционной немецкой социологии, Максом Вебером и Георгом Зиммелем[6]. Однако хотя сама теория Маркса считалась неприемлемой, ее идеи, так или иначе, нашли свое место в господствующем направлении немецкой социологии.


Корни и природа теорий Карла Маркса (1818–1883).
Огромное влияние на мировоззрение Карла Маркса оказал немецкий философ Г.В.Ф. Гегель (1770–1873).

Гегель. Согласно Боллу, «нам трудно оценить, в какой степени Гегелю удалось завладеть немецкой мыслью во второй четверти XIX в. В основном это касалось его философии, на которой воспитывались немцы, включая молодого Маркса, обсуждавшие историю, политику и культуру» (Ball, 1991, p. 25). На формирование мировоззрения Маркса во время обучения в Берлинском университете повлияли идеи Гегеля, а также раскол, произошедший между последователями Гегеля после его смерти. «Старогегельянцы» продолжали подписываться под идеями учителя, в то время как «младогегельянцы», хотя все еще работали в гегельянских традициях, выступали с критикой многих положений его философской системы.

Сущность философии Гегеля составляют два понятия: диалектика и идеализм (Hegel, 1807/1967, 1821/1967). Диалектика представляет собой как способ мышления, так и образ мира. С одной стороны, это образ мышления, который подчеркивает важность процесса, отношений, динамику, конфликты и противоречия — динамический, а не статический способ размышления о мире. С другой стороны, это мнение, что мир представлен не статическими структурами, а процессами, отношениями, динамикой, конфликтами и противоречиями. Хотя диалектика обычно связана с именем Гегеля, она, конечно же, предшествует его появлению в философии. Маркс, воспитанный в традициях Гегеля, принял важность диалектики. Однако он выступал с критикой некоторых аспектов использования этого понятия Гегелем. Например, Гегель намеревался рассматривать диалектику только в отношении идей, тогда как Маркс чувствовал, что она также применима и к более материальным аспектам жизни, например экономике.

Имя Гегеля также ассоциируется с философией идеализма, в которой акцент делается на важности разума и результатах психической деятельности, а не на материальном мире. Определение физического и материального миров с точки зрения социологии шире, чем физический и социальный мир как таковые. В крайней форме идеализм утверждает, что существуют только разум и психологические образы. Некоторые идеалисты верили, что их психические процессы останутся неизменными, даже если физический и социальный миры перестанут существовать. Идеалисты придавали особое значение не только психическим процессам, но также идеям, появляющимся в результате этих процессов. Гегель уделил огромное внимание развитию подобных идей, особенно тем, к которым он относился как к «духу» общества.


Карл Маркс: биографический очерк.

Карл Маркс родился в Пруссии, в Трире, 5 мая 1816 г. Его отец, адвокат, обеспечивал семье довольно типичное для среднего класса существование. Родители Маркса были выходцами из иудейских семей, но по причинам, связанным с работой, отец принял лютеранство, когда Карл был совсем юным. В 1841 г. Маркс получил степень доктора философии в Берлинском университете, учебном заведении, где отмечалось с ильное влияние Гегеля и младогегельянцев, поддерживающих, хотя уже с некоторой долей критики, своего наставника. Докторская диссертация Маркса была сухим философским трактатом, но в ней предвосхищались многие из его последующих идей. После окончания университета он качал писать для либерально-радикальной газеты и через десять месяцев стал ее главным редактором. Однако из-за занимаемых политических позиций газета вскоре была закрыта правительством. Ранние очерки, опубликованные в тот период, отражали те взгляды, которыми Маркс будет руководствоваться на протяжении всей жизни. В них сочетались демократические принципы, гуманизм и юношеский идеализм. Он не принимал абстрактность философии Гегеля, наивное мечтание об утопическом коммунизме и не приветствовал тех деятелей, которые настаивали на проведении политических акций, так как считал их преждевременными. Неприятие деятелей подобного рода лежит в основе творчества Маркса:

Практические попытки, если даже они предприняты народными массами, могут быть встречены пушечными выстрелами, как только станут опасными, но идеи, которые завладели нашим разумом и нашими убеждениями, идеи, которые идут от нашей совести, цепями, из которых никто не может вырваться на свободу, не разбив своего сердца, они демоны, которых можно победить, только подчинившись им (Marx, 1842/1977:20).

Маркс женился в 1843 г. и вскоре после этого был вынужден уехать из Германии в Париж, где царила более либеральная атмосфера. Там, продолжая полемизировать с идеями Гегеля и его соратников, он столкнулся с двумя новыми группами идей: французским социализмом и английской политэкономией. Способ, посредством которого он объединил гегельянство, социализм и политическую экономию, сформировавшие его интеллектуальную ориентацию, был уникальным. В этом отношении также большое значение имела встреча Маркса с человеком, ставшим другом на всю жизнь, благодетелем и соратником — Фридрихом Энгельсом (Carver, 1983), Сын владельца текстильной фабрики, Энгельс стал социалистом, критикующим условия, с которыми приходилось сталкиваться рабочему классу. Во многом сочувствие Маркса страданиям рабочего класса обусловлено идеями Энгельса. В 1844 г. в знаменитом кафе в Париже между Марксом и Энгельсом состоялась длительная беседа, которая заложила фундамент их пожизненного союза. В этой беседе Энгельс сказал: «Наше полное согласие по всем теоретическим областям становится очевидным, и наша совместная работа ведет начало сотого момента» (McLellan 1973, p. 131). В следующем году Энгельс опубликовал выдающуюся работу «Положение рабочего класса в Англии». В этот период Маркс написал ряд серьезных работ (многие из них не были опубликованы при его жизни), включая «Святое семейство» и «Немецкую идеологию» (обе написаны в соавторстве с Энгельсом), а также выпустил «Экономическо-философские рукописи 1844 г.», в которых четко прослеживается его растущая заинтересованность сферой экономики.

Несмотря на то, что Маркс и Энгельс разделяли взгляды по теоретическим вопросам, у них было много различий. Маркса, скорее, можно охарактеризовать как теоретика, несобранного интеллектуала, преданного своей семье. Энгельс имел практический склад ума, был талантливым и аккуратным деловым человеком, который не верил в институт семьи. Несмотря на все различия, Маркс и Энгельс создали тесный союз. Они вместе писали книги и статьи, работали в радикальных организациях, а Энгельс даже материально поддерживал Маркса в последние годы его жизни, так что Маркс мог посвятить себя интеллектуальной и политической деятельности. Несмотря на тесную связь имен Маркса и Энгельса, Энгельс уточнял, что он был младшим партнером:

Маркс мог очень хорошо работать без меня, Я бы никогда не достиг того, что сделал Маркс. Маркс стоял выше, видел дальше и смотрел на вещи шире и пристальнее, чем все остальные. Маркс был гением (Engels, цит. по McLellan, 1973, p. 131–132).

На самом деле, многие полагали, что Энгельсу не удалось понять многие тонкости творчества Маркса (С. Smith, 1997). После смерти Маркса Энгельс стал ведущим выразителем марксистской теории. Хотя иногда он несколько искажал и чрезмерно упрощал ее, он остался верным той политической перспективе, которую «выковал» с Марксом.

Так как некоторые из произведений Маркса беспокоили прусское правительство, правительство Франции (по настоянию Пруссии) изгнало Маркса в 1845 г., и он переехал в Брюссель. Его радикализм рос, и он стал активным членом международного революционного движения. Он также общался с Коммунистической лигой, и его попросили написать документ (вместе с Энгельсом), разъясняющий ее цели и убеждения. В результате появился «Манифест коммунистической партии» 1848 г., работа, которая отличалась провозглашением политических лозунгов (например, «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!»).

В 1849 г. Маркс переехал в Лондон и после провала политической революции 1848 г. стал отходить от активной революционной деятельности и приступил к более серьезному и детальному изучению жизни рабочих в системе капиталистических отношений. В 1852 г. он начал проводить в Британском музее свое знаменитое исследование условий жизни рабочего класса при капитализме. Эти исследования в конечном счете вылились в написание трех томов «Капитала», первый из которых был опубликован в 1867 г.; другие два были изданы посмертно. На протяжении этих лет Маркс жил в бедности, едва сводя концы с концами; ему удалось выжить только благодаря небольшому доходу от его произведений и финансовой поддержке Энгельса. В 1864 г. Маркс снова оказался вовлеченным в политическую деятельность, вступив в Интернационал — международное движение трудящихся. Вскоре он стал душой этого общества и посвятил ему несколько лет. Маркс начал приобретать славу, как лидера Интернационала, так и автора «Капитала». Но раскол Интернационала к 1876 г., провалы разных революционных движений не прошли для Карла Маркса бесследно. Эти печальные события и тяжелая болезнь окончательно подорвали его силы и здоровье. Жена Маркса умерла в 1881 г., дочь — в 1882, и сам Маркс — в 14 марта 1883 г.


Фактически, Гегель предлагал нечто вроде теории эволюции мира в идеалистических терминах. Сначала люди были наделены способностью понимать окружающий их мир только на сенсорном уровне. Они могли воспринимать такие вещи, как свет, запах, и чувствовать социальный и физический мир. Позже люди развили способность осознавать, понимать самих себя. С развитием самопознания люди пришли к осмыслению того, что они могли бы стать большим, чем есть на самом деле. Иными словами, выражаясь терминами диалектического подхода Гегеля, возникло противоречие между тем, кем люди являлись, и тем, кем, как они чувствовали, могли бы стать. Решение этого противоречия лежит в развитии осведомленности индивида о его или ее месте в духе общества. Индивиды приходят к пониманию того, что их основное предназначение заключается в развитии и расширении духа общества в целом. Следовательно, индивиды в схеме Гегеля развиваются от понимания вещей к пониманию самих себя и далее к пониманию их места в более глобальной системе вещей.

Гегель, таким образом, предложил основную теорию эволюции мира. Это субъективная теория, согласно которой изменение происходит на уровне сознания. Однако подобная перемена, как правило, происходит независимо от действующих лиц. Они оказываются не более чем беззащитными существами, подвластными неизбежной эволюции сознания.

Фейербах. Творчество Людвига Фейербаха (1804–1872) стало своего рода мостиком между Гегелем и Марксом. Как младогегельянец Фейербах выступал с критикой взглядов Гегеля. Среди прочего Фейербах отмечал, что Гегель переоценивает роль сознания и духа общества. Принятие Фейербахом философии материализма привело его к заключению, что необходимо отойти от идеализма Гегеля и сфокусировать внимание не на идеях, а на материальной сущности реальных человеческих существ. В своей критике Гегеля Фейербах сделал упор на религии. Согласно Фейербаху, Бог есть не что иное, как простое проецирование людьми их человеческой сущности на безличную силу. Люди помещают Бога над собой, в результате чего они отдаляются от Бога и проецируют на него серию позитивных характеристик (Он совершенный, всемогущий и святой), в то время как себя заставляют считать несовершенными, бессильными и грешными. Фейербах доказывал, что такой вид религии необходимо изжить и этому может способствовать философия материализма, согласно которой именно люди (не религия) становятся высочайшей целью, самоцелью. Реальные люди, не абстрактные идеи, как, например, религия, обожествляются философией материализма.

Маркс, Гегель и Фейербах. С одной стороны, Маркс был подвержен влиянию, а с другой критиковал как Гегеля, так и Фейербаха. Маркс, следуя Фейербаху, выступал с критикой приверженности Гегеля к философии идеализма. Он занял эту позицию не только из-за принятия материалистической ориентации, но также из-за интереса к практической деятельности. К таким социальным фактам, как богатство и состояние, Гегель относился скорее как к идеям, нежели как к реальным, материальным сущностям. Даже рассматривая явно материальные процессы, как, например, труд, Гегель принимал во внимание только абстрактный умственный труд. Это сильно отличается от интереса Маркса к труду реальных, наделенных сознанием людей. Кроме того, Маркс чувствовал, что идеализм Гегеля привел его к очень консервативной политической ориентации. Согласно Гегелю, процесс эволюции происходил независимо от людей и их деятельности. В любом случае, когда, казалось бы, люди движутся по пути большего осознания мира, как это могло бы быть, необходимость каких-либо революционных перемен отсутствует; процесс уже движется в желаемом направлении. Какие бы проблемы ни существовали, они лежат в сознании, и, следовательно, их решение следует искать в изменении мышления.

Маркс занимал совершенно отличную позицию, доказывая, что проблемы современной жизни можно свести к реальным, материальным причинам (например, структурам капиталистического строя) и что решение этих проблем, следовательно, можно найти, только низвергнув эти структуры с помощью коллективной деятельности большого количества людей (Marx and Engels, 1845/1956, p. 254). Гегель «поставил мир с ног на голову» (т. е. сфокусировался на сознании, а не на реальном материальном мире), Маркс, со своей стороны, построил свою диалектику на материальной основе.

Маркс одобрял критику Гегеля Фейербахом по ряду пунктов (например, ее материализм и неприятие абстрактности теории Гегеля), но он был далек от полной удовлетворенности позициями самого Фейербаха (Thompson, 1994). Во-первых, Фейербах делал акцент на религии, тогда как Маркс верил, что следует анализировать весь социальный мир и экономику в частности. Хотя Маркс принимал материализм Фейербаха, он чувствовал, что Фейербах зашел слишком далеко в своей односторонней, недиалектической сосредоточенности на материальном мире. Фейербаху не удалось включить самый важный вклад Гегеля — диалектику — в свою материалистическую ориентацию, особенно взаимоотношения между людьми и материальным миром. Наконец, Маркс доказывал, что Фейербах, как и многие философы, не учитывал роль праксиса — практической деятельности, в особенности революционную активность. Как Маркс об этом писал: «Философы лишь различным образом объясняли мир; но дело заключается в том, чтобы изменить его» (цит. по: Tucker, 1970, p. 109).

Маркс выделил у этих двух мыслителей два наиболее важных, как он считал, элемента — диалектику Гегеля и материализм Фейербаха — и объединил их в своем собственном направлении, диалектическом материализме, который делает упор на диалектических отношениях в материальном мире.

Политэкономия. Вполне естественно, что материалист Маркс, проявляющий большой интерес к экономическому сектору общества, обратился к творчеству политических экономистов (таких, как Адам Смит, Давид Рикардо). Маркса очень привлекали многие их позиции. Он приветствовал их основную предпосылку — труд является источником всякого благосостояния. Это, в конечном счете, способствовало созданию Марксом трудовой теории стоимости, в которой он доказывал, что прибыль капиталистов основана на эксплуатации трудящихся. Капиталисты проделывали довольно простой трюк, платя рабочим меньше, чем они заслуживают, так как размер их заработной платы ниже стоимости товаров, которые они на самом деле произвели за рабочее время. Эта прибавочная стоимость, которая сохранялась и вновь вкладывалась капиталистом, была основой целой капиталистической системы. Капиталистическая система развивалась, постоянно повышая уровень эксплуатации трудящихся (и, следовательно, сумму добавочной стоимости) и вкладывая прибыль в расширение системы.

На Маркса также повлияло изображение политическими экономистами ужасов капиталистической системы и эксплуатации трудящихся. Но как бы они ни описывали зло, которое несет капитализм, Маркс критиковал политических экономистов за то, что они считали это зло неизбежной составляющей капиталистического строя. Маркс не одобрял принятие ими капитализма в целом, а также тот способ, посредством которого они принуждали людей работать ради экономического успеха в рамках данной общественной системы. Он также критически отзывался о политических экономистах по поводу того, что им не удалось увидеть конфликт, присущий взаимоотношениям между капиталистами и трудящимися и что они отрицали необходимость радикальных изменений в экономическом порядке. Марксу было трудно принять подобную консервативную экономику, которая укрепила его уверенность в обязательном осуществлении радикального перехода от капитализма к социализму.

Маркс и социология. Маркс не был социологом и не считал себя таковым. Хотя его творчество слишком широко, чтобы быть обозначенным термином социология, в трудах Маркса мы встречаем и социологическую теорию. Идеи Маркса нашли отклик в сердцах многих, в связи с чем прослеживался интерес к проблемам марксистской социологии, в первую очередь в Европе. Но у большинства ранних социологов его творчество вызывало негативную реакцию, которая стала причиной создания их собственной социологии. До самого недавнего времени социологическая теория, особенно в Америке, характеризовалась либо враждебным отношением к теории Маркса, либо ее игнорированием. Как мы увидим в главе 2, со временем ситуация коренным образом изменилась, но негативная реакция на труды Маркса была главной силой в формировании многих социологических теорий (Gurney, 1981).

Основная причина неприятия Маркса была идеологической. Многие из ранних социологов-теоретиков выступали наследниками консервативной реакции на падение эпохи Просвещения и последствия Французской революции. Радикальные идеи Маркса и радикальные социальные изменения, которые он предсказывал и пытался воплотить в жизнь, по-видимому, пугали многих мыслителей и были им ненавистны. Маркса перестали воспринимать как идеолога. Было доказано, что он не являлся серьезным социологом-теоретиком. Однако социология сама по себе не могла быть действительной причиной непринятия Маркса, так как работы Конта, Дюркгейма и других мыслителей-консерваторов также с трудом можно назвать идеологическими. Именно природа идеологии, а не существование социологии как таковой послужила поводом для неприятия взглядов многих социологов-теоретиков. Они были готовы и стремились купить консервативную идеологию под предлогом социологической теории, но не радикальную идеологию, предложенную Марксом и его последователями.

Были, конечно же, и другие причины, по которым Маркса отвергали многие ранние социологи. Его воспринимали скорее как экономиста, а не социолога. Хотя ранние социологи, конечно, допускали важность экономики, они также доказывали, что она должна рассматриваться как один из ряда компонентов социальной жизни.

Другая причина первоначального неприятия Маркса заключалась в природе его интересов. Если ранние социологи активно откликались на события эпохи Просвещения, хаос Французской революции и, позднее, промышленный переворот, Маркс относился к такого рода беспорядкам гораздо спокойнее. Наоборот, то, что его больше всего интересовало и волновало, это гнетущий характер капиталистической системы, корни которой уходят в промышленный переворот. Маркс хотел изложить теорию, которая объясняла бы этот гнетущий характер и помогла бы разрушить такую систему. Маркса интересовала революция, которая противоречила консервативной обеспокоенности реформами и последовательными переменами.

Другое различие, не представляющее никакой ценности, — это различие в философских истоках между теорией Маркса и консервативной социологической теорией. Большинство консервативных теоретиков испытывали сильное влияние философии Эммануила Канта, что заставило их мыслить узко, оперируя причинно-следственными категориями. Это означает, они стремились доказать, что изменение А (скажем, изменения во взглядах в эпоху Просвещения) ведет к изменению Б (скажем, политическим переменам во времена Французской революции). В противовес этому, Маркс, как мы видели, больше был подвержен влиянию Гегеля, который мыслил скорее диалектически, чем причинно-следственными категориями. Помимо всего прочего, диалектика настраивает нас на постоянные взаимные действия общественных сил. Таким образом, диалектик рассмотрит пример, приведенный выше, как непрерывное, постоянное взаимодействие идей и политики.

Теория Маркса. Проще говоря, Маркс предложил теорию капиталистического общества, базирующуюся на его видении основной природы человеческих существ. Маркс считал, что люди по своей сути производители; это значит, что необходимость работать, чтобы выжить, заложена в человеческой природе и характере. Действуя таким образом, они производят пищу, одежду, орудия труда, жилье и другие необходимые вещи, позволяющие им жить. Их производительность — совершенно естественный способ, посредством которого они выражают основные творческие порывы. Более того, эти порывы выражаются сообща, во взаимодействии с другими людьми; иными словами, люди изначально существа общественные. Им необходимо работать вместе, чтобы производить то, что необходимо для жизни.

На протяжении всей истории этот естественный процесс производства подрывался сначала жалкими условиями существования в первобытном обществе, а потом разнообразными структурными формированиями, созданными обществом в ходе истории. Эти структуры всячески мешали естественному производственному процессу. Однако именно в капиталистическом обществе, которое их ломает, эта проблема стоит наиболее остро; развал в естественном производственном процессе достигает своей кульминации при капитализме.

В основном капитализм есть структура (или точнее серия структур), которая воздвигает барьеры между индивидом и производственным процессом, продуктами (результатами) данного процесса и другими людьми; в конечном итоге она даже разделяет самих индивидов. Это основное значение понятия отчуждения, разрыв естественной взаимосвязи между людьми, а также между людьми и тем, что они производят. Отчуждение происходит в результате того, что капитализм превратился в двухклассовую систему, в которой несколько капиталистов владеют производственным процессом, продуктами и рабочим временем тех, кто на них работает. Вместо естественного производства для самих себя, в капиталистическом обществе люди производят продукты для маленькой группы капиталистов, что противоестественно. С точки зрения мыслящего человека, Маркс интересовался структурами капитализма и их гнетущим влиянием на исполнителя. С политической точки зрения его волновала проблема освобождения людей от угнетающих структур капитализма.

Маркса более интересовало, как поспособствовать кончине капитализма, нежели представлять возможное утопическое социалистическое государство (Lovell, 1992). Он верил, что противоречия и конфликты при капитализме приведут диалектически к его окончательному краху, но он не думал, что этот процесс неизбежен. Люди должны были действовать в нужное время определенными способами для того, чтобы возник социализм. Капиталисты имеют большие ресурсы в своем распоряжении, чтобы предупредить приход социализма, но их могут преодолеть согласованные действия классово-сознательного пролетариата. Что пролетариат создаст в ходе данного процесса? Что есть социализм? В самых общих чертах, это общество, в котором люди впервые могут приблизиться к идеальному представлению Маркса об эффективности производства. Применяя современные технологии, люди могли бы гармонично взаимодействовать с природой и другими людьми, чтобы создавать необходимое для выживания. Другими словами, в социалистическом обществе люди больше не будут отчуждены друг от друга и от природы.


Корни и природа учений Макса Вебера (1864–1920) и Георга Зиммеля (1858–1918).
Поскольку Маркс и его последователи в конце XIX — начале XX в. остались за пределами основного направления немецкой социологии, немецкую социологию в значительной степени можно рассматривать как оппозиционную учению Маркса.

Вебер и Маркс. Альберт Саломон заявлял, что большая часть теорий величайшего мыслителя — представителя ранней немецкой социологии Макса Вебера развивалась «в длительных и напряженных дебатах с духом Маркса» (Salomon, 1945, p. 596). Возможно, это преувеличение, но во многом теории Маркса отводилась негативная роль в учении Вебера. Однако с другой стороны, Вебер работал в марксистских традициях, пытаясь пополнить теорию Маркса. Также в теории Вебера было много исходных положений учения, принадлежащего Марксу (Burger, 1976). Мы можем пролить свет на источники немецкой социологии, обрисовывая в общих чертах каждую из точек зрения на взаимоотношения между Марксом и Вебером (Antonio and Classman, 1985; Schroeter, 1985). Следует иметь в виду, что Вебер не был хорошо знаком с работой Маркса (многое из этого не было опубликовано до смерти Вебера) и был противником в большей степени деятельности марксистов, а не творчества самого Маркса (Antonio, 1985, p. 29; Turner, 1981, p. 19–20).

Вебер был склонен рассматривать Маркса и марксистов своего времени как экономических детерминистов, которые предлагали односторонние теории социальной жизни. Таким образом, теория Маркса воспринималась как копирующая все исторические разработки на экономическую основу и рассматривающую все современные структуры как созданные на экономическом фундаменте. Хотя это неверно относительно собственной теории Маркса, таковой была позиция многих поздних марксистов.

В теории экономического детерминизма внимание Вебера больше всего привлекло представление, что идеи по сути простые отражения материальных (особенно экономических) интересов, что материальные интересы определяют идеологию. С этой точки зрения полагалось, что Вебер «поставил Маркса на голову» (как Маркс перевернул Гегеля). Вместо того чтобы сосредоточиться на экономических факторах и их влиянии на идеи, Вебер уделил много внимания идеям и их влиянию на экономику. Рассматривая идеи скорее как простое отражение экономических факторов, Вебер считал их достаточно автономными силами, способными глубоко воздействовать на экономический мир. Большое значение Вебер придавал системам религиозных идей. В частности, его интересовало влияние религиозных идей на экономику. В «Протестантской этике и духе капитализма» (Weber, 1904–1905/1958) он затрагивал протестантизм, главным образом как систему идей и ее влияние на возникновение других систем идей, «дух капитализма» и, в конечном счете, на капиталистическую экономическую систему. Вебер проявлял схожий интерес к другим мировым религиям, изучая, как их сущность могла бы помешать развитию капитализма в соответствующих обществах. На основе подобного рода деятельности некоторые ученые пришли к заключению, что Вебер разрабатывал свои идеи в оппозицию идеям Маркса.

Другая точка зрения на отношение Вебера к Марксу, как упоминалось ранее, заключалась в том, что он не столько оппонировал Марксу, сколько пытался пополнить его теоретические воззрения. В данном случае Вебер скорее следует традициям Маркса, нежели предлагает нечто совершенно противоположное. Его труды по религии, объясняемые с этой точки зрения, были просто попыткой показать, что не только материальные факторы влияют на идею, но и сами идеи воздействуют на материальные структуры.

Хороший пример, иллюстрирующий мнение, что Вебер «дополнял» теорию Маркса, мы находим в теории стратификации. В своем труде, посвященном стратификации, Маркс делал акцент на классе, экономическом измерении стратификации. Хотя Вебер принимал важность этого фактора, он доказывал, что другие измерения стратификации также важны. Он заявлял, что представление о социальной стратификации следует расширить, включив такие параметры, как престиж (статус) и власть. Включение этих дополнительных параметров не противоречит взглядам Маркса, а просто расширяет их.

Согласно и той и другой точкам зрения, представленным выше, теория Маркса была важной для Вебера. Элементы правды есть в обеих позициях; по ряду вопросов Вебер был не согласен с Марксом, тогда как другие его идеи Вебер развивает и дополняет.

Однако третья точка зрения, представленная в данном параграфе, наилучшим образом характеризует отношения между Марксом и Вебером. Согласно ей, мировоззрение Вебера сформировалось под влиянием Маркса, а также многих других мыслителей.

Другие влияния на Вебера. Мы можем распознать ряд источников теории Вебера, включая немецких историков, философов, экономистов и политических теоретиков. Среди тех, чьему влиянию был подвержен Вебер, особенно выделяется философ Иммануил Кант (1724–1804). Но мы не можем недооценивать ту роль, которую сыграл и Фридрих Ницше (1844–1900), в частности особое значение, которое он придавал сверхчеловеку (герою), в творчестве Вебера, где подчеркивается необходимость для индивидов противиться влиянию бюрократии и других структур современного общества.


Макс Вебер: биографический очерк.

Макс Вебер родился в Эрфурте, в Германии, 21 апреля 1864 г в семье, принадлежащей к среднему классу. Значительные разногласия между родителями сильно повлияли как на его интеллектуальную ориентацию, так и на его психическое развитие. Его отец был чиновником, занимавшим весьма важный политический пост. Так как он принадлежал политической верхушке, то воздерживался от каких-либо действий или взглядов, которые потребовали бы личных жертв или угрожали бы его положению внутри системы. К тому же Вебер-старший был человеком, который предавался земным наслаждениям, чем (а также многим другим) представлял собой резкую противоположность своей вере. Мать Макса Вебера была набожной кальвинисткой. Она старалась вести аскетическую жизнь, в которой не было бы места для тех удовольствий, которых жаждал ее муж. Заботы матери Вебера носили скорее духовный характер; ее беспокоило то, что она несовершенна, а значит, ее душе не суждено быть спасенной. Серьезные различия между родителями создали напряжение в отношениях между супругами, и это напряжение сильно влияло на Вебера.

Когда Вебер был ребенком, он не мог подражать сразу обоим родителям. Ему пришлось выбирать (Marianne Weber, 1975:62). Сначала он, казалось, выбрал отцовский взгляд на жизнь, но позже ему стал ближе подход его матери. Необходимость выбирать между такими полярными противоположностями сказалась на психике Макса Вебера.

В 18 лет Макс Вебер ушел из дома, чтобы какое-то время посещать занятия в Гейдельбергском университете. Вебер уже доказал свое раннее интеллектуальное развитие, но при этом он имел серьезные проблемы в общении и установлении социальных контактов. Поступая в Гейдельберг, Макс был слишком робким и замкнутым. Однако ситуация быстро изменилась после того, как он стал тяготеть к образу жизни отца и присоединился к отцовскому старому братству дуэлянтов. Там он сформировался в социальном плане. Чувствовать себя более раскрепощенным помогало пиво, которое Вебер потреблял в больших количествах вместе со своими товарищами. Кроме того, он гордо показывал шрамы, воспринимавшиеся своеобразной торговой маркой подобных братств, Вебер не только демонстрировал тождество с образом жизни своего отца, но также выбрал, по крайней мере, на тот момент, карьеру своего отца — право.

Спустя три семестра Вебер оставил Гейдельберг для прохождения военной службы и в 1884 г. вернулся в Берлин, в дом своих родителей, чтобы пройти курс в Берлинском университете. Он оставался там на протяжении следующих восьми лет, в течение которых закончил свою учебу, получил степень доктора философии, стал адвокатом (см. Turner and Factor, 1994, к обсуждению влияния правового мышления на теоретизирование Вебера) и начал преподавать в Берлинском университете. Со временем Вебер стал все больше интересоваться экономикой, историей и социологией, которые впоследствии стали делом его жизни. В течение восьми лет пребывания в Берлине Вебер находился в финансовой зависимости от отца. Это обстоятельство все больше его тяготило. В то же самое время Веберу стали ближе ценности его матери, и антипатия к отцу возросла. Он перенял аскетический образ жизни и погрузился в работу. Например, в студенческие годы его привычку работать описывали следующим образом: «Он следует жесткой рабочей дисциплине, расписывает свою жизнь по часам, делит ежедневную рутину на точные части для разных предметов, экономит по-своему, питаясь вечерами в своей комнате фунтом отбивной с кровью и четырьмя жареными яйцами» (Mitzman, 1969/1971, p. 48; Marianne Weber, 1975, p.105). Таким образом, Вебер, следуя примеру матери, стал аскетичным и старательным, неустанным тружеником, выражаясь современным языком, «трудоголиком».

Благодаря своему усердию, в 1896 г. Вебер получает место профессора экономики в Гейдельберге. Но в 1897 г., когда преподавательская карьера Вебера в самом расцвете, его отец умирает. Смерть наступила во время бурного спора между Максом Вебером и Вебером-старшим. Вскоре после этого у Вебера стали проявляться тревожные симптомы. Произошел нервный срыв. Вебер часто страдал от бессонницы и вследствие этого не мог продуктивно работать. Следующие шесть или семь лет его состояние было близко к полному истощению. В 1903 г. силы стали возвращаться к Веберу, но только в 1904 г. Вебер начал возвращаться к активной преподавательской деятельности. Тогда он прочитал свою первую после перерыва в шесть с половиной лет лекцию (в Соединенных Штатах). В 1904-1905-х гг. Вебер публикует одну из своих известнейших работ «Протестантская этика и дух капитализма». В этом произведении он рассмотрел религию своей матери на научном уровне. Вебер посвятил много времени изучению религии, хотя сам не был религиозен.

Несмотря на то, что проблемы с психикой все еще оставались, в 1904 г. Вебер вернулся к активной деятельности и создал ряд своих важнейших работ. Он публикует свои исследования мировых религий в историко-мировой перспективе (например, Китая, Индии и древнего иудаизма). Незадолго до своей смерти (14 июня 1920 г.) он работал над самым важным своим произведением «Экономика и общество». Хотя эта книга была опубликована и впоследствии переведена на многие языки, она не закончена.

Кроме написания многотомных произведений в тот период Вебер предпринял ряд других действий. В 1910 г. он способствовал созданию немецкого социологического общества. Его дом стал местом встреч для широкого круга интеллектуалов, среди которых следует упомянуть Георга Зиммеля, Роберта Мичелса и его брата Альфреда, а также философа и литературного критика Георга Лукача (Skaff, 1989, p. 186–222). Кроме того, Вебер проявлял политическую активность и писал очерки на злобу дня.

В жизни Вебера и, что более важно, в его творчестве, присутствовали трения между бюрократическим мышлением, которое было характерно для его отца, и религиозностью его матери. Эти неразрешимые противоречия присутствовали на протяжении всей жизни Вебера, и нашли отражение в его творчестве.


Немецкая социология и марксизм имеют разные философские корни. Как мы уже говорили, Гегель, а не Кант оказал важное воздействие на теоретические воззрения Маркса. Если философия Гегеля заставляла Маркса и марксистов искать связи, конфликты и противоречия, то философия Канта ставила перед необходимостью, по крайней мере, немецких социологов, опираться на более статичные перспективы. По Канту, мир представляет собой беспорядочное смешение событий, который не может быть познан непосредственно. Мир познается посредством мышления, которое фильтрует, отбирает и классифицирует эти события. Кант различал содержание реального мира и те формы, посредством которых это содержание можно постичь. Подчеркивание этих форм придавало работе социологов, следующих традициям Канта, более статический характер, по сравнению с марксистами, которые трудились в традициях Гегеля.

Теория Вебера. Если основным достижением Карла Маркса стала теория капитализма, то среди работ Вебера особого внимания заслуживает теория процесса рационализации (Brubaker, 1984; Kalberg, 1980,1990,1994). Вебер задавался вопросом, почему институты в западном мире постепенно стали более рациональными, тогда как, казалось, мощные барьеры, создаваемые властными структурами, должны были предотвратить подобное.

Хотя понятие рациональности в трудах Вебера используется по-разному, для нас представляет интерес процесс, включающий один из четырех типов, выделяемых Калбергом (Kalberg, 1980, 1990, 1994; см. также Brubaker, 1984; Levine, 1981a), именуемый формальной рациональностью. Формальная рациональность характеризуется вниманием к действующему лицу, который выбирает способы достижения цели и результатов. В этом случае выбор делается в соответствии с привычными правилами, инструкциями и законами. Они, в свою очередь, устанавливаются разнообразными крупномасштабными структурами, особенно бюрократией и экономикой. Вебер излагал свои теории в контексте большого количества сравнительных исследований Запада, Китая, Индии и многих других регионов земного шара. В этих исследованиях он пытался описать факторы, которые помогли бы вызвать или воспрепятствовать рационализации (они могут быть причиной или же, наоборот, препятствуют).

Вебер рассматривал бюрократию (и исторический процесс бюрократизации) как классический пример рационализации, но сегодня рационализацию, наверное, лучше всего иллюстрируют рестораны быстрого питания (Ritzer, 1996), которые представляют собой формально рациональную систему, где люди (как персонал, так и покупатели) вынуждены искать самые рациональные способы для достижения цели. Раздаточное окошко, например, является рациональным средством, с помощью которого персонал может раздавать еду, а клиенты ее получать. Скорость и продуктивность такой системы диктуются основными принципами работы ресторанов быстрого питания, а также правилами и инструкциями, в соответствии с которыми они действуют.

Вебер рассматривал процесс бюрократизации в рамках более широкого вопроса политических институтов. Он различал три типа системы власти: традиционную, харизматическую и рационально-легальную. Только в современном Западном мире может развиваться рационально-легальная система власти и только внутри этой системы возможно проследить развитие современной бюрократии в полном масштабе. Над остальным миром доминировали традиционная и харизматическая системы власти, которые, главным образом, препятствовали развитию рационально-легальной системы власти и современной бюрократии.

Итак, традиционная власть берет свое начало из длительно существующей системы убеждений. Примером может служить лидер, который пришел к власти, так как его или ее семья или род всегда обеспечивали руководство группой (групповое лидерство). Харизматический лидер приходит к власти благодаря своим экстраординарным способностям, характерным особенностям или, вероятнее всего, просто из-за убеждения части последователей, что руководитель обладает подобными чертами. Хотя эти два типа власти имеют историческую важность, Вебер полагает, что на Западе и, в конечном счете, в других уголках земли прослеживается тенденция к рационально-легальной власти. В данных системах власть устанавливается правилами, легально и рационально предписанными. Таким образом, власть президента Соединенных Штатов в конечном счете диктуется законами общества. Эволюция рационально-легальной власти и сопутствующей ей бюрократии — только часть главного довода Вебера касательно рационализации западного мира.

Вебер также произвел сложный детальный анализ рационализации таких феноменов, как религия, закон, город и даже музыка. Мы можем проиллюстрировать образ мышления Вебера только на одном примере — рационализации экономических институтов. Этот тип рационализации Вебер рассматривает, анализируя отношения между религией и капитализмом. Проводя широкомасштабное историческое исследование, Вебер пытался понять, почему рациональная экономическая система (капитализм) распространилась на Западе и почему она потерпела неудачу в других частях света. Центральную роль в этом процессе Вебер отводит религии. Он на равных ведет диалог с марксистами, пытаясь доказать, что религия не была только эпифеноменом, как полагали многие марксисты тех времен. Наоборот, она сыграла ключевую роль в развитии капитализма на Западе, а также в том, что его развитие где-либо еще в мире потерпело крах. Вебер доказывал, что именно необычайно рациональная религиозная система (кальвинизм) сыграла главную роль в подъеме капитализма на Западе. В противоположность этому, в других частях света, которые он изучил, Вебер обнаружил еще и иррациональные религиозные системы (например, конфуцианство, даосизм, индуизм), которые препятствовали развитию рациональных экономических систем. Вместе с тем создается ощущение, что данные религии представляют собой только временные барьеры; что касается экономических систем — целой социальной структуры, то они в конечном счете станут рационализованными.

Хотя рационализация занимает центральное место в теории Вебера, она не исчерпывает всего, что касается его учения. В одном параграфе нельзя изложить полностью его теоретические воззрения. Поэтому давайте вернемся к развитию социологической теории. Ключевым вопросом в этом отношении представляется следующий: почему теория Вебера оказалась более привлекательной для поздних социологов-теоретиков, чем теория Маркса?

Принятие теории Вебера. Одна из причин заключается в том, что Вебер оказался более удобным для поздних социологов-теоретиков с политической точки зрения. Вместо того чтобы признавать радикализм Маркса, Вебер по одним вопросам был скорее либералом, а по другим — консерватором (например, в отношении к роли государства). Хотя он подвергал суровой критике многие стороны современного капиталистического общества и пришел к тем же критическим заключениям, что сделал когда-то Маркс, Вебер не был единственным, кто предлагал радикальное решение проблем (Hems, 1993). На самом деле, он чувствовал, что радикальные реформы, предлагаемые марксистами и другими социалистами, больше навредят, чем принесут пользу.

Позднее социологи-теоретики, особенно американские, рассматривали общество в свете враждебной критики теории Маркса. Будучи более консервативными по своему мировоззрению, они подыскивали теоретическую альтернативу марксизму. Одним из тех, кто привлек их внимание, был Макс Вебер. (Среди других можно назвать Дюркгейма и Вильфредо Парето.) В конце концов, рационализация затрагивала не только капиталистические, но и социалистические общества. В самом деле, с точки зрения Вебера, рационализация представляла даже большую проблему в социалистическом, чем в капиталистическом обществе.

Вебер достаточно снисходительно относился к форме, в которой представлял свои суждения. Он провел большую часть своей жизни, занимаясь детальным историческим исследованием, и его политические заключения зачастую делались в контексте его исследований. Обычно они звучали очень научно и академично. Маркс провел большое количество серьезных исследований, при этом он оставил много явно спорных суждений. Например, в «Капитале» (1867/1967) он описывает капиталистов как «вампиров» и «оборотней». Более академичный стиль Вебера способствовал тому, что он стал угодным для поздних социологов.

Другая причина того, что Вебер оказался более приемлемым для восприятия, заключалась в том, что та философская традиция, которой он следовал, была благоприятной для поздних социологов. Дело в том, что Вебер действовал в традициях Канта, а это, как мы уже знаем, значит, что он имел тенденцию мыслить причинно-следственными категориями. Такой тип мышления был более приемлемым для поздних социологов, по большей мере незнакомых и не удовлетворенных диалектической логикой, которая лежит в основе работ Маркса.

Наконец, Вебер рассматривал социальный мир более широко, чем Маркс. Если Маркс оказался почти полностью поглощенным экономикой, Вебер интересовался широким спектром социальных феноменов. Это различие в акцентах, как оказалось, дало гораздо больше поздним социологам в плане их деятельности, чем явно более узконаправленные интересы Маркса.

Вебер выпустил большинство своих произведений в конце 1800 — начале 1900-х гг. Если говорить о профессиональной принадлежности, то раньше Вебера считали скорее историком, которого волновали социологические проблемы, но с начала 1900-х гг. центром его интересов все более и более становилась социология. В самом деле, он стал ведущим социологом того времени в Германии. В 1910 г. он основал (среди прочих вместе с Георгом Зиммелем, к которому мы обратимся позже) Немецкое социологическое общество (German Sociological Society) (Glatzer, 1998). Его дом в Гейдельберге был интеллектуальным центром не только для социологов, но для ученых разных областей знаний. Его труды пользовались большой популярностью в Германии, тем не менее, в Соединенных Штатах они имели еще большее влияние, особенно после того, как Толкотт Парсонс представил идеи Вебера (а также других теоретиков, в частности Дюркгейма) широкой американской аудитории. Если идеи Маркса не имели значительного позитивного воздействия на американских социологов-теоретиков вплоть до 1960-х гг., то Вебер смог завладеть их умами уже к концу 1930-х гг.

Теория Зиммеля. Георг Зиммель был современником Вебера и соучредителем Немецкого социологического общества. Зиммель был нетипичным социологом-теоретиком (Frisby, 1981; Levin, Carter, and Gorman, 1976a, 1976b). С одной стороны, он оказал непосредственное и глубокое влияние на развитие американской социологической мысли, поскольку Маркса и Вебера игнорировали на протяжении ряда лет. Труды Зиммеля способствовали формированию одного из ранних центров американской социологии — Чикагского университета и его главной теории — символического интеракционизма (Jaworski, 1995; 1997). Чикагская школа и символический интеракционизм господствовали в американской социологии в 1920 — начале 1930-х гг. (Buhner, 1984). Взгляды Зиммеля были весьма популярны в Чикаго. Этому в немалой степени способствовал тот факт, что главные представители Чикагской школы ранних лет — Альбион Смолл и Роберт Парк — познакомились с теорией Зиммеля в Берлине в конце 1800-х гг. Парк присутствовал на лекциях Зиммеля в 1899 и 1900 гг., а Смолл вел обширную переписку с ним на протяжении 1890-х гг. Они познакомили с его идеями студентов факультета в Чикаго, перевели некоторые из его работ и представили широкой американской аудитории (Frisby, 1984, p. 29).

Другим нетипичным аспектом деятельности Зиммеля был его «уровень» анализа или, по крайней мере, тот уровень, благодаря которому он стал известен в Америке. Если Вебер и Маркс занимались крупномасштабными вопросами, такими как рационализация общества и капиталистической экономики, то Зиммель стал известен вследствие работ, посвященных проблемам меньшего масштаба, в частности индивидуальному действию и взаимодействию. Он стал популярен благодаря своим размышлениям, унаследованным от философии Канта, о формах взаимодействия (например, конфликт) и типах взаимодействующих лиц (например, чужак). Зиммель считал, что понимание сути взаимодействий между людьми — одна из основных задач социологии. Однако невозможно изучить огромное число взаимодействий в социальной жизни, не имея понятийных инструментов. Иначе говоря, необходимо знать, как возникли формы взаимодействия и типы взаимодействующих лиц. Зиммель выделял ограниченное количество форм взаимодействия, которые встречаются в различном социальном окружении. Располагая информацией о формах взаимодействия, можно проанализировать и понять значение различного социального окружения для процесса взаимодействия. Развитие ограниченного числа типов взаимодействий может быть также полезным в объяснении установок к взаимодействию. Эта работа оказала сильное влияние на символический интеракционизм, который, как следует из названия, главным образом касался взаимодействия. Зиммель также интересовался более глобальными проблемами, близкими к тем, что владели умами Маркса и Вебера. Но эти труды имели меньшее значение, чем его работы по взаимодействию, хотя в настоящее время намечаются признаки растущего интереса к крупномасштабным аспектам социологии Вебера.

Зиммель стал более доступным ранним американским социологам-теоретикам и благодаря своей работе по взаимодействию. Кроме серьезных многотомных трудов, каковые мы встречаем у Маркса и Вебера, Зиммель написал также ряд очерков на такие животрепещущие темы, как бедность, проституция, скупость и расточительство, чужеродность. Краткость подобных очерков и высокий уровень интереса к материалу сделали более легким распространение идей Зиммеля. К сожалению, очерки оказали и отрицательный эффект, затмив собой более крупные труды Зиммеля (например, «Философию денег», переведенную в 1978 г.; см. Poggi, 1993), потенциально более значимые для социологии. Тем не менее, именно благодаря кратким и рассудительным очеркам Зиммель намного сильнее повлиял на раннюю американскую социологическую теорию, чем Маркс или Вебер.

На «Философии денег» следует остановиться подробнее. Перевод этой книги привлек к творчеству Зиммеля внимание целого ряда теоретиков, интересующихся культурой и проблемами общества. Хотя макроориентация Зиммеля в «Философии денег» прослеживается наиболее четко, в его произведениях она присутствовала всегда. Например, она четко прослеживается в знаменитых работах Зиммеля по диаде и триаде. Зиммель полагал, что некоторые важные с точки зрения социологии события происходят, когда группа из двух человек (диада) превращается в триаду путем подключения третьей стороны. Появляются те социальные возможности, которые не могут существовать в диаде. Например, в триаде один из членов может стать арбитром или посредником в разногласиях между двумя остальными. И, что более важно, двое из членов могут объединиться и доминировать над другим членом. Это демонстрирует в маленьком масштабе то, что может случиться с появлением крупных структур, которые отделятся от индивидов и станут господствовать над ними.


Георг Зиммель: биографический очерк.

Георг Зиммель родился 8 самом сердце Берлина 1 марта 1858 г. Он изучал широкий круг предметов в Берлинском университете. Однако его первая попытка написать диссертацию была отклонена, а один из его преподавателей заметил: «Мы сделаем ему большое одолжение, если не будем поддерживать его в этом намерении» (Frisby, 1984, p. 23). Несмотря на это, Зиммель проявил упорство и получил степень доктора философии в 1881 г. Он оставался в университете в качестве преподавателя вплоть до 1914 г., хотя занимал всего лишь должность приват-доцента с 1885 до 1900 г. Зиммель читал лекции, но его труд не оплачивался, а средства к существованию зависели от платы, вносимой студентами. Несмотря на трудности, Зиммель преуспел на этой должности, главным образом потому, что был отличным лектором и привлекал большое количество вносящих плату за обучение студентов (Frisby, 1981, p. 17; Salomon, 1963/1997). Его стиль был так популярен, что лекции привлекали внимание даже образованных членов берлинского общества, каждая лекция становилась общественным событием.

О неординарности Зиммеля свидетельствует тот факт, что его суждения были в некоторой степени противоречивыми и, следовательно, нередко ставили в тупик:

Если мы сопоставим характеристики, оставленные родственниками, друзьями, студентами, мы обнаружим ряд подчас противоречивых отзывов, касающихся Зиммеля. Некоторые изображают его высоким и стройным, другие — человеком маленького роста, вызывающим сострадание. Говорят, что его внешность была непривлекательной, типично еврейской, но в то же время очень интеллигентной и благородной. Известно, что он был трудолюбивым, но в то же время забавным и слишком ясно выражающим свои мысли лектором. Наконец, мы знаем, что он был блестящим интеллектуалом [Lukacs, 1991, p. 145], дружелюбным и благосклонным, однако справедливо и то, что внутри он был нерациональным, мрачным и диким. (Schnabel, цит. по: Poggi, 1993, p. 55)

Зиммель написал бесчисленное количество статей («Метрополия и психическая жизнь») и книг («Философия денег»). Он был хорошо известен в немецких академических кругах и даже приобрел своих последователей за рубежом, особенно в Соединенных Штатах, где его работы имели огромное значение для развития социологии. Наконец, в 1900 г., Зиммель получил официальное признание и почетное звание в Берлинском университете, которое, однако, не дало ему полного академического статусе. Зиммель старался добиться многих академических должностей, но потерпел неудачу, несмотря на поддержку таких ученых, как Макс Вебер.

Одна из причин его неудач заключалась в его еврейской национальности, а в Германии XIX в. господствовал антисемитизм (Kasler, 1985), Так, в докладе о Зиммеле, написанном в Министерство образования, он описывался как «совершенный израильтянин по своему внешнему виду, поведению и образу мыслей» (Frisby, 1981, p. 25). Другая причина — род работы, которую он выполнял. Многие статьи появились в газетах и журналах; они были написаны для аудитории более широкой, нежели университетские (Rammstedt, 1991). Кроме того, так как Зиммель не имел постоянной должности в университете, он был вынужден зарабатывать себе на жизнь публичными лекциями. Аудиторию Зиммеля, это касается как читателей его произведений, так и слушателей лекций, составляла интеллектуальная общественность, а не профессиональные социологи, и это приводило к появлению насмешливых суждений со стороны его коллег-профессионалов. Например, один из современников проклинал Зиммеля из-за «его влияния, сказавшегося… на общей атмосфере и повлиявшего, прежде всего, на высшие уровни журналистики» (Troeitsch, цит. по: Frisby, 1981, р.13). Личные неудачи Зиммеля также связаны с тем, что немецкие академики тех дней не проявляли должного уважения к социологии.

В 1914 г. Зиммель, наконец, получил постоянную академическую должность во второстепенном университете (в Страсбурге), но и там чувствовал себя отчужденно. Во-первых, он сожалел о том, что оставил свою аудиторию берлинских интеллектуалов. Так, его жена написала жене Макса Вебера: «Георг воспринял расставание с аудиторией очень тяжело… Студенты были очень любящими и сочувствующими… Это было расставание в самом расцвете жизненных сил» (Frisby, 1981, p. 29). Во-вторых, Зиммель не принимал участия в активной жизни университета в Страсбурге. Так, он писал Веберу: «Едва ли найдется что-либо, чтобы сообщить о нас. Мы живем в заточении, уединившись, безразличные, оторванные от внешнего мира. Академическая активность равняется нулю, люди… чужие и внутренне враждебные» (Frisby, 1981, p. 32).

Первая мировая война началась вскоре после получения Зиммелем назначения в Страсбург: лекционные залы были превращены в военные госпитали, а студенты ушли на войну. Таким образом, личность Зиммеля и его труды оценили в немецких научных кругах лишь после его смерти в 1918 г. Он не сделал обычной академической карьеры. Тем не менее, Зиммель сумел привлечь большое количество последователей, и его слава как ученого росла с годами.


Именно данная тема положена в основу «Философии денег». Зиммель интересовался, прежде всего, появлением в современном обществе денежной экономики, которая становится изолированной от индивидов и начинает господствовать над ними. Эта тема, в свою очередь, является частью еще более крупной и наиболее известной работы Зиммеля, касающейся господства культуры в целом над индивидом. Как считал Зиммель, в современном мире культура и ее различные составляющие (включая денежную экономику) все больше расширяются, и по мере их развития снижается ценность индивида. Таким образом, например, если промышленные технологии, связанные с современной экономикой, развиваются и усложняются, навыки и возможности отдельного трудящегося постепенно теряют свою значимость. В конце концов, трудящийся сталкивается с промышленной машиной, над которой он или она смогут осуществлять в лучшем случае лишь незначительный контроль. В общих чертах, Зиммель полагал, что в современном мире еще дальнейшее развитие культуры ведет к снижению значимости индивида.

Как мы уже говорили, наибольший интерес для социологов представляет исследование Зиммеля, касающееся форм взаимодействия и типов взаимодействующих лиц.


Истоки британской социологии

Мы изучали развитие социологии во Франции (Конт, Дюркгейм) и Германии (Маркс, Вебер и Зиммель). Обратимся теперь к сравнительному изложению развития социологии в Англии. Как мы увидим, идеи, появившиеся на континенте, имели влияние на раннюю британскую социологию, однако более важную роль сыграли коренные воздействия.


Зигмунд Фрейд: биографический очерк.

Другой ведущей фигурой в немецкой социальной науке в конце XIX и начале XX в. был Зигмунд Фрейд. Не будучи социологом, Фрейд, тем не менее, повлиял на творчество многих социологов (например, Толкотта Парсонса и Норберта Элиаса), и его идеи продолжают оставаться актуальными для социальных теоретиков (Brennan, 1997; Carveth, 1982; Kaye, 1991; Kurzweil, 1995).

Зигмунд Фрейд родился в австро-венгерском городе Фрайберге 6 мая 1856 г. (Puner, 1947). В 1859 г. его семья переехала в Вену, и в 1873 г. Фрейд поступил в медицинскую школу при Венском университете. Фрейда больше интересовала наука, чем медицина, и он стал работать в физиологической лаборатории. Фрейд получил диплом и, после того как покинул лабораторию в 1882 г., стал работать в больнице, а затем занялся частной медицинской практикой, специализируясь на нервных болезнях.

Сначала Фрейд, пытаясь изучить один из видов неврозов, известный как истерия, использовал гипноз. Он обучился ему в Париже у Жана Мартина Шарко в 1885 г. Позже он перенял изобретенный его другом венским врачом Иозефом Брейером метод, при котором истерические симптомы исчезали (пациент проговаривал обстоятельства, при которых впервые появились симптомы). К 1895 г. Фрейд совместно с Брейером опубликовал книгу с рядом революционных выводов: причины таких неврозов, как истерия, носят психологический (а не физиологический, как тогда считалось) характер; лечение должно включать обсуждение первопричин болезни. Так родилась практическая и теоретическая область психоанализа. После того как Фрейд пришел к убеждению, что в корне неврозов лежат сексуальные факторы или, более широко, либидо, он пошел независимым путем. В течение нескольких последующих лет Фрейд совершенствовал свои терапевтические методы и много писал о своих открытиях.

К 1902 г. Фрейд начал собирать вокруг себя последователей, они еженедельно встречались у него дома. К 1903–1904 гг. другие ученые (например, Карл Юнг) стали использовать идеи Фрейда в своей психиатрической деятельности. В 1908 г. состоялся первый Психоаналитический конгресс, а в следующем году для распространения психоаналитических знаний был основан периодический журнал. Вскоре после его появления Фрейд порвал отношения с Юнгом и некоторыми другими учениками, и в психоанализе выделилась новая область. Эти ученые отделились для развития собственных идей и основали свои группы. Первая мировая война замедлила продвижение психоанализа, но он расширялся и заметно развивался в 20-х г. XX в. С подъемом нацизма центр психоанализа переместился в Соединенные Штаты, где и остается по сей день. Фрейд оставался в Вене до нацистского захвата власти в 1938 г., несмотря на то, что был евреем и нацисты сожгли его книги уже в 1933 г. Четвертого июня 1938 г., только после того как был заплачен выкуп и вмешался президент Рузвельт, Зигмунд Фрейд покинул Вену. С 1923 г. Фрейд страдал от рака челюсти, он умер в Лондоне 23 сентября 1939 г.


Политическая экономия, амелиоризм и социальная эволюция.
Филип Абрамс (Abrams, 1968) утверждал, что британскую социологию сформировали в XIX в. три зачастую противоречивых источника: политическая экономия, амелиоризм и социальная эволюция[7]. Таким образом, когда в 1903 г. было основано Лондонское социологическое общество, в определении термина «социология» не было единого мнения. Однако мало кто сомневался, что социология является наукой. Своеобразие британской социологии придали различия во взглядах, которые мы вкратце рассмотрим.

Политическая экономия. Мы уже затрагивали политическую экономию, которая стала теорией индустриального и капиталистического общества, частично восходящей к творчеству Адама Смита (1723–1790)[8]. Как мы увидели, политическая экономия повлияла на Карла Маркса. Маркс детально изучил политическую экономию и относился к ней критически. Иного направления придерживались британские экономисты и социологи. Они склонны были согласиться с мыслью Смита о том, что существует «невидимая рука», которая регулирует рынки труда и товаров. Рынок рассматривался как независимая реальность, стоящая над индивидами и контролирующая их поведение. В отличие от Маркса, британские социологи, как и представители школы классической политической экономии, считали рынок позитивной силой, источником порядка, гармонии и объединения общества. Поскольку они смотрели на рынок и, более широко, на общество с этих позиций, задачей социолога было не критиковать общество, а просто собирать данные о тех законах, по которым оно функционирует. Цель — обеспечить правительство фактами, необходимыми, чтобы понять, как работает система, и мудро руководить ее работой.

