Последний довод главковерха (fb2)


Настройки текста:



Виктор Перестукин ПОСЛЕДНИЙ ДОВОД ГЛАВКОВЕРХА

1

— Так как звать-то тебя? Говори, чаво молчишь?

Потому и молчу, что сам не знаю. Я покосился на любопытствующего, белевшего в предрассветном сумраке свежебинтованными ногами. Потом, в который уже раз, глянул на зажатую в руке книжку красноармейца, еще ночью извлеченную из вещевого мешка — темно, не разобрать! Шурша жидкой подстилкой из соломы под подостланным одеяльцем, слегка приподнялся на локтях, пытаясь облегчить ребра, ноющие от долгого лежания на животе. Рана на задней поверхности правой руки выше локтя обожгла болью, и следом отозвалось все рваное тело — и спина, и правая половинка ниже. Это ж надо было так неудачно попасть, чтобы и в первый день войны — но это ладно, излюбленный момент для всех попаданцев, — но подгадать в занюханный городишко на самой границе, да в одного из первых раненых в этой вселенской мясорубке… Впрочем, последнее как раз неудивительно, теперь уже ясно, что моему сознанию из астрала проще влететь в физически ущербное тело — ребенка, подростка, или сильно травмированного, как в этот раз. Вот и лежу теперь в траве возле кирпичной стены в компании несимпатичного худощавого парня.

Где-то неподалеку гремят громовые раскаты, то затихая, то усиливаясь, временами охватывая, кажется все стороны света. Потихоньку светает все же, попробую еще раз прочитать записи в моем единственном доступном удостоверении личности. Авангард Лапут… Хрень какая то. Вроде и почерк нормальный, а фамилия непонятна. Но имя? Авангард? Хорошо, что не Адольф, но… Сую документ обезноженному соседу.

— Авангард Михайлович Лапушкин. — Развеивает тот все сомнения. — Эк тебя заковыристо. А мне с дому пишут, свояк сына Трактором назвал. Тож неплохо. Авангарды, Аэрофлоты, вот на заставе, где раньше служил, в Туркестане, там тоже был один такой, Энтузиаст.

Парень смачно высморкался, хорошо, не в мой документ.

— Так ты из пехоты будешь, агась. Двадцать второго года, сопляк еще, а расперло то тебя ого-го, пудиков на семь говна-то потянет. Образование три класса всего, агась. — Продолжает изучать документ бывший туркестанский пограничник. — Грамотёшки-то негусто у тебя, для Авангарда особливо, ежели по имени брать, это в сам раз Арьергарду бы подошло больше, как по-философски толком рассудить…

— Дай сюда. Самого как звать, балабол? Кто знает, сколько нам тут куковать еще, так хоть чтоб знать, кого посылать хрен копать.

— А у меня просто все, без этих вон экивоков. Назар Рябинин, сержант пограничных войск. Пограничники, брат ты мой, то тебе не пехота какая обдристанная, агась, статья уж другая, особливая! О, а вот и таратайку для нас подогнали, а ты говоришь «куковать»! — Сбился с возвышенного полета мысли Назар, завидя подкатившую обшарпанную полуторку.

— Где тут раненые до Немирува?

Точно, за нами. Вылезший из кабины дерганный водитель еще только открывал задний борт, как пара красноармейцев запрыгивает в кузов, а четверо других хватают меня за ручки, за ножки и волокут к дилижансу.

— Назвался груздем — полезай в кузов, ах-ха-ха!

И чего смешного, война началась, раненых грузят, а им хаханьки.

— Осторожней, вы! А! Аккуратней, говорю, черти небритые, не кантуйте, больно же!

— Терпи, казак, атаманом будешь! — Гогочет дюжий боец. — Принимайте недотрогу!

Меня бесцеремонно укладывают вдоль здоровенной железяки, в которой угадывается токарный, скорее всего, станок, а минуту спустя рядом устраивается Назар. Чертова повозка скрежещет коробкой передач, и наша птица-полуторка, подвывая ушатанным движком, несется от нарастающей канонады вдоль по поселковой улице, подпрыгивая на ухабах. И от этих подпрыгиваний мне сразу и очень сильно поплохело. После первых же толчков, пронзивших резкой болью все тело, у меня помутилось в голове, а через минуту я и вовсе провалился в спасительное беспамятство.

— Очухался? Экий ты нежный, чуть тряхнуло, из тебя и дух вон!

— Что? А-а-а! Где это мы? Чего стоим-то? Далеко еще ехать?

Солнце сверху нещадно пекло затылок. Неизменный грохот пушек, за бортами кузова неразборчивый говор, крики, лошадиное ржание и рокот движков.

— На вот, глотни из фляжки. Затор на дороге, грят, немец чавой-тось разбомбил. А до Немирува этого хоть и ехать недалече, да сколько простоим, никто толком не знат, я уж поспрошал тут.

— А что за Немирув такой, где это?

— Да от границы тож близенько, вот только доберемся ль мы туды отсед, одному богу ведомо, — отозвался атеист-пограничник, — а везут нас тудысь в медсанбат, так понимать надоть.

Машина качнулась, рядом с кабиной над бортом возникло озабоченное лицо водителя. Посмотрев на нас, а потом, оглядев безоблачное небо, проворчал:

— Настоимся здесь, а если еще эти вороны черные налетят? Попробую по лесу объехать, вы там смотрите.

Куда смотреть непонятно, нет, как раз все понятно, «вы там смотрите не сдохните раньше времени», видимо подразумевалось. Дверца хлопнула, движок завыл, знакомый скрежет коробки передач. Авто сворачивает на проселок, несется несколько минут, удаляясь от шоссе, затем притормаживает, сбавив скорость и, неуклюже перевалившись через мелкую канаву кювета, отчего у меня привычно уже потемнело в глазах, машина поползла между кустов и деревьев, раздвигая кабиной ветки и неуклюже подпрыгивая на выпирающих корнях. Терпеливый Назар во весь голос орал матом, я, сжав зубы, тоже проклинал про себя и водителя, и жуткий лимузин, и ведьмин лес, и все остальное, что только могло мне прийти в голову между толчками, прыжками, взлетами и падениями бренного тела. Вдруг эту идиллию нарушил резкий раскатистый звук выстрела, затем еще нескольких. Зазвенело разбитое стекло кабины, из бортовой доски вырвало тонкую щепу и пуля, выбив искру из железной бочины станка, с визгом ушла вверх. Полуторка рьяно рванула вперед, а меня так шмякнуло о борт, что я снова отключился.

Пришел в себя я в этот раз от воды, щедро льющейся на голову.

— Живой?

— Живой, вроде. Что это было?

— Диверсанты немецкие, а можа, националисты местные, кто ж их знат. Гоняли, мы их тут бывало, по лесам последни два года, да уж! Однако мотор наш откатался, радиатор пробило, станция Березай нам выходит, как грится.

— А водила где?

— За водой пошел, да вот он и воротился вже.

Над бортом появилась знакомая рожа.

— Вот воды ведро, да хлеба краюху оставлю, живите, не скучайте, попробую быстро обернуться.

— Откель ж ты тако ведро то взял погано, с него ж бензином тащит за версту!

— А где я тебе другое возьму? Пить захочешь, еще не то в глотку вольешь!

— Винтовку тож оставь!

— Ишь куда хватил, винтовку ему! Она на меня записана, нельзя мне без нее.

— Так и машина на тебя записана, тож с собой прихвати! Нагрянет к нам кто из стрелявших, как мы тут неходячие да безоружные?

— Да я далеко от них отъехал, небось не погонятся. И машину плотно в кусты загнал, рядом пройдешь, не заметишь. Пока, мужики, пошел я!

Кусты зашуршали, и наступила гнетущая тишина, оттеняемая фоновым шумом недалекого, видимо, шоссе.

— «Пройдешь рядом, не заметишь»! А следы как же? — Ворчал Назар. — Да у этого шоферюги и винтовка, небось, мухами засижена, так что стрелять из нее страшно…

Я медленно приходил в себя после недавних мучительных минут. Боль нехотя покидала битое тело, и мысли так же не спеша возвращались в опустевшую было голову.

Итак, подведем предварительные итоги переселения души, так сказать. Попал я хуже не придумаешь, и захочешь, да не сумеешь. Место и время совершенно катастрофические, а состояние моего нового тела не только не позволяет активно действовать, но и вызывает вполне обоснованные опасения за его дальнейшее существование. Проще говоря, ни сбежать, ни защищаться, а того и гляди, как бы совсем не загнуться. Перевязан я, правда, кажется, добротно и квалифицированно, и первая помощь оказана, и последующая обработка повреждений произведена. Но как пройти курс реабилитации?

— Как думаешь, не оставят нас здесь доходить? — В тему влезает Назар.

— Думаю, как раз оставят. Тут армии и фронты пропадают, а чего уж говорить о двух раненых. Да о нас и не вспомнит никто.

— Ты о чем это? Каки-таки армии да фронты, где пропадают?

Да, про армии и фронты я рановато заикнулся, в первый день войны «надежды юношей» еще не оставили.

— Вот в Польше и Франции, например.

— Да ты сравнил же хрен с пальцем! Где та Франция, и где Советский Союз? Пилсудский и Чемберлен, или товарищ Сталин! Тьфу! — Смачно плюнул за борт Назар.

Назар разошелся, убеждая меня, что Сталин голова, и что палец ему в рот класть не следует, а я, не вступая с ним в дебаты, тем более, что в целом и сам был с ним согласен, вновь углубился в размышления о своем незавидном положении. Если нас здесь забудут и бросят, то через несколько часов или дней мы окажемся в немецком тылу, а фашисты с неходячими пленными не церемонятся. Аборигены тут поголовно бандеровцы, и встреча с ними опять же не сулит ничего хорошего. Даже в самом лучшем случае, если водитель вернется с подмогой, и нас эвакуируют в тыловой госпиталь, отлежусь я там месяц, ну, два, а потом снова на фронт, с винтовкой на танки в атаку «ура»? Нет, как ни крути, надо уносить отсюда ноги. Точнее, не ноги, ноги пусть здесь остаются, как и все остальное. Сознание надо отсюда уносить, и поскорее.

Так, начинаю. Расслабляюсь. Тяжелею. Теплею. Считаю… Не получается. Пробую по новой… Снова облом. Еще раз… Нет, ни в какую. Что за хрень? Подумав, соображаю, что проблема, скорее всего, в положении «на животе». Обычно аутогенном я занимался лежа на спине, либо сидя в кресле, откинувшись. Рефлекс, привычка в психологических практиках большое дело, даже решающее. Ладно, не надо отчаиваться, все исправимо. Время есть, помучаюсь, и все получится.

А чего это Назар наш носом крутит?

— Лапушкин, ничего не чувствуешь?

— Нет. — Занятно, в кого бы ни влетел, органы чувств приводятся к состоянию прежней материальной оболочки, вот и сейчас, и нюха нет, и правый глаз видит значительно хуже левого.

— Паленым пахнет! — Назар принюхивается и все больше нервничает. — У этого шоферюги чегой-то загорело. Как бы нам здесь не поджариться, навроде карасей у поварихи!

Да, мало у нас проблем было, так вот еще получите! У Назара хоть ноги и переломаны, зато обе руки целы, а у меня действует только левая. Ему перевалиться через низкий борт пара пустяков, даже если плюхнется неловко, потом на локтях отползет. А у меня при первом же резком движении сознание отключится. С растущей тревогой слежу за Назаром.

— Как? Разгорается? Дыма вроде нет…

— А ты сам не чуешь? Принюхайся!

— Нет, ничего не чувствую. У меня нюха нет совсем. И ты ведро не трогай, чего ты заливать собрался?

Назар убрал руку от ведра, еще подергал носом и постепенно успокоился. Фу ты, черт, паникер долбанный, я уж думал…

Назар посмотрел на меня с любопытством.

— А ты что, точно ничего не чуешь? То-то я смотрю, спокойно лежишь.

— В каком смысле спокойно?

— Да не ворчишь на меня. — Назар расхохотался. — А я тут терпел, терпел, да и сходил под себя! А тебе вроде все равно. Сам-то как, не припират?

Я, завернув шею, насколько получалось, посмотрел на расползающееся из-под одеяльца Назара мокрое пятно. Прислушался к своим ощущениям. Пока, вроде, терпимо, но потом… Да, уж, ситуация, а куда деваться?


Остаток дня, и ночь, и следующий день, и еще одна ночь никаких изменений в наше безрадостное положение не принесли. Хлеб мы умяли в первый же день, вода тоже быстро закончилась, хотя Назар поначалу почти не прикладывался к ведру, жалуясь на невозможный запах бензина, но потом пил даже больше меня. В небе пролетали самолеты, чаще немецкие, разных размеров, большими группами, реже наши, тупорылые истребители, поштучно и тройками. Шум на недалеком шоссе то затихал, то нарастал, канонада вокруг тоже меняла громкость и направление, но, к моему удивлению, полностью не стихала, и не удалялась. Назар, то матерился, то молчал, а раз вздумал покричать, в надежде, что кто-нибудь его услышит. Я тут же попросил его заткнуться, неизвестно еще, кто услышит его вопли о помощи, и чем эта помощь обернется. Сам я снова и снова пытался оторвать сознание от тела, получалось, однако не особенно.

Вечером третьего дня я, пользуясь дремотным полусонным состоянием, опять попробовал уйти в астрал. И начало сразу обнадежило. Сознание легко воспарило над землей, резко рванув к облакам, кружась и кувыркаясь, так что я с трудом взял его под контроль, выровнял и притормозил безудержный полет, переведя в плавное парение. И при всем этом чувствовал неправильность и незавершенность происходящего. Да, я ушел, но… остался. Какой-то частью сознания висел в пространстве, и мог двигаться, замедляясь и ускоряясь. Видел мир, землю под собой и облака выше, поднимался в густой серый туман этих облаков и опускался к самой поверхности земли, разглядывая в упор травинки, покрытые пылью и вечерней росой, и букашек на них. Но при этом другая часть меня плотно застряла в теле красноармейца Авангарда Лапушкина, нипочем не желая покидать его. Я колебался, боясь уйти совсем. Если я рвану отсюда, что может произойти? Раздвоение личности и сумасшествие? Не надо мне этого. Так что, возвращаться, или… Я снова поднялся к облакам, и понесся, все дальше и дальше удаляясь от полуторки, как вдруг остановился, не в силах продвинуться дальше. И снова я попытался разобраться в своем странном состоянии. Получалось… Да хрен его знает, что получалось. Кажется, это не сознание ушло куда-то, а я просто вижу все со стороны, оставаясь в самом себе, ну, то есть в Лапушкине. Вот сейчас совершенно точно вишу над покатым холмом, заросшим поблекшей под июньским солнцем травой. Вижу дальше другой холм, но продвинутся к нему, зависнуть над ним не могу. Смотреть отсюда — пожалуйста. Зато могу двинуть сознание, или свой «верхний взгляд» назад, ближе к замершей в кустах полуторке. И в стороны тоже могу, как по окружности. И каков же радиус этой окружности? Прилично получается, километров пятнадцать, а то и все двадцать.

