Твоё имя. (fb2)


Настройки текста:



Макото Синкай Твоё имя.

Глава 1. Сон

Ностальгические голос и запах, родные свет и тепло.

Я навсегда и накрепко привязан к кому-то очень важному. Это какая-то невероятная связь. Словно младенец, которого обнимает и кормит грудью мать, — не чувствую ни тревоги, ни грусти. В этой жизни я ещё не успел ничего потерять, и звенящая сладость переполняет меня.

Открываю глаза.

Потолок.

Комната, утро.

Я один.

Токио...

Вот как?

Это был сон.

Я просыпаюсь.

И уже через какую-то пару секунд перестаю ощущать единение с тобой. От тебя не остаётся ни следа, ни тени. От жестокой внезапности этой потери на глаза наворачиваются слёзы.


Просыпаясь утром, я часто плачу без всякой причины.

И ещё я никогда не могу вспомнить, что же мне снилось.

Смотрю на правую ладонь, влажную от слёз. Крошечные слезинки на указательном пальце. А те слёзы, которыми я так горько плакал во сне, уже высохли.

Что-то очень важное снилось мне. Что же?

Что было в этой руке?..

Не знаю.


Отчаявшись, поднимаюсь с постели, выхожу из комнаты в ванную. Ополаскиваю лицо, поражаюсь, какая холодная вода, и долго гляжу на своё отражение в зеркале.


Тот, кто смотрит на меня с той стороны, явно недоволен собой.


Продолжая разглядывать себя в зеркале, я расчёсываюсь. А затем надеваю рубашку с коротким рукавом и лёгкий весенний костюм.


Повязываю галстук — наконец я научился это делать.


Открываю дверь, выхожу из дома. Передо мной...


Обычный пейзаж Токио, к которому я привык. Когда-то я учил названия гор, а теперь могу точно назвать несколько небоскрёбов.


Прохожу через турникет привычной станции надземки, спускаюсь по эскалатору. Сажусь в обычную электричку. Прислоняюсь к двери и разглядываю бегущий за окном пейзаж. В окнах небоскрёбов, в машинах и поездах, на виадуках переходов — везде толпы людей.


Сонное небо в барашках белых облаков. Сотни человек на каждом перроне, тысячи людей в каждом поезде, тысячи поездов на весь город.


И я смотрю на этот город вроде бы так же, как и всегда...


Я…

Я…


...ищу кого-то? Кого-то одного-единственного?

Глава 2. Начало

Этот звонок мне не знаком.

Так подумалось мне сквозь сон. Проснуться окончательно? Но хочется поспать ещё. Вчера всю ночь писал картину — так увлёкся, что просидел до рассвета...

— Эй! Та́ки-кун!

Кто-то зовёт меня по имени. Женский голос... Женский?

— Таки, Таки!

Реальный голос. И похоже, вот-вот сорвётся в рыдания. Дрожит от горя, точно мерцающий свет далёкой звезды.

— Ты... не помнишь меня?

Вопрос обращён ко мне. Тревожный и очень настойчивый. Но я не знаю, кто это.

Электричка вдруг останавливается, открываются двери. Ах да! Я же ехал в поезде. Но вспомнил об этом уже на забитом людьми перроне. Я чувствую на себе чей-то пристальный взгляд. Какая-то девчонка в школьной форме уставилась на меня в упор, но людской поток уносит её прочь, всё дальше и дальше.

— Меня зовут Ми́цуха! — кричит она, распускает плетёный шнурок, что стягивал волосы в хвост у неё на затылке, и те падают на её плечи. Я невольно протягиваю к ней руку.

Чистый оранжевый свет, подобный цвету заката на стене поезда. Я проталкиваюсь сквозь толпу и как можно крепче хватаюсь за этот свет...

И тут я просыпаюсь.

А эхо от её голоса так и звенит у меня в ушах.

«Меня зовут Мицуха»?

Ни этого имени, ни самой девчонки я не знаю. Но как же отчаянно она кричала. Эти широко распахнутые глаза прямо передо мной, незнакомая школьная форма. Так отчаянно, словно пыталась удержать не что-нибудь, а свою судьбу...

Впрочем, ладно. Это всего лишь сон. Если подумать, я уже плохо помню её лицо. И звук её голоса больше меня не тревожит.

И всё-таки...

И всё-таки, почему так бешено колотится сердце? И откуда такая странная тяжесть в груди? И эта испарина вдруг по всему телу? Пожалуй, для начала стоит вдохнуть поглубже.

— Уф-ф-ф?..

Что такое? Нос и горло стали словно чужими. Будто сузились. И грудь как-то странно потяжелела. То есть буквально, физически. Я опускаю глаза, осматриваю себя. И вижу ложбинку меж двух грудей.

Ложбинку меж двух грудей?!

В утреннем свете отчётливо белеют две пышные округлости. А между ними пролегает глубокая, похожая на озерцо, голубоватая тень.

Этого не может быть.

Я это твёрдо знаю. Так же твёрдо и ясно, как, например, то, что яблоки падают с деревьев на землю.

Я в шоке. «Ох-хо-хо», — думаю. Да что же это творится? Я начинаю судорожно ощупывать себя... Ну это и штука, женский организм...

— Сестрёнка, ты что тут делаешь?

Я оборачиваюсь на голос — и вижу маленькую девчушку, которая отодвинула боковую ширму и встала в проходе. Продолжая себя ощупывать, я честно говорю, что думаю.

— Всё как настоящее... Что?!

Я снова смотрю на девочку. Лет ей, наверное, нет ещё и десяти, с двумя косичками, раскосыми глазами и, похоже, весьма нахальная.

— Сестрёнка? — повторяю я вслед за ней, показывая на себя пальцем. Выходит, мы с нею сёстры? Девчушка смотрит на меня, как на сумасшедшего.

— Кончай валяться! — кричит она мне. — Зав-тра-кать! Бегом!

— Бум-м! — с треском задвинулась ширма.

«Какой агрессивный ребёнок», — думаю я и поднимаюсь с футона[1]. В конце концов, я и правда проголодался. На глаза случайно попадается зеркало в углу комнаты. Прохожу по татами, встаю перед зеркалом. Сдёргиваю тёплую пижаму, бросаю на пол, остаюсь голышом. И внимательно изучаю своё отражение.

У меня густые и длинные чёрные волосы, местами всклокоченные от сна. Маленькое круглое лицо, большие удивлённые глаза, чуть кокетливые губы, тонкая шея, слегка выпирающие ключицы. «Слава богу, выросла здоровой!» — будто подчёркивают два небольших холмика на груди. Еле заметные тени под рёбрами плавно переходят в мягкую линию бёдер.

И хотя мне в мои годы ещё не доводилось разглядывать всё это так пристально, сомнений быть не могло: это тело — женское.

Женское?

Я — женщина?!

Последние остатки сна исчезают. В голове всё окончательно проясняется — и тут же перепутывается вновь.

И тогда, не в силах больше терпеть, я кричу.

— Сестрёнка! Чего копаешься?! — снова атакует меня окрик Ёцухи, когда я уже вхожу в гостиную.

— А я завтра сама приготовлю, идёт? — отвечаю я вместо извинения.

У этой Ёцухи ещё молоко на губах не обсохло, а она уже делает вид, будто лучше и правильней старшей сестры. «Не давать нахалке спуску!» — думаю я, распахиваю рисоварку и накладываю себе в чашку белоснежного риса. Не многовато ли?.. Ай, да и ладно.

— Приятного аппетита!

Обильно приправив соусом блестящую глазунью, отправляю её вместе с рисом в рот. Ох, как вкусно. Просто счастье какое-то... Что там ещё? Кажется, кто-то сверлит мне взглядом висок.

— Но ведь сегодня обычный день!

— А?

Замечаю, что сбоку сидит Бабуля и пристально наблюдает, как я ем.

— Ну, ты вчера нас всех напугала! — говорит Ёцуха, глядя на меня с ядовитой улыбкой. — Кричала как резаная!

Кричала как резаная? Похоже, я попадаю меж двух огней: с одной стороны Бабуля глядит на меня, как на привидение, с другой — можно даже не сомневаться — Ёцуха валяет со мной дурака.

— Чего-чего? Вы о чём это все?!

Впрочем, о чём бы эта парочка себе ни думала, находиться между ними — удовольствие весьма сомнительное...

Бим-бом, бим-бом!!!

Оглушительные звуки сирены раздаются вдруг с улицы, из громкоговорителя при входе в дом.

«Доброе утро, господа!» — голос принадлежит старшей сестре моей ближайшей подруги Саечки (сестра её служит в городской управе, в отделе по оповещению местного населения). В городке Итомори, где живёт всего полторы тысячи человек, каждый знает или тебя, или хотя бы твоего соседа.

«От управы Итомори — утреннее сообщение!» — слова из динамика вылетают отрывисто, неторопливо — так, будто каждое из них отдельно выстругивают ножом: «От. Управы. Итомори. Утреннее. Сообщение». По всему городу установлены громкоговорители, звуки которых отражаются от окружающих гор и раскатываются между ними тяжёлым эхом.

Вещание ведётся изо дня в день дважды — утром и вечером, без исключения. Каждый дом в обязательном порядке оснащён приёмником, по которому сообщают расписания спортивных секций, или телефоны очередных дежурных по уборке снега, или кто вчера родился, а кого завтра будут хоронить, ну и прочие обязательные ежедневные новости жизни городка.

«Избирательный комитет напоминает, что двадцатого числа следующего месяца состоятся выборы мэра Итомори...»

Хрясь! Динамик на воротах неожиданно замолкает. Поскольку рукой до него было не достать, Бабуля выдернула шнур приёмника из розетки. Ей уже за восемьдесят, и она вечно слоняется молча по дому в старомодном кимоно и с сердитым лицом. Я же решаю, что неплохо бы послушать ещё, беру пульт и включаю телевизор. После Саечкиной сестры голос дикторши телевидения «Эн-Эйч-Кей» журчит особенно жизнерадостно.


Уже через месяц к Земле наконец приблизится комета, которая пролетает мимо нас один раз в тысячу двести лет. Ожидается, что её можно будет наблюдать невооружённым глазом на протяжении нескольких дней, и ведущие исследовательские центры всего мира во главе с JAXA[2] уже готовятся к наблюдению за уникальным небесным шоу.


По экрану побежала надпись: «Комета Тиамат[3] — невооружённым глазом уже через месяц», а потом показали размытое фото самой кометы. Разговор между нами наконец-то иссяк, и лишь звуки, издаваемые тремя женщинами за завтраком, оживляли общую картину, полутайные и сдавленные, точно подсказки во время урока.

— Ну хватит! Может, помиримся уже? — не выдержала вдруг Ёцуха. — Взрослые же люди!

Я презрительно фыркаю. Вот именно, взрослые люди. Что там у нас с выборами нового мэра? Коршуны где-то вдали клекотали как-то особенно неумело.


— Ну, мы пошли! — бросаю я наконец Бабуле, и мы с Ёцухой выходим из дома.


Слава богу, летние птицы ещё продолжают петь.

Мы спускаемся по узенькой асфальтовой дорожке под гору, сбегаем по нескольким каменным лестницам; тень от горы наконец обрывается, и нас заливает ярким солнечным светом. Перед нами круглое озеро Итомори. В его спокойной глади так ярко и уютно отражается солнце! Тёмно-зелёные горы докуда хватает глаз, белые облака в синем небе, вокруг скачет без толку малявка с двумя косичками и красным ранцем за плечами. И я сама — старшеклассница с голыми коленками. Я прокручиваю в голове торжественную мелодию в исполнении симфонического оркестра. Точно в начале какого-нибудь старого кинофильма. Да, вот здесь, в сельской глубинке, так похожей на довоенную Японию, мы и живём.

— Ми-и-цуха-а! — зовёт меня кто-то сзади.

Это уже после того, как я рассталась с Ёцухой у ворот её начальной школы. Я оглядываюсь. Недовольный Тэсси, с трудом управляющий велосипедом, и Саечка, восседающая за его спиной на багажнике с улыбкой до ушей. «Ну всё, слезай давай!» — ворчит он на неё. «Вот жадюга! Жалко тебе, да?» — «Не жалко, а тяжело!» — «Нахал!» — препираются они с самого утра в беззлобном флирте, точно супружеская парочка.

— Дружная у вас компания! — усмехаюсь я.

— Ни фига не дружная! — в один голос фыркают оба с таким упрямством, что я смеюсь уже в голос.

Симфонический оркестр в моей голове сменяется уютным гитарным соло. Эти двое — мои лучшие друзья вот уже десять лет. Миниатюрная Сая-тян, или Саечка, с длинными волосами и чёлкой до самых бровей и длинный, как жердь, стриженный почти под ноль грубоватый Тэсси. Со стороны может показаться, что они совершенно не подходят друг дружке, но оба болтают с такой скоростью, что я про себя скорее считаю их идеальной парой.

— Мицуха! Сегодня у тебя причёска что надо! — с улыбкой говорит Саечка, спрыгнув с багажника велосипеда, и показывает на мои волосы.

Причёска у меня сегодня самая обычная. Я всегда разделяю волосы на три части, стягиваю в хвост на затылке и перетягиваю плетёным шнурком. Так, как когда-то давно учила меня Бабуля.

— Причёска? — переспрашиваю я. — Ты о чём?

Я невольно вспоминаю странный разговор за завтраком. Если сегодня со мной всё в порядке, что же случилось вчера? Я пытаюсь вспомнить вчерашний день, но тут в разговор вклинивается Тэсси.

— Тебя, наверное, Бабуля в себя вернула? — уточняет он с беспокойством в голосе.

— Вернула?

— Могу спорить, тут без оборотней не обошлось!

— Че-го?! — Я отчаянно морщу лоб.

— Да отстань ты со своим оккультизмом! — накинулась на него Саечка. — Просто стресс накопился, правда, Мицуха?

Стресс?..

— Эй... Постойте! Что вы хотите сказать?!

С чего это все так беспокоятся обо мне? Вчера я... Не помню, что было, но вчерашний день никак не мог отличаться от всех остальных.

Так же?..

Или всё-таки мог?

Вчера я...

— И более того! — раздаётся вдруг зычный голос, усиленный громкоговорителем, и все мои вопросы куда-то улетучиваются.

По ту сторону крытых полиэтиленом теплиц, на просторной муниципальной площадке для парковки велосипедов собралась небольшая толпа — чуть больше дюжины человек. А в самом её центре с торжественным видом стоит, сжимая в руке микрофон, высокий человек — мой отец. Он одет в строгий тёмный костюм, а на его рукаве — повязка с надписью: «Нынешний мэр То́сики Миями́дзу». Он произносит предвыборную речь.

— И более того! Для дальнейшего возрождения города нам остро необходимо полное оздоровление наших городских финансов! Лишь тогда мы сможем говорить о том, что живём в спокойном и безопасном месте! Как уже выбранный вами мэр я хотел бы завершить тот план городского обустройства, который претворял в жизнь до сих пор, и сделать это достойно! Я хотел бы проложить для нашего города новый путь и добиться того, чтобы каждый из нас, от детей до стариков, смог бы жить здесь без тревог и волнений! В этом моя судьба, и моё сердце полно решимости с новыми силами...

Он говорит с таким пафосом, словно большой политик по телевизору, и я отчётливо понимаю, что его речь совсем не подходит велосипедной парковке, окружённой огородами. Я замечаю, что люди вокруг него шепчутся и машут рукой: да ладно, мол, всё равно переизберётся, он же тёртый калач! И мне становится ещё паршивее.

— Эй! Миямидзу!

— Доброе утро...

Час от часу не легче. Меня окликает чёртова троица одноклассников. В старших классах тоже есть своя иерархия. Эти трое принадлежат к той категории «ярких личностей», которым сам бог велел говорить какие-нибудь гадости таким замухрышкам, как я.

— Мэр города и его верная правая рука! — говорит одна из них и демонстративно поворачивается к продолжающему свою речь моему отцу.

Я снова оглядываюсь — и вижу, что рядом с ним стоит широко улыбающийся отец Тэсси. Он одет в спецовку своей строительной фирмы, на его рукаве — повязка с надписью: «Группа поддержки Тосики Миямидзу». Убедившись, что мы с Тэсси оба смотрим туда, девица добавила:

— С их детишками уж точно лучше не водиться. Они же всегда делают только то, что им говорят папа с мамой, верно же?

Идиотка. Я прибавляю шагу и оставляю их позади.

Лицо Тэсси тоже непроницаемо, и только Саечка выглядит встревоженной.

— Мицуха! — доносится вдруг до меня.

У меня перехватывает дыхание. Невероятно. Отец прервал свою речь, опустил микрофон и окликает меня по имени. Кое-кто из толпы тоже оборачивается в мою сторону.

— Мицуха! Всегда ходи с гордо поднятой головой!

Я заливаюсь краской. Это так нелепо, что мне хочется разреветься. С трудом заставляя себя не бежать, я ухожу прочь широкими шагами. «Своей родне поблажек не даёт!» — «Настоящий мэр, что тут скажешь!» — слышатся голоса из толпы. «Ах, бедняжка!» — «Как мне её жалко!» — хихикают за спиной одноклассники...

Хуже быть уже не может.

Музыка, звучавшая в моей голове до сих пор, вдруг смолкает. И я вспоминаю, что без музыки этот городок — самое тоскливое место.


Цок, цок, цок, — постукивает мел по доске, выводя что-то вроде стихотворения.


Кто бы ты ни был в час суморо́чный,
Между мной и тобой —
Только долгий сентябрь
Да тропинка росы,
На которой я тебя жду.

— Суморочный — кто знает, что это такое? — спрашивает молоденькая учительница, госпожа Юки, и снова пишет, уже большими буквами: СУМОРО́ЧЬЕ.

— Это слово употреблялось в древности. Оно означало время вечерних сумерек, когда уже не день, но ещё не ночь. Время, когда человеческие силуэты размыты и трудно понять, кто есть кто. Когда вместо людей могут появиться совсем не люди, а духи или призраки умерших. Поэтому иногда его ещё называют «время демонов». Но название «суморочье» гораздо древнее.

— Сэнсэй! А можно вопрос? Разве это не то же, что «лихочасный»? — спрашивает какой-то парень.

«А ведь точно, — думаю я. — Сколько себя помню, вечерние часы, как правило, называют лихими».

Услыхав вопрос, госпожа Юки тихонько смеётся. Нет, всё-таки эта учительница литературы — самая красивая девушка в нашем захолустье...

— Но это же словечко из местного диалекта, разве не так? — отвечает она. — Насколько я слышала, так часто говорят старики в Итомори, в чьей памяти ещё сохранился древний язык...

— Да просто он сам деревенщина! — брякает кто-то, и по классу пробегает смешок.

Так и есть, Бабуля частенько бормочет на каком-то непонятном языке. И о себе говорит вечно в третьем лице, словно о ком-то другом... Думая об этом, я открываю тетрадь на странице, которая должна была оставаться чистой. Но теперь на ней чернели огромные буквы:


ТЫ КТО ТАКАЯ?!


Чего-о??

Незнакомые буквы словно всасывают в себя все окружающие звуки. Это не мой почерк. И эту тетрадь я точно никому не одалживала. И вообще. Что это значит: «Ты кто такая»?

— ... — мидзу! Продолжай, Миямидзу!

— А?.. Д-да, сейчас!

Спохватившись, я вскакиваю с места.

— Продолжай читать с девяносто восьмой страницы, — говорит госпожа Юки и, глядя на меня, странным голосом добавляет: — Хорошо, что хотя бы сегодня ты помнишь, как тебя зовут!

Класс тут же дружно хихикает. Что всё это значит, чёрт побери?


— Так ты что, ничего не помнишь?

— Нет.

— Честно?

— Ну, сказала же, — отвечаю я и пью свой банановый сок. Вкуснятина. Саечка смотрит на меня, как на чудо света.

— В общем, вчера ты не могла вспомнить ни свою парту, ни шкафчик для одежды. Волосы у тебя торчали в разные стороны так, будто ты только проснулась, даже хвост не завязала. Форму надела без воротничка и вообще держалась так, точно тебя подгоняют палкой.

Я представляю себе, как это должно было выглядеть. Ого!

— Да ты что... Правда, что ли?!

— Короче, вчера ты была похожа на человека, потерявшего память.

Я лихорадочно стараюсь вспомнить хоть что-нибудь. Действительно, странно. Ничего не помню. Хотя нет. Какие-то обрывки ещё всплывают.

Что же там... Какой-то незнакомый город?

Моё отражение в зеркале... Парень?..

Я отчаянно пытаюсь восстановить фрагмент за фрагментом.

В небе, словно поддразнивая меня, клекочут коршуны. Обеденный перерыв. Мы сидим в уголке школьного двора и запиваем наши обеды банановым соком из бумажных упаковок.

— Ну... Мне всё время кажется, будто я видела какой-то жутко странный сон. Как бы сказать... Словно из жизни кого-то другого. Только я очень плохо его помню.

— Всё ясно! — вопит Тэсси так неожиданно, что я вздрагиваю.

Он суёт нам под нос журнал «Му»[4] об оккультизме и объясняет торопливо, чуть ли не яростно:

— Это же воспоминания из прошлой жизни! Знаю, вы сейчас скажете, что это ненаучно, и всё-таки, согласно теории Эверетта, мы можем рассуждать о множественности миров и бессознательных воспоминаниях, которые сохраняются в течение многих наших жизней...

— Да заткнись ты уже! — кричит на него Саечка.

— Ах, так это ты написал этот бред у меня в тетради?! — кричу ему я.

— Че-го? — У Тэсси отвисает челюсть. — В какой ещё тетради?!

Хотя нет. Конечно, он тут ни при чём. Он не из тех, кто занимается такой ерундой. Да и зачем ему?

— Ладно, — говорю я. — Забудь.

— Нет, погоди. Что за бред? В чём ты меня подозреваешь?

— Говорю же, забудь.

— Ну ты даёшь, Мицуха! Саечка, ты слышала? Это же ложное обвинение! Вызывай скорее полицию. Или лучше адвоката? Как в таких случаях поступают честные люди?

— Но ведь Мицуха и правда вчера была очень странной, — отвечает Саечка, пропуская все его «требования» мимо ушей. — А вдруг у неё со здоровьем что-то не так?

— Да уж, странней ничего не видывал... Может, и правда стресс?

Я снова пытаюсь сложить все странности вчерашнего дня во что-нибудь цельное. Тэсси, как ни в чём не бывало, снова утыкается в свой оккультный журнал. Всё-таки не брать дурного в голову — одно из лучших его достоинств.

— Ну конечно, стресс! В последнее время, Мицуха, такое творится с людьми сплошь и рядом!

Похоже, она права. Не говоря даже о выборах мэра, сколько всего уже скопилось на сегодня в бедной моей голове! Что ни говори, а в этом крохотном городке мой отец — мэр, а Бабуля — священница синтоистского храма... Я утыкаюсь лицом в колени и безутешно вою:

— A-а! Всё, с меня хватит! Окончу школу — умотаю отсюда в Токио ко всем чертям! В этом городке так тесно... и так всё безнадёжно!

— Ох, да! Как я тебя понимаю! — с жаром кивает Саечка. — У меня в семье уже три поколения служат дикторами на радио — и предки, и сестра. Все соседки в округе называют меня «дочка громкоговорителя», представляешь? Они просто уверены, что я тоже обречена работать на радио! Я уже не понимаю, чего сама хочу!

— Саечка, окончим школу — поедем вместе в Токио! В этом захолустье, даже если стать взрослым, никогда не освободиться от школьной иерархии! Никогда не вырваться из этих условностей... Эй, Тэсси! Поедешь с нами?

— А? — Тэсси отрывается от своего оккультного журнала.

— Ты слышал, о чём мы?

— Ну да... Но я-то что... Я, наверное, так в этих местах всю жизнь и проживу.

— Уф-ф-ф, — вздыхаем мы на пару с Саечкой. Неудивительно, что у такого увальня до сих пор нет девчонки! Впрочем, у меня тоже до сих пор нет парня, ничего не попишешь...

Лёгкий ветерок дует в сторону озера Итомори, ещё более бесстрастного, мирного и спокойного, чем всегда.


В нашем городке нет ни книжного магазина, ни стоматологии. На поезде от нас можно уехать раз в два часа, на автобусе — дважды в день. Всеяпонские прогнозы погоды наш горный район не охватывают, а на спутниковой фотокарте «Гугла» на его месте до сих пор сплошная мозаика. Супермаркет здесь закрывается в девять вечера, и продают там, кроме прочего, семена овощей и продвинутую сельхозтехнику.

По дороге из школы мы с Саечкой продолжаем общаться в режиме ворчания на Итомори.

Ни «Макдоналдса», ни «Мосбургера»[5], зато аж две дорогущих ночных пивнушки с караоке. На работу никого не нанимают, невесты сюда не едут, световой день короткий. Бу-бу-бу-бу. И хотя обычно мы, напротив, даже гордимся нашим бедным вымирающим городком, сегодня нас охватывает самое искреннее отчаяние.

С силой налегая на педали, нас догоняет Тэсси.

— Эй вы! — кричит он нарочито сердито.

— Чего тебе? — неохотно отзываемся мы.

— Чем так слоняться, — говорит он, пряча улыбку, — может, сходим в кафе?

— А? Чего-чего? В кафе?! — одновременно вскрикиваем мы.


Звяк-звяк! Металлический лязг падающих монеток тонет в стрекотании цикад.

— Ну вот, держите! — Тэсси достаёт из автомата три жестянки с соком и раздаёт нам по одной. Какой-то старичок на электрическом скутере с рёвом проносится мимо нас, возвращаясь на свой огород. Бродячая псина, сидя рядом на обочине, зевает с видом «может, поиграете и со мной?».

«Кафе» оказалось никаким не кафе. То есть совсем не тем, о чём мечтают, вспоминая «Старбакс» или «Таллиз», «Багель» или «Желато»; то была самая обычная автобусная остановка — автомат с напитками и скамейка, над которой лет тридцать назад закрепили вывеску «Мороженое».

Мы садимся втроём на скамейку — бродячая псина пристраивается у наших ног — и маленькими глотками потягиваем сок из жестянок. Что уж сердиться на обманщика Тэсси? Что тут ещё поделаешь?

— Ну, мне пора! — говорю я после того, как мы выпиваем весь сок, поболтав о том, холоднее сегодня или всё-таки теплее, чем вчера, и о прочей бессмысленной ерунде.

— Ну, ты уж держись там сегодня! — желает мне Саечка.

— Вечерком зайдём посмотреть, как ты там! — добавляет Тэсси.

— Можно не приходить... Точнее, не приходите ни в коем случае! — говорю я как можно твёрже. И молча молюсь за них: «Станьте уже наконец-то любовниками!»

Поднявшись по каменной лестнице, я оглядываюсь. Эти двое всё сидят на скамейке на фоне предзакатного озера, и я ставлю для них тихую, лирическую фортепьянную сюиту. Что ни говори, а они подходят друг другу. И пускай мне сегодня ночью предстоит нелёгкая работа — хотя бы вы наслаждайтесь вдвоём подаренной вам молодостью.


— Эй! Я тоже так хочу! — требует капризным голоском Ёцуха.

— Тебе ещё рано, — отвечает Бабуля.

В крохотной мастерской, примерно на восемь татами[6], раздаётся мерный стук челнока.

— Слушайте голос нити, — говорит Бабуля, не отрываясь от работы ни на секунду. — Если человек слушает нить, когда её прядёт, постепенно между ним и нитью возникают особые чувства, о да...

— Ну вот ещё! — фыркает Ёцуха. — Разве нитки умеют говорить?

— В тех плетениях, что делают у нас... — продолжает Бабуля, не обращая внимания на внучкины колкости.

Мы сидим втроём, одетые в кимоно, и сплетаем шнурки из нитей для ритуала, который состоится сегодня ночью в Бабулином храме. Плетение «кумихимо́»[7] — наше старинное ремесло, состоящее в том, чтобы из тоненьких нитей связывать крепкие шнурки. Законченные шнурки оплетаются разными узорами и получаются яркими и красивыми. Но вся эта работа требует навыков и умения, поэтому за всем, что делает Ёцуха, пристально смотрит Бабуля. Сегодня малявке доверена роль ассистента по наматыванию нитей на челнок.

— В тех кумихимо, что плетут у нас, сокрыта тысяча лет традиций! И если уж на то пошло, даже в ваших школах должны бы преподавать кумихимо, о да! Потому что это — история нашего города![8] Вот, помню, лет двести тому назад...

«Ну началось», — думаю я и едва заметно улыбаюсь. С малых лет в этой самой мастерской я слушала неповторимый Бабулин язык.

— ...у сандальщика Ямадза́ки Маюго́ро загорелась баня, пожар перекинулся на соседей, и всё в округе сгорело дотла. И храм, и хранилище старых рукописей — всё подчистую, о да! С тех пор в нашей долине этот пожар так и называли... — Бабуля выжидающе косится на меня.

— Пожар Маюгоро! — отвечаю я без запинки.

Бабуля довольно кивает.

— Что-о? Пожар назвали именем человека?! — возмущается Ёцуха и недовольно ворчит: — Бедный Маюгоро-сан! Значит, все помнят его только за это?

— С тех пор о том, какой великий смысл спрятан в наших плетениях и в наших танцах, все и забыли. От них осталась одна только форма, о да... Но всё равно, даже если смысл исчез, форму забывать нельзя! Смысл, заключённый в форме, когда-нибудь обязательно прочитают снова...

В рассказах Бабули, точно в сказках, есть какой-то особенный ритм, и я, не отрываясь от плетения, тихонько повторяю вслед за ней одни и те же слова. Смысл, заключённый в форме, когда-нибудь обязательно прочитают снова. И наш храм Миямидзу...

— И наш храм Миямидзу сыграет в этом свою роль, о да!

Тут Бабуля смотрит куда-то вниз, и её добрые глаза делаются круглыми от печали.

— Вот только зять — дурак... Мало ему было бросить богослужение и уйти из дома! Так он ещё влез в эту чёртову политику!

Дыхание Бабули тяжелеет, и я тихонько вздыхаю. На самом деле я тоже толком не понимаю, люблю я наш городок или ненавижу. Уехать ли мне отсюда куда подальше? Или лучше остаться с семьёй и друзьями? Когда я снимаю готовую плетёнку с каркаса, она издаёт печальный звук оборвавшейся струны.


Звуки японской флейты, на которой играют в нашем храме, людям из больших городов, наверное, покажутся музыкой из фильма ужасов. Из какой-нибудь жуткой кинокартины про убийство семьи такой-то в городке сяком-то. Вот и я бы лучше исполняла танец мико[9] под «Пятницу, 13-е» или «Фантомаса».

К сожалению, каждый год главными выступающими на празднике урожая в храме Миямидзу приходится быть нам с сестрой. Надеваем строгие одежды, красим губы красной помадой, надеваем на головы украшения из бус, выходим на сцену в храме — и танцуем перед прихожанами так, как нас учила Бабуля. Вдвоём. Обо всём, что потеряло смысл в том самом пожаре. У каждой свой яркий плетёный шнурок с колокольчиком. Мы чуть подпеваем флейте, кружимся, точно пух на ветру, и обмениваемся этими шнурками. Оглядываюсь — и краем глаза замечаю Тэсси с Саечкой; ну я же попросила их не приходить, а они всё равно тут, потому что верят в силу колдовства, которое якобы происходит в танцах мико; ладно, надо им погадать и поставить на память храмовую печать. Хорошо, что пришли. То есть дело не в самом танце. К танцу-то я с детства привыкла. Дело, как я ни стесняюсь это признать, в самом ритуале взросления. В том, что придётся делать потом. Той, кому довелось родиться женщиной...

Ох, ну хватит.

Хватит уже!!!

Ну вот, пока обо всём этом думала, уже и танец закончился. И слава богу.


Ням-ням-ням.

Чав, чав, чав[10].

Ем рис. Стараясь ни о чём не думать, не чувствовать никакого вкуса и не слышать никаких звуков; закрыв глаза, я просто жую рис. Рядом то же самое делает Ёцуха. Мы сидим на коленках за низеньким столом, и перед каждой небольшая коробочка с рисом. А ещё перед нами, конечно же, зрители: мужчины и женщины, стар и млад. Смотрят, как мы жуём.

Ням-ням-ням.

Чав, чав, чав.

Скоро нам выступать.

Чав, чав.

Ну, хватит.

Чав...

Не в силах больше терпеть, я хватаю свою коробочку и подношу ко рту. От людских глаз укроюсь быстро рукавом...

О, чёрт!

Я распахиваю рот и выплёвываю всё, что только что жевала, обратно в коробочку. Из меня выливается какая-то мутная белая жидкость пополам со слюной. Слышу, как публика начинает роптать. О-о-ох. Заливаюсь слезами в душе. Умоляю, только не смотрите!

Да это же саке!