Акцент делался на фактах, но на каких? В то время как Маркс, Вебер, Дюркгейм и Конт искали в структурах общества базовые факты, британские мыслители пытались фокусироваться на индивидах, составляющих эти структуры. Занимаясь крупномасштабными структурами, они стремились собрать данные на индивидуальном уровне и затем объединить их для формирования коллективного портрета. В середине XIX в. в британской социальной науке ведущее место занимала статистика, этот вид сбора данных считался важнейшей задачей социологии. Целью было накопление «чистых» фактов без теоретизирования или философствования. Эмпирические социологи в корне отличались от социальных теоретиков. Вместо общего теоретизирования «акцент был сделан на разработке более точных показателей, лучших методов классификации и сборки данных, улучшенных показателей, отображающих жизненные процессы, создании лучших методов сравнения отдельных групп данных, и т. д.» (Abrams, 1968, p. 18).

Парадоксально, но социологи, делавшие упор на статистику, пришли к пониманию ограниченности своего подхода. Некоторые из них стали ощущать необходимость более широкой теоретической базы. Для них такая проблема, как бедность, указывала на недостатки в рыночной системе и в обществе в целом. Однако большинство социологов, поскольку фокусировалось на индивидах, не анализировало общую систему; вместо этого они обратились к более детальным полевым исследованиям и к развитию более сложных и точных статистических методов. По их мнению, корень проблемы должен был лежать в неподходящих методах исследования, а не в системе как таковой. Как заметил Филип Абрамс: «Упорно фокусируясь на материальном положении индивида, статистики посчитали сложным перейти к пониманию бедности как продукта социальной структуры… Они не дошли и, вероятно, не могли бы дойти до концепции структурного притеснения» (Abrams, 1968, p. 27). Помимо своей теоретико-методологической приверженности к изучению индивидов статистики слишком тесно работали с творцами правительственной политики, чтобы сделать вывод о том, что проблема заключалась в политико-экономической системе.

Амелиоризм. Второй определяющей чертой британской социологии, отличной от политической экономии, хотя и связанной с ней, был амелиоризм, или стремление решить проблемы общества путем исправления человеческой личности. Хотя британские ученые осознавали, что в обществе имелись проблемы (например, бедность), они все еще верили в общество и хотели сохранить его таким, каким оно было. Их желанием было предотвратить насилие и революцию и реформировать систему таким образом, чтобы она и далее сохраняла свою сущность. Прежде всего, они хотели предупредить пришествие социалистического общества. Таким образом, как и французская социология и некоторые направления немецкой социологии, британская социология имела консервативную ориентацию.

Поскольку британские социологи не могли или не хотели видеть источник таких проблем, как бедность, в обществе в целом, они находили источник внутри самих индивидов. Это было ранней формой того, что Уильям Райан (Ryan, 1971) позже назвал «обвинением жертвы». Большое внимание уделялось длинному ряду индивидуальных проблем: «равнодушию, духовной нищете, загрязнению, плохой санитарии, пауперизму, преступности и пьянству, прежде всего — пьянству» (Abrams, 1968, p. 39). Ясно, что ученые стремились найти простую причину всех социальных бед, и первейшей самоочевидной проблемой был алкоголизм. Этот вариант идеально подходил амелиористам, так как все сводил к патологии личности, а не общества. Амелиористам недоставало теории социальной структуры, теории социальных причин и теории индивидуальных проблем.

Социальная эволюция. В британской социологии гораздо сильнее наблюдалось присутствие социальной структуры, и оно проявилось во второй половине XIX в. с ростом интереса к социальной эволюции. Одним из важных влияний было творчество Огюста Конта, частично переведенного на английский язык в 50-х гг. XIX в. Гарриетом Мартино (Hoecker-Drysdale, см. далее). Хотя творчество Конта не вызвало мгновенного интереса, к последней четверти века ряд мыслителей обратил внимание на него и его исследование крупных структур общества, его научную (позитивную) ориентацию, его тенденцию к сравнительному подходу и эволюционную теорию. Тем не менее, некоторые британские мыслители построили свою концепцию мира на оппозиционных контовской теории началах (например, тенденция поднимать социологию до статуса религии).

По мнению Абрамса, истинное значение Конта состояло в том, что он обеспечил базу для возможной оппозиции против «подавляющего гения Герберта Спенсера» (Abrams, 1968, p. 58). Спенсер был ведущей фигурой британской социологической теории, особенно эволюционной теории, как в позитивном, так и в негативном плане (J. Turner, см. далее).


Герберт Спенсер (1820–1903).
Пытаясь понять идеи Спенсера, полезно сравнить и сопоставить их с теорией Конта.

Спенсер и Конт. Спенсера часто относят к той же категории социологов, что и Конта, из-за их влияния на развитие социологии, но между идеями этих мыслителей существуют значительные различия. Например, Спенсера гораздо сложнее считать консерватором. Фактически Спенсер в молодости был скорее политическим либералом и сохранил элементы либерализма на протяжении всей жизни. Однако верно и то, что со временем Спенсер становился все более консервативным в своих воззрениях, и его основное влияние на социологию, как и у Конта, было консервативного толка.

Одним из его либеральных принципов, мирно сосуществовавших с консерватизмом, было его согласие с доктриной laissez-faire[9] он считал, что государство не должно вмешиваться в дела индивидов, за исключением тех случаев, когда необходимо осуществлять довольно пассивную функцию защиты граждан. Это означало, что Спенсер, в отличие от Конта, не выступал за социальные реформы; он хотел, чтобы социальная жизнь свободно развивалась без внешнего контроля.

Такое отличие характеризует Спенсера как социального дарвиниста (G. Jones, 1980). Он придерживался эволюционного взгляда, что мир со временем становится лучше, поэтому его стоит оставить в покое; внешнее вмешательство может только ухудшить ситуацию. Он разделял взгляд, что социальные институты, как растения и животные, постепенно позитивно приспосабливаются к своему социальному окружению. Он также перенял дарвинистский подход и считал, что процесс естественного отбора, «выживание наиболее приспособленного», происходит и в социальном мире. (Интересно, что именно Спенсер придумал выражение «выживание сильнейшего» несколькими годами ранее появления труда Чарльза Дарвина, посвященного естественному отбору.) Таким образом, если отсутствует препятствие в виде внешнего вмешательства, люди, «сильнейшие», выживут и преуспеют, в то время как «слабейшие», в конце концов, вымрут. Другим различием было то, что Спенсер делал упор на личность, в то время как Конт фокусировался на более крупных единицах, таких как семья.

Конт и Спенсер разделяли с Дюркгеймом и прочими приверженность к научной социологии (Haines, 1992), что казалось очень привлекательной перспективой для ранних теоретиков. Другое влияние творчества Спенсера, роднившее его с Контом и Дюркгеймом, была склонность к видению общества как организма. В этом отношении Спенсер заимствовал свой взгляд и понятия из биологии. Его интересовала структура общества в целом, взаимные отношения частей общества и функции частей по отношению друг к другу и к системе.

Самое важное, что Спенсер, как и Конт, придерживался эволюционной концепции исторического развития. Однако Спенсер критиковал эволюционную теорию Конта по нескольким основаниям. В частности, он отрицал контовский закон трех стадий. Спенсер утверждал, что Конт довольствовался исследованием эволюции в царстве идей, с точки зрения интеллектуального развития. Спенсер, однако, пытался разработать эволюционную теорию применительно к реальному, материальному миру.

Эволюционная теория. Можно указать, по меньшей мере, две главные эволюционные позиции в творчестве Спенсера (Haines, 1988; Perrin, 1976).

Первая относится, прежде всего, к увеличению размера общества. Общество растет путем умножения числа индивидов и формирования групп. Увеличение размера общества вызывает появление более крупных и разнообразных социальных структур, а также рост дифференциации функций, которые они выполняют. Помимо увеличения размера развитие общества происходит путем объединения, т. е. с помощью все большего слияния групп. Таким образом, Спенсер говорит об эволюционном движении от простого к сложным, вдвойне сложным и втройне сложным обществам.


Герберт Спенсер: биографический очерк.

Герберт Спенсер родился в Дерби, в Англии, 27 апреля 1820 г. Он не получил такого же образования в области искусства и гуманитарных наук, как и в технических и прикладных предметах. В 1837 г. он начал работать инженером на железной дороге, что продолжалось до 1846 г. В течение этого периода Спенсер не прекращал самостоятельно заниматься и стал публиковать научные политические труды.

В 1848 г. Спенсер был назначен редактором журнала «Экономист», и его интеллектуальные воззрения начали укрепляться. К 1850 г. он завершил свою главную работу — «Социальная статика». Во время написания этой работы Спенсер начал страдать бессонницей, и с годами его умственные и физические проблемы только умножались. На протяжении последующих лет ему было суждено пережить ряд нервных срывов.

В 1853 г. Спенсер получил наследство, которое позволило ему о ста вить работу и до конца дней жить как свободный ученый. Он никогда не имел университетской степени и не занимал научного поста. По мере того как его жизнь становилась все более изолированной, а физические и умственные недомогания возрастали, Спенсер становился все более плодовитым как ученый, В конце концов он достиг славы не только внутри Англии, но и приобрел мировую известность. Как написал Ричард Хофштедтер: «Через три десятилетия после Гражданской войны было невозможно активно работать в какой-либо интеллектуальной области, не изучив Спенсера» (Richard Hofstadler, 1959, p. 33). Одним из его сторонников был важный промышленник Эндрю Карнеги, который написал Спенсеру во время смертельной болезни последнего в 1903 г. следующее письма:

Дорогой господин Учитель!.. Вы каждый день приходите ко мне в мыслях, и навязчиво вторгается в мои мысли извечное «почему». — Почему он лежит? Почему я должен ходить?.. Мир движется дальше, не сознавая, кто его величайший ум… Но однажды мир обратится к его учению, и Спенсер займет свое место среди великих. (Carnegie, цит. по: Peel, 1971, p. 2).

Спенсера ожидало иное.

Одним из интереснейших качеств Спенсера, которое, в конечном счете, стало причиной его интеллектуального уничтожения, было его нежелание читать чужие труды. Этим он походил на другого раннего гиганта социологии, Огюста Конта, который практиковал «гигиену мозга». О необходимости читать чужие работы Спенсер говорил: «Всю свою жизнь я был мыслителем, а не читателем, и мог вместе с Гоббсом сказать, что „если бы я прочитал также много, как другие, я бы знал также мало“» (Wiltshire, 1978, p. 67). Друг спросил Спенсера, что он думает о какой-то книге, и «он ответил, что, посмотрев в книгу, он увидел, что ее основное утверждение ошибочно и поэтому не позаботился о том, чтобы прочитать ее» (Wiltshire, 1978, p. 67). Один автор написал, что Спенсер «непостижимым образом впитывал знания как будто кожей… кажется, он никогда не читал книг» (Wiltshire, 1978, p. 67). Если он не читал трудов других ученых, откуда тогда пришли идеи и проницательность Спенсера? Согласно Спенсеру, они появились непроизвольно и интуитивно из его разума. Он говорил, что его идеи появлялись «мало-помалу, ненавязчиво, без сознательного намерения или ощутимого усилия» (Wiltshire, 1978, p. 66). Спенсер считал такую интуицию гораздо более эффективной, чем тщательное изучение и мышление: «Решение, достигнутое описанным путем, с большей вероятностью верно, чем достигнутое с определенным усилием, которое искажает мышление» (Wiltshire, 1978, p. 66).

Спенсер страдал из-за своего нежелания серьезно читать чужие труды. Фактически, если он читал чью-то работу, зачастую делал это только ради того, чтобы найти подтверждение своим собственным, независимо созданным идеям. Он не обращал внимания на те идеи, которые расходились с его. Так, современник Спенсера Чарльз Дарвин говорил о нем: «Если бы он научился большей наблюдательности, даже за счет… некоторой потери силы мысли, он был бы чудесным человеком» (Wiltshire, 1978, p. 70). Пренебрежение Спенсера принятыми среди ученых правилами привело его к ряду скандальных идей и бездоказательных утверждений об эволюции мира. По этим причинам социологи в XX в. отвергали творчество Спенсера и замещали его тщательным научным подходом и эмпирическими исследованиями.

Спенсер умер 8 декабря 1903 г.


Спенсер также предлагает теорию эволюции от воинственных к индустриальным обществам. Ранние — воинственные — общества характеризуются тем, что их структура определялась наступательными и оборонительными надобностями войны. Будучи критически настроенным в отношении войны, Спенсер считал, что на раннем этапе ее функцией было объединение обществ (например, с помощью завоеваний) и создание более крупных человеческих совокупностей, необходимых для развития индустриального общества. Однако с появлением индустриального общества война теряет свой функциональный характер и служит препятствием для дальнейшей эволюции. Индустриальное общество основано на дружбе, альтруизме, узкой специализации, поощрении достижений, а не врожденных качеств, и добровольной кооперации высокодисциплинированных индивидов. Такое общество объединяется добровольными договорными отношениями и, что более важно, сильной общей моралью. Роль правительства ограничена и сведена лишь к тому, чем не следует заниматься гражданам. Очевидно, современные индустриальные общества носят менее воинственный характер, чем ранние общества. Хотя Спенсер видит общую эволюцию в сторону индустриальных обществ, в то же время он признает возможность периодических возвратов к войне и более воинственным обществам.

В своих произведениях по этике и политике Спенсер изложил другие взгляды на эволюцию общества. С одной стороны, он считал, что прогресс общества направлен в сторону идеала, или совершенного, нравственного состояния. С другой стороны, он утверждал, что выживают сильнейшие общества, а слабейшим обществам суждено умереть. Результат такого процесса — адаптация общества в целом на новом уровне.

Спенсер предложил богатый и многоплановый набор идей о социальной эволюции. Сначала его идеи имели большой успех, затем в течение многих лет отвергались, а еще позже стали вновь востребованы во время появления неоэволюционных социологических теорий (Buttel, 1990).

Антиспенсеровская реакция в Британии. Спенсер был больше известен как автор крупномасштабной теории социальной эволюции, несмотря на то, что делал акцент на личности. В этом отношении он находился в конфронтации с социологией, которая существовала в Британии до него. Однако антиспенсеровская реакция больше базировалась на угрозе, которую представляла его идея выживания сильнейшего для амелиоризма, столь дорогого большинству ранних британских социологов. Хотя Спенсер позже отрекся от некоторых своих самых скандальных идей, он продолжал отстаивать философию выживания сильнейшего и выступать против правительственного вмешательства и социальных реформ:

Добром поощрять никчемность — крайняя жестокость. Это намеренно вызывает несчастья для будущих поколений. Нет большего бедствия для потомства, чем завещание им растущего отряда слабоумных, бездельников и преступников… Все усилия природы направлены на то, чтобы избавиться от таких представителей общества, очистить мир от них и освободить пространство для лучшего… Если они недостаточно полноценны, чтобы жить, они умирают, и это лучшее, что они могут сделать (Spenser, цит. по: Abrams, 1968, p. 74).

Такое настроение явно находилось в противоречии с амелиоративным направлением британских реформаторов-социологов.


Ключевая фигура ранней итальянской социологии

Мы завершаем этот очерк о ранней, главным образом, консервативной, европейской социологической теории кратким упоминанием одного из итальянских социологов — Вильфредо Парето (1848–1923). Парето в свое время был авторитетным социологом, однако его актуальность сегодня минимальна (об одном исключении см. Powers, 1986). В 1930-е гг. наблюдался краткий всплеск интереса к творчеству Парето, когда ведущий американский теоретик Толкотт Парсонс уделил ему, наряду с Вебером и Дюркгеймом, много внимания. Однако в последние годы, за исключением нескольких важнейших его концепций, значение и актуальность Парето также уменьшилась (Femia, 1995).

Цайтлин утверждал, что Парето разработал свои «главные идеи как опровержение взглядов Маркса» (Zeitlin, 1981, p. 171). Фактически Парето отвергал не только воззрения Маркса, но и значительную часть философии Просвещения. Например, если философы Просвещения придавали особое значение рациональности, то Парето подчеркивал роль иррациональных факторов, например, человеческих инстинктов. Такой взгляд также согласуется с отрицанием теории Маркса. То есть, поскольку иррациональные, инстинктивные факторы рассматривались как столь важные и столь неизменные, невозможно было надеяться достичь кардинальных социальных изменений путем экономической революции.

Парето разработал теорию социальных изменений, которая находилась в конфронтации с марксистской теорией. Если теория Маркса фокусировалась на роли масс, то Парето предлагал элитную теорию социальных изменений, которая утверждала, что в обществе неизбежно главенствует элита, которая действует на основе просвещенного эгоизма. Она правит массами людей, которые управляются иррациональными силами. Поскольку им не хватает интеллектуальных способностей, массы, в системе Парето, вряд ли могут быть революционной силой. Социальные изменения происходят, когда элита начинает вырождаться и заменяется новой элитой из неправящих слоев или лучших представителей масс. Когда у власти находится новая элита, процесс начинается заново. Таким образом, мы имеем циклическую теорию социальных изменений вместо однонаправленных теорий, предлагавшихся Марксом, Контом, Спенсером и другими. Кроме того, паретовская теория изменений по большей части игнорирует бедственное положение масс. Элиты приходят и уходят, а жизнь огромных масс остается без изменений.

Эта теория, однако, не была долговременным вкладом Парето в социологию. Его научная концепция социологии и социального мира выражалась словами: «Мое желание — сконструировать систему социологии по образцу небесной механики [астрономии], физики, химии» (цит. по: Hook, 1965, p. 57). Иначе говоря, Парето понимал общество как систему в равновесии, целое, состоящее из взаимозависимых частей. Изменение в одной части рассматривалось как фактор, ведущий к изменениям в других частях системы. Системная концепция общества Парето была важнейшей причиной такого большого внимания, какое уделил Парсонс творчеству Парето в своей книге 1937 г. «Структура социального действия», и это было важнейшим влиянием Парето на воззрения Парсонса. Вместе со схожими взглядами, разделявшимися социологами с органическим подходом к обществу (например, Контом, Дюркгеймом и Спенсером), теория Парето сыграла главную роль в развитии концепции Парсонса и, более широко, — структурного функционализма.

Сегодня редкий социолог читает произведения Парето. Мы же хотим сказать, что последний известен своей теорией круговорота элит, а его творчество можно рассматривать как отрицание Просвещения и марксистской точки зрения.


Развитие европейского марксизма на рубеже веков

В то время как многие социологи XIX в. развивали свои теории в оппозиции к Марксу, со стороны ряда марксистов наблюдалась одновременная попытка прояснить и расширить марксистскую теорию. Примерно между 1875 и 1925 гг. произошло некоторое пересечение марксизма и социологии (Вебер в данном случае составляет исключение). Две идейные школы развивались параллельно, между ними почти не происходило взаимообмена.

После смерти Маркса сначала в марксистской теории доминировали те, кто усматривал в его теории научный и экономический детерминизм. Валлерштайн называет это периодом «ортодоксального марксизма» (1986, p. 1301). Фридрих Энгельс, благодетель и соратник Маркса, переживший Маркса, может считаться первым представителем такого учения. Сущность данного подхода заключается в том, что научная теория Маркса вскрыла экономические законы, которые правят капиталистическим миром. Эти законы указывали на неизбежное крушение капиталистической системы. Ранние марксисты, такие как Карл Каутский, пытались найти лучшее понимание действия этих законов. В то же время эта точка зрения имела ряд противоречий. С одной стороны, казалось, что она вырабатывает политические действия, краеугольный камень позиции Маркса. То есть, казалось бы, не было необходимости в том, чтобы личности, особенно рабочие, что-либо делали. В системе, которая неизбежно рушилась, все, что им нужно было делать, — это сидеть и ждать ее гибели. С другой стороны, в теории детерминистский марксизм, казалось, выявил диалектическую связь между индивидами и крупными социальными структурами.

В начале XX в. такое положение привело к реакции среди теоретиков марксизма и к развитию «гегельянского марксизма». Гегельянские марксисты отказывались сводить марксизм к научной теории, игнорирующей индивидуальную мысль и действие личности. Они назывались гегельянскими марксистами, потому что пытались объединить интерес Гегеля к сознанию (который, как считают некоторые, включая автора этих строк, разделял и Маркс) с интересом детерминистов к экономическим структурам общества. Гегельянские марксисты были значимы по теоретическим и практическим причинам. В теории они восстановили важность личности, сознания и отношений между мыслью и действием. В практическом плане они подчеркивали значимость в социальной революции индивидуального действия.

Главным представителем такой точки зрения был Георг Лукач (Fischer, 1984). По мнению Мартина Джея, Лукач был «отцом-основателем западного марксизма», а его работа «Класс и классовое сознание» «широко признана в качестве кодекса гегельянского марксизма» (1984, p. 84). Лукач в начале XX в. попытался объединить марксизм с социологией (особенно теории Вебера и Зиммеля). Вскоре, с развитием критической теории в 20-х и 30-х гг. XX в., это объединение стало более интенсивным.


Резюме

В данной главе приведен обзор истории ранней социологической теории. Первая и более краткая часть посвящена различным социальным факторам развития социологической теории. Хотя таких влияний было много, мы уделяем основное внимание тому, как на социологическую теорию повлияли политическая революция, Промышленная революция, рост капитализма, социализм, урбанизация, религиозные изменения и развитие науки. Вторая часть главы исследовала влияние интеллектуальных факторов на развитие социологической теории в разных странах. Мы начали с Франции и роли Просвещения, делая акцент на консервативной и романтической реакции на него. Социологическая теория во Франции развивалась вне этого взаимодействия. В этом контексте мы изучили главных представителей ранних лет французской социологии: Клода Анри Сен-Симона, Огюста Конта и Эмиля Дюркгейма.

Затем мы перешли к Германии и роли Карла Маркса в развитии социологии в этой стране. Мы обсудили параллельное развитие марксисткой теории и социологической теории и влияние первой на социологию, как положительное, так и отрицательное. Мы начали с корней теории Маркса в гегельянстве, материализме и политической экономии. Сама теория Маркса описана кратко. Затем мы обсудили корни немецкой социологии. Чтобы показать разные источники немецкой социологии, мы говорили о творчестве Макса Вебера. Обсуждались также некоторые причины того, почему теория Вебера оказалась более приемлемой для поздних социологов, чем идеи Маркса. Этот раздел завершился кратким обзором творчества Георга Зиммеля.

Далее рассматривалось развитие социологической теории в Британии. Главными источниками британской социологии были политическая экономия, амелиоризм и социальная эволюция. В этом контексте мы затронули творчество Герберта Спенсера, а также полемику, его сопровождавшую.

Первая глава завершается кратким рассмотрением итальянской социологической теории, в частности творчества Вильфредо Парето, и развития марксистской теории в Европе на рубеже веков, главным образом, экономического детерминизма и гегельянского марксизма.


Глава 2 Исторический обзор социологической теории: поздние годы

Трудно привести точную дату рождения социологии как науки в Соединенных Штатах. В Оберлине уже в 1858 г. существовал курс, посвященный социальным проблемам, контовский термин «социология» использовался Джорджем Фицхью в 1854 г., а Уильям Грэхем Самнер вел курс социальных наук в Иейле с 1873 г. В течение 80-х гг. XIX в. начали появляться специальные курсы под названием «Социология». Первое отделение с использованием этого термина в названии было основано в Канзасском университете в 1889 г. В 1892 г. Альбион Смолл переехал в Чикагский университет и основал новое отделение социологии. Чикагское отделение стало первым важным центром американской социологии в целом, и социологической теории в частности (F. Matthews, 1977).


Ранняя американская социологическая теория

Политика

Швендингеры (Schwendinger and Schwendinger, 1974) утверждают, что ранних американских социологов лучше всего характеризовать как политических либералов, а не консерваторов, что можно было сказать о большинстве ранних европейских теоретиков. Либерализм, характерный для ранней американской социологии, состоял, главным образом, из двух элементов. Во-первых, он опирался на веру в свободу и благосостояние личности. В данном отношении на него гораздо больше повлияли взгляды Спенсера, чем воззрения Конта, делавшего акцент на коллективных общностях. Во-вторых, многие связанные с этим направлением социологи переняли эволюционный взгляд на прогресс в обществе (Fine, 1979). Однако появились разные точки зрения по поводу лучшего способа достижения этого прогресса. Некоторые утверждали, что для содействия социальным реформам правительство должно предпринять некоторые шаги, в то время как другие отстаивали доктрину laissez-faire, доказывая, что надо предоставлять различным компонентам общества возможность самостоятельно решать свои проблемы.

Либерализм в своей крайней форме очень близок к консерватизму. И вера в социальный прогресс, и реформы или доктрину laissez-faire, и убежденность в значимости личности приводят к поддержке системы в целом. Главным аспектом здесь вступает вера в то, что социальная система работает или может быть реформирована таким образом, что станет работать. Система в целом критикуется мало; в случае Америки это означает, в частности, почти абсолютную уверенность в капитализме. Вместо неизбежной классовой борьбы ранние социологи видели будущее классовой гармонии и классового сотрудничества. По сути, это говорило о том, что ранняя американская социологическая теория помогала оправдать эксплуатацию, внутренний и международный империализм и социальное неравенство (Schwendinger and Schwendinger, 1974). В конце концов, политический либерализм ранних социологов имел чрезвычайно консервативные последствия.


Социальные изменения и интеллектуальные течения

В своем анализе ранней американской социологической теории Роско Хинкл (Hincl, 1980) и Эллсворт Фурман (1980) обозначили несколько основных условий ее появления. Огромное значение имели социальные изменения, произошедшие в американском обществе после Гражданской войны (Bramson, 1961). В главе 1 мы обсудили совокупность факторов развития европейской социологической теории; некоторые из них (такие, как индустриализация и урбанизация) также были тесно связаны с развитием социологической теории в Америке. С точки зрения Фурмана, ранние американские социологи видели позитивные возможности индустриализации, но при этом хорошо осознавали ее опасности. Хотя этих ранних социологов привлекали идеи об угрозах индустриализации, порожденные рабочим движением и группами социалистов, они не выступали за радикальное переустройство общества.

Артур Видих и Стэнфорд Лайман (Vidich and Lyman, 1985) приводят веские доводы в пользу влияния христианства, особенно протестантизма, на формирование американской социологии. Американские социологи сохранили протестантский интерес к спасению мира и просто заменили один язык (науку) другим (религией). «С 1854 г., когда в Соединенных Штатах появились первые работы по социологии, до начала Первой мировой войны социология явилась нравственным и интеллектуальным откликом на проблемы американской жизни и мысли, организаций и убеждений» (Vidich and Lyman, 1985, p. 1). Социологи пытались определить, изучить и содействовать решению социальных проблем. В то время как священник старался улучшить жизнь человека с позиции религии, социолог делал то же самое в пределах общества. Благодаря своим религиозным корням, а также религиозным параллелям, большая часть социологов не подвергала сомнению фундаментальную законность существования общества.

Другим важным фактором формирования американской социологии, рассмотренным Хинклом и Фурманом, стало одновременное появление в Америке в конце XIX в. научных профессий (включая социологию) и современной университетской системы. В Европе же университетская система сложилась еще до появления социологии. Поэтому социологии трудно было пробить себе дорогу в Европе, проще оказалось внедриться в новую американскую университетскую систему, находившуюся в процессе становления.

Еще одним свойством ранней американской социологии (как и прочих общественных дисциплин) было то, что, отвернувшись от исторической точки зрения, она обратилась к позитивной, или «научной», ориентации. Как пишет Росс, «желание достичь обобщенной абстракции и применения количественных методов отвратило американских социальных ученых от объяснительных моделей в духе истории и культурной антропологии и от обобщающей толковательной модели, предложенной Максом Вебером» (1991, p. 473). Вместо того чтобы разъяснять долгосрочные исторические перемены, социология обратилась к научному изучению краткосрочных процессов.

Еще одним фактором оказалось влияние авторитетной европейской теории на американскую социологию. Европейские теоретики в значительной степени были создателями социологической теории, и американцы могли использовать эту основу. Из европейских ученых наибольшее влияние на американцев оказали Спенсер и Конт. В ранний период имело определенное значение и творчество Зиммеля, а Вебер и Маркс в течение ряда лет не оказывали серьезного воздействия. В качестве иллюстрации влияния ранней европейской теории на американскую социологию интересен и поучителен пример Герберта Спенсера.


Влияние Герберта Спенсера.
Почему идеи Спенсера были гораздо влиятельней в ранний период развития американской социологии, чем воззрения Конта, Дюркгейма, Маркса и Вебера? Хофштадтер (Hofstadter, 1959) предложил несколько объяснений. Первое, наиболее очевидное, состоит в том, что, в отличие от прочих, Спенсер писал по-английски. Кроме того, он не использовал специальных терминов, таким образом, делая свое творчество доступным для широкого круга. Действительно, некоторые приписывают отсутствие специальной терминологии недостаточной изобретательности Спенсера как ученого. Но существуют и другие, более важные причины широкой популярности Спенсера. Он предложил научную концепцию, которая привлекала публику, увлекавшуюся наукой и ее технологическими результатами. Спенсер выдвинул обобщающую теорию, которая, как казалось, относилась ко всему течению человеческой истории. Размах идей Спенсера, а также многотомные труды позволили ему приобрести значимость в глазах совершенно разных людей. Наконец, что, возможно, самое главное, его теория носила смягчающий и успокаивающий характер для общества, претерпевавшего болезненный процесс индустриализации: общество, по Спенсеру, неизменно двигалось к все большему прогрессу.


Рис. 2.1. Социологическая теория: поздние годы.


К 30-м гг. XX в. Спенсер, однако, не пользовался почетом в интеллектуальной среде и, в частности, в социологии. Его идеи социал-дарвинистского толка и приверженность доктрине laissez-faire казались смешными в свете серьезных общественных проблем, мировой войны и крупнейшего экономического кризиса. В 1937 г. Толкотт Парсонс, отзываясь на слова, произнесенные историком Крейном Бринтоном несколькими годами раньше, воскликнул: «Кто нынче читает Спенсера?», тем самым возвестив интеллектуальную смерть Спенсера. Сегодня Спенсер представляет почти сугубо исторический интерес, но при формировании ранней социологической теории в Америке его идеи действительно оказались важными. Остановимся на творчестве двух американских теоретиков, на которых, по крайней мере, отчасти, оказали влияние работы Спенсера.

Уильям Грэхем Самнер (1840–1910) был первым, кто стал вести в Соединенных Штатах курс, который можно назвать социологией. Самнер утверждал, что начал преподавать социологию «за годы до какой бы то ни было подобной попытки в любом другом университете мира» (Curtis, 1981, p. 63).

Самнер был главным представителем социального дарвинизма в Соединенных Штатах, хотя к концу жизни он изменил свою точку зрения (N. Smith, 1979). Следующий диалог между Самнером и одним из его студентов иллюстрирует «либеральные» взгляды социолога на необходимость свободы личности и его позицию относительно правительственного невмешательства:

— Профессор, вы не верите в помощь промышленности со стороны правительства?

— Нет! Трудись, как вол, или пропадешь.

— Да, но есть ли у вола право трудиться?

— Не существует никаких прав. Мир никому не обязан дарить жизнь.

— Тогда, профессор, вы верите только в одну систему — контрактно-конкурентную?

— Это единственно разумная экономическая система. Все прочие ошибочны.

— А если бы какой-нибудь профессор политической экономии лишил вас работы, вам не было бы обидно?

— Пусть пытается кто угодно. Если ему достанется мое место, это моя ошибка. Мое дело — преподавать предмет так, чтобы никто не мог лишить меня работы.

(Phels, цит. по: Hofstadter, 1959, p. 54).

Самнер в основном перенял восприятие социального мира, где выживает наиболее приспособленный. Как и Спенсер, он говорил о борьбе людей с окружающей средой, и считал, что успеха добиваются сильнейшие. Таким образом, Самнер был сторонником человеческой агрессивности и стремления вырваться вперед. Те, кто добился успеха, завоевали его, неудачники же заслужили свой неуспех. Опять-таки вслед за Спенсером, Самнер возражал против усилий, особенно со стороны правительства, помогать тем, кто не успешен. Такое вмешательство, по его мнению, направлено против естественного отбора, благодаря которому среди людей, как и среди низших животных, выживает сильнейший, а наименее приспособленный погибает. Как сформулировал Самнер, «если нам не нравится, что выживает сильнейший, у нас есть только одна возможная альтернатива — научиться выживать слабейшему» (Curtis, 1981,p. 84). Данная теоретическая система соответствовала развитию капитализма, поскольку оправдывала огромную разницу в благосостоянии и обладании властью.

В настоящее время Самнер представляет почти сугубо исторический интерес по двум основным причинам. Во-первых, его теоретическая направленность и социальный дарвинизм считаются в основном лишь грубой попыткой узаконить конкурентный капитализм и его статус-кво. Во-вторых, Самнеру не удалось создать в Иейле достаточно прочную базу для основания социологической школы с множеством учеников. Такого рода достижение можно было наблюдать несколько лет спустя в Чикагском университете (Heyl and Heyl, 1976). Несмотря на успех, которым социолог пользовался в свое время, «мало кто помнит Самнера сегодня» (Curtis, 1981, p. 146).

Лестер Ф. Уорд (1841–1913). У Лестера Уорда была необычная карьера, большую часть которой он посвятил работе палеонтологом для федерального правительства. В течение этого периода Уорд прочел Спенсера и Конта и всерьез заинтересовался социологией. В конце XIX и начале XX в. он опубликовал ряд работ, в которых изложил свою социологическую теорию. Благодаря известности, которую получило его творчество, в 1906 г. Уорда избрали первым президентом Американского социологического общества. Тогда он занял первый научный пост, в университете Брауна, который сохранял до смерти.

Уорд, как и Самнер, соглашался с тем, что люди прошли через много стадий развития, прежде чем дошли до своего теперешнего состояния. Он полагал, что для раннего общества была характерна примитивность и нравственная убогость, тогда как современный социум сложнее, счастливее и свободнее. Одна из задач социологии, чистой социологии, состоит в изучении базовых законов социальных метаморфоз и строения общества. Однако Уорд считал это недостаточным. Он был убежден, что социология должна иметь и практический аспект; что должна существовать прикладная социология. Последняя подразумевает сознательное использование научного знания с целью совершенствования общества. Таким образом, Уорд не был крайним социальным дарвинистом; он верил в необходимость и важность социальных реформ.

Несмотря на свое историческое значение, Самнер и Уорд не имели долгосрочного влияния на развитие социологической теории. Теперь мы обратимся к теоретику того же периода Торстейну Веблену, творчество которого не теряет актуальности и чье влияние на социологию сегодня возрастает, а затем к группе теоретиков, особенно Миду, и школе, возглавившей социологию в Америке, — Чикагской школе. Роль Чикагской школы в истории социологии необычна тем, что она была одним из немногих «целостных коллективных интеллектуальных предприятий» в истории этой науки (школа Дюркгейма в Париже была еще одной) (Blumer, 1984, p. 1). Традиция, начатая в Чикагском университете, сохраняет свое значение для социологии и ее теоретического (и эмпирического) аспекта и поныне.


Торстейн Веблен (1857–1929).
Веблен, который не был социологом, а большей частью занимал должности на экономических отделениях и был незаурядной фигурой в экономике, тем не менее, создал социальную теорию, имевшую ощутимое и длительное значение для ряда дисциплин, включая социологию. Центральной проблемой для Веблена был конфликт между «бизнесом» и «промышленностью». Под бизнесом Веблен понимал собственников, руководителей, «капитанов» промышленности, которые заботятся о прибыли для своих компаний, но, чтобы сохранить цены и доходность на высоком уровне, часто стараются ограничить производство. Этим они препятствуют функционированию промышленной системы и неблаготворно влияют на общество в целом (например, создавая безработицу), наилучшая помощь которому — невмешательство в процесс промышленного производства. Таким образом, руководители оказываются источником многих внутренних проблем общества, которым должны управлять, по мнению Веблена, люди (например, инженеры), понимающие промышленную систему и то, как она функционирует, и заинтересованные во всеобщем благосостоянии.

Основное значение Веблена сегодня связано с его книгой «Теория праздного класса» (1899/1994). Веблен критикует праздный класс (который тесно связан с бизнесом) за его роль в поощрении расточительного потребления. Ради того чтобы произвести впечатление на остальную часть общества, праздный класс впадает в «демонстративный досуг» (непродуктивную трату времени) и «демонстративное потребление» (трату на товары больших денег, чем те стоят). Это влияет на представителей прочих социальных классов, и они, прямо или косвенно, пытаются подражать праздному классу. В результате формируется общество, растрачивающее время и деньги. Что крайне важно в этой работе Веблена, так это то, что, в отличие от большинства социологических работ того времени (как и большинства других произведений Веблена), «Теория праздного класса» главное внимание уделяет не производству, а потреблению. Таким образом, этот труд предвосхитил сегодняшний сдвиг социальной теории от производства к потреблению (Slater, 1997; Ritzer, 1999).


Чикагская школа[10]

Социологическое отделение Чикагского университета было основано в 1892 г. Альбионом Смоллом. Творчество Смолла имеет сегодня гораздо меньшее значение, чем его личная ключевая роль в институциональном периоде развития социологии в Соединенных Штатах (Paris, 1970; Matthews, 1977). Он создал в Чикаго отделение, которому было суждено на многие годы стать центром социологической дисциплины в этой стране. В 1894 г. Смолл стал одним из авторов первого учебника по социологии. В 1895 г. он основал «Американский социологический журнал», который и по сей день остается авторитетнейшим социологическим изданием. В 1905 г. Смолл стал одним из основателей Американского социологического общества, ведущей профессиональной ассоциации американских социологов до сих пор (Rhoades, 1981). (В связи с неудачной аббревиатурой Американского социологического общества — ASS [American Sociological Society][11], в 1959 г. оно было переименовано в Американскую социологическую ассоциацию — ASA, American Sociological Association).


Ранний этап развития социологии в Чикаго.
Для молодого Чикагского отделения социологии было характерно несколько отличительных особенностей. Во-первых, оно имело тесную связь с религией. Некоторые преподаватели сами были священниками, другие — сыновьями священников. Смолл, например, считал, что «высшая цель социологии должна по существу быть христианской» (Matthews, 1977, p. 95). Отсюда вытекало, что задача социологии — содействовать социальным реформам, и данный подход сосуществовал с убеждением в необходимости научности социологии[12]. Научной социологией, нацеленной на совершенствование общества, и предстояло заняться ученым в растущем Чикаго, испытывавшем на себе как позитивные, так и негативные воздействия урбанизации и индустриализации.

Уильям Исаак Томас (1863–1947). В 1895 г. У.И. Томас стал сотрудником Чикагского отделения социологии, где в 1896 г. написал свою диссертацию. Благодаря тому, что Томас подчеркивал необходимость проведения научных исследований по социологическим вопросам (Lodge, 1986), его влияние на социологию не ослабевало долгое время. Хотя он много лет защищал эту позицию, главное его слово прозвучало в 1918 г., когда была опубликована книга «Польский крестьянин в Европе и Америке», соавтором Томаса по которой стал Флориан Знанецкий. Мартин Блумер считает ее «поворотным» исследованием, потому что она повернула социологию от «абстрактной теории и книжных исследований к изучению эмпирического мира с использованием теоретического каркаса» (1984, p. 45). Норберт Уайли считает «Польского крестьянина» решающей для формирования социологии работой, поскольку она «расчищает уникальное интеллектуальное пространство, на котором может проводить наблюдения и исследования только эта дисциплина» (1986, p. 20). Эта книга стала результатом восьмилетнего исследования, проводившегося в Европе и Соединенных Штатах, и явилась, прежде всего, анализом социальной дезорганизации среди польских переселенцев. Сами данные вскоре потеряли свое значение, однако в первую очередь была важна методология. Она включала разнообразные источники, в том числе автобиографический материал, выписки об оплате, письма родственникам, газетные подшивки, официальные документы и деловую корреспонденцию.

Хотя «Польский крестьянин» был, главным образом, макросоциологическим исследованием социальных институтов, по мере продвижения в своей профессии Томас стал тяготеть к микроподходу, социально-психологической ориентации. Он наиболее известен следующим своим социально-психологическим утверждением (сделанным в книге, написанной совместно с Дороти Томас): «Если люди определяют ситуации как реальные, то они реальны по своим последствиям» (Thomas and Thomas, 1928, p. 572). Акцент был сделан на важности того, что думают люди, и как это влияет на то, что они делают. Этот микроскопический, социально-психологический взгляд противоречил макроскопическим, социально-структурным и социально-культурным воззрениям таких европейских ученых, как Маркс, Вебер и Дюркгейм. Он стал одной из определяющих черт теоретического продукта Чикагской школы — символического интеракционизма (Rock, 1979, p. 5).

Роберт Парк (1864–1944). Другой заметной фигурой в Чикаго был Роберт Парк (Shils, 1996). Парк приехал в Чикаго для работы преподавателем на неполную ставку в 1914 г. и быстро достиг, лидирующего положения на социологическом отделении. Важность творчества Парка для развития социологии лежала в нескольких плоскостях. Во-первых, он стал ведущей фигурой в Чикагском отделении, которое, в свою очередь, доминировало в социологии до 30-х гг. XX в. Во-вторых, Парк учился в Европе и способствовал тому, чтобы привлечь внимание чикагских социологов к мыслителям с континента. Парк занимался у Зиммеля, и идеи последнего, особенно его упор на действии и взаимодействии, повлияли на развитие теоретической ориентации Чикагской школы (Rock, 1979, p. 36–48). В-третьих, до того как стать социологом, Парк был репортером, и этот опыт привел его к осознанию важности проблем городской жизни и необходимости сбора эмпирических данных с помощью наблюдения (Lindner, 1996; Strauss, 1996). Отсюда возник серьезный интерес Чикагской школы к экологии города (Gaziano, 1996; Maines, Bridger, and Ulmer, 1996; Perry, Abbott, and Hutter, 1997). В-четвертых, Парк сыграл ключевую роль в руководстве аспирантами, помогая разрабатывать «коллективную программу исследовательской работы аспирантов» (Bulmer, 1984, p. 13). Наконец, в 1921 г. Парк и Эрнест У. Берджесс опубликовали первый действительно важный учебник по социологии, «Введение в социологию». Он на много лет стал влиятельной книгой и был особенно примечателен своей приверженностью научному подходу, исследованиям и изучению широкого круга социальных явлений.


Роберт Парк: биографический очерк.

У Роберта Парка не было типичной карьеры академического социолога. К тому времени, когда он уже в зрелом возрасте стал социологом, у него был богатый профессиональный опыт. Тем не менее, Парк глубоко повлиял на социологию в целом и теорию социологии в частности. Идеи Парка способствовали развитию его нестандартного взгляда на жизнь, сыгравшего важную роль в формировании Чикагской школы, символического интеракционизма и, в конечном счете, значительной части социологии.

Парк родился в Харвивилле, штат Пенсильвания, 14 февраля 1864 г. (Matthews, 1977). Будучи студентом Мичиганского университета, он испытал влияние ряда выдающихся мыслителей, например таких, как Джон Дьюи. Хотя многие идеи вызывали у Парка интерес, он чувствовал необходимость работы в реальном мире. Как говорил Парк: «Я решил получить опыт как таковой, собрать в свою душу… все радости и печали мира» (1927/1973, p. 253). После выпуска он начал карьеру журналиста, давшую ему возможность работать в реальном мире. Ему особенно нравилось что-либо изучать («выискивая по игорным домам и опиумным притонам» — Park, 1927/1973, p. 254). Он ярко описывал городскую жизнь. Обыкновенно он отправлялся в область своего исследования, наблюдал и анализировал и потом записывал свои наблюдения. По сути, он уже занимался исследованием («научным репортажем»), ставшим одним из примет Чикагской социологии, т, е. городской этнологией с использованием методов включенного наблюдения (Lindner, 1996).

Хотя достоверное описание социальной жизни оставалось одним из его увлечений, Парка перестала устраивать работа в газете, поскольку она не удовлетворяла его бытовым или, что более важно, интеллектуальным потребностям. Кроме того, казалось, он не способствовала совершенствованию мира, а Парк был глубоко заинтересован в социальных реформах. В 1898 г., Парк оставил работу в газете и устроился на философское отделение в Гарварде. Там он оставался в течение года, но затем решил переехать в Германию, в то время центр мировой интеллектуальной жизни. В Берлине он познакомился с Георгом Зиммелем, чье творчество глубоко повлияло на социологию Парка. Фактически лекции Зиммеля были единственным формальным социологическим образованием, которое получил Парк. Как говорил Парк, «большую часть моих знаний об обществе и человеческой природе я получил из собственных наблюдений» (1927/1973, p. 257). В 1904 г. в Гейдельбергском университете Парк защитил докторскую диссертацию. По своему обыкновению, Парк был недоволен работой: «Все, что я мог предъявить, — это небольшую книжку, и мне стыдно за нее» (Matthews, 1977, p. 57), Он отказался преподавать в Чикагском университете и отошел от преподавательской деятельности, как ранее от работы в газете.

Потребность вносить свой вклад в совершенствование общества привела его к должности помощника и главного лица по общественным связям в Реформаторской ассоциации Конго, созданной для того, чтобы уменьшить жестокость и эксплуатацию, наблюдавшиеся тогда в Бельгийском Конго. В этот период Парк познакомился с Букером Ти Вашингтоном и не остался равнодушным к судьбе чернокожих американцев. Он стал помощником Вашингтона и сыграл ключевую роль в деятельности Таскжийской организации. В 1912 г. Парк познакомился с У.И. Томасом, чикагским социологом, читавшим в Таскжи лекции. Томас предложил ему вести в Чикаго курс лекций на тему «Негр в Америке» для небольшой группы аспирантов, что Парк и сделал в 1914 г. Курс имел успех, и Парк повторил его на следующий год для аудитории в два раза больше предыдущей. В это же время он вступил в Американское социологическое общество, а через десять лет стал его президентом. Постепенно Парк укрепился на своем месте в Чикаго, хотя докторскую степень получил лишь в 1923 г. Примерно в течение двух десятилетий сотрудничества с Чикагским университетом он играл ключевую роль в формировании интеллектуального направления социологического отделения.

Парк оставил Чикагский университет в начале 1930-х гг. После этого он вел курсы и руководил исследованиями в университете Фиска почти до 80-летнего возраста. Парк много путешествовал. Он умер 7 февраля 1944 г, не дожив недели до своего восьмидесятого дня рождения.


С конца 1920 — начала 1930-х гг. Парк стал проводить в Чикаго меньше времени. Наконец, его никогда не ослабевавший интерес к расовым отношениям (до того как стать социологом, он служил у Букера Ти Вашингтона)[13] привел его в университет Фиска («черный» университет), где он и начал работать в 1934 г. Хотя упадок Чикагского отделения не был связан исключительно с уходом Парка, влияние этого центра социологии в 1930-х гг. стало ослабевать. Но, прежде чем говорить об упадке Чикагской социологии и зарождении других социологических отделений и теорий, нужно вернуться к раннему периоду Чикагской школы и обратиться к двум ученым, чье творчество имело наиболее серьезное теоретическое значение: Чарльзу Хортону Кули и особенно Джорджу Герберту Миду[14].

Чарльз Хортон Кули (1864–1929). Связь Кули с Чикагской школой весьма своеобразна, поскольку сам он работал в Мичиганском университете. Однако теоретические воззрения Кули находились в одном русле с символическим интеракционизмом, ставшим важнейшим продуктом Чикагской школы.

Кули получил звание доктора философии в Мичиганском университете в 1894 г. Он всерьез заинтересовался социологией, но тогда в Мичигане еще не было социологического отделения. В результате вопросы по поводу его докторской работы поступили из Колумбийского университета, где под руководством Франклина Гиддингса социологию преподавали с 1889 г. Кули начал карьеру преподавателя в Мичигане в 1892 г. до получения докторской степени.

Хотя взгляды Кули многообразны, сегодня его в основном помнят за вклад в понимание социально-психологических аспектов социальной жизни. Его творчество в этой области характеризуется той же направленностью, что и творчество Джорджа Герберта Мида, хотя Мид имел более глубокое и длительное влияние на социологию, чем Кули. Кули интересовало сознание, но он отказывался (так же, как и Мид) отделять сознание от социального контекста. Лучше всего это иллюстрирует, известная по сей день концепция зеркального «Я». Эта концепция утверждает, что люди обладают сознанием и что оно формируется в процессе социального взаимодействия.

Вторая базовая концепция, демонстрирующая социально-психологические воззрения Кули и остающаяся важной и по сей день, — это концепция первичной группы. Первичные группы — это группы из непосредственного окружения, играющие ключевую роль в отношениях конкретного человека с обществом. Особенно значимы первичные группы молодых людей, главным образом семья и группа сверстников. В этих группах индивид становится социальным существом. Как правило, внутри первичной группы и появляется зеркальное «Я», эгоцентричный ребенок учится принимать в расчет других людей и, таким образом, становится полноценным членом общества.

И Кули (Winterer, 1994) и Мид отвергали бихевиористский подход, согласно которому люди слепо и бессознательно реагируют на внешние стимулы. Они считали, что люди обладают сознанием, самостью и что обязанность социолога — изучение этого аспекта социальной реальности. Кули убеждал социологов попытаться поставить себя на место людей, которых они изучали, и использовать для анализа сознания метод симпатической интроспекции. Представляя, как они в качестве действующих лиц могут поступить в различных обстоятельствах, социологи могут понять цели и мотивы, лежащие в основе социального поведения. Метод симпатической интроспекции многим казался ненаучным. Творчество Мида в данной области также превзошло изыскания Кули. Тем не менее, существует большое сходство их убеждений, не последнее из которых — разделяемая ими точка зрения, что социология должна заниматься такими социально-психологическими явлениями, как сознание, действие и взаимодействие.

Джордж Герберт Мид (1863–1931). Самым заметным мыслителем, относящимся к Чикагской школе и символическому интеракционизму, был не социолог, а философ Джордж Герберт Мид[15]. Мид начал преподавать философию в Чикагском университете в 1894 г. и оставался там до самой смерти в 1931 г. (G. Cook, 1993). Учитывая его центральное значение в истории социологической теории, надо отметить парадоксальность, характерную для творчества Мида, поскольку он, во-первых, преподавал философию, а не социологию, и, во-вторых, опубликовал в своей жизни сравнительно мало работ. Частично этот парадокс разрешают два факта. Первый состоит в том, что Мид вел курс социальной психологии на философском отделении, посещаемый многими аспирантами-социологами. На некоторых из них его идеи оказали глубокое влияние. Эти студенты соединили воззрения Маркса с идеями, преподносившимися им на социологическом отделении такими учеными, как Парк и Томас. Хотя в то время не существовало теории под названием символический интеракционизм, ее создали из этих разнообразных элементов сами студенты. Таким образом, Мид имел глубокое личное влияние на людей, которым предстояло позднее развивать теорию символического интеракционизма. Во-вторых, эти студенты на основании записей лекций Мида опубликовали посмертное издание под его именем. Благодаря этой работе, которая называется «Разум, самость и общество» (Mead, 1934/1962), его идеи перешли из области устной в область письменной традиции. Эта книга, широко читаемая сегодня, создала главную интеллектуальную основу символического интеракционизма.

Мы проанализируем взгляды Мида более подробно в главе 6, здесь же необходимо подчеркнуть несколько моментов. Идеи Мида нужно рассматривать с точки зрения психологического бихевиоризма. На Мида это направление произвело сильное впечатление, и он соглашался со многими его принципами. Мид с пониманием отнесся к этой теории, направленной на конкретного человека и его поведение. Он считал разумным и целесообразным интерес бихевиористов к тем вознаграждениям и издержкам, которые присутствуют в человеческом поведении. Однако, с точки зрения Мида, бихевиоризм пошел недостаточно далеко, т. е. исключил сознание из области серьезного анализа, утверждая, что оно не подлежит научному изучению. Мид был категорически с этим не согласен и пытался расширить принципы бихевиоризма, чтобы применить их к анализу «разума». Таким образом, Мид излагал точку зрения, сходную со взглядами Кули. Но в то время как позиция Кули казалась ненаучной, Мид создал научную концепцию сознания, применив принципы и методы психологического бихевиоризма.

Мид подарил американской социологии социально-психологическую теорию, резко отличавшуюся от предлагавшихся большинством европейских социологов теорий, имевших, главным образом, социальную направленность. Важнейшим исключением был Зиммель. Таким образом, символический интеракционизм развился, в большой степени, из зиммелевского интереса к действию и взаимодействию (интеракции) и мидовского интереса к сознанию. Подобная точка зрения привела к тому, что творчество Мида и весь символический интеракционизм оказались неубедительны на социальном и культурном уровнях.


Упадок Чикагской школы.
Чикагская школа испытывала подъем в 20-х гг. XX в., но к 30-м, со смертью Мида и уходом Парка, социологическое отделение стало терять свое центральное значение в американской социологии (Cortese, 1995). Фред Мэтьюз (1977; см. также Bulmer, 1984) выделяет несколько причин заката Чикагской социологии, две из которых представляются наиболее важными.

Во-первых, наибольшее внимание уделялось научности, т. е. о необходимости использовать усложненные методы и применять статистический анализ. Однако Чикагская школа скорее делала ударение на описательных, этнографических исследованиях (Prus, 1996), зачастую фокусируясь на личностных представлениях субъектов (в терминологии Томаса, на их «определениях ситуации»). Парк все больше презирал статистику (он называл ее «кабинетной магией»), потому что она, казалось, делает невозможным анализ субъективного, характерного и особенного. В свете подавляющей тяги ученых к качественным методам, важной работе, проведенной в Чикаго с использованием методов количественных (Bulmer, 1984, p. 151–189), склонны были не придавать значения.

Во-вторых, все больше людей вне Чикаго испытывали растущее возмущение господствующим положением Чикаго, и в Американском социологическом обществе, и в «Американском социологическом журнале». В 1930 г. было основано Восточное социологическое общество, и со стороны восточных социологов все слышнее стали раздаваться голоса о главенстве Среднего Запада в целом и Чикаго, в частности (Wiley, 1979, p. 63). К 1935 г. мятеж против Чикагской школы привел к тому, что новым руководителем ассоциации стал не представитель Чикаго, а также к тому, что был основан новый официальный журнал, «Американское социологическое обозрение» (Lengermann, 1979). По словам Уайли, «Чикагская школа рухнула, как могучий дуб» (Wiley, 1979, p. 63). Это знаменовало рост новых мощных центров, особенно Гарварда и Лиги плюща[16] в целом. Символический интеракционизм был во многом неотчетливой, устной традицией и из-за этого, в конце концов, уступил место более точным и систематизированным теоретическим системам, таким как структурный функционализм, связанный с Лигой плюща (Rock, 1979, p. 12).


Женщины в ранней социологии

Одновременно с достижениями Чикагского университета, описанными в предыдущем параграфе, и порой даже в согласии с ними, в то же самое время, когда Дюркгейм, Вебер и Зиммель создавали европейскую социологию, а иногда и единодушно с ними, новаторские социологические теории разрабатывала группа женщин. Входившие в эту группу основали обширное и на удивление сплоченное объединение социальных реформаторов. Среди них были Джейн Эддамс (1860–1935), Шарлотта Перкинс Джилман (1860–1935), Анна Джулия Купер (1858–1964), Ида Уэллс-Барнетт (1862–1931), Марианна Вебер (1870–1954) и Беатрис Поттер Вебб (1858–1943). За исключением, может быть, Купер, всех их можно объединить на основе отношения к Джейн Эддамс. То, что сегодня их не знают или не признают социологами или теоретиками социологии в рамках принятой истории данной дисциплины, — пугающее свидетельство силы внутридисциплинарной тендерной политики, а также во многом бездумной и некритичной трактовки социологией своих собственных разработок. В то время как социологическая теория каждой из этих женщин основывается на результатах индивидуальных теоретических усилий, взятые вместе, они представляют собой последовательное и целостное изложение ранней феминистской социологической теории.