И что теперь, возвращение блудного фантома? Раз уж убежать не получилось. Все же прогресс сегодня, может, завтра с утреца попробую, выйдет удачней. А пока скольжу назад, к родному грузовичку, так, раз такое дело, глянем заодно на ближайший окружающий ландшафт. Ага, никаких беженцев и отступающих на шоссе нет, а есть как раз наступающие, то есть немцы. Но не густо, дорога не из стратегических, плетется на восток пешая колонна, численностью… да человек двести, пожалуй, не больше. Грузовики обгоняют, семь штук ровным счетом, ерунда. Так, а в стороне от дороги большое такое село, дольше хутора и деревеньки, довольно густо. Холмы, то покрытые лесами, где густыми, где прозрачными, а то и вовсе голые, овраги между ними разной длины, глубины и зарощенности. В смысле, заросли они кустарником и деревьями в разной степени. Недалеко от кустов, где прячется наша полуторка, в нескольких местах машут косами мужики и бабы, ребятня крутится между ними, шавки носятся. Где то уже скошено, трава подсохла и дожидается гребцов, то есть крестьян с граблями. Но они придут завтра днем, к вечеру трава набрала от росы вторичную влагу. Натюрморты идиллические и пасторальные, я бы и сам сейчас… И не скажешь, что рядом идут колонны профессиональных убийц, и прячутся, спасаясь от них в редколесье беженцы с уже разоренных ими краев.

Возвращаюсь в себя полностью. Интересно, получится ли у меня снова взглянуть на мир со стороны? Раз! Есть! И ведь даже не расслаблялся совсем. Интересно, а если еще раз? Да! Отлично! А ведь это можно как то практически использовать, это что же получается, я теперь идеальный разведчик! Лежу себе дома на печи, как Емеля, и все обо всем знаю. Занятно! Надо посмотреть на немцев, бредущих по шоссе? Пожалуйста, сколько угодно рассматривай их усталые по вечернему времени разбойничьи рыла. Идут себе, болтают о чем то, гогочут, некоторые в шутку толкают друг друга, командиришко орет на разошедшихся… Тут у меня, кстати, недоработка, не слышу ничего, звуки зрением не воспринимаются. Но с некоторыми звуками проще, научиться бы читать по губам, и речь будет доступна. Это если по-немецки знать. Н-да, сплошные проблемы, но ерунда, через зрение человек получает от семидесяти до девяноста процентов информации, и эту информацию я могу получать безопасно для себя и незаметно для противника. Нужен номер машины, пылящей в оперативном немецком тылу? Пожалуйста, дабелъю эйч восемь два три девять три. Что везет? Блин, груз брезентом укутан, ладно, снова прокол. Зато могу время на часах водителя посмотреть, десять тридцать семь. И в штаб заглянуть, на карту, разложенную на столе посмотреть, разговоры штабников… Нет, разговоры опять же нет. Да и карты никакие не нужны, я и на местности могу все зафиксировать, где, чего и сколько. И все это на двадцать километров во все стороны света.

Стоп. Я притормозил полет своей фантазии и верхнего зрения. А что, если все это мне мерещится? Зрительные, проще говоря, галлюцинации? Проверить. Как? Совместить показания верхнего зрения со слухом. Что я вижу на шоссе? Два грузовика. Что я слышу со стороны шоссе. Звук автомобильных двигателей. Подтверждение развединформации получено? Не факт, зрительные галлюцинации могут формироваться на основании получаемых мозгом звуковых раздражителей. Услышал звук мотора и дофантазировал. Подтверждение нужно получить из других источников, желательно независимых, не связанных с собственным сознанием. Поиграю-ка я с Назаром в Брюса Всемогущего.

Толкаю здоровой рукой спящего сержанта пограничных войск.

— Рота, подъем!

— Чаво тебе, ирод? — Назар повернул ко мне заспанное лицо, протирая правый глаз кулаком.

Отворачиваюсь.

— Покажи мне пальцы руки.

— Чаво?

— Заело тебя, чаво да чаво? Руки перед собой подними, несколько пальцев согни, другие оставь прямыми. Я угадаю, сколько прямых. Нет, фигу мне показывать не надо!

Лицо Назара недоуменно вытягивается. Я поворачиваюсь в его сторону — работает! И фига, и вытянутая физиономия в наличии, все совпадает!

— Ты как узнал? А ну, повернись снова!

— Все, не надо больше.

Я, довольный, расслабляюсь. Но не Назар.

— Погодь, как это ты? Ты затылком все видишь? Как?

— Как да как! Прекращай какать, отложил уже кучу, на пятки наползает!

— Нет, ты мне скажи! Можа, ты еще чаво увидишь? Подале, вокруг, к напримеру?

— Все вижу, да смотреть там не на что. По шоссе немцы маршируют…

— Ты чаво мелешь, думай сначала, потом рот разевай! — Сразу заткнул меня политически бдительный Назар. — Каки-таки немцы, у нас на границе полная дивизия…

Пару минут помолчали, пока Назар переваривал открывшуюся реальность и пытался с ней смириться. Наконец, он решил снять с меня обвинения в пораженчестве.

— Взаправду немцы? — По тону вопрос чисто риторический. — Еще чаво видишь? Может кто нам помочь в округе?

Тут он прав, прежде, чем применять вновь открывшуюся сверхспособность на пользу родине, надо подумать, как помочь себе и выбраться из того стратегического тупика, в котором мы оказались.

— Даже и не знаю, Назар. Топчутся тут поблизости мутные типы, бандиты местные. Складик у них тут, временный, скорее всего, под кучей валежника в овражке. Винтовки туда заносили, видел. С этими бандитами нам лучше не встречаться, это понятно. На селян я как-то не особо надеюсь, даже наоборот, очень сильно опасаюсь, слишком велик риск того, что они окажутся «не той системы». Вот с беженцами дело другое, на них вполне можно рассчитывать. Правда, страшно далеки они от убитого грузовичка с двумя тяжелоранеными красноармейцами, километров пять до ближайшей группы, да оно и понятно, все норовят уйти подальше от шоссе с фрицами. То же и с нашими отступающими военными частями, фактически окруженцами. Есть они, их немало, но на данный момент недоступны, придется ждать.

— А фронт-от где?

— До него километров тридцать самое меньшее, я его толком не вижу.

— А идет он куды? В каку сторону?

— Не знаю я. Только сейчас смотреть начал, никуда пока не идет, не успел еще.

Весь вечер Назар доставал меня своими «что?», «как?», «где?», на что я неизменно отшивал его короткими «ничего!», «никак!», «нигде!». Вскоре, на мое счастье, на наш грузовичок и окружающий его мир навалилась беспросветная темнота, а утром нас ждало кардинальное изменение тактической перспективы. Ибо на недалекой полянке обнаружилась расположившаяся на ночь группа из четырех особей женского пола, и двух мужского. Правда, пока они еще спят, время раннее. Надо ждать, когда проснутся, и уже тогда… И устроились они не совсем уж рядом, не докричишься. Особенно сейчас, до спящих. И если кричать, не услышат ли раньше косцы, уже начавшие трудовой день, они тут поближе… А нет, косцам шум от шоссе должен мешать, по крайней мере, если по нему пойдет колонна техники. А беженцы в противоположной стороне, шоссейные звуки им не помеха, это можно использовать. А вот если долго ждать пробуждения беженцев, можно дождаться прихода гребцов, а их угодья как раз между нами. Значит, будить.

— Назар, просыпайся! Свистеть умеешь? Чтобы громко? — Сам я свистеть в жизни не умел.

— Ну, так.

— Давай.

— Чаво?

— Чаво. Свисти!

— Зачем это?

Вот пенек тупой на мою голову.

— Нужно. Свисти.

— Ну, уж нет! Денег не будет.

— Да какие деньги еще!

— Не буду. Сам свисти.

— Не умею я, тупая ты скотина, никогда не умел свистеть!

Напрасно я не сдержался, теперь от него ничего не добьешься. Но моральных сил нет никаких, проголодался, пить хочу, загибаюсь, немцев боюсь, и не только немцев, тут только позитив на горизонте нарисовался, и на тебе, этот баран уперся рогами. Так, успокоился. Чего я раскомандовался, просто объяснить мужику толком, всего-то делов.

— Тут беженцев семья на ночлег устроилась, сейчас уйдут, и мы одни останемся. Свисти, услышат, подойдут, помогут.

— А ты точно про беженцев знаешь? — Подозрительно щурится Назар.

— Конечно! Вчера сам задолбал меня, что да как, а сегодня вот они, а он не верит. Свисти!

Пару секунд Назар пялит на меня бессмысленный взгляд, потягивается, шмыгает носом, потом свистит, используя два грязных пальца. Получается у него свистеть, ничего.

Я закрываю глаза и верхним взглядом оцениваю достигнутый эффект. Выходит у меня это с такой простотой, как будто я просто повернул голову и взглянул в другую сторону, красота. На полянке, где расположилась беглая семейка, реагировать не спешат. А вот косари дружно остановились и закрутили головами. Вот зараза, надо ждать технику на шоссе.

Вот по дороге покатила микро колонна из двух броневичков.

— Свисти еще. Много и долго надо будет свистеть. Давай.

— Да зачем свистеть то? Надысь сам разорался, что шумлю…

— Ты что, со сна такой непонятливый? Надо. Свисти.

Заработало только на третьей серии. Толстая тетка, одетая попроще других подняла голову и немного послушав, встала и растолкала девчонку лет пятнадцати. В этот момент моему свистуну снова пришлось прерваться, а потом еще я потратил несколько минут, убеждая его продолжить концерт. Тетка с девчонкой уже улеглись досматривать сны, когда по дороге поехала новая порция автомобилей. На наше счастье было их много, проезжали они с небольшими промежутками чуть не полчаса. Свист снова поднял на ноги тетку, а затем, с ее помощью, и девчонку. После короткого разбирательства старшая отправила младшую на поиски источника высоких звуковых сигналов, и та уверенно двинулась в нашу сторону, ориентируясь на регулярный свист.

— Лезь в кусты, не бойся, мы здесь! — Подбодрил я подкравшуюся к кустам и вдруг оробевшую девчушку.

Назар с любопытством посмотрел на меня, соображая, с кем это я разговариваю. Голова с тонкими косичками, появившаяся над бортом рассеяла его недоумение.

— Красноармейцы! — Девчонка явно обрадовалась, это хорошо. — А вы что, раненые?

Радуется, а носик морщит и отворачивается, видно душок от нас идет неслабый.

— Раненые мы, товарищ девушка, помощь потребуется, как у вас с этим? — Подтвердил Назар, тоже не скрывающий радости от встречи.

— Меня Павка зовут…

— Как?!

— …Павлина, Павка. Мы тут с тетей Зиной, Мишкой и… — Затараторила девчонка. — Нас самолеты немецкие гоняли, мы…

— Ты, Паулина, веди сюда всех своих, — поспешно предложил я, не дожидаясь, пока болтушка разревется, а дело к тому шло, — посидим вместе, подумаем, как дальше быть.

— Ага, я быстро, только у нас вещей много.

— И вещи тащите, здесь же недалеко.

Девчонка рванула в обратном направлении, Назар довольный вытянулся в кузове, в ожидании благоприятного поворота своей горькой доли, а я не теряя бдительности, сопровождал взглядом нашу спасительницу. И не зря.

— Свисти! Давай свисти!

Девушка Павка, выбравшись из кустов с нашей полуторкой, уверенно рванула в направлении, едва ли не противоположном нужному, и теперь стремительно приближалась к поляне со злобными косцами. Но, услышав сигналы, притормозила и вернулась назад.

— Забыли что-то?

— Паулина, не туда побежала. Ваша поляна в той стороне. Смотри, солнце тебе должно светить вот так, поняла?

— Ага. А то я и сама поняла, что не туда бегу.

— Вот. И ты особенно не торопись, на солнце поглядывай, и, на всякий случай, давай договоримся. Если будешь сбиваться — будем свистеть. Один раз — возьми немного влево, два раза — вправо. А услышишь частый свист — возвращайся к нам. Ну, это не понадобится. Пройдешь метров триста, можешь покричать, там уже тебя свои услышат, а не свои не услышать. Давай, иди.

На сей раз все прошло образцово-показательно, никаких поправок в направление движения Павки вносить не потребовалось, ориентируясь по солнцу, она сама по себе идеально вышла на место своего ночного лагеря.

Пока беженцы сворачивались, собирая свой нехитрый скарб, Назар предался мечтам:

— Вот сейчас придут, там чего-нибудь всяко перехватим из жрачки. Помыться бы только сначала, да с этим никак, так и придется перед людьми вонять…

— Ты особо не радуйся. С хавчиком придется подождать, я так понял, что беженцы сами голодные.

— Ну? — Сразу сник расстроенный Назар.

— Вот тебе и ну! Ты не забывай посвистывать иногда, чтобы наши спасители шли к нам прямой и верной дорогой.


— Так вы тут одни? Только два раненых красноармейца и все? Ни командиров, ни других бойцов? — Снова переспросила расфуфыренная дамочка. Вся семейка в составе Павки, дамочки, толстой тетки, крепкой седой старухи и седобородого дедка собралась у открытого заднего борта, лишь семилетний Мишка, пользуясь отвлечением взрослых на более важные дела, шустро полез в кабину.

Понять разочарование беженцев было нетрудно, они ожидали помощи и решения своих проблем, а приходится помощь оказывать и решать чужие.

— Да, мы одни, и очень хотели бы хотя бы напиться.

— У нас и самих нет воды, мы сами хотим пить. — Виновато заметила Павка. Ей, очевидно, было неловко, что взрослая часть группы не выказала энтузиазма при нашей встрече.

— Можно бы было сходить к ручью. Вот и ведро есть. — Невинно предложил я.

— Дайте мне. Я схожу. Где ручей? — Проявила инициативу толстая тетка.

— Нам бы не помешала перевязка. — Продолжил я осторожное наступление, но тут уже их светлость ушла в глухую оборону, возится с дерьмом ей было никак не с руки.

— Я не врач, и в этих делах ничего не понимаю!

— Я умею оказывать первую помощь и делать перевязки. Нас в школе учили! — Влезла Павка.

— У нас и бинтов нет!

— Можно пустить на перевязочные материалы что-то из наших вещей. У меня была блузка…

— Павлина, прекрати! Наши вещи — единственное, что у нас осталось! Мы же все бросили, все! И кто знает, как долго все это продлится, и как мы будем жить дальше! — Дамочка намеренно накручивала себя, чтобы в этой ситуации выглядеть жертвой. Впрочем, особо стараться и не нужно было, они и были жертвами. Но не на нашем фоне.

— Тетя Зина, мы же должны им помочь!

— Да? А кто поможет нам? Нам бы кто помог! У них есть командование, госпитали, тылы и склады! — Собрала все в кучу тетя Зина. — Осоавиахим, в конце концов! Это их обязанности, пусть они этим занимаются! Мы же платили взносы! Платили же!

— Тихо! — Остановил я этот сумбурный монолог, сочувственно глянув на вконец расстроенную мещанскими инстинктами родственницы Павку. — Я вас понимаю. Вы в трудном положении. Но если вы поможете нам, то мы поможем вам. Чтобы наше сосуществование было взаимовыгодным.

— И чем же вы можете нам помочь? — С некоторым презрением спросила тетя Зина.

— Продуктами. И защитой. Здесь недалеко есть склад с продовольствием и вооружением. Вы поможете нам туда добраться, и получите за это… часть найденного там имущества.