Кутика́ми-саке́[11]. Древнейшее японское саке, которое бродит после того, как рис прожуют и выплюнут. Потому что этим нужно обязательно делиться с богами. Говорят, когда-то этот напиток готовили так в самых разных провинциях Японии, но теперь, в двадцать первом веке, есть ли такое искусство где-нибудь, кроме нашего храма? И какой смысл в том, чтобы этим, точно маньяки, занимались девчонки-мико? Размышляя обо всём этом, я опять героически наполняю рот уже пережёванным рисом. И снова жую. Ёцуха с трагическим лицом делает то же самое. До тех пор, пока наши коробочки не наполнятся снова, мы должны выполнять этот ритуал. Вместе со слюной выплёвывать пережёванный рис. И заливаться слезами в душе.

Я вдруг различаю хорошо знакомые голоса. Тех трёх уродов, моих одноклассников. Ох... Я уже хочу взорвать этот чёртов храм. Вижу, как весело они треплются про меня — какая неумёха, какая пошлячка, стыдно людям показывать! — слышу каждое сказанное ими слово.

Окончу школу — уеду отсюда куда подальше.

Это решение окончательное.


— Сестричка, чего грустишь? Не хочешь, чтобы на тебя смотрели девчонки из школы? А что тут такого ужасного?

— Много ты понимаешь, малявка без месячных!

Я смотрю на Ёцуху в упор. Мы уже переоделись в футболки и выходим из храмовой конторы.

Когда праздник урожая закончился, мы остались, чтобы помочь нашим старикам и старушкам убраться в храме, а заодно и на банкет. Им заправляла Бабуля, а мы с Ёцухой разливали саке и развлекали гостей разговорами.

— Сколько тебе сейчас, Мицуха? Ах, семнадцать? Да-а, когда такая прекрасная юная девушка подливает тебе саке, чувствуешь себя снова молодым!

— Ну конечно, вы опять молодой! Пейте-пейте!

Мы уже совершенно вымотались, когда наконец настало время детям отправляться спать, а взрослым с Бабулей во главе продолжать праздновать.

— Ты знаешь, Ёцуха, — спрашиваю я, — сколько в среднем лет прихожанам этого храма?

Мы идём с ней по храмовой дорожке; уже совсем темно, и только отчаянные цикады всё не смолкают.

— Не знаю. Шестьдесят?

— Я в конторе проверила. Семьдесят восемь, ты представляешь? Семьдесят восемь!

— Ого...

— А теперь, когда мы ушли, остались сплошь девяностолетние старики! Так что, если хочешь всю дорогу выступать на этой сцене, к концу твоей жизни тебя придут смотреть уже только с того света.

— Хм-м...

Как старшая сестра я, конечно, хотела бы рассказать ей о том, что собираюсь умотать из этого захолустья навсегда, но для такой малявки это пока будет слишком. Чтобы не мучить ребёнка, я пытаюсь думать о чём-нибудь ещё и смотрю на небо. Мириады звёзд так ярко сияют там, не имея ни малейшего интереса к человеческой жизни.

— Я придумала!

Мы спускаемся по длинной каменной лестнице храма, когда вдруг Ёцуху осеняет. С таким гордым видом, будто нашла в доме спрятанное от неё же печенье, она выдаёт:

— Сестричка, если ты сделаешь много такого саке, как сегодня, у тебя будут деньги, чтобы уехать в Токио!

На секунду у меня отнимается язык.

— Ну у тебя и фантазия...

— Да, и если снять фотографии и видео про то, как ты его делаешь, да ещё и назвать его «Саке девчонок из храма», оно будет просто нарасхват!

С одной стороны, я волнуюсь, всё ли в порядке с психикой у этой девятилетней пигалицы, с другой — испытываю к ней чувство благодарности и, пожалуй, даже немножко любви. Бизнес по продаже ферментированного саке. С ума сойти!.. А кстати, можно ли им торговать без лицензии?

— Ну, как тебе моя идея?

— Хм...

Вот именно, что «хм».

— Нет! — добавляю я. — Закон о торговле алкоголем не позволит.

Чего это я, всерьёз, что ли? Душу вдруг переполняют самые разные воспоминания, чувства, планы, сомнения и терзания. Я перепрыгиваю через последние ступени, торможу уже у самых храмовых ворот и вдыхаю полной грудью прохладный воздух ночи. Задерживаю в себе до самых мурашек — а затем выдыхаю что есть силы.

— Хватит! Ненавижу эту глушь! Ненавижу эту жизнь! Дайте мне в следующей жизни родиться нормальным токийским парнем, очень прошу!!!

Шу... Шу... Шу...

Моя молитва к ночным горам тонет в водах озера Итомори. Ерунда, которая инстинктивно пришла в голову, выходит вместе с холодной испариной.

И всё же, и всё же.

Господи, если ты есть на свете.

Есть или нет?

Но если и есть, я уже и сама не знаю, чего именно у тебя попросить.

Глава 3. День за днём

Этот звонок мне не знаком.

Так подумалось мне сквозь сон. Проснуться? Но я ещё не выспалась. Так что, наверное, пока посплю. Не открывая глаз, пытаюсь нащупать под одеялом смартфон.

Что такое?

Протягиваю руку ещё дальше. Как же надоела эта звонилка. Куда ж я её засунула?

— Ай!

Бабах! Шмякаюсь спиной на пол с кровати. Больно, ч-чёрт... Стоп-стоп... С кровати??

Наконец просыпаюсь и сажусь на полу.

Что за ерунда?

Совершенно незнакомая квартира...

...в которой я нахожусь.

Где же я вчера заснула?

— Где?! — бормочу я. И тут же чувствую странную тяжесть в горле. Машинально подношу руку. Трогаю одеревеневшее горло пальцами. — А?

Голос опять выходит какой-то низкий. Опускаю голову и осматриваю себя...

Нету.

Чужая футболка спускается до самого пупка. А их — нет. Эй!! Где мои сиськи?!?

Зато ниже пояса, между ног, что-то есть. Что-то никак не менее поразительное, чем отсутствие сисек.

Это... что?!

Очень медленно и осторожно тянусь туда рукой. Кажется, вся моя кожа и кровь сейчас притягиваются к одной-единственной точке.

Вот, значит, как... Ну что ж. Хоть какая-то компенсация...

Рука наконец дотягивается...


Я чуть не теряю сознание.


Кто такой этот парень?

Я стою перед зеркалом в неизвестной мне ванной и таращусь на совершенно незнакомое мне лицо.

Шевелюра с чёлкой до самых бровей, небрежность и аккуратность в причёске перемешаны в пропорции примерно шесть к четырём. Брови жёсткие и упрямые, однако в крупных глазах, пожалуй, всё-таки больше доброты. Сухие поджатые губы, крепкая шея. Худые красивые скулы, на одной почему-то большой кусок лейкопластыря. Когда я пытаюсь отодрать его, кожу пронзает резкая боль.

Но даже от боли проснуться до конца не удаётся. В горле пересохло так, что не сглотнуть. Я открываю кран, набираю в ладони воду и пью. Вода какая-то тёплая и с привкусом хлорки, точно в плавательном бассейне.

— Таки! Ты встал? — раздаётся вдруг мужской голос откуда-то издалека.

Таки?


— Сегодня твоя очередь готовить, так или нет? А ты проспал!

С замиранием сердца заглядываю в гостиную. За столом — какой-то мужчина в деловом костюме. Поднимает на меня недовольный взгляд и снова опускает его в миску с рисом.

— Про... шу прощения! — отвечаю я машинально.

— Я уже ухожу. Завари себе мисо[12] и выпей.

— Ага, ладно!

— И бегом в школу, даже если уже опоздал!

Сказав это, мужчина быстро складывает тарелки одну в другую, отправляет в маленькую раковину в углу, проходит мимо остолбеневшей меня в прихожую, хватает портфель, открывает дверь квартиры, выходит и закрывает дверь за собой. Внезапный, точно крик коршуна в небесах.

— Ничего себе сон... — говорю я, проверяя, как звучит мой голос. И, войдя в гостиную, осматриваюсь повнимательней.

Все стены вокруг увешаны фотографиями или чертежами мостов, зданий и прочих архитектурных объектов. Весь пол усеян журналами, бумажными пакетами и картонными коробками, как в приюте для стариков. В сравнении с домом Миямидзу, где всегда идеальный порядок (благодаря Бабуле, надо признать), это жилище выглядит так, будто накануне здесь случилось землетрясение. Тесновато — похоже, это квартира в элитной многоэтажке. Не знаю, откуда этот сон взялся, но мне даже забавно, какой он реалистичный. Всё-таки у меня жутко богатое воображение. Наверное, в будущем мне стоило бы заняться искусством...

Трень!

Из-за дальнего угла прихожей раздаётся торопливый, как Чарли Чаплин, сигнал принятого сообщения. Ага! Затаив дыхание, лечу обратно туда, где проснулась. Оказалось, смартфон завалился под простыню. На экранчике — короткое сообщение:


Ты что, всё ещё дома? Дуй сюда! Цукаса.


Чего-чего? Какой ещё Цукаса?!

«Как бы там ни было, идти в школу всё-таки придётся», — думаю я и оглядываю комнату.

Замечаю под окном мужскую школьную форму, беру её в руки и впадаю в ещё большую панику.

Да что же это делается?

Хочу в туалет...


Ох-х-х! Вздыхаю так глубоко, что едва не падаю в обморок.

И что же мне с ним делать, с этим мужским телом?!

Кое-как покончив с туалетным экспериментом, снова дрожу от ярости. Значит, чем дольше мужики писают, стараясь направлять струю куда следует, тем хуже им это удаётся?! Они что, все такие кретины? Или только этот со странностями? У-уф-ф, никогда ещё такого не видела. Всё-таки я мико при храме, как ни крути.

Глотая слёзы унижения — хотя нет, всё-таки роняя их то и дело, — выхожу из квартиры, переодевшись в школьную форму. Хочешь не хочешь, а надо идти. Поднимаю голову.

И тут...


...я чуть не слепну...

...от того, что открывается моим глазам.

Дыхание перехватывает.

Видимо, я во внешнем коридоре многоэтажки[13], стоящей на высоком холме.

Подо мной, словно огромное зелёное море, раскинулся парк. Небо — цвета чистейшей лазури. А между зеленью и лазурью расставлены аккуратные, как оригами, большие и маленькие дома. И на каждом тщательно прорисованы крохотные окошки: в одних отражается небо, в других — зелень, в третьих — яркое утреннее солнце.

Некоторые из этих зданий — красную башню со шпилем, которая кажется такой маленькой издалека, серебряный купол, очертаниями похожий на кита, небоскрёб, словно высеченный из чёрного мрамора, — я как будто уже где-то видела. Как и эти автомобили, похожие на крошечные игрушки, что упорно текут по хайвеям нескончаемыми рядами...

И это не плод моих бурных фантазий — хотя, если серьёзно, я никогда не видела их на самом деле; просто они постоянно, всю мою жизнь мелькали в кино и по телевизору. Привычные пейзажи самого большого города Японии.

Словно что-то ударяет мне в грудь. «Токио!» — шепчу я. «Мир чересчур ослепителен», — вздыхаю я и прищуриваюсь.


«Ого! Где ты это купил?» — «После школы погнали в Нисиадзабу!»[14] — «Следующий лайв у них на разогреве, прикинь?» — «Может, слиняем сегодня с практики в кино?» — «Сегодня в их фирме корпоратив, будет куча народу...»

Что... что такое? О чём они все? Это точно современные японские старшеклассники? Или они просто цитируют вслух посты главных мажоров «Фейсбука»?

Прячась за дверью класса, я украдкой заглядываю внутрь, вычисляя, как лучше туда просочиться. Кое-как добраться до школы мне помог GPS в моём смартфоне, но уже на самом подходе — дин-дон, дин-дон! — меня встретил предательский школьный звонок.

Ну и школа... Бетонные стены, окна от пола до потолка, разноцветные металлические двери с круглыми иллюминаторами — просто какой-то павильон для Экспо![15] При взгляде на этакую красотищу других сравнений в голову не приходит. Так вот в каком мире живёт мой одногодка, парень по имени Таки Татибана? Это имя я узнала из его школьного пропуска. Там же нашла и его фотографию — с таким унылым выражением лица, что мне стало не по себе.

— Та-аки-и!

— А?!

Кто-то, подойдя сзади, вдруг обнимает меня за плечо. Я еле слышно вскрикиваю. Оборачиваюсь. Какой-то очкарик, похожий на председателя комитета учеников (кстати, очень опрятный), с чёлкой до самых бровей, обаятельно улыбается мне. Тоже мне мечта моей жизни!

— Ну ты даёшь... Являться в школу к обеду? Пошли жрать уже!

И очкарик, продолжая обнимать меня за плечи, утаскивает меня куда-то по коридору. Э-э, секунду! Хватит меня лапать!..

— Значит, на мои сообщения тебе плевать? — говорит наигранно обиженным голосом.

И тут меня осеняет.

— Так это ты, Цукаса?!

— А? Ты чего? В первый раз меня видишь?

Я не знаю, что на это ответить, но первым делом выс-с-скальз-з-зываю из его объятий.


— Так ты заблудился, что ли? — громко спрашивает меня рослый добряк по имени Такаги, не скрывая удивления. — Как можно заблудиться по дороге в свою же школу?

— Ну, э-э-э... — открываю я рот.

Мы сидим втроём в углу просторного садика на школьной крыше. Хотя сейчас обеденный перерыв, все пытаются спрятаться от палящего солнца, и вокруг ни души.

— Просто я вышла из дома...

— Вышла?

Такаги и Цукаса переглядываются так, словно встретили привидение. О, чёрт!.. Я же теперь Таки Татибана!

— Ну да, и увидела, как...

— Увидела???

— Что?

— Вышел!

— Э... Как?

— Вышел и увидел, вот как!!!

Оба одновременно кивают с очень странными лицами. Ах, ну да. «Вышел»... Надо быть осторожнее!

— Ладно, ладно, шучу! И вот я вышел, смотрю, а Токио вокруг шумит, бурлит, просто праздник какой-то...

— Эй, ты прикалываешься, что ли? — уточняет Такаги.

— Ну конечно!

Прикалываюсь ли я? Чувствую, что заливаюсь краской.

— А где твоё бэнто?[16] — интересуется Цукаса.

— Ах, да...

Но откуда у меня возьмётся бэнто?

Оба с интересом наблюдают, как я, покрываясь испариной, роюсь в портфеле.

— Да у него жар, похоже! — усмехается Такаги. — Цукаса, у тебя что-нибудь есть?

— Сэндвич с яйцом. А с тебя вон то печенье... Держи!

Мне вручают только что раздобытые сэндвич с яйцом и печенье. Я в растерянности.

— Спасибо!

Оба лишь молча усмехаются. Бывают же такие сообразительные и чуткие парни... Ох, перестань, Мицуха, неужели они тебе уже нравятся, причем оба сразу? Да ну, ерунда... Нет, всё-таки в Токио до невозможности круто!

— Ну, что? Сегодня после школы сходим опять в то кафе? — предлагает Такаги, уплетая свой рис.

Я невольно замираю, уставившись на него.

— А что? Можно! — отзывается Цукаса, пьёт воду из пластиковой бутылки, и кадык на его горле дёргается вверх-вниз.

Та-ак. И что же за место они имеют в виду?

— А ты, Таки? Пойдёшь?

— А?

— Ну, в кафе!

— Ка-кафе?!

И хотя они озабоченно хмурятся, я не могу больше выдержать напряжения — из меня вырывается крик. Я знаю: это в отместку! За «кафе» на автобусной остановке!


Две собаки мелкой породы, разряженные, как телезвёзды, лежат в ротанговых креслах, смотрят на меня своими леденцовыми глазами и виляют хвостами так энергично, что те вот-вот отвалятся. Между столами просторно, чуть не половина посетителей — иностранцы, на трети из них очки от солнца, больше половины в шляпах, ни одного в костюме, поскольку никто не работает ни в какой фирме.

Что это за место? Кафе, куда приличные взрослые люди по будням ни свет ни заря приводят своих собак?

— Интересно сложен из досок потолок...

— Да уж! Повозились, похоже, изрядно.

В этом трансцендентальном пространстве Цукаса и Такаги разговаривают улыбаясь, безо всякого страха. Похоже, оба интересуются архитектурой и в поисках интересных решений уже обошли немало всяких кафе. Ну и хобби для старшеклассников! Нечто вроде оккультного журнала «Му»?

— Таки! Ты выбрал? — спрашивает Цукаса, пока я листаю толстенное меню в кожаной обложке.

— Да, вот... После этих блинчиков, наверное, месяц смогу ничего не есть!

— Пещерный ты человек! — смеётся Такаги.

— Ага...

Немного смущают цены, но потом вспоминаю: это же сон. Раз уж за всё платит Таки Татибана, то почему бы не побаловать себя тем, что хочу?


Ха... Хороший, однако, сон!

Поедаю блинчики, окружённые дольками манго и голубикой, точно крепость неприступными бастионами, и, глубоко удовлетворённая, запиваю кофе с корицей.

Дин-дон! — тренькает смартфон... Какое-то послание с очень сердитым смайликом.

— Эй... Кажется, я опаздываю на подработку! Похоже, кто-то вроде начальника, и он очень злится.

— А ведь точно, твоя смена сегодня! — вспоминает Такаги.

— Ну, так беги, чего сидишь? — говорит Цукаса.

— Да, конечно!

Я вскакиваю с места. Вот только...

— Ты чего?

— Я забыл... А где у меня подработка-то?

— А???

Ну, чего уставились, ребята? Я же про вашего Таки вообще ни черта не знаю!


— Эй! Наш заказ ещё не готов?

— Таки! Прими заказ от двенадцатого столика!

— Но я это не заказывала!

— Таки! Я же сказал: трюфели закончились!

— Так вы нас рассчитаете или как?

— Таки! Не вертись под ногами!

— Эй, Таки! Соберись уже, а?

— Таки!

Моя подработка оказалась в дорогущем итальянском ресторане. На втором этаже, с колоннадами, яркими лампами в канделябрах на стенах и огромными, точь-в-точь как в одном европейском кино, медленно крутящимися вентиляторами на потолке. Таки Татибана в костюме с бабочкой подрабатывает здесь официантом, и работа эта очень сильно напоминает мне преисподнюю.

Я кубарем несусь в каком-то бурном потоке — ошибаюсь с заказами, путаю, что кому подавать; посетители всё чаще цокают языками, а шеф-повар так просто орёт на меня без устали. Но я-то здесь впервые! И это не подработка, а какой-то кошмар! И когда уже он кончится, этот идиотский сон?! Да будь ты проклят, Таки Татибана! Это всё из-за тебя!

— Эй, братишка!

— А? Да-да... Что закажем?

На очередной голос я отзываюсь с опозданием (не сразу реагирую на «братишку»), пролетаю мимо посетителя за столиком и, сообразив наконец, к кому это он обращается, резко разворачиваюсь.

Ох-х, ну и тип... В рубашке с распахнутым воротом, с золотой цепью на шее и сразу несколькими грубыми перстнями на пальцах — явно какой-то якудза низшего эшелона. Мне-то, конечно, не привыкать: в моём городишке такие кучкуются где-нибудь у вокзала. И, по сравнению с остальными расфуфыренными клиентами, в этом даже ощущается что-то родное.

— Я тут в пицце зубочистку нашёл... — выдаёт он мне с едва различимой усмешкой в голосе.

— Да что вы?!

На тарелке перед ним — последний ломтик пиццы с базиликом, в который, как пить дать специально, воткнута деревянная зубочистка. Решил пошутить или что? Пока я соображаю, как тут лучше среагировать, отморозок говорит с ледяной ухмылкой:

— Хорошо, что заметил вовремя. А если бы проглотил?.. И что мы теперь будем делать?

— Э-э...

Что тут скажешь? «Вы же сами её воткнули» — не лучший вариант. Я пытаюсь вежливо улыбаться, но с его физиономии улыбка вдруг улетучивается.

— Что будем делать, я спрашиваю?! — орёт он уже во всю глотку и неожиданно пинает коленом свой столик. Бабах! В зале повисает гробовая тишина, а я застываю, словно кусок льда.

— Что-то не так, господин?

Какая-то женщина, появившись откуда ни возьмись, отодвигает меня в сторону. И говорит мне тихонько:

— Иди, я сама разберусь...

Кто-то сзади берёт меня за локоть и утягивает прочь. Я оборачиваюсь. Старший коллега-официант.

— Да что с тобой сегодня?! — спрашивает он встревоженно.

— Примите наши самые искренние извинения! — говорит женщина отморозку, сгибаясь в глубоком поклоне.

Гул в зале возобновляется, словно кто-то вернул ручку громкости в её обычное положение.

Орудую поломоечной машиной, похожей на газонокосилку. Рабочий день в ресторане закончен, лампы в канделябрах пригашены, все скатерти со столиков сняты; кто-то протирает бокалы, кто-то проверяет содержимое холодильников, кто-то ковыряется в компьютере за кассовым аппаратом.

Женщина, что выручила меня сегодня, протирает столы, явно рассчитывая на то, что я сам заговорю с ней. Я вижу её профиль, но она прячет взгляд, так что выражения лица не разобрать. Тем не менее на её очаровательных пухлых губах угадывается мягкая улыбка. Тонкие руки, узковатые бёдра, большая грудь — в целом выглядит чертовски привлекательно. И на этой сногсшибательной груди я замечаю табличку с фамилией «Окудэ́ра». Ну что ж, вперёд...

— Окудэра-сан! — громко окликаю я. И тут же получаю лёгкий шлепок по затылку.

— «Сэмпай»[17], балда! — подсказывает мне мужчина, проходя за моей спиной на кухню со стопкой меню под мышкой. А ведь верно, «сэмпай»...

— Э-э... Окудэра-сэмпай! Я сегодня... хм...

— Что, Таки-кун? Пережил катастрофу?

Она поворачивается. Её длинные изогнутые ресницы поднимаются, и миндалевидные глаза самой настоящей красавицы смотрят на меня в упор. От её завораживающего голоса у меня по спине пробегают мурашки. Так, что хочется всё бросить и немедленно признаться ей в любви. Я чувствую, что краснею, и поспешно опускаю взгляд.

— А... Э-э... Катастрофу?

— Этот тип явно тебя провоцировал. По инструкции я, конечно, не взяла с него денег, но...

Ни капельки не сердясь, она выворачивает тряпку наизнанку и начинает вытирать очередной стол. И уже собирается закончить фразу, как вдруг...

— Ой! Окудэра-сан! — раздаётся крик ещё одной официантки. — Ваша юбка!

— А?!

Окудэра-сэмпай выворачивает шею, оглядывает себя сзади и тут же густо краснеет. По юбке поперёк одной из ягодиц тянется горизонтальный надрез. Тихонько вскрикнув, она быстро передвигает фартук спереди назад, пряча дырку от посторонних глаз.

— Сами-то целы?

— Чёртов якудза! Это же он, да?

— Чистый харассмент![18]

— Вы помните, как он выглядел?

Сразу несколько сотрудников ресторана собираются вокруг неё и взволнованно обсуждают случившееся. Она же стоит, опустив голову, и смотрит в пол. Я тоже пытаюсь что-нибудь сказать, но слова застревают в горле, и я одиноко столбенею посреди зала. Плечи Окудэры чуть заметно подрагивают, а в глазах, по-моему, стоят слёзы...

Похоже, теперь мой черёд её выручать.

Наверное, меня оттолкнут, но вот уже я хватаю её за руку и вывожу из зала.

— Эй, Таки! Ты что себе позволяешь?! — кричат мне в спину, но я не обращаю внимания.


Зелёная — для полянки. Оранжевая — для цветка и бабочки. И ещё один какой-нибудь мотив... Коричневый? Ага, для ёжика. А кремовый — для его носа.

Совместив края дыры на юбке, я аккуратно, мелкими стежками заштопываю надрез. Понятия не имею, откуда в раздевалке взялись катушки с разноцветными нитками для вышивания, но именно их я задействую для этого сомнительного ремонта. На такое рукоделие Бабуля давно меня натаскала, тут уж я просто ас...

— Ну, вот и готово!

Не проходит и пяти минут, как я вручаю заштопанную юбку Окудэре-сэмпай.

— А?.. Ничего себе!

Когда я только притащил её в раздевалку, на лице её было куда больше опасливого сомнения. Но теперь на нём не написано ничего, кроме удивления.

— Вот это да! Таки-кун, как здорово... Даже красивее, чем было!

Поскольку надрез был длиной сантиметров в десять, я сначала заштопала его, а по шву и вокруг него набросала стежками рисунок: ёжик, резвящийся на полянке. Просто подумала, что для такой красавицы, как сэмпай, подойдёт какой-нибудь милый сюжетик в подобном духе. Её красивое лицо, ставшее вдруг таким же близким и знакомым, как лицо соседской девчонки из моего городка, расплывается в улыбке.

— Спасибо, что спасли меня сегодня, — наконец-то удаётся мне сказать.

— Уф-ф... — Окудэра-сэмпай чуть прищуривает свои большие глаза. — На самом деле я за тебя беспокоилась. Всё-таки ты у нас, Таки-кун, парень задиристый, хотя и не силач, — продолжает она, постукивая себя пальцем по левой скуле.

Ага... Понятно теперь, откуда у Таки Татибаны на физиономии лейкопластырь.

— Хотя лучше бы ты оставался таким, как сегодня, — чуть поддразнивает она. — Как раз со стороны женской силы у тебя всё в порядке![19]

Пабам-м! Сердце готово выскочить у меня из груди. Я улыбаюсь ей так, словно готова подарить весь мир, ведь она самое достойное, что я увидела за весь этот странный токийский день.


Жёлтая электричка, на которой я еду домой, почти пуста.

Теперь я начинаю замечать: Токио заполнен самыми разными запахами. Супермаркеты, семейные ресторанчики, шагающие мимо люди, парки и скверы, стройплощадки, ночные станции, вагоны метро изнутри — всё имеет свой запах, который меняется чуть ли не каждые десять шагов. До сих пор я даже не подозревала, какие плотные могут быть запахи там, где собирается так много представителей людского племени. В каждом из бесконечных окон, горящих передо мной до самого горизонта, происходит чья-нибудь жизнь. А от бессчётного их количества — просто глаза разбегаются! — сердце ёкает точно так же, как от тяжести гор, окружающих мой городок и убегающих вдаль до самого горизонта.

Вот, значит, в каком месте ты обитаешь, Таки Татибана... Я протягиваю руку к его отражению в вагонном окне. Хотя поначалу от этого парня меня тошнило, в общем, надо признать: не такой уж он и противный. И после такого тяжёлого дня, проведённого вместе, он даже стал мне кем-то вроде боевого товарища. Но всё-таки...

— Но всё-таки какой до ужаса реалистичный сон, а?

Вернувшись домой, я заваливаюсь в постель — на ту же кровать, на которой проснулась сегодня утром.

Но в каком-то смысле разве это не чудо — увидать такой странный сон? Завтра непременно расскажу о нём Тэсси с Саечкой. Ох, и воображение у меня: всё как наяву! Может, мне стоит податься в мангаки?[20] Хотя нет, с рисованием у меня нелады. Тогда в писатели? Наверняка выйдет что-нибудь путное. И моих крутых гонораров хватит, чтобы снимать в Токио квартиру для всех троих...

Фантазируя об этом, я с улыбкой переворачиваюсь на спину, беру смартфон Таки Татибаны, провожу по экрану пальцем. Ну-ка, посмотрим... О! Ежедневник?


[07/09 — жрём с Цукасой в KFC][21]

[06/09 — кино в Хибии][22]

[31/08 — архитектурная экскурсия, прибрежный дизайн]

[25/08 — зарплата за подработку!]


Прокручивая дату за датой, натыкаюсь на любопытное: «Ох, и зануда же она...» Затем переключаюсь на фотографии. Почти все снимки пейзажные, также много кадров с Цукасой. Вместе едят рамэн, вместе гуляют в парке и так далее — в общем, не разлей вода. Закусочная, лапшичная, гамбургерная. Дорога из школы домой: над долиной из небоскрёбов — закатное небо, перечёркнутое белым шлейфом от самолёта.

— Как всё-таки это здорово — жить в Токио! — шепчу я и зеваю во весь рот. Наверное, скоро засну. Следующее фото...

— О? Окудэра-сэмпай?

Окудэра на снимке протирает ресторанное окно, стоя к фотографу спиной, — похоже, Таки снимал украдкой. Но уже на следующем фото она его заметила и с улыбкой показывает двумя пальцами «пис»[23].

Так, может, этот парень в неё влюблён? Но даже если и так, чувство это наверняка одностороннее. Окудэра — студентка вуза, а он — старшеклассник, совсем ещё дитя...

Я сажусь на кровати, нажимаю «ввод» и пробую описать в ежедневнике то, что случилось со мной сегодня. Промахов было много, зато под конец подружилась с Окудэрой. Закончив работу, мы с ней прошли вместе от ресторана до самой станции. Обо всём этом я с гордостью докладываю Таки Татибане — пусть знает. Закончив печатать, снова зеваю. И тут...


ТЫ КТО ТАКАЯ?!


...я вдруг вспоминаю надпись, невесть как появившуюся в моей тетрадке по литературе. Таки Татибана, превратившийся в меня, сидит в моей комнате в Итомори и пишет эти буквы, перед тем как уснуть... Почему-то мне представилось именно это. Дикая фантазия. И всё же в ней есть какая-то странная логика. Я беру нестираемый маркер и вывожу им на своей ладони:


МИЦУХА


Уа-ах-ха-ха... — зеваю в третий раз. Ох, и устала же я сегодня! День был плотным и разнообразным, как непрерывный душ всех оттенков тепла и холода. Мир сиял всеми цветами радуги так, что и закадровая музыка была не нужна. Я представляю физиономию Таки Татибаны в миг, когда он увидит буквы у себя на ладони, улыбаюсь и засыпаю.

— Что за чёрт?! — вскрикиваю я невольно, увидев свою ладонь.

Оглядываю себя. Форма измята, галстук как жёваный... Неужели я спал, даже не раздевшись?

— Что... Да как же это... Что за ерунда?!? — ору я уже во всё горло.

При моём появлении за завтраком в таком виде отец скользит по мне взглядом, но тут же теряет интерес и утыкается обратно в чашку с рисом. Я же в полнейшем шоке таращусь в экран смартфона. Мой ежедневник пополнился длиннющей записью, из которой я, хоть убей, ничего не помню.


...а по дороге домой Окудэра-сэмпай прошла со мной вместе аж до самой станции! И всё благодаря моей женской стороне силы! ♥


— Таки! Идёшь сегодня в кафе?

— Прости, у меня подработка.

— Ха-ха... А куда идти-то, хоть помнишь?

— Че-го?.. Эй, Цукаса! Уж не ты ли всё это подстроил?!

Я выпаливаю это машинально. Может, мне и хочется, чтобы именно он был во всём виноват. Но, судя по его озадаченной физиономии, это не так. Да и зачем такому парню, как Цукаса, тратить время и силы, чтобы дразнить других? Нет, не он, это ясно как день.

— Ладно, — говорю я, неохотно вставая со стула. — Забудь... До встречи!

— Сегодня он вроде нормальный, да? — слышится за спиной голос Такаги, когда я выхожу из класса.

У меня холодеют пятки. Как пить дать, что-то странное творится с моим телом.


— Эй... Что за дела?

Переодевшись в костюм с бабочкой, открываю дверь раздевалки — и столбенею: сразу трое сэмпаев стоят прямо передо мной, не давая пройти. Один постоянный работник ресторана плюс двое на подработке, как и я. Глаза их налиты то ли кровью, то ли слезами — нехорошие, в общем, глаза. Я с трудом сглатываю слюну. А они говорят со мной низкими, хриплыми и очень недобрыми голосами: «Эй, Таки! Тебя не заносит?» — «А ну, признавайся!» — «С кем вчера вместе домой пошёл?»

— Я? Вы что, серьёзно? Я и Окудэра-сэмпай?!

Значит, запись в моём ежедневнике — правда?

— И чем вы занимались потом?!

— Да нет же... Я вообще плохо помню...

— А ну, кончай туфту гнать!

Меня уже почти хватают за шиворот, как вдруг раздаётся чарующий грудной голос:

— А вот и я!

Сверкая босыми пятками и голыми плечами, в зал входит длинноногая Окудэра-сэмпай. Легонько постукивая по полу плетёными сандалиями, приближается к нам.

— Всем привет!

— Хай!!!

Перед ослепительной красотой феи нашего заведения мы, все четверо, только и можем, что поклониться. И тут уже не до ссор. Она смотрит на меня.

— Удачной тебе работы сегодня, Таки...

По её голосу я чувствую: если бы она писала это в смартфоне, в конце фразы появилось бы сердечко. Я почти слышу щелчок, когда она подмигивает мне, а потом исчезает за дверью. Я краснею так, словно меня окатили кипятком. И мне сразу хочется перетереть бокалы в ресторане так, чтобы всё сияло.

— Эй, Таки...

Низкие, словно из-под земли, голоса возвращают меня в реальность. «Надо быть осторожней», — думаю я. Но что, чёрт возьми, происходит? Они издеваются надо мной? Почему? Что я сделал такого, чего сам не знаю?

И кто такая Мицуха?


За окном, как обычно, жизнерадостно щебечут птицы. Яркое утреннее солнце пробивается через бумажную ширму. Всё как всегда. И только на моей руке совершенно непонятно откуда взявшееся невесть чьё имя.


Мицуха?! Ты кто такая? Откуда взялась???