Главными признаками этих теорий, отчасти, возможно, объясняющими невнимание к ним со стороны профессиональной социологии, являются: 1) акцент на опыте женщин, жизни женщин и их работе, равной по значению мужской; 2) осознание того, что они выступают с локальной и частной точки зрения и поэтому, по большей части, без оттенка высокомерной объективности, которую мужская социологическая теория считала частью авторитетной теории; 3) идея о том, что целью социологии и социологической теории должны быть социальные реформы, т е. улучшение жизни людей с помощью знания, и 4) заявление, что главной проблемой в совершенствовании жизнеустройства в их время было неравенство. Ранних теоретиков феминизма в наибольшей степени отличает их видение природы и средства борьбы с неравенством, стоявшим в центре их внимания: гендерным, расовым или классовым либо их совокупностью. Но все эти женщины воплотили свои взгляды в социально-политическую деятельность, помогавшую приводить к гармонии и изменять североатлантические общества, где они жили, и их активность была столь же неотъемлемой частью значения, которое они придавали занятию социологией, как и само создание теории. Они считали общественную науку частью и своего теоретического творчества, и своей практической деятельности в области социологии и были очень изобретательны в создании новаторского метода социальной науки.

Хотя развивавшаяся социологическая дисциплина сочла этих женщин не более чем второстепенными социологами и теоретиками социологии, она нередко включала их методы исследования в свою практику, в то же время, используя их деятельность, чтобы оправдать определение этих женщин как «не социологов». Таким образом, скорее о них помнят как об активистках и общественных деятельницах, а не как о социологах. Их наследием стала социологическая теория, призывающая не только к размышлению, но и к действию.


Социологическая теория до середины XX в.

Подъем Гарвардского университета, Лиги плюща и структурного функционализма.
Развитие социологии в Гарварде можно проследить со времени начала работы там Питирима Сорокина в 1930 г. (Johnston, 1995). Когда Сорокин приехал в Гарвард, в нем не было социологического отделения, но к концу года оно было образовано, и Сорокина назначили его главой. Хотя Сорокин был теоретиком социологии и до 1960-х гг. продолжал публиковать свои работы, его творчество на удивление редко вспоминается сегодня. Его теоретические рассуждения не лучшим образом прошли испытание временем. Вероятно, временное значение Сорокина в большой степени заключается в создании им Гарвардского отделения социологии и в приглашении Толкотта Парсонса (который преподавал в Гарварде экономику) в качестве преподавателя социологии. Парсонс стал наиболее авторитетной фигурой в американской социологии, познакомив американскую публику с европейскими теоретиками и воспитав много студентов, которые сами стали крупными социологами.

Питирим Сорокин (1889–1968). Сорокин разработал теорию, которая, пожалуй, превосходит парсоновскую по масштабу и сложности. Наиболее полное ее изложение содержится в четырехтомнике «Социальная и культурная динамика», опубликованном между 1937 и 1941 гг. В данном труде в целях выработки целостной теории социальных и культурных изменений Сорокин приводит обширные эмпирических данные. В отличие от ученых, развивавших эволюционные теории социальных изменений, Сорокин разработал теорию циклическую. Он считал, что общества проходят через три различных типа ментальности: чувственную, умозрительную и идеалистическую. Общества, где преобладает чувственный тип, придают основное значение в познании реальности роли чувств; общества, для которых характерно более трансцендентальное и религиозное понимание реальности, — умозрительные; а идеалистические общества представляют собой переходный тип между чувственностью и религиозностью.


Питирим Александрович Сорокин: биографический очерк.

Питирим Сорокин родился в России в глухом селе 21 января 1889 г (Johnston, 1995). В ранней молодости Сорокин был арестован за революционную деятельность и провел четыре месяца в тюрьме. Позже Сорокин поступает в Санкт-Петербургский университет и сочетает прилежные занятия с преподаванием, а также революционной деятельностью, из-за которой снова на короткое время попадает в тюрьму. Планировалось, что в марте 1917 г. Сорокин защитит диссертацию, однако к тому времени революция в России шла уже полным ходом. Активно выступая за революцию, но, не поддерживая большевиков, Сорокин становится членом Временного правительства Керенского. Однако с победой большевиков Сорокин опять оказался в тюрьме, на этот раз в руках советской власти. Наконец, по прямому указанию Ленина Сорокина освободили, ему разрешили вернуться в университет и вновь заняться преподаванием. Сорокин получил докторскую степень в 1922 г. Однако за его работой наблюдала ВЧК. В конце концов, Сорокину позволили уехать из России, и, после краткого пребывания в Чехословакии, с октября 1923 г. он стал жить в Соединенных Штатах.

В Америке Сорокин начал с того, что читал лекции в различных университетах, но затем получил место в университете Миннесоты. Вскоре ему присвоили докторскую степень. К тому времени Сорокин уже опубликовал несколько книг в России и продолжал выпускать их в поразительных количествах в Соединенных Штатах. О своей плодовитости в Миннесоте Сорокин говорил: «Я знаю, что это превышает то, что средний социолог создает за всю жизнь» (1963, p. 224). Такие книги, как «Социальная мобильность» и «Современные социологические теории», принесли ему известность по всей стране, и к 1929 г. Сорокину было сделано предложение (которое он принял) возглавить социологическое направление в Гарвардском университете. Поскольку социологического отделения в Гарварде еще не существовало, это место было на экономическом отделении.

Вскоре после начала работы Сорокина в Гарварде было создано социологическое отделение, и Сорокина назначили его первым главой. В этой должности Сорокин способствовал основанию главнейшего социологического отделения Соединенных Штатов. В этот же период Сорокин завершил работу над своим ставшим самым знаменитым произведением — «Социальная и культурная динамика» (1937–1941).

Питирима Сорокина описывали как «несносного ребенка и адвоката дьявола американской социологии» (R. Williams, 1980b, p. 100). Наделенный огромным самомнением, Сорокин, казалось, критиковал всех и вся. В результате он сам и его творчество стали частым предметом критического разбора. Все это ясно из отрывка из письма, которое он написал редактору «Американского социологического журнала»:

Пренебрежительный характер рецензий — для моих книг хороший знак, поскольку существует связь между проклятиями моим книгам… и их последующим успехом. Чем сильнее их ругали (а ваши обозреватели ругали практически все мои книги), тем более значительными и успешными были мои раскритикованные книги (Sorokin, 1963, p. 229).

Одними из наиболее острых и длительных разногласий у Сорокина были разногласия с Толкоттом Парсонсом. Парсонс был назначен в Гарвард преподавателем социологии, когда Сорокин возглавлял социологическое отделение. Под руководством Сорокина карьера Парсонса в Гарварде прогрессировала очень медленно. Наконец, он проявил себя самым авторитетным социологом в Гарварде и Соединенных Штатах в целом. Конфликт между Сорокиным и Парсонсом усиливался значительной схожестью их теорий. Несмотря на их родственный характер, творчество Парсонса привлекало гораздо большую и преданную аудиторию, чем работы Сорокина. С течением времени у Сорокина к творчеству Парсонса сформировалось довольно любопытное отношение, которое нашло отражение в некоторых его книгах. С одной стороны, он склонялся к критике Парсонса за то, что тот заимствовал многие из его лучших идей, С другой стороны, он сильно критиковал теорию самого Парсонса.

Дополнительная напряженность в их отношениях возникала из-за аспирантов. Одним из величайших достижений молодого социологического отделения в Гарварде была способность привлекать одаренных студентов-аспирантов, таких как, например, Роберт Мертон. Хотя на студентов оказывали воздействие идеи обоих ученых, влияние Парсонса оказалось более устойчивым, чем Сорокина. Будучи аспирантом, Мертон работал ассистентом Сорокина, но не соглашался с теоретическим направлением, которого придерживался Сорокин. Когда Мертон показал ему свои заметки к диссертации, Сорокин ответил: «Как отчетная работа это хорошо. Вы получите около пяти с минусом. Но, с более глубокой и единственно важной точки зрения, я должен сделать несколько достаточно резких критических замечаний по вашей работе» (цит. по: Merton, 1989, p. 293).

Парсонс сменил Сорокина на месте главы социологического отделения и переименовал последнее в Отделение социальных отношений (Department of Social Relations). На этот счет Сорокин сказал следующее:

Таким образом, я не несу ответственности за все происходившее на отделении с момента его слияния с социальной психологией и культурной антропологией ради образования «Отделения социальных отношений» и за погружение социологии в эклектическую массу этих разнообразных дисциплин… Отделение социальных отношений… едва ли выпустило столько же заметных социологов, сколько Отделение социологии… под моим руководством (Sorokin, 1963, p. 251).

В конце концов, Сорокин оказался на Гарвардском отделении в изоляции. Ему досталась роль «одинокого исследователя», и ему оставалось только «засовывать под университетские двери копии заявления о том, что Парсонс украл его идеи» (Coser, 1977, p. 490).

Сорокин умер 11 февраля 1968 г.


Двигатель социальных изменений заключается во внутренней логике каждой системы, т. е. под внутренним давлением система предельно расширяет присущий ей способ мышления. Так, в чувственном обществе, в конце концов, настолько возрастает роль ощущений, что оно создает основу для собственной гибели. Чувственность достигает своей крайней логической точки, и люди находят спасение в умозрительной системе. Но как только система обретает доминирующее влияние, она также тянется к своей конечной точке, в результате чего общество становится излишне религиозным. Следующая фаза — начало развития идеалистической культуры и, наконец, цикл повторяется снова. Сорокин не только тщательно разработал теорию социальных изменений, но также привел для ее подтверждения подробные доказательства из области искусства, философии, политики и т. д. Без сомнения, это было впечатляющим творением.

Теория Сорокина не исчерпывается столь кратким обзором, цель которого — позволить читателю ощутить размах его творчества. Трудно объяснить, почему Сорокин впал у социологов в немилость. Возможно, это связано с тем, что любил критиковать Сорокин и о чем он написал книгу «Прихоти и слабости в современной социологии и связанных с ней науках» (1956). Может статься, Сорокин будет заново открыт будущим поколением теоретиков социологии. В настоящее время его творчество остается за пределами господствующей тенденции современной социологической теории.

Толкотт Парсонс (1902–1979). Несмотря на ранние публикации нескольких очерков, главный вклад Парсонса в начале его карьеры состоял во влиянии на аспирантов, в будущем ставших заметными теоретиками социологии. Самым известным из них был Роберт Мертон, в 1936 г. получивший степень доктора философии и вскоре ставший главнейшим теоретиком и сердцем развития парсоновского направления в Колумбийском университете. В том же году (1936) Кингсли Дэвис получил степень доктора философии и совместно с Уилбертом Муром (получившим степень в Гарварде в 1940 г.) написал одну из центральных работ в теории структурного функционализма — важнейшего продукта Парсонса и его последователей. Однако влияние Парсонса не ограничивается периодом 1930-х гг. Примечательно то, что он до 1960-х гг. курировал аспирантов, имевших затем большое влияние на развитие социологии.

Важнейшим годом для Парсонса и американской социологической теории был 1937 г. — год опубликования им «Структуры социального действия». Эта книга имела большое значение для американской социологической теории по четырем основным причинам. Во-первых, она представила широкой американской публике основные европейские теории. Немалая часть книги была посвящена Дюркгейму, Веберу и Парето. Парсоновская интерпретация их идей на долгие годы сформировала образы этих социологов в американской науке.

Во-вторых, Парсонс почти не уделил внимания Марксу (или Зиммелю [Levine, 1991а]), тогда как отмечал творчество Дюркгейма, Вебера и даже Парето. В результате марксистская теория продолжала по большей части оставаться вне общепринятой социологии.

В-третьих, «Структура социального действия» обосновала социологическое теоретизирование как законную и важную форму социологической деятельности. Теории, появившиеся в Соединенных Штатах после этого, многим обязаны работе Парсонса.

Наконец, Парсонс ратовал за определенные социологические теории, оказавшие глубокое влияние на социологию. Сначала Парсонса считали, как и он себя сам, теоретиком действия. Как казалось, он фокусировался на активном человеке, его мыслях и поступках. Ко времени появления его работы в 1937 г., и особенно в более позднем творчестве, Парсонс больше выглядел как структурно-функциональный теоретик, изучавший крупные социальные и культурные системы. Хотя Парсонс утверждал, что между имевшимися теориями нет противоречия, он приобрел наибольшую известность как структурный функционалист и стал первым представителем именно этой теории, завоевавшей в социологии авторитет и сохранявшей его до 1960-х гг. Сила теории Парсонса и, в целом, структурного функционализма состояла в изображении отношений между крупными социальными структурами и институтами (см. главу 3).

Основное изложение Парсонсом теории структурного функционализма последовало в начале 1950-х гг. в ряде произведений, из которых наиболее знаменательна «Социальная система» (1951 [Barber, 1994]). В этой и других работах Парсонс был склонен концентрироваться на структурах общества и их отношениях. Он считал, что они взаимно поддерживают друг друга и тяготеют к динамическому равновесию. Упор был сделан на том, как между различными элементами общества поддерживается порядок (Wrong, 1994). Изменения виделись упорядоченным процессом, и, в конце концов, Парсонс (Parsons, 1966,1971) пришел к неореволюционному взгляду на социальные изменения. Парсонса интересовала не только социальная система как таковая, но также ее взаимоотношения с другими системами действия, особенно культурной и личностной системами. Все же основной взгляд Парсонса на межсистемные отношения был, по существу, таким же, как и на отношения внутрисистемные, т. е. он считал их свойствами целостность, общность и упорядоченность. Другими словами, различные социальные структуры выполняют по отношению друг к другу определенный набор функций.

Теперь становится ясно, почему Парсонса характеризуют главным образом как структурного функционалиста. По мере роста его славы возрастало и влияние теории структурного функционализма в Соединенных Штатах. Творчество Парсонса образовало сердцевину теории, однако его студенты и последователи также сыграли свою роль в ее развитии и завоевании ее авторитета в Америке.

Хотя Парсонс сделал в истории социологической теории в Соединенных Штатах много важного и полезного, его творчество имело и отрицательные последствия. Во-первых, он предложил толкование идей европейских теоретиков, больше отражавшее его собственные теоретические воззрения. Многие американские социологи из-за такой интерпретации с самого начала получили ошибочное представление о европейских авторитетах. Во-вторых, как уже отмечалось, в начале своей карьеры Парсонс по большей части пренебрегал теорией Маркса, в результате чего идеи последнего долгие годы оставались на периферии социологии. В-третьих, его собственная теория по мере развития обнаружила ряд серьезных недостатков. Однако из-за выдающегося положения Парсонса в американской социологии критика долго молчала под давлением его авторитета. Лишь много позже о недостатках теории Парсонса и в целом структурного функционализма стали говорить открыто.

Но мы забегаем вперед, и должны вернуться к началу 30-х гг. XX в. и другим исследованиям, проводившимся в Гарварде. В этом смысле нам очень поможет рассмотрение теории видного социолога Гарвардского отделения — Джорджа Хоманса.

Джордж Хоманс (1910–1989). Состоятельный бостонец Джордж Хоманс получил в 1932 г. в Гарварде степень бакалавра (Homans, 1962; см. также Bell, 1992). В результате Великой депрессии он оказался безработным, но, конечно, не без средств к существованию. Осенью 1932 г. психолог Л. Дж. Хендерсон вел курс по теориям Вильфредо Парето, Хоманса пригласили, посещать этот курс, и он принял это приглашение (Парсонс также присутствовал на семинарах по Парето.) Описание Хомансом того, почему его так привлекли и захватили воззрения Парето, во многом объясняет, почему американская социологическая теория была столь консервативной и столь антимарксистской:

Я увлекся Парето, потому что он объяснил мне то, чему я уже был готов поверить… Кто-то сказал, что большая часть современной социологии представляет собой попытку ответить на аргументы революционеров. Как бостонец-республиканец, не отрекшийся от своей сравнительно обеспеченной семьи, в 1930-е гг. я сам чувствовал себя под ударом, прежде всего со стороны марксистов. Я был готов поверить Парето, потому что он дал мне защиту (Romans, 1962, p. 4).

Знакомство Хоманса с теорией Парето привело к появлению книги «Введение в Парето» (написанной в соавторстве с Чарльзом Кертисом), опубликованной в 1934 г. Эта публикация сделала Хоманса социологом, хотя произведения Парето были фактически единственными работами по социологии, которые он к тому времени прочел.

В 1934 г. Хоманс был назначен младшим стипендиатом-исследователем в Гарварде, участником программы, начатой во избежание проблем, связанных с подготовкой докторов философии. Фактически Хоманс так никогда и не получил степень доктора философии, даже став одной из самых видных фигур в социологии своего времени. Хоманс был младшим стипендиатом-исследователем до 1939 г. и с каждым годом постигал социологическую науку все больше. В 1939 г. Хоманс присоединился к социологическому отделению, однако сотрудничеству помешала война.

К тому времени, когда Хоманс вернулся с войны, в Гарварде Парсонсом было основано Отделение социальных отношений, и Хоманс стал там работать. Хотя Хоманс уважительно относился к некоторым аспектам творчества Парсонса, он сильно критиковал его способ построения теорий. Между ними началась длительная полемика, отразившаяся затем на страницах многих книг и журналов. В целом, Хоманс утверждал, что теория Парсонса является скорее обширной системой интеллектуальных категорий, включающих большинство аспектов социального мира. Кроме того, Хоманс считал, что теорию следует строить снизу вверх, на основе тщательных наблюдений социального мира. Теория же Парсонса брала начало на обобщенном теоретическом уровне и спускалась на уровень эмпирический.

В своем собственном творчестве Хоманс долгое время накапливал большой объем эмпирических наблюдений, но лишь в 1950-е гг. выбрал удовлетворительный теоретический подход к анализу этих данных. Это была теория психологического бихевиоризма, наилучшим образом выраженная в идеях его коллеги по Гарварду, психолога Б.Ф. Скиннера. На базе этого подхода Хоманс разработал свою теорию обмена. Мы вернемся к рассказу об этом теоретическом направлении позже. Здесь важно то, что Гарвард и его главный теоретический продукт — структурный функционализм — в конце 30-х гг. XX в. заняли в социологии ведущее положение, придя на смену Чикагской школе и символическому интеракционизму.


Чикагская школа в период упадка.
Мы оставили Чикагское социологическое отделение в середине 1930-х гг. в период его упадка, связанного со смертью Мида и уходом Парка, остановившись на бунте восточных социологов и основании «Американского социологического обозрения». Но Чикагская школа не исчезла. В начале 1950-х гг. она продолжала играть в социологии важную роль. Там все еще выпускались видные доктора философии, такие как Ансельм Штраусе и Арнольд Роуз. Значительные социологи оставались в Чикаго, такие как Эверетт Хьюз (Faught, 1980), имевший основное значение для развития социологии занятости.

Однако виднейшей фигурой Чикагского отделения в этот период был Герберт Блумер (1900–1987) («Символическое взаимодействие», 1988). Он стал важнейшим представителем теоретического подхода, который был разработан в Чикаго в развитие работ Мида, Кули, Зиммеля, Парка, Томаса и дp. На самом деле, именно Блумер в 1937 г. предложил термин «символический интеракционизм». Во время своего преподавания в Чикаго Блумер сыграл ключевую роль в продолжение этой традиции. Он написал ряд очерков, способствовавших сохранению символического интеракционизма в 1950-х гг. Роль Блумера также важна в силу занимаемых им административных должностей. С 1930 по 1935 г. он заведовал финансами в Американском социологическом обществе, а в 1956 г. стал его президентом. Что более важно, он занимал должности, влиявшие на характер социологических публикаций. Между 1941 и 1952 гг. он был редактором «Американского социологического журнала» и способствовал сохранению одной из его важнейших трибун для работ в русле Чикагской традиции в целом и символического интеракционизма в частности.

В то время как университеты Восточного Побережья попадали под влияние структурного функционализма, Средний Запад оставался (и в определенной степени остается по сей день) бастионом символического интеракционизма. В 1940-х гг. виднейшие представители символического интеракционизма распределились по Среднему Западу: Арнольд Роуз был в Миннесоте, Роберт Хабенстайн — в Миссури, Грегори Стоун — в штате Мичиган, и, самое главное, Мэнфорд Кун (1911–1963) — в Айове.

Между Блумером в Чикаго и Куном в Айове произошел раскол; фактически стали говорить о различиях Чикагской и Айовской школ символического интеракционизма. Предметом расхождений стал вопрос науки и методологии. Кун разделял интерес символического интеракционизма к конкретному человеку, его мыслям и поступкам, но утверждал, что следует исследовать их на более научной основе, например, используя анкеты. Блумер ратовал за более «мягкие» методы, такие как симпатическая интроспекция и включенное наблюдение.

Несмотря на этот всплеск активности, Чикагская школа находилась в упадке, особенно учитывая переезд Блумера в 1952 г. из Чикаго в Калифорнийский университет в Беркли.

Гэри Элан Файн (Fine, 1995) написал о развитии «второй» Чикагской школы, появившейся после Второй мировой войны. В Чикаго оставалось сильное социологическое отделение, но уже отсутствовал сильный упор на интеракционизме и наблюдение, изначально ей присущее. Тем не менее, этот упор был достаточен, чтобы оказать глубокое влияние на позднейшие творения этого направления. В каком бы состоянии ни находилась Чикагская школа, Чикагская традиция дожила до сегодняшнего дня и имеет по стране и всему миру своих выдающихся представителей. В качестве недавнего примера можно привести Файна (Fine, 1996). Он исследовал рестораны быстрого питания, наблюдая за взаимодействием и порядком, который там порождается.


Развитие марксистской теории.
С начала XX в. до 1930-х гг. марксистская теория продолжала развиваться в большой степени независимо от господствующей социологической теории. По крайней мере, частичным исключением из этого правила стало появление критической, или Франкфуртской, школы, развившейся из гегельянского марксизма.

Автором идеи такой школы, развивающей марксистскую теорию, был Феликс Дж. Уэйл. Институт социальных исследований был официально основан в Германии, во Франкфурте 3 февраля 1923 г. (Bottomore, 1984; Wiggershaus, 1994). С годами с критической школой стали ассоциироваться самые известные марксистские мыслители: Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно, Эрих Фромм, Герберт Маркузе и, ближе к сегодняшнему времени, Юрген Хабермас.

Институт достаточно безмятежно существовал в Германии до 1934 г., но при нацистском режиме ситуация изменилась. Нацисты не особенно считались с марксистскими идеями, преобладавшими в Институте, их враждебность усиливалась и из-за того, что многие сотрудники были евреями. В 1934 г. Хоркхаймер, в качестве главы Института, приехал в Нью-Йорк, чтобы обсудить положение Института с президентом Колумбийского университета. К немалому удивлению Хоркхаймера, ему предложили объединить Институт с университетом и даже выделили здание на территории университета. Так один из центров марксистской теории переместился в самый центр капиталистического мира. Институт оставался там до конца войны, но потом стали настаивать, чтобы он возвратился в Германию. В 1949 г. Хоркхаймер действительно вернулся в Германию и перевез с собой Институт. При этом многие работавшие в нем сотрудники начали собственную карьеру.

Важно подчеркнуть несколько наиболее существенных аспектов критической теории. В ее ранние годы сотрудничавшие с Институтом социологи склонны были придерживаться довольно традиционных марксистских взглядов, уделяя большое внимание области экономики. Однако примерно в 1930 г. произошла большая перемена: эта группа мыслителей переместила фокус внимания с экономики на культурную систему, которую стала рассматривать значительной силой в современном капиталистическом обществе. Это соответствовало взглядам, которых ранее придерживались гегельянские марксисты, такие как Георг Лукач, и послужило их дальнейшему развитию. В целях лучшего понимания области культуры критические теоретики заинтересовались творчеством Макса Вебера. Попытка объединить Маркса и Вебера и таким образом создать «веберовский марксизм»[17](Dahms, 1997; Lowy, 1996) придала критической школе определенную теоретическую направленность и позже помогла узаконить ее в глазах социологов, начавших интересоваться марксистской теорией.

Вторым серьезным шагом, предпринятым, по крайней мере, некоторыми членами критической школы, было применение точных соционаучных методов, разработанных американскими социологами для исследования вопросов, интересовавших марксистов. Это, наряду с фактом усвоения веберовской теории, сделало критическую школу более приемлемой для социологов традиционного направления.

В-третьих, критические теоретики попытались объединить фрейдовскую теорию с ее ориентацией на индивида с марксистскими и веберовскими воззрениями, для которых был характерен акцент на социальном и культурном уровне общества. Такая теория представлялась многим социологам более содержательной, чем теории, предложенные Марксом и Вебером в отдельности. Попытка объединить столь несопоставимые теории, по меньшей мере, оказала на социологов и многих других интеллектуалов стимулирующее влияние.

С 1920-х гг. критическая школа провела много полезных исследований, и значительное их количество остается актуальным для социологов и сейчас. Вместе с тем критическая школа вынуждена была дожидаться признания до конца 1960-х гг., чтобы быть «открытой» в широких кругах американских социологов.


Карл Мангейм и социология знания.
Здесь надо кратко остановиться на творчестве Карла Мангейма (1893–1947) (Kettler and Meja, 1995). Родившись в Венгрии, Мангейм был вынужден переехать сначала в Германию, а потом — в Англию. Мангейм, испытавший влияние идеологических работ Маркса, а также Вебера, Зиммеля и неомарксиста Георга Лукача, наиболее известен своими исследованиями систем знания (например, консерватизма). Фактически он почти единолично создал современную область, известную как социология знания. Немаловажны и его рассуждения о рациональности, более лаконичные и ясные, нежели в работах Вебера на этот счет (Ritzer, 1998).

В Англии, начиная с 1930-х гг., Карл Мангейм разрабатывал различные теоретические идеи, заложившие фундамент той области социологии — социологии знания, которая не теряет своего значения и по сей день (McCarthy, 1996). Естественно, Мангейм опирался на творчество многих предшественников, особенно Карла Маркса (хотя Мангейм был далек от того, чтобы становиться марксистом). В своей основе социология знания берет систематическое изучение знания, идей или интеллектуальных явлений в целом. Для Мангейма знание определяется существованием в обществе. Он, например, пытался установить связь между идейными воззрениями группы и ее положением в социальной структуре. Маркс делал это, соотнося идеи с социальными классами, Мангейм же расширил это представление, сопоставляя идеи с разнообразными позициями в обществе (например, разницей поколений).

Помимо важнейшей роли в создании социологии знания, Мангейм, возможно, наиболее известен различием, которое он проводил между двумя системами идей — идеологией и утопией (В. Turner, 1995). Идеология стремится скрыть и сохранить настоящее с точки зрения прошлого. Утопия, напротив, стремится переступить через настоящее, фокусируясь на будущем. Конфликт между идеологиями и утопиями выступает вездесущей реальностью в обществе.


Социологическая теория второй половины XX в.

Структурный функционализм: расцвет и упадок

1940–1950-е гг., что парадоксально, стали годами и наибольшего влияния, и начала упадка структурного функционализма. В это время Парсонс создал свои наиболее значительные произведения, которые отчетливо отражали его поворот от теории действия в сторону структурного функционализма. Студенты Парсонса разлетелись по стране и занимали ведущие посты на многих крупных отделениях социологии (например, Колумбийском и Корнельском). Они создавали собственные произведения, которые были признаны существенным вкладом в теорию структурного функционализма. Например, в 1945 г. Кингсли Дэвис и Уилберт Мур опубликовали очерк, в котором анализировали социальную стратификацию с точки зрения структурного функционализма. Это было одно из наиболее четких изложений обсуждаемой теории. В данной работе ученые утверждали, что стратификация становится функционально необходимой для существования общества структурой. Другими словами, с точки зрения идеологии они встали на сторону неравенства.

В 1949 г. Мертон (Merton, 1949/1968) опубликовал очерк, ставший важнейшим программным произведением структурного функционализма. В нем он предпринял попытку детально описать основные элементы данной теории и расширить ее в некоторых направлениях. Он считал, что структурный функционализм должен рассматривать не только позитивные функции, но также и негативные последствия (дисфункции). Кроме того, он должен анализировать чистый баланс функций и дисфункций.

Однако, начав добиваться доминирующего положения в социологической теории, структурный функционализм стал мишенью для критики, и нападки только увеличивались, достигнув пика в 1960-е и 1970-е гг. Представленная Дэвисом и Муром структурно-функциональная теория стратификации подвергалась нападкам с самого начала, и критика не прекращается до сих пор. В 1959 г. последовала критика Парсонса Ч. Райтом Миллзом, другие серьезные аргументы против теории выдвигали Дэвид Локвуд (Lokwood, 1956), Элвин Гоулднер (Gouldner, 1959/1967, 1970) и Ирвинг Горовиц (Horowitz, 1962/1967). В 1950-х гг. эта критика рассматривалась как «партизанские вылазки», но в 1960-е гг. главенство структурного функционализма в социологии уже находилось в опасности.

Джордж Хуако (Huaco, 1986) связывает подъем и упадок структурного функционализма с положением США в мире. После того как Америка достигла лидирующих позиций после 1945 г., структурный функционализм стал доминировать в социологии. Во-первых, с точки зрения Хуако, структурно-функциональная точка зрения, гласящая, что «каждый элемент имеет последствия, способствующие сохранению и выживанию более крупной системы», была «всего лишь празднованием мировой гегемонии Соединенных Штатов» (Huaco, 1986, p. 52). Во-вторых, акцент, делавшийся структурным функционализмом на равновесии (наилучшее социальное изменение — это отсутствие изменений), согласовывалась с интересами Соединенных Штатов, в то время «богатейшей и самой могущественной империей в мире». Уменьшение влияния Соединенных Штатов в 1970-х гг. совпало с моментом, когда структурный функционализм утратил свое господствующее положение в социологической теории.


Радикальная социология в Америке: Ч. Райт Миллз

Хотя марксистская теория либо не удостаивалась внимания, либо гневно осуждалась американскими социологами главенствующего направления, существовали и исключения, самым примечательным из которых является Ч. Райт Миллз (1916–1962). Миллз заслуживает внимания своей почти единоличной попыткой сохранить марксистскую традицию в социологической теории. Современные марксистские социологи намного превзошли Миллза в теоретической изощренности, тем не менее, они многим ему обязаны за личную и профессиональную активность, способствовавшую появлению базы для их творчества (Alt, 1985–1986). Миллз не был марксистом и до середины 1950-х гг. Маркса не читал. Даже потом его выбор был ограничен несколькими доступными английскими переводами, потому что он не мог читать по-немецки. Поскольку Миллз к этому времени уже опубликовал большинство своих значительных произведений, на его творчество развернутая марксистская теория не повлияла.


Чарльз Райт Миллз: биографический очерк.

Чарльз Райт Миллз родился 28 августа 1916 г, в Узко, штат Техас. Он происходил из семьи, принадлежавшей к классическому среднему классу; его отец был страховым брокером, а мать домохозяйкой. Он учился в Техасском университете и к 1939 г. получил и бакалаврскую и магистерскую степени, Миллз был довольно необычным студентом, ко времени выпуска он уже имел опубликованные статьи в двух авторитетнейших социологических журналах. Миллз написал докторскую диссертацию и получил степень доктора философии в университете Висконсина (Scimecca, 1977). Первым местом его работы стал университет в Мерилэнде, но большую часть своей карьеры, с 1945 г. до смерти, он провел в Колумбийском университете.

Миллз был человеком, который торопился много успеть (Horowitz, 1983). Ко времени своей смерти в 45-летнем возрасте от четвертого сердечного приступа он привнес в социологию много важного.

Одна из наиболее примечательных черт Миллза — воинственность. Казалось, он постоянно находился в состоянии войны. У него была бурная личная жизнь с множеством связей, тремя женитьбами и детьми от каждого брака. Столь же бурной была и его профессиональная жизнь. Казалось, он боролся со всеми и вся. Будучи аспирантом в Висконсине, он нападал на своих преподавателей. Позже водном из его ранних очерков появилась плохо скрываемая критика бывшего главы Висконсине к ого отделения. Он назвал главного теоретика в Висконсине, Говарда Бекера, «откровенным дураком» (Horowitz, 1983). Наконец, у него начался конфликт со своим соавтором, Хансом Гертом, назвавшим Миллза «отличным дельцом, наглым мальчишкой, многообещающим молодым человеком, стремящимся к наживе, и техасским ковбоем оружьем и на коне» (Horowitz, 1963, p. 72). Профессором Колумбийского университета Миллз был отчужден от своих коллег. Один из них сказал:

Между Райтом и мной не было отчуждения. Мы были отчужденными поначалу. Действительно, на поминальных службах или встрече, организованной в Колумбийском университете после его смерти, я, похоже, был единственным, кто не мог сказать: «Я был его другом, но мы несколько отдалились». Все было скорее наоборот (цит. по: Horowitz, 1983, p. 83).

Миллз был чужаком и знал об атом: «Я чужеземец, и не только географически, но по своей сути, и это навсегда» (Horowitz, 1983, p. 84). В работе «Социологическое воображение» Миллз (Mills, 1959)бросил вызов не только социологическому авторитету своего времени, Толкотту Парсонсу, но и авторитету в методологии Полу Лазарсфельду, также бывшему его коллегой по Колумбийскому университету.

Миллз не ладил не только с людьми; он был не в лучших отношениях с американским обществом в целом и критиковал его по разным позициям. Но, возможно, самым показательным был визит Миллза в Советский Союз, когда его чествовали как крупного критика американского общества, а он воспользовался случаем атаковать советскую цензуру и провозгласил тост за одного из виднейших советских деятелей ранних лет, пострадавшего от чисток и убитого сталинистами: «За день, когда полное собрание сочинений Льва Троцкого будет опубликовано в Советском Союзе!» (Tilman, 1984, p. 8).

Ч. Райт Миллз умер в Найэке, штат Нью-Йорк, 20 марта 1962 г.


Миллз опубликовал две важнейшие работы, отражавшие его радикальные политические взгляды, а также его слабость в марксистской теории. Первой работой была «Белый воротничок» (1951), язвительная критика статуса работников интеллектуальных профессий. Вторым произведением стала «Властная элита» (1956), стремившаяся продемонстрировать, что в Америке доминирует небольшая группа бизнесменов, политиков и военных. Между этими книгами появилась самая теоретически сложная работа Миллза, «Характер и социальная структура» (Gerth and Mills, 1953), написанная совместно с Хансом Гертом (H. Gerth, 1993). Учитывая видную роль Миллза в истории марксистской социологической теории, любопытно, что эта книга содержала более серьезный анализ теорий Вебера и Фрейда, чем марксистской теории. Тем не менее, книга была крупным теоретическим вкладом в социологию, хотя сегодня читается не многими, возможно потому, что казалась не очень соответствовавшей наиболее известным радикальным произведениям Миллза. Фактически на работу оказал влияние Ханс Герт, всерьез интересовавшийся теорией Вебера.

В 1950-х гг. Миллз заинтересовался марксизмом и проблемами третьего мира. Этот интерес нашел выражение в книге о коммунистической революции на Кубе — «Слушайте, янки: революция на Кубе» (1960) и другой книге, озаглавленной «Марксисты» (1962). Радикализм Миллза отодвинул его на периферию американской социологии. Миллз стал предметом большой критики, и, в свою очередь, сам стал суровым критиком социологии. Его критическое отношение проявилось наиболее ярко в работе «Социологическое воображение» (1959). Следует отдельно отметить суровую критику Миллзом Толкотта Парсонса и его «больших теорий». Фактически, многим социологам была более знакома критика Миллза, чем подробности творчества Парсонса.

«Социологическое воображение» позволяет уяснить различие между личными и общественными вопросами, равно как и характер их взаимосвязи. Этот подход сходен, в области социальных проблем, с взглядом, развитым в книге «Характер и социальная структура»: отношения между «личным и публичным, идущими глубоко изнутри поступками индивида и разнообразными социально-историческими явлениями» (Gerth and Mills, 1953, p. xvi). Вопрос личного и общественного, а также их связи, оказал на социологию необычайное влияние (см., например, Ritzer, 1995). Миллз умер в 1962 г., будучи изгнанником в социологии. Однако не прошло и десяти лет, как и радикальная социология, и марксистская теория начали всерьез претендовать на место в социологической дисциплине.


Развитие теории конфликта

Другим предвестником истинного союза марксизма и социологической теории стало развитие теории конфликта, альтернативной структурному функционализму. Как мы уже говорили, структурный функционализм, достигнув лидерства в социологической теории, стал подвергаться нарастающей критике. Критика была многосторонней: структурный функционализм обвиняли в политической консервативности, неспособности осуществлять социальные изменения, так как структурный функционализм во главу угла ставит статические структуры, а также в неспособности произвести адекватный анализ социального конфликта.

Одним из результатов данной критики стала попытка со стороны ряда социологов преодолеть проблемы структурного функционализма путем объединения интереса к структуре и интереса к конфликту. Эта работа положила начало развитию теории конфликта как альтернативе структурно-функциональной теории. К сожалению, зачастую оказывалось, что данная теория не более чем зеркальное отражение структурного функционализма с присущей ей незначительной интеллектуальной целостностью.

Первым упоминанием в теории оказалась книга Льюиса Козера (Coser, 1956), посвященная функциям социального конфликта (Jworski, 1991). В этом произведении делалась попытка изучить социальный конфликт с точки зрения структурно-функционального мировоззрения. Хотя и полезно рассматривать функции конфликта, гораздо больше можно почерпнуть, изучая сам конфликт, нежели анализируя его позитивные функции.

Другие пытались сгладить различия между структурным функционализмом и теорией конфликта (Coleman, 1971; Himes, 1966; van den Berghe, 1963). Хотя эти попытки имели некоторую практическую значимость, авторов обвиняли в попытке «замаскировать» основные разногласия между этими двумя теоретическими альтернативами (A. Frank, 1966/1974).

Самой большая проблема теории конфликта заключалась в ее оторванности от теории Маркса, на идеи которой она могла бы опереться. Ведь марксистская теория была создана и развивалась вне социологии и могла бы предоставить ту базу, на которой следовало развивать сложную социологическую теорию конфликта. Исключение составила работа Ральфа Дарендорфа (род. 1929).

Дарендорф — европейский ученый, хорошо знакомый с теорией Маркса. Он пытался представить свою теорию конфликта в марксистских традициях. В конечном счете, его теория конфликта выглядела скорее как зеркальное отражение структурного функционализма, чем как марксистская теория конфликта. Главная работа Дарендорфа «Класс и классовый конфликт в индустриальном обществе» (Dahrendorf, 1959) наиболее влиятельное произведение по теории конфликта, однако это стало возможно только благодаря тому, что она воспринималась скорее как работа по структурному функционализму, что было приемлемо для социологов лидирующего направления. Это означает, что Дарендорф действовал на том же самом уровне анализа, что и структурные функционалисты (структуры и институты) и рассматривал те же самые вопросы. (Другими словами, структурный функционализм и теория конфликта предстают частями одной и той же парадигмы; см. Приложение.) Дарендорф признавал, что хотя аспекты социальной системы могут соответствовать друг другу достаточно четко, между ними также может существовать серьезный конфликт и напряжение.

В конце концов, теорию конфликта следует рассматривать не более как переходный период в истории социологической теории. Она потерпела крах, так как прошла недостаточный путь в направлении марксистской теории. Американская социология в 1950-1960-х гг. была не готова принять вполне сформировавшийся марксистский подход. Но теория конфликта помогла наметить пути к принятию данного подхода в конце 1960-х гг.

Нам следует отметить вклад в теорию конфликта Рэндалла Коллинза (Collins, 1975, 1990, 1993). С одной стороны, изыскания Коллинза имели те же самые недостатки, что и другие работы в традициях теории конфликта: с точки зрения марксистской теории, им не хватает научности. С другой стороны, Коллинз определил еще одну слабую сторону теории конфликта и предпринял попытку преодолеть ее. Проблема заключается в том, что теория конфликта главным образом сосредоточивается на социальных структурах, действующих лицах, а также их мыслях и действиях говорится мало или же вообще ничего. Коллинз, придерживавшийся феноменологическо-этнометодологических традиций, пытался развить теорию конфликта в этом направлении.


Возникновение теории обмена

Другая важная теоретическая разработка — возникновение теории обмена. Главной фигурой в ее развитии признан Джордж Хоманс, социолог, творчества которого мы касались ранее, когда рассматривали психологический бихевиоризм Б.Ф. Скиннера. Бихевиоризм Скиннера — основа, как социологической теории обмена, так и теории обмена Хоманса.

Неудовлетворенный дедуктивной стратегией Парсонса в отношении развития теории, Хоманс вел поиски реальной альтернативы, чтобы трактовать социологическую теорию индуктивно. Кроме того, Хоманс хотел остаться вдалеке от культурного и структурного средоточий парсоновской теории, и вместо этого сделать акцент на людях и их поведении. В связи с этим Хоманс обратился к работе своего коллеги по Гарварду, Б.Ф. Скиннеру. Сначала Хоманс не понимал, как утверждение Скиннера, объясняющее поведение голубей, может быть использовано для понимания социального поведения. Но, по мере того как Хоманс все глубже изучал данные социологического исследования малых групп и антропологического исследования первобытных обществ, он начал замечать, что бихевиоризм Скиннера вполне применим и представляет собой теоретическую альтернативу структурному функционализму в стиле Парсонса. Осознание этого привело к написанию в 1958 г. статьи, озаглавленной «Социальное поведение как обмен», а в 1961 г. полномасштабному изложению теоретических позиций Хоманса в книге «Социальное поведение: его элементарные формы». Эти произведения представили теорию обмена как важную перспективу в социологии. С тех пор теория обмена привлекала внимание многих, отзывающихся о ней как позитивно, так и негативно.

Точка зрения Хоманса заключается в том, что суть социологии лежит в изучении индивидуального поведения и взаимодействия. Ученого мало интересовало сознание или различные виды крупномасштабных структур и институтов, которых касались большинство социологов. Его основной интерес затрагивал, скорее, модели подкрепления, историю вознаграждений и последствий, которые заставляют людей делать то, что они делают. Так, Хоманс утверждал, что люди продолжают действовать подобным образом, если их поступки в прошлом были вознаграждены. И наоборот, они воздерживаются от действий, которые в прошлом имели негативные последствия. Для того чтобы объяснить поведение, мы должны прежде всего узнать историю вознаграждений и наказаний индивида. Таким образом, в центре внимания социологии должно быть не сознание и не социальные структуры и институты, а модели подкрепления.

Как следует из названия, теория обмена занимается не только индивидуальным поведением, но также взаимодействием между людьми, включая обмен вознаграждениями и издержки. Предпосылка заключается в том, что взаимодействия, вероятно, продолжаются, когда есть обмен вознаграждениями. И наоборот, взаимодействия, обошедшиеся слишком дорого для одной или обеих сторон, вряд ли будут продолжены.

Другим основным утверждением в теории обмена стала книга Питера Блау «Обмен и власть в социальной жизни», опубликованная в 1964 г. Блау, в целом, следовал идеям Хоманса, но его точка зрения имела одно важное отличие. Если Хоманс довольствовался рассмотрением, главным образом, элементарных форм социального поведения, то Блау хотел дополнить это обменом на структурном и культурном уровнях, начиная с обменов между индивидами и далее переходя к более крупным структурам, которые возникали на основе обмена. Блау останавливался на изучении обмена, происходящем между крупномасштабными структурами. Такой подход полностью отличается от теории обмена, представленной Хомансом. В некотором смысле, он представляет собой возврат к теоретизированию в стиле Парсонса, что Хоманс считал нежелательным. Тем не менее, попытка иметь дело, как с мелко, так и с крупномасштабным обменом интегрированным способом оказались важным теоретическим шагом.

Хотя его затмили на многие годы Хоманс и Блау, Ричард Эмерсон (Emerson, 1981) появился в качестве центральной фигуры в теории обмена (Соос and Whitmeyer, готовится к изданию; Molm and Cooc, 1995). В частности, он известен благодаря своей попытке разработать более интегрированный микро-макроподход к теории обмена. Теория обмена в настоящее время — важная составная часть социологической теории и продолжает привлекать новых приверженцев и осваивать новые направления (Cook, O’Brien, and Kollock, 1990; Szmatka and Mazur, 1996; см. также дальше).


Драматургический анализ: творчество Ирвинга Гофмана

Об Ирвинге Гофмане (1922–1982) часто говорят как о последнем крупном мыслителе, который стоял у истоков Чикагской школы (Travers, 1992; Tseelon, 1992); Файн и Мэннинг считают его, бесспорно, самым влиятельным социологом Америки XX в. Он получил степень доктора философии в Чикаго в 1953 г., спустя год после отъезда Герберта Блумера (который был учителем Гофмана) из Чикаго в Беркли. Вскоре после этого Гофман последовал за Блумером, где вместе с ним разрабатывал центральные положения символического интеракционизма. Однако ситуация, которая складывалась в Беркли, была далека от той атмосферы, которая царила в Чикаго. Тот период, когда Блумер славился как организатор, миновал, а Гофману не удалось собрать вокруг себя группу аспирантов. После 1952 г. символический интеракционизм стал приходить в упадок, хотя и оставался выдающейся социологической теорией.

Несмотря на закат символического интеракционизма, Гофман прочно занял особое место в современной социологической теории (Manning,1992). В период с 1950-х по 1970-е гг. Гофман издал серию книг и очерков, которые дали жизнь драматургическому анализу как варианту символического интеракционизма. Хотя Гофман позднее изменил свои взгляды, он наиболее известен как автор драматургической теории.

Знаменитая работа «Представление себя другим в повседневной жизни», в которой излагается драматургическая теория Гофмана, была опубликована в 1959 г. Гофман видел много общего между театральными представлениями и своего рода «актами», которые мы все совершаем в своей повседневной жизни и, соответственно, взаимодействиях. Взаимодействия, поддерживаемые социальным исполнением, изображены как очень хрупкие. Плохое исполнение или провал рассматриваются как большая угроза социальному взаимодействию, аналогично театральному представлению.

Гофман зашел довольно далеко, проводя аналогию между сценой и социальным взаимодействием. Во всяком социальном взаимодействии есть передний план, который соответствует авансцене в театральном представлении. Считается, что для действующих лиц, как на сцене, так и в общественной жизни имеют значение внешний вид, костюмы и используемый реквизит. Кроме того, у тех и других есть задний план, место, куда действующие лица могут удалиться, чтобы приготовиться к исполнению. В глубине сцены или за кулисами, выражаясь театральными терминами, исполнители могут сбросить маски и быть самими собой.

Драматургический анализ четко согласуется со своими символико-интеракционными корнями. Центральное место в процессе анализа отводится действующему лицу, действию и взаимодействию. Работая на той же самой арене, на которой когда-то возник традиционный символический интеракционизм, Гофман нашел блестящую метафору на примере театра, и таким образом смог пролить новый свет на мелкомасштабные социальные процессы (Manning, 1991, 1992).

Сегодня труды Гофмана читаются многими и пользуются признанием благодаря оригинальности и проницательности автора (R. Collins, 1986b; Ditton, 1980). Существует и несколько критических отзывов о его творчестве. Во-первых, некоторые считают, что Гофман интересовался, скорее, эзотерическими темами, чем по-настоящему существенными аспектами социальной жизни. Во-вторых, он был микротеоретиком в эру, когда великие награды ушли к создателям макротеорий. Как говорит Рэндалл Коллинз: «Чем больше мы смотрим на эту [Гофмана] работу… тем больше он видится как ведущая фигура в микросоциологии в наше время» (1981с, p. 6). В-третьих, немногие были способны подвести теоретическую базу под его идеи. В самом деле, некоторые полагали, что творчество Гофмана невозможно брать за основу. Его можно рассматривать как не более чем серию идиосинкратических вспышек блестящей проницательности. Наконец, мало теоретических работ было выполнено другими в драматургических традициях (исключения составляют Lyman and Scott [1970]).

Единственной сферой, где творчество Гофмана оказалось весьма полезным, стало эмпирическое исследование, применившее его драматургический подход (Meyrowitz, 1995; Shirazi-Mahajan, 1995; Sijuwade, 1995).


Развитие социологии повседневности

1960-е и 1970-е гг. стали свидетелями бума (Ritzer, 1975a, 1975b) вокруг нескольких теоретических изысканий, которые можно объединить под общим понятием социологии повседневности (J. Douglas, 1980; Weigert, 1981).


Феноменологическая социология и работа Альфреда Шюца (1899–1959).
Философия феноменологии, в центре внимания которой находится сознание, имеет долгую историю. Попытку разработать социологический вариант феноменологии можно проследить на примере «Феноменологии социального мира» Альфреда Шюца, вышедшей в 1932 г. в Германии. До 1967 г. она не переводилась на английский язык, в результате чего только недавно произвела сильный эффект на американскую социологическую теорию. Шюц прибыл в Соединенные Штаты в 1939 г., спасаясь бегством от нацистов, занявших Австрию. Вскоре он получил место в Новой Школе социальных исследований (New School for Social Research) в Нью-Йорке и смог работать над развитием феноменологической, а позднее и этнометодологической социологии в Соединенных Штатах.

Шюц опирался на феноменологическую философию Эдмунда Гуссерля, которая была нацелена внутрь, на понимание трансцендентального эго и которая направляла его вовне, к рассмотрению интерсубъективности (Rogers, готовится к изданию). Шюца главным образом интересовал способ, которым люди постигают сознание других, в то время как живут в пределах своего собственного потока сознания. Шюц также использовал понятие интерсубъективности в более широком смысле, чтобы обозначить отношение с социальным миром, особенно социальной природой знаний.

Многие из трудов Шюца акцентируют внимание на аспекте социальной жизни, называемой жизненный мир или мир повседневности. Это интерсубъективный мир, в котором люди выступают, с одной стороны, в качестве созидателей социальной реальности, а с другой стороны, сдерживаются ранее образовавшимися социальными и культурными структурами, созданными их предками. Несмотря на то, что многое в жизненном мире разделяется многими людьми, существуют также частные (биографически определенные) аспекты этого мира. Внутри понятия «жизненный мир» Шюц различал интимные отношения лицом к лицу («мы-отношения») и сдержанные безличные отношения («они-отношения»). Хотя межличностные отношения имеют большое значение в жизненном мире, для социологов гораздо проще исследовать с научной точки зрения отношения более безличного характера. Со временем Шюц перестал интересоваться проблемами сознания и обратился к интерсубъективному жизненному миру, однако он выдвигал предположения о сознании, в частности, в своих размышлениях о значении и людских мотивах.

Шюц интересовался диалектическими отношениями способа, посредством которого люди строят социальную реальность, и жестокостью социальной и культурной действительности, которую они наследуют от своих предшественников в социальном мире.

Середина 1960-х гг. стала критическим периодом в развитии феноменологической социологии. Этот период был ознаменован выходом в свет перевода основного произведения Альфреда Шюца и публикацией собрания его очерков. В то же время Питер Бергер и Томас Лукманн совместно работали над книгой «Социальное конструирование реальности» (Berger and Luckmann, 1967), которая стала одной ив самых читаемых теоретических работ того времени. Она внесла, по крайней мере, два важных вклада. Во-первых, в этой книге были представлены идеи Шюца в доступной широкой американской аудитории манере. Во-вторых, в ней представлена попытка объединить взгляды Шюца с точкой зрения основного направления социологии.


Этнометодология.
Несмотря на существенные различия этнометодологию и феноменологию нередко приравнивают друг к другу (Langsdorf, 1995). Данный факт отчасти можно объяснить тем, что создатель теоретического направления Гарольд Гарфинкель был студентом Альфреда Шюца в Новой школе. Интересно, что Гарфинкель прежде учился у Толкотта Парсонса, и именно объединение идей Парсонса и Шюца способствовало тому, что этнометодология оформилась в самостоятельное направление социологии.

Гилберт (Hilbert, 1992) недавно пролил свет на источники идей Гарфинкеля и основы этнометодологии в целом. Несмотря на то, что Гарфинкель был студентом Парсонса, он отвергал структурно-функциональные взгляды последнего и лишь постепенно пришел к тем классическим социологическим идеям, которые отражены в трудах Дюркгейма и Вебера (Hilbert, 1992). В частности, соглашаясь с основными идеями Парсонса, например, важностью нормативных предписаний и совместных соглашений, Гарфинкель отклонял главную его предпосылку, которая гласит: нормативный порядок независим от поведенческого порядка и влияет (посредством социализации) на соблюдение правил поведения. Вместо теоретических абстракций Парсонса в центре внимания Гарфинкеля находились эмпирические исследования повседневного мира. Таким образом, Гарфинкель продолжал заниматься парсонианскими проблемами порядка и общества не в теории, а «детально их прорабатывая применительно к действительной ситуации… чтобы эти проблемы разрешить» (Button, 1991, p. 6–7). В своих исследованиях Гарфинкель открыл разнообразие социологических принципов, согласующихся с работами Дюркгейма и Вебера. Во-первых, он обнаружил, что социальный мир не овеществлен. Это не соответствует тенденции Парсонса овеществлять культурные (и социальные) системы, зато перекликается с отказом Вебера материализовать социальную структуру и тенденцией Дюркгейма исследовать, не овеществляя, внешние и принудительные социальные факторы. Во-вторых, обязательное для Гарфинкеля эмпирическое исследование противоречит стремлению Парсонса создать научную теорию и более соответствует склонности Вебера и Дюркгейма к эмпиризму.

Получив в 1952 г. в Гарварде степень доктора философии, Гарфинкель обосновался в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (Heritage, 1984; Rawls готовится к изданию). Именно там Гарфинкель вместе со своими аспирантами разработал этнометодологию. С годами из его окружения вышел ряд крупных этнометодологов. Если мы посмотрим, где в первую очередь развивалась этнометодология, то увидим, что она явилась первым характерным детищем социологической мысли Западного побережья и долгое время занимала там центральные позиции. Сегодня этнометодологов можно встретить и на остальной территории Соединенных Штатов, а также в других уголках мира, особенно в Великобритании.

К этнометодологии широкое общественное признание стало приходить с публикацией в 1967 г. «Исследований в этнометодологии» Гарфинкеля. Хотя книга была написана сложным и непонятным языком, она вызвала большой интерес. Тот факт, что книга вышла одновременно с «Феноменологией социального мира» Шюца, а также с «Социальным конструированием реальности» Бергера и Лукманна, казалось, указывал, на то, что социология повседневности достигла пика своего развития.

В своей основе этнометодология представляет собой исследование «структуры разумного знания и серии операций и соображений [методов], посредством которых обычные члены общества понимают смысл этого знания, получают к нему доступ и действуют по обстоятельствам, в которых находятся» (Heritage, 1984, p. 4). С большой натяжкой можно сказать, что писатели этого течения работают в направлении исследования повседневной жизни. В то время как социологи-феноменологи стремились сосредоточиться на том, что люди думают, этнометодологов в большей степени интересовало то, что люди делают. Таким образом, этнометодологи уделили много внимания подробному исследованию разговоров. Подобные мирские интересы были совершенно противоположны увлечениям многих социологов основного направления такими абстракциями, как бюрократия, капитализм, разделение труда и социальная система. Этнометодологов, возможно, интересовал способ, посредством которого эти структуры воссоздаются в повседневной жизни; сами по себе подобные структуры как феномены их не интересовали.

Этнометодология носит эмпирический характер. Этнометодологи, главным образом, склонны теоретизировать о социальном мире, предпочитая изучать его на месте. Это ставит под сомнение правомерность включения этнометодологии в данную книгу. Как говорит Баттон, «Этнометодология… никогда не была вовлечена в дело теоретизирования» или «Мысль, что Этнометодология есть теория… привела бы в недоумение многих этнометодологов» (1991, p. 4, 9). Но Этнометодология рассматривается в этой книге, по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, основной предпосылкой ее возникновения была враждебная критика разных аспектов социальной теории, и из этих нападок мы многое узнаем об этнометодологии (и традиционной теории). Во-вторых, открытия этнометодологических исследований используются для создания теорий повседневной жизни (как мы увидим на примере творчества Энтони Гидденса).

По-видимому, существовало что-то, связанное с этнометодологией, что пугало социологов основного направления, все еще находящихся во власти дисциплины. Фактически, как феноменология, так и, что еще важнее, Этнометодология, были предметами несколько жестоких нападок со стороны социологов основного направления. Вот два примера. Первый взят из рецензии Джеймса Коулмена на «Исследования в этнометодологии» Гарфинкеля:

Гарфинкелю совершенно не удалось проникнуть в суть данного подхода… Возможно, программа была бы более успешной в руках кого-то более проницательного, но в данном случае она оказалось на редкость неэффективной… Эта глава — еще одно большое бедствие, в котором сочетается холодный расчет специалистов, вызывающих восхищение своими математическими познаниями, технический сумбур и заблуждения, характеризующие впечатлительного клинициста, а также отсутствие проницательности и технической компетенции способного творчески мыслить и хорошо подготовленного социолога.