В наличии на складе бандитов продовольствия я совсем не был уверен, но если мы разживемся оружием, то будет уже неплохо.

— Совсем упарилась! — Сообщила вернувшаяся с ведром воды толстая тетка. — Достаньте там, в корзине, чашки, Зинаида Андреевна!

Все дружно потянулись к водопою. Зинаида Андреевна продолжила торг.

— Как же мы вас доставим к этому складу? Евгений Петрович в механизмах не разбирается, а машина, кажется, неисправна?

— Машина тут не причем. Нужно сделать носилки. И перенести на них меня. Туда и обратно. Назар останется здесь.

— Перенести Вас? Но Вы очень крупный мужчина! — Ужаснулась старуха. Впрочем, со старухой я погорячился. Пожилая женщина, лет шестидесяти, довольно крепкого, как я уже заметил раньше, вида. В шестьдесят лет человек, если он не особо болен, совсем не развалина. И четверть моего веса на расстояние в два километра она вполне могла перенести. Вторую четверть понесет Зинаида Андреевна, а оставшейся половиной я рассчитывал загрузить толстую тетку.

— Нет, но это невозможно, решительно невозможно! — Возмутилась дамочка.

— Евгений Петрович, Вам, как единственному дееспособному мужчине, предстоит заняться носилками. Поищите в машине топор, или, на худой конец, лопату. Лопатой должна быть в машине, водителю без нее никуда, а ею тоже можно рубить. И поторопитесь, день только кажется длинным.

— Не проще ли будет перенести товарища Назара? На вид он вдвое легче Вас. — Продолжала торговаться Зинаида Андреевна.

— Не проще. Он не знает местности. Нести придется меня, настраивайтесь на тяжкий, но необходимый труд. Вам нужно будет встать спереди, Вы пойдете одна…

— Авдотья я, домработница ихняя. — Нехотя представилась толстая тетка.

— А Вы, Зинаида Андреевна, и Вы… — Я посмотрел на пожилую женщину.

— Глафира Николаевна.

— …да, Глафира Николаевна, возьметесь за носилки сзади вдвоем, вам будет полегче.

— Ничего ты не петришь в переносках тяжестей, товарищ Лапушкин, не снесут они тя на носилках. — Поддержал вдруг женщин деструктивной критикой молчавший до этого Назар. — Семь пудов твоей туши, да еще сами носилки — а ведь то не десять метров несть, сам давеча говорил про две версты.

Я разозлился. Да, план изначально выглядел несколько авантюрно, рассчитывать что пусть и весьма здоровая, но все же женщина Авдотья, способна пронести шестьдесят килограмм своей доли два километра было несколько наивно. Но деваться было некуда, все это я предлагал не от хорошей жизни. Глядишь, с передышками и перекурами, потихоньку, до вечера, как-нибудь может и справились бы… Но просто так все зарубить, не предложив ничего взамен?

— Волокушу нужно сделать. На волокуше тащить не в пример лехше. — О, предложение все-таки последовало. — Ты, дедуля не жердь, а хорошее деревце подруби, ветвистое. К комлю гужи привязать, и в путь!

Дедок, ворча под нос о том, что он не дровосек, и лопатой деревья рубить не приучен, свалил соразмерный дубок. Обмотки от наших с Назаром ботинок привязали к стволу. Меня, старательно отворачивая лица в сторону, стащили с кузова, и уложили на ветвистую крону, при этом я умудрился не потерять в очередной раз сознание от боли. Дамы вчетвером вцепились в обмотки и дружно рванули вперед, наверное, распространяя по округе исходящий от меня специфический запашок.

Все пошло гораздо проще, чем думал я. Женщины тащили меня быстро и без особых усилий. И кантовало на волокуше мое израненное тело гораздо меньше, чем на возможных носилках. Я, цепляясь здоровой левой рукой за ветки, чтобы не сползти с волокуши, без труда сохранял ясность сознания и направлял движение в нужном направлении, избегая контакта с трудолюбивыми селянами на обрабатываемых ими сельхозугодьях. Мишка, увязавшийся с нами, был полезен уже тем, что не путался под ногами, семеня чуть в стороне. И когда, проехав полпути, я объявил привал, женщины хоть и повалились со стонами в траву, но убитыми они не выглядели, так, слегка подуставшими.

— Паулина! Дело есть. — И дождавшись, когда девчонка подсядет поближе, продолжил. — Пройдешь в ту сторону, до того дерева, там увидишь поляну с кошениной. На опушке этой поляны у косарей шалашик от дождя, там же они верхнюю одежду оставили и на дереве, на суку, чтобы собаки не достали, висит котомка с обедом на всю семью. Сами косари сейчас работают в ложке, твоя задача быстро подойти, взять сумку и вернуться.

— Украсть сумку?

Ага, вопросы морали не обойти.

— Понимаешь, Павка, мы сейчас в тылу врага. Еда и оружие для нас равноценны, без еды мы воевать не можем, как без винтовок и патронов…

— Понимаю! — Напряжение на лице Павки уступило место решимости. — А собака там есть?

— Собака есть, но мелкая. Пусть лает, смотри только, чтобы за ногу сзади не тяпнула. А если сбегаешь быстро, то хозяева ничего понять не успеют. Давай, вперед!

Кражу крестьянского обеда Павка провернула с ловкостью профессиональной воровки. Собачонка залаяла и кинулась следом, но пробежав метров пятьдесят, отстала. Добычу поделили и уничтожили тут же, не отходя далеко от места преступления. Семья косарей была большой, работники были поесть не дураки, и на каждого члена нашей шайки пришлась хорошая порция простой и здоровой деревенской пищи в виде черного хлеба, вареной картошки, соленого сала, лука, огурцов и молока из большой бутыли. Даже я, при своих габаритах, почти наелся, а женщины и мальчик просто объелись с голодухи. Однако засиживаться, несмотря на навалившуюся дремоту, было бы верхом глупости, и я подал сигнал к выступлению.

Упряжка женщин без проблем и промедления подогнала мой чудо-экипаж к самому бандитскому складу. Дамы быстро разбросали хворост.

— Винтовки малокалиберные ТОЗ-8, шесть штук! Новенькие! — Торжественно объявила Павка. — И пять трехлинейных винтовок Мосина, в грязи. Два ящика. И форма красноармейская, грязная, шинели, пилотки, каски, сапоги, ремни, портянки…

— Посмотри, что в ящиках. Патроны нужны.

— Вам бы только патроны! Еда нужна, консервы! — Воззвала к моей совести Зинаида Андреевна, пока Глафира Николаевна подзатыльниками отгоняла от винтовок шустрого Мишку.

— В этом ящике не патроны, точно. — Докладывала Павка. — Снаряды, наверное, большие, очень тяжелый. А тут патроны малокалиберные, россыпью, много, очень много! А к трехлинейкам нет ничего…

— У меня есть патрон к винтовке! Настоящий патрон к большой винтовке! Мне папа его подарил! — Гордо объявил Мишка. — Он лежит в корзине, в пенале с карандашами.

— Один патрон? Да, это нас спасет.

Наших дам проблемы с патронами волновали мало.

— Так еды совсем нет?! — На мне скрестились горящие взгляды двух аристократок и домработницы. Вопрос, впрочем, несколько утратил остроту, сами то мы пообедали, а двое голодных, оставшихся у полуторки… О них тоже следовало побеспокоиться, но это совсем не то беспокойство, когда урчит в собственном брюхе.

— Дальше есть еще один склад, там мука в мешках и тушенка в ящиках. — Нагло соврал я. — А пока нам нужна лошадь с повозкой. Здесь рядом дорога из села на шоссе к лесным деревням и хуторам. Давайте к ней, остановим колхозника и попросим уступить транспорт.

Были ли здесь вообще колхозники, я не знал, но подозревал, что бабулька, что называется «из бывших», то есть дореволюционная аристократка, и может негативно воспринять экспроприацию транспорта у какого-нибудь кулака. Чтобы не разжигать на ровном месте классовую вражду в нашем небольшом коллективе, я заранее причислил местных селян к колхозникам, хотя сам лично был уверен, что все они здесь единоличники и настоящие кулаки. Нет, может я относился к ним с заведомым предубеждением, но… хрен с ними, нам нужно средство передвижения, у нас есть винтовки, и я готов был сейчас раскулачить любого встречного, от капиталиста-миллиардера до последнего голодранца.

У дороги, как назло, никакой густой растительности, никаких удобных для засады кустиков, и деревья отстояли друг от друга на почтительном расстоянии, как будто не желая собираться в группы. Тоже единоличники, и никакого колхоза. По этой причине мы, прихватив две винтовки, остановились несколько не доходя до междеревенской магистрали, за небольшим бугорком. Прождали около часа, и судьба вознаградила нас за долгое терпение, послав из села в деревню мужика на упряжке, которого я загодя углядел верхним зрением. Мы немедленно перебрались вплотную к дороге.

— Авдотья, встанешь на обочине, — начал я инструктировать свою диверсионную группу, — как лошадь с тобой поравняется, поймаешь ее за… (как же называется эта часть лошадиной амуниции?), за повод. Мужику это не понравится, он может погнать лошадь, смотри не отпусти.

— Небось не отпущу, — пообещала домработница. Верить ей можно было, она была из тех женщин, что слона на скаку остановят, а уж если остановившаяся лошадь попытается уйти, то Авдотья просто завалит ее на дорогу.

— А вы, дамы, сядьте передо мной, так, чтобы меня не было видно с дороги. Как только Авдотья остановит лошадь, вы расходитесь в сторону, на Вас, Глафира Николаевна, Мишка, а ты, Павка, поднимаешь винтовку и берешь колхозника на прицел. И я тоже.

— Стрелять в него? — Ужаснулась девчонка.

— Нет, не нужно, — твердо заверил я, — он просто убежит.

— А если не убежит?

— Убежит. Можешь выстрелить у него над головой, но постарайся не ранить никого из своих, и не попасть в лошадь.

Я очень надеялся, что все обойдется без стрельбы, Павка была не готова стрелять морально, а я физически. С одной действующей левой рукой я не мог быстро изготовиться к стрельбе, а стрелять в упор, быстро водя стволом винтовки, да еще и вверх от земли было и вовсе нереально.

А мужик, по виду, кстати говоря, типичный кулак, в фуражке, с бородой и пузом, тем временем гнал свою лошаденку по многократно им езженной дороге, не ожидая никаких сюрпризов и в этот раз.

— Здорово, бабоньки! Чего сидим? — Игриво окликнул он незнакомых горожанок.

Тяжкая рука Авдотьи неумолимо легла на ремни, прицепленные к морде лошади, как бы они ни назывались.

— Н-но, не балуй!

Женщины, укрывавшие меня юбками, разошлись, и несчастный кулак увидел направленные на него два винтовочных ствола. То, что стволы были малокалиберных винтовок, вряд ли могло его сильно успокоить.

— Слезай с телеги и беги по дороге назад! Ну! — Грозно скомандовал я.

Мужик открыл рот, и испуганно выпучив глаза, бросал дикие взгляды то на наши винтовки, то на свою лошадь. Трусость, призывающая к бегству, боролась с жадностью, требующей вступить в борьбу за свое имущество. В душе я, сам не слишком храбрый и довольно скаредный, прекрасно его понимал, но положение не располагало к жалости. Павка, видимо вспомнив о полученных инструкциях, выстрелила над головой кулака, и его трусость отпраздновала победу над жадностью, отправив жирное тело в скоростной забег по лесной дороге.

— Ну, вот и ладненько. Забрасывайте меня на телегу, и вернемся к складу на погрузку. Только веток наломайте на подстилку, да побольше.

Телега была на резиновых колесах, но в мягкости ее хода меня бы никто не убедил.

В виде бонуса к транспортному средству мы получили полмешка овса, что меня несколько разочаровало. Мешок я углядел сразу, и надеялся найти в нем муку. Ну, нет, так нет.


— Эт все штоле? Малопульки и две мины к полковому миномету… К мосинкам нет патронов? — Назар не скрывал своего разочарования. — В рот положить нечего, оружия нет, зачем ходили, вообще?

— Зато теперь ехать можем, а не в кустах лежать. И мелкашки отличное оружие, патронов к ним завались.

— Эти пукалки вообще не оружие.

— Дальность полета пули полтора километра. Сохраняет убойную силу на восемьсот метров. Нам в школе говорили. — Отстаивал я ценность привезенного арсенала.

— Только школярам на них и учиться. Давай сбираться, да выезжать ближе к фронту. А то время к обеду, а обеда третий день нетути.

— Программа на сегодня такая: отъедем подальше от шоссе, приткнемся в затерянный хуторок в лесу, там отъедимся, отмоемся и перевяжемся. Принимается? Вперед!

Крепенькая лошаденка бодро потянула по редкому лесу нашу колымагу. В ней без проблем разместилась вся наша боевая команда. Сзади, чтобы меньше смущать остальных неприятным душком, на красноармейских шинелях со склада разместились мы с Назаром. В середину свалили все вещи беженцев и трофейный хлам, включая оружие. Впереди устроились сами беженцы, причем Авдотья села за руль.

— Смотрите, рябчик, рябчик! Стреляй, Павка! — Завопил Мишка, когда серая лесная птица вспорхнула с дерева.

— Не буду я стрелять в птицу! Если бы в немца, так дело другое, а в птицу мне жалко!

Все дружно рассмеялись.

— Дай-ка мне, эт я не подумал, верный обед улетел. — Оживился раздосадованный Назар, сел на телеге и подтянул к себе винтовку. Пассажиры прекратили пустую болтовню, и внимательно всматривались в окружающие деревья в поисках возможной дичи.

— Вон, вон тетерев сидит, стой, Авдотья! — Кто бы мог подумать, что самой глазастой окажется Глафира Николаевна. Телега остановилась, Назар не спеша приложился к винтовке.

Чах! Я еще у дороги заметил, как громко стреляет мелкашка. Правда, звука выстрела «взрослой» винтовки я никогда не слышал, и сравнивать не мог, но и эта гремела прилично, хотя уши не закладывало. Большая черная птица, тяжело взмахнув крыльями, лениво снялась с ветки и полетела вглубь леса.

— Эх, мазила! — Бестактно расстроился Мишка.

— Попал. Я видел, как перо отлетело. — Возразил тоже огорченный Назар.

— Я тоже видела! — Подтвердила Павка.

— Глухарь энто был, здоровенный, что твой лось! Какой обед пропал! — Продолжал плакаться Назар.

— Направо, Авдотья, я видел примерно, где он сел, сейчас повторим. — Не отвлекаясь на сожаления, я проследил верхним взглядом полет дичи, и надеялся все же добраться до нее.

— Где то здесь, на этом дубе.

Лошадь снова остановилась, все пристально вглядывались в густую крону, пытаясь найти убежище беглеца. Вдруг наверху зашуршало, и, цепляясь за ветки, увлекая за собой мелкий мусор, пернатый лось раскрытой книгой свалился вниз.

— Ура! — Дружный победный клич потряс тишину леса. Мишка, торжествуя, легавой псиной метнулся за добычей, и через минуту, заметно напрягшись, забросил ее стрелку на телегу.

— Огромный! Тяжелый! — С восторгом приговаривал спаниель, пока Назар хладнокровно крутил глухаря в руках, отыскивая следы пули.