Толстенным фломастером от ладони и до самого локтя на руке написаны огромные буквы.

— Сестричка? Что это у тебя?

Гляжу — на входе в комнату стоит Ёцуха. «Это я у тебя хочу спросить», — думаю моментально. Впрочем, она тут же делает вид, что ей всё равно.

— Ты вчера совсем не гладила свои сиськи. Иди завтракать! Быстро!

Оглядываю себя, не вставая с постели. Не гладила сиськи? Но я люблю свои сиськи. Или я извращенка?

— Доброе утро! — говорю я при входе в аудиторию, и весь класс разом смотрит на меня.

«Ого!» — удивляюсь я и задерживаю дыхание. Чего это они? Гадая про себя, в чём же дело, прохожу к своему месту у окна и слышу, как все вокруг перешёптываются:

— Миямидзу-то вчера круто выдала... Вот уж не ожидал от неё!.. И когда это она такой стала?

— Почему они все так на меня смотрят?

— Ну, ты вчера такое устроила, — отвечает Саечка.

— Это что же???

Саечка, не вставая с места, смотрит с удивлением и тревогой.


— Ну как же... вчерашний урок рисования, натюрморт.

Ты что, опять ничего не помнишь, Мицуха? Да что это с тобой? Мы с тобой были в одной группе, рисовали вазу с яблоками — ну, обычный бессмысленный этюд. Тебе, правда, что-то в голову взбрело, и ты нарисовала пейзаж, но это всё ерунда. А за нашей спиной ещё Мацумото, как всегда, с дружками сплетничал.

Хочешь знать, о чём? Ну, в общем, о выборах мэра.

А? Тебе подробнее? Да они всякую ерунду говорили: типа городом управлять — это просто решать, куда пойдут городские субсидии, вот и всё, с этим любой может справиться, только вот кто-то такой работёнкой детей содержит, ну и прочая ерунда в том же духе. А ты, как это услышала, говоришь мне тут же: «Они что, обо мне?» Я отвечаю: «Думаю, да...» Ну? И ты не помнишь, что потом отмочила?

Что, вообще ничего? Ты пинком опрокинула стол с вазами в их сторону! Широко улыбаясь! Мацумото с дружками перепугались, ваза, понятно, вдребезги, весь класс замолчал, даже я застыла, как каменная!


— Что... Что я сделала?!

Я бледнею. Урок заканчивается, бегом несусь домой. Дома Ёцуха с Бабулей беззаботно пьют чай в гостиной. Проношусь мимо них к себе в комнату, запираюсь, распахиваю записную книжку. И читаю: «ТЫ КТО ТАКАЯ???»... Перелистываю на следующую страницу.

Ох. Меня начинает трясти. Той же шариковой ручкой всё исписано уже мелким почерком. И только сверху большими буквами: «Мицуха Миямидзу». Поля исписаны кучей всяких пометок, а ниже — личная информация обо мне...


Второй класс старшей шкоды, третья группа / Друзья: Тэсигавара, он же Тэсси, любитель оккультизма, дурачок, но очень хороший / и Саяка (она же Саечка) . Лучшие друзья, очень спокойные и вообще прекрасные

Живу с Бабулей и младшей сестрёнкой Ёцухой / в глухой сельской местности / Отец-здешний мэр / Занимаешься ли ты храмовыми танцами? / Отец живёт отдельно от нас / Друзей маловато / Сиськи есть


И под конец — огромными буквами:


ЧТО ТВОРИТСЯ С ЭТОЙ ЖИЗНЬЮ???


В полном шоке я таращусь на страницу блокнота, а в голове одна за другой всплывают яркие сцены из токийской жизни. Кафе, подработки, парни-друзья, возвращение с кем-то пешком домой...

Глубоко в душе начинает шевелиться нехорошее подозрение.

«Что же происходит?..»


«Неужели всё это правда?..»

Я сижу в комнате, точно в клетке, и таращусь на экран смартфона, не веря своим глазам. Мои дрожащие пальцы стали словно чужими. И этими пальцами я отслеживаю свои записи в памяти гаджета. Я читаю дневник, который сам же и написал, и вижу то, чего, хоть убей, не помню.


♡ Харадзюку, Омотэсандо, «Панини Дзанмай»[24] ♡ / Океанариум на Одайбе, куда мы ходили на пару с приятелем / Пейзаж со смотровой площадки, блошиный рынок / ♡ Касумигасэки, куда я заглядывал к отцу на работу


Где-то в уголке сознания начинает брезжить догадка о том, чего не бывает. Неужели..?


Я в своём сне стал той девчонкой, и мы —

Я в своём сне стала тем парнем, и мы —


— меняемся местами?!

За горными пиками брезжит рассвет. Городок над озером всё чище промывают лучи солнца. Утренние птицы, послеобеденный покой, щебетание вечерних птиц — и снова мерцание ночного неба...

За крышами зданий брезжит рассвет. Солнце освещает одно за другим бесчисленные окна. Волны людских толп, полуденный галдёж, запах жизни от встречных прохожих на улицах, сияние ночного города...

И каждым отдельным таким этапом мы можем любоваться по многу-многу раз.

А затем постепенно понимаем.

Таки Татибана, Таки-кун, старшеклассник из Токио, и его одногодка Мицуха Миямидзу, живущая в глухом городке, начали перевоплощаться один в другого по два-три раза в неделю, случайно. Без повода, без причины.

Воспоминания о том, как это происходит, растворяются сразу после пробуждения. Почти так же, как после очень ясного сна.

Тем не менее мы в кого-то перевоплощаемся. Как ни крути, а вся реакция окружающей реальности говорит об этом.

И когда мы начали осознавать, что это за опыт — перевоплощение друг в друга, то понемногу стали и запоминать эти сны.

Например, теперь, когда я просыпаюсь, я помню о том, что парень, которого зовут Таки-кун, живёт в Токио.

А я теперь просто уверен, что девчонка по имени Мицуха живёт где-то в глухом местечке. Причина и логика этого ощущения мне неизвестны, только я абсолютно уверен, что это не иллюзия.

А чтобы быть на связи, мы начали оставлять друг дружке записки в смартфонах и дневниках. Пробовали и мейлы, и телефоны, но почему-то те не срабатывали. Каждому из нас необходимо защищать жизнь друг друга. И поэтому мы придумали правила.


<Для Таки-куна — запретные действия №1>


• ни в коем случае не принимай ванну;

• голышом себя не разглядывай и руками не лапай;

• когда сидишь, не раздвигай ноги!

• с Тэсси ближе, чем нужно, не сходись. Он должен оставаться с Саечкой;

• других парней не лапай. И девчонок тоже не лапай.


<Для Мицухи — запретные действия, версия 5>


• а я тебе, кажется, раньше уже писал, чего не делать? Надеюсь, не без толку;

• в школу и на подработку не опаздывай, научись идти по жизни ровно;

• говори без сельского акцента;

• а ты что, сама ванну никогда не принимаешь? Вроде бы пахнешь шампунем...

• не общайся с чиновниками, никто из них тебя не поймёт, дурында;

• не сближайся с Окудэрой, очень тебя прошу.


И всё-таки, перечитывая дневник Мицухи, я даже сегодня ещё скрежещу зубами.


Когда я перечитываю дневник Таки-куна, всё никак не могу успокоиться. Нет, серьёзно. Действительно.


Этот парень такой...

Эта девчонка такая...


…Ха!..


Преуспевает в баскетболе?! Но я совсем не такая по характеру! Прыгать-скакать на глазах у парней? Мелькать перед ними грудью, задом и голыми ногами?! Да меня же Саечка убьёт! «Не давай парням заглядывать к себе под юбку» — главное правило жизни, так или нет?

Эй, Мицуха! Прекрати обжираться этими дорогущими пирожными! В конце концов, это мои деньги!

Но ест-то их Таки-кун! И к тому же я тоже подрабатываю в том ресторане! Да и ты бы сам лучше так не перерабатывал, а побольше отдыхал...

На что ты тратишь время жизни?! Эти плетёнки с твоей Бабулей мне точно не по зубам!

По дороге домой Окудэра-сэмпай угостила меня чаем! Я сама хотела её угостить, а вышло наоборот. Она сказала: «Окончишь школу — будешь угощать»! Ну, я только и ответила, что обещаю. Так что благодаря мне ваши отношения складываются отлично... ♡

Эй, Мицуха, ты что творишь?! А ну, не лезь в мои отношения с людьми!

Эй, Таки! Что там ещё за любовные письма?! Какого дьявола тебе признаётся парень, которого я и знать не знаю?! А ты ещё отвечаешь ему: «Я подумаю»?!

Эй, куколка, молчала бы лучше. У тебя не жизнь, а сплошная тоска. Лучше доверься мне, и с парнями всё будет наконец-то нормально...

Не задирай-ка носа! У тебя даже подружки нет!

Как будто у тебя есть!

Я один...

Я одна...


…потому что мне это пока и не нужно!

Звонок дома у Мицухи.

«Значит, сегодня опять жизнь в городке, в этом чёртовом полусне», — думаю я. Та-ак. После уроков можно заняться обустройством того кафе. А пока...

Я вылезаю из-под одеяла, сажусь на футоне.

Пижама Мицухи неожиданно тесновата. Раньше она носила просторную ночнушку без лифчика, но в это утро оказалась в сорочке, застёгнутой на пуговицы, и длинных штанах. Когда и где придётся в следующий раз проснуться — одному богу известно, вот и подстраховалась, переодевшись. Это-то понятно, да только...

Перестаю мять себе грудь. Сегодня уже нет чувства, будто это тело чужое, всё кажется вполне естественным. И всё же, и всё же...

Останавливаю ладони, шепчу еле слышно:

— Она бы, наверное, обиделась?

Бабах! Отодвигается ширма.

— Сестричка, я смотрю, ты и впрямь обожаешь свои сиськи! — сказав только это, малявка задвигает ширму, я провожаю её глазами.

А ведь и правда неплохо, когда чуток выпирают под одеждой...

— Бабуля! — ноет Ёцуха. — Ну почему наш синтай[25] расположен так далеко?

Идущая впереди нас Бабуля отвечает не оборачиваясь:

— Из-за этого Маюгоро — даже я не знаю.

Маюгоро?

— А кто это? — шепчу я украдкой Ёцухе.

— Да ты чего? — удивляется она. — Это ж наша знаменитость!

Знаменитость? Никогда не понимал взаимоотношений людей в захолустье.

И вот так мы идём, три женщины семьи Миямидзу — я, Бабуля и Ёцуха, — уже почти целый час по горной дороге. Как бы там ни было, если верить Бабуле, сегодня день подношений к телу нашего храма. И мне становится реально интересно то, что мы живём в каком-то мире из древних преданий.

Укрывающие нас от солнца клёны такие алые, будто их специально так раскрасили. Воздух сух, ласковый ветерок несёт опадающие листья. Октябрь... В этом городе уже глубокая осень.

«Сколько же лет Бабуле?» — думаю я, упираясь взглядом в её маленькую спину. По этой горной тропинке она идёт в своём кимоно на удивление бодро, хотя и горбясь, подгибая колени и опираясь на трость. Для меня, никогда не жившего со стариками, ни её возраст, ни физическое состояние не поддаются пониманию.

— Эй, Бабуля!

Я обгоняю её, падаю перед ней на колени и подставляю спину. Эта маленькая старушка растит Мицуху с сестрой и всегда готовит им вкуснейшие бэнто.

— Забирайся! Если не против...

— Да что ты! Правда, можно?

Бабулино лицо сияет, когда она забирается ко мне на спину. И я вдруг слышу запах, который, как мне кажется, уже когда-то чувствовал в чьём-то доме. На секунду меня посещает странное дежавю.

— Бабуля, ты такая лёг...

Не успеваю это сказать, как колени подгибаются. «Ну что ж ты, сестрёнка!» — ругается Ёцуха, поддерживая меня. Если подумать, сама Ёцуха тоже ужасно худенькая, лёгкая и хрупкая. Как она вообще живёт такая на свете — не очень понятно.

— Мицуха, Ёцуха! — заводит разговор Бабуля у меня на спине. — Известно ли вам, что такое Мусуби?[26]

— Мусуби? — переспрашивает Ёцуха, надевая мой рюкзачок себе на живот. Меж деревьев под нами виднеется круглое озеро Итомори. Высоко же мы забрались! Обливаясь потом, я продолжаю подниматься в гору с Бабулей на спине.

— В старину бога этих земель называли Мусуби. В этом слове сокрыто сразу несколько очень глубоких смыслов...

Бог? О чём это она ни с того ни с сего? Но в голосе Бабули слышится такая убедительность рассказчика сказок старой Японии, что мы невольно продолжаем слушать.

— Известно ли вам, — повторяет Бабуля, — что и плетение ниток — Мусуби, и связь между людьми — Мусуби, и течение Времени — тоже Мусуби. Все эти вещи называются одним и тем же словом. Это имя бога, в котором его же сила. Кумихимо, которые мы плетём, — тоже изделия бога, которые выражают течение Времени.

До моих ушей доносится слабое бормотание воды. «Где-то поблизости должен быть горный источник», — думаю я.

— Скручивать, сплетать, иногда возвращаться назад, иногда расплетать и соединять заново. Это и есть Время. Это и есть Мусуби...

Я представляю себе поток прозрачной воды. Как она бьётся о камни, разбивается на ручейки и опять сливается в единое целое. Понятия не имею, что Бабуля имела в виду, но чувствую себя так, словно только что узнал нечто важное. Мусуби. Хорошо бы помнить это слово и после того, как проснусь. Капля пота, сорвавшись с моего подбородка, звонко шлёпается о землю и тут же впитывается сухой горной почвой.

— На, попей!

На небольшом привале в тени деревьев Бабуля протягивает мне бутылку. Обычный, чуть подслащённый ячменный чай, но как же вкусно! Успеваю выдуть почти весь, пока Ёцуха не требует своей доли. Без сомнения, это лучший напиток, что я когда-либо пил.

— И это тоже Мусуби.

— Да? — удивляемся мы с Ёцухой в один голос.

Передавая бутылку сестре, я с удивлением гляжу на Бабулю, сидящую между корнями дерева.

— Известно ли вам, — продолжает она, — что всё, что бы ни помещали мы внутрь себя — воду, рис, саке, — всё это тоже Мусуби? Всё, что проникает в наше тело, связывается с нашей душой. Вот и наше сегодняшнее подношение — часть очень важной традиции, связывающей человека с богом, которая поддерживалась в семье Миямидзу на протяжении многих столетий...


Шеренги деревьев по обеим сторонам тропинки неожиданно обрываются, и нашим глазам открывается озерцо, теперь уже размером с записную книжку, а на его берегу — городок, наполовину скрытый облаками. Совсем лёгкие, полупрозрачные облака будто светятся; сильный ветер уносит их одно за другим к далёкому горизонту. Вокруг нас только замшелые скалы. Мы добрались до вершины.

— Смотрите, смотрите! Вот же оно! — кричит Ёцуха.

Смотрю туда же, куда и она. Взору открывается обширное углубление в земле, похожее на гигантскую кальдеру[27]. Как если бы кто-то пришёл и выкопал на вершине горы огромную яму Дно устилает зелёная трава, а в самом центре высится большое одинокое дерево.

Я разглядываю этот невероятный пейзаж во все глаза. Невидимый из нашего городка, никогда не виданный мною прежде Небесный Сад... Жизнь в сельской местности всё больше поражает меня.

— Оттуда начинается Какури-ё, — говорит Бабуля.

Спустившись на дно кальдеры, мы стоим на берегу небольшого ручья. За ним, чуть поодаль, высится гигантское дерево.

— Какури-ё? — переспрашивает Ёцуха.

— Скрытый мир. Иной мир.

Иной мир... От Бабулиного голоса старой сказительницы по моей спине бежит холодок. И слегка мёрзнут ступни. Священная гора, место силы или спасения — называй как хочешь, — но вокруг нас, несомненно, прямо в воздухе разлито нечто, этому миру не принадлежащее.

Но это же не значит, что однажды ступивший туда уже не вернётся обратно, правда?..

— Ух ты-ы! Иной ми-ир! — радостно кричит Ёцуха и, шумно плюхая по воде, в несколько прыжков переправляется на тот берег. Всё-таки дети — поразительные существа: глупые, но энергичные...

Впрочем, погода такая прекрасная, а ветерок с ручьём кажутся такими приветливыми, что нервничать попусту, наверное, было бы стыдно. Держа за руку Бабулю, чтоб она не свалилась в воду, я перебираюсь от камня к камню через ручей.

— Чтобы вернуться в наш мир, — говорит вдруг Бабуля таинственно, — ты должна обменяться с тем миром чем-то очень важным для тебя.

— А-а? — невольно вырывается из меня. — А что, нельзя было сказать об этом до того, как мы сюда полезли?

Но на все мои протесты Бабуля только щурится и смеётся. От её щербатой улыбки с дырками на месте выпавших зубов мне делается ещё страшнее.

— Не нужно бояться. Я говорю о кутиками-саке...

Следуя Бабулиной воле, мы с Ёцухой достали из рюкзачков каждая по бутылочке. То были белые блестящие бутылочки из фарфора, какие обычно помещают в камиданы[28]. С миниатюрным пьедесталом, в который вставляется их сферическое дно, и плетением, перетягивающим обёртку вокруг горлышка, чтобы не дать пролиться содержимому. Слышно, как радостно плещется жидкость внутри.

— Под этим синтаем — маленький храм, — говорит Бабуля, глядя на гигантское дерево. — Оставьте там ваши подношения. Это саке представляет собой по половинке от каждой из вас.

Половинка от Мицухи?

Я смотрю на бутылочку в своих руках. Там, внутри, саке, которое она изготовила из пережёванного риса. Саке, получившееся благодаря связи между её телом и рисом. А подношу его я. Со смешанным чувством стыда и гордости — словно забил гол от паса, переданного мне тем, с кем я всё время ссорился, — вместе с Ёцухой я иду к дереву.


Впервые в жизни, наверное, слышу стрекот настоящих цикад. То, что это цикады, я знаю по фильмам и компьютерным играм, в которых этот звук означал наступление вечера. А теперь стрекотание заполняет всё пространство вокруг, и это похоже на кино больше, чем любая кинолента.

Стайка воробьёв неожиданно вылетает из кустов и, оглушительно чирикая, улетает прочь. Привыкший к мысли, что птицы живут на деревьях, я немного сбит с толку, но Ёцуха, весело резвясь, гоняет их до последнего. Людское жильё как будто становится ближе: к свежему ветерку начинает примешиваться еле слышный запах обеда. И я опять поражаюсь тому, как пронзительно отчётливо может пахнуть человеческая жизнь.

— Скоро сумерки! — облегчённо вздыхает Ёцуха, как человек, наконец-то покончивший с долгим домашним заданием.

Предзакатное солнце освещает их с Бабулей профили, точно прожектор, из-за чего обе смотрятся так, словно написаны слишком старательным художником.

— Ух ты!..

Возглас восхищения срывается с моих губ, когда глазам открывается вид городка внизу. Отсюда, с высоты птичьего полёта, родной город Мицухи виден весь целиком, как и круглое озерцо в его центре. Сам городок уже окутали тусклые голубые тени, и лишь в озерце отражается ярко-красное закатное небо. Над горными склонами вокруг нас начинает клубиться розоватая вечерняя дымка. А над домиками поднимаются тонкие, будто сигнальные, струйки дыма от готовящегося ужина. Воробьиные стайки носятся беспорядочно в небе над городком, поблёскивая мелкими искорками, точно пыль в классной комнате после уроков.

— Интересно, скоро ли покажется комета? — говорит Ёцуха, глядя в вечернее небо и прикрывая ладошкой глаза от закатного солнца.

— Комета?

Ах да. Я вспоминаю теленовости, которые мы все смотрели за завтраком: дескать, уже очень скоро комета приблизится к Земле настолько, что будет видна невооружённому глазу. И что, возможно, даже сегодня после захода солнца, если поискать, её можно будет увидеть немного наискосок над Венерой[29].

— Комета... — повторяю я громко.

Внезапно у меня возникает чувство, будто я что-то забыл. Я прищуриваюсь и вслед за Ёцухой вглядываюсь в звёздное небо Западного полушария. И сразу нахожу её. Чуть выше Венеры, сияющей особенно ярко, поблёскивает её голубоватый хвост. И я чувствую, как что-то пытается всплыть со дна моей памяти.

Вот оно! Эта комета...

Когда-то всё это уже...

Однажды я...

— Эй, Мицуха, — отрывает меня от мыслей Бабулин голос, и я замечаю, что она смотрит на меня в упор. Так близко, что я различаю в её глубоких чёрных зрачках своё отражение. — Ты сейчас видишь сон, не так ли?!


Неожиданно я просыпаюсь.

Отброшенные простыни взлетают вверх и бесшумно оседают на пол рядом с кроватью. Сердце колотится так бешено, словно вот-вот проломит рёбра, — да, может, ему бы и стоило, чтоб я больше не слышал, как оно сходит с ума.

«Как странно», — не успеваю я подумать, как вдруг слышу свой обычный пульс. Утреннее чириканье воробьёв за окном. Рёв автомобильных движков. Стук колёс электричек. Моё тело словно вспомнило, где оно, и уши начали улавливать звуки Токио.

— Слёзы?..

Коснувшись щеки, ощущаю на кончиках пальцев солёные капли. С чего бы? Ничего не понимая, вытираю глаза ладонью, и вечерний пейзаж, как и слова Бабули, которую я слушал, исчезают, уходят, как вода в песок.

«Дин-нь!» — звякает у подушки смартфон.


Скоро буду на месте. Сегодня не подведи! ♡


Окудэра-сэмпай. Её номер.

«На месте? — удивляюсь я. — О чём это она?» Минутку... Вот же чёрт. Мицуха!

Лихорадочно проверяю ежедневник смартфона — записи, которые она оставила.

— Свидание?!

Соскакиваю с кровати как ошпаренный — и на полной скорости привожу себя в лучший вид.


Завтра у тебя свидание с Окудэрой-сэмпай на Роппонги! Встреча напротив станции Ёцуя в 10:30. Я и сама хотела бы, но, раз уж выпадает идти тебе, постарайся провести время с удовольствием. И скажи мне спасибо!


К счастью, место встречи оказывается недалеко. Несусь со всех ног и, когда на бегу проверяю смартфон, вижу, что прибываю на десять минут раньше назначенного. Окудэра-сэмпай, наверное, ещё не пришла. Несмотря на выходной день, на площади перед станцией довольно людно.

Вытираю пот с лица, поправляю воротник куртки и, шепча про себя: «Чёртова Мицуха!», на всякий случай ищу глазами в толпе фигурку Окудэры-сэмпай... Свидание с Окудэрой? Не говоря уж о том, что это вообще первое свидание в моей жизни. Первое в жизни — и сразу с кумирообразной, звездовидной, мисс-Япония-подобной Окудэрой-сэмпай!.. Не слишком ли? Может, поменяемся местами прямо сейчас, чёртова идиотка Мицуха?!

— Та-аки-кун!

— Ох! — от неожиданного голоса за спиной я нелепо вскрикиваю. И в растерянности оборачиваюсь.

— Прости, долго ждал?

— Н-нет, не ждал! Ну, то есть ждал, но... В смысле...

Что это за вопрос? Отвечу, что ждал, — она почувствует себя неудобно; скажу, что не ждал, — получится, что я сам опоздал! Как же ответить правильней?

— Э-э-э... Просто...

Уже начиная паниковать, поднимаю взгляд. Окудэра-сэмпай стоит передо мной, широко улыбаясь.

Я смотрю на неё во все глаза. Чёрные босоножки сабо, белая юбка клёш, чёрный верх с открытыми плечами. На фоне однотонной одежды её ноги и плечи выглядят ослепительно. Несколько золотых украшений — ровно столько, чтобы подчеркнуть белизну её кожи. Кремовая шляпка с ленточкой цвета мокко. Невероятно стильная — и невыразимо прекрасная.

— Я только пришёл.

— Ну, слава богу! — беззаботно смеётся она. — Ну, пойдём?

Она берёт меня за руку. Ох... На мгновенье, всего на мгновенье моя рука задевает её грудь. И я вдруг чувствую острое желание выдраить все окна в этом городе до идеального блеска.


— Я совсем никакой собеседник...

В туалете, борясь с желанием прижаться лбом к зеркалу, я опускаю голову — очень, очень низко. Три часа прошло с начала свидания, а я уже устал так, как не уставал ещё никогда в жизни. Вот уж не подозревал, что совершенно неспособен общаться с девчонками! Да нет же, это не так. Хочу верить, что это не так. Просто во всём виновата Мицуха, устроившая это свидание без всякого шанса на подготовку. Но самое главное, Окудэра-сэмпай слишком уж красива. Настолько, что я ничего не могу поделать с собой.

Буквально каждый, кого мы встречаем на нашем пути, таращится на неё, открыв рот. Потом видит меня и явно думает: «Что этот пацан делает рядом с ней?» По крайней мере, мне всё время так кажется. Что ж, они правы. Сам знаю: я птица не её полёта. Ведь даже на свидание выманил её не я! Перед каждым встречным хочется извиняться и оправдываться. Так что я вообще перестаю понимать, о чём лучше вести с ней беседу. Только Окудэра-сэмпай отлично всё понимает и сама заводит все разговоры, но я туплю, а потому и не могу их поддержать. Замкнутый круг.

Чёрт побери, Мицуха! О чём вы с ней обычно разговариваете? В отчаянии, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, я хватаю смартфон и копаюсь в записках от Мицухи.


…и так, насколько я понимаю, на свиданиях ты никогда ещё не бывал. Поэтому я собрала для тебя кое-какие полезные ссылки, изучай!


— Ого! Что, серьёзно?!

«Да ты просто спасительница!» — думаю я, открывая ссылки.


Ссылка 1: Парни-социофобы ЗАВОДЯТ себе подруг! Примеры.

Ссылка 2: Искусство беседы. Советы для тех, кому никогда не везло в личной жизни.

Ссылка 3: Ты больше не зануда! Как сделать так, чтоб нас любили. Подборка писем.


М-да... Похоже, я совсем безнадёжен.


Как бы там ни было, из туалета Музея искусств я выхожу хоть немного, но успокоенный.

Хотя фотовыставка под названием «Ностальгия» не особо мне интересна, однако, благодаря её правилам — не болтать, — я здесь в своей тарелке. Окудэра-сэмпай вышагивает в паре метров передо мной, неторопливо разглядывая фотографии.

Фурано́, Цуга́ру, Санри́ку, Рикудзэ́н, А́йдзу, Синсю...[30] Вся выставка разделена на разные секции по регионам, но для меня все они одинаково провинциальны. Может, я неправильно смотрю на них, только все различия, похоже, лишь в фоне: горы там или море, лето или зима. А здания, станции, дороги и люди, на мой взгляд, будто из одной большой японской провинции: куда ни глянь, везде и всюду одни и те же виды. Как по мне, так те же Икэбу́куро, Си́буя или Токио-эки[31] куда самобытнее.

И всё же, дойдя до секции «Провинция Хида», я невольно остановился. Здесь всё было по-другому. То есть пейзажи на фотографиях выглядели примерно так же, как и в других регионах, но эта местность была мне знакома. Силуэты гор, изгибы дорог, очертания озера, вид храмовых ворот-тории, расположение рисовых полей... Примерно так же, как магическим образом находишь свои ботинки в общей куче обуви после урока физкультуры, — я их просто знал. Как если бы это было местом, куда я каждое лето езжу навестить родню. И хотя на самом деле у меня не было такого опыта, мистическое, странное чувство близости вдруг накатило на меня. Здесь, в этих местах...

— Таки-кун?

Поворачиваюсь на голос — Окудэра-сэмпай стоит рядом. На секунду я совсем забыл о её существовании.

— Таки-кун, — говорит она улыбаясь. — Ты сегодня как будто другой человек!

Сказав так, она развернулась и пошла прочь своей изящной походкой.


Я облажался.

Весь день я просто следовал плану свидания, составленному Мицухой, словно выполняя нудное домашнее задание. Всё это время я только и делал, что пытался мысленно оправдать себя, совершенно не думая о том, что чувствует Окудэра. Я пригласил её. И, по идее, должен быть счастлив, проводя время с ней вместе. Как долго я мечтал о том, чтобы этот волшебный день наступил!..

С пешеходного виадука, по которому мы идём, просматривается весь комплекс небоскрёбов Роппонги, где мы были совсем недавно. В бесчисленных окнах золотом отражается закатное солнце. Я снова перевожу взгляд на Окудэру, молча шагающую передо мной. Одета с иголочки, чудная шляпка на чёрных блестящих волосах... Она явно хотела произвести на меня впечатление. И едва я думаю об этом, грудь мою сдавливает ощущение вины. Становится трудно дышать, будто кончился весь воздух. Я отчаянно ищу нужные слова.

— Послушай, сэмпай...

Но она не оборачивается.

— Э-э... Ты не голодна? Может, где-нибудь поужи...?

— Давай сегодня на этом закончим?

Она произносит это мягко, но очень настойчиво, будто добрый учитель.

— Ну, хорошо... — только и вырывается из моего глупого рта. Она наконец-то поворачивается ко мне, но яркое солнце сразу позади неё мешает разглядеть её лицо.

— Таки-кун... Если я ошибаюсь, прости меня, ладно?

— Ладно.

— Ведь ты был влюблён в меня, правда?

— Э-э-э...

Она всё знала! Но откуда?!

— Но теперь повстречал другую, так?

— Что?! — Я внезапно вспыхиваю. — Н-нет!!!

— Правда нет?

— Правда! Нет никого!

— Правда-правда? — Она приближает ко мне лицо и заглядывает мне в глаза с сомнением во взоре.

Повстречал другую? Откуда, кого? Ну и ерунда же!

— А впрочем... ладно! — говорит она почти весело и отстраняется.

— Что?

— Спасибо за сегодня. Увидимся на работе!

Она машет мне ладошкой и идёт прочь. На секунду я открываю рот. Потом закрываю. И открываю снова. И всё равно так и не могу ничего сказать. Всё, на что я способен, — это смотреть, как Окудэра-сэмпай спускается с виадука и растворяется в толпе на площади перед станцией.


Предоставленный самому себе, я наблюдаю, как заходит солнце. Слушаю шум бесконечного потока машин подо мной — и вдруг чувствую себя так, будто стою на настоящем мосту, перекинутом через реку. Солнце скрывается за водонапорной башней, оставляя моему взору только слабые, словно от карманных фонариков, лучики света. И я смотрю на них неотрывно, как будто это поможет мне что-то вернуть.

Есть, наверное, целая куча вещей, которыми мне следовало бы заняться, но я так и не могу ничего придумать. Всё, чего я сейчас хочу, — это опять оказаться в городке Мицухи. Снова стать Мицухой — значит снова говорить с Мицухой. Обмениваясь телами, мы установили между собой особую связь. Обмен опытом. Переплетение судеб. Мусуби. Пожалуй, я мог бы рассказать Мицухе о том, что сегодня случилось. «Вот почему у тебя нет девчонки!» — «Но разве не ты обещаешь за других то, что они в виду не имеют?» Хочется дразнить её, шутить с ней...

Заглядываю в смартфон. Оказывается, у записок Мицухи есть продолжение.


Как раз под конец вашего свидания в небе станет видна комета. Ах-х-х, как романтично! Жду не дождусь завтрашнего дня... ♡ Кто бы там ни оказался — ты или я, — давай проводить свидания на полную катушку!


Комета?

Я гляжу на небо. Все следы заката уже исчезли, и на чёрном небесном полотне видны лишь несколько звёзд да мигающие огни одинокого самолёта. Как и следовало ожидать, никакой кометы.

— О чём это она? — бормочу я тихонько.

Если уж на то пошло, то, появись над нами комета, которую можно увидеть глазами, об этой новости все бы только и говорили! Она где-то явно ошибается...

Внезапно грудь пронзает резкая боль.

Что-то хочет выбраться из глубин моей памяти.

Я беру смартфон, набираю номер Мицухи и гляжу на эти одиннадцать цифр. С тех пор как мы начали меняться телами, я звонил ей несколько раз, но никогда не дозванивался. Вот и теперь: тычу в аппарат пальцем — он звякает, потом раздаётся голос:


«В настоящее время аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия...»

Отнимаю смартфон от уха, нажимаю иконку «повесить трубку». Как и ожидалось, звонок не сработал. Ну что ж. Расскажу ей о сегодняшней неудаче, когда мы обменяемся телами в следующий раз. Тогда же, кстати, и спрошу её о комете. Скорее всего, это случится завтра или послезавтра... С этими мыслями я наконец ступил с виадука на землю.

Половинка луны сияет в небе надо мной, одинокая, словно чей-то забытый багаж.


С этого дня Мицуха и я больше никогда не менялись телами.

Глава 4. Поиск

Сосредоточенно двигаю карандашом. Частички свинца цепляются за волокна бумаги. Линии наслаиваются одна на другую, и постепенно белые странички альбома чернеют. Но я всё никак не могу восстановить по памяти тот самый пейзаж.