Опять же, Гарфинкель хорошо разрабатывает вопросы, которые настолько банальны, что могли бы показаться пошлыми, если бы были сформулированы на простом английском. Поскольку это так, то коэффициент отношения времени чтения ко времени, необходимому для передачи информации, очень высок, так что в процессе чтения тривиальности не замечаешь (Coleman, 1968, p. 126–130).

Второй пример — президентское обращение Льюиса Коузера к Американской Социологической Ассоциации, сделанное в 1975 г. Коузер находил в этнометодологии мало положительных качеств и подвергал ее жесткой критике, по большому счету очерняя и наклеивая ярлыки «банальной», «массового бегства от действительности», «оргии субъективизма» и «потакающего своим желаниям предприятия». Горечь этих и других нападок может быть показателем того, в какой степени эти нападки представляли угрозу положению дел в социологии.

Сегодня этнометодология преодолела важный этап ранней оппозиции и в значительной степени стала признанным компонентом социологической теории. Например, в настоящее время привычно встречать работы социологов на страницах главных журналов основного направления социологии, таких как «Американское социологическое обозрение» (например, Greatbatch and Dingwall, 1997). Однако это признание далеко не полное, как шутливо заметил Поллнер (Pollner, 1991, p. 370): немногие социологи хотят, чтобы их дети сочетались браком с этнометодологом, а тем более были этнометодологами сами, и поэтому редко обращаются к ним. Тем не менее, дисциплина признает и начинает воплощать вклады того, к чему когда-то относилась как к отвергнутому. Другие этнометодологи жалуются на то, что их направление искажено, доведено до абсурда и неправильно понято (Button, 1991).

Последние несколько страниц этой книги были посвящены некоторым микротеориям: теории обмена, феноменологической теории и этнометодологии. Хотя в последних двух теориях разделяется мнение о вдумчивом и творческом действующем лице, подобный взгляд не поддерживается сторонниками теории обмена. Тем не менее, все три теории изначально имеют микроориентацию на исполнителей, их действия и поведение. В 1970-х гг. подобные теории упрочились в социологии и были готовы заменить более макроориентированные теории (такие, как структурный функционализм, теория конфликта, неомарксистские теории) в качестве доминантных теорий в социологии (Knorr-Cetina, 1981a; Ritzer, 1985).


Расцвет и упадок (?) марксистской социологии

В конце 1960-х гг. марксистская теория наконец начала «вторжение» в американскую социологическую теорию (Cerullo, 1994; Jay, 1984). На это есть ряд причин. Во-первых, господствующая теория (структурный функционализм) подвергалась враждебной критике по ряду позиций, включая излишнюю консервативность. Во-вторых, радикальная социология Миллза и теория Конфликта, хотя и не представляли собой сложное марксистское учение, заложили основу американской теории в рамках марксистской традиции. В-третьих, 1960-е гг. стали эрой негритянских протестов, пробуждением женского и студенческого движений, а также движения против войны во Вьетнаме. Многих из молодых социологов, обучавшихся в этой атмосфере, привлекли радикальные идеи. Сначала данный интерес проявлялся в том, что тогда называлось «радикальной социологией» (Colfax and Roach, 1971). Радикальная социология была полезной, поскольку она работала, но подобно творчеству Миллза, она была довольно неубедительной в том, что касалось деталей марксистской теории.

Трудно выбрать какое-либо одно произведение, ставшее существенным для развития марксистской теории в Америке, но «Социология Маркса» Генри Лефевра (Lefevr, 1968) на самом деле сыграла важную роль. Ее важность заключалась в основном аргументе, который гласил, что Маркс, хотя не был социологом, все же в своих работах затрагивал многие социологические проблемы. Возрастающее число социологов обращались как к работам самого Маркса, так и многих марксистов за идеями, которые могли бы способствовать развитию марксистской социологии. На первых порах это означало, что американские теоретики, наконец, всерьез занялись чтением Маркса, в дальнейшем американские социологи отметили важность многих положений марксистского учения.

Американских теоретиков больше, чем кого-либо другого, привлекала деятельность критической школы, в частности из-за того, что она объединяла теории Маркса и Вебера. Многие произведения были переведены на английский, а некоторые ученые написали книги о критической школе (например, Jay, 1973; Kellner, 1993).

Вместе с тем рост интереса явился институциональной поддержкой для подобного направления. Несколько журналистов уделили значительное внимание марксистской социологической теории, включая «Теорию и общество», «Телос», «Марксистские исследования». Секция марксистской социологии была создана в Американской Социологической Ассоциации в 1977 г. Не только первое поколение теоретиков-критиков стало хорошо известно в Америке, но также получили широкое признание мыслители второго поколения, особенно Юрген Хабермас.

Развитие важных положений американской социологии, сделанных с марксистской точки зрения, имело огромное значение. Так одна группа социологов занималась исторической социологией в соответствии с марксистскими воззрениями (например, Skocpol, 1979; Wallerstein, 1974, 1980, 1989). Другая же группа анализировала экономическую сферу с точки зрения социологии (например, Baran and Sweezy, 1966; Braverman, 1974; Burawoy, 1979). Во многом увлечение традиционной эмпирической социологией диктуется здравым смыслом, заключенным в марксистской теории (например, Kohn,1976).

Однако с распадом Советского Союза и крахом марксистского строя в мире в 1990-х гг. марксистская теория переживала тяжелые времена. Некоторые остались неперестроившимися марксистами; другие создали видоизмененные версии марксистской теории (см. ниже обсуждение пост-марксистов; также существует журнал, называемый «Переосмысление марксизма»). Иные пришли к заключению, что марксистскую теорию следует оставить. Выразителем последней точки зрения стал Рональд Аронсон со своей книгой «После марксизма» (1995). В самом начале книги рассказывается такая история: «Марксизм закончен, и мы теперь сами по себе» (Aronson, 1995, p. 1). И это мы слышим от признанного марксиста! Несмотря на допущение Аронсона, что некоторые продолжат работать с марксистской теорией, он предостерегает, что их деятельность не станет частью более крупного марксистского проекта социальных преобразований. Это значит, что марксистская теория больше не связана, как хотел Маркс, с планом, нацеленным на изменение базиса общества; это теория без практики. Бывшие марксисты сами по себе в том смысле, что не могут больше полагаться на марксистский план, а скорее должны бороться с современным обществом своими «собственными силами и энергией» (Aronson, 1995, p. 4).

Аронсон входит в число наиболее радикальных критиков марксизма, принадлежащих к марксистскому лагерю. Другие признают трудности, но пытаются разными способами адаптировать некоторые варианты марксистской теории к современной действительности (Brugger, 1995; Kellner, 1995). Тем не менее, более крупные социальные изменения поставили под серьезное сомнение теоретиков-марксистов, которые отчаянно пытаются приспособиться к этим изменениям различными способами. Что бы ни говорилось, «дни славы» марксистской социальной теории миновали. Общественные теоретики-марксисты различных типов выживут, но они не достигнут статуса и силы своих предшественников в недавней истории социологии.


Вызов со стороны феминистской теории

Начиная с конца 1970-х гг., как раз в тот момент, когда марксистская социология получила признание со стороны американских социологов, новое теоретическое направление, возникшее за рамками социологии, бросило вызов упрочившимся социологическим теориям и даже самой теории Маркса. Это более поздний вид радикальной социологической мысли — современная феминистская теория, которая расширила свои рамки, стала более сложной и повлияла на социологию в XX в. Развитие современной феминистской теории основано на новом подъеме активности женщин в борьбе за полное гражданское равенство — так называемая «вторая» волна женского движения, начавшегося в 1960-е гг. (Первый этап, или волна мобилизации, относится к первым годам столетия и последнему десятилетию; он достиг высшей точки своего развития в 1920, когда женщины добились права принимать участие в голосовании.)

Возникновению новой волны феминистской активности способствовали три фактора: общая атмосфера критического мышления, которым характеризовался тот период; сексизм, проявляемый либералами и радикалами-мужчинами по отношению к стремлению женщин принимать активное участие в движении за гражданские права, в антивоенных и студенческих выступлениях и приводивший лидеров женских движений в ярость (Densimore, 1973; Evans, 1980; Shreve, 1989; Snitov, Stansell, and Thompson, 1983); а также предвзятость и дискриминация, которые женщины постоянно испытывали при найме на работу и получении высшего образования (Bookman and Morgen, 1988; Caplan, 1993; Garland, 1988; MacKinnon, 1979). По этим причинам, в особенности последней, женское движение продолжало существовать и в 1990-х, несмотря на то, что многие другие движения 1960-х гг. угасли. Более того, все эти годы политическая активность женщин и во имя женщин стала международным феноменом, который охватил представительниц прекрасного пола многих обществ и живущих в наиболее стратификационных поселениях Северной Америки. Творчество феминистов сейчас переживает свою «третью волну», благодаря произведениям женщин, которым предстоит большую часть сознательной жизни провести в XXI в. (С. Baily, 1997; Orr, 1997).

Главная черта данного международного женского движения — появление новой литературы, посвященной женщинам, что делает открытыми все до сих пор скрытые аспекты женской жизни и переживаний. Эта литература, которую называют исследованиями женщин или новой наукой о женщинах, представлена творчеством писателей из разных стран и различных областей знаний, рожденным как в стенах, так и за пределами университетов, и адресованным как широкой общественности, так и специфически академической аудитории. Одним из самых ярких примеров последних лет, подтверждающих, что интеллектуальная деятельность активно продолжается, служит тот факт, что феминисты впервые подвергли многосторонней критике ту систему, в которой женщины занимают подчиненное положение, благодаря чему стала очевидной сложность этой системы.

Феминистская теория — теоретическая «нить», проходящая сквозь литературу подобного рода: иногда она прослеживается в произведениях на такие самостоятельные проблемы, как работа (Daniels, 1988; Devault, 1991; Hochschild, 1989, 1997; Kanter, 1977; Pierce, 1995; Rollins, 1985) или изнасилование (Sanday, 1990, 1996; Scully, 1990), или поп-культура (McCaughey, 1997; Radway, 1984); иногда феминистская теория четко представлена и занимает центральное место, как, например, в анализах материнства Адрианны Рич (Rich, 1976), Ненси Чодороу (Chodorow, 1978) и Джессики Бенджамин (Benjamin, 1988); и все в боль шей степени становится единственной, четкой темой ряда произведений. Определенные утверждения этих, опубликованных недавно в большом количестве работ исключительно теоретического содержания, признаны особенно выдающимися в социологии, потому что они направляются в данную область знаний людьми, хорошо сведущими в социологической теории (Chafetz, 1984; P. Collins, 1990, 1998; Lengermann and Niebrugge-Brantley, 1990; Lengermann and Niebrugge, 1995; D. Smith, 1979, 1987, 1990a, 1990b, 1992, 1993; Stacey and Thorn, 1985; Wallace, 1989). В число журналов, представивших феминистскую теорию вниманию социологов, входят «Знаки», «Исследования феминизма», «Социологическое исследование» и «Тендер и общество», так как этим занимается профессиональная ассоциация «Социологи за положение женщин в обществе» (Sociologists for Woman in Society, SWS) и Национальная ассоциация изучения женщин (National Women’s Studies Association, NWSA).

Феминистская теория смотрит на мир глазами женщин — ранее не признаваемого и не замечаемого меньшинства. Ее цель — открытие важных, но непризнанных методов, благодаря которым деятельность женщин (находящихся в подчиненном положении по половому признаку и подвергающихся разнообразным воздействиям других стратификационных категорий, таких как класс, раса, возраст, вынужденная гетеросексуальность и геосоциальное неравенство) помогает создавать наш мир. Эта точка зрения коренным образом меняет наше понимание социальной жизни. На этом основании феминисты-теоретики бросили вызов социологической теории.

Те, кто бросает этот вызов, доказывают, что социологи упорно отказывались включать положения нового учения о женщинах в свое понимание социального мира в рамках дисциплины. Напротив, социологи-феминисты были изолированы от основного направления социологии, а исчерпывающая феминистская теория социальной организации сводилась к единственной исследовательской переменной — полу, и простому социально-ролевому образцу — тендеру (Alway, 1995; Laslett and Thome, 1992; Lemert, 1992b; D. Smith, 1990b; Stacey and Thome, 1985, 1996; R. Wallace, 1989; Yetman, 1987). Сначала эти обвинения кажутся обоснованными. Причины, по которым феминистская теория несколько обособлена от социологии, возможно, кроются в глубоких антиженских, антифеминистских предрассудках и сомнении насчет научной достоверности этой теории, тесно связанной с политической активностью. Также полному принятию феминистской теории метает тот факт, что для социологической теории и практики смысл первой представляется глубоко радикальным, что заставляет относиться к ней с осторожностью. Кроме того, эти феминистские произведения сейчас составляют критическую массу в социологии. Они предлагают существующую парадигму для изучения социальной жизни. А те, чей опыт и восприятие делают их восприимчивой аудиторией для этой теории — женщины вообще, а также женщины и мужчины, находящиеся под влиянием феминизма в частности, теперь, возможно, составляют численное большинство в социологическом сообществе. По всем этим причинам феминистская теория все более проникает в дисциплину, занимая все ее подразделения, влияя на многие из ее давно упрочившихся теорий, как макро, так и микро, и взаимодействуя с новыми постструктуралистскими и постмодернистскими разработками, описываемыми ниже.


Структурализм и постструктурализм

Событием, имеющим отношение к данному вопросу, которое мы уже немного затронули выше, явился рост интереса к структурализму (Lemert, 1990). Обычно наблюдавшийся во Франции (и часто называвшийся французским структурализмом [Clark and Clark, 1982; Kurzweil, 1980]) структурализм в настоящее время стал международным феноменом. Несмотря на то, что его истоки лежат вне социологии, структурализм проложил себе путь в социологию. Проблема состоит в том, что структурализм в социологии еще настолько не разработан, что ему сложно дать точное определение. Ситуация обостряется тем, что хотя структурализм развивается более-менее одновременно в ряде областей знаний; трудно отыскать какое-либо одно последовательное утверждение структурализма. Действительно, разные направления структурализма значительно отличаются друг от друга.

Мы можем получить предварительное представление о структурализме, описывая основные различия, существующие между сторонниками структуралистского направления. Одни делают акцент на «глубинных структурах разума», как они именуют данный феномен. Их точка зрения заключается в том, что эти подсознательные структуры заставляют людей думать и действовать так, как они и поступают. В качестве примера этого течения может быть рассмотрено творчество психоаналитика Зигмунда Фрейда. Другие структуралисты во главу угла ставят незримые более крупные структуры общества и рассматривают их в качестве детерминант действий людей, а также общества в целом. Иногда полагали, что этот вид структурализма применял Маркс, акцентировавший внимание на невидимых экономических структурах капиталистического общества. Еще одна группа рассматривает структуры как модели социального мира, которые эти структуры создают. Наконец, ряд структуралистов занимается изучением диалектических отношений между индивидами и социальными структурами. Они рассматривают связь между структурами разума и структурами общества. С этой точкой зрения часто связывают имя антрополога Клода Леви-Стросса.

По мере того как структурализм развивался в рамках социологии, вне социологии разрабатывалось движение, выходившее за пределы ранних предпосылок структурализма: постструктурализм (Lemert, 1990). Основной представитель постструктурализма — Мишель Фуко (J. Miller, 1993). В своих ранних работах Фуко заострял внимание на структурах, но позже вышел за границы структур, чтобы сосредоточиться на власти и зависимости между знанием и властью. В общих словах, постструктуралисты принимали важность структуры, но выходили за ее пределы, чтобы охватить более широкий диапазон других интересов.

Постструктурализм важен не только сам по себе, но еще и потому, что его часто рассматривают в качестве предвестника социальной теории постмодернизма (которая будет обсуждена позднее в этой главе). На самом деле, очень сложно, если не сказать невозможно, провести четкую линию между постструктурализмом и социальной теорией постмодернизма. Таким образом, Фуко, постструктуралист, часто рассматривается как постмодернист, тогда как деятельность Жана Бодрийара (Baudrillard, 972/1981), к которому часто приклеивают ярлык постмодерниста, на самом деле имела постсруктуралистский характер, особенно в начале его карьеры.


Развитие социологической теории в наши дни

Если до сих пор мы обсуждали многие события, не потерявшие свою важность в конце XX в., в этом разделе мы будем иметь дело с тремя крупными наиважнейшими движениями: микро-макроинтеграцией, интеграцией действия и структуры и теоретическим синтезом.


Микро-макроинтеграция.
Многие из последних работ в социологической теории были посвящены изучению зависимости между микро- и макротеориями и уровнями анализа. Я доказал, что микро-макрозависимость занимала центральное место в американской социологической теории в 1980-х гг. и продолжала оставаться в центре внимания в 1990-х (Ritzer, 1990a). (Появлению современного американского учения о микро-макрозависимости предшествовало творчество европейского социолога Норберта Элиаса, внесшего большой вклад [Elias, 1939/1994] в наше понимание отношений между микроуровневыми способами действий и макроуровневым состоянием.)

Существует целый ряд примеров попыток связать микро-макро уровни анализа и/или теорий. В своей работе (Ritzer, 1979, 1981а) я пытался разработать интегрированную социологическую парадигму, которая объединяет микро- и макроуровни как в объективных, так и в субъективных формах. С моей точки зрения, необходимо иметь дело сразу с четырьмя основными уровнями социального анализа: макросубъективность, макрообъективность, микросубъективность и микрообъективность. Джеффри Александер (Alexander, 1982–1983) создал «многомерную социологию», предмет которой — модель уровней анализа. В ее основе (Alexander, 1987) лежат проблема порядка и проблема действия. Порядок, согласно Александеру, имеет индивидуальный (микро) и коллективный (макро) уровни. Действие, как считается, обладает материалистическим (объективным) и идеалистическим (субъективным) уровнями. Из этих двух постоянных Александер выводит четыре основных уровня анализа: коллективно-идеалистический, коллективно-материалистический, индивидуально-идеалистический и индивидуально-материалистический. Несмотря на то, что полная модель, разработанная Александером, поразительно похожа на мою, Александер отдает приоритет коллективно-идеалистическому уровню, в то время как я настаиваю, что мы должны заниматься диалектическими отношениями между всеми уровнями. Схожие подходы разрабатывались Норбертом Уайли (Wiley, 1988), который также описывает четыре очень похожих основных уровня анализа — личность или индивид, взаимодействие, социальная структура и культура. Однако если Александер и я делаем акцент, как на объективном, так и на субъективном уровнях, уровни Уайли чисто субъективные. Джеймс Коулмен (Coleman, 1986) сконцентрировался на проблеме «от микро к макро», тогда как Аллен Лиска (Liska, 1990) расширил подход Коулмена, чтобы изучить также проблему «от макро к микро». Чуть позже Коулмен (Coleman, 1990) расширил свою «от микро- к макро-» модель и разработал намного более сложную теорию микро-макроотношений, основанную на подходе рационального выбора, заимствованного из экономики (см. ниже).


Интеграция действия и структуры[18].
Параллельно развитию интереса в Соединенных Штатах к микро-макроинтеграции в Европе наблюдался рост внимания к агент-структурной интеграции (Sztompka, 1994). Точно так же как я рассматривал микро-макро проблему в качестве центральной задачи американской теории, Маргарет Арчер (Archer, 1988) считает тему действия и структуры основным вопросом в европейской социальной теории. Несмотря на то, что в литературе, посвященной микро-макро и агент-структурной интеграции, можно отыскать много схожих черт (Ritzer and Gindoff, 1992, 1994), между ними также существуют значительные отличия. Например, такие коллективы, как трудовые союзы, также могут выступать и в качестве агентов, которые обычно рассматриваются на микроуровне. И, наоборот, структуры, обычно представляющие собой макроуровневые феномены, можно обнаружить и на микроуровне. Таким образом, мы должны быть очень осмотрительными, когда ставим знак равенства между двумя этими направлениями.

В современной европейской социальной теории существуют четыре основные точки зрения на проблему интеграции действия и структуры. Первая — структурационная теория Энтони Гидденса (Giddens, 1984). Ключевым моментом в подходе Гидденса является то, что он рассматривает действие и структуру как «дуальность». Это означает, что они не могут быть изолированы друг от друга: агент вовлечен в структуру, а структура включена в агента. Гидденс отказывается считать структуру просто сдерживающей принуждающей (как, например, Дюркгейм), но видит ее как сдерживающей, так и дающей возможность. Маргарет Арчер (Archer, 1982) не считает, что к агенту и структуре можно подходить как к дуальности, а скорее рассматривает их как дуализм. Это означает, что действие и структура могут и должны быть изолированы. Различая их, мы начинаем лучше анализировать соотношение одного к другому. Арчер (Archer, 1988) знаменита еще и потому, что, подняла в литературе по агент-структурной интеграции вопрос о соотношении между культурой и действием, а совсем недавно развила более общую агент-структурную теорию (Archer, 1995).

Если Гидденс и Арчер из Британии, то третьей основной фигурой современности, имеющей отношение к интеграции действия и структуры, является француз Пьер Бурдье (Bourdieu and Wacquant, 1992; Swartz, 1997). В творчестве Бурдье проблема действия-структуры преобразуется в интерес к соотношению между габитусом и полем. Габитус — интернализованная психическая, или когнитивная, структура, посредством которой люди взаимодействуют с социальным миром. Габитус формирует общество, но в то же время и сам создается им. Поле — это сеть отношений между объективными состояниями. Структура поля служит для сдерживания агентов, будь они представлены индивидами или же коллективами. В целом, Бурдье интересует отношение между габитусом и полем — диалектическое отношение.

Последний основной теоретик агент-структурной зависимости — немецкий социальный мыслитель Юрген Хабермас. Мы уже упоминали Хабермаса как современника, внесшего важный вклад в критическую теорию. Хабермас (Habermas, 1987а) также занимался проблемой интеграции структуры и действия, рассматривая ее в рамках проблемы «колонизация жизненного мира». Жизненный мир — это микромир, в котором люди взаимодействуют и общаются. Истоки системы лежат в жизненном пространстве, но, в конечном счете, она приходит к развитию своих собственных структурных характеристик. Так как эти структуры развиваются самостоятельно и интенсивно, возникает необходимость усиления контроля над жизненным пространством. В современном мире система пришла к «колонизации», т. е. контролированию жизненного пространства.

Теоретики, которых мы рассматривали в этом разделе, признаны не только ведущими специалистами по проблеме интеграции действия и структуры, но, несомненно (особенно Бурдье, Гидденс и Хабермас) ведущими теоретиками в мире в наши дни. После долгого периода господства американских теоретиков (Мида, Парсонса, Хоманса и др.) центр социальной теории, кажется, возвращается к месту своего рождения — в Европу. Более того, Недельман и Штомпка доказали, что с окончанием холодной войны и падением коммунизма, мы становимся «свидетелями Золотой эры европейской социологии» (Nedelmann and Sztompka, 1993, p. 1). О справедливости данного утверждения свидетельствует тот факт, что произведения, к которым сегодня приковано внимание большинства теоретиков мира, написаны европейцами. Пример тому — «Общество риска: на пути к новой современности» Ульриха Бека (Beck, 1992), где он обсуждает беспрецедентные риски, с которыми сталкивается общество сегодня. Ясно, что, по крайней мере, на сегодняшний день центр социологической теории переместился обратно в Европу.


Теоретический синтез.
Направления микро-макро и агент-структурной интеграции возникли в 1980-х гг. и оба продолжали занимать прочные позиции в социологии 1990-х гг. Они явились ступенькой перехода к более обширному течению — теоретическому синтезу, который ведет отсчет приблизительно с начала 1990-х гг. Льюис (Lewis, 1991) предположил, что относительно низкий статус социологии может быть результатом чрезмерной раздробленности и что движение по пути большей интеграции, возможно, повысит статус данной дисциплины. Здесь мы сталкиваемся со смелой попыткой синтезировать две или сразу несколько разных теорий (например, структурный символизм и символический интеракционизм). Подобные попытки имели место в истории социологической теории (Holmwood and Stewart, 1994). Вместе с тем существуют два отличительных аспекта новой синтетической деятельности в социологической теории. Во-первых, она получила широкое распространение и не сводится к каким-либо единичным попыткам синтеза. Во-вторых, ее цель, главным образом, — относительно узкий синтез теоретических идей, а не развитие большой синтетической теории, которая охватывала бы все социологические теории.

Синтезирующая деятельность может протекать внутри какой-либо теории, а также заключаться в попытках синтезировать несколько теорий (и идей ряда теоретиков; см. в качестве примера требования Левайна [Levine, 1991a] синтезировать идеи Зиммеля и Парсонса). Это в равной мере относится как к тем теориям, на которых мы уже останавливались в данной главе, так и к тем, которые мы еще упомянем. Примерами служат неофункционализм (Alexander, 1998a; Alexander and Colomy, 1985, 1990а), пытающийся преодолеть многие из ограничений структурного функционализма путем интеграции идей широкого круга теорий; символический интеракционизм, который «создал новую теорию на основе других теоретических подходов [например, феминистской теорией и теорией обмена]» (Fine, 1990, p. 136–137); теория обмена, в которой предприняты попытки синтезировать идеи, почерпнутые из таких источников, как символический интеракционизм и сетевая теория (Cook, O’Brien, and Kollock, 1990). Сюда же можно отнести постмарксистов, искавших способы включения идей традиционной социологии в теорию Маркса (Elster, 1985; Mayer, 1994; Roemer, 1986с); и представителей постмодернистского марксизма, которые, как следует из названия, попытались привнести в марксистскую теорию постмодернистские взгляды (Harvey, 1989; Jameson, 1984; Laclau and Mouffe, 1985).

Также существуют попытки привнести в социологическую теорию разработки, лежащие вне социологии. Были работы, направленные на включение в социологию биологических идей, с тем чтобы создать социобиологию (Crippen, 1994; Maryansky and Turner, 1992). Рациональный выбор возник на основе экономики, однако он затронул и ряд других областей знаний, включая социологию (Coleman, 1990). Корни системной теории уходят в естественные науки, но в конце XX в. Никлас Луман (Luhmann, 1982) предпринял мощную попытку создать теорию систем, которая могла бы быть применена в отношении социального мира.


Теории современности и постсовременности

По мере того как мы вступаем в XXI в., век социальных теоретиков[19] нас все в большей степени занимает вопрос: подверглось ли общество, а также теории о нем ярким трансформациям? Одна из позиций представлена творчеством группы теоретиков (например, Юргена Хабермаса и Энтони Гидденса), полагавших, что мы продолжаем жить в обществе, которое правильнее всего называть современным, и в отношении которого мы можем строить теории тем же способом, какой социальные мыслители использовали на протяжении многих лет. Иной точки зрения придерживается другая группа мыслителей (например, Жан Бодрийар, Жан-Франсуа Лиотар и Фредрик Джеймсон), которые утверждали, что общество изменилось так резко, что мы сейчас живем в качественно ином, постмодернистском обществе. Более того, они доказывают, что об этом новом обществе необходимо размышлять новыми способами.


Защитники современности.
Все великие классические теоретики-социологи (Маркс, Вебер, Дюркгейм и Зиммель) так или иначе интересовались современным миром, его преимуществами и недостатками. Последний из них (Вебер) умер в 1920 г., и, конечно, с тех пор мир изменился коренным образом. В то время как все современные теоретики признают эти резкие изменения, некоторые полагают, что, между сегодняшним миром и миром, который окружал нас в прошлом fin de siecle[20], скорее существует преемственность, нежели разрыв.

Местровиц (Mestrowic, 1998, p. 2) назвал Энтони Гидденса «верховным жрецом современности». Гидденс (Giddens, 1990, 1991, 1992) использует такие термины, как «радикальная», «высшая» или «поздняя» современность, чтобы описать общество в наши дни и показать, что, несмотря на то, что это не то же самое общество, которое изображалось теоретиками-классиками, оно неразрывно с ним. Гидденс рассматривает сегодняшнюю современность как «сокрушительную силу», которая, по крайней мере, в некоторой степени, неуправляема. Ульрих Бек (Beck, 1992) утверждает, что если классический этап современности был связан с промышленным обществом, то новая современность наилучшим образом может быть охарактеризована как «общество риска». Если центральная дилемма в классической современности — богатство и его распределение, то основная проблема в новой современности заключается в предотвращении и минимизации риска, а также его управлении (например, ядерной катастрофы). Юрген Хабермас (Habermas, 1981, 1987b) рассматривает современность как «незаконченный проект». Из этого следует, что центральной проблемой сегодня, как и во времена Вебера, продолжает оставаться рациональность. Утопическая цель, тем не менее, заключается в том, чтобы максимально рационализировать как «систему», так и «жизненный мир». Я (Ritzer, 1996) также считаю рациональность ключевым процессом в сегодняшнем мире и вновь обращаюсь к проблеме возрастания формальной рациональности и опасности «железной клетки» рациональности, которая волновала Вебера. Если Вебер акцентирует внимание на бюрократии, то сегодня я рассматриваю парадигму этого процесса на примере ресторанов быстрого питания и описываю рост формальной рациональности как макдональдизацию общества.

Эти и другие теоретики (например, Touraine, 1995; Wagner, 1994) не только настаивали на том, чтобы рассматривать мир, используя современные термины, но и продолжают размышлять о нем, применяя современные инструменты. В основном, они обособляются от общества с помощью рационального и систематического его анализа и описания, тем не менее, они используют пространные повествования более сознательно, чем их предшественники. Современность как сокрушительная сила, переход от индустриального общества к обществу риска, рационализация жизненного мира и системы, а также макдональдизация общества очень напоминают пространные повествования классических теоретиков современности и не представляют собой чего-то совершенно отличного от рассуждений такого плана.


Проповедники постсовременности.
Постмодернизм вызывает много ожесточенных споров (Kellner, 1989a; Ritzer, 1997; Seidman, 1994a), он, действительно, настолько злободневен и так бурно обсуждался во многих областях знаний, включая социологию, что, возможно, уже «исчерпал себя» (Lemert, 1994b). Нам необходимо проводить различия, по крайней мере, на первых этапах, между постсовременностью и постмодернистской социальной теорией (Best and Kellner, 1991). Постсовременность — это новая историческая эпоха, которая, как предполагается, сменила современную эру, или современность. Постмодернистская социальная теория представляет собой новую концепцию постсовременности; мир настолько различен, что требует совершенно новых способов мышления. Постмодернисты склоняются к отрицанию теоретических перспектив, описанных в предыдущем разделе, а также способов, посредством которых упомянутые мыслители создавали свои теории.

Вероятно, изображений постсовременности существует столько же, сколько и социальных теоретиков постсовременности. Чтобы упростить дело, мы суммируем некоторые из ключевых элементов описания, предложенного одним из самых выдающихся постмодернистов Фредриком Джеймсоном (Jameson, 1984,1991). Во-первых, постсовременность — это бездонный, поверхностный мир; мир имитации (например, круиз по джунглям в Диснейленде вряд ли можно назвать настоящим приключением). Во-вторых, это мир, который испытывает недостаток в аффектах и эмоциях. В-третьих, потеряно чувство своего места в истории; трудно провести грань между прошлым, настоящим и будущим. В-четвертых, вместо бурно развивающих производственных технологий современности (например, конвейеры по сборке автомобилей) в постмодернистском обществе господствуют имплозивные, отупляющие производственные технологии (телевидение, например). Так или иначе, постмодернистское общество очень отличается от общества эпохи модерна.

Такой мир требует совершенно иного способа мышления. Розено (Rosenau, 1992; Ritzer, 1997) в определении постмодернистского способа мышления использует принципы, которые постмодернизм не приемлет, в частности, характеристики современного способа мышления. Во-первых, постмодернисты отрицают опыт пространных повествований, которыми характеризуются многие классические социологические теории. Вместо этого, постмодернисты предпочитают более ограниченные объяснения, или даже отсутствие таковых вовсе. Во-вторых, отрицается тенденция проводить границы между дисциплинами — заниматься чем-либо, называемым социологической (или социальной) теорией, отличающейся, скажем, от философских концепций или даже беллетристического повествования. В-третьих, постмодернисты зачастую больше заинтересованы в том, чтобы шокировать или ошеломить читателя, а не в том, чтобы провести тщательный, обоснованный академический дискурс. Наконец, вместо того чтобы всматриваться в суть общества (скажем, заниматься изучением рациональности или капиталистической эксплуатации), постмодернисты скорее склонны делать акцент на более периферийных аспектах общества.

Ясно, что многое поставлено на карту в спорах между модернистами и постмодернистами, включая будущее социологической теории. Если модернисты одержат победу, социологическая теория в первом десятилетии XXI в. во многом будет выглядеть так, как всегда, но если постмодернисты окажутся победителями, мир и социальные теории этого мира будут другими. Однако наиболее вероятен сценарий, согласно которому мир будет представлен некой комбинацией элементов модернизма и постмодернизма, и социальные теоретики каждого из убеждений продолжат вести борьбу за гегемонию.


Теории в преддверии XXI в.

Невозможно предсказать, по какому из направлений будет развиваться социологическая теория. В этом разделе мы обсудим несколько подходов, которые в будущем, вероятно, привлекут большое внимание и подвергнутся тщательному исследованию.


Поликультурная социальная теория.
Новшеством, тесно связанным с постмодернизмом, — особенно его акцентом на периферии и тенденцией нивелировать несущее интеллектуальную нагрузку поле — стало возникновение поликультурной социальной теории (Lemert, 1993; Rogers, 1996а). Ее расцвет был предзнаменован появлением феминистской социологической теории в 1970-х гг… Феминисты сетовали на то, что социологическая теория в значительной степени замыкается на мнениях женщин; в последующие годы многие группы меньшинств вторили жалобам феминистов. На самом деле, представительницы женских меньшинств (например, американки африканского или латиноамериканского происхождения) стали выражать недовольство тем, что феминистская теория ограничена, в основном касается белых женщин среднего класса, и должна быть более восприимчивой ко многим другим взглядам. В настоящее время феминистская теория стала намного более разнообразной, как и социологическая теория в целом.

Показательным примером увеличивающегося разнообразия социологической теории можно считать возникновение queer-теории[21] (Morton, 1996; Warner, 1993). Сэдман (Seidman, 1994b) свидетельствует о молчании социологической теории по поводу сексуальности вообще, и гомосексуальности, в частности. Он находит поразительным, что в то время как теоретики-классики занимались широким кругом проблем, имеющим отношение к современности, им нечего сказать о конституции современных тел и современной сексуальности. Несмотря на то, что молчание в скором времени будет нарушено, это случится лишь тогда, когда Мишель Фуко (Foucault, 1980) приступит к изучению отношений между властью, знанием и сексуальностью, представляющему собой постмодернистское исследование сексуальности вообще, и гомосексуальности в частности. Благодаря этому был раскрыт смысл гомосексуальности как таковой и как отличительного качества личности.

Однако Сэдман доказал, что основное свойство queer-теории — это отрицание единственного отличительного качества, включая гомосексуальность, и что все отличительные качества — сложные или комбинированные, непостоянные и исключительные. Так, в каждый конкретный момент каждый из нас представляет собой комбинацию серий идентификационных компонентов (например, «сексуальная ориентация, раса, класс, национальность, пол, возраст, дееспособность» [Seidman, 1994b, p. 173]) и эти компоненты могут сочетаться, а их комбинации, в свою очередь, меняться различными способами. В результате Сэдман отрицает гомосексуально-гетеросексуальную дихотомию и пытается развивать queer-теорию в направлении более общей социальной теории:

Если раньше нетрадиционные теоретики были обеспокоены проблемой притеснения и освобождения гомосексуалистов, теперь они обратились к анализу того, как институциональный опыт и дискурсы «рождают» сексуальные знания и как они организуют социальную жизнь. При этом особое внимание они уделяют тому, каким способом эти знания и социальный опыт подавляют различия. В этом отношении гомосексуальная теория предполагает… изучение… тех знаний и социального опыта, которые организуют «общество» в целом посредством сексуализации (различения по признаку половой принадлежности) — гетеросексуализации и гомосексуализации — строения тел, желаний, действий, социальных отношений, знаний, культуры и социальных институтов. Queer-теория стремится превратить гомосексуальную теорию в общую социальную теорию или точку зрения, с которой необходимо анализировать целые общества (Seidman, 1994b, p. 174).

Таким образом, queer-теория — шаг вперед. Впрочем, она одна из так называемых «точек зрения, которые рассматривают социальный мир с особой преимущественной позиции» (как, например, Маркс рассматривал капитализм с позиции пролетариата). Можно надеяться, что поликультурные и позиционные теории будут быстро расти и развиваться, возможности чего открывает XXI в. Вслед за queer-теорией появились разнообразные формы поликультурных теорий. В качестве примера можно назвать афроцентристскую теорию (Asante, 1996), исследование Аппалачей (Banks, Billings, and Tice, 1996), национальную американскую теорию (Buffalohead, 1996) и даже теории маскулинности (Connell, 1996; Kimmel, 1996). Поликультурные теории характеризуют следующие признаки.

• Они отрицают универсальные теории, имеющие тенденцию поддерживать тех, кто у власти; поликультурные теории представляют интересы неимущих.

• Они изыскивают средства, чтобы быть содержательными, предлагать теорию от лица многих групп, лишенных каких-либо возможностей.

• Поликультурные теоретики небеспристрастны; они часто теоретизируют от лица не имеющих власти с тем, чтобы работать в социальном мире ради изменения социальной структуры, культуры и перспектив для индивидов.

• Поликультурные теоретики пытаются подорвать не только социальный, но и интеллектуальный мир; они стараются сделать его намного более открытым и разнообразным.

• Нет попытки провести ясную линию между теорией и другими типами изложения.

• Существует обычная критическая грань поликультурной теории; она заключается как в самокритике, так и в критике других теорий и, что наиболее важно, социального мира.

• Поликультурные теоретики признают, что их деятельность ограничена особым историческим, социальным и культурным контекстом, в котором они живут (Rogers, 1996b, p. 11–16).


Постмодернистские и пост-постмодернистские социальные теории.
Можно с уверенностью предположить, что постмодернистские социальные теории не потеряют своей важности в социологии и многих других областях знаний. Фактически, социологи медленно подобралась к постмодернистской теории, но в социологии по отношению к этой теории продолжает сохраняться значительная враждебность. Однако постмодернистская теория слишком мощна и слишком хорошо укоренилась во многих других областях знаний, чтобы ее игнорировали. Таким образом, в будущем постмодернистская социальная теория привлечет в социологию больше приверженцев (и клеветников).

В то же время главным образом во Франции (центре теоретических движений, подобных постмодернизму) уже существует хорошо упрочившееся направление, о котором наилучшим образом следует размышлять как о пост-постмодернизме. Например, постмодернистская социальная теория связана с критикой либеральной, гуманистической перспективы и уходом от интереса к человеческому субъекту. Однако Ферри и Рено (Ferry and Renout, 1985/1990) пытаются спасти гуманизм и субъективность, а Лилла (Lilla, 1994, p. 20) предлагает защиту прав человека. Манэн (Manent, 1994/1998) сознательно анализирует современность и человеческий субъект. Липовецки (Lipovetsky, 1987/1994) нападает на тенденцию социальных теоретиков постмодерна излишне критиковать современный мир, защищая важность моды. Он доказывает, например, что мода, наоборот, придает больше индивидуальности, а не умаляет ее. Так, вероятно, в будущем будет процветать как постмодернистская социальная теория, так и теории, которые образуют реакцию против нее и более соответствуют современным интересам. Постмодернистская социальная теория важна не только сама по себе, но и постольку, поскольку она стимулирует реакцию против себя же. Социология и социологическая теория, в частности, возможно, получат вторую жизнь благодаря постмодернистской социальной теории и сложным задачам, которые она ставит (Owen, 1997).


Теории потребления.
Достигшая пика своего развития во время промышленного переворота и воодушевляемая своими проблемами и перспективами, социологическая теория долгое время имела «уклон в производство». Это значит, что в теориях прослеживалась тенденция сосредоточивать внимание на промышленности, промышленных организациях, работе и трудящихся. Наиболее очевидно данное явление в марксистской и неомарксистской теории, но оно встречается и во многих других теориях, таких как концепция Дюркгейма о разделении труда, работа Вебера, посвященная расцвету капитализма на Западе и неудаче его развития в других частях света, анализ Зиммеля трагедии культуры, обусловленной быстрым увеличением продуктов деятельности человека, интерес Чикагской школы к труду, обеспокоенность в рамках теории конфликта отношениями между работодателями и служащими, руководителями и подчиненными и т. д. Намного меньше внимания было уделено потреблению и потребителю. Есть исключения, такие как знаменитая работа Торстейна Веблена (Veblen, 1899/1994) по «демонстративному потреблению» и концепция Зиммеля о деньгах и моде, но о потреблении социальными теоретиками сказано гораздо меньше, чем о производстве.

Постмодернистская социальная теория имела склонность определять общество постмодерна как потребительское, в результате чего потребление в этой теории играет главную роль. Самым выдающимся является произведение Жана Бодрийара (Baudrillard, 1970/1994) «Общество потребления». Пост-постмодернистский труд Липовецки о моде отражает возрастающий интерес как в рамках постмодернисткой социальной теории, так и вне ее пределов, к теории потребления. С тех пор, вероятно, важность потребления будет возрастать, особенно на Западе, а производство пойдет на спад; с уверенностью можно предположить, что мы увидим резкое увеличение числа теоретических (и эмпирических) работ по потреблению (обзор существующих теорий потребления см. у Slater, 1997). Так уже сейчас появилось огромное количество теоретически обоснованных произведений по правилам, регулирующим потребление, как, например, «Места потребления» (Urry, 1995), «Очаровывая разочарованный мир: революция средств потребления» (Ritzer, 1999), и «Жизнь прилавков: супермаркеты и изменение культуры потребления» (Humphery, 1998). Мы, вероятно, увидим намного больше работ, посвященных этим ограничениям, так же как и потребителям, потребительским товарам и процессу потребления.


Прочие теории.
Вне предыдущих обобщений сложно предвидеть будущее социологической теории. С одной стороны, возможно, возникнут новые теории и у них будут свои приверженцы. Также возможно, что те теории, которые сейчас воспринимаются незначительными, в дальнейшем займут видное место в социологии. Некоторые из наиболее важных теорий настоящего времени могут стать менее привлекательными. И все же с уверенностью можно утверждать, что если не все, то большинство теорий, выбранных для обсуждения в данной книге, не потеряют своей важности. Вероятно, некоторые (феминистская, поликультурная, теория рационального выбора) станут более значимыми, в то время как другие (неофункционализм) придут в упадок. В одном я уверен: в общей картине социальной теории, вероятно, появятся новые теории, ни одна из которых, возможно, не приобретет гегемонии в данной области знаний. Постмодернисты критиковали идею «тотализацин» или слияния теоретических построений. Кажется невероятным, что социальная теория придет к тому состоянию, когда в ней все будет сведено воедино. Скорее социология будет представлять собой область знаний с увеличивающимся числом направлений, имеющих своих приверженцев и помогающих понять роль социального мира. Социологическая теория будет не просто миром, который следует понимать и использовать, но волнующим миром, который предлагает множество старых и новых идей.


Резюме

Эта глава служит продолжением главы 1 и посвящается истории социологической теории с первых лет XX в. Мы начали с ранней истории Американской социологической теории, характеризовавшейся либерализмом, интересом к социальному дарвинизму и, следовательно, влиянием Герберта Спенсера. В этом контексте обсуждается творчество двух ранних теоретиков-социологов, Самнера и Варда. Однако они не оставили глубокого следа в Американской социологической теории. В противоположность им Чикагская школа, воплощенная в творчестве таких людей, как Смолл, Парк, Томас, Кули и в особенности Мид, сильно повлияла на социологическую теорию, особенно на символический интеракционизм.

В то время как все еще господствовала Чикагская школа, различные формы социологической теории стали развиваться в Гарварде. Ключевую роль в зарождении социологии в Гарварде сыграл Питирим Сорокин, но к позиции превосходства в Американской теории Гарвард привел Толкотт Парсонс, сменяя символический интеракционизм. Парсонс был важен не только из-за легитимизации «великой теории» в Соединенных Штатах и из-за представления европейских теоретиков американской аудитории, но также благодаря той роли, которую он сыграл в развитии теории действия и, что более важно, структурного функционализма. В 1940-1950-х гг. дальнейшему продвижению структурного функционализма способствовала дезинтеграция Чикагской школы, которая началась в 1930-х гг. и завершалась, главным образом, в 1950-х.

Основным достижением марксистской теории в начале XX в. стало создание Франкфуртской, или критической, школы. Эта гегелианизированная форма марксизма также испытала на себе влияние таких социологов, как Вебер и таких психоаналитиков, как Фрейд. Марксизм не получил широкой поддержки среди социологов в первой половине XX в.

Господство структурного функционализма в американской теории в середине века было достаточно мимолетным. Феноменологическая теория, в частности творчество Альфреда Шюца, смогла привлечь к себе серьезное внимание лишь в 1960-х гг. Марксистская теория была исключена из Американской теории, но К. Райт Миллз сохранил радикальную традицию в Америке в 1940-х и 1950-х гг. Миллз был также одним из лидеров враждебной критики структурного функционализма, интенсивность которой возросла в 1950-х и 1960-х гг. В свете этих нападок в то время появилась теория конфликта, альтернативная структурному функционализму. Хотя она находилась под влиянием марксистской теории, теория конфликта страдала от неадекватной интеграции марксизма. Тем не менее, другой альтернативой, рожденной в 1950-е гг., стала теория обмена, и она продолжает привлекать небольшое, зато устойчивое, число последователей. Несмотря на то, что символический интеракционизм в некоторой степени утратил свою прежнюю энергию, творчество Ирвинга Гофмана, посвященное драматургическому анализу, в этот период приобрело своих приверженцев.

Важные события произошли в других теориях социологии повседневности (сюда же можно отнести и символический интеракционизм) в 1960-х и 1970-х гг., включая некоторый рост интереса к феноменологической теории и, что более важно, «разгар» деятельности в этнометодологии. В этот период марксистские теории разных типов заняли свое место в социологии, хотя эти теории были скомпрометированы развалом Советского Союза и других коммунистических стран в конце 1980-начале 1990-х гг. Также, рассматривая этот период, необходимо отметить рост важности структурализма и постструктурализма, особенно в творчестве Мишеля Фуко. Огромное значение имел взрыв интереса к феминистской теории. Поток произведений, посвященный феминизму, не иссякнет и после того, как мы переступили порог года 2000 г.

К вышесказанному хочется добавить, что три других знаменательных события произошли в 1980-х гг. и имели продолжение в 1990-х. Первое — возрастание интереса в Соединенных Штатах к микро-макро зависимости. Второе представлено параллельным увеличением внимания в Европе к отношениям между агентом и структурой. Третье — развитие, особенно в 1990-х гг., широкомасштабных попыток синтеза.

Данная глава завершается обсуждением некоторых теорий, чтобы проследить, с чем мы вступаем в XXI в. Поликультурные теории различных типов, вероятно, будут процветать. Постмодернистские социальные теории будут развиваться дальше, но, возможно, мы столкнемся с противодействием со стороны ряда теорий, включая те, которые мы рассматриваем как пост-постмодернистские социальные теории. Имея отношение к теории постмодерна и отражая изменения в обществе и реакции против продуктивистского уклона, который доминировал в социологической теории с самого ее начала, привлекут внимание теории потребления. Какие бы теории ни заняли лидирующие позиций, кажется очевидным, что в данной дисциплине вряд ли будет господствовать какое-либо одно теоретическое направление.

По отношению к оставшейся части этой книги данная глава сыграла две основные роли. Во-первых, она продемонстрировала, что теоретики-классики, представленные в главе 1, — Конт, Спенсер, Маркс, Дюркгейм, Вебер и Зиммель — оказали прямое либо опосредованное влияние на последующее развитие социологической теории в различных направлениях. Во-вторых, она позволила нам познакомиться, в рамках исторического контекста, с другими теоретиками-классиками, которые будут подробно рассмотрены в этой книге немного позже, «отцами-основателями» — Вебленом, Мангеймом, Мидом, Шюцом и Парсонсом.


Часть II Современная социологическая теория: основные школы

Глава 3 Структурный функционализм, неофункционализм и теория конфликта

Структурный функционализм, особенно творчество Толкотта Парсонса, Роберта Мертона, их учеников и последователей, долгие годы оставался самой авторитетной социологической теорией. Однако за последние тридцать лет он резко утратил свое значение (Chriss, 1995) и, по крайней мере, в некотором смысле, стал частью современной истории социологической теории. Этот упадок отражен в описании Коломи (Colomy, 1990a) структурного функционализма как теоретической «традиции». Структурный функционализм в настоящее время имеет, главным образом, историческое значение, хотя примечательна также и его роль в появлении в 1980-х гг. неофункционализма. После краткого обзора структурного функционализма мы рассмотрим неофункционализм как возможный его преемник и одновременно как пример недавней тенденции к синтезу в социологической теории. Будущее самого неофункционализма было подвергнуто сомнению, когда его основатель, Джеффри Александер пришел к выводу: «неофункционализм больше меня не удовлетворяет» (из личной беседы 17 октября 1994 г.). Он сказал: «Я теперь отстраняюсь от движения, которое начал».

В течение многих лет главной альтернативой структурному функционализму была теория конфликта. Мы обсудим традиционную версию теории конфликта Ральфа Дарендорфа, а также более современные попытки интеграции и синтеза, предпринятые Рэндал Коллинз.

Перед тем как обратиться к особенностям структурного функционализма и теории конфликта, мы должны вслед за Томасом Бернардом (Bernard, 1983) поместить эти теории в более широкий контекст спора между теориями согласия (одна из которых — структурный функционализм) и теориями конфликта (одна из них — социологическая теория конфликта, которую мы обсудим далее в этой главе). С точки зрения теории согласия считается, что коллективные нормы и ценности имеют фундаментальный для общества характер. Эти теории помещают в центр своего внимания социальный порядок, основанный на неявных соглашениях, и полагают, что социальные изменения происходят медленно и закономерно. Теории конфликта, напротив, подчеркивают контроль одних социальных групп над другими, придерживаясь мысли, что социальный порядок основан на манипуляции и контроле доминирующих групп, и считая, что социальные изменения случаются быстро и беспорядочно, когда главенствующие группы свергаются подчиненными.

Хотя эти критерии в целом определяют существенные различия социологических теорий структурного функционализма и теории конфликта, Бернард полагает, что круг разногласий гораздо шире и что «существовал повторяющийся спор, принимавший различные формы на протяжении всей истории западной мысли» (Bernard, 1983, p. 6). Бернард проследил этот спор с Древней Греции (различия между Платоном [согласие] и Аристотелем [конфликт]) и сквозь всю историю философии. Позже из социологов к полемике присоединились (первым указан теоретик конфликта) Маркс и Конт, Зиммель и Дюркгейм, а также Дарендорф и Парсонс. Мы уже кратко рассмотрели идеи двух первых пар социологов (хотя, как мы видели, их творчество далеко не исчерпывается титулом теоретиков «конфликта» или «согласия»). В этой главе мы остановимся, среди прочего, на теории конфликта Дарендорфа и теории согласия Парсонса.

Хотя мы подчеркиваем различия между структурным функционализмом и теорией конфликта, мы не должны забывать об их важных сходных чертах. Фактически Бернард утверждает, что «области согласия между ними шире сферы разногласия» (1983, p. 214). Например, это носящие макроуровневый характер теории, в фокусе которых оказываются крупномасштабные социальные структуры и социальные институты. В результате можно сказать, используя мои термины (Ritzer, 1980), что обе теории существуют в пределах одной социологической («социальных фактов») парадигмы (см. Приложение).


Структурный функционализм

Роберт Нисбет утверждал, что структурный функционализм был «без сомнения, единственной самой значительной в этом веке теорией в социальных науках» (цит. по: Turner and Maryanski, 1979, p. xi). Согласно позиции Кингсли Дэвиса (Davis, 1959), структурный функционализм, в сущности, выступает синонимом социологии. Алвин Гоулднер (Goldner, 1970) неявно встал на эту же точку зрения, когда критиковал западную социологию, в большой степени обращаясь именно к структурно-функциональным теориям Толкотта Парсонса.

Несмотря на его несомненно главенствующее положение в течение двадцати лет после Второй мировой войны, структурный функционализм утратил значение как социологическая теория. Даже Уилберт Мур, который был тесно связан с этой теорией, утверждал, что она «стала недоразумением в современной социологической теории» (Moore, 1978, p. 321). Двое исследователей даже заявили: «Таким образом, функционализм как объяснительная теория является, на наш взгляд, „мертвым“ и дальнейшие попытки использовать функционализм в качестве теоретического объяснения следует оставить в пользу более перспективных теоретических позиций» (Turner and Maryanski, 1979, p. 141)[22].

Николас Демерат и Ричард Петерсон (Demerath and Peterson, 1967) заняли более позитивную позицию, утверждая, что структурный функционализм не прихоть. Однако они признали, что, вероятно, он разовьется в другую социологическую теорию, так же как сам развился из раннего органицизма (см. следующий параграф). Появление неофункционализма (который мы обсудим ниже в этой главе) скорее подкрепляет точку зрения Демерата и Петерсона, нежели более негативный взгляд Тернера и Мариански.

В структурном функционализме термины «структурный» и «функционализм» не следует использовать в сочетании, хотя обычно их объединяют. Можно изучать структуры общества, не заботясь об их функциях (или эффектах) по отношению к другим структурам. Аналогично, можно исследовать функции разнообразных социальных процессов, которые могут и не принимать структурную форму. И все же внимание к обоим этим элементам характеризует структурный функционализм. Хотя он трактуется по-разному (Abrahamson, 1978), преобладающим подходом среди социологов этого направления признается социетальный функционализм (Sztompka, 1974), и именно в этом качестве он займет главное место в этой главе. Первейший вопрос для социетального функционализма — крупномасштабные социальные структуры и институты общества, их взаимоотношения и ограничения, которые они накладывают на конкретного человека.


Функциональная теория стратификации и ее критика

Функциональная теория стратификации, сформулированная Кингсли Дэвисом и Уилбертом Муром (Devis and Moor, 1945), возможно, является наиболее известной работой в рамках теории структурного функционализма. Дэвис и Мур разъяснили, что рассматривают социальную стратификацию как всеобщую и необходимую. Они утверждали, что не может быть не стратифицированного, абсолютно бесклассового общества. Стратификация, с их точки зрения, есть функциональная необходимость. Всем обществам нужна эта система, и эта необходимость порождает систему стратификации[23]. Кроме того, они считали систему стратификации структурой, отмечая, что стратификация относится не к индивидам в системе стратификации, а к системе ролей. В центре их внимания был вопрос о том, как получается, что определенные позиции имеют различную степень престижности, а не о том, как случается, что индивиды занимают определенные позиции.

Учитывая этот подход, можно сформулировать главный вопрос функционализма: как общество мотивирует и помещает людей на «правильные» позиции в системе стратификации? Это сводится к двум проблемам: как общество внушает «правильным» индивидам желание занимать определенные места? И если люди занимают надлежащие места, как тогда общество внушает им желание выполнять требования этих должностей?

Надлежащее заполнение должностей в обществе проблематично по трем основным причинам. Во-первых, некоторые места привлекательнее прочих. Во-вторых, некоторые должности важнее других для выживания общества. В-третьих, различные социальные позиции требуют различных способностей и талантов.

Хотя эти замечания применимы ко всем позициям в обществе, Дэвис и Мур рассматривали общественные позиции, которые имеют большую функциональную значимость для социума. Предполагается, что позиции, высоко котирующиеся в стратификационной системе, менее привлекательны, но более важны для выживания общества и требуют наибольших способностей и таланта. Вдобавок, общество должно дополнять эти места приемлемым вознаграждением, чтобы достаточное количество людей стремились занять их, а индивиды, которые реально их займут, работали усердно. Обратное утверждение подразумевалось, но не обсуждалось Дэвисом и Муром. Имеется в виду предположение, что низшие позиции в системе стратификации более привлекательны, менее значимы и требуют меньше способностей и таланта. Общество также может меньше заботиться о том, чтобы индивиды занимали эти позиции и выполняли свои обязанности с усердием.