— Сквозное ранение. — Он показал мне грудь и спину птицы, раздвигая перья, потом бросил дичь вперед, женщинам. — А ты говоришь «оружие». Пукалка!

— У нас в Бабурино был случай, старшеклассники украли из школы мелкашки. Унесли в лес, сидят у костра, а тут к ним, на беду, вышел колхозный пастух. Ну, они его и застрелили из этих мелкашек. Чтобы он их не выдал. — Я косо глянул на Назара, предлагая ему опровергнуть упрямый факт убойности малокалиберной винтовка.

— В упор-от, можа и так. Эт как попадешь, конешна. — Проворчал Назар, не желая продолжать спор.

— Фу! Да он весь вшивый! — Завопила Зинаида Андреевна. — Выбросьте быстрее!

— Не надоть выбрасывать! — Всполошился Назар. — Дичь бывает вшивой, ништо!

— Ощиплем, кипятком ошпарим и сварим! — Подтвердила Авдотья.

— Слышь, Авангард, давай ищи ручей и правь к воде, на обед пора привалиться.

— С обедом придется подождать, Назар. Мужик, который нам лошадь подарил, привел друзей, и теперь они пошли по тележному следу.

Веселье сразу уступило место тревожной тишине.

— И многать друзей он привел?

— Всего их девятнадцать. Десять с винтовками, причем трое с мелкашками, и автоматчик. Им до нас полчаса топать, надо прибавить ходу и оторваться.

— Места дальше каки пойдуть? Река, болото, холмы — чавось там впереди-тось?

— Лес скоро кончается, степь пойдет. Ровная степь, хутора, дороги.

— Оторваться… Можа и оторваться. А ежель в степи встречь кака друга банда выйдет?

— Другая банда? Я предупрежу. Обойдем, все дела.

— А упряжь порвется, аль колесо соскочит? Лошадь захромает, одно ж, телега то не своя, кака она, кто ж знат?

— Ага. Тогда давай сядем здесь и подождем, пока они не придут. Тогда у нас ничего не сломается.

— Ну дык и сядем, токмо не туточки, а чуть подале. Эх, кабы ноги, да трехлинейка, я б и один справился!

— Один?! Это как?

— Залег бы, да стрельнул пару раз, потом перебежал подале, да еще. Враз бы у их охота скрадывать нас пропала. Однакось, и без того управимся. Подберем место удобше, да в засаду ляжем. А эт воины таки, что токмо напугай сильней, они и пятки смазали!

— Слушай, а как же вы, пограничники, нарушителей преследовали? Тебя послушать, так один хороший стрелок от целого взвода уйдет, да еще и положит при этом половину!

— Вот так и преследовали. Чаще норовили наперерез выйти, да наперехват, да самим в засаду сесть. А коды гоном гонишь, и ежели какие умники начинали отстреливаться, так тех огнем к земле прижать, и с боков охватить старались. Но всяко случалось, конешна.

— А давай мину поставим! Точнее, повесим на дереве, они проходят мимо, задевают веревочку, мина им сверху под ноги бац, и все! Нет бандитов — нет проблемы!

— Чтобы взрыватель мины встал на боевой взвод, требуется срабатывание вышибного заряда. — Лекторским тоном возвестил Назар. — А ежели ее просто на дереве подвесить, то пришибить кого она сможет токмо свалившись вражине прямо на макушку.

— Тогда разложим у них на дороге костер, а в него мину. Они сядут погреться, она и рванет!

— Ну, ты ж прям как дите! Чагось им у костра рассиживать, коли они нас догоняют?!

— Давай разложим костер, минутное же дело! Вон и сушина как раз лежит — знак судьбы!

— Мы сейчас быстро! — Идея разложить костер и подорвать бандитов очень понравилась Мишке и Павке.

— Перестаньте вы! Эх! Дети, дети и есть… — смирился с неудачной попыткой остановить дурачество Назар, и даже стал помогать, извлекая из тяжелого ящика железную дуру.

— Стодвадцатимиллиметровая мина. В пуд весом. Да, кабы рвануло, так и воевать не надо. Жаль, что все зря. — Сокрушаясь, Назар подал оперенную сигарообразную железяку Авдотье, а та опасливо ежась, сунула мину в разгорающийся костер.

— Под самый низ надо было! И мордой в землю уткнуть! Эх! — Недовольничал Назар, глядя, как Павка с Мишкой наваливают сверху новый хворост, но лошадь уже уносила нас от опасного места.


— Идут? — Осведомился Назар, минут через десять.

— Агась. — Отозвался я, передразнивая пограничника. — Костер, кстати, потух, а они пошли дальше, не останавливаясь.

— Ну, дык… Тодысь здеся устроимся. Ты прямо туточки и заляжешь. Они по следу пойдуть, аккурат на тебя. Подпустишь на сто метров, и стрельнешь из мосинки мишкиной пулей. Небось не промажешь, колонна спереду тебе покажется как большая куча. Как они залягут, я их с фланга пощелкаю. Давайте, снимайте Авнгарда с телеги, и меня везите вон к тому дереву.

— Нормально ты придумал! — Возмутился я назаровым планом. — Я лежу прямо на тележном следе, как только выстрелю, они на меня и побегут.

— Не побегут, не боись. Под пулями бегать дураков нет, залягут сразу, эт верняк, а коли побегут, так уж прочь от выстрела. — Заверил меня Назар, после чего обратился к гражданским:

— И вам мы тоже малопульки раздадим, отойдете в лес подальше и будете палить в воздух для страху. Первый раз залпом, опосля евошного выстрела, а там как зарядите. Я вас сейчас научу заряжать.

— А чего это Вы, молодой человек, меня в некомбатанты списали? У меня за плечами три войны, и пострелять мне довелось куда больше Вашего. Так что бить я буду на поражение. — Вдруг выступил с воинственным заявлением Евгений Петрович.

— И я тоже буду стрелять на поражение! — Поддержала дудулю Павка. — Нас на военной подготовке учили, на ворошиловского стрелка я недотянула, но тут не промажу!

— Я тоже буду в бандитов стрелять! — Мишка аж подпрыгивал от нетерпения.

— Никаких «на поражение»! Сказано «из глубины леса в воздух», так и стрелять! А ты, Авдотья, увезешь Мишку, встанешь в лесу в километре. И следи за ним, чтоб не убег, впрям за руку держи, он нам всю диспозицию изломать может.

Авдотья облегченно вздохнула, стрелять, хотя бы и «из глубины леса в воздух» ей совсем не хотелось. Телега, облегченная от груза моего тела, отъехала в сторону выгрузить Назара и псевдострелков на фланговой позиции, а затем ушла в лес.

Хоть мне и не нравилась мое расположение на острие будущей бандитской атаки, выбирать не приходилось. Я поерзал за деревом, которое должно было меня укрыть от недружелюбных взглядов и ответных выстрелов. Потом примерился к винтовке. Стрелять придется с левой руки, левого плеча и целясь левым глазом, поскольку правое плечо было совсем уж небоеспособным. Ничего, для одного выстрела приспособлюсь. Рядом лежала запасная заряженная малокалиберная винтовка, гарантирующая мне возможность личной обороны еще одним выстрелом, если бандиты все же, вопреки уверениям Назара попрут на меня.

В ста метрах левее меня и немного впереди, в сторону, откуда должна была появиться банда, залег сам Назар с тремя заряженными мелкашками, что должно было обеспечить в начале боя высокую скорострельность пограничника, все же заряжать однозарядную винтовку дело не быстрое.

В ста метрах за Назаром лежачей цепью устроились дедок с девчонкой и Зинаида Андреевна с Глафирой Николаевной, тоже с винтовками. Впрочем, как только бдительное око Назара перестало обращать на них внимание, занявшись обустройством собственной стрелковой позиции, Евгений Петрович и Павка, не сговариваясь, короткими перебежками подтянулись к месту будущего боя, оказавшись к тележному следу едва ли не ближе пограничника. Тут я решил, что пора пресечь все лишние шевеления.

— Минутная готовность! До уродов пятьсот метров!

— Раньше Авангарда не стрелять! — Еще раз предупредил Назар, и все замерли в тревожном ожидании.

Лес в этом месте был совершенно прозрачным, и скоро между редких деревьев уже обычным взглядом можно было заметить нестройную колонну гордых представителей древнейшей нации.

И никаких тебе разведчиков, никакого боевого охранения. Конечно, отряд и так небольшой, но пару человек вперед пустить можно и нужно было, а тут, наоборот, пять человек поотстало, и плетутся сзади. Ну и хрен с ними, не осторожничают, лезут в наглую, нашим легче.

Но, хватит рассуждать, ближе к делу. Идут гуськом, но не по струнке, конечно, правильно Назар говорил, цель широкая, не промажешь. И пуля наверняка зацепит не одного, а пару-тройку человек, что очень хорошо. Подойдут метров на сто, буду стрелять на уровне живота-таза, во всех попаданских книжках пишут, что для преследователей хуже всего не холодные трупы, а тяжелораненые. Ими я и обеспечу бандитов в достатке.

Приложился к прицелу… Вот зараза! Дистанция подходящая, но небольшой бугор передо мной мешает выстрелу, скрывая нижние части фигур. Плечи и головы видны, а все что ниже скрыто от пули. Приподняться? Я физически не сумею, да это просто глупо. Меня вдруг затрясло от внезапно расстроившихся планов, такая ерунда совершенно сбила с толку. Лежу и тупо пялюсь на приближающихся бандитов, дожидаясь пока их тела, постепенно поднимающиеся вверх, не покажутся так, как я рассчитывал. Уже отчетливо слышны их негромкие голоса, пятьдесят метров…

Бах! Хоть я и упирал приклад в здоровое плечо, отдача так потрясла все тело, что я на несколько секунд потерял не только зрение, и верхнее, и обычное, но и сознание. Ну, почти. В глазах потемнело, и в затылке мозги часто и больно закололо раскаленными иглами. Я со стоном уткнул лицо в землю, а когда поднял его снова, то никого не увидел. Ага, как и предсказывал Назар, никто не шел на меня в атаку, бандиты залегли, и теперь стрелять мне не в кого, я их элементарно не вижу. Нормальную же позицию выбрал мне хренов командир. Только слушай себе, как слева, со стороны Назара со спутниками щелкают редкие выстрелы. В ответ из-за бугорка, кстати, лишь громкие стоны и вскрики. Я отпихнул бесполезную трехлинейку, и приложился к мелкашке. И вовремя!

Из-за бугра, заслоняющего мне обзор, вскочил на ноги молодой мужичок, весь какой-то всклокоченный и безумный, и бросился в мою сторону. Я, почти не целясь, выстрелил в него, и, конечно, промазал. Мужик шарахнулся от моего выстрела, выронил свою винтовку, заполошено метнулся влево от меня, в сторону Назара, но услышав выстрел и оттуда, развернулся и бросился бежать уже вправо, удаляясь от засады. Я поспешно зарядил мелкашку, но только беспомощно смотрел вслед, как он удаляется, петляя между деревьями. Чтобы еще стрелять в него, мне нужно было разворачиваться всем телом, на что я не был способен. Ну, и хрен на него, пусть себе бегает.

Я глубоко вздохнул, успокаиваясь и включая верхнее зрение. За то время, пока я страдал и стрелял, бандиты успели расползтись, покинув место боя, где на карачках, где ползком, и теперь основная группа, пригибаясь, уходила назад, по своему следу. На поляне же осталось лежать шестеро убитых и раненых, причем последних как раз сейчас Назар добивал, хладнокровно и старательно выцеливая.

— Авангард! Не уснул? Как там диспозиция? — Драл глотку бравый пограничник.

— Враг полностью разгромлен и в панике разбежался, товарищ генерал! — В тон откликнулся я. — Собрались в кучу и уходят, совсем уходят.

— Не генерал, а сержант, энто, брат, немало, не кажнему дано, и заслужить надоть! — Ворчал довольный Назар, и продолжил командовать:

— Евгений Петрович! Собрать трофеи с поля сражения! Павка! Дуй за Авдотьей, давай ее с телегой сюды, боевую тревогу отменили!


— Назар, а как мой первый выстрел? — Решил уточнить я подробности завязки боя, когда нас с ним снова загрузили в телегу, и мы продолжили путь. На передке оживленное обсуждение произошедшего боестолкновения, Евгений Петрович степенно, а Павка возбужденно делятся впечатлениями, Мишка переводит завистливый взгляд с одного на другую, женщины ахают.

— А? — Голова Назара занята совсем другим, он суетится, насколько позволяют раненые ноги, в третий раз пересчитывая трофейные винтовки и патроны к ним, перекладывает с места на место пистолет и автомат.

— Да как тебе сказать, попал ты, конешна, токмо понизу, двоих зацепил капитально, а третьего чуток. Хорошо, а на полметра выше, было б как раз. Выходит, неуд тебе по огневой подготовке, товарищ Лапушкин, не обессудь!

— Винтовка не его, и кто знает, как она пристреляна. Вполне может быть мушка сбита, никто же не проверял. — Выступил моим адвокатом повернувшийся к нам Евгений Петрович.

— Да нет, почему же, я попал, куда целил. Что для преследователей хуже — трупы, которые можно просто оставить до завершения погони, или тяжелораненые, которыми нужно заниматься немедленно, перевязывать и выносить? Поэтому я и стрелял, чтобы ранить. — Объяснял я элементарные для каждого читателя попаданческой литературы вещи.

— Эко ты завернул! А про то не подумал, что бечь-то им за нами уж и не надобно, мы и так не уходили. А раненые могут и лежа в нас стрелять! Мне ж их потом достреливать пришлось, голова садовая! Ты, в другорядь, прежде чем делать, с людьми посоветуйся, а сейчас ручей ищи, глухаря купать пора, да и нам не грех.

— С ручьем напряг, зато есть хутор. Хутор тебя устроит?

— А хутор-от какой? Ну, чагось замолчал? Вертаются бандюки, или шо?

— Нет, эти стервятники драные решили привал устроить, и как раз возле нашего минированного кострища.

— Онож и понятно, тот костер как чирей на заднице, ежель где и становится, так околь него, я б и сам тожа там встал. Поджигают?

— Горит уже вовсю, там же сушняк навален… Как думаешь, рванет или нет?

— Эт бабка надвое ворожила. Уж кака судьбина у гарных хлопцев, от нее не сбежишь… Что?

Я молчал, дожидаясь, когда звук от взрыва дойдет до ушей Назара, но не особо громкий хлопок не выделялся на фоне не стихающей несколько суток канонады. Никто из беженцев на телеге, прислушивавшихся к нашей беседе, даже не вздрогнул, тем не менее, чуткий слух пограничника уловил его.

— Наша мина? Ну, как оно там?

— Наша, наша. Хорошо там все, как полагается. — Я подавил внезапный позыв к рвоте.

— Ты толком говори, чавось да как…

— Да нечего говорить, интересно, так сбегай! — Уже психанул я. — Не сидели они вокруг, а рядом стояли толпой. Двое раненых, им из-за других попало слабее, но и они не жильцы, а уж остальные… Короче, как говорил мой знакомый, рассказывая об автомобильной аварии, «мясево». — Я прикрыл рот ладонью.

— Мясево?