Каждое утро в час пик я езжу на электричке в школу. Каждый день обедаю с Цукасой и Такаги. Брожу по городу, смотрю на небо. Постепенно небесная голубизна делается глубже. А деревья вдоль дорог зеленеют.


По ночам в своей комнате я рисую. Мой рабочий стол завален энциклопедиями из библиотеки. Я изучаю фотографии провинции Хида в смартфоне, стараясь найти ту самую линию гор, что занозой сидит в моей памяти. Пытаясь хоть как-то зафиксировать её на бумаге, продолжаю двигать карандашом.


В хмурые дни, когда идёт пахнущий асфальтом дождь. В ясные дни, когда в небе плывут мелкие облака. В ветреные дни, когда вьётся жёлтая пыль. Каждое утро я в переполненной электричке езжу в школу. Хожу на работу. Иногда моя смена совпадает со сменой Окудэры-сэмпай. По возможности я стараюсь открыто смотреть ей в глаза, улыбаться и говорить с ней как ни в чём не бывало. Очень хочу быть честным и справедливым с кем бы то ни было.


Иногда ночи такие душные, словно до сих пор середина лета, а иногда такие зябкие, что без свитера не обойтись. Но, какая бы ночь ни выдалась, когда я рисую, голове становится так жарко, словно её закутали в одеяло. Капли пота падают на страницы альбома и размывают линии. Но даже и так очертания того городка, который я запомнил, когда находился в теле Мицухи, постепенно начинают вырисовываться у меня на бумаге.


Возвращаясь домой из школы или с работы, я частенько не сажусь в электричку, а долго иду пешком. Облик Токио меняется день ото дня. Синдзюку, Гайэн, Ёцуя, окрестности Бэнкэйбаси, на полпути к Антиндзаке. Однажды там появились гигантские подъёмные краны и начали строить башни из стали и стекла. Эти башни поднимаются всё выше и выше в небо, а над ними сияет слепая, наполовину спрятанная луна.


В итоге несколько набросков городка у озера наконец-то закончены.

В этот уик-энд отправляюсь в путь!

Как только я принял это решение, моё тело начало расслабляться — впервые за долгое время. Слишком уставший, чтобы встать, я опустил голову на стол.

Прежде чем провалиться в сон, я успел пожелать всё того же...

Но Мицухой на следующий день я так и не стал.

Первым делом я положил в рюкзак трёхдневную смену белья и альбом для набросков. Предполагая, что там может быть холодно, надел толстовку с большим капюшоном. Нацепил свой браслет-оберег — и вышел из дома.

Электричка оказалась пустой: ведь я вышел намного раньше обычного. Но станция Токио тем не менее кишмя кишела пассажирами. Отстояв очередь за иностранцами, долго возившимися со своими огромными чемоданами, я купил билет на «Синкансэн»[32] до Нагои и зашагал к выходу на платформу Токайдо-Синкансэн.

И тут я увидел то, чему не поверили мои глаза.

— Ч-что вы здесь делаете??

Возле опорного столба прямо передо мной стояли Окудэра-сэмпай и Цукаса.

— Хе-хе... А вот и мы! — сказала она, смеясь.

Кто ты, девушка? Персонаж из какого-то аниме?

Я посмотрел на Цукасу. Он встретил мой взгляд с невозмутимым лицом, будто вопрошающим: «Какие-то проблемы?»


— Цукаса, чёрт бы тебя побрал! Я же попросил тебя сочинить моим родителям алиби и подменить меня на работе! — стараясь не испугать пассажиров, шипел я на Цукасу, который уже садился в кресло передо мной. Почти весь вагон с нерезервированными местами занимали салариманы[33] в деловых костюмах.

— Подменить тебя на работе я попросил Такаги, — невозмутимо ответил Цукаса. И поднёс к моим глазам свой смартфон. На экранчике светилось послание: «Предоставь это мне!» от Такаги с иконкой — задранным вверх большим пальцем. — Но с тебя угощение!

— Чтоб вы все провалились... — с горечью выдавил я.

Довериться Цукасе было ошибкой. Сегодня, в пятницу, я планировал прогулять школу, что давало бы мне с выходными три свободных дня в Хиде. И в качестве оправдания попросил Цукасу сказать всем, что мне срочно понадобилось навестить кое-кого из знакомых.

— Я пришёл, потому что беспокоюсь за тебя, понимаешь? — сказал Цукаса, ничуть не смутившись. — Как я могу оставить тебя одного? А что, если ты попадёшь в подстроенную кем-то ловушку?

— Подстроенную ловушку?

О чём это он? Пока я задираю в недоумении бровь, Окудэра-сэмпай, сидящая рядом с ним, наклоняется и заглядывает мне в глаза.

— Таки-кун! Ты ведь едешь на встречу с интернет-другом, так?

— А? Н-ну, не совсем... Просто это был самый простой способ всё объяснить...

Вчера вечером Цукаса пристал ко мне с расспросами о том, с кем я собираюсь встречаться; ну, я и ответил ему уклончиво: дескать, с человеком, которого встретил в Сети.

Повернувшись к Окудэре, Цукаса совершенно серьёзно сказал:

— Я подумал, что он нашёл себе кого-то на сайте знакомств.

Я чуть не расплескал весь чай изо рта.

— Да нет же!!!

— Ну, в последнее время ты ведёшь себя странно, — сказал Цукаса с озабоченным видом, протягивая мне шоколадные палочки. — Я бы понаблюдал за тобой со стороны.

— Я что тебе, первоклашка?

— Хм-м-м... — протянула Окудэра-сэмпай, наблюдая за моей раздражённой реакцией. Она тоже ничего не понимала.

«Ни к чему хорошему это не приведёт», — мрачно подумал я.

«Прибываем в Нагою», — сообщили динамики в потолке.


Мой обмен телами с Мицухой начался внезапно и так же внезапно прекратился. Причину я, сколько ни думал, так и не нашёл. Неделю за неделей моё подозрение, что всё это было просто реалистичным сном, нарастало.

И всё-таки оставались доказательства. Я никогда не поверил бы в то, что записи в ежедневнике моего смартфона сделаны моей рукой. Опять же, сам я никогда не выманил бы Окудэру-сэмпай на свидание. Сомнений быть не могло: девчонка по имени Мицуха существует. Мне довелось ощутить её тепло, биение её сердца; её дыхание и голос до сих пор отдаются в моих ушах; я вижу очертания её век, ощущаю её тело. Если она не жива, то что вообще тогда живо? Мицуха совершенно реальна.

Именно поэтому, когда наш обмен телами прекратился, я забеспокоился. Может, с ней что-то случилось? А вдруг она заболела? Или попала в катастрофу? Даже если я слишком накручиваю, наверняка Мицуха обеспокоена точно так же. Вот почему я решил поехать и встретиться с ней в реальности. Решил, но...

— Как? Ты даже точно не знаешь, куда едешь?! — поразилась Окудэра-сэмпай, когда мы пересели на экспресс «Хида», заняли в вагоне четырёхместную секцию и уткнулись каждый в своё станционное бэнто[34].

— Ну...

— Единственная подсказка — сельский пейзаж? И ты даже не можешь с ней связаться? Что за бред?!

Какого чёрта меня обвиняли те, кто сам решил за мной увязаться, — я решительно не понимал. И посмотрел на Цукасу, ища поддержки.

— Кое у кого проблемы с планированием, — сказал он, отхлебнув суп мисо.

— Да ничего я не планировал! — Мой голос невольно сорвался на крик.

Для них это было всего лишь небольшое весёлое путешествие. «Ты безнадёжен», — было написано на их лицах. Какого чёрта эти двое смотрят на меня сверху вниз?

— Ну ладно, — сказала Окудэра-сэмпай. Вдруг улыбнувшись, она гордо выпятила грудь. — Не волнуйся, Таки-кун. Мы поможем тебе поискать!


— Ой, какая прелесть! Таки-кун, ты только взгляни!

Где-то после полудня мы наконец сошли на нужной станции, и Окудэра-сэмпай тут же влюбилась в местное животное-талисман — корову в форменной фуражке станционного служащего. Цукаса не переставая фотографировал, и щёлканье его смартфона раздавалось на весь вокзал.

— Делать вам нечего...

Изучая карту местности на стене, я лишь укрепился в своём подозрении, что эти двое мне абсолютно ничем не помогут. Похоже, мне придётся всё разведывать самому. Поскольку точного расположения городка Мицухи я не знал, мой план заключался в том, чтобы доехать поездом до тех мест, которые напомнят пейзажи, отпечатавшиеся в моей памяти. Чтобы не ошибиться, нужно заглядывать в свои рисунки. А можно двигаться всё дальше на север, показывая их местным жителям и спрашивая, не знакомы ли им эти пейзажи. Я отчётливо помнил железнодорожную перемычку, так что решение искать вдоль железной дороги казалось наиболее эффективным. Конечно, такой способ был совсем ненадёжным — даже планом не назовёшь, — но ничего другого больше не приходило мне в голову. К тому же городков, окружающих маленькое озеро, наверняка не так уж и много. Я был уверен, что узнаю хоть что-нибудь до наступления темноты. Правда, эта уверенность ничем не подкреплялась. Первым делом я решил расспросить водителя единственного такси, дежурившего возле станции, и сделал большой шаг вперёд.


— Всё бесполезно...

Смертельно уставший, я опустился на скамейку автобусной остановки и обхватил руками голову. От уверенности, с которой я начал расспрашивать всех вокруг, не осталось и следа. После равнодушного «понятия не имею» от водителя такси я обошёл полицейский участок, супермаркет, сувенирный магазин, гостиницу и ресторан, расспрашивая всех и каждого, от фермеров до учеников младших классов, — и всё безрезультатно. Разъезжать на местных поездах, которые проходят здесь раз в два часа, показалось мне глупым; я решил, что лучше уж нам проехаться туда-сюда автобусом, а заодно и расспросить его пассажиров. Разумеется, в автобусе мы оказались единственными пассажирами и, потеряв всякое желание терзать вопросами водителя, просто доехали до конечной, которая, насколько можно было увидеть, оказалась абсолютно безлюдной глухоманью.

Всё это время Цукаса и Окудэра-сэмпай развлекали себя всякими играми: то в слова, карты или камень-ножницы-бумагу, то ковырялись в мобильниках и всё время что-нибудь жевали, наслаждаясь поездкой. И под конец автобусного трипа[35] оба мирно заснули у меня на плечах.

— Что, Таки? Уже сдаёшься? — чуть ли не в один голос спросили они, услыхав мои тяжёлые вздохи. Оба потягивали колу из банок на остановке. — Неужели все наши усилия бесполезны?

Я снова вздохнул — на этот раз так глубоко, что лёгкие чуть не вывернулись наизнанку. Окудэра в странном туристическом наряде и Цукаса, наоборот, одевшийся легко, точно на прогулку, начинали бесить меня.

— От вас никакого толку...

«Разве?» — только и нарисовалось на их невинных физиономиях.


— Я буду Такаяма-рамэн[36].

— Я тоже буду Такаяма-рамэн!

— Ну, тогда и я то же самое.

— Вас поняла. Три Такаяма-рамэна! — разнёсся по заведению старушечий голос.

Мы направлялись к самой отдалённой станции, но вдруг каким-то чудом набрели на работающую лапшичную и тут же заскочили внутрь. Пожилая женщина в бандане, встретившая нас улыбкой, показалась нам настоящей спасительницей.

Лапша была отменной, — возможно, потому, что вместо обычного мяса в ней плавала знаменитая говядина из Хиды. Я жевал лапшу с овощами и чувствовал, как моё тело перезаряжается, словно батарейка. Покончив с рамэном и запив его двумя стаканами воды, я наконец почувствовал облегчение.

— Как думаешь, успеем сегодня вернуться в Токио? — спросил я Цукасу.

— Хм... Возможно. По времени совсем впритык. Сейчас посмотрю.

Явно удивлённый, он достал свой смартфон и принялся вычислять дорогу домой.

— Спасибо, — сказал я.

— Таки-кун? Что, правда, на этом всё? — спросила через стол Окудэра-сэмпай, ещё не доевшая свою порцию.

Не зная, что лучше ответить, я посмотрел в окно. Солнце уже коснулось кромки гор, слабо подсвечивая рисовые поля вдоль дороги.

— Что тут сказать... Чувствую, что не приблизился даже на миллиметр к тому, что ищу, — пробормотал я скорее самому себе.

Может, лучше вернуться в Токио и придумать какой-нибудь другой план? Наброски набросками, но есть ли смысл в попытках найти конкретный городок только по зарисовкам? Возможно, эта идея была безнадёжной с самого начала? Я снова раскрыл альбом и уставился на рисунки. Дома, окружившие озеро. Самый обычный безымянно-захолустный городок. Когда я рисовал эти пейзажи, то чувствовал в них что-то неповторимое. Но теперь они кажутся мне совершенно заурядными.

— Это ведь старый Итомори, верно?

Что?! Я резко поворачиваюсь. Старушка-хозяйка подливает в мой стакан ещё воды.

— Это вы сами нарисовали, юноша? Можно взглянуть? — спросила старушка и взяла из моих рук альбом. — Отлично нарисовано... Да вы просто молодец!

И вся наша троица, разинув рты, наблюдала, как старушка громко зовёт кого-то с кухни.

— Ах! — наконец вздохнула она. — И правда, добрый старый Итомори. Какая ностальгия!.. Мой муж родом из Итомори.

Появившийся из кухни старенький хозяин лапшичной внимательно исследует мои рисунки.

— Итомори?

И тут я вдруг вспомнил. И вскочил со стула.

— Итомори... Городок Итомори! Точно! Почему же я не мог вспомнить раньше? Город Итомори! Это где-то недалеко отсюда, так ведь?

Хозяин с хозяйкой озадаченно переглянулись. Нечто похожее на мистический ужас промелькнуло у обоих на лицах.

— Но... разве вы не знаете? — наконец открыл рот старик. — Ведь город Итомори...

— Итомори? Таки, ты чего? — встрял вдруг Цукаса.

— Это же там, где комета? — уточнила Окудэра-сэмпай.

— Что?

Ничего не понимая, я обвожу всех глазами. Каждый смотрит на меня странным взглядом. Тень какого-то воспоминания поднимается из глубин памяти — чем ближе, тем зловещей.


Одинокий крик чёрного коршуна пронзает тяжёлый воздух.

Баррикады, закрывающие проход на многие километры, отбрасывают тень на раскуроченный асфальт. Основной закон о ликвидации последствий стихийных бедствий запрещает за них заходить. «СТОЙ! ДАЛЬШЕ НИ ШАГУ! Агентство по реконструкции, Кабинет министров Японии», — написано на каждом увитом плющом щите.

А дальше, внизу, моим глазам открывается городок Итомори — вернее, то, что от него осталось. Жуткой фантастической силой его раскололо на несколько частей, большинство из которых теперь проглочены озером...

— Так это правда то самое место? — дрожащим голосом спросила Окудэра-сэмпай за моей спиной.

— Да ерунда! — преувеличенно весело сказал Цукаса, не дожидаясь моего ответа. — Таки всю дорогу ошибался, я сразу это сказал!

— Я не ошибался! — оторвав взгляд от руин внизу, я посмотрел по очереди на всех. — Не только сам город. Школа, стадион, очертания гор вокруг... Всё это я помню совершенно отчётливо!

Чтобы убедить себя самого, мне пришлось кричать.

Сразу за нашей спиной чернело закопчённое здание с выбитыми оконными стёклами. Мы стояли во дворе старшей школы Итомори, откуда открывался вид на всё озеро целиком.

— Так вот какой городок ты искал? Место, где живёт твой интернет-приятель? — громко сказал Цукаса, мрачно усмехаясь над нелепостью происходящего. — Как такое может быть? Ты ведь должен помнить ту катастрофу три года назад, Таки?! Тогда больше трёхсот человек погибло!

Услышав это, я наконец посмотрел на него.

— Они погибли? — Я смотрел на его лицо, но мой взгляд убегал сквозь него, сквозь здание школы за его спиной, куда-то в пустую даль. Где я ничего не видел. — Погибли... Три года назад?!

И тут я вспомнил. Комету, которую видел в небе над Токио три года назад. Бесчисленные падающие звёзды на западе. Зрелище прекрасное, как сон. И восторг, охвативший меня в ту минуту.

Погибли?

— Нет.

Это не может быть правдой.

Я пытался найти слова. Искал доказательства.

— Этого не может быть... У меня же сохранились её записи, смотри!

Я достал смартфон и торопливо, словно боясь, что всё исчезнет, если замешкаюсь, открыл файл с дневником. Как и ожидалось, все записи были на месте.

— А!.. — Я с силой потёр глаза. На какой-то момент мне показалось, что буквы двигаются. — Что?!

Одно слово, затем ещё одно...

Слова, написанные Мицухой, начали превращаться в бессмысленные символы, а потом исчезать, ярко вспыхивая напоследок, точно пламя гаснущей свечи. Сделанные ею записи испарялись одна за другой, как если бы кто-то, стоя за моей спиной, раз за разом нажимал кнопку «удалить». Пока наконец на экране не осталось ни одного из написанных Мицухой слов.

— Но почему?!

Бормотать это — вот и всё, что мне оставалось. Одинокий крик далёкого коршуна пронзает тяжёлый воздух.


Комета Тиамат, которая совершает полный оборот вокруг Солнца за 1200 лет, в последний раз подлетала ближе всего к Земле ровно три года назад, в октябре, как и сейчас. С её чрезвычайно долгим периодом обращения не сравнится даже комета Галлея, которая посещает нас каждые 76 лет, а большая полуось орбиты Тиамат простирается на головокружительные 16,8 миллиарда километров. Появление этой кометы поистине историческое явление. В своём перигее она приближается к Земле на 120 тысяч километров. Иными словами, каждые 1200 лет она оказывается к нам даже ближе, чем Луна, и её голубой хвост искрится в ночном небе над половиной земного шара.

Пришествие кометы Тиамат праздновал весь мир. Но никто не мог предугадать, что уже на подлёте к Земле ядро кометы лопнет и что внутри этой ледяной глыбы окажется кусок скалы около сорока метров в диаметре. Войдя в атмосферу Земли, этот отколовшийся кусок превратился в метеорит, понёсся вниз с разрушительной скоростью тридцать километров в секунду и упал именно здесь, в Японии, в городке Итомори.

В тот день здесь проходил традиционный фестиваль осени. Время падения метеорита — 20:42. Точное место падения — храм Миямидзу, подмостки для выступления танцовщиц, вокруг которых собрались толпы зрителей. Сразу после падения огромная территория с храмом в центре была мгновенно уничтожена. Разрушения коснулись не только окружающих зданий и лесов — метеорит изувечил и саму поверхность Земли, вырыв в ней кратер почти с километр в диаметре. Уже через секунду после падения в пяти километрах от места катастрофы шарахнуло землетрясение магнитудой 4,8 балла. А спустя ещё пятнадцать секунд злосчастную местность сотрясла взрывная волна, принеся ещё большие разрушения. Общее число погибших превысило пятьсот человек, что составляло треть населения Итомори. Город послужил сценой для страшнейшей метеоритной катастрофы, зафиксированной человеком. Поскольку кратер образовался рядом с озером Итомори, в него тут же хлынула вода, и в итоге образовалось отдельное, Новое озеро Итомори.

Южная часть города пережила сравнительно меньшие разрушения, но около тысячи выживших жителей вскоре начали один за другим покидать родные места. Не прошло и года, как местная управа перестала нормально функционировать, а уже через четырнадцать месяцев после катастрофы город фактически прекратил существование.


Всё это были уже энциклопедические факты, но в целом я, конечно же, должен был хранить хотя бы основную историю где-то в глубине подсознания. Три года назад я учился в средней школе. И до сих пор помню, как стоял на холме неподалёку от школы и наблюдал ту комету собственными глазами.

И всё-таки странно.

Что-то не сходится.

Ведь ещё месяц назад я бывал в городке Итомори в качестве Мицухи много раз.

А это значит, что место, которое я видел, место, где жила Мицуха, не могло быть Итомори.

Комета и наш с Мицухой обмен телами никак не связаны между собой.

Думать так естественнее всего. Думать так мне хотелось бы.

Но чем дольше я просиживаю в библиотеке соседнего с Итомори городка, чем больше ковыряюсь в газетах и книгах, тем сомнительнее становится это моё умозаключение. Словно кто-то нашёптывает внутри моей головы: это — то самое место.


«Исчезнувший город Итомори: все данные»

«Город, затонувший за одну ночь, — Итомори»

«Трагедия кометы Тиамат»


Я перелопачиваю толстенные книги с названиями вроде этих от корки до корки. Как я ни разглядываю в них старые фотографии, сомнений не остаётся: именно в Итомори я проводил время как Мицуха. Вот в эту школу для младшеклассников ходила каждое утро Ёцуха. Вот в этом храме Миямидзу служила жрицей Бабуля. Огромная, сверх надобности, парковка; два ночных бара друг возле друга; супермаркет, похожий на амбар; маленькая железнодорожная перемычка на горной дороге и, конечно же, старшая школа Итомори — всё это моя память хранит совершенно отчётливо. С тех пор как я увидел разрушенный город своими глазами, эти воспоминания становятся с каждым днём всё живее...

Становится больно дышать. Сердце колотится как бешеное, не желая успокаиваться.

Начинает казаться, будто все эти бесчисленные фотографии на страницах передо мной беззвучно всасывают в себя окружающий воздух и даже саму реальность как она есть.


«Старшая школа Итомори: последний спортивный праздник»


Фото, на котором группа старшеклассников участвует в «трёхногом» беге парами. Пара девчонок на краю кадра кажется мне знакомой. У одной густая чёлка до самых бровей. У другой волосы собраны в хвост на затылке и перевязаны оранжевым шнурком.

Воздух вокруг меня разрежается ещё больше.

Вытираю ладонью с шеи то, что мне кажется горячей кровью, но на деле оказывается прозрачным потом.

— Таки!

Поднимаю взгляд — передо мной стоят Цукаса и Окудэра-сэмпай. Они протягивают мне толстый фолиант, на обложке которого золотистыми буквами торжественно вытиснено:


«Город Итомори: списки погибших»


Листаю страницы. Списки жертв разделены по городским районам и состоят из имён и фамилий с адресами. Мой палец скользит сверху вниз по страницам, пока не натыкается на знакомое имя.


Кацухико Тэсигавара (17)

Натори Саяка (17)


Я бормочу эти имена и слышу, как Цукаса и Окудэра-сэмпай судорожно сглатывают слюну.

И вот я наконец нахожу их. Те самые имена:


Миямидзу Хитоха (82)

Миямидзу Мицуха (17)

Миямидзу Ёцуха (9)


Оба смотрят на страницу через моё плечо.

— Это она? Наверняка здесь какая-то ошибка! Эта девушка... — Судя по голосу, Окудэра-сэмпай вот-вот расплачется. — Эта девушка умерла три года назад!

Чтобы только пресечь её странные заявления, я кричу:

— Всего две-три недели назад!

У меня перехватывает дыхание. Я продолжаю говорить, но голос ужимается до какого-то полушёпота:

— Она сказала мне... что я смогу увидеть комету... — Я с трудом отрываю взгляд от имени Мицухи на странице книги. — Так что...

Я поднимаю взгляд, и глаза встречаются с моим же отражением в тёмном окне. «Кто ты такой?» — вдруг думаю я. Откуда-то изнутри слышится хриплый далёкий голос: «Эй, ты...»


— Ты сейчас видишь сон, не так ли?!


Сон? Всё перемешивается у меня в голове.

Чем же я, чёрт побери, занимался?

Из соседнего номера доносились звуки какого-то банкета.

Кто-то что-то сказал, вызвав всеобщий взрыв смеха, за которым последовали бурные аплодисменты. Это повторилось снова и снова. Пытаясь догадаться, что же это за сборище, я напрягал слух, но, сколько ни старался, не мог разобрать ни словечка. Понимал лишь то, что все говорят по-японски.

Бабах! — раздался вдруг страшный грохот, и я обнаружил, что лежу лицом на столе. Похоже, я разбил себе лоб: через несколько секунд пришла запоздалая боль. Я смертельно устал. Вымотался до предела.

Я всё листал и листал газеты и еженедельные журналы трёхлетней давности, и постепенно мой мозг вообще перестал воспринимать какую-либо информацию. Несколько раз проверял смартфон, но в дневнике не осталось ни малейшего следа от её записок.

Всё ещё лежа лицом на столе, я открыл глаза. И, упираясь взглядом в столешницу, пришёл к выводу, который напрашивался последние несколько часов: «Всё это был лишь сон».

Хотел ли я сам в это верить? Или таки не хотел?

«Я узнал те места просто потому, что видел их в новостях три года назад. Что же касается неё...»

Как я объясню её?

«Привидение? Нет... Всё это были...»

Всё это...

Галлюцинации?

Вздрогнув, я поднял голову.

«Имя... Как же её по имени?»

Тук-тук!

Тонкая деревянная дверь внезапно открылась.

— Цукаса-кун сказал, что пошёл в баню, — сообщила Окудэра-сэмпай, заходя в комнату в халате от рёкана[37]. В номере прохладно, но с её присутствием как будто сразу стало теплее. Я почувствовал, что начинаю успокаиваться.

— Э-э, сэмпай... — Я встал и обратился к ней, пока она копошилась в своём рюкзачке. — Прости, что наговорил сегодня кучу странных вещей.

Мягко застегнув молнию на рюкзачке, она выпрямилась. Мне казалось, что всё происходит точно в замедленной съёмке.

— Всё в порядке, — ответила она, едва заметно улыбаясь, и покачала головой.


— Извини, что удалось снять только один номер на всех.

— Цукаса-кун сказал мне то же самое! — рассмеялась она. Мы сидели друг напротив друга за низеньким столиком у окна. — Меня это совершенно не напрягает. Сегодня здесь людно, все номера заняты. Хозяин сказал, они отмечают День единения учительского союза...

И она рассказала, что хозяин расщедрился настолько, что угощал её персиками после бани. Никто вокруг не мог удержаться от того, чтоб ей что-нибудь не предложить. Рёканский шампунь своим ароматом напоминал парфюм из какой-то далёкой экзотической страны.

— Ах! В городке Итомори делали кумихимо! Какая прелесть! — заметила Окудэра-сэмпай, листая одну из книг, что я принёс из библиотеки. — Моя мама иногда носит кимоно, так что у нас дома тоже есть несколько таких... Э, постой-ка! — Она посмотрела на моё правое запястье. — Это ведь тоже кумихимо?

— О, это...

Я поставил чашку с чаем обратно на стол и тоже посмотрел на свою руку. Мой постоянный оберег. Объёмный, точно живой, ярко-оранжевый шнурок на запястье.

— Что?

А ведь и правда...

— Да, действительно. Кто-то подарил мне его давным-давно. Вот иногда надеваю вместо оберега.

Голову вдруг пронзила резкая боль.

«Кто же это был?» — пробормотал я про себя. Этого я вспомнить не мог. Но чувствовал: в шнурке есть подсказка и, если понять её, можно что-то узнать.

— Эй, Таки-кун! — сказала она мягким голосом, но с озабоченностью в лице. — А почему ты не идёшь в баню?

— В баню? Ну да...

Я снова отвёл глаза, опустил взгляд к браслету. И отчаянно порылся в памяти, опасаясь, что, если не вспомню сейчас, не вспомню уже никогда. Банкет за стеной постепенно закончился, и в номере стал отчётливо слышен стрекот осенних насекомых.

— Один человек, который плетёт эти кумихимо...

Чей же это был голос? Добрый, хриплый и мягкий, как у рассказчика древних преданий...

— ...говорил мне, что этот шнурок не что иное, как само течение Времени. Скручивать, сплетать, иногда возвращаться назад, иногда расплетать и соединять заново. Это и есть Мусуби. Это и есть Время... Это...

Осень. Гора. Журчание ручья. Запах воды. Сладкий привкус ячменного чая.

— Это и есть Мусуби.

Внезапно в голове всплывает пейзаж. Святилище на вершине горы.

Саке, что я приносил к нему...

Вот куда я должен пойти!

Из-под стопки книг я выдёргиваю карту, раскладываю её на столе. Трёхлетней давности, пыльная, никому уже не нужная карта городка Итомори с окрестностями, лежавшая на полке в бакалейной лавочке. Тогда у Итомори было ещё только одно озеро. Место, где я подносил саке, должно быть гораздо дальше от зоны падения метеорита. Добраться бы туда... Если бы у меня было то саке!

Схватив карандаш, я принялся исследовать карту. Это должно было находиться довольно далеко на север от храма и выглядеть как гигантский кратер. Я разглядывал карту, позабыв обо всём на свете. Откуда-то издалека до меня доносился голос Окудэры, но я не мог отвести от карты глаз.


— ...-кун! Таки-кун!

Кто-то звал меня по имени. Женский голос.

— Таки-кун... Таки-кун!

В голосе слышалась напряжённость, словно его хозяйка вот-вот расплачется. Он дрожал и пульсировал, как далёкая одинокая звезда.

— Ты... не помнишь меня?


И тут я проснулся.

Всё верно, это рёкан. Я заснул, уронив голову на стол у окна. По всей видимости, Цукаса и Окудэра-сэмпай спят на своих футонах за раздвижной ширмой. В воздухе висит непривычная тишина. Ни стрекота насекомых, ни рёва автомобилей снаружи, ни ветерка.

Я сажусь. Одежда шелестит так громко, что я невольно вздрагиваю. За окном только начинает светать. Я смотрю на кумихимо у себя на запястье. Голос той девчонки всё ещё отдаётся в ушах.

«Кто ты такая?» — мысленно спрашиваю ту, чьего имени не знаю.

Ясное дело, ответа нет...

Ну, ладно.


Окудэра-сэмпай, Цукаса-кун!

Я непременно должен кое-куда сходить. Возвращайтесь в Токио без меня. Простите за эгоизм. Буду рад к вам вернуться, ребята.

Спасибо за всё.

Таки.


Нацарапав эти слова на вырванной из блокнота страничке, я немного подумал, затем достал из бумажника банкноту в пять тысяч иен[38] и приложил её к записке, придавив чайной чашкой к столу.

Та, кого я никогда не встречал! Иду искать тебя.

«Он молчалив и бесстрастен, но всё-таки очень любезен», — думал я, глядя на крутящие баранку руки старика. Вчера именно он, старый хозяин лапшичной, довёз нас до старшей школы Итомори, а потом и до библиотеки. А этим утром, несмотря на мой звонок спозаранку, он выслушал мою просьбу и подобрал меня на своём авто. В том случае, если бы с ним не выгорело, я планировал двигаться автостопом, но было под серьёзным вопросом, захотел бы хоть кто-нибудь подбросить меня до развалин городка. Встретить в Хиде этого человека было настоящим везением.

Со своего пассажирского сиденья я мог видеть в окне Новое озеро Итомори. Из воды торчали полуразрушенные дома и обломки асфальта. Чуть дальше от берега маячили телефонные столбы и стальные сваи. Несмотря на всю необычность пейзажа, мне казалось, что всё так и было здесь испокон веков, — возможно, оттого, что я привык видеть это по телевизору и на фотографиях. И теперь, глядя на это в реальности, я даже не знал толком, что уместнее: злиться или грустить, пугаться или досадовать на собственное бессилие? Исчезновение целого города, несомненно, феномен, превосходящий понимание любого нормального человека. Оставив попытки найти в этом пейзаже хоть какой-нибудь смысл, я взглянул на небо. Серые тучи висели над нами, точно сам бог накрыл наш мир огромной крышкой.


Мы ехали всё дальше на север, пока не добрались до места, откуда было уже не подняться на машине. Старик затормозил.

— Похоже, может пойти дождь, — сказал он, разглядывая небо через лобовое стекло. — Эта гора не очень крутая, но всё-таки постарайся не угробиться. Если что — сразу звони.

— Хорошо.

— Да, и вот тебе ещё, — он достал большое бэнто. — Съешь там, наверху.

Я принял гостинец обеими руками. Увесистая коробчонка.

— С-спасибо вам...

«Отчего вы так добры ко мне? Да, кстати, ваша лапша была настоящее объедение...» — эти слова так и не слетели с моих губ. Всё, что мне удалось выдавить, — это «простите за беспокойство».

Старик скосил глаза вниз, достал сигарету и закурил.

— Не знаю, что у тебя происходит, — сказал он, выдохнув дым. — Но твои рисунки Итомори... просто отличные.

Мою грудь будто что-то сдавило. Где-то вдалеке прогремел раскат грома.


Я взбирался по узкой, чуть ли не звериной тропе, время от времени останавливаясь, чтобы свериться с картой и GPS в смартфоне. Похоже, я был на верном пути. Окружающая местность казалась знакомой, хотя, конечно, я забирался сюда лишь однажды и во сне. На сто процентов уверенным быть нельзя. Лучше придерживаться карты.

Выбравшись из машины, я отвесил старику глубокий поклон и стоял так, согнувшись, пока его авто не исчезло из виду. В эти секунды в моей голове промелькнули Цукаса и Окудэра-сэмпай. Как этот старик, так и они возились со мной, потому что беспокоились за меня. Наверное, видок у меня был препаршивейший. Лицо такое, будто вот-вот расплачусь. Наверное, я выглядел таким слабым, что никто не решался оставить меня одного.