Дэвис и Мур не утверждали, что общество сознательно создает систему стратификации для уверенности в том, что высокопоставленные должности заняты и заняты надлежащим образом. Напротив, ученые поясняли, что стратификация — «неосознанно созданный механизм». Однако это средство создает, и должно создавать, каждое общество, для того чтобы выжить.

Для гарантии того, что люди занимают должности высокого уровня, общество, с точки зрения Дэвиса и Мура, должно обеспечить этим индивидам различные вознаграждения, включая большой престиж, высокую заработную плату и достаточный досуг. Например, чтобы обеспечить нашему обществу достаточное количество врачей, мы должны предложить им эти и другие вознаграждения. Дэвис и Мур имели в виду, что мы не могли бы ожидать от людей, что они пройдут через «обременительный» и «дорогостоящий» процесс медицинского образования, если бы не предложили таких вознаграждений. По-видимому, подразумевается, что люди наверху должны получать вознаграждения, которые получают. Иначе эти должности оставались бы недоукомплектованными или незаполненными, и общество бы разрушилось.

С 1945 г. структурно-функциональная теория стратификации была предметом серьезной критики (см. Tumin, 1953; о первой значительной критике; Huaco, 1966, — хорошее обобщение основной критики на тот момент).

Один из основных критических аргументов состоит в том, что функциональная теория стратификации просто увековечивает привилегированное положение тех людей, которые уже обладают властью, престижем и деньгами. Подобное происходит с помощью утверждения, что эти люди заслуживают наград, которые получают; на самом же деле эти вознаграждения следует им обеспечивать, пока существует общество.

Функциональную теорию можно также критиковать за предположение, что только потому, что стратифицированная социальная структура существовала в прошлом, она обязательно будет продолжать существовать в будущем. Возможно, будущие общества будут организованы иначе, без стратификации.

Кроме того, утверждалось, что трудно согласиться с идеей, согласно которой функциональные позиции различаются по своему общественному значению. Действительно ли сборщики мусора насколько-то менее важны для выживания общества, чем менеджеры по рекламе? Несмотря на более низкую оплату и престиж сборщиков мусора, на самом деле они, возможно, важнее для выживания общества. Даже в тех случаях, когда можно сказать, что одна должность выполняет более важную для общества функцию, большее вознаграждение не обязательно соответствует более значимым позициям. Медсестры, возможно, гораздо важнее для общества, чем кинозвезды, но у медсестер намного меньше власти, престижа и более низкий доход, чем у кинозвезд.

Действительно ли не хватает людей, способных занимать высокопоставленные должности? На самом деле, многим людям не дают получить образование, необходимое для занятия престижных постов, даже если у них есть необходимые способности. Например, в медицинских профессиях наблюдается постоянная попытка ограничить число практикующих врачей. Многие способные люди никогда не получают возможности продемонстрировать, что могут справиться с высокопоставленными должностями, даже когда в них и их вкладе существует отчетливая потребность. Люди, занимающие должности высокого уровня, имеют законно подтвержденное право оставаться в небольшом количестве, а также при большой власти и высоких доходах.

Наконец, мы не должны предлагать людям власть, престиж и доход, чтобы они хотели занимать места высокого уровня. Равным образом мотивацией может быть удовлетворение от качественной работы или возможность приносить пользу другим.


Структурный функционализм Толкотта Парсонса

На протяжении своей жизни Толкотт Парсонс много занимался теоретической работой (Holmwood, 1996). Между его ранним и зрелым творчеством существует существенное различие. В этом параграфе мы рассмотрим его более поздние, структурно-функциональные, теоретические построения. Начнем обсуждение структурного функционализма Парсонса с четырех функциональных императивов, характерных для всех систем «действия», его знаменитой схемы AGIL[24]. После рассмотрения этих четырех функций мы обратимся к анализу парсоновских идей о структурах и системах.

AGIL. Функция есть «совокупность действий, направленных на удовлетворение потребности или потребностей системы» (Rocher, 1975, p. 40). Используя это определение, можно сказать, что Парсонс считает следующее: существует инвариантный набор четырех функций, необходимых (характерных) для всех систем: адаптация (A), целедостижение (G), интеграция (I) и латентность (L), или поддержание ценностного образца. Все вместе эти четыре функции известны как схема AGIL. Система, для того чтобы выжить, должна выполнять следующие четыре функции.

1. Адаптация: система должна справляться с носящими случайный характер требованиями внешней среды. Она должна адаптироваться к внешней среде и приспосабливать среду к своим потребностям.

2. Целедостижение: система должна уметь определять свои первичные цели и достигать их.

3. Интеграция: система должна координировать взаимоотношения своих элементов. Она также должна управлять отношениями трех прочих функциональных императивов (A, G, I).

4. Латентная функция (поддержание ценностного образца): система должна питать, поддерживать и возобновлять как мотивацию индивидов, так и культурные образцы, создающие и поддерживающие мотивацию.


Парсонс разработал схему AGIL для использования на всех уровнях своей теоретической системы (например, см. Paulsen and Feldman, 1995). В последующем обсуждении четырех систем действия мы проиллюстрируем, как Парсонс использует AGIL.

Поведенческий организм — это система действия, которая выполняет функцию адаптации, приспосабливаясь и изменяя внешний мир. Система личности выполняет функцию целедостижения, определяя системные цели и мобилизуя ресурсы для их достижения. Социальная система берет на себя функцию интеграции, контролируя системные элементы. Наконец, система культуры выполняет функцию поддержания ценностного образца, снабжая агентов нормами и ценностями, мотивирующими их к действию. На рис. 3.1 представлена структура системы действия в обобщенном виде в терминах схемы AGIL.


Рис. 3.1. Структура общей системы действия.


Система действия.
Теперь мы можем рассмотреть парсоновскую систему действия в целом. Основные уровни схемы Парсонса продемонстрированы на рис. 3.2.


Рис. 3.2. Схема действия Парсонса.


Очевидно, что Парсонс имел ясное понятие «уровней» социального анализа, равно как и их взаимоотношений. Иерархическое устройство — четкое, уровневое строение парсоновской системы можно охарактеризовать с двух позиций. Во-первых, каждый более низкий уровень обеспечивает условия, энергию, необходимую для высших уровней. Во-вторых, более высокие уровни контролируют те, что ниже по иерархии.

С точки зрения окружающей среды системы действия, нижний уровень, физическая и органическая среда, включает несимволические аспекты человеческого тела, его анатомию и физиологию. Высший уровень, конечная реальность, имеет, как полагает Джексон Тоби, «метафизический оттенок», но Тоби утверждает, что Парсонс «не обращается к сверхъестественному как к всеобщей тенденции обществ символически приписывать сверхъестественному неопределенности, тревоги и трагедии человеческого существования, подвергающие сомнению целесообразность социальной организации» (Toby, 1977, p. 3).

Ядро творчества Парсонса обнаруживается в четырех системах действия. В допущениях, сделанных Парсонсом при анализе систем действия, мы сталкиваемся с проблемой порядка. Последняя была преобладающим интересом Парсонса и стала важнейшим источником критики его творчества (Schwanenberg, 1971). Ответы более ранних философов на гоббсовскую проблему порядка — что препятствует социальной войне всех против всех — не удовлетворяли Парсонса (Parsons, 1937). Парсонс нашел ответ на эту проблему в структурном функционализме, который, по его мнению, действует в пределах следующего набора допущений.

1. Системы обладают свойством упорядоченности и независимости составных частей.

2. Системы имеют тенденцию к самоподдерживающемуся порядку, или равновесию[25].

3. Система может быть статичной или участвовать в упорядоченном процессе изменений.

4. Характер одной части системы оказывает влияние на форму, которую могут принять прочие части.

5. Системы поддерживают границы со своей внешней средой.

6. Распределение и интеграция — два фундаментальных процесса, необходимых для заданного состояния равновесия системы.

7. Системы имеют тенденцию к самоподдерживающемуся порядку, что включает сохранение границ и взаимоотношений частей с целым, контроль модификаций внешней среды и контроль над тенденциями к внутренним изменениям системы.


Эти допущения привели Парсонса к тому, что анализ упорядоченной структуры общества стал иметь для него первостепенное значение. Таким образом, он мало обращался к вопросу социальных изменений, по крайней мере, до более зрелого периода в своем творчестве:

Мы считаем, что неэкономично описывать изменения в системе переменных до того, как не были вычленены и описаны сами переменные; поэтому мы решили начать с изучения отдельных комбинаций переменных и переходить к описанию изменений этих комбинаций только тогда, когда для этого заложено твердое основание (Parsons and Shils, 1951, p. 6).

Парсонса столь сильно критиковали за статическую направленность его теории, что он стал уделять изменениям больше внимания. Фактически, как мы увидим, он, в конечном счете, сконцентрировался на социальной эволюции. Однако, по мнению большинства аналитиков, даже его творчество, посвященное социальным изменениям, имело тенденцию к высокой статичности и структурированности.

При ознакомлении с четырьмя системами действия читателю следует помнить, что они не существуют в реальном мире, а, скорее, являются аналитическими инструментами для анализа этого мира.

Социальная система. Парсонсовская концепция социальной системы начинается на микроуровне с взаимодействия между эго и альтерэго, определяемого как самая элементарная форма социальной системы. Парсонс уделил анализу этого уровня мало внимания, хотя утверждал, что свойства этой системы взаимодействия присутствуют и в более сложных формах, которые принимает социальная система. Парсонс определял социальную систему следующим образом:

Социальная система состоит из множества индивидуальных акторов, взаимодействующих друг с другом в ситуации, имеющей, по крайней мере, физический аспект и аспект внешней среды; акторов, которые мотивированы согласно тенденции к «оптимизации удовольствия» и чье отношение к обстоятельствам (и друг к другу в том числе) определяется и осуществляется в соответствии с системой структурированных культурой коллективных символов (Parsons, 1951, p. 5–6).

Эта дефиниция определяет социальную систему на основе многих ключевых в творчестве Парсонса понятий: акторов, взаимодействий, внешней среды, оптимизации удовольствия и культуры.


Толкотт Парсонс: биографический очерк.

Толкотт Парсонс родился в 1902 г. в Колорадо-Спрингс, штат Колорадо. Он происходил из религиозной и интеллектуальной семьи; его отец был священником конгрегации, профессором и, в конце концов, президентом небольшого колледжа. Парсонс закончил обучение в Амхерстском колледже в 1924 г. и начал учиться в аспирантуре в Лондонской школе экономики. В следующем году он переехал в немецкий город Гейдельберг. В Гейдельберге значительную часть своей карьеры провел Макс Вебер, и, хотя он умер за пять лет до приезда Парсонса, влияние Вебера оставалось неизменным, а его вдова продолжала устраивать у себя дома встречи, которые посещал и Парсонс. На Парсонса творчество Вебера оказало большое влияние, в Гейдельберге он написал докторскую диссертацию, в которой рассматривалось, в частности, творчество Вебера.

Парсонс стал преподавать в Гарварде в 1927 г. и оставался там до самой смерти в 1979 г., хотя несколько раз менял отделение. Он не сделал быстрой карьеры, до 1939 г. не занимал должного поста. За два года до этого он опубликовал «Структуру социального действия», книгу, которая не только познакомила многих социологов с виднейшими социологическими теоретиками, такими как Вебер, но и заложила основу самостоятельной теории Парсонса.

После этого Парсонс стал быстро продвигаться в научных кругах. В 1944 г. его назначили главой Гарвардского социологического отделения, а спустя два года он основал и возглавил новое Отделение социальных отношений, которое включало не только социологов, ной различных других ученых в области социальных наук. К 1949 г. его избрали президентом Американской социологической ассоциации. В 1950-х и начале 1960-х гг., после публикации таких книг, как «Социальная система» (1951), Парсонс стал авторитетнейшей фигурой в американской социологии.

Однако к концу 1960-х гг. Парсонс подвергся критике учеными зарождавшегося радикального крыла американской социологии. Его считали политически консервативным, и его теория рассматривалась как в высшей степени консервативная и не представляющая из себя почти ничего, кроме тщательно проработанной схемы классификации. Но в 1980-х гг. интерес к теории Парсонса возродился не только в Соединенных Штатах, но и во всем мире (Alexander, 1982–1983; Buxton, 1985; Camic, 1990; Holton and Turner, 1986; Sciulli and Gerstein, 1985). Холтон и Тернер, возможно, зашли дальше всех, утверждая, что «творчество Парсонса… представляет собой более мощный вклад в социологическую теорию, чем вклад Маркса, Вебера, Дюркгейма или любого их современного последователя» (1986, p. 13). Кроме того, идеи Парсонса оказали влияние не только на мыслителей консервативного направления, но также и на теоретиков неомарксизма, особенно Юргена Хабермаса.

После смерти Парсонса ряд его бывших студентов, сами значительные социологи, размышляли о его теории, а также о личности, которая за ней стояла (об относительно недавнем и глубоко личном воспоминании см. Fox, 1997). В своих размышлениях эти социологи предложили некоторые интересные мнения о Парсонсе и его творчестве. Несколько взглядов на Парсонса, воспроизводимых здесь, не дополняют последовательную картину, но демонстрируют некоторые дерзкие мнения об этом человеке и его творчестве. Роберт Мертон был одним из студентов Парсонса, когда тот только начинал свою преподавательскую карьеру в Гарварде. Мертон, ставший видным социологом, разъясняет, что в те годы аспиранты приходили в Гарвард, чтобы заниматься нес Парсонсом, а с возглавлявшим отделение Питиримом Сорокиным, которому предстояло стать заклятым врагом Парсонса:

Из первого поколения аспирантов, приходивших в Гарвард… ни один не собирался заниматься с Толкоттом. Да и вряд ли они могли это сделать по одной простой причине: в 1931 г. в общественном мнении он еще вовсе не считался социологом. Хотя, студентами, мы собирались заниматься с прославленным Сорокиным, некоторые из нас остались работать с неизвестным Парсонсом (Merton, 1980, p. 69).

Рассуждения Мертона о первом теоретическом курсе Парсонса также интересны, особенно потому, что материал обеспечил основу для одной из наиболее влиятельных теоретических книг в истории социологии:

Задолго до того как Толкотт Парсонс стал одним из Великих Старых Людей мировой социологии, в ранний период для небольшой части из нас он был Великим Молодым Человеком. Этому положил начало его первый теоретический курс… [Он] заложил основу его шедевра «Структура социального действия», который… появился в печати лишь спустя пять лет после его первой устной публикации (Merton, 1980, p. 69–70).

Хотя не все разделяли положительную оценку Парсонса, высказывавшуюся Мертоном, они признавали следующее:

Смерть Толкотта Парсонса знаменует конец целой эпохи в социологии. Когда начнется [новая эра]… она наверняка будет опираться на огромную традицию социологической мысли, которую он нам оставил (Merton, 1980, p. 71).


Несмотря на свою приверженность к видению социальной системы как системы взаимодействия, Парсонс не рассматривал взаимодействие в качестве фундаментальной единицы изучения социальной системы. В качестве базовой единицы системы он использовал статусно-ролевой комплекс. Это не аспект, связанный с акторами или их взаимодействием, скорее, это структурный компонент социальной системы. Статус относится к структурной позиции в пределах социальной системы, а роль есть то, что человек делает, занимая данную позицию, рассматриваемую в контексте ее функциональной значимости для системы в целом. Актор анализируется не с точки зрения его мыслей и поступков, а (по крайней мере, с точки зрения положения в социальной системе) как не более чем набор статусов и ролей.

При анализе социальной системы, Парсонса в первую очередь, помимо анализа статусов и ролей, интересовали ее структурные компоненты. Кроме того, Парсонса (Parsons, 1966, p. 11) занимали такие крупные компоненты социальных систем, как коллективные образования, нормы и ценности. Однако, разбирая социальную систему, Парсонс был не только структуралистом, но и функционалистом. Так, он описал ряд функциональных предпосылок социальной системы. Во-первых, социальные системы должны быть структурированы таким образом, чтобы функционировать совместно с другими системами. Во-вторых, для выживания социальной системе требуется поддержка со стороны других систем. В-третьих, система должна удовлетворять значительную часть потребностей своих акторов. В-четвертых, система должна вызывать достаточное участие со стороны, своих членов. В-пятых, она должна иметь, по меньшей мере, минимальный контроль над потенциально деструктивным поведением. В-шестых, если конфликт приобретает достаточно деструктивный характер, его необходимо контролировать. Наконец, социальной системе для того, чтобы выжить, необходим язык.

Из изложения Парсонсом функциональных предпосылок социальной системы понятно, что центральный вопрос его анализа — крупномасштабные системы и их отношения друг с другом (социетальный функционализм). Даже говоря об отдельном человеке, он рассматривал его с точки зрения системы. Подобное изложение также отражает интерес Парсонса к поддержанию порядка внутри социальной системы.

Акторы и социальная система. Однако в своем рассмотрении социальной системы Парсонс не игнорировал полностью вопрос отношений между акторами и социальными структурами. Фактически он назвал интеграцию ценностных образцов и потребностных диспозиций «фундаментальной динамической теоремой социологии» (Parsons, 1951, p. 42). При условии повышенного интереса Парсонса к социальной системе ключевое значение в этой интеграции для него имеют процессы интернализации и социализации. Иначе говоря, Парсонса интересовало, как нормы и ценности системы передаются в рамках этой системы акторам. В успешном процессе социализации происходит усвоение этих норм и ценностей, т. е. они становятся частью «совести» акторов. В результате, следуя своим собственным интересам, фактически акторы служат интересам системы в целом. Как это выразил Парсонс, «совокупность ценностных образцов, приобретаемая [актором в процессе социализации] в значительной степени должна быть функцией фундаментальной ролевой структуры и преобладающих в социальной системе ценностей» (1951, p. 227).

В целом, Парсонс предполагал, что акторы в процессе социализации обычно остаются пассивными реципиентами[26]. Дети учатся не только правилам поведения, но также нормам и ценностям, нравственным устоям общества. Социализация понимается как консервативный процесс, в котором потребностные диспозиции (сами во многом формируемые обществом) устанавливают связь между ребенком и социальной системой, а последняя обеспечивает средства для их удовлетворения. Пространство для творчества отсутствует или его мало: потребность вознаграждения привязывает ребенка к системе в том виде, в каком она существует. Парсонс рассматривает социализацию как опыт длиной в жизнь. Поскольку нормы и ценности, прививаемые в детстве, имеют, как правило, обобщенный характер, они не готовят детей к разнообразным специфическим ситуациям, с которыми те сталкиваются во взрослой жизни. Таким образом, социализацию в течение всего жизненного периода необходимо дополнять более специфическим опытом социализации. Несмотря на эту потребность, нормы и ценности, усвоенные в детстве, имеют тенденцию к постоянству и, с небольшим слабым подкреплением, в большинстве своем остаются в силе в течение всей жизни.

Несмотря на вызываемую социализацией, происходящей в течение всей жизни, конформность, в системе существует широкий набор индивидуальных различий. Вопрос заключается в следующем: почему это обыкновенно не становится серьезной проблемой для социальной системы, учитывая присущую ей потребность в порядке? С одной стороны, чтобы привить конформность, можно использовать ряд механизмов социального контроля. Однако, согласно концепции Парсонса, социальный контроль — сугубо второстепенная оборонительная линия. Система функционирует наилучшим образом, если социальный контроль используется лишь умеренно. С другой стороны, система должна обладать способностью выдерживать некие колебания, отклонения. Гибкая социальная система сильнее той, которая не приемлет никаких отклонений. Наконец, социальная система должна обеспечивать широкие ролевые возможности, позволяющие различным личностям проявить себя, не угрожая целостности системы.

Социализация и социальный контроль — главные механизмы, позволяющие социальной системе сохранять равновесие. Индивидуальность и отклонения в умеренных количествах системой усваиваются, однако более крайние формы должны регулироваться уравновешивающими механизмами. Таким образом, социальный порядок встроен в структуру социальной системы Парсонса:

Без чьего-либо преднамеренного планирования в нашем типе социальной системы, и, соответственно, в других, развились механизмы, которые, в определенных пределах, способны предвосхищать и изменять глубинные тенденции к девиации, склоняющие к переходу в фазу порочного круга, которая ставит ее вне контроля со стороны обычных санкций в виде одобрения-неодобрения и награды — наказания (Parsons, 1951, p. 319).

Опять-таки основным интересом Парсонса является система в целом, а не актор в системе: его занимало, как система контролирует актора, а не то, как актор создает и сохраняет систему. Здесь отражается приверженность Парсонса в этом вопросе к структурно-функциональному подходу.

Общество. Хотя понятие социальной системы включает все виды сообществ, специфической и особенно важной социальной системой является общество, «относительно самодостаточное сообщество, члены которого способны удовлетворять все свои индивидуальные и коллективные потребности и всецело существовать в его рамках» (Rocher, 1975, p. 60)[27]. Будучи структурным функционалистом, Парсонс различал в обществе четыре структуры, или подсистемы, с точки зрения функций (AGIL), которые они выполняют (см. рис. 3.3).

Экономика — подсистема, выполняющая в обществе функцию адаптации к внешней среде через труд, производство и распределение. Таким образом, экономика приспосабливает внешнюю среду к общественным потребностям и помогает обществу адаптироваться к внешним реалиям.

Политика (или политическая система) выполняет функцию целедостижения путем преследования общественных целей и мобилизации для этого агентов и ресурсов. Система попечения (например, в школах, семье) выполняет латентную функцию, передавая агентам культурные образцы (нормы и ценности) и разрешая их усвоение. Наконец, функцию интеграции выполняет социетальное сообщество (например, закон), координирующая различные элементы общества (Parsons & Platt, 1973).


Рис. 3.3. Общество, его подсистемы и функциональные императивы.


Наиболее важная из структур социальной системы, имевших значение для Парсонса, — система культуры. Фактически, как мы уже говорили, система культуры стоит на вершине парсоновской системы действия, а сам Парсонс (Parsons, 1966) называл себя «культурным детерминистом».

Система культуры. Парсонс понимал культуру как главную силу, связывающую различные элементы социального мира, или, в его терминологии, системы действия. Культура служит посредником при взаимодействии агентов и объединяет личность с социальными системами. Культура обладает особой способностью становиться, по крайней мере, частично, элементом других систем. Таким образом, в социальной системе культура воплощена в нормах и ценностях, а в системе личности она усваивается агентом. Но система культуры не просто часть других систем; она также существует отдельно в форме социального запаса знаний, символов и понятий. Эти аспекты системы культуры доступны социальной и личностной системам, но не становятся их частью (Morse, 1961, p. 105; Parsons & Shils, 1951, p. 6).

Парсонс определял систему культуры, как и прочие системы, с точки зрения отношений между ней и другими системами действия. Таким образом, культура понимается как структурированная, упорядоченная система символов, служащая ориентирами для агентов, интернализованными аспектами системы личности и институционализованными образцами (Parsons, 1990) в социальной системе. Из-за своего во многом символического и субъективного характера культура легко передается от одной системы к другой, а с помощью обучения и социализации от одной системы личности к другой. Однако символический (субъективный) характер культуры также придает ей и другое свойство — способность контролировать прочие системы действия Парсонса. Эта одна из причин, почему Парсонс стал себя считать культурным детерминистом.

Поскольку система культуры главенствует в теории Парсонса, нужно задать вопрос: а предлагает ли он подлинно целостную теорию? Как отмечается в Приложении, действительно целостная теория грубо нивелирует все основные уровни анализа. Культурный детерминизм, а точнее, любой вид детерминизма, с точки зрения целостной социологии, очень подозрителен. (О более целостной концепции творчества Парсонса см. Camic, 1990.) Проблема обостряется при рассмотрении личности и ее слабой проработанности у Парсонса.

Система личности. Система личности контролируется не только системой культуры, но также социальной системой. Это не означает, что Парсонс не признавал определенную независимость системы личности:

Будем считать, что, несмотря на то, что основное содержание структуры личности исходит из социальных систем и культуры путем социализации, личность становится независимой системой через отношения с собственным организмом и неповторимость собственного жизненного опыта; и это не просто побочное явление (Parsons, 1970а, p. 82).

Создается ощущение, что Парсонс чересчур настаивает. Если система личности не побочное явление (эпифеноменом), ей, несомненно, отводится второстепенное или зависимое положение в его теоретической системе.

Личность определяется как организованная система ориентации и мотивации к действию индивидуального агента. Основным элементом личности является «потребностная диспозиция». Парсонс и Шилз определяли потребностные диспозиции как «важнейшие элементы мотивации к действию» (1951, p. 113). Они отличали потребностные диспозиции от побуждений, представляющих собой врожденные тенденции — «психологическую энергию, которая делает действие возможным» (Parsons & Shils, 1951, p. 111). Другими словами, побуждения являются скорее частью биологического организма. Потребностные диспозиции становятся как «эти же тенденции, когда они имеют не врожденный характер, а приобретаются в процессе действия как таковом» (Parsons & Shils, 1951, p. 111). Иначе говоря, потребностные диспозиции есть побуждения, формируемые социальным окружением.

Потребностные диспозиции побуждают агентов к принятию или отрицанию объектов внешней среды или к поиску новых объектов, если доступные недостаточно удовлетворяют потребностным диспозициям. Парсонс различал три основных типа потребностных диспозиций. Первый тип побуждает агентов к поиску в социальных отношениях любви, одобрения и т. п. Второй тип включает усвоенные ценности, склоняющие агентов соблюдать различные культурные нормы. Наконец, существуют ролевые ожидания, благодаря которым агенты дают и получают адекватные ответы.

Это описание дает весьма пассивный образ агентов. Представляется, что на них либо влияют побуждения, в которых главенствует культура, либо, что более обычно, их формирует комбинация побуждений и культуры (т. е. потребностные диспозиции). Пассивная система личности — слабое место в целостной теории, и Парсонс, кажется, сознавал это. Несколько раз он пытался наделить личность некоторой креативностью. Например, он сказал: «Мы… не имеем в виду, что ценности личности целиком представляют собой „интернализованную культуру“ или просто строгое соблюдение правил и законов. При усвоении культуры человек производит творческие изменения; но новый аспект не есть аспект культуры» (Parsons & Shils, 1951, p. 72). Несмотря на подобные заявления, преобладающее впечатление от творчества Парсонса — пассивная система личности.

Акцент Парсонса на потребностных диспозициях порождает другие проблемы. Поскольку он не учитывает многих важных аспектов личности, его система во многом неполноценна. Психолог Альфред Болдуин отмечает именно это:

Представляется справедливым, что Парсонсу в своей теории не удается снабдить личность разумным набором качеств или механизмов, помимо потребностных диспозиций, и он создает себе трудности, не наделив личность достаточными характеристиками и достаточным числом различных механизмов для способности функционировать (A. Baldwin, 1961, p. 186).

Болдуин выделяет еще один убедительный момент относительно парсоновской системы личности: он утверждает, что даже когда Парсонс анализировал систему личности, на самом деле она не была его главным интересом: «Даже создавая целые главы о структуре личности, Парсонс гораздо больше страниц посвящает рассмотрению социальных систем» (Baldwin, 1961, p. 180). Такой подход отражается во взглядах Парсонса на различные виды соединения личности с социальной системой. Во-первых, акторы должны научиться рассматривать себя адекватно месту, занимаемому ими в обществе (Parsons & Shils, 1951, p. 147). Во-вторых, каждой роли соответствуют ролевые ожидания. Кроме того, происходит обучение самодисциплине, усвоение ценностей, личностная идентификация и т. д. Все эти силы способствуют объединению системы личности с выдвинутой Парсонсом на передний план социальной системой. Однако он также отмечал возможность отсутствия такой интеграции, что для системы составляет проблему, требующую разрешения.

Другой аспект творчества Парсонса — его интерес к интернализации как личностной стороне процесса социализации — отражает пассивность системы личности. Этот интерес Парсонс (Parsons, 1970a, p. 2) унаследовал от Дюркгейма, писавшего об интернализации, а также от Фрейда, в части, касающейся суперэго. При подчеркивании значимости интернализации и суперэго снова проявилась парсоновская концепция системы личности, имеющей пассивный характер и контролируемой извне.

Хотя Парсонс в своем раннем творчестве намеревался обсуждать субъективные аспекты личности, постепенно он отошел от этой идеи. Таким образом, он ограничил возможное понимание системы личности. Парсонс ясно высказался по поводу того, что его перестали интересовать внутренние смыслы человеческих действий: «Организация данных, получаемых путем наблюдения, с точки зрения теории вполне возможна и плодотворна с точки зрения модифицированного бихевиоризма, и такая формулировка позволяет избежать многих сложностей интроспекции или эмпатии» (Parsons & Shils, 1951, p. 64).

Поведенческий организм. Парсонс уделил мало внимания поведенческому организму, несмотря на то, что включил его в состав четырех систем действия. Он сделал это, поскольку поведенческий организм является источником энергии для остальных систем. Хотя он основан на генетическом строении, на его организацию влияют процессы культурной детерминации и обучения, происходящие в течение жизни индивида[28]. Поведенческий организм в творчестве Парсонса явно имеет остаточный характер, однако Парсонса стоит восхвалять как минимум за то, что он включил его в свою социологию, тем самым предвосхитив интерес некоторых социологов к социо-биологии и социологии тела (В. Turner, 1985).


Изменения и динамика в теории Парсонса.
Использование Парсонсом таких концептуальных инструментов, как четыре системы действия и функциональные императивы, привело к обвинению его в том, что он предлагает структурную теорию, не учитывающую социальные изменения. Долгое время Парсонс весьма болезненно воспринимал это обвинение, утверждая, что, несмотря на необходимость изучения изменений, последнему должно предшествовать исследование структуры. Однако к 1960-м гг. он больше не смог выносить нападки и серьезно изменил направленность своего творчества в сторону изучения социальных изменений[29], особенно изучения социальной эволюции (Parsons, 1977b, p. 50).

Эволюционная теория. Общая ориентация Парсонса (Parsons, 1966) на изучение социальных изменений базировалась на биологии. Для рассмотрения этого процесса Парсонс разработал то, что он сам назвал «парадигмой эволюционных изменений».

Первый элемент данной парадигмы — процесс дифференциации. Парсонс считал, что любое общество состоит из ряда подсистем, различающихся как по структуре, так и по своему функциональному значению для более крупной социальной системы — общества. По мере развития общества выделяются новые подсистемы. Этого, однако, недостаточно: они должны быть и более адаптивными, чем ранние подсистемы. Таким образом, существенным аспектом эволюционной парадигмы Парсонса стала идея адаптивного обновления. Парсонс описал этот процесс так:

Если роль дифференциации состоит в создании сбалансированной, более развитой системы, каждая вновь выделившаяся подструктура… должна обладать повышенной способностью к адаптации для выполнения своей первичной функции по сравнению с выполнением этой функции в предшествующей, более расплывчатой структуре… Мы можем назвать этот процесс аспектом адаптивного обновления в цикле эволюционных изменений (Parsons, 1966, p. 22).

Это очень позитивная модель социальных изменений (хотя Парсонс, конечно, имел представление и об их негативной стороне). Данная модель предполагает, что общество развивается, становится более способным справляться с трудностями. Согласно марксистской теории, социальные изменения, напротив, приводят к конечному уничтожению капиталистического общества. В частности, поэтому Парсонса нередко называют крайне консервативным теоретиком социологии. Кроме того, рассматривая изменения, он склонялся к выделению позитивных аспектов социальных изменений в современном мире, а не их негативной стороне.

Далее, Парсонс утверждал, что процесс дифференциации порождает для общества новый ряд проблем интеграции. С ростом числа подсистем общество сталкивается с новыми проблемами координации функционирования этих элементов.

Общество в процессе эволюции должно двигаться от системы «приписывания» к системе «достижения». Для управления более разветвленными подсистемами требуется более широкий набор умений и способностей. Человеческие способности нужно освободить от «приписывающих» связей, чтобы эти способности могли быть использованы обществом. В наиболее общем виде это означает, что группы, которые раньше были отстранены от участия в развитии системы, надо освободить для включения их в качестве полноправных членов общества.

Наконец, ценностная система общества должна пройти через изменения, так как социальные структуры и функции становятся все более дифференцированными. Но поскольку новая система более разнообразна, ценностной системе труднее охватить ее. Поэтому более дифференцированному обществу требуется такая ценностная система, которая «выражается на более высоком уровне обобщения, чтобы узаконить больший набор целей и функций ее субэлементов» (Parsons, 1966, p. 23). Однако этот процесс распространения ценностей зачастую происходит не гладко, так как встречает сопротивление со стороны групп, приверженных собственным ограниченным ценностным системам.

Эволюция проходит ряд циклов, но ни один всеобщий процесс не влияет на все общества равным образом. Некоторые общества могут поощрять эволюцию, в то время как другие могут «быть столь заняты внутренними конфликтами или другими помехами», что задерживают эволюционный процесс или даже могут «вырождаться» (Parsons, 1966, p. 23). Больше всего Парсонса интересовали общества, в которых происходят эволюционные «прорывы», так как он полагал, что раз они произошли, то эволюционный процесс будет происходить в соответствии со своей общей эволюционной моделью.

Хотя Парсонс понимал эволюцию как стадиальный процесс, он настороженно относился к однолинейной эволюционной теории: «Мы не понимаем социетальную эволюцию как протяженный или просто линейный процесс, но можем различать основные уровни прогресса, не упуская из виду значительной изменчивости, обнаруживаемой в каждом» (1966, p. 26). Поясняя, что упрощает ситуацию, Парсонс различал три основные стадии эволюции: примитивную, промежуточную и современную. Что характерно, он различал эти стадии, главным образом, на основе культурных значений. Решающим моментом развития при переходе от примитивной к промежуточной стадии становится развитие языка, и прежде всего, языка письменного. Ключевой момент развития при переходе от промежуточной стадии к современной состоит в «институционализованном кодексе нормативного порядка» или законе (Parsons, 1966, p. 26).

Парсонс продолжал исследование с помощью анализа ряда конкретных обществ в контексте их эволюции — от примитивного к современному обществу. Здесь стоит подчеркнуть одну особенность: Парсонс обратился к эволюционной теории отчасти потому, что его обвиняли в неспособности изучать социальные изменения. Тем не менее, он анализирует эволюцию не с точки зрения прогресса. Скорее, это попытка «упорядочить типы структур и последовательно их соотнести» (Parsons, 1966, p. 111). Это сравнительный структурный анализ, а не реальное изучение процессов социальных изменений. Таким образом, даже когда предположительно Парсонс рассматривал изменения, он оставался приверженцем изучения структур и функций.

Обобщенные средства обмена. Одним из каналов включения в теоретическую систему Парсонса некоторой динамики, некоторой подвижности (Alexander, 1983, p. 115) явились его идеи обобщенных средств обмена внутри и между четырьмя системами действия (особенно в рамках социальной системы), рассмотренными выше. В качестве примера обобщенных средств обмена выступают деньги, функционирующие в этом качестве в области экономики. Но вместо рассмотрения материальных явлений, таких как деньги, Парсонс поместил в центр своего внимания символические средства обмена. Даже когда Парсонс обсуждает деньги как средство обмена в социальной системе, он больше фокусируется на их символических, а не материальных свойствах. Помимо денег существуют другие обобщенные средства обмена, носящие более ясно выраженный символический характер: политическая власть, влияние и ценностные пристрастия. Парсонс вполне ясно объясняет, почему рассматривает символические средства обмена: «Мне кажется, что введение в структурную концепцию, которой я придерживаюсь, теории средств, опровергает частые голословные утверждения, что структурный анализ данного рода заражен уклоном в статику, что делает невозможным отдать должное проблемам динамики» (1975, p. 98–99).

Символические средства обмена обладают способностью, как и деньги, создаваться и циркулировать в крупной социальной системе. Таким образом, в пределах системы эти средства в области политической системы способны создавать политическую власть. Что более важно, они могут расходовать эту власть, таким образом позволяя ей свободно циркулировать и оказывать влияние в социальной системе. Через такое расходование власти лидеры предположительно укрепляют политическую систему, как и общество в целом. Обобщенные символические средства циркулируют между четырьмя системами действия и внутри структур каждой из этих систем. Именно их существование и движение придает в значительной степени структурному анализу Парсонса динамику.

Как отмечает Александер (Alexander, 1983, p. 115), обобщенные средства обмена придают парсоновской теории динамику в ином смысле. Они допускают существование «создателей средств» (например, политиков), которые не принимают систему обмена просто как она есть, т. е. они могут быть креативными и изобретательными, и таким образом изменять не только количество обобщенных средств, но и их характер и направленность.


Структурный функционализм Роберта Мертона

Если Толкотт Парсонс — важнейший теоретик структурного функционализма, то его студент Роберт Мертон был автором важнейших формулировок структурного функционализма в социологии (Sztompka, см. далее; Tiryakian, 19991). Мертон критиковал некоторые крайние и бездоказательные аспекты структурного функционализма. Но, что не менее важно, новые концептуальные воззрения, выдвинутые Мертоном, способствовали сохранению актуальности структурного функционализма.

Хотя и Мертон, и Парсонс оба связаны со структурным функционализмом, между ними существуют значительные различия. Во-первых, если Парсонс отстаивал создание крупных всеобъемлющих теорий, то Мертон предпочитал более ограниченные, среднего уровня теории. Кроме того, Мертон в большей степени, чем Парсонс, поддерживал марксистскую теорию. Фактически можно считать, что Мертон и некоторые его студенты (особенно Алвин Гоулднер) в политическом смысле придали структурному функционализму более левый оттенок.


Структурно-функциональная модель.
Мертон критиковал положения, которые считал тремя основными постулатами функционального анализа в том виде, в каком он был развит такими антропологами, как Малиновски и Рэдклифф Браун. Первый постулат утверждает универсальный функционализм общества. Согласно этому постулату, все стандартизированные социальные и культурные убеждения и обычаи имеют функциональное значение для общества в целом и для индивидов в частности. Это значит, что различные элементы социальной системы должны обладать высоким уровнем интеграции. Однако Мертон утверждал, что хотя это может быть верно по отношению к небольшим, примитивным обществам, нельзя делать обобщения применительно к более крупным и сложным обществам.

Второй постулат гласит об универсальном функционализме. Утверждается, что все стандартизированные социальные и культурные формы и структуры выполняют позитивные функции. Мертон доказал, что это противоречит тому, что мы видим в реальном мире. Ясно, что не каждая структура, обычай, идея, убеждение и т. д. выполняет позитивные функции. Например, неистовый национализм может быть крайне дисфункционален в мире быстро распространяющегося ядерного оружия.

Третий постулат — постулат необходимости. Здесь утверждается, что все стандартизированные аспекты общества не только выполняют позитивные функции, но также представляют собой необходимые элементы функционирования целого. Этот постулат подводит к идее, что все структуры и функции функционально необходимы для общества. Никакие другие структуры и функции не могли бы работать так же эффективно, как те, что обнаруживаются в обществе в настоящее время. Критикуя Парсонса, Мертон утверждал, что мы, по крайней мере, должны быть готовы признать наличие в обществе структурных и функциональных альтернатив.

По мнению Мертона, все эти функциональные постулаты опираются на неэмпирические утверждения, основанные на абстрактно-теоретических системах. Обязанность социолога — как минимум изучать каждую из них эмпирически. Уверенность Мертона в том, что эмпирическая проверка, а не теоретические утверждения, имеет решающее значение для функционального анализа, привело его к разработке «парадигмы» функционального анализа, объединяющей теории и исследования.

Мертон с самого начала пояснил, что структурно-функциональный анализ рассматривает группы, организации, общества и культуры. Он утверждал, что любой объект, который может подлежать структурно-функциональному анализу, должен «представлять собой стандартизированное (т. е. шаблонное и повторяющееся явление)» (Merton, 1949/1968, p. 104). Он имел в виду «социальные роли, институциональные модели, социальные процессы, культурные образцы, обусловленные культурой эмоции, социальные нормы, групповую организацию, социальную структуру, средства социального контроля и т. д.» (Merton, 1949/1968, p. 104).

Ранние структурные функционалисты в основном почти всецело посвящали себя рассмотрению функций одной социальной структуры или института относительно другой. При этом, как считает Мертон, они нередко смешивали субъективные мотивы индивидов с функциями структур или институтов. Структурный функционалист должен помещать в центр своего внимания скорее социальные функции, а не индивидуальные мотивы. Функции, по Мертону, определяются как «те наблюдаемые последствия, которые способствуют адаптации или приспособлению данной системы» (1949/1968, p. 105). Однако когда кто-то фокусируется только на адаптации или приспособлении, присутствует явный идеологический уклон, поскольку всегда существуют позитивные последствия. Важно заметить, что один социальный факт может иметь негативные последствия для другого. Чтобы исправить это серьезное упущение раннего структурного функционализма, Мертон разработал понятие дисфункции. Так же как структуры или институты могут способствовать сохранению других частей социальной системы, они могут иметь для них и отрицательные последствия. Например, рабство на юге Соединенных Штатов имело позитивные последствия для белых жителей Юга, как, например, снабжение дешевой рабочей силой, поддержка хлопковой экономики и социального статуса. Оно также имело дисфункции, в частности, чрезмерную зависимость южан от аграрной экономики и вытекающую отсюда неготовность к индустриализации. Давнишнее промышленное неравенство между Севером и Югом можно приписать, по крайней мере, отчасти, дисфункциям института рабства на Юге.

Мертон также выдвинул понятие нонфункций, которые определял как последствия, которые не относятся к рассматриваемой системе. Сюда могут относиться социальные формы, «выжившие» с более ранних исторических времен. Хотя в прошлом они могли иметь положительные или отрицательные последствия, на современное общество они не оказывают значительного влияния. Примером может служить, хотя некоторые могут с этим не согласиться, «Женское христианское движение терпимости» (Women’s Christian Temperance Movement).

Чтобы было легче ответить на вопрос, перевешивают ли функции дисфункции, или наоборот, Мертон разработал концепцию чистого баланса. Правда, мы никогда не сможем просто сложить положительные функции и дисфункции и объективно определить, что перевешивает, поскольку эти вопросы столь сложны и до такой степени основаны на субъективных суждениях, что не могут быть легко просчитаны и взвешены. Польза мертоновской концепции состоит в том, что она обращает внимание социологов на вопрос относительной значимости. Если вернуться к примеру рабства, возникает вопрос, имело ли рабство для Юга сравнительно более функциональный или дисфункциональный характер? Тем не менее, этот вопрос слишком общий и не учитывает ряд проблем (например, то, что рабство имело функциональный характер для таких групп, как белые рабовладельцы).

Чтобы разобраться с подобными вопросами, Мертон выдвинул идею существования уровней функционального анализа. Функционалисты, как правило, ограничивались анализом общества в целом, Мертон же пояснил, что можно также анализировать организацию, институт или группу. Возвращаясь к проблеме функций, которые выполняло рабство, было бы необходимо различать несколько уровней анализа и изучать функции и дисфункции рабства для семей черных, семей белых, для черных политических организаций, белых политических организаций и т. д. С точки зрения чистого баланса, рабство, вероятно, было более функционально для определенных социальных единиц и более дисфункционально для других. Перенесение рассмотрения проблемы на эти более конкретные уровни облегчает анализ функциональности рабства для Юга в целом.

Кроме того, Мертон ввел понятие явных и латентных функций. Два этих термина также стали важным вкладом в функциональный анализ[30]. Явные функции имеют намеренный характер, а латентные функции — ненамеренный. Явной функцией рабства, например, было повышение экономической производительности Юга, но оно имело латентную функцию привлечения многочисленного низшего класса, служившего для повышения социального статуса белых южан, как богатых, так и бедных. Эта мысль связана с другой концепцией Мертона — концепцией непредвиденных последствий. Действия имеют как преднамеренные, так и непреднамеренные последствия. Хотя все осознают преднамеренные последствия, чтобы обнаружить непреднамеренные последствия, требуется социологический анализ. Действительно, для некоторых это является самой сущностью социологии. Питер Бергер (Berger, 1963) назвал это «развенчанием», или взглядом за пределы заявленных намерений на реальные результаты.

Мертон пояснял, что непредвиденные последствия и латентные функции — не одно и то же. Латентная функция есть вид непредвиденного последствия, имеющий для определенной системы функциональный характер. Однако существуют два других вида непредвиденных последствий: «дисфункциональные для определенной системы, и они включают латентные дисфункции», и «не относящиеся к системе, на которую они не влияют ни функционально, ни дисфункционально… нонфункциональные последствия» (Merton, 1949/1968, p. 105).

В качестве дальнейшего прояснения функциональной теории Мертон отмечал, что структура может иметь по отношению к системе в целом дисфункциональный характер и, тем не менее, продолжать существовать. Можно с достаточными основаниями говорить, что дискриминация чернокожих, женщин и прочих меньшинств дисфункциональна для американского общества, при этом она продолжает существовать, поскольку функциональна для части социальной системы; например, дискриминация женщин обычно функциональна для мужчин. Но эти формы дискриминации не лишены дисфункций даже для той группы, для которой они функциональны. Мужчины страдают от своей дискриминации женщин; аналогично белым вредит дискриминационное поведение по отношению к чернокожим. Можно утверждать, что эти формы дискриминации неблагоприятно влияют на дискриминирующую сторону, так как большое число людей остается неудовлетворенным своим положением, вследствие чего возрастает вероятность социального конфликта.

Мертон считал, что не все структуры необходимы для функционирования социальной системы. Некоторые элементы социальной системы можно исключить. Это помогает функциональной теории преодолеть еще один из ее консервативных уклонов. Признавая, что некоторые структуры можно ликвидировать, функционализм открывает путь для значимых социальных изменений. Наше общество, например, может продолжать существовать (и даже улучшиться) с устранением дискриминации различных меньшинств.

Пояснения Мертона крайне полезны для социологов (например, Cans, 1972, 1994), желающих провести структурно-функциональный анализ.


Социальная структура и аномия.
В рамках данного параграфа следует обратиться к одному из самых известных вкладов в структурный функционализм и социологию в целом (Adler and Laufer, 1995; Merton, 1995; Menard, 1995) — мартеновскому (Merton, 1968) анализу отношений между культурой, структурой и аномией. Мертон определяет культуру как «организованную совокупность нормативных ценностей, управляющих поведением, характерным для членов определенного общества или группы», а социальную структуру как «организованную совокупность социальных отношений, в которых по-разному участвуют члены общества или группы» (1968, p. 216; курсив мой). Аномия имеет место «при наличии серьезного рассогласования между нормами и целями культуры и социально сформированными способностями членов группы действовать в соответствии с ними» (Merton, 1968, p. 216). То есть из-за своего положения в социальной структуре общества некоторые люди не способны действовать согласно нормативным ценностям. Культура требует определенного типа поведения, которому препятствует социальная структура.

Например, в американском обществе культура придает огромное значение материальному успеху. Однако из-за положения в социальной структуре многие не имеют возможности достичь такого успеха. Если человек по рождению принадлежит к низшим социально-экономическим слоям и, как следствие, может получить, в лучшем случае, лишь степень выпускника высшего учебного заведения, то его шансы на достижение экономического успеха общепринятыми способами (например, преуспев на традиционном рабочем поприще) малы либо вовсе отсутствуют. При таких обстоятельствах (а они широко распространены в современном американском обществе) можно говорить о существовании аномии, результат которой — тенденция к девиантному поведению. В данном контексте девиантное поведение зачастую принимает форму альтернативных, не принятых в обществе и иногда незаконных средств достижения экономического успеха. Таким образом, примером девиантного поведения, порождаемого дисбалансом между ценностями культуры и социально-структурными способами их достижения, может служить наркоторговля или занятие проституцией ради экономического успеха. Это один из способов объяснения преступности и девиантного поведения с точки зрения структурного функционализма.

Таким образом, в данном примере Мертон рассматривает социальные (и культурные) структуры, но его не сильно интересуют функции этих структур. Скорее он, в соответствии со своей функциональной парадигмой, больше занят исследованием дисфункций, в данном случае аномии. Точнее, Мертон, как мы видели, связывает аномию с девиантным поведением и с помощью этого утверждает, что рассогласования между культурой и структурой имеют дисфункциональные последствия, а именно приводят к девиантному поведению в обществе.

Следует заметить, что в творчестве Мертона, посвященном аномии, подразумевается критическое отношение к социальной стратификации (например, из-за того что она блокирует средства для достижения некоторых социально желательных целей). Таким образом, если Дэвис и Мур писали о стратифицированном обществе в одобрительном ключе, то творчество Мертона показывает, что структурные функционалисты могут относиться к социальной стратификации критически.


Основная критика.
Ни одна социологическая теория в истории дисциплины не вызывала такого интереса, как структурный функционализм. С конца 1930-х по начало 1960-х гг. он был практически неоспорим как авторитетнейшая социологическая теория в Соединенных Штатах. Однако к 1960-м гг. эта теория стала подвергаться значительной критике, и, в конце концов, критика превзошла похвалы. Марк Абрахамсон довольно живо описал ситуацию: «Таким образом, фигурально говоря, функционализм шагал, как огромный слон, не замечая комариных укусов, даже когда рой нападающих наносил ему тяжелый урон» (Abrahamson, 1978, p. 37).


Содержательная критика

Одно из основных критических замечаний состоит в том, что структурный функционализм недостаточно учитывает историю, т. е., по сути своей, антиисторичен. Фактически, структурный функционализм развивался, по крайней мере, отчасти, как реакция на исторический эволюционный подход определенных антропологов. Считалось, что многие ранние антропологи описывают различные стадии эволюции данного общества или общества в целом. Зачастую изображение ранних этапов носило достаточно умозрительный характер. Кроме того, позднейшие стадии зачастую были немногим более чем идеализацией общества, в котором жили антропологи. Ранние структурные функционалисты стремились преодолеть умозрительный характер и этноцентрический уклон этих работ. Особенно далеко структурный функционализм зашел в своей критике эволюционной теории, он избирал предметом своего анализа современные или абстрактные общества. Однако структурный функционализм необязательно антиисторичен (Turner and Maryanski, 1979). Хотя среди профессионалов есть тенденция относиться к нему как антиисторичному, ничто в этой теории не мешает им обращаться к историческим предметам. Фактически, творчество Парсонса (Parsons, 1966, 1971), посвященное социальным изменениям, как мы видели, отражает способность структурных функционалистов при желании рассматривать и изменения.

Структурных функционалистов также критикуют за неспособность эффективно изучать процесс социальных изменений (Abrahamson, 1978; P. Cohen, 1968; Mills, 1959; Turner and Maryanski, 1979). Тогда как описанные критические аргументы говорят о кажущейся неспособности структурного функционализма рассматривать прошлое, эта критика озабочена и неспособностью данного подхода анализировать современный процесс социальных изменений. Структурный функционализм, вероятнее всего, рассматривает статические структуры, а не процессы изменений. Перси Коэн (Cohen, 1968) считает, что проблема лежит в структурно-функциональной теории, полагающей все элементы общества укрепляющими друг друга, а также систему в целом. Это мешает понять, как эти элементы могут способствовать также и изменениям. Тогда как Коэн считает проблему присущей самой теории, Тернер и Мариански, опять же, полагают, что проблема связана не с теорией, а с социологами.

По мнению Тернера и Мариански, структурные функционалисты зачастую не обращаются к вопросу изменений, а если и обращаются, то скорее с эволюционной, а не революционной точки зрения. Тем не менее, они считают, что нет повода утверждать, что структурные функционалисты не могут анализировать социальные изменения. Связана ли проблема с теорией или с теоретиками, факт тот, что основной вклад структурных функционалистов заключается в изучении статических, не меняющихся социальных структур[31].

Возможно, наиболее часто звучащая критика структурного функционализма — это утверждение о его неспособности эффективно анализировать конфликт (Abrahamson, 1978; P. Cohen, 1968; Gouldner, 1970; Horowitz, 1962/1967; Mills, 1959; Turner and Maryanski, 1979)[32]. Эта критика принимает разные формы. Алвин Гоулднер утверждает, что Парсонс как главный представитель структурного функционализма был склонен преувеличивать роль гармоничных отношений. Ирвинг Луис Горовиц говорит о том, что структурные функционалисты склонны рассматривать конфликт как неизбежно разрушительное и происходящее за рамками общества явление. С наиболее общих позиций, Абрахамсон утверждает, что структурный функционализм преувеличивает согласие в обществе, стабильность и интеграцию и, наоборот, склонен не учитывать конфликт, рассогласованность и изменения. Снова встает вопрос, присуще ли это теории как таковой, или же способу интерпретации и использования ее социологами (P. Cohen, 1968; Turner and Maryanski, 1979). Как бы не различались мнения друг от друга, ясно, что структурный функционализм смог предложить по проблеме социального конфликта относительно немного.

Массовые обвинения структурного функционализма в неспособности рассматривать историю, изменения и конфликт привели к тому, что многие (например, P. Cohen, 1968; Gouldner, 1970) стали говорить о консервативном уклоне структурного функционализма. На этот счет лучше других высказался Гоулднер: «Парсонс упорно считает наполовину наполненный водой стакан полуполным, а не полупустым» (Gouldner, 1970, p. 290). Человек, который считает стакан наполовину полным, отмечает положительные аспекты ситуации, тогда как тот, кто считает его полупустым, сосредоточен на ее отрицательной стороне. Используя социальные термины, можно сказать, что консервативный структурный функционалист подчеркивает экономические преимущества жизни в нашем обществе, а не ее недостатки.


Роберт Кинг Мертон: автобиографический очерк.

Довольно просто определить основных учителей, которые дали больше всего, близких мне независимо оттого, где они находятся. В период моей учебы в аспирантуре это были: П.А. Сорокин, более широко ориентировавший меня на европейскую социологическую мысль и с которым я, в отличие от некоторых других студентов того времени, никогда не разрывал отношений, хотя и не мог работать в том направлении исследований, которому он следовал с конца 1930-х гг.; тогда довольно молодой Толкотт Парсонс, развивавший идеи, впервые наиболее полно выраженные в его магистерской диссертации «Структура социального действия»; биохимик и отчасти социолог Л.Дж. Гендерсон, до некоторой степени научивший меня дисциплинированному исследованию того, что поначалу трактуется как просто интересная мысль; историк экономики Э.Ф. Гэй, научивший меня исследованию экономического развития, восстанавливаемого по архивным источникам; и, что достаточно важно, тогдашний декан факультета истории науки Джордж Сартон, позволивший мне в течение нескольких лет работать под своим началом в его знаменитом (чтобы не сказать священном) отделе в Вайднерской библиотеке в Гарварде. Помимо этих учителей, у которых я обучался непосредственно, больше всего я узнал от двух социологов: прежде всего, Эмиля Дюркгейма и Георга Зиммеля, которые могли учить меня только с помощью оставленных ими сильных работ; а также от восприимчивого к социологии гуманиста Гилберта Маррея. В недавний период моей жизни я больше всего узнал от своего коллеги Пола Ф. Лазарсфельда, который, возможно, не представлял, сколь многому он научил меня во время наших бесчисленных разговоров и сотрудничества, длившегося более трети века.

Окидывая взглядом свою многолетнюю работу, я обнаруживаю там больше осмысленности, чем предполагал. Дело в том, что с начала собственной работы, после аспирантских лет ученичества, я твердо решил следовать своим интеллектуальным интересам по мере их развития, а не придерживаться предопределенного жизненного плана. Я решил поступать, как мой учитель на расстоянии, Дюркгейм, а не как мой учитель поблизости, Сартон. Дюркгейм неоднократно менял предмет своих исследований. Начав с изучения общественного разделения труда, он рассмотрел методы социологического исследования, а затем с успехом обратился к предметам, вроде бы несвязанным: самоубийству, религии, нравственному воспитанию и социализму, продолжая разрабатывать теоретическое направление, которое, на его взгляд, можно было эффективно развивать, занимаясь столь различными аспектами жизни в обществе. Сартон действовал совершенно иначе: в начале своей ученой карьеры он выработал программу исследования в истории науки, достигшую наиболее полного выражения в его монументальном пятитомном «Введении [sic] в историю науки» (в котором проследил историю до конца XIV в.!).