— Именно мясево.

— Получается, бой завершен за полным истреблением неприятеля? — Сформулировал Евгений Петрович.

— Да не совсем, там во время перестрелки один герой прямо на меня выскочил, а потом в сторону убежал… Сейчас посмотрю, где он там… А нет, тоже сидит под дубом, готовый. Видимо, я в него все же попал.

— Это не Вы, молодой человек, а я, — снял с моей души груз убийства ветеран трех войн, — как он вскочил…

— И я в него стреляла! — Оспорила принадлежность не снятого скальпа Павка.

— Будет вам, я тож в него пальнул, сам он и есть виноватый, все лежат, так и ты не прыгай, бегущим да стоящим все пули. — Подытожил Назар. — Так чегой, ты Авангард, про хутор рассказывал?

— Сейчас лес кончается, выезжаем в степь. Через километр небольшой хуторок, три жилых дома, хоз постройки, через хутор полевая дорога запад-восток, движения особого нет, так, две телеги катятся с запада.

— Что за народ на хуторе? Живет кто?

— Женщины, дети. Из мужчин двое подростков и крепкий дед. Оружия на виду нет.

— В округе посмотри, можа мужики косят где, али гребут?

— Есть такие, но это подальше, и скорее всего они с дальних хуторов, а не с нашего. Ты бы лучше, Назар, прикрыл стволы шинелькой, нечего хуторян зря оружием пугать.

— Ты не за мной следи, а за хутором и дорогой. Про эти, что ли телеги ты говорил? Мужики, что на них, не с нашего ли хутора?

Мы въезжали в хутор со стороны степи, одновременно по дороге к нему приближались упомянутые мною ранее гужевые повозки.

— Черт!

— Чавой там опять?

— У мужиков три винтовки на четверых, а в задней телеге двое связанных красноармейцев!

— Авдотья, правь к тому сараю, и останови телегу за ним! Давайте, женщины, к плетню и лечь на землю! За Мишкой смотрите!

— Назар, телеги остановились, и двое с винтовками идут сюда, к нам!

— Пусть идут, я их встречу из автомата. Павка, Евгений Петрович, давайте тожа к женщинам, неча вам здеся делать. Да не спорьте, некогда!

Я бы и сам дернул к женщинам, но выбирать не приходилось, надо было оставаться на огневой позиции. Без оружия в руках, и не собираясь стрелять.

— Назар, тридцать метров!

— Не боись, Авангард, сейчас сделаем.

Дотянувшись до длинных ремней управления, он слегка тронул лошадь, поставив ее боком к дороге, передернул затвор немецкого автомата и с головой накрылся шинелью.

— Выходят! — Просигналил я в последний раз. Бандиты не особо осторожничали, не обходили угол издалека, а прямо выскочили перед телегой. Под пули назарова автомата. Одна короткая очередь в упор, и все было кончено.

— Как там другие? — Назар сел в телеге.

— Бросили телеги посреди дороги, к дому побежали.

— Вот еще печаль, запаришься выковыривать их оттудова. Одна винтовка у них, говоришь?

— Да, и они проскочили мимо дома на поле. За копешкой присели, выглядывают.

— За копешкой? А ну-ка!

Поменяв автомат на винтовку, Назар тронул лошадь, разворачивая ее, и выехал из-за сарая назад в степь. Евгений Петрович и Павка тут же присоединились к нему, и уже не прогоняемые командиром, вооружившись винтовками, присели рядом для стрельбы с колена.

— Вон за той, с плоским верхом, еще жердь с боку привалена. — Указал я особые приметы временного убежища бандитов. — Стреляйте сквозь копну, в нижнюю часть с правой стороны.

— Эх, пулемет бы не помешал, враз бы управились. Ну, давай залпом. Целься! Огонь! — Командовал Назар.

Бах!

— Одного зацепило, в ногу, не сильно!

Уцелевший выскочил и побежал, петляя, в степь. Два выстрела грянули почти одновременно, и безрезультатно, Назар выдержал паузу, ища в метаниях беглеца систему, но и его выстрел ничего не дал, бандит благополучно добежал до небольшого овражка, и недосягаемый для пуль уходил по его дну все дальше и дальше.

— Этот ушел, давайте по раненому, у него и винтовка осталась. Метр от правого края возьмите.

Два залпа ушли впустую, но одна пуля из третьего оказалась для защитника сенной цитадели роковой, пробив низкий лоб селянина.

— Готов!


Пока Евгений Петрович собирал очередные трофеи, а женщины выползали из своего укрытия, Назар мимо бросившихся с воем к телам убитых бандитов местных баб, подогнал телегу к бандитскому обозу, сиротливо стоявшему посреди хутора.

— Чаво ж ты говорил, что пленные красноармейцы, то ж командиры. — Вполголоса упрекнул меня дезинформированный Назар.

Подошедшие женщины с ахами и охами помогали сойти с телеги двум помятым субъектам в военной форме.

— Лейтенант Кузяев! — Козырнул один из освобожденных из лап врага командиров. Второй даже не поднял головы, как слез с телеги, так и смотрел себе под ноги, растирая кисти рук с полосами от веревок.

— Сержант Назаров! — В тон ему ответил пограничник, и на всякий случай доложил:

— Следуем к линии фронта на соединение с регулярными частями Рабоче-крестьянской Красной Армии.

— А, не навоевались еще, красные соколы! — Неожиданно зло огрызнулся на помпезное заявление Назара непредставившийся напарник лейтенанта Кузяева, так, что я, открывший было рот для собственной презентации, счел за благо промолчать.

После этого странного замечания злой командир прошел мимо растерянной Глафиры Николаевны и исчез в воротах ближайшего двора.

— Товарищ полковник! Товарищ полковник! — Лейтенант бросился следом.

— Почему это мы «соколы»? — Спросил я у Назара, просто чтобы не молчать. — «Соколы» — это же летчики, нет?

— Мы не летчики, а они летчики. — Странно объяснил Назар. — Полковник ВВС РККА, большая шишка.

— А чего это товарищ полковник так нервничает? — Тихо поинтересовался Евгений Петрович.

— Сбитый летчик? — Предположил я, поглядывая на Назара, оставляя за ним последнее слово. — Морально сломался под грузом временных неудач?

— Похоже на то…, — неопределенно промычал Назар, и тут же громогласно распорядился:

— А не пора ли нам, товарищи, расположиться на заслуженный обед и отдых? Давно пора! Вы, бабы, тащите своих покойников в тамошний дом, — указал он местным селянкам на двор, в котором скрылись бравые авиаторы. — А мы в энтом устроимся! Авдотья, загоняй в вороты все телеги, женщины, не стесняемся, проходим, проходим и располагаемся, живея, живея!

Из облюбованного Назаром дома, временно, пока мы не покинем постой, были изгнаны хозяева, Авдотья пошла хозяйничать на кухню, а остальные наши дамы занялись моим, с Назаром, туалетом и перевязкой, пустив на бинты кулацкие занавески. Летчики присоединились к нашей компании, в том смысле, что ушли из того дома и тоже расположились в нашем дворе, причем злобный полковник забился в угол под яблоню жестко пресекая все попытки установить с ним контакт, и не подпуская к себе никого, кроме лейтенанта. Впрочем, его своеобразное поведение никого особо не напрягало, чудит мужик, ну и пусть себе чудит, вечер прошел тихо и спокойно, как в элитном санатории. До отбоя мы успели дважды подкрепиться кулинарными изысками Авдотьи, она же, между делом постирала наши бинты и грязное обмундирование, развесив потом все это на сушку. Сам я, расположившись на вынесенном из дома соломенном матрасе, весь остаток дня просто расслаблялся, время от времени докладывая Назару об окружающей обстановке, во избежание ненужных вопросов стараясь делать это втайне от летчиков.

Сама же обстановка поводов для беспокойства не давала, сбежавший от нас бандит дошел до соседнего хутора, и там остался, ждать от него сюрпризов не приходилось, поскольку этот соседний хутор в свою очередь был малолюдным, и карательная экспедиция с его стороны нам не грозила.

Ни немцев, ни бандитов, ни беженцев поблизости не наблюдалось, хуторок, затерянный в степи, с проходящим через него проселком никого не интересовал. Зато под самый вечер неподалеку в степи появилась сборная колонна из отступающих красноармейцев-окруженцев человек в сто с небольшим, и, не выходя проселок, встала на ночлег возле соседнего, в полукилометре от нас, но говорить об этом Назару я не стал. Я был уверен, что небольшой группой под моим всевидящим направляющим оком перейти благополучно линию фронта шансов у нас гораздо больше, чем в составе крупного отряда, командование которого не факт что стало бы прислушиваться к моим разведданным. Поэтому, предоставив соседей своей судьбе, я решил сняться с ночевки завтра пораньше, и уйти от них вперед по-английски.

Что до Назара, то он посвятил остаток дня чистке и техуходу за захваченным в кровопролитных боях арсеналом, в чем ему охотно помогал лейтенант. Не знаю, о чем они при этом тихо переговаривались, меня это интересовало только в разрезе сохранения тайны моего ясновидения. Мне не хотелось, чтобы об этой моей особенности стало известно летчикам, поскольку я опасался неадекватной реакции грозного полковника, при этом ни с Назаром, ни с беженцами эту тему мы предварительно не обсуждали.

На ночь караулов было решено не выставлять, несмотря на в целом очень нервный день, к вечеру мужчинам удалось отдохнуть и даже отоспаться, Назар был уверен, что в случае чего маловероятную опасность он не проспит. Мне его рассуждения показались странными, но спорить я не стал, пограничник мужик опытный, ему виднее.

2

— Авангард! — Немилосердный толчок в бок разогнал мои нежные предрассветные сны, и заставил вскрикнуть и сжать зубы от прострелившей резкой боли.

— А-а-а! Ты что, с ума сошел!

— Недалече граната грохнула и стреляют! Глянь по-своему, как ты умеешь, чагось там всполошились!

Точно, с соседнего хутора, как раз, где остановился на ночевку разношерстный красноармейский отряд, слышалась беспорядочная стрельба, вспыхивали огоньки выстрелов и суматошно носились люди. Я бегло осмотрел окрестности, местами еще скрытые утренним туманом, но уже вполне просматриваемые в постепенно светлеющих сумерках, все вокруг было спокойно. Вернулся к беспокойному хуторку, пытаясь понять причину суеты, из дверей одного дома там выносили убитых и раненых, больше ничего разобрать было нельзя. Постепенно и там все успокоилось, и я объяснил Назару и остальным, не вовремя поднявшимся и собравшимся вокруг постояльцам хутора.

— Ничего не понятно, но уже все успокоилось.

— Ну а кто стрельбу поднял, что за люди?

— Да под вечер уже нарисовались, сборная рота, встали невдалеке. — Пришлось мне признаваться.

— Хорошо, приткнемся к ним и пойдем дале с ними.

Этого, собственно, я и хотел избежать, но спорить с Назаром не стал.

— А откуда, товарищ, вам известно о сборной роте? — Задал законный вопрос лейтенант, бросивший ради выяснения обстановки лежащего в углу двора полковника.

— А это товарищ Авангард такой особенный взгляд имеет, он все видит хоть через лес, хоть за холмами. — Простодушно объяснила Павка, видя, что мужчины замялись и медлят с ответом.

— Точно так, товарищ лейтенант, проверено не раз, и все всегда было правильно! — Подтвердил Назар слегка прибалдевшему Кузяеву.

— Понятно, — растерянно промямлил тот, — ну, раз такое дело, сейчас я с полковником посоветуюсь.

Вернувшись к поднявшемуся после ночного отдыха полковнику, он тихо начал было что-то ему втолковывать, но не успел произнести и пары фраз, как чистящий сапоги командир ВВС взорвался криком:

— А! Ну, вот и юродивые появились! Как же без них, родимых! Да делайте вы что хотите, воины блаженные!

После этого распоряжения обувная щетка полковника полетела за плетень, а сам он, вымеряя расстояние до крыльца огромными шагами, отправился в дом.

Лейтенант вернулся к нам и смущенно посмотрел на Назара. Поняв этот взгляд как вопрос, пограничник тут же предложил план действий:

— Раз нам инициатива, тады предлагаю сейчас завтракать по-бырому, грузить телеги продуктами, которые найдем на хуторе, опосля чаво выезжань на соединение с нашими бойцами в составе сборной роты.

Всех ошеломила выходка полковника, чтобы замять действиями неприятное впечатление от нее, народ засуетился и с показной веселостью засобирался. Нашу повозку, как санитарную, укомплектовали перинами и матрасами, в две вчера захваченные телеги грузили все доступное продовольствие, а хозяйственная Авдотья, успевая следить за готовящимся на кухне варевом, сгребала на них все, что плохо лежало.

Быстро употребив по назначению поданный незатейливый, но вкусный и питательный завтрак, компания разместилась, где кто сумел на грузовых экипажах, набитых нужным и ненужным хламом, картошкой россыпью, мешками с мукой и зерном, а нас с Назаром погрузили на санитарную телегу, и наш обоз тронулся в путь.

Подъехать к соседям у нас получилось раньше, чем они собрались в дорогу. Вышедший навстречу капитан, заметив полковника, идущего прямо за моей телегой, быстро подскочил к нему:

— Товарищ полковник…!

— Перестаньте паясничать, капитан! — Резко оборвал его тот, скривившись.

— …не понял?! Примете командование, товарищ полковник?

— Я?! — Ужаснулся бравый летчик. Затем вдруг, просветлев, поискал вокруг глазами, и остановившись на мне, расхохотался:

— А вот пусть он примет командование! Вы же у нас ясновидец, товарищ Лапушкин, или как Вас там, кому и командовать, как не Вам! — И закончил зло. — Давайте, не стесняйтесь, руководите!

Резко развернувшись, пошел в сторону, обходя дом.

Смешно тебе? Ну и ладно, а сейчас я посмеюсь!

— Есть принять командование, товарищ полковник! — Несколько запоздало рявкнул я так, что на миг потемнело в глазах. — Товарищ капитан, доложите о…

О чем там обычно докладывают?

— …о численности и… вооружении подразделения!

— Подождите, но ведь это шутка была? — Растеряно посмотрел на лейтенанта-авиатора капитан.

— Шутка?! Вы, капитан, наверное, перепутали армию с цирком! Лейтенант, куда это Вы? — Не хватало еще, чтобы он вернул назад этого придурка.

— Посмотреть, как там полковник…

— Отставить! Полковнику няньки не нужны, а Вы, лейтенант, лучше проверьте готовность части к выступлению.

Охреневший от неожиданного поворота Назар молча хлопает глазами, две другие наши телеги уходят вперед.

— Товарищ капитан, у Вас есть списки личного состава части?

— Нет, товарищ… Лапушкин. — Капитан решил называть меня так, как услышал от полковника. А ответы «никак нет», «так точно» и прочие старорежимные штучки здесь еще, видимо, не восстановили. Почитать бы Уставы, чтобы знать наверняка, а то и сам не знаю, и не спросишь ни у кого. Попухну я когда-нибудь на такой вот ерунде, и на контузию не спишешь.

— Ну, так проинформируйте вкратце, что за люди, откуда и сколько, я же просил доложить, долго ждать?