Определённо, ходить меж людей с таким видом больше нельзя. «Нельзя надеяться на других и принимать от них помощь до бесконечности», — думал я, уже различая Новое озеро Итомори в просветах между деревьями.

На лицо вдруг упала крупная капля. Другая, третья... Вокруг зашелестела листва под дождём. Я натянул капюшон и побежал.


Жуткий ливень, казалось, выбривал землю наголо. Я чувствовал кожей, как он высасывает из воздуха всё тепло.

Укрывшись в маленькой пещерке, я съел бэнто в ожидании, пока буря утихнет. В коробке оказалось три онигири[39], каждый с мой кулак, нарезанные овощи, несколько толстенных ломтиков варёного мяса и тушёные в масле ростки сои. Поедая это отменное, настоящее ресторанное блюдо, я ощущал, что в моё дрожащее тело возвращается тепло. С каждым съеденным кусочком я чувствовал себя всё лучше.

«Мусуби», — подумалось мне.

И вода, и рис, и саке — всё, что мы помещаем внутрь нашего тела, — это Мусуби. Всё, что попадает к нам внутрь, связывается с нашей душой.

В тот день я приказал себе помнить это, даже когда проснусь. И повторил вслух как можно громче:

— Скручивать, сплетать, иногда возвращаться назад, иногда расплетать и соединять заново. Это и есть Мусуби. Это и есть Время...

Я посмотрел на шнурок у себя на запястье.

Он пока не порвался. Значит, связь между нами ещё возможна.

Я продолжил путь. Вскоре деревья вдоль дороги исчезли и вокруг потянулись поросшие мхом валуны. Внизу подо мной в разрывах между низкими облаками серебрилось озеро. Я наконец добрался до вершины.

— Вот оно!

Передо мной распахнулся огромный кратер, в центре которого росло одинокое древо-святилище.

— Значит, то был вовсе не сон...

Дождь, свернувшийся в морось, оседал на моих щеках, точно слёзы. Вытирая лицо рукавом, я начал спускаться в кратер. Ручей из моего сна теперь превратился в маленький пруд. Возможно, из-за дождя, а может быть, просто слишком много времени прошло на этой земле с тех пор, как я видел тот сон.

Как бы там ни было, между мной и деревом теперь был пруд.

Там, за прудом, иной мир.

Кто-то когда-то сказал мне об этом.

Итак, передо мной нечто похожее на реку Сандзу́[40].

Я ступил в воду. Плюх! Звук вышел таким громким, словно я прыгнул в наполненную ванну, и лишний раз я осознал, как тихо вокруг. При каждом шаге глубокая тяжёлая вода оглушительно булькала. Мне казалось, будто своими грязными ботинками я ступаю по чистоте. До моего появления в этом месте царил идеальный покой. Меня здесь не приветствуют.

От холодной воды я начал замерзать. Постепенно она поднялась уже по грудь. Но в итоге я всё-таки выбрался на другой берег.


Огромное дерево оплетало корнями здоровенный кусок скалы. Было ли оно само святилищем, или им был кусок скалы, или же они вместе составляли объект поклонения — этого я не знал. Между корнями и скалой я обнаружил ряд ступенек, ведущих в крохотную пещерку размером с татами.

Внутри было ещё тише, чем снаружи.

Расстегнув молнию кармана замёрзшими руками, я достал смартфон, убедился, что тот не промок, и включил его как фонарик. В кромешной темноте и абсолютной тишине отчётливо было слышно даже малейшее движение. Зазвучала электронная мелодия — фонарик зажёгся.

Ни цвета, ни тепла в пещерке не существовало. Изнутри этот миниатюрный храм оказался идеального серого цвета. А на маленьком каменном алтаре стояли две бутылочки сантиметров по десять высотой.

— Саке, что мы принесли...

Я осторожно притронулся к ним. Почему-то больше не было холодно.

— Эта — младшей сестрёнки, — пробормотал я, беря в руку бутылочку слева. Что-то слабо булькнуло в ней; её поверхность уже обрастала мхом. — А эту принёс я сам.

Я сел и поднёс бутылочку ближе к глазам, подсвечивая себе смартфоном. Судя по толщине мха, наросшего на фарфор, прошло уже много времени. И тут я произнёс то, что ясно ощущал, но не мог высказать вслух.

— Так, значит, я менялся телами с той, что жила три года назад?

Я развязал оплётку, которой была запечатана бутылочка, снял крышечку. Под ней оказалась ещё и пробка.

— Значит, нас разделяло три года? А обмен закончился, потому что на неё упал метеорит и она погибла?

Я вынул пробку. Потянуло слабым запахом алкоголя. Налил немного в крышечку.

— Её половинка...

Я поднёс свет поближе. Кутиками-саке было чистым и прозрачным, лишь несколько мелких крупинок риса поблёскивали там и сям в луче смартфона.

— Мусуби. Скручивать, сплетать, иногда возвращаться назад, иногда расплетать и соединять заново...

Я поднёс крышечку с саке ко рту.

— Если время и правда может двигаться вспять... Тогда — хотя бы ещё разок...

«Пустите меня в её тело!» — пожелал я про себя и осушил крышечку с саке. Глоток вышел оглушительно громким. По всему телу разлилось тепло — так, словно в желудке разорвалась граната...

Но ничего не случилось.

Какое-то время я сидел и чего-то ждал. От саке немного поднялась температура. Слегка зашумело в голове. Но на этом и всё.

Значит, не сработало?

Я попытался встать, но неожиданно поскользнулся. Перед глазами всё поплыло, мне показалось, что я падаю.

— Странно...

Я был уверен, что падаю на спину, но, сколько ни ждал, окончательного падения не происходило. Окружающее пространство перестало вращаться, перед глазами всплыл потолок. Рука по-прежнему сжимала смартфон, только теперь его луч светил вверх.

— Комета?! — невольно закричал я.

Там, на потолке, я увидел огромную комету. Очень старый барельеф, то ли нарисованный, то ли вырезанный на камне. Летящая по небу огромная комета с длинным хвостом. Красный и синий цвета блеснули в луче смартфона. А затем комета начала отрываться от потолка.

Я распахнул глаза шире.

Нарисованная комета медленно падала на меня.

Вскоре она опустилась к самым моим глазам. И начала искриться от соприкосновения с атмосферой. Ядро её стало прозрачным и засверкало, точно алмаз. Я наблюдал это совершенно отчётливо, во всех мельчайших деталях.

Тут наконец мой затылок коснулся каменного пола — и в ту же секунду комета вошла в моё тело.

Глава 5. Память

Я падаю и падаю.

Или, наоборот, поднимаюсь вверх?

Так или иначе, я словно куда-то плыву, а комета ярко сияет в ночном небе.

Внезапно она распадается на куски, и один из этих кусков летит вниз, на землю.

Метеорит падает на горную деревушку. Погибает много людей. На месте падения метеорита образуется ещё одно озеро, а деревня превращается в руины.

Проходит время, вокруг нового озера отстраивается новая деревня. В озере заводится рыба. Метеоритное железо хорошо продаётся. Деревня процветает, становится городом. Но много веков спустя комета прилетает ещё раз.

Звезда с неба падает снова. И опять погибают люди.

С тех пор как на архипелаге поселились люди, одно и то же событие случилось дважды.

Люди постарались удержать произошедшее в памяти. Каким-то образом передать знание об этой катастрофе следующим поколениям. Используя то, что длится дольше, чем слова. Представляя комету в виде дракона. Трансформации кометы становились движениями исполнительниц храмовых танцев.

Ещё один раз, через долгое-долгое время.

Вдруг послышался крик новорождённого.

— Тебя зовут Мицуха, — сказал нежный голос матери.

Пуповину перерезали, они перестали быть единым целым. В мир пришёл ещё один человек.


— Вы обе — папины сокровища. Теперь ты — старшая сестра...

У Мицухи наконец родилась сестрёнка. Но, словно в отместку за новорождённое счастье, мать сразила болезнь.

— Когда мама вернётся из больницы? — наивно спрашивала младшая сестра, но старшая знала, что этого не случится уже никогда. Люди неизбежно умирают. Хотя это так непросто принять.

— Я не сумел спасти её... — горько сокрушался отец. Ничего и никого он не любил больше своей жены и никогда уже не полюбит. Их дочери, всё больше похожие на неё, были для него и благословением, и проклятием одновременно.

— Что хорошего мне приносит содержание этого храма?

— Не пристало зятю говорить такие слова!

Ссора между отцом и Бабулей нарастала с каждым днём.

— Я любил Футабу. А вовсе не храм Миямидзу!

— Ну и убирайся!

Отец и Бабуля так и не смогли договориться о самом важном — том, что было для них по-настоящему ценно.

Не в силах больше этого выносить, отец ушёл из дома.

— Мицуха, Ёцуха, с сегодняшнего дня вы будете жить с Бабулей...

С этих тяжёлых слов началась жизнь трёх женщин в одном доме.

Дни их текли мирно, но чувство, что их всех троих бросил отец, саднило в душе Мицухи незаживающей раной.

Что это?

Твои воспоминания, Мицуха?

Меня, беспомощного, закрутило в мутном потоке времени Мицухи.


А затем наступили дни уже осознанного обмена телами.

Токио для Мицухи стало настоящей экзотикой, будто другая страна. Мир вокруг она видела совершенно по-другому, иначе, чем я.

— Ах! Какая прелесть... — слышу её бормотание.

— Вы уже сладкая парочка?

День, когда она назначила мне свидание с Окудэрой.

— Съезжу-ка я в Токио ненадолго, — говорю я младшей сестре.

В Токио?..

— Они должны быть уже вместе сегодня.

В тот вечер Мицуха раздвигает ширму и заглядывает в комнату к Бабуле.

— Бабуля, хочу попросить тебя кое-что сделать...

Длинная копна отрезанных волос Мицухи падает на пол. Я не знаю её такой.

— Сегодня будет самая светлая ночь.

Тэсси и Саечка зовут её смотреть комету.

«Нет, Мицуха!» — кричу я во всё горло...

...из зеркала. Но мой голос лишь дуновение ветра, что еле заметно колышет её подстриженные волосы.

Нет, Мицуха! Не ходи туда!!!

Беги из Итомори прочь, пока не упала комета!

Но, сколько я ни стараюсь, до Мицухи мне не докричаться.

В день фестиваля она с друзьями идёт смотреть на комету, которая уже ближе к Земле, чем Луна.

Комета распадается на части, и обломки падающими звёздами рассыпаются по всему небосводу. Один из них превращается в метеорит и летит к Земле.

А они просто смотрят, как он падает, зачарованные этим зрелищем...

«Беги, Мицуха!!!» — кричу я что было силы.

Беги, Мицуха! Беги! Мицуха! Мицуха!..

И тут звезда падает наземь.

Глава 6. Повторный дебют

В миг, когда я открыл глаза, я уже всё знал.

Сел в постели, осмотрел своё тело. Тонкие пальцы. Знакомая пижама. Два холмика женской груди.

— Мицуха...

Её голос. Её тонкая шея. Её кровь, плоть, кости, кожа. Вся она — здесь, тёплая и живая.

— Живая!..

Обхватил это тело руками. Слёзы потекли по щекам. Огромные слёзы, как из неисправного водопроводного крана. Радость от тепла этих слёз заставила меня плакать ещё отчаяннее. Сердце было готово выскочить из-под рёбер. Я подтянул колени к лицу, прижался к ним щеками. Свернулся калачиком, обнимая как можно больше её тела.

Мицуха.

Мицуха. Мицуха.

Это было чудом — чудом, которое нашло свою редчайшую вероятность и прорвалось в этот мир.

— Сестрёнка, ты что это делаешь?

Ёцуха стоит у раздвинутой ширмы.

— Сестричка... — вырывается из меня сквозь рыдания. Ёцуха тоже жива, стоит и таращится на то, как её старшая сестра тискает себя, но при этом почему-то ещё и плачет. — Ёцуха-а-а!

Я бросаюсь к ней, желая обнять её. Но ширма захлопывается аккурат перед моим носом.

— Бабуля, Бабуля! — слышу я, как она кричит, топая вниз по лестнице. — Мицуха наконец-то сошла с ума! Совсем с катушек съехала!

«Вот же невоспитанная пигалица! — думаю я. — И это после того, что я преодолел пространство и время, чтобы спасти этот городок!»


Одевшись, я спускаюсь на первый этаж. По телевизору крутят новости, дикторша «Эн-Эйч-Кей» жизнерадостно бубнит про комету. Я смотрю на неё, чувствуя себя неловко от того, что уже давненько не носил юбку.

— Комета Тиамат, которую можно будет видеть невооружённым глазом всю последнюю неделю, достигнет ближайшего расстояния к Земле сегодня в 7:40 вечера. Ожидается, что в этот момент она будет светиться ярче всего. Долгожданной кульминацией этого астрономического феномена, который случается раз в 1200 лет, станут всевозможные празднования...

«Сегодня вечером! Ещё есть время!» — шепчу я. Всё тело дрожит от возбуждения.

— Доброе утро, Мицуха. Твоя сестра ушла сегодня первой.

Я поворачиваюсь к входу и вижу Бабулю.

— Бабуля! Прекрасно выглядишь! — машинально говорю я.

Судя по чайнику на подносе в её руках, она, видимо, собиралась пить чай в гостиной.

— Хм? А ты... — Бабуля снимает очки и пристально изучает моё лицо. — А ведь ты не Мицуха, верно?

— Но как?..

Как она поняла?! Меня накрыло чувство стыда — так бывает, когда о тебе узнают то, о чём, как ты надеялся, никто никогда не узнает. Впрочем... Может, так даже удобнее?

— Бабуля... Так вы знали?

Не выглядя особенно встревоженной, Бабуля села за стол и ответила:

— Нет. Но в последнее время я наблюдала за тобой и кое-что вспомнила. В юности у меня были странные сновидения...

Серьёзно?! Ну, тогда всё будет гораздо легче объяснить! Это не семейка, а просто сборище народных сказок...

Я сел напротив неё, и она налила мне чаю.

Отхлебнув из своей чашки, она продолжала:

— Это и правда были очень странные сны. Скорее, даже не сны, а словно чья-то чужая жизнь. Я превращалась в незнакомого парня, который жил в незнакомом городе.

Я судорожно сглотнул. Всё точно как у нас...

— Но однажды эти сны прекратились. Всё, что я сейчас помню, — это сам факт, что я их видела. Образ, которым я в них была, уже исчез из моей памяти.

— Исчез?

Я повторил за ней это слово, судьбоносное, точно название какой-то смертельной болезни. Я ведь тоже надолго забывал имя Мицухи. И даже начинал было верить в то, что это были просто галлюцинации. По морщинистому лицу Бабули пробежала лёгкая тень одиночества.

— То, что ты сейчас испытываешь, ты не можешь оценить по достоинству. Каким бы особенным он ни был, но это всего лишь сон. Однажды ты проснёшься, и он постепенно улетучится из твоей памяти. И у моей матери, и у меня, и у твоей матери — у всех нас были такие периоды в жизни.

— Так что же, выходит...

Неожиданная мысль поразила меня. Так, может, эта обязанность передавалась в семье Миямидзу из поколения в поколение? Для того чтобы предотвратить катастрофу, грозившую им каждые 1200 лет, они получали способность связываться с кем-то из будущего, которое наступит лишь через несколько лет? Такова их работа, храмовых жриц. Предупредительная система, передававшаяся по женской линии их семьи.

— Сны всех женщин семьи Миямидзу... Все они могли вести вас именно к сегодняшнему дню! — сказал я как можно отчётливее, глядя Бабуле прямо в глаза. — Послушайте, Бабуля...

Она подняла голову. По выражению её лица я не мог догадаться, принимает она мои слова всерьёз или нет.

— Сегодня вечером на город Итомори упадёт метеорит, погибнет много народу!

Теперь на её лице отчётливо читалось недоверие. «Никто не поверит этому», — сказала она.


«Совершенно обычная реакция, совсем не подходящая Бабуле», — думал я, пока бежал со всех ног по дороге в школу. Поверить в обмен телами во сне, но не поверить в метеорит? Какого чёрта, Бабуля?!

Я уже здорово опаздывала, поэтому на улицах уже не было ни души. Только пение птиц разносилось по всей округе. Обычное мирное утро. Похоже, мне придётся действовать в одиночку, довериться некому.

— Я не дам никому погибнуть! — поклялся я самому себе. И побежал ещё быстрее. До падения метеорита оставалось каких-то полдня.


— Мицуха! Что у тебя с волосами?!

Не успела я сесть за свою парту, как Тэсси и Саечка тут же остолбенело уставились на меня.

— А что? Раньше лучше было? — уточнил я, приглаживая подстриженные до плеч волосы.

Длинные волосы Мицухи нравились мне куда больше, но сейчас было не до них. Я посмотрел на Тэсси с отвисшей от удивления челюстью, перевела взгляд на Саечку И громко добавил:

— Теперь это уже не важно... Сегодня вечером все могут погибнуть!

Всякое движение в аудитории тут же прекратилось. Все одноклассники одновременно вытаращились на меня.

— М-мицуха? Что за ерунду ты болтаешь?!

Саечка в возбуждении вскочила с места, а Тэсси схватил меня за руку. Пока они тащили меня вон из класса, я успел убедиться, что мне просто-напросто не поверила ни одна живая душа. Как и предсказывала Бабуля, верить подобным заявлениям ни с того ни с сего люди, мягко скажем, не склонны. Обрадованный шансом поменяться телами снова, я, похоже, недооценил проблемы, с которыми придётся столкнуться.

Неужели всё будет так нелепо?


— А может, и нет — всё зависит от Тэсси...

— Мицуха, ты серьёзно?

— Ну конечно, я же вам говорю! Сегодня вечером комета Тиамат распадётся на части, от неё отделится метеорит, который упадёт на наш город. Не могу сказать, откуда у меня эта информация, но мой источник надёжен, клянусь!

— Но это же страшно!

— Тэсси? Ты что, серьёзно? Я не знала, что ты такой идиот! — Похоже, Саечку будет не так просто убедить. — Ну и что там у тебя за надёжный источник? ЦРУ? НАСА? Мицуха, да что это с тобой?!

Лихорадочно думая, как бы убедить Саечку, достаю Мицухин бумажник и вынимаю из него всё, что там есть.

— Саечка, вот тебе деньги, купи себе что хочешь, только, умоляю, выслушай меня до конца!

Я делаю самое серьёзное лицо, какое только могу, и кланяюсь ей в пояс.

Удивлённая Саечка таращится на меня во все глаза.

— Ого... Насчёт денег ты всегда была прижимиста. Что с тобой творится, чёрт побери?

Что? Прижимиста? Странно... Насколько я помнил, Мицуха только и делала, что швырялась деньгами как ненормальная.

Саечка сдаётся и вздыхает:

— Понятия не имею, что происходит, но, так и быть, я тебя выслушаю. Тэсси! Дай мне ключ от твоего велосипеда!

Ворча себе под нос, что Мицухиных денег не хватит даже на конфеты, Саечка направляется к выходу. Ну что ж, уже слава богу! Да, денег маловато, но, по крайней мере, мне удалось её уговорить.

— Съезжу-ка я в магазин, — говорит Саечка. — А ты, Тэсси, последи за ней. Сегодня она какая-то... сама не своя.


Пока Саечка ездит в магазин, мы с Тэсси пробираемся в незанятую аудиторию и начинаем разрабатывать план эвакуации для всего города. Цель этого плана — переместить около 500 человек, живущих в 188 домах, из зоны будущего поражения до того, как метеорит упадёт. Первое, что приходит нам в голову, — использовать средства массового оповещения.

Захватить резиденцию премьер-министра? Или здание японского парламента? Или телекомпанию «Эн-Эйч-Кей»? Или достаточно будет занять радиоцентр в Такаяме? После пары минут совершенно бредовых предложений мы наконец осознаём, что далеко не все будут слушать радио и смотреть телевизор, потому что куча народу пойдёт на осенний фестиваль... Опять двадцать пять.

— Беспроводное аварийное вещание! — кричит вдруг Тэсси.

— Беспроводное? Аварийное?

— Только не говори, что ты о нём не знаешь! Динамики на столбах по всему городу!

— А... это то, которое по утрам и вечерам балаболит? Про то, кто родился, кто помер и всё такое?

— Ну конечно, и уж его-то услышат все — как в домах, так и на улице! Если бы только получить к нему доступ!

— Но как? Тамошнее вещание ведётся из городской управы. Думаешь, они дадут нам слово?

— Нет, конечно.

— Так что же нам делать? Захватить здание управы? По крайней мере, это легче, чем захватывать «Эн-Эйч-Кей»...

— Хе-хе-хе... — невесело смеётся Тэсси и начинает увлечённо набирать что-то на своём смартфоне. — Вот что мы можем использовать!

Он протягивает смартфон к моим глазам, и я таращусь на экран.

— Суперпозиционная частота!

— И что, это правда сработает?

Тэсси гордо кивает.

— Но откуда ты всё это знаешь, Тэсси?

— Ну, видишь ли, я постоянно думаю о подобных вещах перед тем, как заснуть. О катаклизмах в городе, о захвате власти в школе и всё такое. Все же об этом думают, разве нет?

— Э-э... — Я решаю не соглашаться, но и спорить тоже не хочу. — Как бы там ни было, это здорово! Может сработать... — говорю я и не задумываясь одной рукой обнимаю Тэсси за плечо.

— Эй! — Он отшатывается. — Не так близко!

— Ой?

Тэсси краснеет до кончиков ушей.

— А чего ты краснеешь-то? — смеюсь я, поддразнивая его и заглядывая ему в лицо снизу вверх.

Похоже, по женской части у Мицухи дела успешнее, чем я думал. Ну-ка, ну-ка... Я прижимаюсь к нему чуть плотнее. Мы сидим на старом диванчике, причём Тэсси прижат к стене, убегать ему некуда.

— Эй, Мицуха, а ну-ка, прекращай! — отпрянул он, насколько вообще мог.

Всё-таки он парень. Как и я, впрочем... Тем не менее он запрыгнул на диванчик с ногами и заорал:

— Хочешь забеременеть до свадьбы?!

— Че-го? — Я смотрю, как он краснеет уже до своей обритой макушки; по лицу его текут капли пота, и кажется, что он вот-вот разревётся. — Ха-ха-ха! Тэсси!

Не в силах сдержаться, я заливаюсь смехом. Определённо, этому парню я могу довериться на все сто. И хотя в качестве Мицухи я всегда считал его своим другом, теперь я чувствую, что не прочь был бы подружиться с ним как парень с парнем. Эх, если бы мы только могли встретиться все вместе: я, Мицуха, Тэсси, Саечка, Цукаса, Такаги, Окудэра-сэмпай... Отличная бы вышла компания!

— Прости меня, Тэсси. Я просто так обрадовалась тому, что ты мне поверил... — говорю я надувшемуся Тэсси, стараясь больше не смеяться. — Ну так что, поможешь мне с планом эвакуации?

Я улыбаюсь, и он, всё ещё красный, с серьёзным видом кивает.

«Когда всё это закончится, надо будет непременно его навестить», — думаю я.


— Б-бомба?! — вскрикивает Саечка, откусывая от пирожного в пластиковой обёртке.

— Ну, если точнее, взрывчатый гель на водной основе. Типа динамита, — гордо поясняет Тэсси и отправляет в рот картофельный чипс.

Я же дожёвываю свой любимый мраморный шоколад, который Саечка специально мне купила. На парте перед нами куча её трофеев из магазина. Атмосфера напоминает мне вечеринку. То и дело что-то жуя, мы с Тэсси раскладываем перед Саечкой карту местности и подробно рассказываем ей о нашем плане эвакуации. Для полной картины заговора не хватает только какой-нибудь мистической музыки.

Выдув пол-литровую упаковку кофе с молоком, Тэсси продолжает:

— На складе в компании моего отца есть целая тонна взрывчатки для строительных нужд. Мы можем взять сколько хотим, всё равно никто не заметит.

— А потом... — добавляю я, разворачивая пирожное с дынной начинкой.

Почему-то я жутко голоден, и к тому же всё, что я запихиваю в тело Мицухи, оказывается необычайно вкусным.

— За... захват радиостанции?! — Похоже, Саечка не верит своим ушам.

Принявшись теперь за булку с карри, Тэсси объясняет ей:

— При такой беспроводной системе, которая используется в нашем городе, легко перехватить сигнал, если знать правильную частоту. Динамики активируются простым включением нужной частоты, по которой будет передаваться наш голос.

Размахивая булкой, я добавляю:

— И поэтому мы сможем вещать на весь город даже из школьной радиорубки.

Я обвожу пальцем на карте нарисованный нами круг — примерно 1,2 квадратных километра с храмом Миямидзу в центре.

— Это — зона предполагаемого поражения от метеорита. Наша школа, как видите, в эту зону не попадает. — Я стучу по школе на карте карандашом. — Поэтому зону эвакуации следует устроить на школьном дворе.

— Но это же... — голос Саечки дрожит от ужаса. — Но это же преступление!

И она наконец проглатывает клубничку от пирожного, которую оставила напоследок.

— Не нарушив закон, мы не сможем мобилизовать людей из зоны поражения, — хладнокровно говорю я, смахивая с карты крошки от мраморного шоколада. Станем мы преступниками или нет, но мы должны вывести людей из опасной зоны до наступления вечера.

— Мицуха... Ты прямо как будто другой человек!

Я смеюсь и откусываю очередной кусок булки с дыней. Всякий раз, когда я оказываюсь в этом теле, моя речь звучит более женственно, но сам я уже давно перестал копировать её манеру поведения. Спасти бы всех этих людей, а остальное уже неважно. Если все они выживут, всё как-нибудь образуется само собой.

— Да, кстати, диктором у нас будешь ты, Саечка! — говорю я с улыбкой.

— Почему я?!

— Ну, ты же у нас ходишь в радиокружок, так ведь?

— И к тому же твоя старшая сестра вещает по радио в городской управе. Просто спроси у неё, на какой частоте она вещает.

— Что-о?

Не обращая внимания на Саечкины протесты, Тэсси радостно тычет себя пальцем в грудь.

— А я займусь взрывчаткой!

— Ну, а я пойду встречусь с нашим мэром, — добавляю я. — Думаю, от родной-то дочери отмахнуться ему не удастся.

— Идеальный план! — говорит Тэсси, удовлетворённо скрещивая руки на груди.

Я чувствую себя примерно так же. Конечно, действовать придётся грубовато, но ничего другого нам не остаётся.

— В принципе, мы можем уже начинать, — говорит Тэсси вновь онемевшей Саечке, — но мобилизовать всех жителей из 188 домов не удастся без участия городской управы и пожарной бригады.

— Вот поэтому мне и необходимо убедить мэра, — говорю я. — Если я правильно построю разговор, он не сможет меня не послушать.

— Х-ха... — то ли с интересом, то ли в шоке выдавливает Саечка, глядя попеременно на меня и на Тэсси. — Ну, то есть вы же... всё, конечно, здорово придумали, но... Это ведь всё понарошку, верно?

— Что? — Теперь уже я и сам не знал, что ответить. — Ну, э-э... не совсем понарошку...

Если Саечка откажется — весь наш план улетает в тартарары. Я мучительно подбирал слова.

— Совсем даже не понарошку! — закричал вдруг Тэсси. — Смотрите сюда! Вы знаете, как появилось озеро Итомори?!

Мы с Саечкой уставились на экран его смартфона. Там был открыт веб-сайт нашего городка с большим заголовком: «Происхождение озера Итомори». И с подзаголовками поменьше: «Озеро образовано метеоритом, упавшим 1200 лет назад» и «Редчайшее для Японии явление».

— Метеоритное озеро! По крайней мере однажды сюда уже падал метеорит!

От этих слов, сказанных Тэсси, в моей голове словно что-то щёлкает. Не успеваю даже сообразить, что к чему, как мои губы уже сами произносят:

— Вот именно! Вот почему...

Вот что означал барельеф в том святилище! Теперь мне всё ясно. Комета Тиамат, которая прилетает раз в 1200 лет. Озеро Итомори образовалось от падения метеорита 1200 лет назад. Метеорит прилетает с кометой каждые 1200 лет. Катастрофа эта предсказуема, а значит, трагедии можно избежать. Тот барельеф был оставлен как предостережение...

Вот уж не думал, что в лице Тэсси получу такую неоценимую поддержку! От радости я даже не могу усидеть на месте. Всё было подготовлено и ждало своего часа все эти 1200 лет!

— Молодчина, Тэсси!

Я выставил вперёд кулак, и Тэсси с энтузиазмом ударил по нему своим. Всё получится так, как нужно. Не может не получиться!

— Вперё-ёд! — заорали мы с Тэсси на Саечку, брызжа от возбуждения слюной.


— Что ты такое болтаешь?!

Голос его грубый и резкий, будто ножницы, которыми режут толстый картон. Я понемногу начинаю паниковать. Чтобы не дать ему перебить меня, повышаю голос.

— Я говорю, что нужно на всякий случай эвакуировать людей!

— Помолчи хоть немного...

Это он произносит уже нормальным тоном, хотя и с явной готовностью в любую секунду заставить меня заткнуться. Отец Мицухи, мэр Миямидзу, закрыл глаза и откинулся в своём кожаном кресле с нескрываемым раздражением. Потом крутанулся к окну, и кресло под ним заскрипело. Затем глубоко вздохнул, открыл глаза и посмотрел на улицу сквозь стекло. За окном на ярком послеобеденном солнце подрагивали листья деревьев.

— Так, значит, комета развалится на куски и упадёт на Землю? И могут погибнуть пятьсот человек?

Довольно долго он стучит пальцами по столешнице — и лишь затем разворачивается обратно ко мне. Я чувствую, как под моими коленками текут по ногам капли пота. Вероятно, именно там Мицуха потеет больше всего, когда нервничает.

— Я понимаю, в это трудно поверить, но у меня есть доказа...

— Да как ты смеешь тратить моё время на такую бредятину?! — Он вдруг срывается на крик. — Похоже, в семье Миямидзу галлюцинации передаются по наследству...

Это он уже хмуро бормочет, словно бы для самого себя. А затем пронзает меня чуть ли не насквозь своим колючим взглядом и добавляет:

— Если ты это всерьёз, то тебе нужно лечиться.

— Ч-что?!

Я теряю дар речи. От уверенности, с которой я всего полчаса назад покидал наше стратегическое собрание, не осталось и следа. Ситуация чем дальше, тем больше выходит из-под контроля, и от этого мне становится всё тревожнее... Но позвольте! Это не галлюцинации, я никакой не больной! Я...

— Я вызову тебе машину, — голос мэра вдруг наполняется беспокойством; набирая чей-то номер на телефоне, он добавляет: — Съезди в больницу, покажись врачу. Если после этого у тебя ещё найдётся, что мне сказать, тогда и поговорим.

От этих слов мне становится жутко неуютно. Он действительно говорит со мной, своей собственной дочерью, как с больной или сумасшедшей. Когда я наконец понимаю это, всё моё тело будто обжигает ледяным холодом. И лишь голова, похоже, становится всё горячей от пронзительного чувства — ярости.

— Перестань считать меня идиоткой! — ору я во весь голос.

Глаза мэра от неожиданности выпучиваются. Прежде чем я понимаю, что творю, я обнаруживаю, что держу его за галстук. Телефон выпадает у него из руки, еле слышно продолжая куда-то дозваниваться.

— Х-ха...

Я ослабляю хватку. Наши лица отдаляются друг от друга. Его рот остаётся открытым от изумления. Мы продолжаем смотреть друг другу в глаза. Я весь в поту от напряжения.

— Мицуха... — произносит он наконец. — Или нет... Кто ты?

Эти слова впиваются в мою память — отвратительное ощущение, словно в ухо заползло какое-то мелкое насекомое и навеки застряло внутри головы.


Я слышу, как где-то далеко на улице стучит молоток. В это послеобеденное время в нашем тишайшем городишке становятся слышны даже самые отдалённые звуки. Бац, бац, бац... Взбираясь по тропинке на холм, с которого видно всё озеро, я представляю, как молотком в толстые доски забивают гвозди. Железные гвозди, которые проржавеют уже к следующему фестивалю.

«Скорее всего, это строят подмостки для праздника в храме Миямидзу», — думаю я, разглядывая деревянные светильники, выстроенные вдоль дороги.

— Ну, пока! — слышится детский голосок.

Я поднимаю голову и вижу, как трое младшеклашек на вершине холма, прощаясь, машут друг другу руками.

— Увидимся на фестивале!

— Встретимся у храма!

Расставшись со своим другом, пацан и девчонка начинают спускаться навстречу мне. Возраст обоих примерно как у Ёцухи.

Храм — место катастрофы...

— Не ходите туда! — кричу я, хватая пацана за плечо, когда он проходит мимо. — Бегите из города! И велите бежать всем своим друзьям!!!

На лице парнишки мелькает испуг.

— Ты кто такая?

Парнишка изо всей силы отбивает мою руку, и я прихожу в себя.

— Сестричка!

Я вижу, как с холма ко мне с крайне встревоженным видом сбегает Ёцуха. А парень с девчонкой пускаются от меня наутёк. Плохи дела. Я теперь ещё и подозрительная личность.