Первый пример казался мне более подходящим. Я намеревался и до сих пор хочу развивать социологические теории социальной структуры и культурных изменений, которые помогут нам понять, почему социальные институты и характер жизни в обществе именно таковы. Этот интерес к теоретической социологии способствовал тому, что я избегал предметной специализации, ставшей (и, на мой взгляд, по большей части правильно ставшей) в социологии и других развивающихся дисциплинах широко распространенным явлением. Для моих целей было существенно изучение различных социологических предметов.

В этом предметном разнообразии только одна особая область — социология науки — упорно привлекала мой интерес. В 1930-е гг. я практически полностью посвятил себя изучению социальных условий развития науки и технологии, особенно в Англии XVII в., и сконцентрировался на непредвиденных последствиях целенаправленного социального действия. По мере того как расширялись мои теоретические интересы, в 1940-е гг. и позже, я обратился к изучению социальных источников нонконформистского и девиантного поведения, функционирования бюрократии, массового убеждения, коммуникации в современном сложном обществе, а также роли интеллектуала внутри и вне бюрократий. В 1950-е гг. я сосредоточился на разработке социологической теории основных единиц социальной структуры: ролевой и статусный набор и ролевые модели выбираются людьми не только ради соревнования, но и как источник ценностей, принимаемых за основу самооценки (в последнем случае имеется в виду «теория референтных групп»). Кроме того, совместно с Джорджем Ридером и Патрисией Кендалл, я предпринял первое крупномасштабное социологическое исследование медицинского образования, с целью выяснить, как, помимо основной цели, различные типы врачей проходят процесс социализации в одних и тех же медицинских школах, при том что это связано с отличительными особенностями специальностей как вида профессиональной деятельности. В 1960-х и 1970-х гг. я вернулся к интенсивному изучению социальной структуры науки и ее взаимодействия с когнитивной структурой, поскольку эти два десятилетия были временем, когда социология науки, наконец, достигла периода зрелости, для которого прошлое было только прологом. На протяжении этой работы основное внимание я уделял связям между социологической теорией, методами исследования и основательными эмпирическими исследованиями.

Я только для удобства группирую развитие своих интересов по десятилетиям. Они, конечно, появлялись и ослабевали не в четком соответствии с этими общепринятыми календарными периодами. Не все они ослабевали по истечении первого периода интенсивной работы в данном направлении. Сейчас я работаю над трудом, посвященным непредвиденным последствиям целенаправленно го социального действия, таким образом, продолжая работу, впервые опубликованную почти пол века назад и периодически развивавшуюся с тех пор. Другая изданная работа, озаглавленная «Самоисполняющееся пророчество», в шести областях социальной жизни доводит до логического конца разработку модели, впервые упомянутой в моей работе под тем же названием не менее тридцати лет назад. Если время, терпение и силы позволят, останется подытожить работу по анализу социальной структуры, особое внимание уделяя статусным и ролевым наборам, а также структурным условиям с точки зрения структуры и явным и латентным функциям, дисфункциям, функциональным альтернативам и социальным механизмам с точки зрения функций.

Учитывая, что все мы смертны, а сочинительство мое обычно носит болезненно медленный характер, вряд ли перечень этих работ будет в дальнейшем продолжен.

(Более подробно о Мертоне см. Schultz, 1995.)

Copyright© 1981 by Robert K. Merton.


Возможно, структурный функционализм действительно имеет консервативный уклон, приписываемый не только тому, что он не учитывает (изменения, историю, конфликт), но также тому, что он предпочитает помещать в центр своего анализа. Во-первых, структурные функционалисты были склонны фокусироваться на культуре, нормах и ценностях (P. Cohen, 1968; Mills, 1959; Lockwood, 1956). Дэвид Локвуд (Lockwood, 1956), например, критикует Парсонса за излишнее внимание к нормативному порядку в обществе. С более общих позиций, Перси Коэн (Cohen, 1968) утверждает, что структурные функционалисты фокусируются на нормативных элементах, хотя этот подход не присущ самой теории. Роль конкретного агента, трактуемая как пассивная, отвечает за интерес структурного функционализма к культурным и социетальным факторам и приводит к его консервативной ориентации. Считается, что людей сдерживают культурные и социальные силы. Структурным функционалистам (например, Парсонсу) не хватает динамичного, творческого понимания человека. Как говорит Гоулднер, чтобы подчеркнуть свое критическое отношение к структурному функционализму, «человеческие существа используют социальные системы в той же степени, в какой сами используются ими» (Gouldner, 1970, p. 220).

С их интересом к культуре связана тенденция структурных функционалистов ошибочно принимать нормы, которые узаконивает в обществе элита, за социальную реальность (Gouldner, 1970; Horowitz, 1962/1967; Mills, 1959). Нормативная система трактуется как отражение всего общества, в то время как на самом деле она должна скорее рассматриваться в виде идеологической системы, декларируемой элитой общества и существующей для ее членов. Горовиц вполне определенно выражает эту позицию: «Теория согласия… тяготеет к тому, чтобы стать метафизическим изображением главенствующей идеологической схемы» (Horovitz, 1962/1967, p. 270).

Описанная содержательная критика распадается на два основных направления. Во-первых, кажется очевидным, что для структурного функционализма характерна довольно узкая точка зрения, не позволяющая обращаться к ряду важных проблем и аспектов социального мира. Во-вторых, эта точка зрения тяготеет к очень консервативному пониманию; на практике в прошлом, и до некоторой степени до сих пор, структурный функционализм действовал в поддержку существующего положения вещей и главенствующих элит (Huaco, 1986).


Методологическая и логическая критика.
Один из наиболее часто высказываемых критических аргументов (см., например, Abrahamson, 1978; Mills, 1959) — утверждение, что структурный функционализм имеет преимущественно смутный, неясный и двусмысленный характер. Например: как можно точно определить структуру? Что такое функция? Социальная система? Как соотносятся друг с другом и более крупной социальной системой элементы социальных систем? Частично двусмысленность связана с тем, что в качестве своего предмета структурный функционализм выбирает абстрактные социальные системы вместо реально существующих обществ.

С этим связан следующий критический довод: несмотря на то, что ни одна крупная схема не была никогда использована для анализа всех обществ на протяжении истории (Mills, 1959), структурных функционалистов вдохновляло убеждение, что существует одна теория или, по крайней мере, набор концептуальных категорий, которые могут быть использованы с этой целью. Многие критики считают эту «большую» теорию иллюзией, полагая, что лучшее из того, на что может рассчитывать социология, — это более исторически-конкретные теории «среднего уровня» (Merton, 1968).

Среди прочей методологической критики присутствует вопрос о том, существуют ли адекватные методы изучения проблемы, относящиеся к структурным функционалистам. Перси Коэна (Cohen, 1968), например, интересует, какие инструменты можно использовать для изучения вклада части системы в систему в целом. Еще один критический аргумент методологического плана заключается в том, что структурный функционализм затрудняет сравнительный анализ. Если предполагается, что системный элемент приобретает смысл только в контексте социальной системы, в которой он существует, как мы можем сравнивать его с подобным элементом другой системы? Коэн, например, вопрошает: если английская семья имеет смысл лишь в условиях английского общества, как мы можем сравнивать ее с семьей французской?

Телеология и тавтология. Перси Коэн (Cohen, 1968) и Тернер и Мариански (Turner and Maryanski, 1979) считают, что телеология и тавтология — важнейшие логические проблемы, с которыми сталкивается структурный функционализм. Некоторые рассматривают телеологию как внутренне присущую теории проблему (Abrahamson, 1978; P. Cohen, 1968). Но, по моему мнению, Тернер и Мариански (Turner and Maryanski, 1979) правы, считая, что проблема структурного функционализма — это не телеология как таковая, а неправомерная телеология. В данном контексте телеология определяется как точка зрения, заключающаяся в том, что общество (или другие социальные структуры) имеет цели, или направленность. Чтобы достичь этих целей, общество создает или способствует созданию определенных социальных структур и социальных институтов. Тернер и Мариански не считают такой взгляд обязательно неправомерным; фактически, они утверждают, что социальная теория должна принимать во внимание телеологические отношения между обществом и его элементами.

Проблема, по мнению Тернера и Мариански, состоит в неприемлемом расширении телеологии. Неправомерная телеология подразумевает, «что цель или конечное состояние руководит человеческими делами, хотя на самом деле она не является причиной» (Turner and Maryanski, 1979, p. 118). Например, неправомерно предположение о том, что из-за потребности общества в воспроизводстве и социализации оно создаст институт семьи. Эти потребности могут удовлетворить различные альтернативные структуры; общество не «нуждается» в создании семьи. Структурный функционалист должен определить и доказать, как, фактически, цели приводят к созданию конкретных подструктур. Было бы также полезно, если бы он мог показать, почему те же потребности не могли бы удовлетворять другие подструктуры. Правомерная телеология смогла бы эмпирически и теоретически определить и продемонстрировать связи между целями общества и различными существующими в обществе подструктурами. Неправомерная телеология довольствовалась бы слепым утверждением, что связь между социальной целью и конкретной подструктурой должна существовать. Тернер и Мариански признают, что функционализм зачастую преподносит неправомерную телеологию: «Мы можем заключить, что функциональные объяснения часто представляют собой неправомерную телеологию, что серьезно мешает пользе функционализма в понимании моделей человеческой организации» (Turner and Maryanski, 1979, p. 124).

Другой серьезный критический довод относительно логики структурного функционализма заключается в утверждении его тавтологичности. Тавтологический аргумент — это аргумент, в котором вывод просто содержит то, что подразумевается в предпосылке или же просто эту предпосылку перефразирует. В структурном функционализме такие круговые доводы зачастую принимают форму определения целого с точки зрения частей, а затем определения частей с точки зрения целого. Таким образом, можно оспаривать, что социальная система определяется отношениями ее элементов, а элементы системы определяются их местом в более крупной социальной системе. Поскольку одно определяется через другое, фактически вовсе не определяются ни социальная система, ни ее части. Мы на самом деле ничего не узнаем о системе или ее частях. Структурный функционализм был особенно склонен к тавтологии, хотя возникает вопрос: присуща ли данная склонность теории или просто характерна для способа использования, или неправильного использования, теории большинством структурных функционалистов?


Неофункционализм

Под огнем критики структурный функционализм, начиная с середины 1960-х гг. по сей день, утратил свое значение. Но в середине 1980-х была предпринята серьезная попытка возродить эту теорию под именем «неофункционализма». Термин «неофункционализм» использовался для обозначения продолжения структурного функционализма, а также демонстрации попытки развития структурного функционализма и преодоления его основных трудностей. Джеффри Александер и Пол Коломи определяют неофункционализм как «самокритичное направление функциональной теории, которое стремится расширить интеллектуальные горизонты функционализма, сохраняя его теоретическую основу» (1985, p. 11). Таким образом, кажется очевидным, что Александер и Коломи считают структурный функционализм чересчур узким направлением и видят свою цель в создании более целостной теории, которую они предпочитают именовать «неофункционализмом»[33].

Следует заметить, что хотя структурный функционализм в целом и теории Толкотта Парсонса в частности, приобрело крайнюю направленность, в начале развития теории она была сильна с точки зрения синтеза. С одной стороны, в течение своей научной деятельности Парсонс стремился к интеграции большого ряда теоретических концепций. С другой стороны, его интересовали взаимоотношения основных областей социального мира, особенно культурной, социальной и личностной систем. Но, в конце концов, Парсонс стал придерживаться узкой структурно-функционалистской ориентации и рассматривал систему культуры как определяющую другие системы. Таким образом, он отказался от своей ориентации на синтез, и неофункционализм можно считать попыткой вновь использовать этот подход.

Александер (Alexander, 1985a, p. 10) перечислил связанные со структурным функционализмом проблемы, которые следует преодолеть неофункционализму, в том числе «антииндивидуализм», «антагонизм к изменениям», «консерватизм», «идеализм» и «антиэмпирический уклон». Предпринимались попытки преодолеть эти проблемы планомерно (Alexander, 1985a) и на более конкретных теоретических уровнях, например, Коломи (Colomy, 1986; Alexander and Colomy, 1990b; Colomy and Rhoades, 1994) попытался усовершенствовать теорию дифференциации.

Несмотря на свое увлечение неофункционализмом, в середине 1980-х гг. Александер был вынужден заключить, что «неофункционализм следует признать скорее тенденцией, чем разработанной теорией» (1985а, p. 16). Всего пять лет спустя после признания Александером несовершенства неофункционализма Коломи попытался укрепить общетеоретический статус неофункционализма и заявил, что это направление уже достигло больших успехов:

В течение следующих пяти лет эта тенденция оформилась в самостоятельное научное течение. Ему принадлежат важные достижения на общетеоретическом уровне и ведущая роль в развитии синтетического направления социологической метатеории… неофункционализм отвечает по своим долговым обязательствам. Сегодня неофункционализм — больше чем обязательство; он стал областью интенсивного теоретического анализа и развивающихся эмпирических исследований (Colomy, 1990b, p. xxx).

Хотя неофункционализм, конечно, имел некоторые достижения, сомнительно, что он достиг столь многого, как пытался убедить нас Коломи.

Несмотря на то, что неофункционализм, возможно, остается мало разработанной теорией, Александер (Alexander, 1985a; см. также Colomy, 1990b) обозначил некоторые его базовые принципы. Во-первых, неофункционализм оперирует описательной моделью общества, рассматривающей последнее состоящим из элементов, которые, взаимодействуя друг с другом, образуют структуру. Благодаря этой структуре система отделена от внешней среды. Элементы системы «символически связаны», и их взаимодействие не определяется некоторой всеобъемлющей силой. Таким образом, неофункционализм отвергает любой однофакторный детерминизм и имеет открытый и плюралистический характер.

Во-вторых, Александер утверждает, что неофункционализм уделяет приблизительно одинаковое внимание действию и упорядоченности. Таким образом, он избегает свойственной структурному функционализму тенденции почти исключительно заниматься макроуровневыми источниками упорядоченности социальных структур и культуры и мало внимания уделять микроуровневым моделям действия (Schwinn, 1998). Неофункционализм также заявляет о своем широком понимании действия, включающем не только рациональное, но и экспрессивное действие.

В-третьих, неофункционализм сохраняет присущий структурному функционализму интерес к интеграции, не как к совершившемуся факту, а скорее как к социальной возможности. Он признает, что отклонения и социальный контроль — реалии социальных систем. Неофункционализм заботит проблема равновесия, но этот интерес шире, чем структурно-функционалистский, включающий частичное и динамическое равновесие. Присутствует нежелание рассматривать социальные системы с точки зрения статического равновесия. В широком смысле равновесие рассматривается как точка отсчета для функционального анализа, а не как описательная характеристика существования индивидов в реальных социальных системах.

В-четвертых, неофункционализм перенимает традиционный парсоновский упор на личность, культуру и социальную систему. Помимо значения для социальной структуры, взаимопроникновение этих систем также создает конфликт, являющийся постоянным источником, как изменений, так и контроля.

В-пятых, неофункционализм рассматривает социальные изменения в процессах дифференциации в социальной, культурной и личностной системах. Таким образом, изменения создают не согласие и гармонию, а скорее «индивидуальные и институциональные искажения» (Alexander, 1985a).

Наконец, Александер утверждает, что неофункционализм «подразумевает приверженность независимым от других уровней социологического анализа концепциям и теориям» (Alexander, 1985a, p. 10).

Александер и Коломи (Alexander and Colomy, 1990a) предъявили к неофункционализму очень амбициозное требование. Они не рассматривали неофункционализм как скромную «разработку» или «пересмотр» структурного функционализма, а скорее как его гораздо более серьезную «перестройку», в которой четко признаются расхождения с основателем (Парсонсом) и ясно высказывается отношение к другим теоретикам и теориям[34]. Предпринимались попытки объединить в неофункционализме концепции мэтров, как, например, посвященные материальным структурам работы Маркса и воззрения Дюркгейма на символизм. В попытке преодолеть идеалистический уклон парсоновского структурного функционализма, особенно его акцент на таких макросубъективных явлениях, как культура, приветствовались более материалистические подходы. Структурно-функциональная тенденция делать упор на упорядоченность была встречена призывом к возобновлению связей с теориями социальных изменений. Что более важно, чтобы компенсировать макроуровневый уклон традиционного структурного функционализма, предпринимались попытки объединения представлений теории обмена, символического интеракционизма, прагматизма, феноменологии и т. д. Другими словами, Александер и Коломи попытались соединить структурный функционализм с рядом других теоретических традиций. Считалось, что такого рода перестройка возродит структурный функционализм и обеспечит основу для развития новой теоретической традиции.

Александер и Коломи признавали важное различие между неофункционализмом и структурным функционализмом:

Ранние функциональные исследования соответствовали… единственной, всеохватывающей концептуальной схеме, которая связывала области специальных исследований в компактную совокупность. Эмпирические работы неофункционалистов, напротив, указывают на свободно организованную совокупность, пронизанную общей логикой и обладающую рядом достаточно автономных «ответвлений» и «вариаций» на разных уровнях и в разных эмпирических областях (Alexander & Colomy, 1990a, p. 52).

Воззрения Александера и Коломи означают движение от парсоновской тенденции рассматривать структурный функционализм как большую всеобъемлющую теорию. Взамен они предлагают более ограниченную, более синтетическую, но при этом целостную теорию.

Однако, как отмечалось в начале главы, будущее неофункционализма было поставлено под сомнение тем, что его основатель и ведущий представитель, Джеффри Александер, объявил, что перерос неофункционалистскую ориентацию. Эта перемена мнения очевидна в заглавии его последней книги «Неофункционализм и после него» (Alexander, 1998a). В этой работе Александер утверждает, что одной из его основных целей было (вос)создание легитимности и значимости парсоновской теории. В той степени, в какой неофункционализм преуспел в этом, Александер считает программу неофункционализма выполненной. Таким образом, он готов к тому, чтобы двигаться дальше Парсонса, дальше неофункционализма, хотя поясняет, что будущие его теоретические направления будут многим обязаны обеим теориям. Неофункционализм стал для Александера слишком ограничивающим, и теперь он считает его, как и собственное творчество, частью того, что он назвал «новым теоретическим движением». Он формулирует это следующим образом: «Я говорю о новой волне теоретического творчества, идущей дальше важных достижений неофункционализма» (Alexander, 1998a, p. 228). Такая теоретическая перспектива, возможно, по сравнению с неофункционализмом будет иметь более синтетический характер, будет более эклектичной, заимствуя обширный набор теоретических ресурсов, и будет использовать эти синтетические и эклектичные ресурсы более подходящими способами. В частности, Александер стремится гораздо больше заниматься разработками в области микросоциологии и теории культуры.

Стоит заметить, что Александер (1998) стал больше интересоваться вопросом «гражданского общества», несмотря на то, что данный вопрос не входит в сферу неофункционализма. Этот интерес Александера имеет значение как таковой, равно как и потому, что этот вопрос все более занимает социологию в целом (например, см. Cohen and Arato, 1992; Hearn, 1997; Seligman, 1993b). Для наших целей мы можем работать с данным Александером (1993, p. 797) определением гражданского общества как «сферы интеракции, институтов и солидарности, которая поддерживает жизнь обществ вне областей экономики и государства». В отличие от преобладающего интереса социологов здесь упор делается не на социальных институтах, а на том, что происходит вне этих институтов. По Александеру, гражданское общество содержит в себе как индивидуальный волюнтаризм, так и коллективную солидарность. С учетом угроз современного мира, а также широко распространенной несостоятельности различных институтов, многие теоретики социологии обратились к вопросу гражданского общества.


Джеффри Александер: автобиографический очерк.

С самого начала моей научной жизни меня занимали проблемы социального действия и социального порядка, а также возможности таких подходов к этим проблемам, которые позволили бы избежать крайностей одномерного мышления. Я всегда был убежден, что жесткие дихотомии, важные как идеологические течения в демократическом обществе, можно преодолеть в теоретической сфере.

Мои теоретические убеждения впервые оформились в конце 1960-х-начале 1970-х гг., когда я участвовал в студенческих движениях протеста, будучи студентом Гарвардского колледжа и выпускником Калифорнийского университета в Беркли. Новый левый марксизм представлял собой интеллектуально привлекательную попытку преодолеть экономизм вульгарного марксизма, пытаясь поместить современного человека в предшествующую эпоху. Поскольку он описывал взаимопроникновение материальных структур и культуры, личности и повседневной жизни, новый левый марксизм, которому мы на счастье или на беду во многом научились, обеспечил мне первый серьезный опыт на пути к теоретическому синтезу, отметившему мою научную карьеру.

В начале 70-х гг. меня перестал удовлетворять новый левый марксизм, отчасти из политических и эмпирических причин. Поворот нового левого марксизма к сектантству и насилию пугал и угнетал меня, в то время как Уотергейтский кризис продемонстрировал способность Америки к самокритике. Я решил, что капиталистические демократические общества обеспечивают возможности для принятия, плюрализма и реформ, которые не рассматривала даже новая левая версия марксистской мысли.

За этим стояли также более абстрактные теоретические причины отказа от марксистского подхода к синтезу. По мере того как я более глубоко стал заниматься классической и современной теорией, я понял, что синтез достигается скорее созданием составных терминов — психоаналитический марксизм, культурный марксизм, феноменологический марксизм, чем раскрытием центральных категорий действия и порядка. Фактически, неомарксистские категории сознания, действия, общности и культуры были черными ящиками. Это понимание привело меня к традициям, обеспечившим теоретические ресурсы для создания нового левого марксизма. Мне повезло, что в выпускной работе мной руководили Роберт Белла и Нейл Смелзер, чьи идеи о культуре, социальной структуре и социологической теории произвели на меня неизгладимое впечатление и до сих пор продолжают меня интеллектуально подпитывать.

В «Теоретической логике в социологии» (1982–1983) я опубликовал результаты этой работы. Идея этой многотомной работы начала зарождаться в 1972 г., после того как необычайная встреча с шедевром Толкотта Парсонса «Структура социального действия» позволила мне увидеть марксизм в новом свете и усомниться в нем. Позже под руководством Белла, Смелзера и Лео Лоуенталя я изучал классическую и современную теорию с учетом этого нового подхода.

В «Теоретической логике» я стремился показать, что Дюркгейм и Вебер создали развернутые теории культуры, чем пренебрегал Маркс, и что Вебер фактически разработал первый социологический синтез. Однако я сделал вывод, что Дюркгейм, в конце концов, стал двигаться в идеалистическом направлении и что Вебер развил механистическое понимание современного общества. Я предположил, что следует рассматривать творчество Парсонса скорее как современную умелую попытку синтеза, а не теорию функционалистского толка, В то же время Парсонсу также не удалось достаточно определенно следовать синтезу, из-за чего его теория стала чрезмерно формальной и нормативно обусловленной.

В своей работе последнего десятилетия я попытался вновь создать схему синтеза, которую считаю невыполненным обещанием раннего творчества. В работе «Двадцать лекций: социологическая теория после Второй мировой войны» (Alexander, 1987) я утверждал, что различия, проводимые в постпарсоновской социологии — между теориями конфликта и порядка, микро- и макроподходами, структурными и культурными воззрениями — не плодотворны. Эти классификации заслоняли основные социальные процессы, как, например, постоянная игра упорядоченности и конфликта и двойственные измерения общества, которые всегда переплетены.

Моей реакцией на эту тупиковую ситуацию был возврат к идеям Парсонса (Alexander, 1985b; Alexander & Colomy, 1990a) и к ранней классике (Alexander, 1988а).

В то же время, пытаясь продвинуть теорию в новом, «постпарсоновском» направлении, я стремился выйти за пределы классической и современной теории. Встречи с сильной группой феноменологов на моем родном отделении в университете Лос-Анджелеса, особенно с Гарольдом Гарфинкелем, стали важным стимулом. В работе «Действие и его окружение» (Alexander, 1987), которую я до сих пор считаю своей самой важной теоретической работой, я изложил принципы нового объединения микро-макросвязей.

Я также сконцентрировался на разработке новой теории культуры. Раннее знакомство с работами Клиффорда Джитца убедило меня в том, что традиционные соционаучные подходы к культуре имеют слишком ограниченный характер. С тех пор на мой подход сильно повлияли семиотика, герменевтика и постструктуралистская мысль. Включая несоциологические теории, я пытался выработать теории о символических кодах и значениях, различными способами пронизывающих социальную структуру (см. Alexander, 1988а).

Я считаю, что движение к теоретическому синтезу подталкивается событиями мирового масштаба. В посткоммунистическом обществе представляется важным разработать модели, помогающие нам понять наши сложные, многообразные и все же хрупкие, демократии. В настоящее время я работаю над теорией демократии, акцентирующей общественное измерение, которое называется «гражданским обществом». Я публикую ряд очерков, критикую растущий релятивизм человеческих исследований. Хотелось бы верить, несмотря на множество свидетельств обратного, что прогресс возможен не только в обществе, но и в социологии. Такого прогресса можно достичь, лишь придерживаясь многоразмерного и синтетического взгляда на общество.


Несмотря на то, что Александер стал развивать это направление недавно, его взгляд на гражданское общество представляет собой значительный шаг за пределы неофункционализма. Явно заимствуя структурно-функционалистские и неофункционалистские традиции, Александер в своей работе на тему гражданского общества также движется к новому теоретическому обоснованию. Независимо от судьбы этой работы, смена Александером теоретического направления ставит вопрос о будущем неофункционализма. В современной социологии изменения происходят быстро и, возможно, то, что было всего десять лет назад новым ярким движением, сегодня становится частью нашей недавней истории.


Теория конфликта

Теорию конфликта можно рассматривать как созданную, по крайней мере, отчасти, в ответ на структурный функционализм и как следствие критики, которую мы обсуждали выше. Однако следует заметить, что теория конфликта имеет и другие источники, как, например, марксистскую теорию и работы Зиммеля в области социального конфликта. В 1950-х и 1960-х гг. теория конфликта обеспечила альтернативу структурному функционализму, но была вытеснена рядом неомарксистских теорий (см. главу 4). Действительно, одним из важнейших вкладов теории конфликта было создание основы для более промарксистских теорий, теорий, которые привлекли к социологии широкую публику. Основная проблема заключается в том, что теории конфликтов никогда не удавалось достаточно дистанцироваться от структурно-функциональных корней. Это скорее, структурный функционализм, поставленный с ног на голову, нежели действительно критическая теория общества.


Творчество Ральфа Дарендорфа

Как и функционалисты, теоретики конфликта ориентированы на изучение социальных структур и институтов. В основном эта теория — немногим более, чем ряд утверждений, зачастую прямо противоположных функционалистским позициям. Наилучшим примером такого противопоставления служит творчество Ральфа Дарендорфа (Dahrendorf, 1958, 1959), в котором сопоставляются принципы теории конфликта и функциональной теории. Для структурных функционалистов общество статично или, в лучшем случае, находится в состоянии динамического равновесия, а для Дарендорфа и теоретиков конфликта всякое общество в любой момент испытывает непрерывные изменения. В то время как структурные функционалисты подчеркивают упорядоченность общества, теоретики конфликта видят разногласия и конфликты в каждой точке социальной системы. Функционалисты (или, по крайней мере, ранние функционалисты) утверждают, что каждый элемент в обществе способствует стабильности; представители теории конфликта считают, что многие социетальные элементы вносят вклад в дезинтеграцию и изменения.

Функционалисты полагают, что общество объединяется неформальным образом с помощью норм, ценностей и коллективных нравственных принципов. Теоретики конфликта всю упорядоченность общества рассматривают как происходящую от принуждения одних членов теми, что наверху. В то время как структурные функционалисты говорят о создаваемой общими социетальными ценностями сплоченности, теоретики конфликта подчеркивают роль власти в поддержании порядка в обществе.

Дарендорф (Dahrendorf, 1959, 1968) — важнейший представитель той точки зрения, согласно которой общество имеет две грани (конфликта и согласия) и социологическую теорию поэтому следует разделить на две части — теорию конфликта и теорию согласия. Теоретики согласия должны исследовать ценностную интеграцию в обществе, а теоретики конфликта — изучать столкновения интересов и принуждение, которые объединяют общество перед лицом этих конфликтов. Дарендорф признавал, что общество не может существовать как без конфликта, так и без согласия, которые являются предпосылками друг для друга. Таким образом, не может быть конфликта, если нет некоторого предшествующего согласия, например, маловероятно, что французские домохозяйки будут конфликтовать с чилийскими шахматистами, поскольку у них нет контакта, предшествующего интеграции, который послужил бы базой для конфликта. И наоборот, конфликт может привести к согласию и интеграции. В качестве примера можно привести союз Соединенных Штатов и Японии, развившийся после Второй мировой войны.

Несмотря на взаимосвязи согласия и конфликта, Дарендорф с сомнением относился к разработке единой социологической теории, включающей оба процесса: «Кажется, по крайней мере, вероятным, что объединение теории неосуществимо в вопросе, который озадачивал мыслителей с самого начала западной философии» (Dahrendorf, 1959, p. 164). Стремясь избежать единой теории, Дарендорф решил создать конфликтную теорию общества[35].

Дарендорф начал со структурного функционализма, который оказал на него глубокое влияние. Он отметил, что с функционалистской точки зрения социальную систему объединяет добровольная кооперация или общее согласие, или и то и другое. Однако с точки зрения теоретика конфликта (или принуждения) общество объединяет «навязанное принуждение», таким образом, некоторые позиции в обществе наделены влиянием и властью над другими. Такое положение привело Дарендорфа к его главному тезису о том, что дифференциальное распределение власти «неизменно становится определяющим фактором систематических социальных конфликтов» (Dahrendorf, 1959, p. 165).


Власть.
Дарендорф сконцентрировался на изучении крупных социальных структур[36]. Основная его идея заключалась в том, что различные позиции в обществе обладают разным объемом властных полномочий. Власть принадлежит не индивидам, а позициям. Дарендорфа интересовала не только структура этих позиций, но и конфликты между ними: «Структурное происхождение таких конфликтов следует искать в распределении социальных ролей, наделенных ожиданиями доминирования и подчинения» (1959, p. 165; курсив мой). Первой задачей анализа конфликта для Дарендорфа было определение различных властных ролей в обществе. Помимо обоснования изучения крупных структур, таких как властные роли, Дарендорф был оппонентом тех, кто фокусируется на индивидуальном уровне. Например, он критиковал изучающих психологические или поведенческие характеристики индивидов, занимающих указанные позиции. Он даже утверждал, что те, кто придерживается такого подхода, не являются социологами.

Ключевым элементом в анализе Дарендорфа выступает соответствующая положению власть. Власть всегда подразумевает как превосходство, так и подчинение. Ожидается, что занимающие властные позиции контролируют подчиненных. То есть они доминируют благодаря ожиданиям окружающих, а не из-за собственных психологических качеств. Как и власть, эти ожидания соответствуют позициям, а не людям. Власть не есть всеобщее явление; допустимые области контроля в обществе конкретизированы. Наконец, поскольку власть легитимна, против тех, кто не подчиняется, могут быть использованы санкции.

Как считал Дарендорф, власть не постоянна, поскольку принадлежит позициям, а не людям. Таким образом, облеченный властью в одной группе не обязательно занимает властное положение в другой. Аналогично человек в подчиненном положении в одной группе может занимать доминирующее положение в другой. Это следует из утверждения Дарендорфа, что общество состоит из ряда элементов, которые он называл императивно координированными ассоциациями. Их можно рассматривать как объединения людей, которые контролируются другими, занимающими более высокое положение в иерархической структуре. Поскольку общество содержит множество таких ассоциаций, индивид может занимать властное положение в одной и подчиненное в другой.

Власть в пределах каждой ассоциации дихотомична; так, в ассоциации могут образоваться две, и только две, группы конфликтов. Люди, занимающие властные и подчиненные позиции, имеют интересы, «противоположные по сути и направлению». Здесь мы встречаем другой ключевой термин в теории конфликтов Дарендорфа — интересы. Группы наверху и внизу определяются интересами общего характера. Дарендорф продолжал утверждать, что даже те интересы, которые выглядят психологическими, по сути, — явления крупного масштаба:

Для целей социологического анализа конфликтных групп и групповых конфликтов необходимо допустить некоторые структурно обусловленные ориентации действий людей, занимающих определенные позиции. По аналогии с сознательными («субъективными») ориентирами действия представляется справедливым описать это как интересы… Допущение «Объективных» интересов, связанных с социальным положением, не обладает никаким психологическим смыслом или последствиями; оно принадлежит именно уровню социологического анализа (Dahrendorf, 1959, p. 175; курсив мой).

В каждой ассоциации те, кто занимает господствующие позиции, стремятся сохранить статус-кво, те же, кто находится в позициях подчиненных, ищут изменений. Во все времена в каждой ассоциации присутствует, по крайней мере, скрытый, конфликт интересов. Это означает, что легитимность власти всегда ненадежна. Для действий властвующих и подчиненных не требуется, чтобы конфликт интересов осознавался людьми. Интересы господствующих и подчиненных объективны в том смысле, что отражаются в ожиданиях (ролях), соответствующих позициям. Индивиды не должны постигать эти ожидания или даже осознавать их, чтобы действовать согласно им. Если они занимают данные позиции, они будут вести себя ожидаемым образом. Индивиды «приспосабливаются» или «адаптируются» к своим ролям, когда участвуют в конфликте между господствующими и подчиненными. Дарендорф называл эти неосознанные ролевые ожидания латентными интересами. Явные интересы — есть латентные интересы, ставшие осознанными. Дарендорф считал анализ связи между латентными и явными интересами важнейшей задачей теории конфликта. Тем не менее, агентам не нужно осознавать свои интересы, чтобы действовать в соответствии с ними.


Группы, конфликты и изменения.
Далее, Дарендорф различал три основных типа групп. Первый тип — квазигруппа, или «совокупности тех, кто занимает позиции с идентичными ролевыми интересами» (Dahrendorf, 1959, p. 180). Они представляют собой источник существования второго типа группы — группы интересов. Дарендорф так описал эти две группы:

Общие модели поведения характеризуют группы интересов, формируемые из больших квазигрупп. Группы интересов есть группы в жестком социологическом смысле; и они являются реальными агентами групповых конфликтов. Они обладают структурой, формой организации, программой или целью и коллективом членов (Dahrendorf, 1959, p. 180).

Из всего множества групп интересов возникают конфликтные группы, или те, которые реально участвуют в групповых конфликтах.

Дарендорф считал, что понятия латентных и явных интересов, квазигрупп, групп интересов и конфликтных групп — базовые для объяснения социальных конфликтов. При идеальных условиях другие переменные не понадобятся. Однако поскольку условия никогда не бывают идеальными, в процесс вмешивается множество разных факторов. Дарендорф упомянул такие технические условия, как соответствующий коллектив, а также политические условия (как, например, общеполитический климат) и социальные условия (например, существование коммуникационных связей). Другим важным для Дарендорфа социальным условием был переход людей в квазигруппу. Он считал, что если комплектование носит беспорядочный и случайный характер, группа интересов и, в конце концов, конфликтная группа, вряд ли возникнет. В отличие от Маркса, Дарендорф не считал, что люмпен-пролетариат[37] в результате сформирует конфликтную группу, так как люди набираются в нее случайным образом. Однако когда набор в квазигруппы структурно обусловлен, эти группы обеспечивают плодородную почву для групп интересов и, в некоторых случаях, конфликтных групп.

Конечный аспект теории конфликта Дарендорфа — отношение конфликтов к изменениям. Здесь Дарендорф признает значение творчества Льюиса Козера (см. следующий параграф), который рассматривал функции конфликтов в поддержании существующего порядка вещей. Дарендорф, однако, считал, что консервативная функция конфликтов есть лишь часть социальной реальности; конфликты также стимулируют изменения и развитие.

Таким образом, Дарендорф утверждал, что когда возникают конфликтные группы, они становятся участниками действий, ведущих к изменениям в социальной структуре. Когда конфликт значителен, происходят радикальные изменения. Когда он сопровождается насилием, структурные изменения будут внезапны. Вне зависимости от природы конфликта, социологи должны понимать отношения между конфликтами и изменениями, а также между конфликтами и существующим положением вещей.


Основная критика и попытки ее отразить

Теорию конфликта критиковали по различным основаниям. Например, она подвергалась нападкам за пренебрежение порядком и стабильностью, тогда как структурный функционализм — за невнимание к конфликтам и изменениям. Теорию конфликта также критиковали за идеологический радикализм, тогда как функционализм — за консервативную идеологию. По сравнению со структурным функционализмом теория конфликта развита достаточно слабо. Она вовсе не столь проработана, как функционализм, возможно потому, что это теория имеет более производный характер.

Теория конфликта Дарендорфа не раз была предметом критического анализа (например, Hazelrigg, 1972; J. Turner, 1973; Weingart, 1969), в том числе — некоторых критических размышлений самого Дарендорфа (Dahrendorf, 1968). Во-первых, модель Дарендорфа — не просто отражение марксистских идей, как утверждалось им самим. Фактически, как мы скоро увидим, она неадекватно толкует марксистскую теорию в социологии. Во-вторых, как отмечалось, теория конфликта имеет больше общего со структурным функционализмом, чем с марксистской теорией. Акцент Дарендорфа на системах (императивно координированные ассоциации), позициях и ролях непосредственно связывает его со структурным функционализмом. В результате его теория страдает многими несоответствиями структурного функционализма. Например, конфликт, как мне кажется, таинственно возникает из легитимных систем (точно так же, как это происходит в структурном функционализме). Далее, теория конфликта, на мой взгляд, страдает многими свойственными структурному функционализму понятийными и логическими проблемами (например, неясные понятия, тавтология) (J. Turner, 1975, 1982). Наконец, как и структурный функционализм, теория конфликта практически целиком носит макроскопический характер и, как следствие, мало дает для понимания индивидуального мышления и действия.

И функционализм, и теория конфликта Дарендорфа неполноценны, поскольку каждая из теорий сама по себе объясняет только часть социальной жизни. Социология должна уметь объяснять и упорядоченность, и конфликт, и структуру, и изменения. Последнее обстоятельство стимулировало несколько попыток примирить функциональную теорию с теорией конфликта. Хотя ни одна из них не была полностью удовлетворительной, эти попытки предполагают, по крайней мере, некоторое согласие между социологами в том, что необходима теория, объясняющая как согласие, так и разногласие. При этом не все теоретики стремятся примирить эти конфликтующие воззрения. Например, Дарендорф считал, что это альтернативные позиции, которые следует применять в зависимости от ситуации. По Дарендорфу, когда нас интересует конфликт, мы должны использовать теорию конфликта; если мы намереваемся изучать упорядоченную структуру, следует придерживаться функционального подхода. Такая точка зрения представляется неудовлетворительной, так как существует большая потребность в теоретической позиции, позволяющей рассматривать конфликт и упорядоченность одновременно.

Критика теории конфликта и структурного функционализма, а также присущие каждой из этих теорий ограничения привели к множеству попыток разрешить противоречия, примирив или объединив указанные теории (Bailey, 1997; Chapin, 1994; van den Berghe, 1963; Himes, 1966). Предполагалось, что какие-либо комбинации этих теорий будут более мощной концепцией, чем каждая в отдельности. Самая известная из этих работ — «Функции социального конфликта» (Coser, 1956) Льюиса Козера.

Ранняя оригинальная работа о функциях социального конфликта принадлежит Георгу Зиммелю, расширил же ее Козер (Jaworski, 1991), который утверждал, что конфликт может служить для укрепления группы с неустойчивой структурой. В обществе, которое, как мне кажется, находится в процессе дезинтеграции, конфликт с другим обществом может восстановить объединительную основу. Сплоченность израильских евреев можно, по крайней мере отчасти, приписать длительному конфликту с арабскими народами на Ближнем Востоке. Возможное окончание конфликта вполне могло бы обострить внутреннее напряжение в израильском обществе. Идея конфликта как агента укрепления общества долгое время используется пропагандистами, способными создать врага там, где его не существует, или стремящимися распространить антагонизм на неактивных оппонентов.

Конфликт с одной группой может служить идее сплоченности, так как приводит к созданию ряда союзов с другими группами. Например, конфликт с арабами привел к союзу между Соединенными Штатами и Израилем. Дальнейшее ослабление арабо-израильского конфликта может ослабить связи Израиля и Соединенных Штатов.

В пределах общества конфликт может вовлечь некоторых обычно обособленных индивидов в активную деятельность. Протест против Вьетнамской войны побудил большое количество молодых людей впервые принять активное участие в политической жизни Америки. С завершением этого конфликта среди американской молодежи стали свойственны более безразличные настроения.

Конфликт выполняет и коммуникативную функцию. До конфликта группы могут быть не уверены в позиции противника, но вследствие конфликта позиции и границы между группами, как правило, проясняются. Благодаря этому индивиды более способны выбирать надлежащее поведение по отношению к противнику. Конфликт также позволяет сторонам получить лучшее представление о своих относительных силах и вполне может повысить возможность возобновления дружеских отношений или мирного согласования.

С точки зрения теории, функционализм и теорию конфликта можно объединить, если рассматривать функции социального конфликта. Однако при этом надо признать, что конфликт имеет также и дисфункции.

В то время как некоторые теоретики пытались объединить теорию конфликта со структурным функционализмом, другие считали это неприемлемым. Например, марксист Андре Гундер Франк (Frank, 1966/1974) отвергал теорию конфликта потому, что она была неадекватным воплощением марксистской теории. Хотя теория конфликта имеет некоторые марксистские элементы, она не является истинным наследником оригинальной марксистской теории. В следующей главе мы изучим ряд теорий, которые с большим основанием могут быть названы ее преемниками. Однако перед этим мы должны рассмотреть вариант теории конфликта, больше преуспевший в объединении теорий.


Обобщающая теория конфликта

«Социология конфликта» Рэндалла Коллинза (Collins, 1975) носила исключительно обобщающий характер, поскольку продвинулась в гораздо более микроориентированном направлении, чем макротеория конфликта Дарендорфа и другие теории. Сам Коллинз говорит о своей ранней работе следующее: «Моим главным вкладом в теорию конфликта… было добавление в эти макротеории микроуровня. Особенно я старался показать, что стратификация и организация основываются на повседневных взаимодействиях» (1990, p. 72)[38].

Коллинз пояснил, что его внимание к конфликту не имеет идеологической подоплеки; т. е. он не начинал с политического взгляда о том, хорош или плох конфликт. Напротив, он заявлял, что конфликт как предмет исследования был выбран на том реалистическом основании, что представляется, возможно, единственным центральным процессом социальной жизни.

В отличие от социологов, начинавших с социетального уровня и остававшихся там же, Коллинз подходил к конфликту с индивидуальной точки зрения, потому что теоретические истоки его воззрений лежат в феноменологии и этнометодологии. Несмотря на его предпочтение теорий личностного уровня и малого масштаба, Коллинз осознавал, что «социология не может быть успешной сугубо на микроуровне» (Collins, 1975, p. 11); теория конфликта не может обойтись без социетального уровня анализа. Однако тогда как большинство теоретиков конфликта считали, что социальные структуры носят внешний и принудительный характер по отношению к агенту, Коллинз понимал социальные структуры неотделимыми от конкретного человека, который конструирует их, и чьи модели взаимодействия составляют их сущность. Коллинз был склонен рассматривать социальные структуры скорее как модели взаимодействия, а не как внешние и носящие принудительный характер сущности. Кроме того, в то время как большинство теоретиков конфликта считали, что агент испытывает принуждение внешних сил, Коллинз полагал, что актор постоянно создает и воссоздает социальную организацию.

Коллинз считал марксистскую теорию «отправной точкой» теории конфликта, но она, на его взгляд, перегружена проблемами. С одной стороны, он находил, что для нее (как и структурного функционализма) характерна крайне идеологическая направленность, свойство, которого он стремился избежать. С другой стороны, он был склонен рассматривать марксистскую позицию сводимой к анализу сферы экономики, хотя это несправедливая критика марксистской теории. На самом деле, несмотря на то, что Коллинз часто обращался к Марксу, в его теории конфликта не видно значительного влияния марксизма. Гораздо большее влияние на нее оказали Вебер, Дюркгейм и, прежде всего, феноменология и этнометодология.


Социальная стратификация.
Коллинз решил исследовать социальную стратификацию, так как это институт, затрагивающий чрезвычайно много сторон жизни, в том числе «благосостояние, политику, карьеру, семьи, клубы, сообщества, стили жизни» (Collins, 1975, p. 49). По мнению Коллинза, «большие» теории стратификации «неудачны». Он критиковал марксистскую теорию как «однофакторное объяснение многофакторного мира» (Collins, 1975, p. 49). Теорию Вебера он считал немногим более чем «антисистемой» для рассмотрения свойств этих двух «больших» теорий. Творчество Вебера оказалось для Коллинза в некоторой степени полезным, но «попытки феноменологической социологии обосновать все понятия в наблюдаемых явлениях повседневности» (Collins, 1975, p. 53) были для него наиболее важны, поскольку основным его подходом в изучении социальной стратификации был маломасштабный, а не крупномасштабный подход. С его точки зрения, социальная стратификация, как и все прочие социальные структуры, может быть сведена к людям, в повседневной жизни взаимодействующим друг с другом установленным образом.

Несмотря на свою приверженность микросоциологии стратификации, Коллинз начинал (даже несмотря на некоторые оговорки на их счет) с крупномасштабных теорий Маркса и Вебера как основы собственного творчества. Он взял за основу марксистские принципы, утверждая, что они, «с определенными модификациями, обеспечивают фундамент конфликтной теории стратификации» (Collins, 1975, p. 58).

Во-первых, Коллинз утверждал, что, с точки зрения Маркса, материальные условия «зарабатывания на жизнь» в современном обществе являются важнейшими детерминантами стиля жизни человека. Основа «зарабатывания на жизнь» для Маркса есть отношение индивида к частной собственности. Люди, имеющие собственность или обладающие контролем над ней, способны зарабатывать себе на жизнь гораздо более удовлетворительным образом, чем те, кто этого не имеет и вынужден продавать свое рабочее время, чтобы получить доступ к средствам производства.

Во-вторых, с марксистской точки зрения, материальные условия влияют не только на то, как индивиды зарабатывают на жизнь, но и на характер социальных групп в различных социальных классах. Доминирующий социальный класс более способен создавать сплоченные социальные группы, объединяемые сложными сетями коммуникации, чем подчиненный социальный класс.

Наконец, Коллинз утверждал, что Маркс также указывал на обширные различия между социальными классами в доступе к системе культуры и контроле над ней. То есть высшие социальные классы способны разрабатывать отчетливо сформулированные символьные и идеологические системы, системы, которые они часто способны навязывать низшим социальным слоям. Низшие социальные слои имеют менее развитые системы символов, многие из которых, вероятно, были навязаны им теми, кто обладает властью.

Коллинз считал, что Вебер работал в рамках марксистской теории стратификации и дальше развивал ее. С одной стороны, утверждалось, что Вебер признавал существование различных форм конфликтов, приводящих к многогранной системе стратификации (например, класс, статус и власть). С другой стороны, Вебер в высокой степени разработал теорию организаций, которые Коллинз видел еще одной ареной для конфликтующих интересов. Важность Вебера для Коллинза также состояла в его упоре на роли государства как средстве контроля над способами насилия, который переключил внимание с конфликта в экономической области (по поводу средств производства) к конфликту в области государства. Коллинз ценит Вебера за его понимание социальной области эмоциональных производных, особенно религии. Конфликт, очевидно, может произойти в этой области, и эти эмоциональные производные, как и другие, могут быть использованы в качестве оружия в социальном конфликте.

Конфликтная теория стратификации. Базируясь на этой основе, Коллинз обратился к разработке собственного конфликтного подхода к стратификации, имеющего больше общего с феноменологической и этнометодологической теориями, чем с теорией Маркса или Вебера. Коллинз начал с нескольких утверждений. Считается, что людям свойственна общительность, но они также расположены и к конфликтам. В социальных отношениях существует вероятность конфликта, поскольку одним человеком или многими людьми во взаимодействующем окружении всегда может быть использовано «жесткое принуждение». Коллинз считал, что люди стремятся максимизировать свой «субъективный статус» и что их способность к этому зависит как от их ресурсов, так и от ресурсов тех, с кем они имеют дело. Он считал людей эгоистичными; таким образом, конфликты возможны потому, что интересам присущ антагонизм.

Этот конфликтный подход к стратификации можно свести к трем базовым принципам. Во-первых, Коллинз был убежден в том, что люди живут в сконструированных ими субъективных мирах. Во-вторых, другие люди могут обладать властью, чтобы влиять на субъективный опыт индивида или даже его контролировать. В-третьих, окружающие люди зачастую пытаются контролировать индивида, который им противостоит. Вероятным результатом будет межличностный конфликт.

На основе этого подхода Коллинз разработал пять принципов анализа конфликта, которые применил к социальной стратификации, хотя полагал, что их можно приложить к любой области социальной жизни. Во-первых, Коллинз считал, что теория конфликта должна изучать скорее реальную жизнь, а не абстрактные формулировки. Это убеждение, вероятнее всего, отражает предпочтение материального анализа в марксистском стиле абстракции структурного функционализма. Коллинз убеждает нас в том, что люди есть существа, действия которых, мотивированные эгоизмом, можно рассматривать как маневры для получения различных преимуществ, так что они могут достичь удовлетворения и избежать недовольства. Однако, в отличие от теоретиков обмена и рационального выбора, Коллинз не считал людей полностью рациональными. Он признавал, что в своих усилиях найти удовлетворение они уязвимы с точки зрения эмоций.

Во-вторых, Коллинз полагал, что конфликтная теория стратификации должна исследовать влияющие на взаимодействие материальные условия. Хотя вероятно влияние на людей таких материальных факторов, как «физическое местонахождение, способы коммуникации, снабжение оружием, способы произвести впечатление на общественность, инструменты, товары» (Collins, 1975, p. 60), не все акторы испытывают одинаковое влияние. Основная переменная — ресурсы, которыми обладают каждый из них. Акторы со значительными материальными ресурсами могут сопротивляться или даже модифицировать эти материальные ограничения, тогда как мысли и поступки тех, кто владеет меньшими ресурсами, более вероятно определяются их материальным окружением.

В-третьих, Коллинз утверждал, что в ситуации неравенства группы, контролирующие ресурсы, по всей вероятности, попытаются эксплуатировать те, которым не хватает ресурсов. Он осторожно отметил, что такая эксплуатация не обязательно подразумевает сознательный расчет со стороны тех, кто получает выгоду от ситуации; эксплуататоры, скорее, следуют тому, что воспринимают как свои важнейшие интересы. В процессе они могут выиграть за счет тех, кому ресурсов не хватает.

В-четвертых, Коллинз считал, что теоретик конфликта должен исследовать такие явления культуры, как убеждения и идеалы, с точки зрения интересов, ресурсов и власти. Возможно, что группы, наделенные ресурсами и, следовательно властью, могут навязывать свою идеологию всему обществу; идеология людей, не имеющих ресурсов, им навязана.

Наконец Коллинз был твердым приверженцем научного исследования стратификации и всех прочих аспектов социального мира. Таким образом, он предписывал несколько принципов: социологи не должны просто теоретизировать на предмет стратификации, а должны исследовать ее эмпирически, если это возможно, используя сравнительный анализ. Гипотезы следует формулировать и эмпирически проверять с помощью сравнительных исследований. Наконец, социолог должен смотреть на причины социальных явлений, особенно многочисленные факторы любой формы социального поведения.

Такой научный подход привел Коллинза к разработке широкого набора предположений об отношениях между конфликтом и различными специфическими аспектами социальной жизни. Здесь мы можем привести лишь несколько из них, но они должны позволить читателям почувствовать коллинзовский вариант социологии конфликтов.

1.0 Основным фактором, определяющим точку зрения и поведение индивида, является опыт отдачи и выполнения приказов.

1.1 Чем больше кто-либо отдает приказаний, тем более он горд, уверен в себе, официален и отождествляется с организационными идеалами, которыми он оправдывает свои приказания.

1.2 Чем больше кто-либо выполняет приказаний, тем более он угодлив, фаталистичен, отчужден от организационных идеалов, подлаживается к внешней среде, не доверяет другим, озабочен получением материальных наград и аморален (Collins, 1975, p. 73–74).

Все эти предположения среди прочего отражают приверженность Коллинза научному исследованию маломасштабных социальных проявлений социальных конфликтов.


Другие социальные сферы.
Коллинза не устраивало рассмотрение конфликта в пределах системы стратификации, он пытался расширить ее применительно к различным другим социальным сферам. Например, он перенес свой анализ стратификации на отношения между полами, а также между возрастными группами. Он встал на позицию, согласно которой семья — это арена конфликта полов, в котором мужчины выходят победителями, а женщины подавляются мужчинами и подвергаются различным видам несправедливого обращения. Аналогично, он рассматривал отношения между возрастными группами, особенно между молодыми и старыми, как конфликт. Эта идея противоречит позиции структурных функционалистов, которые в этих отношениях видели гармоничную социализацию и интернализацию. Коллинз обратился к рассмотрению ресурсов, которыми обладают различные возрастные группы. Взрослые владеют разнообразными ресурсами, в том числе опытом, влиянием, силой и способностью удовлетворять физические потребности молодых. В противоположность этому, один из немногочисленных ресурсов молодежи — физическая привлекательность. Это значит, что взрослые, как правило, главенствуют над юными. Однако по мере взросления человек приобретает больше ресурсов и более способен сопротивляться, в результате чего усиливается социальный конфликт поколений.

С точки зрения конфликта Коллинз рассматривал и формальные организации. Он считал их сетями межличностных влияний и аренами конфликтующих интересов. Иначе говоря, «организации есть арены борьбы» (Collins, 1975, p. 295). Коллинз снова выдвинул свой аргумент в форме предположения. Например, он утверждал, что «принуждение приводит к серьезным попыткам избежать его» (Collins, 1975, p. 298). С другой стороны, он считал, что предпочтительной стратегией должно быть поощрение: «Контроль с помощью материальных наград приводит к послушанию в той степени, в какой награды непосредственно связаны с желаемым поведением» (Collins, 1975, p. 299). Все эти и другие предположения указывают на приверженность Коллинза научному, во многом микроуровневому исследованию конфликтов.


Обобщенный взгляд.
В итоге Коллинз, как и Дарендорф, не является действительным представителем марксистской теории конфликта, хотя и по другим причинам. Несмотря на то, что Коллинз использовал идеи Маркса как точку отсчета, положения Вебера, Дюркгейма и особенно этнометодология оказали на его творчество гораздо более серьезное влияние. Маломасштабный подход Коллинза полезен как основа для разработки более общей теории конфликта. Однако, несмотря на заявленные намерения объединить крупно- и маломасштабную теории, он не выполнил задачу целиком.

В своем более позднем творчестве Коллинз придерживается обобщенного взгляда, согласно которому теория конфликта предпочтительней большинства других теорий, благодаря ее стремлению к синтезу: «Теория конфликта… свободно занимается тем, что может быть названо интеллектуальным пиратством: она стремится объединить… элементы… социологии микроуровня» (1990, p. 72). Несмотря на то, что между 1975 и 1990 гг. мало кто открыто занимался теорией конфликта, Коллинз считает, что теория конфликта, независимо от внешних проявлений, не была в течение полутора десятилетий в неживом состоянии, а незаметно развивалась под разными личинами в ряде областей социологии.

Во-первых, Коллинз считает конфликтный подход центральным во множестве сравнительно-исторических исследований, особенно в творчестве Майкла Манна (Mann, 1986). Таким образом, теорию конфликта можно обогатить с помощью включения широкого ряда результатов, которые можно извлечь из сравнительно-исторических исследований. Кроме того, Коллинз считает, что Манн использует своего рода сетевую теорию, отсюда интерес к объединению подхода Манна с традиционной сетевой теорией. Во-вторых, возможно объединение сетевой теории и теории конфликта. Фактически, как мы увидим, сетевая теория играет в современных попытках синтеза важнейшую роль, поскольку есть представители других теоретических направлений, особенно теории обмена, которые видят возможность объединения с ней. Что любопытно, Коллинз не обращается к возможности объединения относительно своей собственной теории ритуальных цепочек взаимодействия (см. Главу 10). Это странно, поскольку микроуровневые наблюдения теории хорошо бы сочетались с традиционными макроуровневыми подходами теории конфликта. Возможно, Коллинз не предполагал такого объединения, поскольку его собственный вариант теории конфликта сам по себе в сильной степени относится к микроуровню и уже включает ритуальные цепочки взаимодействия.