Капитан вытягивается и четко рапортует:

— Товарищ командир! В хуторе сосредоточены смешанные части второго и третьего батальонов двести сорок четвертого стрелкового полка сорок первой дивизии в составе ста девяти… на вечер вчерашнего дня, бойцов и командиров…

— Вот, теперь совсем другое дело. И расслабьтесь, капитан.

— Что?

— Вольно, говорю. Что за стрельба у вас тут была под утро?

— Неустановленные диверсанты бросили две гранаты в окна избы, где ночевали командиры отряда. Задержать диверсантов не удалось, наши потери: убиты майор Хакимов и лейтенант Красносельских, тяжело ранены старший лейтенант Первощиков, лейтенанты Летов и Горяшин, кроме того ранены двое бойцов.

— Хорошо, капитан, то есть, плохо, конечно, но понятно.

Я помолчал, следя верхним взглядом за полковником, который успел обойти хутор и теперь сквозь заросли ивняка продирался к ручью.

— Что у вас с вооружением?

Капитана изрядно корежит от необычности ситуации, когда он должен докладывать странно назначенному командиром рядовому бойцу, тем не менее, он отвечает:

— Личного оружия хватает, патронов маловато, но не критично, имеются три ручных пулемета и два станковых, два ротных миномета, но без мин, около двухсот мин к батальонному миномету, но минометов нет, есть пушка «сорокапятка», снарядов восемнадцать, в том числе два бронебойных.

— По минометам, я правильно понял, у вас есть ротные, но нет мин, есть мины батальонные, но нет минометов?

— Да, все правильно.

— Это что, вредительство?

— Нет никакого вредительства, товарищ командир, — вмешивается Назар, порядочки в Красной Армии, сержант перебивает капитана, никакой субординации, — были бы у них батальонные минометы, так и мин батальонных бы не было, израсходовали бы все, минометы в обороне первое дело. А раз минометов нет, то и мины отстрелять не из чего, вот они и сохранились.

— Так и есть, товарищ командир, батальонные минометы разбиты, и мины мы поначалу вообще оставили на позициях, затем в селе конфисковали повозки и вернулись за ними.

— Ладно, разобрались. Лейтенант, — это я подошедшему летчику, — полк к выдвижению готов?

— Готов, товарищ командир! Но почему полк, тут и на роту…

— Если есть люди из двух батальонов, значит полк. Правильно, капитан?

Мне очень хочется командовать не какой-то ротой, а настоящим полком, пусть и очень куцым.

— Не совсем, товарищ командир. У нас и знамени полкового нет, оно наверняка в другой части, там же и штаб, и номер полка.

— Ничего, выйдем к своим, там разберемся, а пока мы — двести… как Вы сказали?

— Двести сорок четвертый стрелковый полк, товарищ командир!

— Вот именно! Лейтенант, вы собираетесь оставить раненых здесь?

— Да, товарищ командир, мне сказали, что они, то есть в полку, и раньше так же поступали. Тем более, среди раненых ночью есть очень тяжелый.

— Не знаю, как раньше, а сейчас всех забираем с собой, повозок хватит. Конфискуйте у селян матрасы и прочие подушки, и грузите раненых. А Вы, я вижу выделили боевое охранение? Верните, особенно боковое, нечего по буеракам ноги ломать, пусть идут со всеми по дороге.

— По Уставу…

— Я знаю, лейтенант, я все знаю. Командуйте выдвижение, капитан.

— А как же полковник, товарищ командир?

Кто о чем, а летчик о полковнике.

— Идите в голову колонны, товарищ лейтенант, с полковником я сам разберусь.

Да, а кстати, где он? Шарю верхним взглядом по кустам, в которые забился полковник… да вот где, наш сбитый летчик, лежит на спине, из-под запрокинутой головы лужа крови, в руке ТТ. Да, был ты лихим истребителем, или опытным бомбардировщиком, считал себя крутым героем, а приземлили разок, или раздолбали самолеты твоей части на аэродроме, и скис. А теперь кто знает, может, так оно и к лучшему…


Полк выходит на дорогу, сотня бойцов с десятком повозок вытягиваются на полкилометра. Лежа на санитарной телеге впереди колонны, куда, кроме меня и Назара поместили еще двух тяжелораненых, прокладываю маршрут движения. Километров на двадцать вперед, он выглядит беспроблемным, а дальше, как раз на пределе моей видимости, упирается в глухой болотистый лес. Отсюда мне пока не видно, есть ли в этой труднопроходимой на первый взгляд, чащобе удобные для нашего передвижения проходы, подойдем ближе, посмотрим. Если нет, придется обходить его, не плюхаться же в болоте с повозками, только вот где обходить, с севера лесу не видно конца, а с юга, где он плавно сходит на нет, нас подпирает шоссе с интенсивным движением. Сейчас оно нам не мешает, следуя параллельно направлению нашего движения, но если обходить лес, его придется пересекать, та еще проблемка. Ладно, до леса пилить и топать больше трех часов, там видно будет.

Проходим сквозь деревеньку домов в двадцать, реквизируя походя три повозки под ругань и плач селян, бегло осматриваю дома на случай возможных подлостей со стороны бандитов, но нет, на столь крупное подразделение они напасть не решаться, могли бы обстрелять в спину, но и этого нет. Осматриваю и встречные рощицы и овраги на случай засад, мало ли, что взбредет в голову местным самостийникам, и тоже… погоди-ка!

— Товарищ! — Подзываю оказавшегося поблизости бойца, — сходи до того кустарника, пригласи сюда группу красноармейцев, что устроилась там на дневку.

Два командира и десяток бойцов, странно, почему они решили двигаться ночами, самолетов немецких мало, и летают они высоко, полностью игнорируя наше существование. Вообще, не заметно, чтобы немецкие летчики увлекались расстрелом беженцев, я сейчас о нашем участке фронта, видимо, основные бои идут в других местах, здесь авиации мало, и она занята по основному виду работы, не отвлекаясь на развлечения. Кстати, и беженцев здесь нет, и окруженцев не особо, что и понятно, граница рядом, да и фронт недалеко, все, кто хотел уйти, пусть даже от самой границы, давно ушли в наш тыл.

Моя телега остановилась, поджидая спешащих к нам братьев по оружию, и наша слегка растянувшаяся в движении колонна постепенно подтягивается, уплотняясь за нами. Так, и кто же это к нам идет, два командира, скорее всего майор и старший лейтенант, если сравнивать с петлицами полковника, капитана и лейтенантов. Вот так вот, методом сравнительного анализа, по-другому в местных реалиях мне не разобраться. Майор уже на подходе властно крутит головой, осматривая своих будущих подчиненных, да, это тебе не полковник, этот собрался командовать, и на хрена я их выдернул, прошли бы себе мимо, и пусть бы они там лежали в тенечке.

— Майор Дергачев! Кто старший?! Капитан, доложите обстановку!

— Отставить, капитан! Командир двести сорок четвертого стрелкового полка красноармеец Лапушкин! Товарищ майор, предъявите документы!

Пободаемся немножко, прежде, чем лечь под майора, понаглею слегка, а если его возьмет верх, с раненого много не спросишь. Майор удивленно смотрит на меня, потом на капитана, снова на меня, достает из нагрудного кармана командирскую книжку, забирает такую же у старшего лейтенанта и протягивает мне.

Принимаю левой рукой, помогая себе носом, раскрываю документ майора, пресловутые скрепки ржавые, да и вообще, «корочка» видала виды, на страницах масса отметок, печатей и подписей, слегка расплывшихся, как полагается, от времени, придраться не к чему.

— Документы настоящие, или очень похожи на настоящие. Особиста у нас в полку нет, а я ведь, товарищ майор, не специалист, чтобы честного командира отличить от диверсанта, а говорят, что тут в округе их немало ходит. — Я внимательно смотрю на резко покрасневшее лицо майора. — Вот я и говорю, как можно понять, настоящий Вы майор Дергачев, или шпион немецкий? А может Вы фотокарточку вклеили, кровь смыли, а настоящий майор Дергачев лежит где-то в канаве с пулей в затылке?

Майор не выдерживает столь густой пурги, и хватается за кобуру, в тот же миг бойцы вокруг меня вскидывают винтовки, и слышится дружный лязг десятков затворов. Это только в голливудских фильмах актеры полчаса держат друг друга на мушке, ведя задушевные разговоры, а затем демонстративно снимают пистолеты с предохранителя. Здесь все по-простому, поднял винтовку, значит готов стрелять. Старший лейтенант рядом с майором поспешно разводит руки, приподнимая ладони до уровня плеч, и отступает от своего нервного начальника на шаг в сторону. Сам майор тоже убирает руку с кобуры, их бойцы ошарашено пучат глаза, явно не понимая, что происходит.

— Отставить! — Рявкаю, едва не теряя сознание от резкого выдоха. — Вновь прибывшим бойцам занять места в колонне и приготовиться к движению. Вам, товарищ старший лейтенант, должность мы подыщем позже, пока можете быть свободными. А Вы, товарищ майор, назначаетесь начальником штаба полка. Всем все ясно? — Возвращаю майору документы.

Майору было ясно не все.

— Если Вы подозреваете во мне немецкого шпиона, как Вы можете назначить меня начальником штаба?

— А Вы немецкий шпион?

— Нет, конечно, что за ерунда!

— Так чего же Вы мне мозги полощете? Если Вы немецкий шпион, то пишите явку с повинной, и мы Вас расстреляем, каталажки, держать Вас под арестом, у меня нет и допрашивать, чтобы получить ценные сведения о шпионской сети, тоже некому. А если Вы майор Красной Армии, то приступайте к обязанностям начальника штаба полка, по ходу движения колонны знакомьтесь с личным и командным составом и… выполняйте!


Время к полудню, полк подходит к проблемному лесу, и я командую привал на обед. Еще раньше, при приближении, я рассматривал лес на предмет возможности прохода сквозь него полка, и решил, что соваться в эти сырые дебри не стоит. А обходить придется все же с юга, форсируя шоссе, набитое фрицами. Вот что им не ездится по железной дороге, как всем нормальным людям? Ладно, к лешему абстракции, давай конкретику, но это после вкусного обеда.

Да, а куда это намылилась наша Зинаида Андреевна? Остальные дамы, а именно Авдотья, Глафира Николаевна и Павка дружно впряглись в процесс приготовления пищи полку доблестных воинов, а у этой, похоже, романтическая встреча с нашим славным летчиком, лейтенантом Кузяевым. И когда только успели снюхаться, а главное, почему бы не дождаться ночи, наглеж, любовь-морковь среди бела дня, не терпится голубкам. Так-так, посмотрим, парочка слегка заглубилась в заросли и остановилась, подыскивая сухое местечко, а с этим были проблемы, лес только у самой опушки был относительно сухим, дальше переходя в настоящее болото, местами уставленное редкими чахлыми деревцами. Попадались и сухие участки, то большей, то меньшей площади, но не рядом с местом нашей стоянки. И теперь у любовничков был неинтересный выбор, либо идти вглубь лесоболота, искать сухой островок, либо устраиваться ближе к краю, совсем уж рядом с моей санитарной телегой. Зинаида Андреевна бросала недовольные взгляды на свои франтовские туфельки, толкнула в грудь лейтенанта, заведшего ее в грязь, и пошла выбираться назад. Лейтенанта такой разворот решительно не устраивал, и он перешел в энергичное наступление.


Занятно, что сам я с самого начала проигнорировал женскую составляющую нашей подруги по несчастью. И не только потому, что ранение не способствовало этому интересу, просто с первых минут появления Зинаида Андреевна изображала из себя аристократку, для которой мы грязь под ногами. Конечно, это было вызвано стрессом от столь крутого и страшного разворота судьбы, позже, когда острота проблем снизилась, и все начало более менее утрясаться, ее поведение стало более адекватным, но первое впечатление наложило отпечаток на мое отношение к ней. Да и потом, ведь дерьмо в ее характере никуда не делось, оно только скрылось с поверхности и ушло внутрь, готовое выплеснуться вновь в нужный момент.

Хотя здесь не об этом, характер отдельно, внешность отдельно, просто тот негатив, который от нее пер поначалу, заглушил восприятие внешности. И вот теперь лейтенант, проявил к ней интерес, и я следом тоже опомнился, и обратил на нее внимание, типа, что он в ней нашел? А тут и находить ничего не надо было, все снаружи, все, что должно быть у женщины, у нее есть, а того, чего быть не должно, нет. О, а вот сейчас, благодаря усилиям Кузяева, грудь у нее точно снаружи, слегка отвисает, но не как шерстяные носки, а аккуратно и в меру, как раз, как мне нравится. Очень приятная грудь, и на вид, и судя по тому, как она ведет себя под пальцами лейтенанта, на ощупь тоже, все туго и упруго, как и полагается.

— Чавось это ты заерзал? — Ехидно поинтересовался внимательный Назар.

— Да как-то под животом неловко.

Да уж, очень неловко лежать все время на животе, особенно когда под животом никого нет, а рядом такое порно крутят.

— Эт ты спасибо скажи Глафире, что она не дала Зине твой агрегат к ноге бинтами прикрутить, сейчас бы ты не так корчился! — Точно, был такой эпизод во время вчерашней перевязки, а Назар продолжал уничтожать мое мужское достоинство. — Хотя там и прикручивать-то особенно было нечего, маловат он у тебя, особливо для такой здоровой туши, даже когда в ловких ручках ожил и пораспух, все равно маловат!

Я поискал глазами, чем бы швырнуть в шутника, и не найдя ничего подходящего с досадой отвернулся, а дожидающиеся обеда и лежащие вокруг телеги бойцы негромко, но дружно загоготали. Зинаида Андреевна в недалеких зарослях тревожно закрутила головой, пытаясь понять, не связан ли смех с интересным положением, в которое ее поставил Кузяев, однако лейтенант не позволил ей долго беспокоиться и снова заставил пригнуться и прогнуться, оперевшись руками на сухую корягу, торчащую из болотины. Сам шустрый летчик ловко пристроился сзади, и груди Зинаиды Андреевны, радуясь свободе, мерно качнулись в такт толчкам авиатора, раз, и другой, и третий. Тут вошедший в сексуальный раж бравый лейтенант впендюрил сильнее прежнего, и зря, коряга не выдержав лихого натиска подломилась, и наслаждавшаяся процессом Зинаида Андреевна с размаху, не успев даже руки подставить, плюхнулась очаровательным лицом и роскошной обнаженной грудью в грязную лужу!

— А-ха-ха-ха-ха! — Лес и степь на три километра вокруг содрогнулись от моего адского хохота.

Зинаида Андреевна быстро вывернулась из-под упавшего на нее Кузяева, и, поднимаясь на колени, а потом на ноги, оперлась на него, безжалостно втаптывая в грязь, при этом успев дать лейтенанту несколько увесистых пощечин. И это было приятно!

— Чавось ты эт взоржал, как конь перед кобылой? — Почему-то недовольно поинтересовался Назар. Как надо мной потешаться, так пожалуйста, а тут ему не нравится, вдруг я смеюсь над его важной особой. — Вспомнил чаво, людям расскажи.

В этот раз Зинаида Андреевна, судя по тому, как она сразу запахнула на груди грязную блузку, и поднимала спущенные трусики, не задирая юбки, не сомневалась, что дьявольский смех был связан с ее артистичным падением, и более того, поняла, кто именно смеется.