— Сестричка, что ты им сделала?! — кричит Ёцуха, хватая меня за руки. — И что мне сделать для тебя?

Я смотрю на Ёцуху. Она ждёт моего ответа с тревогой. Если бы Мицуха была здесь...

— Если бы Мицуха была здесь... Она смогла бы его уговорить? А я только и делаю, что всё порчу? — продолжаю я, не обращая внимания на её обалдевший взгляд. — Ёцуха. До наступления сумерек бери Бабулю и уходите прочь из города...

— Как это?

— Если останетесь, вы погибнете!

— A-а?! Сестричка, что ты такое говоришь? — повышает она голос так, будто отчаянно пытается оттолкнуть мои слова от себя. — Держи себя в руках!

Её глаза наполняются слезами. Она испугана. Заглядывая мне в глаза с высоты своего росточка, она говорит:

— Вчера зачем-то в Токио укатила... Сестричка, ты такая странная в последнее время!..

— Что?!

Меня накрывает волна шока. «Токио?»

— Ёцуха, ты сейчас сказала: «Токио»?!

— Э-э-эй, Мицуха!

Голос Саечки. Поднимаю голову и вижу Саечку с Тэсси верхом на его велосипеде, машущую мне рукой. Подъехав ко мне, они тормозят так резко, что шины скрипят по асфальту.

— Ну, как прошёл разговор с папашей? — спрашивает Тэсси нетерпеливо.

Я не могу и рта раскрыть в ответ. Совершенно растерянный, я не знаю, что и думать. Мэр не поверил ни одному моему слову. Более того, он спросил у своей собственной дочери: «Кто ты?» И я сам заставил его это сделать. Не потому ли, что в теле Мицухи всё-таки не она, а я? Где тогда сейчас она сама? Если верить Ёцухе, вчера она уехала в Токио. Зачем? И когда, если точнее, было это самое «вчера»?

— Эй! Мицуха? — Тэсси подозрительно уставился на меня.

— Что это с твоей сестрой? — спросила у Ёцухи Саечка.

Где же Мицуха? И где я?..

А что, если...

Я посмотрел вверх. Вереницу домов окружали горы, одна выше другой. Дальше, за ними, в голубоватой дымке тумана виднелся гребень ещё одной горы. Той, на вершину которой я забирался. С древом-святилищем в центре застывшего кратера. Место, где я пил кутиками-саке...

Прохладный ветер со стороны озера ерошит обрезанные Мицухины волосы; его слабые порывы, будто кончики чьих-то пальцев, нежно ласкают щёки.

— А что, если она там?! — бормочу я еле слышно.

— А? Что-что? Что — там?

Ёцуха, Саечка и Тэсси смотрят туда же, куда и я. Мицуха, если ты сейчас там...

— Тэсси! Одолжи велосипед!

Не давая ему ни ответить, ни даже опомниться, я хватаюсь за руль, вскакиваю на велосипед и с силой отталкиваюсь от земли ногами.

— Э-э... ох! Мицуха!

Сиденье прикручено слишком высоко. Привстав над ним, я кручу педали и несусь вниз с холма.

— Мицуха! А как же наш план?!

— Делайте всё по плану! Рассчитываю на вас!

Эхо разносит мои крики по всему городку. Голос Мицухи, отделившись от её тела, на несколько секунд наполняет собой воздух, отражается от гор и проносится над озёрной гладью. Словно пытаясь угнаться за ним, я кручу педали так быстро, как только могу.

Кто-то постукивает меня по щеке. Очень легко, словно кончиком среднего пальца, стараясь не сделать больно. Палец очень холодный, словно каких-нибудь несколько мгновений назад этой рукой стискивали кусок льда. Кому понадобилось это делать, пока я сплю?

Я просыпаюсь.

Ого! Темнота.

Неужели всё ещё ночь?

Кто-то снова постучал по моей щеке... Ах, нет, это просто вода. Капля за каплей она падает мне на щёку.

Я сажусь — и наконец понимаю.

— Я опять Таки-кун! — громко говорю я.


Поднявшись по каменным ступенькам, я встречаю лучи предзакатного солнца. На глаза Таки-куна наворачиваются слёзы, — видимо, оттого, что он слишком долго пробыл в темноте. Выбираюсь наружу — и моя догадка подтверждается: я на той самой горе, в кратере у святилища.

Что здесь делает Таки-кун?

Я в замешательстве выхожу из тени огромного дерева и бреду по траве, покрывающей дно кальдеры. Одет Таки-кун в тёплую аляску с капюшоном, обут в походные ботинки на толстых резиновых подошвах. Похоже, ещё недавно шёл дождь: земля мягкая и влажная, а травинки вокруг все в каплях воды. Тем не менее небо ясное, чистое, лишь тонкие золотистые облачка уносит ветром за горизонт.

В отличие от голубого неба, моя память словно погружена в туман. Добравшись до самого края кальдеры, я так ничего и не вспомнила. Задираю голову. Если я заберусь по этому склону, то окажусь на самой вершине. Лезу вверх. И пока лезу, отчаянно копаюсь в густом тумане памяти, стараясь вспомнить, чем же я занималась до этого. И наконец припомнила несколько фрагментов.

Фестивальная музыка мацури-баяси. Халатик-юката[41]. Моё лицо и коротко подстриженные волосы отражаются в зеркале.

— Ну, точно!

Вчера состоялся осенний фестиваль, и мы с Тэсси и Саечкой пошли туда, нарядившись в юкаты. Именно в этот день комета должна была светиться ярче всего, и мы хотели полюбоваться этим зрелищем все вместе. Да, всё верно. Почему-то это кажется воспоминанием из далёкого прошлого, но случилось это вчера.

Тэсси с Саечкой страшно удивились моей новой причёске. Тэсси так широко разинул рот от удивления, что туда велосипед мог въехать. Оба остолбенели от шока, мне даже жалко их стало. Всю дорогу до холма, с которого мы собирались смотреть на комету, они только и хихикали у меня за спиной, подначивая меня дразнилками типа: «Признавайся, кто разбил твоё бедное сердце?» или «Ты, часом, не крестьянин эпохи Сёва?»[42]

Взобравшись на холм, мы свернули за последний поворот тропинки — и прямо перед нашими глазами в ночном небе вдруг показалась гигантская комета. Длинный шлейф её хвоста искрился изумрудно-зелёным, а ядро светилось даже ярче, чем луна. Прищурившись, можно было заметить, как вокруг него танцуют частицы мелкой космической пыли. Позабыв всякую болтовню, мы просто заворожённо наблюдали за этим фантастическим зрелищем, не издавая ни звука.

В какой-то момент я заметила, что ядро кометы распалось надвое и одна из этих двух сияющих глыб подлетает к нам всё ближе и ближе. А чуть погодя с неба как будто бы начали падать звёзды. Или даже не «как будто». В ту ночь шёл самый настоящий звёздный дождь. Ночное небо было неописуемо, невероятно красиво, словно из мечты или сна...


Вспоминая всё это, я наконец-то добираюсь до верхушки склона кальдеры. Холодный ветер кусает меня за щёки. Подо мной, насколько хватает глаз, расстилается покрывало из облаков. А в разрывах под ними голубоватой тенью просматривается озеро Итомори.

Что?

Странно...

Я начинаю трястись от холода, словно меня вдруг обступили льды.

Мне до безумия страшно. Я так испугана, встревожена, несчастна и беспомощна, что реально схожу с ума. Холодный пот, точно дождь, льётся потоком.

А что, если...

Похоже, у меня и правда сорвало крышу. Но случилось это уже давно, а осознала я только сейчас.

Страшно... Страшно. Я хочу закричать, но изо рта вырывается только клейкий воздух.

Я во все глаза таращусь на озеро. Я всё поняла. Я всё заметила.

Город Итомори исчез.

А на месте озера Итомори теперь сверкает другое круглое озеро, гораздо крупнее прежнего.

«Очевидно, это должно было случиться, — думает какая-то часть моего мозга, — если на Землю упал такой огромный кусок. Такой горячий и такой тяжеленный...»

Всё верно.

Но в тот момент я...

Тут мои ноги беззвучно подгибаются, и я вдруг падаю на колени.

Воздух, вырываясь из горла, наконец-то превращается в голос.

— Но в тот момент я же...

И вдруг в мою бедную голову врываются воспоминания Таки-куна. Падение кометы, уничтожившее город. Сам Таки-кун, который в действительности жил в Токио, но только в будущем — на три года позже. К тому времени, когда мы стали меняться телами, меня уже не было. С той самой ночи, когда пошёл звёздный дождь.

В тот самый момент я и...

— Умерла?

Где поселяются наши воспоминания?

В синапсах[43] нашего мозга? Сохраняются ли они в зрачках и кончиках пальцев? Или же их содержит в себе некий бесформенный и невидимый дух? Нечто, что люди привыкли называть сердцем, или разумом, или душой? Можем ли мы заменять их по желанию, как карту памяти в персональном компьютере?

Не так давно асфальт кончился, и теперь я кручу педали вверх по нетоптаной горной тропе. Низкое солнце то поблёскивает, то исчезает в проёмах между деревьями. Тело Мицухи беспрестанно потеет, волосы липнут ко лбу. Я постоянно вытираю их то одной, то другой рукой, налегая на педали.

Душа Мицухи. Она должна быть в моём настоящем теле. А моя сейчас здесь, в теле Мицухи.

Но даже теперь мы всё равно вместе.

Мицуха, или по крайней мере фрагменты её души, здесь, со мной. Например, эти пальцы помнят, какова на ощупь её школьная форма и как её надевать; в этой одежде я чувствую себя совершенно естественно. А когда её глаза видят хорошего друга, их взгляд теплеет, делается счастливым. Я могу различать, кого Мицуха любит, а кого нет, просто по этому ощущению. Когда я смотрю на Бабулю, смутные воспоминания, которых я никогда не переживал, появляются в моей голове, похожие на старую киноплёнку, которую крутят в едва работающем проекторе. Тело, память, эмоции — всё это неразрывно связано между собой.

— Таки-кун.

Я слышу, как её голос иногда звучит где-то в глубине моего тела.

— Таки-кун. Таки-кун...

В её голосе я различаю какую-то безотлагательную срочность, она словно вот-вот расплачется. И ещё он пульсирует, как свет далёкой и одинокой звезды.

Размытая картинка начинает обретать резкость.

— Таки-кун, — зовёт меня Мицуха. — Ты... не помнишь меня?

И тут я вспоминаю всё — все воспоминания Мицухи из того самого дня.

В тот день Мицуха прогуляла школу и села в поезд.

Её первой целью было добраться до любой крупной станции, откуда можно доехать в Токио на сверхскоростном «Синкансэне». Несмотря на утренний час пик, все местные поезда на её пути пустовали.

— Съезжу-ка я ненадолго в Токио.

Выйдя утром из дома, она вдруг сказала это Ёцухе по дороге в школу.

— Что? Прямо сейчас? Но зачем?! — спросила шокированная сестра.

— Ну... Свидание.

— Ого! У тебя что, парень в Токио?!

— Да как сказать... Это не моё свидание. — Запутавшись в собственных ответах, Мицуха бегом пустилась к станции. — Вечером вернусь, не волнуйся!


Уже в «Синкансэне» она глядела на пролетающие за окном пейзажи и думала: «А чего бы мне хотелось, если я пойду на свидание Таки-куна и Окудэры? Конечно, мы могли бы прекрасно потусоваться все втроём. С другой стороны, в Токио я никогда ещё не бывала, так получится ли у меня вообще найти Таки-куна? И если я всё-таки найду его, не будет ли странным ни с того ни с сего подойти и заговорить с ним? Удивится ли он? Или, может, совсем не обрадуется?»

Равнодушный к её проблемам, «Синкансэн» безо всяких происшествий прибыл на токийский вокзал. Стараясь, чтобы её не снесло людской волной, Мицуха попыталась дозвониться до меня. «В это время суток связь с данным номером не может быть установлена...» Как и ожидалось, это не сработало.

«Я никогда не найду его», — подумала она.

Прежде чем отправиться в город, она изучила карту так тщательно, будто собиралась сдавать по ней экзамен.

«Может, я всё-таки его разыщу?»

Она проехалась по кольцевой линии «Яманотэ́». Садилась в городские автобусы. Много ходила пешком. Ещё раз съездила на метро. И снова прошлась пешком.

«Что же делать? Может, я окажусь ему в тягость? И всё будет очень неловко... А может...»

По экрану огромного телевизора на стене здания бежала надпись:


«Завтра комета Тиамат будет к нам ближе всего».


А может быть, если мы встретимся, ну а вдруг...

Устав шататься по городу, Мицуха встала на пешеходном виадуке и стала разглядывать все эти яркие здания, задумавшись — или, точнее, молясь.

Если мы всё-таки встретимся, возможно, Таки-кун хотя бы чуть-чуть, да обрадуется?

Она снова пошла пешком, задумавшись сильнее прежнего: «Если я продолжу так бесцельно шататься по городу, шансы найти его у меня нулевые. Вероятности отыскать его практически нет, но одно я знаю наверняка: если мы увидим друг друга, мы это сразу поймём. Всё-таки именно ты был внутри меня. А я — внутри тебя». Это единственное, в чём она уверена абсолютно.


Похожее на фотовспышку вечернее солнце, мелькая в стёклах на потолке очередного вокзала, садилось всё ниже и ниже. Мицуха сидела на скамейке перрона, давая отдых ногам. Солнечный свет, намного более тусклый, чем в её родной Итомори, отражался в её глазах. В станционных динамиках прозвучал музыкальный проигрыш, за ним последовало автоматическое объявление: «Проходящий поезд на Тибу прибывает к платформе номер четыре». Жёлтый состав проскользнул на станцию почти бесшумно и постепенно замедлял ход. Лёгкий ветерок от него мягко всколыхнул Мицухины волосы. Невидящим взглядом она посмотрела на окна поезда.

И вдруг судорожно сглотнула.

А потом резко вскочила.

В одном из проплывающих мимо окон был он.

Она бросилась вперёд. Поезд остановился, и она подбежала к тому самому окну. Отыскать его глазами в выходящей толпе пассажиров ей удалось не сразу. С шумом выдыхающего монстра открылись двери.

На секунду она запнулась, когда из вагона хлынул людской поток, но вскоре приспособилась пробиваться сквозь встречную толпу, чувствуя пот на внутренней стороне коленок. Издав ещё один чудовищный вздох, двери вагонов закрылись. Поезд тронулся дальше. Мицуха пробиралась медленно, метр за метром, беспрестанно бормоча извинения. Пока наконец не остановилась перед одним парнем.

Все звуки вокруг неё как будто исчезли.

Перед нею стоял я трёхлетней давности, тогда ещё ученик средней школы.

«Забираться на велосипеде ещё выше в гору я больше не в силах...»

Как только эта мысль мелькает в моей голове, переднее колесо налетает на какой-то корень и выходит из-под контроля. Инстинктивно я успеваю ухватиться за ствол ближайшего дерева и увидеть, как велосипед отделяется от моего тела и с оглушительным грохотом падает метра на три ниже по склону. Оба колеса сминает в гармошку. «Прости, Тэсси», — бормочу я, переходя на бег трусцой.

Как же я мог забыть? Почему не помнил всё это время?

На бегу я перебираю в памяти нахлынувшие вдруг воспоминания.

Мицуха. Три года назад, в тот самый день, ты...

«Таки-кун. Таки-кун. Таки-кун», — раз за разом Мицуха повторяла про себя моё имя. Она не понимала, как со мной лучше познакомиться, тем более что я, стоявший рядом, тогда вообще её не знал. С какой фразы стоит начать разговор? Она всё думала и думала об этом с отчаянной серьёзностью. А потом улыбнулась лучшей из своих улыбок — и заговорила.

— Таки-кун...

И вот я — ученик средней школы, которого ни с того ни с сего зовёт по имени совершенно незнакомый человек, — уставился на неё. Роста мы с ней примерно одинакового. Прямо напротив своих глаз я увидел её глаза, широко распахнутые и уже наполняющиеся слезами.

— Да?

— Это же я...

Выдавив отчаянную улыбку, Мицуха ткнула себя пальцем в грудь. Я по-прежнему ничего не понимал.

— Э-э...

— Ты... не помнишь меня?

— Кто ты?

Слабый вскрик слетел с её губ. Лицо зарделось. Она потупила глаза и едва слышно пролепетала:

— Ах... Извини!

Поезд сильно тряхнуло. Всем остальным пассажирам удалось удержаться на ногах, и лишь одна Мицуха споткнулась и врезалась в меня. Её волосы с лёгким запахом шампуня коснулись моего носа.

— Прости, — опять извинилась она.

«Ох и странная девчонка», — подумал я, ученик средней школы.

В отчаянии Мицуха ломала голову, что бы придумать, что бы такое сказать, но так и не нашлась. «Ведь ты же Таки-кун, — не понимала она, — так в чём же дело?! Почему не узнаёшь меня?» Молчание между нами становилось всё нелепее.

«Следующая станция — Ёцуя», — объявил вагоновожатый, и Мицуха стала вроде спокойнее, хотя и гораздо печальней. Но оставаться рядом со мной уже не могла. Двери открылись, и она вышла из вагона вместе с ещё несколькими пассажирами. Наблюдая, как она уходит всё дальше и дальше, я вдруг поймал себя на неожиданной мысли. А что, если эта странная девушка — кто-то, кого мне следует знать? Охваченный необъяснимым порывом, я закричал ей вслед:

— Постой! Скажи своё имя!!!

Мицуха обернулась, но людской поток не давал ей остановиться, унося всё дальше от меня. Она развязала плетёный шнурок, что стягивал её волосы на затылке, и бросила его мне, крикнув:

— Мицуха!

Я инстинктивно вытянул руку, бросился вперёд и поймал шнурок на лету. Ярко-оранжевый, как слабые лучики вечернего солнца в тусклом вагоне поезда.

— Меня зовут Мицуха!

Тот самый день три года назад. Ты приехала, чтобы встретить меня.

Но только теперь я наконец-то это понял.

Незнакомка заговорила со мною в поезде. Все годы я относился к этому событию как к недоразумению. Но у Мицухи эта встреча вызвала целую бурю эмоций. И она вернулась в свой город с глубокой раной в сердце, которая и заставила её остричь роскошные волосы.

Что-то словно сдавливает мне грудь. Теперь уже я не могу ничего исправить. Я просто бегу и бегу, точно безумец. Пот и грязь облепили моё лицо и тело.

Внезапно деревья вокруг меня сменились покрытыми мхом валунами, а перед глазами внизу распахнулся золотистый ковёр облаков.

Я наконец-то вновь на вершине горы.

Глубоко вдыхаю холодный воздух. А затем, словно посылая в пространство все свои мысли и чувства, ору что есть мочи:

— Ми-ицу-уха-а-а!!!


И слышу голос.

Вскочив на ноги, исследую взглядом окружающие окрестности. Я стою на поле замшелых камней, окружающем кальдеру с древом-святилищем посередине. Уже совсем заходящее солнце вытянуло длинные тени. Мир временно разделился на свет и тьму, без полутонов. Но ни там, ни там никого не видно.

— Таки-кун? — прошептала я. И, вдохнув побольше морозного воздуха, снова кричу во всё горло: — Таки-кун!!!

Я слышу её.

Она здесь. Мицуха здесь.

Я вылезаю на склон кальдеры, карабкаюсь повыше на её край, опять озираюсь на триста шестьдесят градусов вокруг. И по-прежнему никого не вижу. Но она просто должна быть здесь! Я чувствую это. И снова кричу:

— Ми-ицуха-а!! Ты же здесь, правда?! В моём теле!


Ведь это же Таки-кун! Я уверена! И потому продолжаю кричать:

— Таки-кун! Где же ты?! Я слышу твой голос!!!

Я пускаюсь бегом по краю кальдеры.


Её голос. Я лишь слышу её голос, но её самой не видно.

Так, может, то был и мой собственный голос, и Мицухин одновременно? Обычная физическая вибрация воздуха? Или он резонировал только с моей душой? Не знаю. Мы находимся в одном и том же месте, но нас разделяют три года.

— Где ты, Мицуха?! — продолжаю я кричать.

Я просто не могу не кричать.


Рано или поздно я столкнусь с Таки-куном. И сама эта мысль гонит меня вперёд...

— Ох!

Я негромко вскрикиваю и останавливаюсь как вкопанная.


Я торопливо оглядываюсь.

Мы только что разминулись друг с другом.

Где-то прямо перед собой я чувствую чьё-то тепло. Сердце колотится как бешеное.


Я не вижу его, но Таки-кун точно здесь. Я уверена.

Сердце разве что не выскакивает из груди.

Он здесь. Я вытягиваю руку перед собой.


Она здесь. Но моя рука проваливается в пустоту.

— Мицуха?!

Жду ответа, но безрезультатно.

Бесполезно. Нам не встретиться. Я в последний раз озираюсь вокруг себя, только чтобы убедиться, что стою на вершине горы в одиночестве. Из груди вылетает вздох отчаяния.

Внезапный порыв ветра ерошит мне волосы. Весь мой пот уже высох раньше. Резко похолодало. Я ищу глазами закатное солнце и замечаю, что на него наползла огромная туча. Освободившись от последних остатков дня, царства света и тени начинают сливаться, перемешиваться между собой. В небе ещё вспыхивают последние отблески, но земля уже полностью укуталась в тень. Вокруг меня остаётся лишь отражённый от неба розовый свет.

Всё верно. Этот час суток имеет своё название. Суморо́чье. Время, когда все силуэты размыты и можно встретить кого-то не из этого мира...

Очень старое слово.


Шепчу его.


Неужели наши голоса наложились друг на друга?

Не может быть...

Медленно отвожу взгляд от тучи, смотрю прямо перед собой.

И вижу её. Мицуху. Она стоит и глядит на меня. Широко распахнутыми глазами. С чуть приоткрытым ртом.

Вместо удивления губы на моём лице сами растягиваются в улыбку при виде её забавного, хотя и ошарашенного выражения.

— Мицуха, — зову я, и её глаза наполняются слезами.

— Таки-кун? Таки-кун? Таки-кун?..

Она повторяет моё имя снова и снова, а её ладони тянутся, чтобы взять мои руки в свои.

Я чувствую, как её пальцы наливаются силой.

— Это... ты, Таки-кун!

Она едва произносит это вслух; слёзы текут по её лицу не переставая.

Мы наконец-то встретились. В одной реальности. Мицуха — как Мицуха, а я — как я, вернувшись в свои тела и увидев себя настоящих. Какое невероятное облегчение! Невероятное тепло поднимается с самого дна души и окутывает меня, точно лёгкое одеяло накрывает уставшего путника, вернувшегося домой издалека. Тихая радость переполняет меня.

— Я пришёл повидаться с тобой, — говорю я Мицухе.

Слёзы катятся по её щекам, точно мелкий бисер. Рассмеявшись, я продолжаю:

— Ох, как это было непросто! Ты вообще понимаешь, как далеко от меня находишься?

Она действительно от меня гораздо дальше, чем каждый из нас мог бы себе вообразить, — как в пространстве, так и во времени.

Глядя на меня, Мицуха удивлённо моргает.

— Да? Но как... Ведь я тогда...

— Я глотнул твоего кутиками-саке, — признаюсь я, вспоминая всё, через что мне пришлось пройти.

От неожиданности Мицуха перестаёт плакать.

— Че-го?! — Она не может найти слов. — Ты его пил?!

— А что?

— Идиот! Извращенец!

— Да что тут такого-то?

Она так злится, что краснеет до корней волос. Нашла время ссориться, тоже мне!

— Да, и ещё! Ты всё время лапал меня за сиськи, так или нет?!

— Что?.. Но откуда ты знаешь?

— Ёцуха всё видела! — кричит она, уперев руки в боки так, словно отчитывает малого ребёнка.

— Ох, ну прости, виноват! — Чёртова малявка. У меня запотевают ладони. Отмазка! Срочно нужна какая-нибудь отмазка... — Но это было всего один раз!

М-да. Хреновая отмазка, что и говорить.

— Всего один раз? Хм-м!

Ха. Она о чём-то задумывается. Может, обдумывает, считать ли «всего один раз» достаточным для прощения? Я уже было решил, что опасность миновала, но Мицуха передумывает и снова сдвигает брови.

— Какая разница, сколько раз?! Это же всё равно, кретин!

Плохо дело. Я сдаюсь, складываю ладони в мольбе перед носом и в качестве извинения отвешиваю ей низкий поклон. Не признаваться же, в самом деле, что «этим» я занимался всякий раз, когда мы менялись телами!

— А это у тебя что? — Моментально сменив гнев на милость, она с удивлением показывает на мою правую руку.

— Ах, это...

Плетёнка, шнурок-кумихимо. Тот самый, что я получил от неё три года назад. Расстегнув крохотную застёжку, я снимаю плетёнку с запястья и говорю Мицухе:

— В следующий раз постарайся не встречать меня до того, как я с тобой познакомлюсь. Иначе как я смогу понять, что это ты?

И с этими словами я передаю шнурок ей, вспоминая всю бурю чувств, которые она пережила тогда в поезде:

— Я проносил его три года. Теперь твоя очередь!

Она берёт шнурок обеими руками, благодарит меня радостным кивком. И только теперь я замечаю, что, когда она улыбается, весь мир словно радуется вместе с ней.

Мицуха повязывает шнурок вокруг головы, закрепляя застёжку чуть выше левого уха на манер какой-нибудь русской Катюши.

— Ну, как я выгляжу? — спрашивает она, чуть зардевшись и кокетливо глядя куда-то вверх.

— Хм...

«Не очень здорово», — думаю я про себя. Как-то слишком по-детски. Не говоря уж о том, что перво-наперво не нужно было подстригаться. Или она не знает, что мне нравятся длинные чёрные волосы? Но, как бы то ни было, правильней будет сказать ей какой-нибудь комплимент. Согласно «Советам для тех, кому никогда не везло в личной жизни», которые она же мне и прислала, пока ты отвешиваешь девушке комплименты, волноваться тебе не о чем.

— Ну что ж... Неплохо.

— Эй! — Она вдруг снова мрачнеет. Что там ещё? — Но ты ведь думаешь, что это смотрится не очень, так ведь?!

— Ох... — И как она только догадалась? — Ха-ха! Ну, прости.

— Уф-ф! — только и фыркает она с отвращением.

И почему с девчонками всегда так трудно нормально общаться?

Затем она ни с того ни с сего начинает покатываться со смеху. Да что это с ней? Плачет, злится, теперь хохочет... Но чем дольше я наблюдаю за ней, тем больше её смех передаётся мне. Закрыв лицо руками, я невольно начинаю за ней подхихикивать. Она же просто бьётся в смеховой истерике.

Почему-то мы оба здорово развеселились. Смеёмся и смеёмся, как двое малых детей, стоя на краю этого мерцающе-сумеречного мира.


Становится всё холоднее. Так же медленно, но верно в небе гаснут последние сполохи света.

— Знаешь, Мицуха, — я называю её по имени, и мне вспоминаются долгие игры с друзьями на улице после школы, которые всё равно когда-нибудь неизбежно кончаются, и нужно со всеми прощаться и идти домой. — Нам ещё нужно успеть кое-что сделать. Послушай меня...

Я рассказываю ей о плане, который мы разработали с Тэсси и Саечкой. Она слушает меня с таким похоронным выражением на лице, что мне кажется: она всё помнит. Ту ночь, когда с неба падали звёзды, когда исчез её городок. И тот момент, когда она умерла. Она ничего не забыла. И сегодняшняя ночь для неё повторный дебют...

— Она уже здесь, — говорит Мицуха дрожащим голосом, глядя в небо.

Я перехватываю её взгляд — и тоже вижу слабый силуэт кометы Тиамат, уже начинающий проступать в тёмной части неба на западе.

— Всё сработает, как задумано. Мы успеем! — уверяю я столько же её, сколько и себя самого.

— Я сделаю всё, что смогу, — обещает она. — Ах, смотри! Час суморочья уже...

Пока она говорит, я замечаю, что её фигурка на глазах превращается в бледную тень.

— ...уже истекает, — заканчиваю я за неё.

Последние отсветы заката почти не видны. Ночь почти полностью вступила в свои права. Пытаясь унять вдруг разыгравшуюся в сердце тревогу, я улыбаюсь Мицухе и как можно более жизнерадостно говорю:

— А вот так мы не забудем друг о друге, даже когда проснёмся!

Достав из кармана маркер, я беру её левую руку в свою и пишу своё имя на её ладони. И затем передаю маркер ей.

— А теперь ты напиши своё имя на мне!

— Отличная идея!

Она расплывается в улыбке, как распускающийся цветок. А потом берёт мою правую руку и начинает писать.

Клац! Внезапно я слышу какой-то сухой и короткий треск у себя под ногами.

Смотрю себе под ноги. Маркер упал на землю.

— А?

Поднимаю глаза — и больше не вижу перед собой ни души.

— Что за...

Озираюсь вокруг.

— Мицуха? Эй, Мицуха! — кричу я всё громче.

Никакого ответа.

В подступающей панике я бесцельно слоняюсь по окрестностям. Всё вокруг меня утопает в голубовато-чёрной мгле. Подо мной расстилаются плоские чёрные облака, под которыми смутно темнеет почти неразличимое озеро Итомори.

Мицуха исчезла.

Ночь пришла.

Я снова в своём собственном теле, в будущем, три года спустя.

Смотрю на свою правую руку. Плетёнка-кумихимо исчезла. На ладони осталась только одна-единственная черта — начало имени, дописать которое его хозяйка не успела. Я легонько провожу по этой черте пальцами.

— Я собирался сказать тебе, — говорю я тихонько. — Где бы ты ни была на свете, я найду тебя снова!

Гляжу на небо. И не вижу там никакого, даже самого слабого следа кометы. Только звёзды сияют, как и в любую другую ночь.

— Тебя зовут Мицуха. — Пытаясь зафиксировать, выгравировать это имя на скрижалях собственной памяти, я закрываю глаза. — Я помню!!!

Моя вера в себя укрепляется, и я открываю глаза. В небе сияет белая половинка луны.

— Мицуха, Мицуха, Мицуха, Мицуха... Мицуха, Мицуха... Твоё имя — Мицуха! — кричу я луне. — Твоё имя...

И тут неожиданно слово, которое я собираюсь произнести, ускользает из моей памяти. В тревоге я хватаю маркер и пишу первый знак того имени на ладони. Точнее, пытаюсь писать.

«...»

Но, написав одну-единственную черту, моя рука вдруг останавливается. И маркер начинает со страшной силой вырываться из моих пальцев. Пытаясь удержать его, я стискиваю руку. Перехватываю маркер, как иглу или шило, и стараюсь буквально выцарапать заветное имя на ладони. Но проклятый маркер больше не сдвигается ни на миллиметр.

— Кто ты, чёрт тебя побери?!

Маркер выпадает из моей руки.

Они все исчезают. Твоё имя. Воспоминания о тебе.

— Зачем я здесь?

Пытаясь соединить разрозненные фрагменты памяти в единое целое, я стараюсь говорить как можно громче.

— Я здесь... для того, чтобы встретиться с ней. Я пришёл затем, чтобы спасти её! Потому что хочу, чтоб она осталась жива!

Всё-всё исчезает. Всё, что было важно и дорого. Не остаётся вообще ничего.

— Кто? Кто? Кто? Кто?..

Всё разваливается на части и исчезает. Чувства и эмоции, которые должны были остаться, исчезли теперь бесследно.

— Кто-то очень дорогой для меня... Тот, кого я не должен забыть, кого не хочу забывать!

И отчаяние, и привязанности исчезают вместе, рука об руку. Я даже не могу сказать, почему сейчас плачу. Всё, что я когда-либо чувствовал, рассыпается, точно песочный замок, и развеивается по земле.

— Кто же, кто же, кто же...

Но после того, как весь песок рассеется, одна башенка всё же останется целой. И теперь я знаю, как она называется: одиночество. Именно теперь я понимаю это. Это будет единственное чувство, которое останется со мной навсегда. И до скончания своего века я буду таскать его за собой, точно тяжёлый багаж, который некуда сдать...

«Ну и ладно», — подумал я вдруг. Если этот мир и правда такое жестокое место, я брошу ему вызов, выживая сердцем и умом с одним лишь одиночеством на руках. Даже если нас разлучат навеки и мы больше никогда не увидим друг друга, даже если для этого придётся рассориться со всеми богами. И никогда не сдамся. А вскоре забуду сам факт того, что я что-то забыл. И с этой единственной эмоцией в сердце я ещё один, последний раз крикнул в ночное небо:

— Твоё имя!!!

Эхо долго носило мой отчаянный крик, отражаясь от молчаливых гор. И чем дольше оно повторяло один и тот же вопрос к пустым небесам, тем слабее становилось. Пока не нахлынула полная тишина.

Глава 7. Сражайся красиво

Я бегу.

Бегу со всех ног по тёмной звериной тропе, повторяя про себя его имя.

Таки-кун, Таки-кун, Таки-кун...

Всё в порядке, я тебя помню. И никогда не забуду.

Вскоре в просветах между деревьями начинает поблёскивать озеро Итомори. Ветер порывами доносит со стороны храма фестивальную музыку.