В более общем виде, Коллинз определяет теорию конфликта в широком диапазоне, утверждая, что она представляется открытой выводам всех теорий и кажется способной учесть все уровни социальной реальности. В частности, Коллинз пытается различать узкие теории конфликта (например, Зиммеля и Козера) и конфликтную теорию, которую он определяет как «теорию об организации общества, поведении людей и групп, объясняющую, почему структуры приняли именно такой вид, в котором они существуют… и как и какие виды изменений происходят… Конфликтная теория есть общий подход ко всей области социологии» (1990, p. 70). Таким образом, Коллинз стремится объединить многообразные синтезы; он хочет развить конфликтную теорию в более целостную концепцию. Следует осторожно относиться к империализму теории, который подразумевается этим подходом.


Резюме

Не так давно структурный функционализм был авторитетнейшей теорией в социологии. Теория конфликта стала главным его оппонентом и возможной альтернативой, способной сместить его с пьедестала. Однако в последние годы произошли драматические изменения. Обе теории стали предметом неустанной критики, в то время как появился ряд альтернативных теорий (с ними нам предстоит ознакомиться в оставшейся части книги), который вызвал еще больший интерес и большее число последователей.

Хотя существует несколько вариантов структурного функционализма, здесь мы сосредоточились на рассмотрении социетального функционализма и его крупномасштабного подхода, следованию их взаимосвязей на социетальном уровне и ограничивающего влияния социальных структур и институтов на акторов. Структурные функционалисты разработали ряд крупномасштабных подходов к социальным системам, подсистемам, отношениям между подсистемами и системами, равновесию и упорядоченным изменениям.

Мы разобрали три примера творчества структурных функционалистов (Дэвис и Мур, Парсонс и Мертон). Дэвис и Мур в одной из наиболее известных и самых критикуемых в истории социологии работ изучили социальную стратификацию как социальную систему и различные выполняемые ею позитивные функции. Мы также обсудили некоторые аспекты структурно-функциональной теории Толкотта Парсонса и его идеи относительно четырех функциональных императивов всех систем действия: адаптации, целедостижения, интеграции и латентной функции (AGIL). Кроме того, мы проанализировали структурно-функциональный подход применительно к четырем системам действия: социальной системе, системе культуры, системе личности и поведенческому организму. Наконец, мы рассмотрели структурно-функциональный подход Парсонса к динамике и социальным изменениям — его эволюционную теорию и его идеи по поводу обобщенных средств обмена.

Наиболее важный момент в современном структурном функционализме — попытка Мертона разработать «парадигму» функционального анализа. Мертон Начал с критики некоторых наиболее наивных положений структурного функционализма. Затем он пытался разработать более подходящую модель структурно-функционального анализа. В одном пункте Мертон соглашался со своими предшественниками — в необходимости рассматривать крупномасштабные социальные явления. Но, как он утверждал, помимо рассмотрения позитивных функций, структурный функционализм должен уделять внимание дисфункциям и даже нонфункциям. С учетом этих добавлений Мертон настаивал на том, что аналитики должны озаботиться рассмотрением чистого баланса функций и дисфункций. Далее, он говорил, что, выполняя структурно-функциональный анализ, следует отойти от глобального анализа и конкретизировать уровни, на которых мы работаем. Мертон также выдвинул идею о том, что структурные функционалисты должны интересоваться не только явными (намеренными), но также латентными (непреднамеренными) функциями. Этот параграф завершился обсуждением того, как Мертон применял свою функциональную парадигму к вопросу отношения социальной структуры и культуры к аномии и девиантному поведению.

Затем мы обсудили многочисленную критику структурного функционализма, которой удалось подорвать его авторитет и популярность. Мы остановились на обвинениях структурного функционализма в неисторичности, неспособности исследовать конфликты и изменения, крайней консервативности, озабоченности социетальным принуждением агентов, принятием утверждаемых элитой правил, телеологическом и тавтологическом характере.

Критика структурного функционализма привела к попытке ее отразить — к развитию направления, известного как неофункционализм. Неофункционализм пытался поддержать структурный функционализм, объединив его с различными другими теоретическими воззрениями. В рамках неофункционализма в конце 1980-х и начале 1990-х гг. появилось достаточное количество работ, и он привлек к себе значительное внимание. Однако будущее неофункционализма сомнительно, особенно по причине того, что его основатель, Джеффри Александер, перерос его.

Последняя часть этой главы посвящена важнейшей альтернативе структурного функционализма в 1950-х и 1960-х гг. — теории конфликта. Самая известная работа в рамках этой традиции была проделана Ральфом Дарендорфом, который (несмотря на то, что сознательно пытался следовать марксистской традиции) перевернул структурный функционализм. Дарендорф уделял больше внимания изменениям, чем равновесию, конфликтам, чем порядку, рассматривал, как элементы общества способствуют изменениям, а не стабильности, изучал конфликт и принуждение, а не нормативные ограничения. Дарендорф предложил крупномасштабную теорию конфликтов, сравнимую с крупномасштабной структурно-функционалистской теорией упорядоченности. Его внимание к власти, позициям, императивно координируемым ассоциациям, интересам, квазигруппам, группам интересов и конфликтным группам отражает этот подход. Теория Дарендорфа страдает некоторыми из присущих структурному функционализму недостатков; кроме того, он представляет собой довольно-таки бесплодную попытку присоединить марксистскую теорию. Дарендорфа также можно критиковать за то, что он довольствовался альтернативными теориями упорядоченности и конфликта по отдельности, а не стремился к их теоретическому объединению.

Глава завершается обсуждением попытки Рэндалла Коллинза разработать более обобщенную теорию конфликта, особенно объединяющую микро- и макроподход.


Глава 4 Разновидности неомарксистской теории

В этой главе мы рассмотрим теории, которые отражают идеи Маркса в большей степени, нежели теории конфликта, обсуждавшиеся в конце предыдущей главы. Хотя каждая из рассматриваемых здесь теорий является производной от марксистской теории, они имеют много существенных отличий.


Экономический детерминизм

Маркс часто выступал как экономический детерминист; это значит, что он придавал экономической системе первостепенное значение и доказывал, что она определяет все другие сферы общества: политику, религию, мировоззрение и т. д. Несмотря на то, что Маркс считал экономический сектор превалирующим над другими, по крайней мере, в капиталистическом обществе, как диалектик он не мог занять детерминистскую позицию. Дело в том, что диалектике присуще мнение, что между различными частями общества существует непрерывная обратная связь и взаимодействие. Политику, религию и т. д. нельзя свести к побочным явлениям, всецело определяемым экономикой, потому что они оказывают влияние на экономику так же, как экономика влияет на них. Несмотря на природу диалектики, Маркса до сих пор рассматривают как экономического детерминиста. Хотя некоторые аспекты творчества Маркса, безусловно, могут привести к такому заключению, принятие подобного мнения означает игнорирование общей диалектической нагрузки его теории.

Эггер (Agger, 1978) доказывал, что экономический детерминизм как интерпретация марксистской теории достиг пика своего развития во время существования II Коммунистического Интернационала, между 1889 и 1914 гг. Этот исторический период зачастую рассматривается как зенит раннего рыночного капитализма, а успехи и неудачи последнего привели к появлению многочисленных предсказаний его близкой кончины. Те марксисты, которые верили в экономический детерминизм, считали крах капитализма неизбежным. Согласно их представлениям, марксизм был способен представить научную теорию этого краха (а также других аспектов капиталистического общества) с надежностью прогнозов физических и естественных наук. Все, что аналитику требовалось, — это исследовать структуры капитализма, в особенности экономические. В эти структуры встроены процессы, которые неизбежно сломают капитализм, так что задача экономического детерминиста — выяснить, как эти процессы протекают.

Фридрих Энгельс, соратник и благодетель Маркса, а также Карл Каутский и Эдуард Бернштейн указали направление интерпретации марксистской теории. Каутский рассматривал неизбежный упадок капитализма как

неминуемый в том смысле, что изобретатели улучшают технику, а капиталисты в своей страсти к прибыли революционизируют всю экономическую жизнь; так же, как неизбежно то, что трудящие ставят своей целью сокращение рабочего времени и повышение заработной платы, которую они организуют сами, таким образом они ведут борьбу против капиталистического класса и его положения, так неизбежно и то, что они стремятся к завоеванию политической власти и свержению капиталистического правления. Социализм неминуем, потому что неминуема классовая борьба и победа пролетариата неизбежна (Каутский, цит. по: Agger, 1978, p. 94).

В данном случае представлены образы деятелей, которые структурами капитализма побуждаются к ряду действий.

Именно этот образ стал объектом основной критики научно ориентированного экономического детерминизма, так как он не соответствовал диалектическому содержанию марксистской теории. Говоря конкретнее, эта теория действовала в обход диалектики, нивелируя значимость мыслей и действий отдельного человека. Существенным ее элементом явилась экономическая структура капитализма, которая определяет индивидуальное мышление и действия. Подобная интерпретация, кроме того, вела к политическому квиетизму и, следовательно, была несовместима с концепцией Маркса. Зачем нужны индивидуальные действия, если капиталистическая система была готова рухнуть под тяжестью своих собственных структурных противоречий? Ясно, что в свете высказанного Марксом желания объединить теорию с практикой, подход, который упускает из виду индивидуальные действия и даже делает их ничтожными, не мог соответствовать традиции его мышления.


Гегельянский марксизм

Вследствие только что рассмотренной критики, важность экономического детерминизма стала меркнуть, а некоторые теоретики принялись разрабатывать другие разновидности марксистской теории. Одна группа марксистов в поисках субъективной ориентации обратилась к гегельянским корням теории Маркса, чтобы дополнить разработанность концепций ранних марксистов на объективном, материальном уровне уровнем субъективным. Ранние марксисты-гегельянцы пытались возродить диалектику субъективных и объективных аспектов социальной жизни. Их интерес к субъективным факторам заложил основу для последующего развития критической теории, которая, практически, делает акцент исключительно на субъективных факторах. Проиллюстрировать суть гегельянского марксизма можно на примере творчества ряда мыслителей (например, Карла Корша), но мы обратимся к творчеству лишь одного из них — Георга Лукача, который получил большую известность, в частности благодаря своей книге «История и классовое сознание» (Lukacs, 1922/1968). Мы также вкратце коснемся идей Антонио Грамши.


Георг Лукач

Интересы знатоков марксизма в начале XX в. были ограничены главным образом поздними, в основной массе экономическими, произведениями Маркса, такими как «Капитал» (Marx, 1867/1967). Ранние труды, особенно «Экономическо-философские рукописи 1844 года» (Marx, 1932/1964), в которых особенно сильно ощущается влияние гегельянского субъективизма, были по большому счету не знакомы мыслителям-марксистам. Новое прочтение «Рукописей» и их публикация в 1932 г. стало основным поворотным событием. Однако к 1920-м гг. Лукач уже написал свой главный труд, в котором подчеркнул субъективную сторону марксистской теории. Как пишет Мартин Джей: «„История и классовое сознание“ по нескольким фундаментальным направлениям предвосхитила философское значение „Рукописей 1844 года“ Маркса, которые были опубликованы почти через десять лет после ее выхода в свет» (Jay, 1984, p. 102). Основной вклад Лукача в марксистскую теорию представлен его трудами по двум главным вопросам: овеществления (Dahms, 1998) и классового сознания.


Овеществление.
Лукач с самого начала поясняет, что полностью не отрицает творчество экономических марксистов по вопросам овеществления, а просто пытается расширить их идеи. Он начал с марксистской концепции товаров, которую характеризовал как «центральную, структурную проблему капиталистического общества» (Lukacs, 1922/1968, p. 83). Товары, в сущности, представляют собой отношения между людьми, которые, как они полагают, получают свойства вещи и приобретают объективную форму. В процессе взаимодействия с природой люди в капиталистическом обществе производят различные продукты или товары (например, хлеб, автомобили, кинокартины). Однако люди склонны упускать из виду тот факт, что они производят эти товары и сами определяют их стоимость. Считается, что ценность товаров определяется рынком, независимым от людей. Товарный фетишизм есть процесс, при котором товарам и их рынку приписывается в капиталистическом обществе независимое объективное существование. Эта идея Маркса стала основой концепции овеществления Лукача.

Ключевое различие между товарным фетишизмом и овеществлением заключается в ширине охвата этих двух понятий. Если первое касается лишь экономических институтов, то последнее применяется Лукачем по отношению ко всему обществу — государству, закону и экономическому сектору. Та же самая динамика применима ко всем секторам капиталистического общества: люди пришли к представлению, что социальные структуры живут своей собственной жизнью, и, как следствие, приобретают объективный характер. Лукач описывает это процесс следующим образом:

Человек в капиталистическом обществе стоит лицом к лицу с реальностью, «созданной» им самим (как классом), которая кажется ему чуждым природным явлением; он полностью находится во власти его «законов»; его деятельность сводится к беспрекословному соблюдению определенных индивидуальных законов во имя своих собственных (эгоистических) интересов. Но даже «действуя», человек остается, в сущности, объектом, а не субъектом событий (Lukacs, 1922/1968, p. 135).

Развивая свою мысль, касающуюся овеществления, Лукач объединил идеи Вебера и Зиммеля. Однако поскольку овеществление было встроено в марксистскую теорию, оно рассматривалось как проблема, ограниченная рамками капитализма, а не как неизбежная судьба человечества, как это было у Вебера и Зиммеля.


Классовое и ложное сознание.
Классовое сознание имеет отношение к системе убеждений, разделяемых теми, кто занимает в обществе одинаковую классовую позицию. Лукач пояснял, что классовое сознание это — не сумма, не среднее арифметическое индивидуальных сознаний; скорее, это собственность группы людей, занимающих схожее положение в производственной системе. Данный взгляд заставляет сфокусировать внимание на классовом сознании буржуазии и, в особенности, пролетариата. В творчестве Лукача прослеживается четкая связь между объективным экономическим положением, классовым сознанием и «реальными, психологическими размышлениями людей о своей жизни» (Lukacs, 1922/1968, p. 51).

Понятие классового сознания обязательно подразумевает, по крайней мере, при капитализме, приоритетное положение ложного сознания. Это означает, что в капиталистическом обществе классы, в основном, не имеют четкого представления о своих истинных классовых интересах. Например, до революционного периода пролетариат полностью не осознает природу и степень их эксплуатации при капитализме. Ошибочность классового сознания проистекает из положения, которое занимает класс в экономической структуре общества: «Классовое сознание подразумевает классово-обусловленное непонимание своего собственного социально-исторического и экономического положения… „Ошибочность“ или иллюзия, подразумеваемая в данной ситуации, никоим образом не является случайной» (Lukacs, 1922/1968, p. 52). Большинство социальных слоев на протяжении истории было не способно преодолеть ошибочное сознание и благодаря этому прийти к классовому сознанию.

Способность достичь классового сознания характерна для капиталистических обществ. В докапиталистических обществах развитию классового сознания препятствует ряд различных факторов. С одной стороны, государство, независимо от экономики, воздействует на социальные слои; с другой — статусное (связанное с престижем) сознание, как правило, скрывает сознание классовое (экономическое). В результате Лукач приходит к выводу, что «в подобном обществе не существует никакого положения, с точки зрения которого можно было бы осознать экономический базис всех социальных отношений» (Lukacs, 1922/1968, p. 57). Экономическая же основа капитализма понятнее и проще. Люди могут не осознавать ее воздействия, но они, по крайней мере подсознательно, о них осведомлены. Вследствие этого «классовое сознание достигло точки, где оно могло бы стать сознательными» (Lukacs, 1922/1968, p. 59). На этом этапе общество превращается в идеологическое поле битвы, на котором те, кто пытается скрыть классовый характер общества, выступают в качестве противников тех, кто старается его разоблачить.

Лукач сравнивал разные классы в капиталистическом обществе на предмет классового сознания. Он доказывал, что у мелкой буржуазии и крестьян не может быть развито классовое сознание из-за двусмысленности их структурного положения в рамках капитализма. Так как эти два класса — яркие представители общества в феодальную эпоху, они не способны достичь четкого понимания природы капитализма. Буржуазия в состоянии развить классовое сознание, но в лучшем случае она понимает развитие капитализма как нечто постороннее, подлежащее объективным законам, действие которых она может испытывать лишь пассивно.

У пролетариата есть способность развить истинное классовое сознание, и когда это происходит, буржуазия начинает «обороняться». Лукач отказывается рассматривать пролетариат как просто управляемый внешними силами: вместо этого он видит его активным творцом своей собственной судьбы. В противостоянии буржуазии и пролетариата первый класс полностью вооружен с интеллектуальной и организационной точки зрения, тогда как все, чем обладает последний, по крайней мере, вначале, — это лишь способность понимать, что есть в действительности общество. По мере того как борьба продолжается, пролетариат переходит от состояния «класса в себе», что является порождением структуры, к состоянию «класса для себя», который осознает свое положение и предназначение. Другими словами, «классовая борьба должна подняться с уровня экономической необходимости на уровень осознанной цели и действующего классового сознания» (Lukacs, 1922/1968, p. 76). Когда борьба достигнет этой стадии, пролетариат будет способен к действиям, которые свергнут капиталистическую систему.

Социологическая теория Лукача имеет большую ценность, хотя и излагается сугубо в рамках марксистских понятий. Его интересовали диалектические отношениям между структурами (в первую очередь, экономическими) капитализма, идейными системами (особенно классовым сознанием), индивидуальным мышлением и, наконец, индивидуальным действием. Его теоретический подход представляет собой важное звено между экономическими детерминистами и современными марксистами.


Антонио Грамши

Итальянский марксист Антонио Грамши также сыграл ключевую роль в переходе от экономического детерминизма к более современным марксистским подходам (Salamini, 1981). Грамши критиковал тех марксистов, которые были «детерминистами, фаталистическими и механистическими» (Gramsci, 1971, p. 336). Фактически, он написал очерк, озаглавленный как «Революция против „Капитала“» (Gramsci, 1917/1977), в котором отмечал «воскрешение политической воли против экономического детерминизма тех, кто сводил марксизм к историческим законам известнейшего труда Маркса [„Капитала“]» (Jay, 1984, p. 155). Признавая существование исторической непрерывности, Лукач отрицал идею автоматически происходящих или неизбежных исторических событий. Так, массам приходится действовать, чтобы вызвать социальную революцию. Но чтобы действовать, массы должны осознать ситуацию, в которой они находятся, и природу системы, в которой они существуют. Таким образом, хотя Грамши признавал важность структурных факторов, особенно экономики, он не считал, что эти структурные факторы приводят массы к восстанию. Массам необходимо развивать революционную идеологию, но они не могут сделать этого сами. Грамши работает в рамках довольно-таки элитной концепции, в которой идеи генерируются интеллектуалами, а затем распространяются в массы, и уже ими внедряются в практическую жизнь. Массы не могут создавать подобные идеи, они могут лишь принять их на веру, когда они уже существуют. Массы не могут самостоятельно обрести самосознание; им необходима помощь социальной элиты. Однако когда массы испытывают на себе влияние данных идей, они могут предпринять действия, ведущие к социальной революции. Грамши, как и Лукач, фокусировал внимание скорее на коллективных идеях, нежели на социальных структурах типа экономики, и они оба действовали в рамках традиционной марксистской теории.

Центральная идея Грамши, отражающая его гегельянство, — гегемония (современное применение понятия гегемонии см. дальше в этой главе при обсуждении творчества Лаклау и Муффе; Abrahamsen, 1997). Согласно Грамши, «неотъемлемым ингредиентом современнейшей философии праксиса [связи мышления и деятельности] является историко-философская концепция „гегемонии“ (Gramsci, 1932/1975, p. 235). Грамши определяет гегемонию как культурное лидерство правящего класса. Он противопоставляет гегемонию принуждению, законодательных или исполнительных властей или же выражается посредством вмешательства полиции» (Там же, 1932/1975, p. 235). Если марксисты-экономисты были склонны подчеркивать экономический и принудительный аспекты государственного правления, Грамши делал акцент на «гегемонии» и «культурном лидерстве» (Там же, 1932/1975, p. 235). Анализируя капитализм, Грамши стремился понять, каким образом некоторые интеллектуалы, действующие от лица капиталистов, достигали культурного лидерства и согласия масс.

Понятие гегемонии не только помогает нам понять господство при капитализме, но также обращает мысли Грамши к революции. Из этого следует, что недостаточно посредством революции приобрести контроль над экономикой и государственным аппаратом; также необходимо добиться культурного лидерства над остальной частью общества. Именно в этом Грамши видит ключевую роль интеллектуалов-коммунистов и коммунистической партии.

Теперь мы обратимся к критической теории, которая развилась на основе творчества таких марксистов-гегельянцев, как Лукач и Грамши, и которая еще дальше ушла от традиционных марксистских корней экономического детерминизма.


Критическая теория

Критическая теория это — продукт творчества группы немецких неомарксистов, которых не удовлетворяло состояние марксистской теории (Bernstein, 1995; Kellner, 1993; более широкий обзор критической теории см. у Agger, 1998), в частности, ее уклон в сторону экономического детерминизма. Организация, которая ассоциируется с критической теорией, — Институт социальных исследований (Institute of Social Research) — официально была основана во Франкфурте, в Германии, 23 февраля 1923 г. (Wiggershaus, 1994). Критическая теория распространилась и за пределами Франкфуртской школы (7e/os, 1989-90). Она была и остается в значительной степени европейским направлением, хотя ее влияние в американской социологии также возросло (van den Berg, 1980).


Основная критика социальной и интеллектуальной жизни

Критическая теория в значительной степени представлена критикой различных аспектов социальной и интеллектуальной жизни, но конечная ее цель — более точное раскрытие природы общества (Bleich, 1977). Сначала мы обратимся к основным критическим подходам, предложенным Франкфуртской школой, каждому из которых свойственно отдавать предпочтение оппозиционному мышлению, а также разоблачению и развенчанию различных аспектов социальной действительности (Connerton, 1976).


Критика марксистской теории.
Критическая теория в качестве отправной точки выбирает критику марксистских учений. Критических теоретиков более всего тревожит экономический детерминизм — механистический, или механический, марксизм (Antonio, 1981; Schroyer, 1973; Sewart, 1978). Некоторые (например, см. Habermas, 1971) критикуют детерминизм, неявно присутствующий отчасти и в оригинальных работах Маркса, но большинство направляет свою критику на неомарксистов, в первую очередь потому, что они трактовали творчество Маркса, подходя к нему слишком механистично. Сторонники критической теории не говорят, что экономические детерминисты были неправы, делая акцент на экономической сфере, но отмечают, что им следовало бы также заниматься и другими аспектами социальной жизни. Как мы увидим, критическая школа пытается исправить это положение, концентрируя внимание на культурной сфере (Schroyer, 1973, p. 33). Кроме нападок на другие марксистские теории, критическая школа критиковала такие общества, как Советский Союз, якобы построенный на марксистской теории (Marcuse, 1958).


Критика позитивизма.
Представители классической теории также делали акцент на философском обосновании научных исследований, в особенности позитивизма (Bottomore, 1984; Morrow, 1994). Критика позитивизма связана, по крайней мере, отчасти, с критикой экономического детерминизма, так как некоторые из тех, кто являлся детерминистом, частично или полностью поддерживали позитивистскую теорию знания. Позитивизм изображается как подход, согласно которому ко всем областям исследования применим один-единственный научный метод. Точные науки принимаются позитивизмом за стандарт достоверности и точности для всех дисциплин. Позитивисты полагают, что знания по сути своей нейтральны. Они считают, что могут вынести человеческие ценности за рамки своей научной деятельности. Эта вера, в свою очередь, приводит к мнению, что в задачи науки не входит защита какого-либо конкретного вида социального действия. (Более полное обсуждение позитивизма см. в главе 1.)

Критическая школа находится в оппозиции к позитивизму по различным причинам (Sewart, 1978). С одной стороны, позитивизм имеет тенденцию овеществлять социальный мир и рассматривает это как естественный процесс. Сторонники критического направления предпочитают фокусировать внимание на человеческой деятельности, а также на способах, посредством которых эта деятельность воздействует на социальные структуры. Словом, позитивизм не учитывает роли действующих субъектов (Habermas, 1971), превращая их в пассивных существ, побуждаемых «естественными силами». Учитывая их веру в самобытность индивидов, ясно, что теоретики-критики не могли принять идею, что общие законы науки однозначно применимы и к человеческой деятельности. Позитивизм резко критикуют за то, что он довольствуется рассмотрением адекватности средств для достижения поставленных целей и не проводит аналогичных рассуждений относительно целей. Эта критика приводит к убеждению, что позитивизм, по сути своей, консервативен и неспособен бросить вызов существующей системе. Как говорит о позитивизме Мартин Джей, «результатом стала абсолютизация „фактов“ и овеществление существующего порядка» (1973, p. 62). Следствием позитивизма является пассивность индивида и социального ученого. Немногие марксисты любого направления поддержали бы подход, который не связывает теорию с практикой. Несмотря на данную критику позитивизма, некоторые марксисты (например, некоторые структуралисты, аналитические марксисты) признавали позитивизм, и сам Маркс часто обвинялся в том, что был «слишком позитивистичен» (Habermas, 1971).


Критика социологии.
Социология подвергается жесткой критике за свой «сциентизм» по той причине, что превращает научный метод в самоцель. Кроме того, социологию обвиняют в том, что она приемлет статус-кво. Критическая школа утверждает, что социология всерьез не критикует общество и не пытается выйти за пределы современной социальной структуры. Социология, по мнению ее представителей, отказалась от своих обязательств помогать людям, угнетаемым современным обществом.

Критическая школа критикует социологов за то, что они фокусируют внимание на обществе в целом, а не на конкретных индивидуумах в обществе; социологов обвиняют в игнорировании взаимодействия индивидуумов и общества. Хотя большинство социологических направлений невиновны в этом упущении, данное мнение выражает самое существо нападок критической школы на социологов. В силу того что социологи игнорируют личность, их считают неспособными сказать что-либо значимое по поводу политических перемен, которые могли бы привести к «справедливому и гуманному обществу» (Frankfurt Institute for Social Research, 1973, p. 46). Как выразился Золтан Тар, социология становится «неотъемлемой частью существующего общества, вместо того чтобы быть средством критики и ускорителем обновления» (Tar, 1977, p. x).


Критика современного общества.
В большинстве трудов критической школы прослеживается стремление к критике современного общества и разных его составляющих. Если многие из ранних марксистских теорий были нацелены на экономику, критическая школа сместила свои интересы в область культуры в свете того, что она принимает во внимание реалии современного капиталистического общества. Из этого следует, что позиция господства в современном мире переместилась из экономики в сферу культуры. Тем не менее, критическая школа сохраняет интерес к вопросам господства[39], хотя в современном мире, вероятно, господствуют скорее культурные, нежели экономические элементы. Таким образом, критическая школа пытается сделать акцент на подавлении личности культурой в современном обществе.

Взгляды представителей критической школы сформировались под влиянием не только теории Маркса, но и теории Вебера, так как обе эти теории нашли свое отражение в пристальном внимании социологов-критиков к рациональности как важнейшей особенности современного мира. На самом деле, сторонников данного подхода часто называют «марксистами веберовского толка» (Dahms, 1997; Lowy, 1996). Как пояснил Трент Шройер (Shroyer, 1970), точка зрения критической школы состоит в том, что в современном обществе на смену подавлению, производимому экономической эксплуатацией, пришла рациональность, ставшая доминирующей социальной проблемой. Очевидно, что критическая школа переняла различие, которое Вебер проводил между формальной рациональностью и субстанциальной рациональностью, которую сторонники критической теории рассматривали еще как разум. С точки зрения теоретиков-критиков, формальная рациональность касается наиболее эффективных способов достижения заданной цели (Tar, 1977). В этом заключается суть «технократического мышления», цель которого состоит в служении силам господства, а не освобождении людей от них. Задача проста — найти самые действенные средства достижения любых целей, которые люди, находящиеся у власти, считают важными. Технократическое мышление противопоставляется разуму, который, по мнению представителей критической теории, есть надежда для общества. Разум предполагает оценку способов в соответствии с основными человеческими ценностями, такими как справедливость, мир, счастье. Представители критической школы приводили нацизм в целом и в особенности его концентрационные лагеря в качестве примеров формальной рациональности в ее смертельной схватке с разумом. Таким образом, как полагал Джордж Фридман: «Освенцим был рациональным, но неразумным местом» (Friedman, 1981, p. 15; см. также главу 12 и обсуждение взглядов Bauman, 1989).

Несмотря на кажущуюся рациональность современной жизни, критическая школа считает, что в современном мире преобладает иррациональность (Crook, 1995). Подобная точка зрения может быть названа «иррациональностью рациональности» или, точнее, иррациональностью формальной рациональности. По мнению Герберта Маркузе, хотя современное общество предстает воплощением рациональности, «это общество иррационально в целом» (1964, p. ix; см. также Farganis, 1975). Иррационально, что рациональный мир разрушителен для индивидуумов, их нужд и способностей; что мир поддерживается за счет постоянной угрозы войны; что, несмотря на существование достаточного количества средств, люди продолжают оставаться бедными, подавляемыми, эксплуатируемыми и неспособными реализовать себя.

Критическая школа, в первую очередь, фокусирует внимание на одном из видов формальной рациональности — современной технологии (Feenberg, 1996). Маркузе (Marcuse, 1964), например, был суровым критиком современной технологии, по крайней мере, ее применения при капитализме. Он считал, что использование технологии в современном капиталистическом обществе приводит к тоталитаризму. Фактически, по мнению Маркузе, современная технология приводит к появлению новых, более эффективных и даже более «приятных» методов контроля над индивидами. Лучшим примером можно считать использование телевидения с целью социализации и умиротворения населения (другие примеры представлены массовым спортом и распространенной эксплуатацией темы секса). Маркузе отрицал идею, согласно которой технология в современном мире нейтральна, вместо этого он рассматривал ее как способ господства над людьми. Технология очень эффективна, так как представляется нейтральной, в то время как на самом деле она порабощает. Она служит для подавления индивидуальности. Современная технология «поглотила и свела на нет» внутреннюю свободу субъекта. Результатом стало «одномерное общество», как его называл Маркузе, в котором индивидуумы теряют способность мыслить об обществе критически и негативно. Маркузе считал, что губительна не технология сама по себе, а, скорее, то, как она применяется в современном капиталистическом обществе: «Технология, вне зависимости от того, насколько она „безупречна“, поддерживает и модернизирует континуум господства. Эту фатальную связь может оборвать только революция, которая подчиняет технологию и технику нуждам и целям свободного человека» (1969, p. 56). Маркузе придерживается мнения Маркса о том, что технология по сути своей не является проблемой и может быть использована для создания «лучшего» общества.


Критика культуры.
Представители критической теории подвергают значительной критике то, что они называют «индустрией культуры», рационализированные, бюрократизированные структуры (например, телевизионные сети), которые контролируют современную культуру. Интерес к культурной индустрии, в большей степени отражает их внимание к марксистскому понятию «надстройки» нежели к экономическому базису. Индустрия культуры, производящая то, что обычно называют «массовой культурой», определяется как «управляемая… неспонтанная, овеществленная ложная культура, а не реальная вещь» (Jay, 1973, p. 216). Больше всего мыслителей — представителей критической школы волновали два обстоятельства, связанные с данной индустрией. Во-первых, их беспокоила ее фальшь. Теоретики считали индустрию культуры расфасованным набором производимых в больших количествах и широко распространяемых через средства массовой информации идей. Во-вторых, сторонники критической теории встревожены умиротворяющим, подавляющим и отупляющим воздействием культурной индустрии на людей (D. Cook, Friedman, 1981; Tar, 1977, p. 83; Zipes, 1994).

Дуглас Келлнер (Kellner, 1990b) сознательно предложил критическую теорию телевидения. Хотя свою работу он рассматривает в рамках культурного подхода Франкфуртской школы, Келлнер привлекает и другие марксистские традиции, чтобы представить более полную концепцию телевизионной индустрии. Он осуждает критическую школу за то, что она «пренебрегает тщательным анализом политической экономии средств массовой информации, выстраивая концепцию массовой культуры просто как инструмента капиталистической идеологии» (Kellner, 1990b, p. 14). Помимо того, что телевидение является частью культурной индустрии, Келлнер связывает ее с корпоративным капитализмом и политической системой. Более того, Келлнер не считает телевидение чем-то монолитным или контролируемым согласованными корпоративными силами, но скорее «в высшей степени конфликтным средством массовой информации, где пересекаются конкурирующие экономические, политические, социальные и культурные силы» (1990b, p. 14). Таким образом, действуя в традициях критической теории, Келлнер отрицает точку зрения, согласно которой капитализм есть полностью управляемый мир. Тем не менее, он рассматривает телевидение как угрозу демократии, индивидуальности и свободе и выдвигает предположения (например, более демократичная подотчетность, большая доступность для граждан и возможность их участия, большее разнообразие на телевидении) о том, как можно справиться с угрозой. Таким образом, Келлнер выходит за рамки одной только критики и предлагает способы преодоления опасности, которую представляет телевидение.

Критическая школа также рассматривает и осуждает так называемую «индустрию знаний», которая относится к структурам, касающимся производства знаний (например, университетам и исследовательским институтам), приобретшим в нашем обществе автономный статус. Автономность позволила им выйти за рамки их первоначального назначения (Schroyer, 1970). Они превратились в деспотические структуры, заинтересованные в расширении своего влияния в обществе.

Критический анализ капитализма, проведенный Марксом, дал ему надежду на будущее, но многие теоретики — представители критической школы отчаялись и пришли к убеждению в безвыходности положения. Они считают, что проблемы современного мира не являются специфическими для капитализма: они свойственны рационализированному миру вообще. Эти мыслители представляют будущее, выражаясь терминами Вебера, в виде «железной клетки» все более рациональных структур, надежда на бегство из которой все меньше.

Многое из критической теории (как и основная масса изначальных формулировок Маркса) по форме представляет собой критический анализ. Несмотря на то, что представители критической школы имеют ряд позитивных интересов, один из основных критических разборов, проведенных в отношении критической теории, заключается в том, что она больше критикует, чем осуществляет позитивный вклад. Такой непрекращающийся негатив раздражает многих, и по этой причине теоретики-критики чувствуют, что критическая теория немногое может предложить социологической теории.


Основной вклад

Субъективность.
Великим вкладом критической школы стала попытка переориентировать марксистскую теорию в субъективном направлении. Хотя в этом и состоит суть критики марксистского материализма и его упорной сосредоточенности на экономических структурах, данная попытка имела большое значение для нашего понимании субъективных элементов социальной жизни, как индивидуума, так и культурных уровней.

Гегельянские корни марксистской теории послужили основными источниками интереса к субъективности. Многие мыслители — представители критической школы считают, что они возвращаются к этим корням, прослеживавшимся в ранних произведениях Маркса. Действуя данным образом, их идея развивается в работах марксистов-революционеров начала XX в., таких как Георг Лукач, который пытался не делать акцент на субъективности, а просто интегрировать подобные интересы с традиционным марксистским вниманием к объективным структурам (Agger, 1978). Лукач не стремился фундаментально перестроить марксистскую теорию, хотя поздние теоретики-критики ставят перед собой эту более широкую и более претенциозную задачу.

Мы начинаем с интереса, проявляемого критической школой к культуре. Как указывалось выше, критическая школа сместила акцент с экономического «базиса» в сторону культурной «надстройки». Одним из факторов, обусловливающих данную перемену, оказалось понимание критической школой, что марксисты слишком преувеличили роль экономических структур, и это преувеличение затмило их интересы к другим аспектам социальной реальности, в особенности к культуре. Кроме того, на подобное смещение акцентов указывает серия внешних изменений в обществе (Agger, 1978). В частности, в Америке период процветания после Второй мировой войны, кажется, привел к исчезновению внутренних экономических противоречий вообще и классовых конфликтов в частности. Ложное сознание кажется почти универсальным: все социальные классы, включая трудящихся, выступают в роли «вассалов» и пылких приверженцев капиталистической системы. Помимо этого, бывший Советский Союз, несмотря на социалистическую экономику, был, по меньшей мере, таким же деспотическим (угнетающим), как и капиталистическое общество. Так как два общества имели разную экономику, мыслителям — представителям критической школы пришлось продолжить поиски основного источника деспотизма. То, что они искали с самого начала, — это культура.

К проанализированным ранее аспектам проблем, рассматриваемых Франкфуртской школы, а именно рациональности, культурной индустрии и индустрии знаний, можно добавить дополнительную группу интересов, самые примечательные из которых — внимание к идеологии. Под идеологией теоретики-критики подразумевали системную идею, зачастую ложную и сбивающую с толку, рождаемую социальной элитой. Все эти особые аспекты надстройки и ориентации на них критической школы можно отнести к категории, называемой «критикой господства» (Agger, 1978; Schroyer, 1973). Интерес к господству первоначально стимулировался фашизмом в 1930 -1940-х гг., но затем он переместился в сторону внимания к господству в капиталистическом обществе. Современный мир достиг стадии непревзойденного господства личностей. На самом деле, управление настолько совершенное, что больше не требует намеренных действий со стороны руководителей. Управление проникает во все аспекты культурного мира и, что более важно, перенимается исполнителем. В сущности, исполнители пришли к состоянию господства над самими собой от лица более крупных социальных структур. Господство достигло такой ступени совершенства, что больше уже не кажется господством. Так как господство больше не воспринимается наносящим личный ущерб и отчуждающим, зачастую кажется, что как будто мир таков, каким его предполагают видеть. Исполнителям больше не ясно, каким мир должен быть. Таким образом, поддерживается пессимизм мыслителей — представителей критической школы, которые больше не видят, как рациональный анализ может способствовать изменению ситуации.

Одним из интересов критической школы на культурном уровне является то, что Хабермас (Habermas, 1975) называл легитимацией. Легитимацию можно охарактеризовать как систему идей, генерированных политической системой, а теоретически любой другой системой, с целью поддержания существования системы. Они предназначены для «мистификации» политической системы, чтобы нельзя было понять, что на самом деле происходит.

Помимо подобных культурных интересов, критическая школа также касается проблемы акторов и их сознания, а также того, что происходит с ними в современном мире. Сознание масс попало под контроль внешних сил (таких как культурная индустрия). В результате, массам не удалось развить революционное сознание. К сожалению, теоретики-критики, как и большинство марксистов, а также социологов оказываются не в состоянии провести четкое различие между индивидуальным сознанием и культурой, а также не отмечают многих связей между ними. В большинстве своих работ они мечутся взад-вперед между сознанием и культурой, мало понимая или не понимая вовсе, что они подменяют уровни.

Большое значение в данном отношении имеет попытка теоретиков — представителей критической школы, особенно Маркузе (Marcuse, 1969), включить идеи Фрейда на уровне сознания (и бессознательного) в толкование культуры критическими теоретиками. Теоретики-критики почерпнули три детали из творчества Фрейда: 1) психологическую структуру, с которой им следует работать при построении своей теории; 2) знание психопатологии, которая позволяет им понимать как негативное влияние современного общества, так и неудачу в развитии революционного сознания; и 3) возможности психического освобождения (Friedman, 1981). Одна из выгод их интереса к индивидуальному сознанию состоит в том, что данный интерес вносит полезные поправки, касающиеся пессимизма критической школы и ее сосредоточенности на культурную напряженность. Хотя люди, выражаясь терминами Фрейда, находятся под контролем, вдохновленные ложными нуждами и лишенные боли, они наделяются либидо (сексуальной энергией в широком понимании), которое обеспечивает основной источник энергии для формирования деятельности, направленной на свержение главных форм господства.


Диалектика.
Вторым основным позитивным интересом критической теории следует считать внимание к диалектике (с осуждением этой идеи с точки зрения аналитического марксизма мы познакомимся в этой главе немного позднее). На самом общем уровне диалектический подход означает акцентирование внимания на социальной тотальности[40]. «Ни один аспект социальной жизни и никакой отдельный феномен невозможно понять, пока он не относится к историческому целому, к социальной структуре, постигаемой как всемирная сущность» (Connerton, 1976, p. 12). Данный подход включает отрицание необходимости фокусировать внимание на каком-либо особом аспекте социальной жизни, в особенности экономической системе, вне его более широкого контекста. Такой подход также подразумевает интерес к взаимоотношению различных уровней социальной действительности — наиболее важного индивидуального сознания, культурной надстройки и экономической структуры. Диалектика также придерживается методологического предписания: какой-либо один компонент социальной жизни не может изучаться отдельно от остальных.

Данная идея содержит как диахронический, так и синхронический компоненты. Синхронический взгляд заставляет нас заниматься взаимоотношениями составляющих общества в рамках современной тотальности. Диахронический взгляд придерживается интереса к историческим корням общества наших дней, а также к тому, к чему общество, возможно, придет в будущем (Bauman, 1976). Господство над людьми социальных и культурных структур — «одномерное общество», согласно Маркузе, — результат особого исторического развития, а не универсальная характеристика человечества. Историческая перспектива противоречит разумному мнению, возникающему при капитализме, что система — естественный и неизбежный феномен. С точки зрения представителей теоретической школы (и других марксистов), люди пришли к пониманию общества как «второй природы»; она «воспринимается мудростью, отвечающей здравому смыслу, как чужая, непреклонная, требовательная и своевольная власть — точно как нечеловеческая природа. Теперь чтобы твердо придерживаться правил разума, вести себя рационально, достичь успеха, быть свободным, человеку приходится приспосабливаться ко „второй природе“» (Bauman, 1976, p. 6).

Теоретики-критики также ориентированы на размышления о будущем, но, следуя примеру Маркса, они не хотят быть утопичными; скорее, они фокусируют внимание на критике и изменении современного общества (Alway, 1995). Однако вместо того чтобы, подобно Марксу, направить свое внимание на экономические структуры общества, они сконцентрировались на культурной надстройке. Их диалектический подход дает им право работать в реальном мире. Это означает, что они не удовлетворены поисками правды в научных лабораториях. Последней проверкой их идей будет степень, с которой они принимаются и используются на практике. Этот процесс теоретики-критики называют идентификацией, которая имеет место, когда люди, ставшие жертвами искаженного общения, принимают идеи критической теории и используют их, чтобы освободить себя от системы (Bauman, 1976, p. 104). Таким образом, мы подходим к другой стороне интересов мыслителей-критиков — освобождению человечества (Маркузе, 1964, p. 222).

Если говорить отвлеченно, то в отношении мыслителей — представителей критической школы можно заметить, что их внимание было поглощено взаимодействием и соотношением между теорией и практикой. Взгляд Франкфуртской школы заключался в том, что в капиталистическом обществе теория и практика разобщены (Schroyer, 1973, p. 28). Это означает, что теоретизирование осуществляется одной группой, которой предоставляется или, вернее, которая получает это право, тогда как практика передается другой, менее сильной (властной) группе. Во многих случаях в творчестве теоретиков заметна их неосведомленность по поводу того, что происходит в реальном мире, что обедняет и по большей мере делает неуместными некоторые положения марксистской и социологической теории. Главное — объединить теорию и практику так, чтобы реконструировать отношения между ними. Таким образом, теория будет подкрепляться практикой, тогда как практика будет моделироваться теорией. Постепенно как теория, так и практика будут обогащаться.

Несмотря на эту общепризнанную цель, критической теории не удалось полностью интегрировать теорию и практику. На самом деле, один из наиболее часто приводимых доводов, осуждающих критическую школу, гласит, что ее учение изложено недоступным пониманию людей образом. Более того, свое обязательство изучать культуру и надстройку критическая теория относит к ряду слишком эзотерических тем и мало что может сказать о прагматических, повседневных заботах большинства людей.

Знание и человеческие интересы. Одним из известнейших вопросов, изучением которого занималась критическая школа, и в частности Юрген Хабермас (Habermas, 1970, 1971), был вопрос о соотношении между знанием и человеческими интересами — пример более широкого диалектического соотношения субъективных и объективных факторов. Но Хабермас предусмотрительно дал понять, что субъективные и объективные факторы не могут рассматриваться отдельно один от другого. По его мнению, система знаний существует на объективном уровне, тогда как человеческие интересы являются более субъективными феноменами.

Хабермас различал три системы знаний и соответствующих им интересов. Интересы, которые лежат за каждой из систем знаний и направляют их, обычно неизвестны людям, и задача теоретиков-критиков состоит в том, чтобы вскрыть эти интересы. Первый тип знаний — аналитические науки или классические позитивистские научные системы. С точки зрения Хабермаса, лежащий в основе данной системы знаний интерес есть техническое предсказание и контроль, которые могут быть применены к окружающей среде, другим обществам или людям в обществе. Согласно Хабермасу, аналитические науки достаточно легко поддаются увеличивающемуся деспотическому контролю. Второй тип систем знаний представлен гуманистическим знанием, и его интерес заключается в понимании мира. Данная система знаний отталкивается от общей идеи, согласно которой понимание нашего прошлого обычно помогает понять современные события. Этот тип проявляет практический интерес к взаимопониманию и пониманию себя. Он не угнетающий и не освобождающий. Третий тип — критическое знание, которое поддерживали Хабермас и критическая школа вообще. Интерес, привязанный к данному типу знаний, — освобождение человека. Мыслители возлагали надежды на то, что критическое знание, созданное Хабермасом и др., пробудят самосознание масс (посредством механизмов, четко изложенных фрейдистами) и приведет к становлению социального движения, результатом которого станет желанное освобождение.


Критика критической теории

Критической теории был адресован ряд критических замечаний (Bottomore, 1984). Во-первых, критическую теорию обвиняли в неисторичности, в том, что, исследуя разные события, она не принимает во внимание исторический и сравнительный контексты (например, нацизм 1930-х гг. и антисемитизм в 1940-х гг., студенческие протесты в 1960-х гг.). Это сильный удар по марксистской теории, которая по сути своей должна быть исторической и сравнительной. Во-вторых, критическая школа, как мы уже видели, обычно игнорировала экономику. Наконец, с этим связана следующая особенность критической школы: ее сторонники стремились доказать, что рабочий класс как революционная сила исчез. Данная позиция решительно противоположна традиционному марксистскому анализу.

Критика, подобная этой, привела таких традиционных марксистов, как Боттомор, к заключению, что «Франкфуртская школа в своей первоначальной форме и как школа марксизма или социологии умерла» (Greisman, 1984, p. 76). Схожие настроения выражал и Грейзман, который называет критическую теорию «парадигмой, потерпевшей крах» (1986, p. 273). Если она и потеряла свою самобытность, то только потому, что многие основные идеи школы нашли свое применение в марксизме, неомарксистской социологии и даже в основном направлении социологии. Таким образом, как делает вывод сам Боттомор в отношении Хабермаса, критическая школа сблизилась с марксизмом и социологией, но «в то же самое время некоторые из самобытных идей Франкфуртской школы сохранены и развиваются» (Bottomore, 1984, p. 76).


Идеи Юргена Хабермаса

Несмотря на то, что критическая теория, возможно, переживает упадок, творчество Юргена Хабермаса[41] и его теории очень актуальны (Bernstein, 1995; Carleheden and Gabriels, 1996; Morrow and Brown,1994; Outhwaite, 1994). Чуть раньше в этой главе мы уже затрагивали некоторые из его идей, и данный раздел, посвященный критической теории, мы завершаем более детальным рассмотрением его учения (других аспектов в его концепции мы коснемся в главах 11 и 12).


Разногласия с Марксом.
Хабермас утверждает, что ставил перед собой цель «разработать теоретическую программу, которую я понимаю как реконструкцию исторического материализма» (Habermas, 1979, p. 95). За отправную точку Хабермас принимает исходные положения Маркса (человеческий потенциал, сущность вида, «чувственная человеческая активность»). Однако Хабермас (Habermas, 1971) доказывает, что Марксу не удалось провести различия между двумя, с точки зрения анализа, самостоятельными компонентами сущности вида — работой (или трудом, целерациональным действием) и социальным (или символическим) взаимодействием (или коммуникативным действием). С точки зрения Хабермаса, Маркс был склонен игнорировать последнее и сводить его к труду. Как полагал Хабермас, проблема Маркса заключалась в «сведении самопорождающегося акта представителей рода человеческого к труду» (Habermas, 1971, p. 42). Так, Хабермас говорит: «За отправную точку я принимаю фундаментальное различие между трудом и взаимодействием» (Habermas, 1970, p. 91). Это отличие красной нитью проходит через все произведения Хабермаса, хотя он в большей степени склонен использовать термины целерациональное действие (труд) и коммуникативное действие (взаимодействие).

Говоря о «целерациональном действии», Хабермас различает инструментальное и стратегическое действие. Оба подразумевают рассчитанное стремление к личной выгоде. Инструментальное действие предполагает участие единственного исполнителя, рационально просчитывающего наилучшие способы достижения поставленной цели. Под стратегическим действием понимается координация двумя или более индивидами целерационального действия, направленного на достижение цели. Целью как инструментального, так и стратегического действия является инструментальное мастерство.

Наибольший интерес для Хабермаса представляло коммуникативное действие, в котором

действия субъектов координируются не посредством эгоцентрических расчетов на успех, а посредством достижения понимания. В коммуникативном действии участники изначально не ориентированы на собственный успех; они преследуют свои личные цели при условии, что смогут согласовать планы своих действий на основе общих определений ситуации (Habermas, 1984, p. 286, курсив мой).

Если задача целерационального действия — добиться поставленной цели, то коммуникативное действие направлено на достижение понимания в процессе общения (коммуникативного понимания) (Stryker, 1998).

В коммуникативном действии присутствует такой важный компонент, как речь. Но подобное действие следует рассматривать шире, чем просто как включающее в себя «речевые акты или эквивалентные невербальные выражения» (Habermas, 1984, p. 278).

Ключевое отступление Хабермаса от марксизма состоит в том, чтобы доказать, что именно коммуникативное действие, а не целерациональное (труд) является уникальным и наиболее существенным явлением, характерным для человека. Именно такое действие (а не труд) — основа всей социокультурной жизни, а также гуманитарных наук. Если Маркс фокусировал внимание на труде, то Хабермас во главу угла ставил коммуникацию.

Маркс не только делал акцент на труде, но рассматривал свободный и творческий труд (сущность вида) в качестве исходной линии своего критического анализа в различные исторические эпохи, особенно при капитализме. В теории Хабермаса также присутствует исходная линия, но она, скорее, лежит в области коммуникативного, а не целерационального действия. Исходная линия Хабермаса — неискаженная коммуникация, коммуникация без принуждения. Придерживаясь данной линии, Хабермас имеет возможность критически проанализировать искаженную коммуникацию. Хабермаса интересуют те социальные структуры, которые искажают коммуникацию, точно так же Маркс исследовал структурные источники искажения труда. Несмотря на то, что они придерживались разных исходных линий, оба — Хабермас и Маркс — имеют эти исходные линии, что позволяет им избегать релятивизма и рассуждать о разных исторических явлениях. Хабермас критикует других теоретиков, особенно Вебера и своих предшественников, представителей критической школы, за отсутствие подобной исходной линии и уход в релятивизм.

Существует еще одна параллель между Марксом и Хабермасом и базовыми положениями их теорий. Для обоих исходные линии представляют собой не только аналитические отправные точки, но также и политические цели. Это означает, что если целью Маркса было коммунистическое общество, в котором впервые возник бы неискаженный труд (сущность вида), то политическая цель Хабермаса — общество неискаженной коммуникации (коммуникативного действия). Если говорить о непосредственных целях, то Маркс пытается устранить барьеры (капиталистические) на пути к неискаженному труду, а Хабермас заинтересован в устранении препятствий к свободной коммуникации.

Здесь Хабермас (Habermas, 1973; см. также Habermas, 1994, p. 101), как и другие теоретики-критики, приближается к Фрейду и проводит много аналогий между тем, чем занимались психоаналитики на индивидуальном уровне, и тем, что он считал необходимым предпринять на уровне социальном. Хабермас рассматривал психоанализ как теорию искаженного общения, которая стремится найти способ, позволяющий индивидам общаться неискаженным образом. Психоаналитики пытаются найти источники искажений в индивидуальном общении, а именно препятствия к общению. Посредством размышления психоаналитик пытается оказать индивиду помощь в преодолении этих преград. Подобным же образом посредством терапевтической критики, «формы аргументации, служащей для прояснения систематического самообмана» (Habermas, 1984, p. 21) теоретик-критик стремится помочь всем людям вообще преодолеть социальные барьеры, чтобы достичь неискаженного общения. Таким образом, прослеживается сходство (многие критики считают его нелогичным) между психоанализом и критической теорией. Психоаналитик помогает пациенту, во многом прибегая к тем же средствам, какие использует социальный критик, чтобы помочь неспособным к адекватному общению людям стать «полноценными» (Habermas, 1994, p. 112).

По Хабермасу, основа идеального будущего общества существует в современном мире. Это значит, что элементы сущности вида Маркса прослеживаются в труде в капиталистическом обществе. Что касается Хабермаса, то элементы неискаженной коммуникации можно обнаружить в каждом коммуникативном акте современности.


Рационализация.
Это подводит нас к центральной проблеме рационализации в творчестве Хабермаса. В данном случае на Хабермаса оказало влияние не только творчество Маркса, но и Вебера. Наиболее важная работа, с точки зрения Хабермаса, сосредоточена вокруг рационализации целерационального действия, которая привела к росту производительных сил и увеличению технологического контроля над жизнью (Habermas, 1970). Данная форма рационализации, как это было у Маркса и Вебера, стала основной, возможно, главной проблемой современного мира. Однако проблема заключается в рационализации целерациональной деятельности, а не рационализации вообще. На самом деле, согласно Хабермасу, решение проблемы рационализации целерациональной деятельности кроется в рационализации коммуникативного действия. Рационализация коммуникативного действия ведет к коммуникации, свободной от господства, добровольной и открытой коммуникации. В данном случае рационализация предполагает освобождение, «снятие ограничений на общение» (Habermas, 1970, p. 118; см. также Habermas, 1979). Именно сейчас уместно вспомнить ранее упомянутую работу Хабермаса по легитимации и, в более общем понимании, идеологии. Дело в том, что это две из основных причин искаженной коммуникации, которые должны быть устранены, если мы стремимся к добровольному и открытому общению.

На уровне социальных норм такая рационализация предполагала бы спад нормативной репрессивности и жесткости, что приводило бы к росту индивидуальной гибкости и рефлексивности. Развитие новой, менее сдерживающей или вовсе не сдерживающей нормативной системы составляет суть теории социальной эволюции Хабермаса (Habermas, 1979). Вместо новой производительной системы, рационализация, согласно Хабермасу, ведет к новой, менее искажающей нормативной системе. Хотя он считает это следствием неправильного понимания его позиции, многие обвиняли Хабермаса в том, что он «обрубил свои марксистские корни» и переместился с материального на нормативный уровень.

Конечный пункт эволюции, по Хабермасу — рациональное общество (Delanty, 1997). Рациональность в данном случае означает устранение искажающих коммуникацию барьеров. В более общем плане это означает коммуникативную систему, в которой идеи представляются открыто и защищаются от критики; в которой в процессе аргументации возникает добровольное согласие. Чтобы лучше это понять, нам необходимо знать еще некоторые детали коммуникативной теории Хабермаса.


Коммуникация.
Хабермас различал предварительно обсужденную коммуникативную деятельность и дискурс. Если коммуникативная деятельность происходит в повседневной жизни, то дискурс — это

та форма общения, которая не связана с контекстом опыта и деятельности и структура которой уверяет нас: заключенная в скобки обоснованность утверждений, рекомендаций или предупреждений являются особыми предметами дискуссии; участники, темы и степень активности не ограничиваются, за исключением тех моментов, которые имеют непосредственное отношение к проверке обоснованности обсуждаемых утверждений; нет лучшей силы, чем обоснованный аргумент; любые другие мотивы, кроме желания совместно доискаться до истины, исключаются (Habermas, 1975, p. 107–108).