— Да, вспомнил анекдот один, и как-то живо представилось. — Все еще подрагивая от смеха и боли, им вызванной, ответил я.

— Так расскажи, не томи обчество!

Красноармейцы и вправду смотрели на меня с нетерпеливым любопытством.

— Слушайте, если хотите. Как-то раз, бегут Петька и Чапаев от белых…

— Чапаев?! От белых?!

Вот, зараза, политически неграмотно получилось, Чапаев у них еще не герой анекдотов, герой Гражданской войны, за такой юмор могут и самостоятельно морду набить, не привлекая компетентные органы.

— Нет, конечно, это были Вицин… нет, сейчас скажу, это были… ковбои, да.

— А кто такие ковбои? — Вопрос из зала.

— Ковбои? Это пастухи, американские. Угнетаемые мировым империализмом. — На всякий случай добавил я, и, наверное, зря, угнетаемые должны выглядеть положительно. Вообще, лучше бы мне заткнуться, и не разевать рот не по делу.

— Так что там пастухи?

— Бегут они по лесу от белых, э-э-э… от индейцев, то есть, они с ними воевали. Из последних сил бегут, а вечер уже, темнеет, они на полянке решили спрятаться, зарылись в мох, в опавшие листья. Прибегают индейцы, видят, нет никого, заночевали на полянке, утром ушли. Тут Петька…, ну, в смысле ковбой… его Биллом звали, вылезает и жалуется: — «На моей жопе всю ночь костер жгли!». А второй вылезает, Джон, и отвечает: — «Нашел, от чего стонать, на моей, вообще в ножички играли!»


— Почему Вы отозвали боевое охранение, товарищ командир? — Подошел ко мне после обеда начальник штаба. Молодец, майор, вникает в дела полка, пытается помочь, где видит непорядок. Но на этот вопрос я отвечать не буду, меня интересует другое.

— Хорошо, что Вы подошли, товарищ Дергачев, я как раз хотел обсудить с Вами одну проблему.

— Слушаю Вас.

— Но сначала подготовьте мне другую повозку, пусть эта останется санитарной, а новая будет штабной. — Мне не хотелось умничать перед посторонними, особенно перед Назаром, который и так поглядывал на меня с нескрываемой насмешкой, нашелся, мол, полководец. Вопрос решился за минуту, после чего мы уже только вдвоем продолжили решать стратегические вопросы.

— При движении на восток, мы, как Вы видите, уперлись в труднопроходимый лес. Обойти его мы можем с юга, но для этого придется пересечь оживленное шоссе.

— Если Вас действительно интересует мое мнение, то нам следует не ввязываться в безнадежный бой на шоссе, а идти именно через лес. Конечно, повозки придется бросить, но на них не так много нужного нам груза, запасы муки, на мой взгляд, совершенно избыточны. Жалко будет оставить, пушку, но что делать? Станковые пулеметы можно в разобранном виде перевезти на верховых лошадях. А раненых у нас немного, мы вполне сможем вынести их на руках.

Я дал выговориться майору, просто чтобы не затыкать его, и изобразить настоящее обсуждение. Сам для себя я уже решил, куда нам идти, и с майором мне хотелось обговорить не цель, а конкретные методы ее достижения.

— Хорошо, майор, мысли правильные, возможно, мы так и поступим, но давайте рассмотрим и вариант перехода шоссе. Конечно, просто так, в наглую нам проскочить не удастся, но если повредить мост на походе к лесу… У Вас есть карта?

— Нет, то есть на моей карте только пограничные районы, и мы уже вышли за ее пределы.

— Ясно, а листок бумаги у начальника штаба найдется?

— Найдется.

— Рисуйте план, и сразу вникайте. Вот лес, это в него дорога, — водил я ногтем по чистому листу, а Дергачев за моим ногтем карандашом. Здесь мостик через овраг, о котором я говорю, небольшой, деревянный, но объехать его немцам будет проблематично.

— Вы служили в этих местах, или родом отсюда?

— Не то и не другое, но местность мне хорошо знакома, не сомневайтесь. Итак, мостик, если он навернется, у немцев образуется затор, а у нас хороший шанс без проблем проскочить на ту сторону, пушка у нас и шестнадцать осколочных снарядов к ней, так почему бы не попробовать?

— Из сорокапятки не особо повредишь мост, разве что настил поцарапаешь.

— Правильно, но если мы зацепим машину, особенно бензовоз, а они тут так и шныряют, то это уже совсем другое дело. Какая дальность стрельбы у сорокапятки?

— Прямой выстрел меньше километра.

— Нам не нужен прямой выстрел. Максимальная дальность какая?

— Четыре четыреста. Но если Вы собрались стрелять с закрытой позиции, нужен будет корректировщик, а у нас телефонного провода меньше километра.

— Обойдемся совсем без телефона, кабеля и корректировщика. Я хотел с Вами посоветоваться, если мы поставим пушку вот сюда, дистанция примерно километра три с половиной…

— Автомобили на мосту будет удобнее расстреливать не во фланг, а в лоб, ну или сзади.

— Чего это вдруг? Проекция машины сбоку гораздо больше, чем спереди.

— Это если бы она стояла на месте. Попасть в движущуюся машину сбоку, да еще на таком расстоянии, можно только случайно.

— Хорошо, тогда можно поставить здесь, — я показал пальцем место на плане, — до моста тоже прилично, но до шоссе километр с небольшим, это не слишком близко?

— Если мост с того места не проглядывается, тогда на выстрелы сорокапятки могут не обратить внимания, не так уж громко она и стреляет.

— Отлично, тогда так и сделаем, мы с пушкой сейчас выедем вперед, возьмем с собой верхового, как делегата связи. А Вы здесь ждите на ногах, чтобы по сигналу сразу сорваться или к шоссе, или от него, как дело пойдет.

— Погодите, с пушкой не все так просто, расчета фактически нет, ни командира, ни наводчика, только заряжающий.

— Ну, подберите заряжающему в помощь пару толковых бойцов, и выезжаем.


— Узбек? — Спрашиваю я смуглого паренька, приданного артиллерийскому расчету в качестве наводчика.

— Узбек, товарищ командир! — Подтверждает радостно тот, вышагивая рядом с подпрыгивающим на кочках и выбоинах орудием. — Джалибек Алджонов!

Узбекам я симпатизирую, а узбечек просто люблю. Вот японки, китайки и прочие тайки, те мне не очень, а среднеазиатки арабки и турчанки вполне.

— Из пушки стрелять приходилось?

— Нет, товарищ командир, только из миномета!

— А, так ты, Джалибек, минометчик?

— Командир расчета батальонного миномета Б-37!

— А с пушечным прицелом разберешься?

— Разберусь, товарищ командир, я у товарищей интересовался!

— Ну и чудненько. Так, бойцы, приехали, разворачивайте орудие в ту сторону. — Я рукой задаю направление стрельбы. — Дистанция четыре километра, примерно, осколочным, заряжай!

— Готово!

Я приложился верхним взглядом к стволу, и отследил по направлению будущий выстрел. Ну, примерно так, а точнее сейчас проверим.

— Огонь!

Бабах!

Лошади дернулись от выстрела, но правду сказал майор, грохнуло не так, чтобы очень. А снаряд упал в трехстах метрах от моста, подняв совсем небольшое облачко пыли.

— Отлично, Джалибек, давай теперь на триста метров дальше, и на двадцать левее! Огонь!

Теперь разрыв лег прямо за мостом, точно на обочине, жаль, рядом в этот момент никто не проезжал.

— Нормально, дай на два метра вправо, и ближе на тридцать! Огонь!

Блин, ведь нормально же сказал, куда поправить, ни хрена не поняли.

— Джалибек, я же тебе говорю, два вправо, тридцать ближе, а ты снаряд почти в ту же воронку положил, давай поправку, заряжай!

— Товарищ командир, два метра нельзя поправить, это рассеивание снарядов, такой прицел правильный, давайте беглый огонь, цель уничтожим!

— Хреновый из тебя наводчик, Джалибек, я читал, что из этой пушки с километра можно в форточку попасть.

— С километра можно, а с четырех нельзя, снаряд скорость теряет, рассеивание увеличивается!

— Хорошо, два метра не в счет, но тридцать по дистанции, это как?

— Это нормально, товарищ командир, представьте, что снаряд летит оттуда и упал Вам под ноги…

— Тьфу-тьфу-тьфу! Дальше?

— Второй по дистанции летит так же, но отклоняется в сторону на два метра, тогда он упадет рядом, в двух метрах.

— Правильно.

— Теперь смотрите, третий снаряд, не отклоняется в сторону, но идет выше на два метра. Тогда он упадет не на два метра дальше, а на сто, потому что летит почти параллельно земле. Так?

— Тебе бы, Джалибек, в академии преподавать, тупых студентов вроде меня учить. Хорошо, сидим, ждем.

— Чего ждем, товарищ командир?

— Когда рак на горе свиснет.

Я осматриваю шоссе рядом, никакого беспокойства от нашей пристрелки немцы не проявили, ищу бензовозы, идущие в сторону моста, есть, две колонны, небольшие, в пять и три машины, но нам как раз. И первая уже вот-вот подъедет, то, что нужно.

— Пятиминутная готовность, орлы, ждите команды!

Орлы и так уже готовы, снаряды разложены под рукой, отстрелянные гильзы убраны. Все нервно мнутся, поглядывая на меня, передний бензовоз въезжает на мост, пора.

— Беглым, огонь!

Наверное, надо было указать, сколько снарядов, но посмотрим, может еще придется поправить прицел.

Бабах!

Снаряд ложится с недолетом и в стороне.

Конопатый заряжающий, единственный уцелевший от старого расчета, как заведенный пихает в пушку один снаряд за другим, пушчонка слегка подрагивает от частых выстрелов, слежу за результатами, четвертый разворачивает настил моста перед вторым бензовозом, пятый поджигает переднюю машину, уже съехавшую с моста, девятый попадает точно во вторую, застрявшую посередине.

— Отставить!

Две машины горят, одна немного не по делу, зато вторая, там, где нужно, прямо посередине моста, дело сделано так, что лучше и быть не может.

Ждем результата, по эту сторону моста немцы постепенно уходят в лес и дальше, а поскольку встречного движения почти нет, дорога постепенно пустеет.

Отсылаю всадника к полку, народ подхватывается и полубегом несется к нам, накапливаемся в последних зарослях за сотню метров перед шоссе, хотя на нем все равно никого, и затем, не обращая внимания на показавшийся в глубине леса отдельный немецкий грузовичок, в темпе форсируем дорогу.

Еще какое-то время продвигаемся вдоль леса, не входя в него, а через километра два, когда он, наконец, приобретает достаточно удобные для продвижения свойства, становясь суше и реже, воспользовавшись лесной дорогой, продвигаемся вглубь. До вечера без всяких происшествий проходим еще километров двадцать и становимся посреди леса на ночевку.

Канонада, стихшая немного в последний день, снова становится громче. Теперь мы вплотную подобрались к условной линии фронта. Условной, потому что сплошного фронта нет, оседлавшие показавшиеся им важными магистрали части красноармейцев отбиваются от упершихся в них немцев. А рядом, по незащищаемым дорогам спокойно проходят другие фашистские колонны, выходя во фланг и в тыл нашим войскам.


Неловко скребу ложкой по дну котелка, выгребая остатки авдотьиного варева, когда по мою грешную душу является Дергачев.

— Приятного аппетита, товарищ командир!

— Спасибо! Сами поужинали?

— Да, спасибо. Судя по звукам канонады, мы рядом с фронтом?

— Пожалуй…

— Если завтра соединимся с нашими, гражданских и раненых отправим в тыл. Это я к тому, что хоть и очень удобно иметь повара из гражданских, действительно понимающего толк в хорошей пище, но потом нам придется обходиться обычной полковой кухней.

Я отодвигаю котелок и пожимаю здоровым плечом.

— Завтра будет завтра, тем более, если я отправлюсь в госпиталь, проблемы с питанием Вы будете решать без меня.

Майор молчит, с минуту разглядывая меня исподлобья, а потом выдает:

— Ходят нелепые слухи, что Вы ясновидец…

— Пока у нас есть свободное время, потратим его с пользой, набросаем план наших действий на завтра. — Гашу я в самом зародыше неприятную для меня тему.

— Неплохо бы было провести глубокую разведку на наиболее перспективных направлениях движения полка, после чего мы выберем наиболее удачный вариант.

— Разведка проведена, и я ее результатам доверяю.

— Вам не кажется, что как начальник штаба полка, я должен быть в курсе действий всех подразделений полка, и не только действий, но и численности, состава…

— Доставайте лист бумаги, и я ознакомлю Вас с полученными разведданными.

Пока майор, сопя от усердия, рисовал под моим руководством карту, а потом наносил на нее наши и немецкие части, недалеко от штабной телеги дважды прогулялась Зинаида Андреевна. Дамочке не терпится поговорить со мной, и разговор обещает быть интересным, думал я, указывая майору пальцем на плане месторасположение очередной батареи немецких гаубиц.

— Вот здесь штаб нашей дивизии, с соответствующими службами, готовятся к ночному отступлению.

Надо будет отогнать телегу на отшиб, чтобы никто не помешал нам, объяснение предстоит бурное.

— А этот мост охраняют наши зенитки, две семидесяти шести миллиметровые, и три тридцати семи. Все, на этом пока закруглимся, завтра с утра скорректируем карту согласно новым данным, и тогда же окончательно решим, что и куда. А сейчас, пожалуйста, попросите бойцов перекатить мою повозку в сторону, к тем кустам. Мне здесь не уютно, а лошадь уже выпрягли, телега не тяжелая, парни справятся без труда. Вот, так, хорошо, всем спасибо, все свободны!


Зинаида Андреевна взяла изрядную паузу, и нашла на меня время, когда уже почти стемнело.

— Как Вы тут, Авангард, выздоравливаете потихоньку?

Начинает издалека, светский разговор, что ж, поддержим.

— Гораздо лучше, Зинаида Андреевна, у вас, наших женщин, легкие руки, перепеленали так, что на мне теперь как на собаке все зарастает и заживает, тьфу, как говорится, чтоб не сглазить!

— Это хорошо, приятно знать, что наши заботы не пропали даром.

Мягкая ладошка легла мне на голову, сжимаясь в твердый кулачок, попыталась вцепиться в коротко стриженые волосы, и, не преуспев в этом, жестко сжала оттопыренное ухо.

— Ну и мерзкий же Вы подлец, Авангард, — наклонившись к самому терзаемому уху, дрожащим от обиды шепотом охарактеризовала меня оскорбленная женщина, — что же теперь мне, даже под кустик присесть нельзя, так и будете за мной подглядывать, подлый Вы мерзавец?!

Накрываю ее ручку своей лапищей и осторожно, стараясь не оторвать собственное ухо, отвожу в сторону.

— Зинаида Андреевна, что за детские обвинения, я Вам что, школьник начальных классов, подглядывать за Вами?

— Скажите еще, что это не вы хохотали, когда я упала в лесу!

— Это получилось случайно…

— Случайно! — Вскрикивает возмущенно, прикрывает рот ладошкой и воровато оглядывается на готовящихся ко сну бойцов у недалеких костров.