Таки-кун, Таки-кун, Таки-кун...

Смотрю на небо. Комета Тиамат с длинным хвостом сияет уже ярче луны. Я повторяю про себя его имя, и ужас, шевелящийся в животе, понемногу отступает.

Тебя зовут Таки-кун!


Поднимаю голову на рычание мотороллера и вижу приближающуюся вверх по склону одинокую переднюю фару.

— Тэсси! — кричу я и бегу ему навстречу.

— Мицуха? Ну, где тебя носит?!

В его голосе слышится упрёк. Но ответить ему так, чтоб он понял, я сейчас не в состоянии. Тэсси одет в школьную форму с закатанными рукавами, и у него большой, как у спелеолога, фонарь на шлеме. Я наскоро передаю ему то, что узнала от Таки-куна.

— А велосипед твой разбился, прости!

— Да? Кто разбил?!

— Я!

Тэсси хмурится, но ничего не говорит, а только глушит движок, зажигает фонарь на шлеме и слезает с мотороллера.

— Потом всё объяснишь как следует, — только и говорит он сердито.


Электрическая подстанция Итомори — владение частной компании, куда посторонним вход воспрещён. Об этом красочно извещает большой щит, висящий на ограждении из металлической сетки у самого входа. А дальше за ограждением виднеются навороченные силуэты трансформаторов и каких-то металлических башен. Территория совершенно безлюдная, из всего освещения лишь притороченные к механизмам одинокие красные лампы.

— Хочешь сказать, она упадёт? Ты серьёзно? — спрашивает Тэсси, глядя в небо. Мы стоим у проволочного ограждения подстанции и разглядываем ярко сияющую комету.

— Ещё как упадёт! Сама видела, вот этими глазами! — отчеканиваю я, глядя на Тэсси в упор.

До падения метеорита остаётся всего два часа. Ни на какие объяснения просто нет времени.

— Ха?! — выдыхает Тэсси, скорчив недоверчивую физиономию, и усмехается. Усмешкой человека, которого обстоятельства просто-таки вынуждают идти на отчаянные поступки. — Сама видела, говоришь? Ну что ж... Тогда придётся действовать!

С этими словами он открывает свой спортивный рюкзак и достаёт оттуда завёрнутую в коричневую бумагу увесистую трубку, похожую на эстафетную палочку, — взрывчатый гель на водной основе. Я судорожно сглатываю слюну. Из того же рюкзака Тэсси достаёт здоровенный болторез и, закусив им дужку висячего замка на воротах подстанции, говорит мне:

— С этого момента статьёй за хулиганство уже не отделаемся...

— Умоляю, не тормози! Всю ответственность я беру на себя!

— С ума сошла? Я же не к тому говорю! — Тэсси делает вид, что злится, но почему-то слегка краснеет. — Просто считай, теперь мы с тобой сообщнички!

Слышится пронзительный скрежет раскусываемого металла. Как будто разрывается на куски сама темнота.

— Если во всём городе вырубить свет, школа тут же переключится на аварийное питание! А значит, можно сразу пользоваться радиорубкой! — кричит Тэсси в смартфон.

Сам он ведёт мотороллер, поэтому смартфон к его уху прижимаю я, сидя сзади. Встречных машин на дороге почти не попадается, и вдоль дороги там и сям уже начинают попадаться крестьянские хозяйства. Мы же направляемся по горному склону туда, где сейчас горит больше всего огней. На фестиваль осени, в храм Миямидзу. И я вдруг чувствую странную, особую ностальгию, словно человек, который очень давно не был дома и наконец вернулся в родные края.

— Мицуха, Саечка просит тебя к телефону!

— Алё-алё, Саечка? — я подношу смартфон Тэсси к своему уху.

— А-а-а, Ми-ицуха-а!.. — причитает Саечка сквозь слёзы. — Слу-ушай, у меня же ничего-о-о не полу-учится-а-а!!

Бедняжка! От её рыданий у меня сжимается сердце. Я и сама, наверное, ревела бы на её месте. Пробираться одной, тайком, среди ночи в радиорубку? Если б не дружба — да ни за что!

— Саечка! Прости, родная, но я очень тебя прошу! Ничего другого я сейчас сказать не могу.

— Это просьба всей жизни! Если мы этого не сделаем, погибнет куча народу! Начнёшь вещание — повторяй его как можно дольше, поняла?!

Но ответа нет. В трубке слышится только слабое хлюпанье носом.

— Саечка? Алё, Саечка?

Я начинаю всерьёз беспокоиться. Пока наконец не слышу в трубке еле слышное «ладно...»

— Чёрт с вами! Только потом с тебя угощение, и с Тэсси тоже, так ему и передай!

— Всё, что захочешь, Саечка!

Пряча мобильник в карман юбки, я наклоняюсь к Тэсси и, перекрикивая рёв мотора, ору ему в ухо:

— В общем, с тебя она тоже требует угощение!

— Ур-ра! Наша взяла!!!

Он собирается прокричать что-то ещё, но в этот миг, словно в подтверждение его слов, за нашей спиной раздаётся грохот, напоминающий взрывы огромных праздничных фейерверков.

Остановившись, мы оборачиваемся. Два взрыва, три... Потом ещё один. Со склона горы, на которой мы только что были, поднимается густой чёрный дым. И огромная железная башня начинает плавно, как в замедленном кино, крениться набок.

— Тэсси! — Мой голос дрожит.

— Ха-ха! — смеётся Тэсси, но дыхание у него тоже неровное.

А затем следует особенно мощный взрыв — и весь город вдруг погружается в темноту.

— Ой! Что это? — беззаботным голосом спрашивает Тэсси.

— Кажется, свет отрубили, — в тон ему отвечаю я.

Мы всё-таки сделали это!

Неожиданно по округе разносится истошный вой сирены.

— У-у-у-у-у-у!..

Из динамиков на столбах по всему городу воет так, что хоть уши затыкай. Жуткий вой, словно вопли какого-то исполинского чудища, отражается в горах и возвращается обратно в городок.

А это наша Саечка захватила канал аварийного оповещения.

Не говоря ни слова, мы киваем друг другу, снова седлаем мотороллер, стартуем — и, словно подгоняя нас, из динамиков по всей округе начинает вещать Саечкин голос. И я не могу поверить, что ещё недавно эта дикторша заливалась слезами: голос спокойный, тон неторопливый, дикция внятная.


«Говорит радиостанция управы Итомори. Сообщаем, что на нашей электрической подстанции произошла авария со взрывами. Опасность повторных взрывов пока не исключается...»


Тэсси свернул с шоссе на просёлочную дорогу и направил мотороллер круто в гору. По этой дороге, в отличие от главной и более пологой, не нужно подниматься по ступенькам и можно доехать почти до заднего двора храма на мотороллере. Трясясь на кочках, я цепляюсь за спину Тэсси и слушаю несущийся отовсюду Саечкин голос. Интонации у неё точь-в-точь как у старшей сестры — вряд ли кто-нибудь смог бы усомниться в том, что читает профессиональная дикторша из управы.


«Жители следующих районов должны срочно покинуть свои дома и эвакуироваться в старшую школу Итомори: это районы Кадои́ри, Сакага́ми, Миямо́ри, Оядза́ва...»


— Ну, вот и приехали! Вперёд, Мицуха!

— Ага!

Мы слезаем с мотороллера. Спускаемся по деревянной лестнице на задний двор храма. Там под деревьями рядами расставлены сувенирные киоски и ларьки, меж которых суматошно бегают люди; всё это место напоминает бочку, в которую натолкали слишком много рыбы. Мы бросаемся к ним, на бегу срывая шлемы.


«Повторяю: говорит радиостанция управы Итомори. Сообщаем, что на нашей подстанции случилась авария со взрывами. Опасность повторных взрывов, а также лесных пожаров пока не исключается...»


Сбежав по ступенькам вниз, мы оказываемся во дворе главного храмового здания. Там тоже собралась толпа людей, не понимающих, куда им бежать и что делать. Мы с Тэсси бросаемся к ним наперегонки, крича во всё горло:

— Бегите! В горах начался пожар! Здесь опасно!..

Глотка у Тэсси лужёная — самый настоящий мегафон. Я, впрочем, тоже стараюсь не уступать. «Бегите, — ору во всю глотку. — Спасайтесь! В горах начался пожар!»

В итоге мы оказываемся в самом сердце храмовой территории.

— Что?! В горах и правда пожар? — начинают включаться люди вокруг.

— Бежим скорей отсюда!

— Где укрываться, в старшей школе?

Постепенно план эвакуации, без устали повторяемый Саечкой и подкреплённый нашими криками, начинает доходить до людей. Женщины и мужчины в юкатах, их дети и внуки, ведущие за руку стариков, вереницей торопливо семенят к воротам-тории[44] и покидают опасную зону. У меня постепенно отлегает от сердца. Если так будет и дальше, мы действительно успеем всех спасти. И всё благодаря ему... Кому?

— Мицуха! — резко зовёт меня Тэсси, и я оборачиваюсь к нему. — Здесь же опасно!

Я смотрю туда же, куда и он, и вглядываюсь в полумрак. Там, за ларьками и киосками, расселась большая группа отдыхающих. Люди стоят и сидят на траве, балагурят, курят, пьют саке, смеются и, ни о чём не тревожась, прекрасно проводят время.

— Этих уже не сдвинуть с места даже предупреждением о пожаре! Придётся вызвать пожарных и эвакуировать их принудительно. Беги в управу, и теперь уже поговори с мэром как следует! — Торопливый голос Тэсси разносится по округе безо всякого громкоговорителя.

Но всё-таки — кто же он?

— Эй, Мицуха! Что с тобой?

— Тэсси! Я не знаю, что мне делать... — жалуюсь я ему, больше не в состоянии думать ни о чём другом. — Я не могу вспомнить, как его звали... Ну, того человека!

Лицо Тэсси искажает тревога. И тут...

— Да какая уже разница, идиотка?! — орёт он вдруг. — Оглянись вокруг! Это же ты всю кашу заварила!

Он очень сердито смотрит на меня в упор. Я наконец замечаю, что теперь голос Саечки, повторяющий объявления об эвакуации, дрожит от еле сдерживаемых слёз.

— Беги, Мицуха! — кричит мне Тэсси страшным голосом. — Беги и уболтай наконец своего папашу!

Я выпрямляюсь так резко, словно получила пощёчину.

— Ладно!

Я кланяюсь как можно ниже и бросаюсь вон из храма, подальше от его укоризненного взгляда. А за спиной всё слышу его зычный голос:

— Говорю вам, спасайтесь все! Бегите в старшую школу!..

По всему Итомори разносится эхо от Саечкиного голоса:


«Опасность лесного пожара! Всем укрыться во дворе старшей школы!»


Расталкивая локтями выходящих из храма людей, я выбегаю из ворот-тории и несусь по каменным ступенькам вниз.

«Это же ты заварила всю кашу!» — крикнул мне Тэсси. Так и есть. План разработали мы втроём, но изначально всю кашу заварила я. Не останавливаясь ни на секунду, я поднимаю голову и смотрю на комету. С каждой минутой та делается всё ярче. Раскинув свой длинный шлейф над облаками, она сияет, как огромная ночная моль, рассеивающая вокруг свои флюоресцирующие чешуйки.

«Лишь бы всё получилось, как ты сказал», — думаю я на бегу. И упрямо повторяю слова, которые кто-то сказал мне так убедительно: «Ничего. Всё сработает, как задумано. Успеем!»

Это было в начале осени, я тогда ещё учился в средней школе.

Мы с отцом, уже привыкнув к жизни вдвоём, кое-как соорудили нехитрый ужин, поели, и потом он принялся за своё пиво, а я грыз яблоки и пил чай.

По телику в тот день так и мелькали последние новости про комету. И хотя я никогда особенно не интересовался ни звёздами, ни космосом, сам факт того, что в нашей обычной реальности фигурируют такие числа, как 1200 лет облёта вокруг Солнца или 160,8 миллиарда километров орбитального радиуса, не мог не поразить моего воображения. Как ни глупо звучит, это и восторгало, и пугало до дрожи в сердце одновременно.

— Взгляните на это зрелище! — возбуждённо закричал очередной репортёр в прямом эфире. — Похоже, только что комета распалась надвое! И вокруг неё образовался дождь из бесчисленных падающих звёзд!

Зум камеры увеличивает изображение, и становится действительно видно: комета, висящая в небе над токийскими небоскрёбами, развалилась на две огромных глыбины. А из сердцевины ядра вырывается сноп мелких падающих звёзд, которые рассыпаются по небу и исчезают. Я таращусь на это шоу во все глаза и не могу поверить, что такую потрясающую красотищу не срежиссировал кто-то заранее.

В динамиках аварийного оповещения вдруг раздаётся грохот распахиваемой двери.

— Ой! — слышится короткий вскрик Саечки, а за ним звучит сразу несколько хорошо знакомых разъярённых мужских голосов:


«Ты что тут творишь?!»

«А ну, выключай немедленно!»


Бабах! — гремит упавший стул. Затем раздаётся резкий писк, и вещание обрубается.

— Саечка! — кричу я, останавливаясь как вкопанная.

Учителя нашли её! Пот градом стекает с меня и звонко капает на асфальт. Я стою на префектурном шоссе, огибающем озеро, отсюда можно добраться как до управы, так и до школы. Несколько человек, шедших в сторону школы, озадаченно замедляют шаг, и до меня доносятся их растерянные голоса:

— Эй, что там у них происходит?

— Какие-то проблемы?

— А как же эвакуация?!

«Плохо дело...» — не успеваю подумать я, как динамики на столбах оживают снова. Но это не Саечка и даже не её сестра, а знакомый диктор действительно из управы Итомори.


«Говорит радиостанция управы Итомори. В настоящее время ситуация выясняется. Просьба к уважаемым жителям не поддаваться панике, оставаться на своих местах в ожидании дальнейших указаний!»


«Только не сдаваться!» — повторяю я про себя и снова бросаюсь вперёд.

Итак, в управе вычислили источник вещания и связались со школьными учителями. Значит, Саечку сейчас допрашивают. А скоро наверняка заметут и Тэсси...


«Повторяю: не паниковать, всем оставаться на своих местах и ожидать дальнейших указаний».


Но на тех местах оставаться никак нельзя! Это чёртово вещание нужно немедленно прекратить!

Срезая дорогу, я сворачиваю с шоссе и врезаюсь в кустистые заросли горного склона. Так добраться до управы можно быстрее всего. В ноги впиваются какие-то шипы, но я, превозмогая боль, продолжаю бежать сквозь колючий кустарник. На лицо налипает паутина, мошки влетают в рот.

Наконец я спускаюсь со склона и опять бегу по шоссе. Вокруг не видать ни души, и только динамики на столбах продолжают уговаривать население не двигаться с места. Не прекращая бега, я отплёвываюсь от мошек, вытираю рукавом пот, срываю с лица паутину. Сила уходит из ног, я уже почти ковыляю. Но всё-таки бегу — снова вниз, по склону холма, так что скорость почти не падает.

За небольшим поворотом — к защитной ограде, за которой начинается спуск к самому озеру.

— Что-о?!

Не верю своим глазам. Всё озеро охвачено тусклым сиянием. Продолжая бег, я вглядываюсь внимательнее.

Я ошиблась. Вода не светится, а просто отражает небо. И, словно в огромном зеркале, в ней отражаются два светящихся шлейфа... Два?! Я смотрю на небо.

A-а! Комета...

— Она распалась!..

Переключаю все каналы телевизора один за другим. На каждом возбуждённые репортёры взахлёб рассказывают о происходящем прямо сейчас феноменальном небесном шоу.

«Комета и правда распалась надвое!»

«Никто не мог даже предположить такое заранее!» «Совершенно фантастическое зрелище!»

«Можем ли мы сделать вывод, что распалось само ядро?» «Поскольку приливные силы не превышают предела Роша, мы можем предполагать, что в ядре кометы произошли какие-то аномальные изменения...»

«Из Национальной астрономической обсерватории Японии пока никаких официальных заявлений не поступало...»

«Подобное явление уже было зарегистрировано в 1994 году, когда комета Шумейкеров — Леви столкнулась с Юпитером, предварительно распавшись по крайней мере на двадцать один фрагмент...»[45]

«Но есть ли уверенность, что нам, землянам, сейчас ничего не угрожает?»

«Ядро кометы состоит изо льда, поэтому по мере приближения к Земле отделившийся фрагмент, скорее всего, расплавится. Кроме того, даже если он вдруг превратится в метеорит, вероятность его падения в зоне обитания человека ничтожно мала...»

«Прогноз изменения орбиты отделившегося фрагмента в реальном времени весьма затруднён...»

«Сама возможность наблюдать такое поразительное небесное явление, равно как и тот факт, что в Японии это происходит в тёмное время суток, — огромная удача для всех нас, живущих сегодня, ведь подобный шанс выпадает людям раз в тысячу лет!»


— Пойду-ка я тоже взгляну! — бросил я отцу, выбрался из кресла, сбежал вниз по лестнице нашей многоэтажки и вышел на улицу. Нашёл по соседству холм повыше, взобрался на него и посмотрел на небо.

Я увидел там бесчисленные огни: казалось, в небесах над городом висел ещё один, перевёрнутый Токио. Это зрелище было похоже на сон и настолько прекрасно, что перехватывало дыхание.

Распавшаяся надвое комета над оставшимся без света городом, по которому я, точно потерявшийся ребёнок, бегу в одиночку, лишь подхлёстывает мою и без того разыгравшуюся тоску.

Кто же он? Кто он, тот самый парень? Не спуская глаз с продолжающей падать кометы, я продолжаю бег и отчаянно пытаюсь вспомнить.

Кто-то очень важный. Тот, кого нельзя забывать. Тот, о ком я забыть не хотела...

До здания управы уже остаётся совсем немного. Как и до падения метеорита.

«Кто же ты? Кто?!»

Бросаю все остатки сил на последнюю сотню метров и бегу быстрее.

«Скажи своё имя!»


— Ай!!! — невольно вырывается из меня. Ногти царапают шершавый асфальт, и, прежде чем я понимаю, что лечу кувырком, земля, вздыбившись, с силой бьёт меня по лицу. Моё тело переворачивается, по нему разливается острая боль, перед глазами всё плывёт, и сознание отключается.


Но...

Я наконец-то слышу твой голос.

— Так мы не забудем друг о друге, даже когда проснёмся, — сказал ты тогда. — Напиши своё имя на мне!

И написал своё на моей ладони.

Всё ещё лёжа на асфальте, я открываю глаза.

Глазам очень больно смотреть, но прямо перед собой я вижу свою правую руку, стиснутую в кулак. Разжимаю её. Точнее, пытаюсь разжать. Но она очень крепко стиснута и словно онемела. И всё-таки понемногу мне удаётся разогнуть пальцы.

На моей ладони что-то написано. Я вглядываюсь в буквы и читаю:


Люблю тебя


У меня перехватывает дыхание. Я пытаюсь подняться. Силы долго не возвращаются, приходится подождать. Но, так или иначе, я наконец-то снова на ногах. Ещё раз смотрю на ладонь. Смутно ностальгическим, когда-то знакомым мне почерком там написано: «Люблю тебя».

«Но ведь я...» — думаю я. Мои глаза наполняются слезами, по-прежнему больно смотреть. Но, несмотря на слёзы, по телу вдруг разливается какая-то тёплая волна. Одновременно и плача, и смеясь, я говорю тебе:

— Но ведь я даже не знаю твоего имени!

И из последних сил бегу дальше.

Больше мне ничто не страшно. Я больше никого не боюсь. Ведь я больше не одинока.

Теперь я поняла это.

Я люблю его. Мы с ним любим друг друга.

И поэтому обязательно встретимся снова.

Для этого мы и живы.

Я непременно останусь в живых. Что бы ни случилось. И какой бы метеорит ни упал.

Ни о том, что ядро кометы расщепится на подлёте к Земле, ни о том, что внутри ледяной глыбы окажется глыба из камня, заранее никто догадаться, конечно, не мог.

Насколько я слышал, в Итомори в тот день проходил осенний фестиваль. Время падения метеорита — 20:42. В центре зоны поражения оказался храм Миямидзу, где и располагались подмостки фестиваля.

Упав на землю, метеорит мгновенно уничтожил всё на огромной территории, а прежде всего сам храм. И образовал гигантский кратер диаметром около километра. Из соседнего озера в него тут же хлынула вода и затопила большую часть жилых домов. Итомори явился сценой для самой страшной метеоритной трагедии в истории человечества.

Обо всём этом я вспоминаю, разглядывая с горы гитарообразной формы озеро и новый город Итомори. В лучах солнца и лёгкой дымке утреннего тумана этот пейзаж кажется бесконечно мирным и спокойным, и невозможно представить, что всего три года назад именно здесь разыгралась столь жуткая трагедия. Как невозможно смириться и с тем, что случилась эта трагедия из-за той прекрасной кометы, что три года назад пленила меня в Токио своей красотой.

Я стою на вершине горы среди скал и камней.

Я оказался здесь, стоило мне только закрыть глаза.

Смотрю на свою правую ладонь. На ней несмываемым маркером нарисована одна-единственная черта.

— Откуда это? — бормочу я. — И чем я здесь занимался?

Глава 8. Твоё имя!

Есть у меня привычки, которые прицепились ко мне сам не знаю когда.

Например, когда тороплюсь, я постоянно трогаю себя за шею сзади. Когда умываю лицо, всегда смотрю себе прямо в глаза. А поутру, даже если опаздываю, выхожу из квартиры и непременно любуюсь городским пейзажем с балкона лестничной клетки.

И ещё я всё время без какой-либо цели разглядываю свои ладони.

«Следующая станция — Ёёги... Ёёги...» — объявил автоматический голос в вагонном динамике, и я снова поймал себя на этой привычке. Отведя взгляд от своей правой ладони, я посмотрел в окно.

Состав сбрасывал скорость, и на платформе за окном замельтешили толпы людей.

И тут мне почудилось, будто мои волосы по всему телу встали дыбом.

«Это же она!» — подумал я чуть запоздало.

На платформе стояла она.

Поезд остановился. Досадуя на то, что двери открываются так медленно, я выскочил из вагона и рванул туда, где, как мне показалось, увидел её. Я бежал по платформе, вращаясь вокруг своей оси, лишь бы не пропустить её. Несколько пассажиров озабоченно оглянулись на меня, как на полоумного, и я наконец заставил себя успокоиться.

Я искал ту, которой не было. Она — это на самом деле никто.

И это, пожалуй, ещё одна странная привычка, приобретённая мною неизвестно когда.

А ещё через полминуты я снова поймал себя на том, что стою посреди платформы, разглядывая свою ладонь. И думая: «Пожалуй, постою так ещё немного. Ещё чуть-чуть не страшно».

Я понятия не имею, что хочу делать дальше, но, думаю, когда-нибудь чего-нибудь захочу.


— А в вашей компании я хотел бы работать, потому что люблю дома... Точнее, даже уличные пейзажи, то, как люди живут в городах.

Четверо сотрудников отдела кадров, проводящих со мной собеседование, похоже, слегка нахмурились. «Хотя нет, — сказал я себе, — мне просто так показалось». Всё-таки повторное собеседование в одной и той же фирме мне назначают впервые. «Не вздумай сдуваться и держись молодцом», — ещё раз подбодрил я себя.

— Это у меня давно уже так. Почему — сам толком не знаю, но... нравится, и всё. Разглядывать разные здания, смотреть, как люди живут в них или работают. Потому и в кафе да ресторанах всегда приживался. Постоянно где-нибудь у них подрабатывал...

— Ну, в целом понятно, — сказали мне, явно чтобы мягко меня прервать. — Но тогда объясните нам, почему вы решили податься не в ресторанный бизнес, а в строительную компанию?

Из четверых кадровиков это была единственная женщина — и единственный собеседник, уловивший ошибку в моей производственной мотивации. Холодный пот прошиб меня под костюмом, к которому я не привык.

— Ну, потому что... С клиентами общаться, конечно, весело, но всё-таки, наверное, захотелось чего-то большего...

«Чего-то большего»? Это же ответ пятиклассника! Я почувствовал, что краснею.

— Ну, то есть... Токио ведь тоже непонятно когда исчезнет...

Теперь кадровики уже точно недовольно сдвинули брови. Я поймал себя на том, что хватаю себя за шею и поспешно вернул руки на колени.

— И поэтому, даже если он исчезнет... вернее, именно потому, что исчезнет, думаю, стоило бы строить дома и улицы, которые остались бы в памяти людей...

«A-а, всё пропало!.. Сам не понимаю толком, что хочу сказать. Значит, и здесь провал!» — подумал я, глядя на серый небоскрёб в окне за спинами кадровиков, и мне захотелось расплакаться.


— И в скольких фирмах ты уже побывал? — спрашивает Такаги.

— Не считал, — мрачно отвечаю я.

— Да признайся, что ты просто не хочешь постоянную работу! — жизнерадостно говорит Цукаса.

— Чья бы корова мычала! — огрызаюсь я.

— Может, тебе просто костюм не идёт? — усмехается Такаги.

Я начинаю злиться:

— Можно подумать, у вас ситуации были лучше!

— Меня две фирмы пригласили, — сообщает Такаги.

— А мне восемь, — добавляет Цукаса.

— Ха!..

На это мне сказать нечего. Чашка кофе в моей руке дрожит от унижения и звякает, когда я ставлю её на блюдце.

Ти-ри-рам!

Смартфон на столе негромко звякает. Прочитав сообщение, я залпом допиваю оставшийся кофе и поднимаюсь со стула.

Да, в старших классах мы все втроём частенько заглядывали в это кафе. Воспоминание об этом промелькнуло в моей голове, когда, помахав на прощание рукой Цукасе и Такаги, я вышел на улицу и почти бегом двинул к метро.

В те времена у нас всё получалось легко. Заботиться о будущем трудоустройстве не было необходимости, каждый день проходил радостно и бездумно. Особенно в то лето, во втором классе старшей школы[46], нам было веселее, чем когда-либо до или после этого. По-моему, что бы ни происходило с нами тогда, всё заставляло моё сердце взволнованно танцевать в груди.

«Что же, собственно, происходило?» — задумываюсь я теперь. Да, в общем-то, приходится признать, что ничего особенного. Просто, наверное, сам возраст был такой: покажи нам палец — готовы были веселиться полдня... Или всё-таки нет? Или это выражение всё же больше подходит к девчонкам?

Рассеянно думая обо всём этом, я вошёл в метро и по ступенькам спустился под землю.


— Ого! Устроился на работу?

Оторвавшись от смартфона, Окудэра-сэмпай оглядывает мой костюм и улыбается.

Вечерние кварталы перед станцией Ёцуя кишмя кишат весёлой отдыхающей молодёжью, освободившейся от школы или работы.

— Ха-ха. Если бы это было так просто...

— Хм-м-м, — протягивает она и придвигает своё лицо к моему.

От макушки до кончиков пальцев она выглядит очень серьёзной. И очень серьёзным тоном говорит мне:

— А всё потому, что твой костюм тебе совсем не идёт!

— Что... так ужасно выгляжу?

Я невольно оглядываю себя от плеч до пят.

— Ну что ты! Я же шучу... — говорит она и, чтобы резко сменить тон разговора, широко улыбается.


Она предложила с ней прогуляться, и мы зашагали по Синдзюку навстречу волне студентов. Пересекли парк Киои, прошлись по мосту Бэнкэй. Я впервые в этом году заметил, что листва у деревьев на улицах начинает краснеть и желтеть. Большинство народа вокруг уже носили ветровки и тонкие куртки. Окудэра-сэмпай также была в свободной ветровке.

— У тебя какое-то дело? Вдруг эсэмэску прислала, вызвала... — спросил я, думая, что я, похоже, единственный, кто одет не по сезону.

— Ты о чём, дядя? — скривила она ротик, блестящий от помады. — А без особого дела с тобой и связываться нельзя?

— Да нет, что ты! — Спохватившись, я замахал руками. — Можно, конечно...

— Вот, давненько не виделись. Ты не рад?

— Э... Да! Конечно рад!

Кажется, мои ответы её удовлетворили.

— Я в этот район по работе приехала. Дай, думаю, проверю заодно, как там Таки-кун!

Она рассказала, что теперь служит в фирме, владеющей крупной сетью магазинов одежды, и сейчас работает в Тибе.

— В пригороде, конечно, есть свои прелести, но всё-таки Токио с его бурной жизнью — это нечто особенное! — призналась она, обводя всё вокруг сияющим взглядом.

— Ого, смотри! — вдруг добавила она, и я взглянул туда, куда она показала.

Мы шагали над улицей по виадуку, и рекламный экран на стене магазина электротоваров оказался прямо перед нашими глазами. На экране я увидел гитарообразной формы Новое озеро Итомори, а над ним огромную надпись:


«8 ЛЕТ МЕТЕОРИТНОЙ КАТАСТРОФЕ!»


— Мы же когда-то туда ездили, помнишь? — вспоминала Окудэра-сэмпай, морща лоб. — Ты, кажется, тогда ещё в школе учился...

— Ну да, лет пять назад это было, — кивнул я.

— Да что ты? — удивлённо выдохнула она. — Столько всего забывается само по себе!

«И не говори», — мысленно согласился я с ней. Спустившись с виадука, мы пошли по улице Сотобо́ри вдоль Императорской резиденции Ака́сака, а в моей памяти всё всплывали воспоминания из той странной поездки.

Лето моего второго старшего класса... Впрочем, нет — то было уже как раз начало осени, в точности как сейчас! Мы втроём — Цукаса, Окудэра-сэмпай и я — отправились в маленькое путешествие. Сначала на «Синкансэне», потом на обычном скором добрались до Гифу, а там уже без какой-либо цели шли вдоль местной ветки пешком.

Ну, точно! Там, на обочине федеральной трассы, нам ещё попалась одинокая лапшичная. А потом... А вот насчёт того, что было потом, моя память затуманивается так, словно дальше идут воспоминания из какой-нибудь прошлой жизни. Не помню, поссорились мы или нет, помню только, что с какого-то момента я путешествовал уже без них. В одиночку взбирался на какую-то гору... Провёл ночь на её вершине... А на следующий день в одиночку вернулся в Токио.

Да, всё верно! Я же тогда страшно заинтересовался всем, что связано с этой метеоритной катастрофой!

От той кометы отвалился огромный кусок, превратился в метеорит, который упал и сровнял с землёй целый город. Редчайший природный катаклизм в истории человечества.

Тем не менее, насколько я помнил, почти никто из жителей Итомори не пострадал. По чудесной случайности в тот вечер в городе проводилось что-то вроде учебной эвакуации, подавляющее большинство населения оказалось вне зоны поражения метеорита.

Помню, это слишком случайное — и слишком счастливое — совпадение впоследствии породило самые разные слухи. Небывалое в истории небесное явление в сочетании с небывалой удачливостью жителей города потом ещё долго будоражили воображение всевозможных СМИ и простых людей. Начиная с этнологических гипотез, увязывавших прилёт кометы с легендами о боге Драконе из древнего фольклора Итомори, а также политических заявлений, в которых мэра города одни хвалили за обеспечение эвакуации, а другие ругали за превышение полномочий, и заканчивая оккультно-мистическими историями о том, что падение метеорита было предсказано, — самые противоречивые, а порой и попросту безответственные версии выдвигались кем ни попадя практически день за днём. Не говоря уже о странной детали инцидента, которая особенно буйно подстёгивала людскую фантазию и заключалась в том, что ровно за два часа до падения метеорита по всему этому затерянному в горной глуши городку вдруг вырубилось электричество. Слухи и сплетни одни безумней других плодились до тех пор, пока программа по расселению пострадавших в другие регионы не была реализована полностью; но, как и со многими другими инцидентами, стоило смениться времени года — и внимание публики плавно переключилось на что-то ещё.

И всё же я в который раз чувствовал: тут что-то не так. Ведь я даже делал зарисовки Итомори, одну за другой, и нарисовал аж несколько штук! Тем не менее безумный, болезненный интерес к этой истории пробудился во мне вдруг, ни с того ни с сего, лишь через несколько лет после катастрофы! Как если бы что-то внезапно посетило меня, словно запоздавшая комета, а потом улетело, не оставив после себя ни следа, ни воспоминания... Что же это такое?

«Впрочем, ладно, что уж теперь, — думал я, разглядывая пейзаж вечерних квартальчиков Ёцуя со смотровой площадки на Сотобори. — Теперь уже всё равно. Впору написать это для себя большими буквами на стене. Чем думать о событиях из прошлого, которого почти не помнишь, куда важнее задуматься о том, как найти работу хотя бы со следующего года!»

— Ветер поднялся, — негромко, почти полушёпотом сказала Окудэра-сэмпай.

Её волнистые длинные волосы заколыхались; до меня донёсся лёгкий, чуть сладковатый аромат, который я точно так же вдыхал где-то далеко и очень давно. И от этого аромата — будто на каком-то условном рефлексе — у меня защемило в груди.


Мы поужинали с ней в том самом итальянском ресторанчике, где подрабатывали в студенчестве.

— Таки-кун! А ты не помнишь, как обещал угостить меня после того, как окончишь школу? — уточнила она, и, хотя я не помнил такого загадочного обещания с моей стороны, с удовольствием и даже с некоторой гордостью заплатил за нас обоих.