Теоретически мир дискурса, в основе которого также лежит скрытый мир коммуникативных действий, есть «идеальная речевая ситуация», в которой сила или власть не решают, какой аргумент добивается успеха; победу одерживает лучший аргумент. Степень доказательности и аргументации определяет, что считается обоснованным или истинным. Аргументы, которые возникают на основе подобных дискурсов (и с которыми соглашаются участники), истинные (Hesse, 1995). Таким образом, Хабермас признает общепринятую теорию истины (а не подражание [или «истинность»] теории истины [Outhwaite, 1994, p. 41]). Эта истина — часть коммуникации, и ее полное выражение является целью эволюционной теории Хабермаса. Как говорит Мак-Карти: «Идея истины указывает, в конечном счете, на форму взаимодействия, свободную от всех искажающих влияний. „Хорошая и правдивая жизнь“, ставшая целью критической теории, присуща представлениям истины; она прогнозируется в каждом речевом акте» (McCarthy, 1982, p. 308).

Согласие возникает теоретически в дискурсе (и дотеоретически в коммуникативной деятельности), когда взаимодействующими лицами принимаются на обсуждение и признаются четыре типа утверждений обоснованности. Во-первых, дикция говорящего считается понятной, вразумительной. Во-вторых, утверждения, предлагаемые говорящим, истинны; это означает, что говорящий предлагает надежные знания. В-третьих, говорящий правдив (достоверен) и искренен, предлагая утверждения; говорящий надежен. В-четвертых, говорящий может правильно и пристойно произносить подобные утверждения; он или она имеют для этого нормативную базу. Согласие возможно, когда все эти утверждения обоснованности присутствуют и принимаются участниками дискурса; оно разрушается, когда одно или более ставятся под сомнение. Возвращаясь к более ранним пунктам, в современном мире существуют силы, которые искажают этот процесс, предотвращают возникновение согласия и которые следует преодолеть, чтобы прийти к идеальному обществу Хабермаса.


Критическая теория в наши дни

Хотя Хабермас и признан самым выдающимся из мыслителей наших дней, он не одинок в борьбе за развитие критической теории, которая бы наилучшим образом отвечала условиям современной действительности (в качестве примера см. различные очерки Wexler, 1991; Antonio and Kellner, 1994). Кастелс (Castels, 1996b) выступает за необходимость критической теории нового «информационного общества». В качестве иллюстрации этих непрекращающихся усилий мы кратко рассмотрим попытку Келлнера (Kellner, 1989с) создать критическую теорию так называемого «технокапитализма».


Технокапитализм.
Основная посылка, от которой отталкивается Келлнер в построении своей теории, состоит в том, что мы не вступили в постсовременный, или постиндустриальный, век: капитализм продолжает сохранять свое верховное господство, как это было в годы расцвета критической теории. Поэтому Келлнер считает, что основные понятия, позволяющие анализировать капитализм (например, овеществление, отчуждение) вполне уместны и при анализе технокапитализма. Келлнер определяет технокапитализм как

форму капиталистического общества, в котором технические и научные знания, автоматика, компьютеры и передовые технологии играют в производственном процессе роль, аналогичную той, которую играли сила человеческого труда, механизация и станки на более ранних этапах капитализма, но которое порождает также и новые способы социальной организации, формы культуры и повседневной жизни (Kellner, 1989, p. 178).

Используя технические марксистские термины, можно сказать, что при технокапитализме «на смену постоянному капиталу постепенно приходит переменный, так как соотношение между технологией и трудом возрастает за счет потребления силы труда человека» (Kellner, 1989, p. 179). Кроме того, нам не следует упускать из виду тот факт, что технокапитализм остается формой капитализма, при которой значение технологии неизмеримо больше, чем когда-либо до этого.

Келлнер учел ошибки других марксистов. Так, например, он не принимал идею, согласно которой технология определяет «надстройку» общества. Он считает, что государство и культура при технокапитализме автономны, по крайней мере отчасти. Келлнер рассматривает технокапитализм не как новый этап в истории, а скорее как новую форму или комплекс представлений в капиталистическом обществе. Келлнер не просто сосредоточивается на проблемах, порождаемых технокапитализмом, но и видит в нем новые возможности для социального прогресса и освобождения общества. Фактически, с точки зрения Келлнера, ключевая роль критической теории состоит не в том, чтобы просто критиковать технокапитализм, но и «попытаться проанализировать возможности освобождения, которые он раскрывает» (Kellner, 1989, p. 215). Келлнер также отказывается возвращаться к старой классовой политике, но усматривает большой потенциал в различных социальных движениях (женских, охраны окружающей среды), которые возникли за последние несколько десятилетий.

Келлнер не старается создать полномасштабную теорию технокапитализма. Его основная позиция заключается в том, что, несмотря на резкие изменения, которые претерпел капитализм, он продолжает преобладать в современном мире. Таким образом, инструменты, предоставленные критической школой и в целом марксистской теорией, все еще уместны применительно к миру в наши дни. Мы завершаем этот раздел книги описанием «технокультуры», которое дает Келлнер. Ведь интерес к культуре занимал центральное место в критической теории в годы ее расцвета.

Технокультура представляет собой форму массовой культуры и потребительское общество, в котором потребительские товары, фильмы, телевидение, массовые образы и компьютеризированная информация становятся доминирующей формой культуры во всем развитом мире [и] которые также все стремительнее проникают в развивающиеся страны. В данной технокультуре образ, зрелище и эстетическая коммодификация или «товарная эстетика» образуют новые формы культуры, которые колонизируют повседневную жизнь и трансформируют политику, экономику и социальные отношения. Во всех перечисленных областях технология играет все более фундаментальную роль (Kellner, 1989, p. 181).

Будущим теоретикам-критикам предстоит изучить многое, как, например, природу самой технокультуры, коммодификацию, колонизацию жизненного мира и диалектическое влияние на экономику и другие сектора общества. Им придется столкнуться как с совершенно новыми явлениями, так и с понятиями, основанными на фундаментальных идеях критической теории.


Неомарксистская экономическая социология

Неомарксисты (например, теоретики-критики) сделали относительно немного замечаний в отношении института экономики. Отчасти это можно считать реакцией против неумеренности экономических детерминистов. Однако эти критические замечания были встречены серией контратак. В данном разделе книги мы рассмотрим творчество марксистов, вновь обратившихся к сфере экономики. Их деятельность представляет собой попытку адаптировать марксистскую теорию к реалиям современного капиталистического общества (Lash and Urry, 1987; Meszaros, 1995).

В этом разделе мы столкнемся с двумя основными направлениями их творчества. Первое касается достаточно обширного вопроса — соотношения труда и капитала. Второе охватывает более узкую, но и более современную проблему — перехода от фордизма к постфордизму.


Капитал и труд

Самобытные идеи Маркса относительно экономических структур и процессов основывались на проведенном им анализе капитализма тех лет, который мы можем считать конкурентным капитализмом. Капиталистическая промышленность была сравнительно небольшой, результатом чего стало отсутствие отдельной индустрии или нескольких отраслей, которые приобрели бы полный и неоспоримый контроль над рынком. Во многих своих экономических трудах Маркс исходил из того, что капитализм представляет собой конкурентную систему. Эта посылка как нельзя лучше отвечала требованиям той эпохи. Маркс предвидел возможности будущих монополий, но прокомментировал их очень коротко. Многие более поздние теоретики-марксисты продолжили действовать так, как будто капитализм остался неизменным со времен Маркса.


Монопольный капитал.
В этом контексте мы изучим творчество Пола Бэрана и Пола Суизи (Baran and Sweezy, 1996). Они начинали с критики марксистских социальных наук за повторение общеизвестных формулировок и за неумение объяснить важные новые изменения в капиталистическом обществе. Они обвиняли марксистскую теорию в застое, так как та продолжала основываться на допущении существования конкурентной экономики. Современная марксистская теория должна, с точки зрения Бэрана и Суизи, согласиться с тем, что на смену конкурентному капитализму пришел монопольный капитализм.

При монопольном капитализме один или несколько капиталистов контролируют данный сектор экономики. Ясно, что конкуренция при монопольном капитализме существенно ниже, чем при конкурентном капитализме. При конкурентном капитализме основой конкурентной борьбы организаций была цена, т. е. капиталисты стремились продать больше товаров по более низким ценам. При монопольном капитализме необходимость подобного рода конкуренции отсутствует, так как рынок контролирует одна или несколько фирм; конкуренция перемещается в область продаж. Реклама, упаковка и другие методы привлечения потенциальных покупателей становятся основной зоной конкуренции.

Движение от цены к продажам становится частью другого процесса, характеризующего монопольный капитализм, — прогрессивной рационализации. Ценовая конкуренция становится в высшей степени нерациональной. С точки зрения монопольных капиталистов, это выражается в том, что снижение цен может привести только к хаосу на рынке, не говоря уже о более низкой прибыли и даже возможном банкротстве. Товарная конкуренция, наоборот, не является жесткой системой; фактически, она даже обеспечивает работой рекламную индустрию. Более того, можно удерживать высокие цены, просто включив в цену стоимость продаж и продвижения товара. Таким образом, товарная конкуренция ко всему еще и гораздо менее рискованна, чем ценовая.

Другим решающим аспектом монопольного капитализма оказалось возникновение гигантских корпораций, а также нескольких крупных корпораций, контролирующих большинство секторов экономики. При конкурентном капитализме, предприниматели управляли предприятиями практически в одиночку. Современными корпорациями владеет большое количество акционеров, но большинство акций принадлежит небольшой группе крупных акционеров. Несмотря на то, что акционеры «владеют» корпорацией, действительное повседневное управление осуществляют менеджеры. Менеджеры — решающее звено при монопольном капитализме, тогда как при конкурентном капитализме главная роль принадлежала предпринимателям. Менеджеры обладают значительной властью, которую они пытаются поддерживать. Они даже стремятся достичь финансовой независимости своих фирм, пытаясь, насколько это возможно, производить любые необходимые денежные средства своими силами, нежели полагаясь на внешние источники финансирования.

Бэран и Суизи сделали много замечаний по поводу главного положения корпоративного менеджера в современном капиталистическом обществе. Менеджеры считаются в высшей степени рациональной группой, ориентированной на максимизацию прибыли предприятия. Следовательно, они не склонны рисковать, что было характерно для ранних предпринимателей. Менеджер имеет более длительную временную перспективу, чем предприниматель. Если ранние капиталисты были заинтересованы в увеличении прибыли за короткий период времени, то современные менеджеры знают, что подобные попытки могут привести к появлению хаотической ценовой конкуренции, которая бы негативно отразилась на долгосрочной рентабельности фирмы. Таким образом, менеджер откажется от какой-то прибыли в краткосрочном периоде с целью максимизировать долгосрочную прибыльность предприятия.

Бэран и Суизи подвергались критике по разным причинам. Например, за преувеличение рациональности менеджеров. Герберт Саймон (Simon, 1957), например, доказывал, что менеджеры более заинтересованы в поисках минимально удовлетворительных решений (и только они способны их отыскать), а не наиболее рациональных и наиболее выгодных. Другая проблема заключается в том, являются ли менеджеры на самом деле ключевыми фигурами при современном капитализме. Многие могли бы доказать, что таковыми можно считать крупных акционеров, которые действительно управляют капиталистической системой.

Распределение излишков. Центральная проблема при монопольном капитализме — способность системы производить и использовать экономический излишек. Экономический излишек определяется как разница между стоимостью того, что общество вырабатывает, и затратами на производство. Обратившись к проблеме излишка, Бэран и Суизи отошли от того интереса, который проявлял Маркс к эксплуатации труда, вместо него они сделали акцент на связи экономики и других социальных институтов, в частности на поглощении экономического излишка этими другими институтами.

Современные капиталистические менеджеры становятся жертвами своего собственного успеха. С одной стороны, они способны устанавливать цены произвольно, благодаря своей монополистической позиции в экономике. С другой стороны, они пытаются сократить расходы внутри предприятия, особенно расходы, связанные с работой «синих воротничков». Способность устанавливать высокие цены и сокращать расходы приводит к повышению уровня экономического излишка.

Проблема, с которой придется столкнуться капиталисту, состоит в том, что делать с этим излишком. Одна из возможностей — израсходовать его, т. е. выплачивать менеджерам огромное жалованье, а акционерам огромные дивиденды, которые затем превратятся в яхты, роллс-ройсы, драгоценности и икру. В некоторой степени это происходит, но излишек настолько огромен, что элита никогда не сможет израсходовать даже маленькую его часть. В любом случае, демонстративное потребление (Veblen, 1899/1994) было более характерно для ранних предпринимателей, нежели чем для современных менеджеров и акционеров.

Второй вариант — вложение прибыли в усовершенствованные технологии и зарубежные предприятия. Основной недостаток этих кажущихся разумными (в некоторой степени) действий, предпринимаемых менеджерами, состоит в том, что подобные инвестиции, если они сделаны разумно, производят еще больший излишек, что, в свою очередь, еще больше обостряет проблему его использования.

Увеличение числа продаж также может поглотить некоторый излишек. Современные капиталисты стимулируют спрос на их продукцию посредством рекламы; создания и расширения рынка своих товаров; а также таких механизмов, как моделирование изменений, спланированного устаревания и предоставляемого потребителю кредита. Однако данная альтернатива также имеет ряд проблем. Во-первых, рост числа продаж не может поглощать достаточно излишков. Во-вторых, он, вероятно, стимулирует дальнейшее расширение предприятия, которое, в свою очередь, ведет к еще большему уровню излишка.

Согласно Бэрану и Суизи, единственное, что остается, — это убытки. Излишек необходимо растратить, и для этого есть два способа. Первый — невоенное правительство, несущее расходы за счет сохранения миллионов рабочих мест на государственной службе и поддержании бесчисленных правительственных программ. Второй — военные затраты, включая огромный войсковой состав и бюджет в биллионы долларов на дорогую аппаратуру, которая быстро изнашивается.

Кажется, будто на самом деле нет хороших способов избавления от излишков, и, возможно, точка зрения Бэрана и Суизи справедлива. У нас остается четкое впечатление, что в этом состоит неразрешимое противоречие в рамках капитализма. Фактически все расходы капиталистов приводят к возрастанию спроса и в конечном счете — к увеличению излишков. Государственные и военные служащие тратят деньги на большое количество товаров; так как приобретается некоторое военное снаряжение (например, в 1991 г. в связи с войной с Ираком и в 1998 г. в связи с бомбардировкой Ирака), существует спрос на новую, более совершенную экипировку.

В итоге Бэран и Суизи приняли традиционный экономический подход марксисткой теории, но сместили акцент с процесса труда на экономические структуры современного капиталистического общества.


Труд и монопольный капитал

Гарри Брэверман (Harry Braverman, 1974) считал трудовой процесс и эксплуатацию трудящихся сутью марксистской теории. Несмотря на то, что его позиция отличается от взглядов Бэрана и Суизи, Брэверман считал свое творчество тесно связанным с их деятельностью (Braverman, 1974). Название книги «Труд и монопольный капитал» отражает основную сферу интересов Брэвермана, а подзаголовок «Деградация труда в двадцатом веке» демонстрирует его намерение адаптировать представления Маркса к реальному состоянию труда в XX в.

Брэверман намеревался не только модернизировать интерес Маркса к работникам ручного труда, но также исследовать, что произошло с «белыми воротничками» и служащими. Маркс уделял мало внимания этим двум группам, но они стали главными профессиональными категориями, подлежащими серьезному изучению. В отношении творчества Бэрана и Суизи можно сказать, что одним из основных достижений монопольного капитализма явилось относительное снижение числа «синих воротничков» и одновременный рост количества «белых воротничков» и служащих в штате крупных предприятий, которые характерны для монопольного капитализма.

Как и Маркс, Брэверман достаточно четко дал понять, что его критика современного трудового мира не отражение ностальгии по минувшей эпохе. Брэверман говорил, что не романтизирует старинные ремесла и «износившиеся, по нашим понятиям уже архаичные, образцы труда» (Braverman, 1974, p. 6). Так же, как и Маркс (и Маркузе), Брэверман критиковал науку и технологию не самих по себе, а способ их применения при капитализме «в качестве орудий господства при создании, увековечении и углублении пропасти между классами в обществе» (1974, p. 6). В отношении капитализма наука и технология систематически применялись для того, чтобы лишить труд его ремесленного наследия, ничего не предлагая взамен. Брэверман полагал, что в других (т. е. социалистических) руках наука и технология могли бы использоваться иначе, чтобы прийти

к эпохе, еще не существующей, эпохе, когда профессиональное удовлетворение, испытываемое трудящимся в ходе осознанного и целенаправленного трудового процесса, будет сочетаться с чудом науки и изобретательностью инженерии; эпохе, в которой для каждого подобное сочетание в какой-то мере будет полезным (Braverman, 1974, p. 7).

С целью дополнить анализ, проводимый Марксом в отношении «синих воротничков», анализом «белых воротничков» и служащих, Брэверман доказывал, что понятие «рабочий класс» подразумевает не особую группу людей или профессий, а скорее, процесс покупки и продажи рабочей силы. Говоря об этом процессе, Брэверман доказывал, что при современном капитализме практически никто не владеет средствами производства; следовательно, многие, включая большинство «белых воротничков» и служащих, вынуждены продавать свою рабочую силу тем немногим, кто средствами производства располагает. С этой точки зрения, капиталистические управление и эксплуатация, а также производный процесс механизации и рационализации распространяются на профессиональную деятельность «белых воротничков» и служащих. Однако влияние этих процессов на «белых воротничков» еще не так велико, как это наблюдалось у «синих воротничков».

Брэверман основывал свой анализ на марксистской антропологии, в частности, на понятии человеческого потенциала (сущности вида). Он доказывал, что всем жизненным формам необходимо поддерживать себя в своем природном окружении; т. е. им необходимо «подчинить» себе природную среду, которую они использовали бы в соответствии с собственными нуждами. Труд есть процесс, посредством которого природа видоизменяется, чтобы извлечь больше пользы. В этом смысле животные тоже трудятся, но характерной особенностью человека, отличающей его от животного, является наличие сознания. Люди наделены рядом психических способностей, которые у животных отсутствуют. Труд человека, таким образом, характеризуется единством понимания (мышления) и исполнения (действия). Данное единство может быть разрушено. Капитализм становится решающим фактором разрушения этого единства мышления и действия в мире труда.

Ключевой компонент данного раскола при капитализме составляет продажа и покупка рабочей силы. Капиталист может приобрести только определенные виды рабочей силы и никакие другие. Например, они могут приобрести ручной труд и настаивать на том, что умственный труд не будет задействован в процессе. Хотя может случиться и обратное, но это менее вероятно. В результате капитализм характеризуется увеличением числа работников физического труда и все большим снижением количества работников умственного труда. Кажется, это противоречит статистике, которая отражает массовый рост «белых воротничков» предположительно умственных профессий. Брэверман же полагал, что многие профессии «белых воротничков» пролетаризированы, стали во многом неотличимыми от физического труда, в чем мы сможем убедиться позже.

Менеджерский контроль. Брэверман признавал экономическую эксплуатацию, которая находилась в центре внимания Маркса, но сам сконцентрировался на проблеме контроля. Брэверман задавался вопросом: как капиталисты управляют рабочей силой, которую они наняли? Во-первых, с помощью менеджеров. На самом деле, Брэверман определял менеджмент как «трудовой процесс, цель которого — осуществление контроля на предприятии» (Braverman, 1974, p. 267).

Брэверман концентрируется на объективных средствах, применяемых менеджерами для управления персоналом. Большой интерес для него представляло использование специализации в целях управления трудящимися. Он проводил четкую границу между разделением труда в обществе в целом и специализацией труда на предприятии. Во всех известных обществах присутствует разделение труда (например, между мужчинами и женщинами, фермерами и трудовым городским населением, и т. д.), но специализация труда на предприятии — особое завоевание капитализма. Брэверман полагал, что разделение труда на социальном уровне подчеркивает индивидуальность, тогда как специализация на рабочем месте влечет за собой губительные последствия деления людей на группы по способностям: «Отнесение индивидуума к той или иной группе без учета его способностей и нужд — преступление против личности и против человечества» (Braverman, 1974, p. 73).

Специализация на рабочем месте подразумевает постоянное деление и подразделение задач или операций в каждый конкретный промежуток времени и высокоспециализированные действия, каждое из которых поручается отдельному рабочему. Этот процесс приводит к появлению так называемых «детальных рабочих» (узкоспециализированных рабочих). Из круга способностей и индивидуальных возможностей сотрудника капиталисты отбирают те, которые пригодятся в процессе работы. Как отмечает Брэверман, «капиталист сначала разрушает трудовой процесс, а потом, разрывает на части и работника» (Braverman, 1974, p. 78), требуя, чтобы рабочий применял только небольшую часть своих умений и навыков. По словам Брэвермана, трудящийся «никогда по собственной воле не станет пожизненным узкоспециализированным работником. Это достижение капиталиста» (Braverman, 1974, p. 78).

Зачем это нужно капиталисту? Во-первых, это облегчает контроль менеджерского персонала за работой трудящегося. Легче контролировать рабочего, выполняющего определенную задачу, нежели сотрудника, применяющего в трудовом процессе широкий спектр навыков. Во-вторых, это повышает производительность. То есть группа сотрудников, выполняющих конкретную задачу, в силах произвести гораздо больше, чем то же самое количество специалистов, каждый из которых обладает всеми навыками и выполняет все производственные задачи. Например, трудящиеся, работающие на сборочном конвейере, производят большее количество автомобилей, чем то же самое число квалифицированных мастеров, каждый из которых выпускает свою собственную машину. В-третьих, специализация позволяет капиталисту платить по минимуму рабочей силе, занятой в процессе производства. Вместо высокооплачиваемых, квалифицированных мастеров капиталист может нанять низкооплачиваемый, неквалифицированный персонал. Следуя логике капитализма, работодатель пытается постепенно снижать оплату труда рабочих, в результате чего на самом деле появляется недифференцированная масса «простого труда», как это явление называл Брэверман.

Специализация не является достаточным для капиталистов и менеджеров средством контроля на рабочих местах. Другое важное средство — научный метод, одно из направлений которого представлено научным менеджментом, представляющий собой попытку применить науку к управлению трудовым процессом от лица администрации. Согласно Брэверману, научный менеджмент — это наука «наилучшим образом управлять отчужденным трудом» (Braverman, 1974, p. 90). Научный менеджмент основан на серии этапов, цель которых — контроль над рабочим классом: собрать работников в цехе, предписать продолжительность рабочего дня, непосредственно осуществлять контроль, чтобы обеспечить качество, внедрять меры, направленные против невнимательности и разговоров, и установка минимально приемлемого уровня производительности труда. Полная картина научного менеджмента привносится в управление «точным предписанием рабочему, каким образом должна выполняться работа» (Braverman, 1974, p. 90). Например, Брэверман рассматривал раннее произведение Ф.У. Тейлора (Kanigel, 1997) о добыче угля, где Тейлор разработал ряд правил, касающихся того, какой ковш следует использовать, каким образом следует держаться, каким должен быть угол, под которым следует опускать ковш в угольную кучу, и какое количество угля следует захватывать за каждый ход ковша. Другими словами, Тейлор разработал методику, гарантирующую практически абсолютный контроль за процессом труда. Возможность принятия рабочими самостоятельного решения сводится к минимуму; таким образом, разделение умственного и физического труда свершилось. Менеджмент применял монополию над знаниями, связанными с трудом, чтобы контролировать каждый шаг трудового процесса. Наконец, сам труд был оставлен без какой-либо многозначительной квалификации, содержания или знания. Мастерство полностью уничтожено.

Брэверман также считал машинное оборудование средством контроля над трудящимися. Современные механизмы появились на свет «когда траектория движения инструмента и/или ход трудовой операции задается устройством самого станка» (Braverman, 1974, p. 188). Проще заложить навык в машину, чем предоставить рабочему возможность этим навыком овладеть. Таким образом, станок осуществляет контроль над деятельностью рабочих. Менеджерскому персоналу, в свою очередь, проще контролировать работу станка, чем труд рабочего.

Брэверман доказывал, что посредством таких механизмов, как специализация труда, научный менеджмент и станки, менеджерский персонал способен контролировать работников физического труда. Несмотря на то, что все это лишь полезные догадки, в частности касательно той роли, которую Брэверман отводил контролю на производстве, особым вкладом Брэвермана в социологию явилась попытка распространить данный вид анализа и на рабочую силу, которая никогда не фигурировала в анализе трудового процесса Маркса. Брэверман доказывал, что «белые воротнички» и служащие не подлежат тому же самому процессу контроля, который применялся в отношении к работникам физического труда в прошлом веке (Schmutz, 1996).

В качестве примера Брэверман приводит «белых воротничков»— служащих канцелярии. Одно время считалось, что они отличаются от работников ручного труда своей одеждой, навыками, подготовкой и карьерными перспективами (Lockwood, 1956). Однако сейчас обе эти группы подлежат одному и тому же способу контроля. Так, стало более сложно проводить различия между фабрикой и современным офисом заводского типа, так как трудящиеся в последнем случае все более пролетаризируются. С одной стороны, объем труда служащих канцелярии вырос, а также их труд стал более специализированным. Это значит, что, помимо всего прочего, умственные и физические аспекты офисной работы были разделены. Офис-менеджеры, инженеры, техники в настоящее время заняты умственной работой, тогда как линейные служащие канцелярий выполняют не более чем задания физического плана, например набивают тексты. В результате уровень квалификации, необходимый для выполнения подобной работы, снизился, и такая работа практически не требует обучения.

В настоящее время научный менеджмент проникает и в офис. Задания служащих были научно изучены и в результате этого исследования упрощены, рутинизированы и стандартизированы. Наконец, в офис «вторглась» механизация, главным образом благодаря компьютерам и компьютерному оборудованию.

Применяя эти механизмы в канцелярской работе, менеджерам проще осуществлять контроль над служащими. Вряд ли подобные механизмы контроля так же сильны и эффективны в офисе, как и на заводе; тем не менее, существует тенденция развития «заводов»[42] «белых воротничков».

В адрес Брэвермана было сделано несколько критических замечаний. С одной стороны, он переоценивал степень сходства физического и офисного труда. С другой — его поглощенность проблемой контроля привела к тому, что он уделил относительно мало внимания динамике экономической эксплуатации при капитализме. Тем не менее, он обогатил наше понимание процесса труда в современном капиталистическом обществе (Foster, 1994; Meiksins, 1994).


Другие работы о труде и капитале.
В работах Ричарда Эдвардса (Edwards, 1979) проблеме контроля уделено еще большее внимание. Согласно Эдвардсу, в XX в. изменяется характер рабочего места, и контроль составляет суть данной проблемы. Вслед за Марксом Эдвардс рассматривает рабочее место, как в настоящем, так и в прошлом, в качестве арены классовой борьбы, говоря его словами, это «оспариваемая территория». На этой арене происходили и продолжают происходить драматические изменения, в которых те, кто наверху, управляют теми, кто внизу. На протяжении XIX в. при капитализме, основанном на конкуренции, использовался «простой» контроль, когда «руководители осуществляли власть лично, нередко вмешиваясь в процесс труда, поучая рабочих, запугивая и угрожая, вознаграждая за хорошую работу, тут же нанимая и увольняя, поощряя верных сотрудников и, в целом, действуя то тиранически, то благожелательно, то еще каким-либо иным образом» (Edwards, 1979, p. 19). Хотя эта система управления продолжает использоваться в большинстве малых предприятий, она не оправдывает себя в современных крупномасштабных организациях. В подобных местах система простого контроля заменяется контролем, который носит безличный и более технически и бюрократически изощренный характер. Современными рабочими управляют сами технологии, с которыми они работают. Классическим примером может служить конвейер по сборке автомобилей, его непрерывные требования определяют действия рабочих. Другой пример — это современный компьютер, способный вести тщательный учет сделанного рабочим объема работы и количества ошибок. Современными рабочими также в большей степени управляют безличные бюрократические правила, чем непосредственный надзор проверяющих. Капитализм постоянно претерпевает изменения, а вместе с ней меняются и средства управления рабочими.

Примечательна также работа Майкла Буравого (Burawoy, 1979) и его интерес к тому, почему труд рабочих в капиталистической системе так тяжел. Буравой отвергает объяснения Маркса о том, что это результат принуждения. Появление профсоюзов и другие изменения значительно снизили деспотичную власть управленческого персонала. «Принуждение само по себе не объясняет действия рабочих на предприятии» (Burawoy, 1979, p. xii). По Буравому, рабочие, по крайней мере частично, согласны интенсивно работать в системе капитализма, и как минимум, отчасти, это согласие возникает непосредственно на рабочем месте.

Можно проиллюстрировать подход Буравого одним аспектом его исследования — она анализирует игры, в которых рабочие принимают участие на работе или, более обобщенно, их неформальную деятельность. Большинство аналитиков считают, что подобные усилия направлены на преодоление чувства отчуждения и неудовольствия, связанного с работой. К тому же, подобные игры всегда было принято рассматривать как социальный механизм противостояния руководству. Буравой, напротив, заключает, что данные игры «как правило, не являются ни независимыми, ни противодействующими руководству» (1979, p. 80). Фактически, «руководство, по крайней мере, на низшем уровне, на самом деле не только участвует в организации подобных игр, но и следит за соблюдением правил» (Там же). Такие игры не бросают вызов руководству, организации или, в конечном счете, системе капитализма, а скорее поддерживают их. С одной стороны, участие в игре позволяет достичь соглашения относительно правил, по которым строится игра и, в более широком смысле, система социальных отношений (собственник — менеджер — рабочий), определяющая правила игры. С другой — поскольку и менеджеры, и работники вовлечены в одну игру, затушевывается система антагонистических социальных отношений, которым игра была призвана противостоять.

Буравой утверждает, что методы, склоняющие к активному сотрудничеству и согласию, намного эффективнее, чем принуждение (например, увольнение тех, кто не желает сотрудничать), с точки зрения вовлечения рабочих в погоню за прибылью. В конце концов, Буравой полагает, что игры и другие неформальные виды деятельности служат средствами, для того чтобы склонить рабочих к принятию данной экономической системы и добиться от них большего вклада в увеличение прибыли.


Фордизм и постфордизм

Одной из тем, недавно волновавших марксистов, ориентированных на экономику, был вопрос о том, как происходит превращение «фордизма» в «постфордизм» (Amin, 1994; Kiely, 1998). Это относится и к более широкой дискуссии о том, претерпели ли мы переход от модернистского к постмодернистскому обществу (Gartman, 1998). Мы обсудим эту широкую тему обобщенно (глава 13), а также то, как ее трактуют современные теоретики-марксисты (позднее в данной главе). Обычно фордизм ассоциируется с модернистской эрой, в то время как постфордизм связывают с более близкой постмодернистской эпохой. (Марксистский интерес к фордизму не нов: Грамши [Gramsci, 1971] опубликовал эссе об этом в 1931 г.) Фордизм, конечно, связан с идеями, принципами и системами, порожденными Генри Фордом. Форду в основном ставят в заслугу разработку современной системы массового производства, преимущественно благодаря созданию конвейера по сборке автомобилей. С фордизмом можно ассоциировать следующие особенности:

• Массовое производство однородной продукции.

• Использование негибких технологий, таких как конвейер.

• Принятие стандартизованного шаблона трудовых операций (тейлоризм).

• Увеличение производительности благодаря «экономии на масштабе, а также сокращении использования квалифицированной рабочей силы в связи с автоматизацией, интенсификацией и гомогенизацией труда» (Clark, 1990, p. 73).

• Последовавший за этим рост числа рабочих и бюрократизированных союзов.

• Проведение этими союзами переговоров о едином уровне зарплаты, связан ном с увеличением прибыли и производительности.

• Увеличение рынка однородной продукции массового промышленного производства и, вследствие этого, гомогенизация потребительских моделей потребления.

• Рост заработной платы, обусловленной объединением в профсоюзы и ведущей к возрастанию спроса на товары массового производства.

• Рынок продукции, управляемый в соответствии с кейнсианской макроэкономической моделью, и рынок труда, который регулируется посредством заключений коллективных соглашений, за чем наблюдает государство.

• Массовые образовательные учреждения, подготавливающие массовую рабочую силу для промышленных отраслей (Clark, 1990, p. 73).


Фордизм развивался на протяжении XX в., особенно в Соединенных Штатах, он достиг пика и постепенно начал приходить в упадок в 1970-х гг., в частности после нефтяного кризиса 1973 г. и последовавшего за этим спада в американской автомобильной промышленности и подъема японской. Это говорит в пользу того, что мы являемся свидетелями заката фордизма и расцвета постфордизма, особенности которого заключаются в следующем.

• Снижение интереса к продукции массового производства сопровождается ростом интереса к более индивидуализированным товарам, особенно к высокому качеству и утонченному стилю.

• Более индивидуализированные товары требуют более короткого производственного цикла, что приводит к созданию меньших и более производительных систем.

• Более гибкое производство становится прибыльным благодаря внедрению новых технологий.

• Новые технологии, в свою очередь, влекут за собой потребность в рабочих, обладающих более разнообразными навыками, лучше обученных, более ответственных и свободно мыслящих.

• Управление производством должны осуществлять более гибкие системы.

• Огромные, негибкие бюрократические системы нуждаются в радикальной перестройке, для того чтобы действовать эффективно.

• Бюрократизированные объединения (и политические партии) больше не в состоянии адекватно представлять интересы новой, сильно дифференцированной рабочей силы.

• Децентрализованные коллективные соглашения приходят на смену централизованным переговорам.

• Происходят изменения личности рабочих, они начинают сильно различаться по потребительским предпочтениям, стилю жизни, культурным запросам.

• Централизованное государство благосостояния уже не удовлетворяет потребности (например, в том, что касается здоровья, благосостояния, образования) сильно дифференцированного населения, поэтому требуются более гибкие и дифференцированные учреждения (Clark, 1990, p. 73–74).


Если подвести итог, то сдвиг от фордизма к постфордизму можно описать как переход от однородности к разнообразию. Здесь затрагиваются два главных вопроса. Первый: действительно ли переход от фордизма к постфордизму свершился (Pelaez и Holloway, 1990)? Второй, сулит ли постфордизм решение проблем, ассоциируемых с фордизмом?

Во-первых, конечно, не было четкой исторической границы между фордизмом и постфордизмом (S. Hall, 1998). Если мы признаем, что в современном мире возникли элементы постфордизма, нужно признать, что сохраняются и элементы фордизма, не носящие признаков вырождения. Например, «макдональдизм» можно признать имеющим много общего с фордизмом явлением, которое развивается в современном мире с удивительной скоростью. Все больше и больше секторов общества приходят к использованию принципов макдональдизма, по которым построена модель этого ресторана быстрого питания (Ritzer, 1996). Макдональдизм объединяет с фордизмом многие особенности: однообразная продукция, жесткие технологии, стандартизованные операции на рабочем месте, сокращение использования квалифицированной рабочей силы, гомогенизация труда (и потребителя), массовая рабочая сила, гомогенизация процесса потребления и т. д. Таким образом, фордизм жив и благополучно существует в современном мире, хотя странным и причудливым образом превращается в макдональдизм. Более того, классический фордизм, например, в виде конвейера, в значительной степени сохраняет свое присутствие в американской экономике.

Во-вторых, даже если согласиться с тем, что мы уже живем в эпоху постфордизма, следует задать вопрос: сопровождается ли это решением проблем, стоящих перед современным капиталистическим обществом? Некоторые неомарксисты (и многие из тех, кто поддерживает капиталистическую систему [Womack, Jones и Roos, 1990]) связывают с этим великие ожидания: «Постфордизм — это в основном выражение надежды на то, что развитие капитализма в будущем станет спасением общественной демократии» (Clark, 1990, p. 75). Однако это только надежда и, в любом случае, уже существуют доказательства того, что постфордизм вовсе не станет тем блаженством, которое сулят некоторые наблюдатели.

Повсеместно утверждается, что японская модель (утратившая свою привлекательность после стремительного спада в японской промышленности в 1990-х гг.) ляжет в основу постфордизма. Однако изучение японской промышленности (Satoshi, 1982) и американских отраслей промышленности, использующих японские приемы управления (Parker and Slaughter, 1990), указывает, что эти системы испытывают огромные трудности и могут привести даже к увеличению уровня эксплуатации рабочих. Паркер и Слотер клеймят японскую систему в том ее виде, как она используется в США (и, вероятно, еще хуже в Японии), называя ее «стрессовым управлением»: «Цель состоит в том, чтобы натянуть систему, как резиновую ленту, на точку разрыва» (1990, p. 33). Среди прочего, на японских предприятиях скорость работы еще выше, чем на традиционном американском конвейере, что приводит к страшному перенапряжению рабочих, которым приходится выбиваться из сил, только чтобы не отстать от конвейера. Таким образом, заключает Левидоу, рабочие новой, постфордистской эры «подвергаются безжалостному давлению ради увеличения производительности труда, зачастую в обмен на более низкую зарплату — будь то фабричные рабочие, надомники, работающие в швейной промышленности, работники, предоставляющие частные услуги или даже преподаватели политехнического института» (1990, p. 59). Следовательно, вполне возможно, что постфордизм не решает проблемы капитализма, а просто представляет новую, и более замаскированную стадию повышения эксплуатации трудящихся.


Исторически ориентированный марксизм

Марксисты, ориентированные на историческое исследование, изучающие проблему в историческом контексте, утверждают, что они привержены марксистскому интересу к историчности. Наиболее примечательное историческое исследование Маркса, которое он провел в работе по изучению докапиталистических экономических формаций (1857-58/1964). Существует большое количество более поздних исторических работ, приверженных марксистской точке зрения (например, Amin, 1977; Dobb, 1964; Hobsbawm, 1965). В данном параграфе мы рассматриваем основную часть работы, которая отражает историческую ориентацию — исследование Иммануила Валерштейна (Wallerstein, 1974, 1980, 1989, 1992, 1995) современной мировой системы.


«Современная мировая система»

Валлерштейн избрал единицу анализа, отличную от той, которой пользовались марксисты. Он не затрагивал проблемы рабочих, классов или даже государств, так как считал эту тему слишком узкой для своих целей. Валлерштейн обратил внимание на более обширную экономическую данность, где разделение труда не ограничено политическими или культурными границами. Он обнаружил эту единицу исследования в своей концепции мировой системы, которая в значительной степени является самостоятельной социальной системой с рядом ограничении и определенным жизненным циклом. Таким образом, по мнению Валлерштейна, эта система не вечна. Она сформирована изнутри множеством социальных структур и групповых звеньев. Однако Валлерштейн был не склонен считать, что согласованность всех звеньев объединяет систему. Скорее он полагал, что равновесие достигается за счет противоборства конфликтующих сил. При этом всегда существует опасность, что они могут взорвать ее изнутри.


Иммануил Валлерштейн: биографический очерк.

Хотя Иммануил Валлерштейн получил признание в 1960-х гг. в качестве эксперта по странам Африки, его наиболее значительным вкладом в социологию стала вышедшая в 1974 г. книга «Современная мировая система» (The Modern World-System). Она немедленно завоевала успех и приобрела мировую известность, была переведена на 10 языков и на язык для слепых по системе Брайля.

Валлерштейн родился 28 сентября 1930 г. Все ученые звания он получил в Колумбийском университете, включая докторскую степень в 1959 г. Затем он занял должность на факультете в Колумбийском университете и провел там много лет. После пятилетнего пребывания на посту в университете McGill в Монреале, Валлерштейн в 1976 г. стал известным профессором социологии в государственном университете Нью-Йорка в Бингемтоне.

За первый том «Современной мировой системы» в 1975 г. Валлерштейн был удостоен престижной премии имени Сорокина. Он продолжает работать над этой темой до сих пор, написал ряд статей, а также еще две книги, в которых он проводит анализ мировых систем вплоть до 1840-х. В ближайшие годы можно ожидать выхода в свет его новых работ. В настоящее время Валлерштейн пишет книгу, которой еще предстоит завоевать своих почитателей в будущем.

В действительности, с многих точек зрения, внимание, которое книга уже привлекла, и будет продолжать привлекать, даже более важно, чем книга сама по себе. Концепция мировой системы оказалась в центре внимания и размышлений исследователей-социологов, лишь немногие ученые могут похвастаться подобным достижением. Многие социологи, которые в настоящее время занимаются теорией и исследованиями концепции мировой системы, так или иначе, критикуют Валлерштейна. Но они ясно сознают важность той роли, которую он сыграл в происхождении их идей.

Хотя и сама концепция мировой системы представляет собой серьезный вклад, не менее значительно и влияние на возрождение теоретически обоснованного исторического исследования. Этим характеризовались и наиболее важные работы, созданные на начальных этапах развития социологии такими людьми, как Маркс, Вебер и Дюркгейм. Однако в недавние годы большинство социологов отказались от исследований подобного рода, обратившись к использованию таких неисторичных методов, как анкеты для опросов и интервью. Это быстрее и проще в применении, чем исторический подход, а собранные данные можно легко обработать при помощи компьютера. Для использования подобных методов требуется узкий набор технических знаний, а не широкий исторический кругозор. Более того, теория играет сравнительно незначительную роль в исследовании с помощью анкет и интервью. Валлерштейн занимает важнейшее место среди тех, кто участвовал в возрождении интереса к историческому исследованию на серьезной теоретической основе.


Валлерштейн доказывал, что до сих пор существовало только два типа мировых систем. Первый — это мировая империя, примером которой может служить Древний Рим. Второй — современная капиталистическая мировая экономика. Мировая империя основывалась на политическом (и военном) превосходстве, тогда как мировая экономика капитализма покоится на экономическом господстве. Капиталистическая система представляется более стабильной, чем империя, по двум причинам. С одной стороны, она обладает более основательной базой, так как включает в себя множество государств. С другой — у нее есть встроенный механизм экономической стабилизации. Отдельные политические субъекты в рамках капиталистической системы мировой экономики поглощают убытки в случае их возникновения, а прибыль при этом распределяется среди частных лиц. Валлерштейн предвидел возможность появления третьей мировой системы — социалистического мирового правительства. В то время как капиталистическая мировая экономика, отделяет политику от экономического сектора, социалистическая мировая экономика объединила бы их.

В капиталистической мировой экономике доминирует какая-либо одна географическая область и эксплуатирует остальные части системы. Периферия состоит из тех зон, которые поставляют сырье в центральную часть и подвергаются нещадной эксплуатации. Полипериферия — это остаточная категория, включающая ряд регионов между эксплуатирующими и эксплуатируемыми. Ключевым моментом для Валлерштейна здесь оказывается то, что международное разделение эксплуатации определяется не границами государства, а экономическим разделением труда в мире.

В первом томе работы о мировой системе Валлерштейн (Wallerstein, 1974)рассматривал ее зарождение в период между 1450 и 1640 гг. Значение этого периода развития состояло в переходе от политического и, следовательно, военного превосходства к экономическому. Валлерштейн относился к экономике как к более действенному и не столь примитивному средству достижения превосходства, как военное. Политические структуры слишком громоздки и нескладны, в то время как экономическая эксплуатация «делает возможным увеличение потока прибыли от низших слоев к высшим, от периферии к центру, от большинства к меньшинству» (Wallerstein, 1974, p. 15). В современную эпоху капитализм обеспечивает основу для роста и развития мировой экономики. Это достигается без помощи объединенной политической структуры. Капитализм можно рассматривать в качестве экономической альтернативы политическому превосходству. Лучше уметь производить экономические излишки, чем пользоваться примитивными методами политической эксплуатации.

Валлерштейн доказывал, что необходимы три составные части для роста капиталистической мировой экономики на руинах феодализма: географическая экспансия посредством открытия, исследования и колонизации новых земель; разработка методов управления трудовыми процессами в разных частях (например, центральная часть, периферия) мировой экономики; развитие сильных государств, которые должны были составить костяк возникающей мировой капиталистической экономики. Рассмотрим каждую составляющую по очереди.


Географическая экспансия.
Валлерштейн утверждал, что географическая экспансия представляет собой необходимую предпосылку для развития двух других стадий. Португалия проявила инициативу в освоении заморских земель, и другие европейские государства последовали за ней. Валлерштейн был осмотрителен, говоря о конкретных странах или о Европе в целом. Он предпочитал утверждать, что экспансия за океан была вызвана группой лиц, действовавших исходя из своих непосредственных интересов. Группы, составлявшие элиту общества, например аристократы, нуждались в заокеанской экспансии по разным причинам. Во-первых, они сталкивались с нарождающейся классовой войной, которая возникла вследствие разрушения феодальной экономики. Работорговля обеспечила их послушной рабочей силой для строительства капиталистической экономики. Экспансия также снабдила их различными предметами, необходимыми для дальнейшего развития экономики: золотыми слитками, продовольствием и различными видами сырья.


Всемирное разделение труда.
Однажды подвергшись географической экспансии, мир обрел готовность к следующей стадии — развитию всемирного разделения труда. В XVI в. капитализм заменил собой статизм, бывший основным способом доминирования в мире, но при этом капитализм развивался в мире неравномерно. И это, по мнению Валлерштейна, обусловило сплоченность капиталистической системы. Следуя марксистскому подходу, Валлерштейн рассматривал эту сплоченность не как взаимно согласованную, а скорее как изначально обремененную конфликтами. Разные части капиталистической мировой системы стали развиваться по разным направлениям — обучение рабочей силы, производство продуктов питания, обеспечение сырьем, организация промышленности. Более того, разные области стали специализироваться на формировании разных видов рабочей силы. Например, Африка поставляла рабов, в Западной и Южной Европе существовало много крестьян и фермеров-арендаторов, Западная Европа также была центром существования наемных рабочих, правящего класса и других квалифицированных и управленческих кадров.

Таким образом, каждая из трех частей международного разделения труда тяготела к разным способам управления трудовым процессом. В центральной части труд был свободен; периферия отличалась принуждением к труду; полупериферия являлась центром издольщиков. В действительности Валлерштейн утверждал, что суть капитализма состоит в существовании центральной части, где преобладает свободный рынок квалифицированной рабочей силы и рынка принудительного труда для менее квалифицированных рабочих в периферийных областях. Такое сочетание представляет собой самую суть капитализма. Если бы был создан рынок свободного труда во всем мире, мы бы имели социализм.

Некоторые регионы мира имеют небольшие стартовые возможности, которые используются как основа для развития значительных преимуществ в будущем. Центральная часть в XVI в., в основном Западная Европа, быстро увеличивала свои прибыли по мере того, как росли и преуспевали города, развивалась промышленность, приобретало важную роль купечество. Государства Западной Европы также расширяли свои владения, развивая многообразную деятельность. В то же время каждая из этих видов деятельности становилась все более специализированной, таким образом повышая эффективность и производительность труда. Периферия, наоборот, оставалась косной и бездеятельной и превращалась в то, что Валлерштейн назвал «монокультурой», или недифференцированным, однонаправленным обществом.


Развитие сильных государств.
Третья стадия развития мировой системы включает политическую часть и то, как разные экономические группы использовали государственные структуры для защиты и продвижения своих интересов. Почти в то же время, когда развивался капитализм, в Западной Европе возникли абсолютные монархии. С XVI по XVIII в. эти государства были основными экономическими действующими силами в Европе, хотя позднее центр переместился к экономическим предприятиям. Сильные государства в центральной части системы сыграли ключевую роль в развитии капитализма и, в конечном итоге, обеспечили экономическую основу для своей собственной кончины. Европейские государства усилились в XVI в., посредством развития и разрастания бюрократических систем и создания монополии силы в обществе. Это происходило преимущественно за счет увеличения армий и организации их деятельности таким образом, чтобы они могли обеспечить внутреннюю стабильность. В то время, как государства центральной части создавали сильную политическую систему, на периферии, соответственно, развивались слабые государства.


Дальнейшие разработки.
Во второй части работы «Современная мировая система II» Валлерштейн (Wallerstein, 1980) рассказал об истории консолидации мировой экономики между 1600 и 1750 гг. В этот период не было заметной экспансии европейской мировой экономики, однако произошел ряд значительных изменений внутри самой системы. Например, подъем и последовавший за этим упадок в центральной части Нидерландов. Далее Валлерштейн анализирует конфликт между Англией и Францией, а также свершившуюся в итоге победу Англии. Подробно описывая периферию, он затрагивает и периодические удачи испанской Америки. На полупериферии мы наблюдаем, среди прочего, упадок Испании и подъем Швеции. Валлерштейн продолжает с марксистской точки зрения исторический анализ различных ролей, которые сыграли разные общества в рамках системы международного разделения труда. Хотя Валлерштейн уделял пристальное внимание политическим и социальным факторам, главной для него оставалась роль экономических факторов в мировой истории.

В более поздней работе (Wallerstein, 1989) Валлерштейн доводит свой исторический анализ до 1840-х гг. Он рассматривает три великих события, произошедших в период с 1730 по 1840 г. Это промышленный переворот (Прежде всего в Англии), Французская революция и обретение независимости европейских колоний в Америке. С его точки зрения, ни одно из них не повлекло за собой коренных изменений в мировой системе капитализма; напротив, они свидетельствовали о ее «дальнейшей консолидации и усилении» (Wallerstein, 1989, p. 256).

Валлерштейн продолжает рассказ о борьбе между Англией и Францией за ведущие позиции в мировой системе. В предыдущем анализируемом периоде мировая экономика находилась в состоянии стагнации, теперь же она развивается, и Великобритания уже в состоянии осуществить быструю индустриализацию, здесь создаются крупномасштабные отрасли промышленности. Это произошло, несмотря на доминирование Франции в промышленных областях в XVII в. Французская революция сыграла важную роль в развитии мировой капиталистической системы, поскольку помогла уничтожить сохранявшиеся еще остатки феодализма и привела систему культурно-идеологических норм в соответствие с политическими и экономическими реалиями. Однако при этом она препятствовала промышленному развитию Франции так же, как это сделали последовавшие наполеоновские правила и войны. К концу этого периода «Британия окончательно получила роль гегемона в мировой системе» (Wallerstein, p. 122).

Период между 1750 и 1850 гг. ознаменовался включением новых обширных зон (Индийского субконтинента, Османской и Российской империй, а также Западной Африки) в периферию мировой экономической системы. Эти зоны были частью того, что Валлерштейн называл «внешней областью» мировой системы, и, следовательно, присоединялись к ней, но в то же время не составляли с ней единого целого. Внешние зоны — это те территории, откуда мировая капиталистическая экономика хотела получать товары, но которые были в состоянии сопротивляться взаимному импортированию промышленных товаров из ведущих стран этой системы. В результате включения этих внешних зон страны, примыкающие к некогда внешним государствам, также были втянуты в мировую систему. Так, включение Индии привело к тому, что Китай стал частью периферии. К концу XIX и началу XX в. скорость включения возросла, и «весь мир, даже те части, которые никогда не были частью внешних зон мировой капиталистической системы, были втянуты вовнутрь» (Wallerstein, 1989, p. 129).

На вступлении в мировую систему настаивали не страны, уже включенные в нее, «скорее это диктовалось потребностью самой системы к расширению, и такая потребность явилась следствием внутреннего давления в самой системе» (Wallerstein, 1989, p. 129). Более того, процесс включения носит не скачкообразный, а постепенный характер.

Подтверждая свой марксистский взгляд на экономику, Валлерштейн доказывал, что вхождение страны в мировую экономическую систему неизбежно приводит к тому, что и политическая структура этой страны становится частью межгосударственной системы. Таким образом, государствам из зон, вошедших в мировую систему, приходится либо претерпевать трансформации, становясь частью межгосударственной политической системы, уступать дорогу новым политическим формам, которые хотят принять на себя эту роль, либо оказаться под руководством тех стран, которые уже стали частью мировой политической системы. Государства, которые возникают в конце процесса вступления в систему, должны не только быть частью межгосударственной системы, но и обладать достаточной силой, чтобы защитить свою экономику от вмешательства извне. При этом они не должны оказаться чрезмерно сильными; т. е. не настолько, чтобы быть в силах отказываться от согласованных действий, диктуемых мировой экономической системой.

Наконец, Валлерштейн исследует процесс деколонизации американского континента между 1750 и 1850 гг. Он обстоятельно изучает процесс освобождения от контроля Великобритании, Франции, Испании и Португалии. Эта деколонизация, особенно в Соединенных Штатах, имела далеко идущие последствия для развития мировой капиталистической системы.


Теория мировой системы сегодня.
Марксисты подвергли критике взгляд на мир как систему за то, что в нем не нашли адекватного отражения отношения классов в обществе (Bergsen, 1984). С их точки зрения, Валлерштейн неправильно выбрал объект для рассмотрения. Для марксистов главными являются классовые отношения внутри данных обществ, а не международное разделение труда по схеме центр — периферия. Бергесен пытается примирить обе позиции, находя в каждой из них сильные и слабые стороны. Он утверждает, что отношения центр — периферия представляют собой не только отношениями неравноценного обмена, но и мировые классовые отношения. Его основная идея заключается в том, что отношения центр — периферия важны не только как меновые отношения, как это представляет Валлерштейн, а также, и это более существенно, как отношения, строящиеся в зависимости от того, кто обладает властью, т. е. классовые отношения.

В последнее время теории мировой системы развиваются специалистами дальше для познания современного мира, его ближайшего будущего (Wallerstein, 1992), а также прошлого (Chase-Dunn and Hall, 1994). Данную часть мы завершим некоторыми размышлениями Валлерштейна на эту тему.

Валлерштейн утверждал, что Соединенные Штаты представляли главенствующую силу в мировой системе в период с 1945 по 1990 г. США достигли ведущего положения в основном к концу Второй мировой войны, и в частности с Ялтинской конференции и начала осуществления политики сдерживания Советского Союза. При том, что политика сдерживания привела к существующему военному положению в последующие 45 лет, она также имела значение и для мировой экономики. Советский Союз согласился с тем, что он не будет ни просить, ни принимать экономическую помощь США. Таким образом, он занял второе место по экономическому положению в мире и в процессе этого разными путями содействовал экономическому положению Соединенных Штатов (например, США не пришлось вкладывать деньги в Советский Союз).

Другое значение отношений между США и СССР состояло в том, что у обеих сторон была возможность громко осуждать друг друга. Это взаимное осуждение, в свою очередь, позволило обеим сторонам усилить внутренний контроль, в особенности, за «левыми» или «всеми теми, кто хотел поставить под сомнение существующий мировой порядок, мировую капиталистическую экономику. А эта экономика возрождалась и процветала под руководством США и в тайном сговоре с тем, кого можно назвать их „империалистическим“ агентом — Советским Союзом» (Wallerstein, 1992:6).

Третье значение «сделки» между этими двумя сверхдержавами состояло в том, что события, происходящие в странах третьего мира, не могли нарушить сложившееся в мире политическое и экономическое положение.

К 1960 г. Соединенные Штаты достигли своих целей, заняв лидирующее положение в мире, однако на горизонте уже замаячили признаки будущих проблем — растущее осознание пропасти между богатыми и бедными в США и остальном мире, первые признаки того, что Западная Европа и Япония уже почти догнали Соединенные Штаты по экономическим показателям, участившиеся восстания (за которые приходилось платить по все более высокой цене) в странах третьего мира, экономические издержки вьетнамской войны и т. д.

По Валлерштейну, эти изменения достигли кульминации в 1968 г., когда мир охватила волна восстаний: «Потрясения, прокатившиеся по миру в 1968 г…. продолжались около трех лет, пока силам, поддерживающим мировую систему, не удалось взять под контроль это бушующее пламя» (Wallerstein, 1992, p. 11). Однако за эту победу пришлось дорого заплатить, причем издержки были усилены продолжительным застоем в мировой экономике. В Соединенных Штатах начался 20-летний спад, который они сумели преодолеть лишь частично. Со своей стороны Советский Союз оказался больше не в силах содержать себя как «псевдоимперию» и был вынужден распасться. Таким образом, подводит итог Валлерштейн, «лучшие годы процветания США остались позади. Подмостки сцены разбираются» (1992, p. 16).

А что сулит будущее? В то время как экономика США колеблется, «власть гегемона обладает достаточной жировой прослойкой, чтобы прожить за ее счет еще 50-100 лет» (Wallerstein, 1992, p. 22). Валлерштейн с сомнением относится к появлению японско-американского картеля, принимая во внимание недавний спад в японской экономике, где к тому же Америке отводится роль младшего партнера. Соединенные Штаты сохранят свою военную и политическую мощь, но «сложнее пережить этот упадок психологически» (Wallerstein, 1992, p. 22). Американцы с рождения привыкли чувствовать себя во главе мировой системы и им трудно приспособиться к менее привилегированному положению.

Обращая взгляд в будущее, Валлерштейн предвидит коренные изменения в структуре мировой системы в ближайшие 50 лет. Возрасте