— Спасибо, что побыл сегодня со мной. Дальше я сама, — сказала она, когда я проводил её до турникета метро.

— В каком, оказывается, вкусном ресторанчике мы когда-то подрабатывали! — улыбнулся я.

— Ну что ты. Все повара там всегда были настоящими мастерами.

— Столько лет там проработал, а понял только сейчас!

Мы смеёмся. Она глубоко, жизнерадостно вздыхает, машет мне рукой:

— Ну, до встречи?

И на её безымянном пальце поблёскивает колечко с камешком, точно сверкающая капля воды.

— Ты тоже когда-нибудь обязательно станешь счастливым!

Там, в ресторанчике, когда мы уже допивали эспрессо, она сообщила мне, что выходит замуж. Я не нашёл, что бы внятное сказать ей на это, а просто промямлил дежурное пожелание счастья.


«Я вовсе не считаю себя несчастным», — думаю я, глядя, как Окудэра-сэмпай спускается по ступенькам. Хотя и что такое счастье, представляю пока с трудом.

Вновь ловлю себя на том, что стою и разглядываю свою ладонь. Всё, что я вижу в ней, — это отсутствие чего бы то ни было.

Ну что ж... Постою так ещё немного.

Не успел я оглянуться, как время года сменилось опять.

Осень с её затяжными тайфунами миновала, и тут же, без всякой переходной паузы, зарядили холодные зимние дожди. Вот и сегодня вечером долгий дождь шумит за окном кафе еле слышно, украдкой, словно воспоминание о каком-то давнишнем разговоре. Рождественская иллюминация на улице тускло мерцает за водяной завесой.

Отгоняя от себя ненужные мысли, я пью из бумажного стаканчика кофе и в который раз уже просматриваю страницы своего блокнота. В нём подробнейшим образом расписан сценарий моих нынешних, уже декабрьских поисков работы.

Встречи с уже работающими однокашниками, посещения разъяснительных лекций для соискателей, последние сроки подачи кандидатских заявок, списки необходимых документов, графики назначенных собеседований... От крупных строительных фирм до проектных офисов и пригородных заводов, без какой-либо градации приоритетов и предпочтений — от скуки сдохнешь, пока прочтёшь. Я проверяю данные в памяти смартфона, сравниваю их со списками в блокноте и выстраиваю себе расписание, начиная с завтра и на несколько дней вперёд.

— Я подумала, что нам просто нужно сходить ещё на чью-нибудь свадьбу...

Когда диалоги незнакомых людей смешиваются с шумом дождя, они звучат так, будто эти люди секретничают. Сидящие позади меня парень с девушкой обсуждали, как им лучше устроить свою собственную свадьбу, и хотя мне тут же вспомнилась Окудэра-сэмпай, но голосами и манерой держаться они разительно от неё отличались. Неторопливо-провинциальный, чуть ли не деревенский говорок и спокойная, мирная аура, что от них исходила, словно намекали на то, что эта парочка дружит с детства. Волей-неволей я начал прислушиваться к их разговору.

— Ещё на чью-нибудь? — со скукой, но и с явной любовью в голосе отзывается парень. — Ну сколько можно шататься по чужим свадьбам? Они же все друг на друга похожи как две капли воды!

— Но мы были на европейских. А ведь жениться по-синтоистски — это тоже так здорово!

— Погоди. Но ты же сказала, что мечтаешь по-европейски, с крестом и капеллой!

— Ну, знаешь... Такое случается в жизни только раз! И принять решение очень непросто!

— Но ведь сказала, что решила уже! — слабо пытается спорить парень, и я против воли беззвучно хихикаю.

Этот его аргумент девушка пропускает мимо ушей.

— Хм-м-м... — только и протягивает она задумчиво. — Куда важнее, Тэсси, знаешь что? Чтобы ты до свадьбы сбрил бороду!

Моя рука, потянувшаяся к стаканчику с кофе, замирает на полпути.

Не понимаю почему, но пульс учащается.

— Я тоже обещаю похудеть на три кило!

— И ты обещаешь это, пожирая при этом пирожное?

— С завтрашнего дня возьму себя в руки!

Я медленно оборачиваюсь.

Оба уже поднялись со своих мест и теперь вдевают руки в рукава своих курток. Долговязого парня с обритой под ноль головой в вязаной шапочке я успеваю разглядеть только в профиль. Девушка же оказывается миниатюрной, с короткой круглой стрижкой, очень юной студенткой. Оба поворачиваются ко мне спиной и шагают к выходу из кафе. А я почему-то всё смотрю на их спины и не могу оторваться.

— Спасибо за визит! — говорит им у выхода служащий кафе, и его голос сквозь шум дождя звучит тускло и безжизненно.


Когда я выхожу из кафе, дождь сменяется снегом.

Благодаря до отказа напитавшей воздух влаге, на улице с танцующим снегом до странного тепло, и меня вдруг охватывает беспокойство, не попал ли я в какое-то неправильное время года. Мне начинает казаться, что каждый из проходящих мимо людей скрывает какую-то важную тайну, и я то и дело оборачиваюсь на них.

Так, постепенно я добредаю до районной библиотеки. Вхожу. В просторном колонном зале я вижу там и сям всего несколько посетителей, из-за крайней малочисленности которых в таком огромном помещении кажется холодней, чем на улице.

Я сажусь в кресло, раскрываю найденную на полке книгу. Фотоальбом под названием «Итомори: исчезнувший город. Полная летопись».

Словно вскрывая старые конверты за семью печатями, я медленно переворачиваю страницу за страницей.

Деревья гинкго во дворе младшей школы. Крутая лестница храма, с которой видно всё озеро. Давно потерявшие цвет храмовые ворота-тории. Узенькая дорожка через крестьянское поле, грубо выложенная из деревянных блоков, похожих на детские кубики. Широченная без всякой надобности автостоянка, стоящие рядом два ночных бара, уныло-бетонное здание старшей школы. Старое префектурное шоссе с потрескавшимся асфальтом. Теплицы, крытые полиэтиленом, в котором отражаются облака.

Самые обычные сельские пейзажи, которые в Японии можно увидать где угодно. Именно поэтому я и помню их так хорошо. Тепло нагретых солнцем каменных стен, прохлада ветра с озера всплывают в моей памяти так отчётливо, словно я прожил здесь много лет.

«Так почему же, чёрт возьми?..» — думаю я, перелистывая страницы.

Почему от этих фото уже не существующего городка меня так пронзительно щемит сердце?

Когда-то давно, охваченный сильными чувствами, я принял некое решение.

И с тех пор, глядя на свет в чужих окнах по дороге в свой одинокий дом, покупая в магазине бэнто или перевязывая заново шнурки на ботинках, я вдруг неосознанно вспоминаю об этом.

Когда-то давно я что-то твёрдо решил для себя. Повстречав кого-то... Или нет, наоборот: я решил это именно для того, чтобы кого-то найти.

И теперь всякий раз, когда я умываю лицо и вижу свои глаза в зеркале, когда выношу на свалку очередной мешок с мусором или щурюсь, глядя на солнце в проёмах между небоскрёбами, я непроизвольно думаю об этом — и заставляю себя улыбаться.

Но даже если я не помню, ни с кем, ни с чем это решение связано.

И даже закрывая за собой дверь при уходе с очередного проваленного собеседования — всё равно, думаю я.

Всё равно — даже сейчас я продолжаю бороться. Образно говоря, бороться за свою жизнь. Думаю, моё решение было так или иначе связано именно с этим. С тем, чтобы бороться. С тем, чтобы жить дальше. Вдыхать поглубже — и делать очередной шаг вперёд. Бежать. Есть. Сплетать и увязывать одно с другим. И точно так же, как проливать слёзы над самым обычным сельским пейзажем, продолжать жить самой обычной жизнью.

«Ещё хоть немного», — думаю я.

Хотя бы совсем немного — уже хорошо.

Даже не понимая, чего хочу, я всё равно продолжаю чего-то желать.

Хотя бы ещё чуть-чуть. Совсем чуть-чуть — и на том спасибо.

Сакура цветёт и опадает, долгий дождь умывает город, белые облака клубятся в вышине, листья краснеют или желтеют, дует леденящий ветер. А потом сакура зацветает снова.

Дни проносятся всё быстрее.

Я оканчиваю универ, нахожу себе какую-никакую работу, хожу на неё. Каждый день прилагаю все силы, чтобы не вылететь из вихляющего из стороны в сторону автомобиля. И иногда пусть немного, но верю, что приближаюсь к той жизни, к которой стремлюсь...

Утро. Проснувшись, я поглядел на свою правую руку. И различил на указательном пальце маленькую каплю. Но уже через несколько секунд и только что виденный мною сон, и эта слезинка улетучились без следа.

«Хотя бы ещё немного», — подумал я и выбрался из постели.


«Хотя бы ещё чуть-чуть...»

Повторяя это про себя, точно мантру, я подошла к зеркалу, собрала волосы на затылке, перехватила шнурком, надела весенний костюм.

Открыв дверь своей квартирки, я полюбовалась токийским пейзажем, простирающимся чуть не до самого горизонта.

Поднявшись по лестнице на станцию надземки, я миновала турникет, села в заполненный вагон поезда и, как обычно, поехала на работу. Из-за голов пассажиров так и проглядывали, мелькая, маленькие кусочки ясного неба в окне.


В вагоне поезда я прислонился к двери и посмотрел через стекло наружу. В окнах зданий, в машинах, на виадуках — везде были люди. Много людей. Сотня человек только в этом вагоне. Тысяча — во всём поезде. И ещё тысяча одновременно видна за окном...

«Хотя бы ещё чуть-чуть...» — пожелал я, озирая всё это.

И в этот миг — совершенно неожиданно — увидел её.


И тут я вдруг увидела его.

Его поезд двигался с той же скоростью по параллельной ветке, и нас разделяло лишь два оконных стекла — и расстояние вытянутой руки. Он смотрел прямо на меня такими же распахнутыми от удивления глазами. И я знала: хотел точно того же, что и я.


Она ехала в параллельно движущемся поезде, в каком-то метре от меня. Я не знал её имени, но был твёрдо уверен: это она...

Постепенно наши составы стали отдаляться друг от друга, а потом между ними вклинился третий поезд, и её не стало видно.

Но зато теперь я наконец-то знал, чего хочу.


Ещё хоть немного побыть с тобой рядом.

Ещё хоть чуть-чуть побыть с тобой вместе.


Выскочив из остановившегося поезда, я выбежал из станции на улицу и начал метаться по улицам в поисках неё. Она тоже искала меня — в этом я ни секунды не сомневался.

Когда-то мы уже встречались. Или это мне только кажется? Может, это был какой-то взаимный сон? Или фантазм-воспоминание из прошлой жизни? Но, так или иначе, мы оба страшно хотели побыть друг с другом хотя бы ещё немного. Вместе — хотя бы ещё чуть-чуть.


Я неслась вверх по склону и думала. Почему я бегу? Почему я ищу его? Ответ наверняка мне известен. Просто я не помню его, но всё моё тело знает его безо всякой подсказки.

Сразу за поворотом узенькая улочка оборвалась. Дальше была лестница с холма. Подойдя к самой верхней ступеньке, я увидела его там, внизу.


Сдержавшись, чтобы не ринуться вверх бегом, я начал спокойно подниматься по лестнице. Ветер с ароматом каких-то цветов раздувал мой костюм, точно парус. Там, наверху этой лестницы, стояла она. Я не мог заставить себя поднять голову и увидеть её, но краешком глаза улавливал сам её дух, сам признак её присутствия. И вот этот дух начал спускаться ко мне навстречу. Лёгкий перестук её каблучков разносится по весеннему воздуху. А моё сердце выпрыгивает из груди от восторга.


Мы приближались друг к другу, не в силах оторвать взгляда от ступенек у себя под ногами. Он ничего не говорил, я тоже ни на какие слова не была способна. Так, в молчании, мы и поравнялись друг с другом. И в эту секунду что-то внутри меня будто сжалось и стиснуло сердце — так сильно, что всё тело прошила резкая боль...

Всё не так, поняла я. Считать, что мы якобы незнакомые люди, — это чудовищная ошибка. Это противоречит всем космическим законам, всем принципам кармы и бог знает чему ещё. И поэтому...


...и поэтому я медленно повернулся и посмотрел на неё. А она — так же медленно — повернулась и посмотрела на меня. Оставив улочки Токио за спиной, она стояла на лестнице напротив меня с широко распахнутыми глазами. С плетёным шнурком цвета закатного солнца, стягивавшим её прекрасные длинные волосы. И еле заметно дрожала.


«Вот мы и встретились. Вот и нашлись. Впору расплакаться», — только успела подумать я, как заметила, что слёзы уже бегут по моим щекам. Увидав, что я плачу, он засмеялся. Продолжая реветь, рассмеялась и я.

Весенний воздух растворил все мои опасения, и я вдохнула его полной грудью.


А потом мы открыли рты. Оба сразу.


И, словно дети по команде «раз-два — взяли!», одновременно произнесли:


— Твоё имя?!

Послесловие

Если честно, писать эту книгу я не собирался. Возможно, это покажется невежливым по отношению к её читателям, но я считал, что «Твоё имя» куда лучше работает как мультфильм.

Эта книга — прозаическая версия фильма-аниме, который я режиссирую и премьера которого назначена на лето 2016 года. Иными словами, это новеллизация кино, однако на данный момент, пока я пишу эти строки, фильм ещё не закончен. Говорят, для выхода ему понадобится ещё два-три месяца. А это значит, что книга увидит свет раньше; и если вы спросите меня, что же оригинал — фильм или книга? — мне придётся ответить: «Всё сложно».

Написание книги, кроме всего, изменило и мои впечатления от самого произведения. Например, Мицуха — девушка отрешённая и оптимистичная, разве не так? А Таки безнадёжен в общении с женским полом. И это, похоже, повлияло на запись фильма (когда актёры и дикторы начитывают голоса). Этот «обмен взаимными подарками» между фильмом и книгой у меня случился впервые — и, признаюсь честно, это было здорово.

Между книгой и фильмом нет принципиальных различий, насколько история идёт сама по себе, но есть небольшие расхождения в манере рассказывания. Книга написана от первых лиц — Таки и Мицухи. Иными словами, изложение — это их личная точка зрения. Они не могут рассказать нам то, чего они не знают. Но кино, в принципе, строится на рассказе от третьего лица: мир — это то, что показывает нам камера. По этой причине многие сцены в буквальном смысле рассказаны «с высоты птичьего полёта» и включают других персонажей, помимо Таки и Мицухи. Думаю, более чем возможно просто наслаждаться тем, что получается в процессе работы, но, благодаря уникальным особенностям каждого из двух этих медиа, они неизбежно дополняют и обогащают друг друга.

Книгу я написал в одиночку, но кино делается руками очень многих людей. Создание сценария «Твоего имени» заняло несколько месяцев предварительных переговоров с кинокомпанией «Тоэй». Продюсер Гэнки Кавамура предлагал блестящие и конструктивные идеи, и я даже ловил себя на ощущении, что это вообще «сверхчеловек» (потому что он из тех, кто даже самые важные вещи говорит так, будто они ничего не значат). Этот человек всегда показывал мне как.

К тому же писал я эту книгу как дома, так и на работе в киностудии, примерно поровну, и, думаю, мне посчастливилось её закончить во многом благодаря режиссёру-мультипликатору Андо Масаси. Причём я вовсе не обсуждал с ним саму книгу. Просто благодаря его настоящей преданности работе я смог спокойно трудиться даже в такой преисподней, как кухня производства мультфильмов, и написать наконец эту книгу.

Ну и отдельно, конечно, стоит упомянуть о «RADWIMPS» — группе, отвечавшей за музыку к фильму. В книге, понятно, никакой музыки нет, но на сам текст лирика «RADWIMPS» повлияла очень сильно. Роль музыки в этой истории очень сильна, и, я надеюсь, вы оцените её влияние как на фильм, так и на роман. Но для этого вам просто придётся пойти и посмотреть кино. Добро пожаловать!

Как я уже писал в начале, я и правда считаю, что фильм получился удачнее книги, хотя бы потому, что кино — это кристаллизация усилий очень многих талантливых людей. Я искренне убеждён, что кинофильмы куда выше усилий отдельных людей.

Но тем не менее я написал и книгу.

В какой-то момент мне захотелось чего-то другого, и я начал её писать.

Мне всегда казалось, что где-то живут такие ребята, как Таки и Мицуха. История эта, конечно, фантазия, но, мне кажется, на свете много людей испытывали нечто подобное и чувствовали то, что переживали они. Особенно те, кто уже терял любимых людей или родные места и кто сам для себя принял решение «БОРОТЬСЯ И НЕ СДАВАТЬСЯ». Те, кто верит, что когда-нибудь они обязательно найдут то, что нужно, даже если этого пока не случилось, и кто продолжает это искать. Я чувствовал, что именно такая открытость должна быть отражена в несколько другом ключе, нежели в «гламуре» анимации, потому и написал эту книгу.

Большое спасибо за то, что вы её выбрали и прочитали.


Март 2016, Макото Синкай

Эссе

Гэнки Кавамура

«Напиши мне эссе», — попросил меня Макото Синкай в приёмной киностудии «КоМикс Вэйв».

Эта неожиданная просьба сбила меня с толку, и я ответил ему, что аналитические эссе должны писаться объективно, то есть незаинтересованными лицами.

Я же продюсер анимационного фильма «Твоё имя», и таким незаинтересованным лицом не являюсь.

Но Синкай не отставал. Умолял меня. «Ну, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты это сделал, несмотря ни на что».

Через несколько месяцев я прочёл эту книгу. Это было прекрасно.

И тогда же я наконец понял, почему Синкай просил об эссе именно меня.

Я понял: он вовсе не хотел, чтобы я что-либо «анализировал». Он хотел, чтобы об этой истории отозвался кто-нибудь из «своих».

Два года назад я решил сделать фильм с Макото Синкаем.

Тем вечером мы выпивали с ним в дешёвом кабачке у станции метро Юракутё.

Я пил виски с содовой, он — разливное пиво.

«Голос далёкой звезды». «За облаками. Обещание юности». «5 сантиметров в секунду».

Синкай пишет — прекрасным, волшебным языком — про парней и девчонок, которые пробегают друг мимо друга, про их истории любви. Я сказал ему тогда, что хотел бы сделать кино под названием «Лучший фильм Макото Синкая».

Я хотел бы пожелать тем, кто ещё не знает о Синкае, познакомиться с его миром и очароваться им так же, как это случилось со мной, когда я четырнадцать лет назад увидел его аниме «Голос далёкой звезды». А тем, кто уже знает о нём, — лишний раз засвидетельствовать талант этого человека.

И ещё я сказал ему: «Хочу, чтобы это кино было наполнено музыкой». А в фильмах Макото Синкая она всегда прекрасна. Я спросил его, каких исполнителей он любит больше всего, и он назвал одну группу. Оказалось, что я был знаком с фронтменом этой команды, и тут же послал ему сообщение:

«Я начал искать тебя в твоей третьей жизни».

Полгода спустя Ёдзиро Нода из группы «RADWIMPS» прислал нам демоверсию заглавной песни фильма «Твоя третья жизнь». Фантастический саундтрек, который, несомненно, войдёт в эпохальную историю группы.

«Я так подсел на эту песню, что меня пот прошибает, когда её слушаю», — написал мне Синкай, и от этой невинной строчки у меня на глаза навернулись слёзы.

В этом мире, где все постоянно встречаются друг с другом, так непросто найти свою половинку. А если и находишь, кто докажет, что она — именно твоя?

Макото Синкай и Ёдзиро Нода написали историю о двух молодых людях, которые никак не могут найти друг друга в этом бесконечно огромном мире.

Их встреча произошла, но судьба пересекла их в волшебном, мистическом сочетании (даже если это и результат выпивки в кабачке под железнодорожным переездом).

Макото Синкай написал историю и сценарий, а Ёдзиро Нода взял их за основу для музыкальных композиций. Так получилась эта книга. И теперь, хотя фильм почти закончен, книга написана тоже. Нет, серьёзно — как ему это всё удаётся?

«На этот раз я не хочу писать книгу», — сказал Макото Синкай, но Ёдзиро Нода заставил его написать её.

В книгах, конечно, реальная музыка звучать не может. Но я физически слышу, как между строк здесь играет «RADWIMPS».

Мне кажется, это очень редкая книга, ибо это результат счастливой встречи.

В 2012 году я написал роман «Если бы кошки на свете исчезли». Это был портрет умирающего почтальона.

Я думал, что пишу о смерти, но в каком-то смысле это оказалось чем-то вроде истории о человеческих воспоминаниях.

Что самое жестокое, спросим себя? Конечно же, смерть. Так я привык думать раньше.

И всё же есть кое-что куда более жестокое, нежели смерть.

Это забыть о том, кого любишь, пока ты жив.


Где обитают наши воспоминания?

В синапсе головного мозга? Хранят ли их наши сетчатка и отпечатки пальцев? Или существует-таки невидимое, аморфное, туманное, душевно-коллективное Нечто, где и живут наши воспоминания? То, что мы привыкли называть сердцем, разумом или душой... Или всё-таки мы можем вынимать их из себя и засовывать обратно, как флешку?

Главный герой книги, Таки, размышляет как раз об этом.

Люди — мистические существа. Мы забываем о чём-нибудь по-настоящему важном, зато прекрасно помним всякую ерунду. Но, в отличие от флешек, мы не можем позволить себе оставлять только самое важное и удалять то, что не нужно. Всегда удивлялся, почему так.

И всё же теперь, прочитав эту книгу, мне кажется, я стал понимать обо всём этом чуточку больше.

Люди забывают о важном.

Говорят, что именно сопротивляясь этому странному качеству, сражаясь с ним, мы и получаем Жизнь.

«Твоё имя», фильм о любви парня и девушки, которые «сопротивляются и сражаются» в этом жестоком мире, будет закончен уже очень скоро. Вне всякого сомнения, это «лучшее кино Макото Синкая»... Хотя нет, давайте выражусь по-другому. Мир на пороге со встречей «уникального шедевра Макото Синкая».

И теперь, как уже прочитавший этот роман, я с нетерпением, от всего сердца жду выхода фильма.


(Кинопродюсер, писатель)

Об авторе

Макото Синкай

Впервые обратил на себя внимание короткометражной анимационной лентой «Голос далёкой звезды»; которую сделал практически в одиночку. Его следующие картины «5 сантиметров в секунду»; «Ловцы забытых голосов» и «Сад изящных слов» завоевали ему множество наград в Японии и за её пределами. А критики за его истории, полные несбыточных желаний и одиночества, назвали его одним из ведущих японских режиссёров аниме. Последняя работа «Твоё имя.» прошла с ошеломляющим успехом и заслужила восторженные отзывы критиков и обычных зрителей.

О переводчике

Коваленин Дмитрий Викторович

Родился в 1966 году в Южно-Сахалинске. В 1988 году окончил Дальневосточный государственный университет по специальности «востоковед-филолог; переводчик с японского языка». Автор переводов на русский язык прозы Харуки Мураками, поэзии Мати Тавара и Такамуры Котаро. 

Дмитрий Коваленин считается одним из лучших японистов в России. Его первая работа, роман «Охота на овец», не только открыла для русской аудитории Харуки Мураками, но и дала начало серии публикаций современной японской прозы, которую не издавали в таких масштабах уже тридцать лет. 

Перевод романа «Твоё имя» в исполнении Дмитрия Коваленина продолжает знакомство наших читателей с огромным миром японской литературы и открывает новую страницу в истории издания современной японской прозы на русском языке.

Примечания

1

Футон — японская постель, представляющая собой толстый матрас, который расстилают на татами непосредственно перед сном, а утром убирают в специальный шкаф. (Здесь и далее — прим. переводчика.)

(обратно)

2

Японское агентство аэрокосмических исследований (англ. JapanAerospaceeXplorationAgency) — государственное агентство, отвечающее за космическую и авиационную программу Японии. Обладает возможностью запуска искусственных спутников Земли, автоматических межпланетных станций, участвует в программе Международной космической станции, планирует создание пилотируемой космонавтики и освоение Луны.

(обратно)

3

Тиамат — в шумеро-вавилонской мифологии мировой океан-хаос солёных вод, из которого всё родилось, в том числе и боги.

(обратно)

4

Му (кит., яп.) — дзен-буддийская категория абсолютного отрицания. Часто трактуется как «забери вопрос назад». На бытовом уровне — полное отсутствие чего бы то ни было, включая ответы на заданные вопросы.

(обратно)

5

«Мосбургер» — японская сеть быстрого питания, «смягчённый» аналог «Макдоналдса».

(обратно)

6

Площадь помещений в традиционных японских домах измеряется стандартными соломенными матами — татами. Один татами равен примерно 1,5 кв. м. В данном случае площадь комнаты около 12 кв. м.

(обратно)

7

Кумихимо́ (яп. букв. — «совмещённые шнуры» ) — традиционные японские плетёнки из ниток и шнуров, которые имеют широкий спектр применения — от повязывания пояса на кимоно до украшений на самурайских доспехах. Плетутся на специальных станках.

(обратно)

8

Буквальный перевод иероглифов слова «итомо́ри» — «защитная нить», или «нитяной оберег».

(обратно)

9

Мико́ — жрицы синтоистских храмов в Японии. В современном синтоизме помогают в проведении храмовых обрядов и осуществлении брачных церемоний, исполняют ритуальные танцы, занимаются гаданиями и поддерживают порядок в храмах. Только незамужние девушки могут служить в качестве мико. Иногда в качестве мико подрабатывают студентки, особенно во время храмовых праздников.

(обратно)

10

В отличие от западного этикета, в японской и китайской культурах принимать пищу следует шумно, если вам вкусно. Таким образом, в частности, выражается благодарность повару за угощение.

(обратно)

11

Здесь имеется в виду особый вид приготовления саке, когда рис прожёвывают перед ферментацией.

(обратно)

12

Мисо́ — паста из ферментированных злаков, которую заливают кипятком и пьют как бульон быстрого приготовления. Продукт традиционной китайско-японской кухни. Производится путём ферментации соевых бобов, риса, ячменя, пшеницы или смеси из них с помощью специального вида плесневых грибов.

(обратно)

13

Распространённый в Японии вариант строительства многоквартирных домов, когда переходы между этажами устраиваются с внешней стороны здания наподобие длинных открытых балконов.

(обратно)

14

Ни́сиадза́бу — район в Токио, «клоака» ресторанов, баров, увеселительных заведений и ночных развлечений.

(обратно)

15

Экспо́, или Expo, — международная выставка, символ индустриализации и открытая площадка для демонстрации технических и технологических достижений. Впервые прошла в 1960 г. в Роттердаме (Нидерланды). В 1990 г. проводилась в японском г. Осаке.

(обратно)

16

Бэнто́ (яп.) — японский походный завтрак или обед в компактной коробке, который берут с собой в школу, на работу или в дорогу.

(обратно)

17

Сэмпа́й (яп.) — старший по возрасту или по званию в служебной (школьной, спортивной и т. п.) иерархии. Применяется как обращение вместо обычных «сан» (господин, госпожа) или «кун» (дружище — обычно к мужчинам).

(обратно)

18

Хара́ссмент (англ, harrassment) — домогательство; поведение, которое причиняет кому-либо неудобство или вред и нарушает неприкосновенность его частной жизни.

(обратно)

19

Согласно буддийским положениям, в каждом из нас, независимо от пола, присутствуют обе энергии, женская (инь) и мужская (ян), хотя для гармонии и ощущения целостности личности важно, чтобы у женщин было больше именно женской энергии, а у мужчин — мужской. В этом смысле фразу Окудэры можно расценить как комплимент, хотя и не без дружеского поддразнивания.

(обратно)

20

Манга́ка (яп.) — сценарист и художник популярных японских комиксов — манги.

(обратно)

21

KFC (до 1991 года — Kentucky Fried Chicken — «Жареный цыплёнок из Кентукки») — международная сеть ресторанов общественного питания, специализирующаяся на блюдах из курицы.

(обратно)

22

Хи́бия — район в центральном Токио, особенно популярный среди молодёжи.

(обратно)

23

Международный жест «пис» (англ, peace — мир), он же «V» (victory — победа), представляет собой «козу» из указательного и среднего пальцев тыльной стороной кулака наружу.

(обратно)

24

Харадзю́ку, Омотэса́ндо (и далее Ода́йба, Касумигасэ́ки) — районы и улицы в центральном Токио. «Панини Дзанмай» — популярная закусочная, где готовят итальянские сэндвичи-панини.

(обратно)

25

Синта́й (в пер. с яп. — «тело ками») — священный объект в синтоистском храме или поблизости от него, почитаемый как вместилище духа ками (т. е. какого-либо из синтоистских богов), в котором тот доступен для поклонения верующими.

(обратно)

26

Мусу́би (яп.) — «узелковое соединение», «связь». Однако это же слово можно записать и другими иероглифами в значении «дух рождения».

(обратно)

27

Кальде́ра (от исп. caldera— «котёл») — обширная циркообразная котловина вулканического или метеоритного происхождения с крутыми стенками и относительно ровным дном.

(обратно)

28

Камида́на (в пер. с яп. «полка для ками») — в традиционных японских жилищах небольшое семейное синтоистское святилище. Представляет собой подвешенную на стене полку с атрибутами синтоистского культа предков, служащую для моления домочадцев и жертвенных подношений богам (ками).

(обратно)

29

Очевидно, ориентировка производится по стандартной карте звёздного неба, которую, в частности, изучают в японских школах.

(обратно)

30

Названия провинциальных регионов Японии.

(обратно)

31

Названия различных районов Токио.

(обратно)

32

«Синкансэ́н» (в пер. с яп. — «новая магистраль») — высокоскоростная сеть железных дорог для перевозки пассажиров между крупными городами Японии. Принадлежит компании Japan Railways. Поезда «Синкансэн» развивают скорость до 320 км/ч и фактически выступают альтернативой самолётам.

(обратно)

33

Саларима́н (от англ, salaryman— «человек на зарплате») — служащий фирмы, клерк.

(обратно)

34

В Японии бэнто традиционно продаются прямо на железнодорожных платформах.

(обратно)

35

Трип (англ, trip) — путешествие с приключениями, предполагающее качественный скачок как в умственном, так и в психическом развитии.

(обратно)

36

Ра́мэн — блюдо китайской, корейской и японской кухни: суп с пшеничной лапшой с кусочками мяса или морепродуктов. Отдалённо сравнимо со среднеазиатским лагманом, хотя у рамэна и лапша тоньше, а вкус постнее.

(обратно)

37

Рёка́н — гостиница в традиционном японском стиле, больше напоминающая постоялый двор. Как правило, рёкан оснащён японской общественной баней.

(обратно)

38

Эта сумма приблизительно равняется 50 долларам США.

(обратно)

39

Ониги́ри — рисовые колобки круглой или треугольной формы с начинкой из рыбы, морепродуктов или сырых овощей, завёрнутые, как правило, в лист сушёных водорослей нори, омлет или лист салата. Популярное блюдо японской кухни.

(обратно)

40

Река Сандзу́ в японской буддистской традиции является аналогом реки Стикс, т. е. границей между миром живых и миром мёртвых.

(обратно)

41

Юка́та — облегчённое повседневное кимоно без подкладки. Носится либо дома, особенно после принятия ванны, либо на улице в летнее время, начиная с июля.

(обратно)

42

Эпоха Сёва (яп. Сёва дзида́й) — период в истории Японии с 25 декабря 1926 года по 7 января 1989 года, когда империей правил Хирохито.

(обратно)

43

Си́напс (в пер. с греч. «соединение», «связь») — небольшой участок в окончании нейрона, отвечающий за передачу информации между двумя нервными клетками.

(обратно)

44

То́рии — ритуальные врата, устанавливаемые перед синтоистскими храмами в Японии. Традиционно это выкрашенные в красный цвет деревянные или каменные ворота без створок, из двух столбов, соединённых поверху двумя перекладинами. У многих храмов бывает и по нескольку тории. По японским обычаям, человек, добившийся успеха, должен пожертвовать храму такие врата.

(обратно)

45

Комета Шуме́йкеров — Ле́ви 9 (D/1993 F2) — комета, ставшая первым небесным телом, чьё падение на Юпитер в 1994 г. было зафиксировано астрономами. Расчёты показали, что ещё в 1992 г. комета прошла мимо в непосредственной близости от Юпитера и приливные силы раздробили её на двадцать один отдельный фрагмент размерами до 2 км в поперечнике, часть из которых обрушилась на поверхность Юпитера, а часть полетела дальше, в сторону Земли.

(обратно)

46

Система школьного образования в Японии разделяется на три ступени: младшие, средние и старшие классы (6, 3 и 3 года соответственно). На момент описываемых событий героям было по 16-17 лет.

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1. Сон
  • Глава 2. Начало
  • Глава 3. День за днём
  • Глава 4. Поиск
  • Глава 5. Память
  • Глава 6. Повторный дебют
  • Глава 7. Сражайся красиво
  • Глава 8. Твоё имя!
  • Послесловие
  • Эссе
  • Об авторе
  • О переводчике
  • *** Примечания ***