— Разумеется, случайно, стал бы я нарочно за Вами следить! Я наблюдал за лейтенантом, когда он так странно заманеврировал к лесу, Вы же знаете, что полковник, его боевой друг, так и пропал?

— Ну…

— Вот я и подумал, вдруг лейтенант тоже решил дезертировать, забиться в чащу и отстать от полка проще простого. А тут Вы…

— И Вы решили развлечься, от скуки?!

Это она точно заметила, попробуй целыми днями валяться в повозке, никаких тебе развлечений, кроме визуальных, волком взвоешь, и это разговор я поддерживаю, чтобы немного развеяться. А он становится все более забавным, только бы не расхохотаться в неподходящий момент.

— Нет, ну что Вы, просто у Вас такие необыкновенные глаза!

— Причем тут мои глаза…, — несколько теряется Зинаида Андреевна.

— Не просто глаза, а восхитительные, волшебные глаза неописуемой и невозможной красоты, заглянув в которые навсегда забываешь о прошлом, будущем, о далеких странах и фантастических мирах, о том, кто ты, зачем и почему. — Я немного запутываюсь в комплименте, но сразу поправляюсь. — И сами Вы, Зинаида Андреевна, как загадочный изумруд, томно сверкающий в платиновой оправе, такая драгоценность, сама в себе, обладать которой…

— Я не поняла, зачем Вы мне все это говорите? — Зинаида Андреевна совершенно сбита с толку, и пытается нащупать привычную почву под ногами, — Вы что, влюблены в меня?

О, да, любовь-морковь!

— Конечно, как можно не влюбиться в такую женщину, как Вы, Зинаида Андреевна, не просто красивую, просто красивых много, но милую и очаровательную, обаяние которой…

— Но Вы же знаете, что я замужем, у меня сын, Миша, вы же его видели…

— Да причем вообще тут замужем-незамужем, вон и Карамзин сказал, «законы осуждают предмет моей любви», — вовремя вспомнил я Гоголя. — Мы удалимся под сень струй!

— Каких еще струй…

— Голубых, искрящихся пузырьками, как шампанское в бокалах!

— Что-то Вы уже совсем, Авангард, заговорились, несете полную чушь, а я, как последняя дура, уши развесила, — встряхивается Зинаида Андреевна, — пойду я, мои меня потеряли, наверно.

Топчется у телеги, вздыхая и поглядывая на меня.

— И спать давно пора, замотались сегодня, столько отмахать, хоть и не на своих двоих, на телеге, но все равно…

И не ругаться вовсе приходила ты ко мне, Зинаида Андреевна, а хотела того же, что и днем от лейтенанта, раз тогда с ним не получилось. Понял я это сразу, только что может дать страждущей физической любви женщине настолько израненный организм, как у меня, проверять не хотелось. Но надо.

— Зина…

— Что? — Откликается поспешно.

— Спи здесь, куда ты пойдешь, там у них тесно, приткнуться негде, а здесь я один на трехспальной телеге.

— Нет, ну что ты, как можно. — Опираясь руками на край, и выискивая, как проще взобраться.

— Колено сюда поставь, и переваливайся, вот и чудненько. Переверни меня на левый бок, только аккуратней, ы-ы-ы…

Какого хрена я вообще делаю, нашелся герой-любовник, пусть бы валила в свой угол.

— Больно?

— Терпимо. Подложи подушек под спину, чтобы не завалился дальше. Все, теперь снимай все с себя и лезь под одеяло.

Зина с преувеличенным спокойствием начала было стягивать блузку, как вдруг съежилась сидя и отвернула голову.

— Смотрят! Бойцы встали и смотрят сюда!

— Да наплевать, ты завтра уедешь и не увидишь никого из них никогда. Все, не боком, на спину ложись.

— Но как, ты же не сможешь… только не рукой!

— Только рукой, больше нечем. Не дергайся, лежи спокойно, мне в плечо отдает болью.

— У тебя же эта рука ранена.

— Ничего, пальцы двигаются, кисть работает, нормально все.

— Какие сегодня звезды крупные и яркие! — Зинуля прижималась щечкой к моим губам, глубоко дыша, вздыхая, а иногда вздрагивая, когда мои совсем не музыкальные пальцы задевали особо нежную струну ее женской сущности. — Закроешь глаза, с той стороны гремит, как будто гроза, а посмотришь в небо, и словно сразу ты в далеких странах и фантастических мир… ах!

— Правда, хорошо? — Вытираю мокрую руку о нежную грудь.

— Мне — да! А как с тобой, Авик, я бедром чувствую, как тебе хочется.

— А не надо бедром, почувствуй рукой. — Более интересные способы я не предлагаю, вряд ли Зиночка настолько образована в вопросах любви, а обидится, ничего не получу.

— Хи-хи-хи, — тихо рассмеялась Зинуля, — никогда не доила корову!

— Ни… чего… это не долго… я и так на грани…

— О, боже! И куда теперь все это?

— Ерунда, оботри ладошку о матрас в том углу, до утра семь раз высохнет.

— Тут не только ладошка…

— Так найди тряпку, вон подушку возьми, их здесь не считано.

Я блаженно откидываю голову, как же хорошо лежать на боку после стольких дней на животе, как я раньше не догадался время от времени менять позу.

— Слушай, ты же все знаешь, а я давно хотела спросить, что с моим мужем. Он полковник и командовал дивизией. Командует, я хотела сказать.

— Нет, точно ничего не скажу, но уверен, что все с ним хорошо, здесь же не было больших окружений, с полковником и комдивом ничего не случится. А Евгений Петрович и Глафира Николаевна, они родители мужа?

— Да.

— Из дворян?

— Да, но потом Евгений Петрович в Красной Армии воевал, в Гражданскую.

— А сама ты из крестьян? Что твои родители?

— Нет, не крестьяне, мама служила на станции, а папа рабочий.

Оно и видно аристократку в первом поколении, старики, как потомственные дворяне, ведут себя со спокойным достоинством, а эта пыжится и оттопыривает губу при каждом удобном случае, стараясь показать, что она выбилась из грязи. Да плевать, сегодня мы помогли друг другу расслабиться, а завтра разбежимся и не вспомним, не такой уж Зиночка драгоценный изумруд, если честно, внешне все при ней, но характер в женщине в разы важнее.

Словно почувствовав мое настроение, Зина подняла голову:

— Говорят, мы завтра выходим к своим. Тебя ведь в госпиталь? Ты же потом найдешь меня в Киеве, если захочешь? Ты не захочешь… Ты ведь не любишь меня, правда?

Началось, ты меня не любишь, все мужики козлы, вам только одно нужно от нас, бедных, несчастных, доверчивых женщин!

— После госпиталя у меня по расписанию война, как я тебя найду, — лениво оправдываюсь я, — а в Киеве надолго не задерживайся, не надо.

— В Киеве?! Но это ведь так далеко!

— Поезжай в Москву.

— А если в Харьков? У меня там сестра, мама Павлины.

— Нет, и в Харьков нельзя, в Москву.


Проснулся от толчка телеги, поднял голову, солнечное утро, незнакомый рыжий боец заставляет пятиться рыжего всхрапывающего коня между разведенных палок, привязанных к повозке. Зиночка тоже подняла всклокоченную голову, быстро огляделась и, стянув одежду под одеяло, принялась поспешно натягивать ее на себя.

— Доброе утро! А, извините, я попозже…

— Подойдите через десять минут, товарищ майор.

Придерживаю на секунду руку Зинули, чтобы еще раз, может в последний, полюбоваться на красиво отвисшую грудь, но она сердито отмахивается и продолжает быстро облачаться.

Утренний осмотр окрестностей, так, а это что?

— Эй, парень! Ты верхом ездить умеешь?

— Умею, невелика наука!

Красноармеец поворачивается ко мне, стараясь сохранить серьезное выражение лица, но оно все равно расплывается в непристойной ухмылке.

— А без седла?

— Дык, если нужда, то и без седла.

— Нужда, парень, быстро садись на лошадь и жми в ту сторону, там штабная машина в сопровождении броневика гонит прямо в тыл к немцам.

— Дык а куды ехать-то?

— Строго в ту сторону, два километра, там шум моторов услышишь, сориентируешься. Давай быстрее, не жуй сопли!

Боец еще раз, уже без ухмылки, взглянул на копошащуюся под одеялом за моей спиной полуголую женщину и начал поспешно выпрягать полузапряженного коня, взгромоздился на него верхом, поддал каблуками ботинок под бока и пошкандыбал в указанном мной направлении.

Зина, наконец, справилась с туалетом, соскользнула с телеги, быстро нагнулась ко мне, целуя в щеку, пожала руку, и, сдерживая слезы, побежала в сторону телеги с беженцами.

Я тяжело вздохнул, расставание тоже не доставило мне радости.

— Завтрак, товарищ командир!

Еще один незнакомец поставил передо мной котелок с дымящейся жижей и положил изрядный кусок черного хлеба.

— Мне бы умыться, боец! — Притормозил я шустрого мужичка.


— Послали бойца на разведку, товарищ командир?

— Кого, майор? А, всадника, да, надо уточнить один момент, а так никаких изменений в обстановке за ночь не произошло.

— И в каком направлении считаете нужным двинуться, какое решение Вы предлагаете?

— Подождем с этим, товарищ майор, возможно, решения за нас будут принимать другие.

Я кивнул на подъехавшую штабную машину в сопровождении колесного пушечного броневика, из которой выпрыгнул худощавый мужик явно высокого чина. Дергачев было дернулся навстречу, но тот, обгоняя сопровождающего его капитана, так шустро преодолевал разделявшее нас расстояние, что майору ничего не оставалось, как только остаться на месте, вытянуться в струнку, и, приложив руку к фуражке отрапортовать:

— Товарищ полковник! Двести сорок четвертый стрелковый полк…

Полковник небрежно махнул рукой, прерывая майора.

— Полковник Некрасов, комдив сто пятьдесят девять. Двести сорок четвертый, говорите? Из сорок первой стрелковой, если не ошибаюсь? Вы командир?

— Да, товарищ полковник, сорок первая стрелковая дивизия, я начальник штаба полка майор Дергачев, командир полка красноармеец Лапушкин! — Указал на меня майор.

— Как Вы сказали, красноармеец?! Что за балаган, майор, красноармеец, да еще и раненый, командует полком, а майор у него в начальниках штаба?! Немедленно принимайте командование полком, и с этой минуты ваш полк переходит в мое оперативное подчинение!

— Есть, принять командование полком!

— Отставить, товарищ майор! — Подаю я голос.

Полковник моментально охреневает, выпучивает на меня красные от хронического недосыпа глаза и орет:

— Что?! Что это значит, боец, ты что, отказываешься выполнять мои приказы?!

— Я готов перейти в Ваше оперативное подчинение, товарищ полковник, и выполнять разумные приказы, но отказываюсь сдать командование полком. Не Вы меня назначали на эту должность, и не Вам меня с нее снимать, я лично отвечаю за полк перед своим командованием, и эту ответственность с меня никто не снимал.

Полковник растерянно оглядывает присутствующих, задерживая взгляд на смущенном Дергачеве, потом смотрит на меня даже с каким-то интересом.

— Твое ранение не позволяет мне тебя немедленно расстрелять, хотя обстановка этого требует. Но ты, я вижу, не только ранен, но и контужен, это все объясняет, неясно только, почему майор идет на поводу у явно нездорового человека? Боитесь ответственности, майор?

— Нет, товарищ полковник, не боюсь!

— Хватит, закончили с этим театром. Какими сведениями о противнике располагаете?

Майор молча распахнул планшет с саморисованной картой, и положил его на край моей штабной телеги перед комдивом. Полковник только уничтожающе хмыкнул:

— Это что, Ваша карта, майор? Какой командир, такая и карта! Храмцов!

Капитан, сопровождавший полковника, ловко вынырнул из-за его спины и угодливо развернул рядом с нашей картой свою типографскую.

— Так, что здесь у Вас за закорючки? — Полковник водит глазами по картам, переводя взгляд с одной на другую, и обратно. — Хутор Вежа… тут Вы рисуете часть в тысячу семьсот штыков и две неполные батареи полковых пушек. Кто это может быть, как Вы думаете, Храмцов?

— Возможно, Лобанов, товарищ полковник, — неуверенно откликается капитан, — больше там никого быть не может.

— Командует частью майор, лет тридцати, кавказец, с орденом Красного знамени. — Не спрашивая разрешения, выкладываю я дополнительную информацию.

— Полк Геворкяна, и одному дьяволу известно, как его туда занесло, — мрачно делает вывод полковник, — а куда делся Лобанов? Это разве, тысячу триста штыков…

— Командир майор, шатен с глубокими залысинами, непрерывно курит «Казбек».

— Он, Лобанов. А здесь остатки артполка, эк, куда их закинуло. Девятнадцать орудий, могло быть хуже…

Храмцов, до того державший карандаш наготове и ожидавший реакции полковника, начинает быстро переносить данные с рисунка Дергачева на свою карту, и замирает, когда комдив, выпрямившись и глядя на майора спрашивает:

— А откуда эта информация, и насколько ей можно доверять?

— Информация вполне достоверна, товарищ полковник, — отвечаю я за майора, — разведка работает, не в погребе сидим.

— Могу я поговорить с командиром разведроты, или кто там у вас? — Полковник, растерявший свои части и полностью утративший управление дивизией пропускает прозрачный намек от контуженного о собственном сидении в погребе.

— Можете, через два часа, сейчас лейтенант Топорков на задании. — Опять отвечаю я, а на лице Дергачева смятение, в нашем очень неполном полку нет не только разведроты, но и разведвзвода, а лейтенанта Топоркова я только что придумал.

Полковник снова склоняется над картой, достает из кармана некогда белый платочек и протирает взмокший лоб. Понять его нерадостное настроение легко, остатки полков его дивизии, разодранные и полуокруженные немецкими клиньями, вот-вот будут полностью уничтожены двумя пехотными и моторизованной дивизиями фашистов.

— Красноармеец Лапушкин! — Надо же, запомнил фамилию. — Слушайте «разумный приказ». Ваш полк должен немедленно выступить в направлении деревни Тробы и на высоте триста двадцать семь и один занять прочную оборону. Смените там шестьсот тридцать первый стрелковый полк Лукьяненко. Установите со штабом дивизии проводную связь. Удерживать высоту любой ценой, отступление без приказа запрещаю. Ясно?

Ага, полком командую все-таки я.

— Разрешите вопрос, товарищ полковник!

— Слушаю.

— В полку нет тяжелого вооружения…

— У меня тоже нет.

— Вопросов больше не имею, товарищ полковник. Разрешите выполнять?!

Полковник морально удовлетворен моим смирением, и совестится затыканием нами стратегической дыры без должного обеспечения.

— Разживетесь чем-нибудь у Лукьяненко, там, на месте разберетесь.

У Лукьяненко мы ничем не разживемся, у него самого нет ничего лишнего, снабжать нас он не обязан и не будет.

По отъезду высокого начальства я предаюсь печальным раздумьям. Нахрена я вообще выдернул на себя этого полковника, пусть бы ехал себе, куда хотел. Уже второй раз такая петрушка, сначала с Дергачевым, теперь вот с комдивом. Мудрые учатся на чужих ошибках, умные на своих, а такие, как я, топчут одни и те же грабли с завидным упорством и предсказуемым результатом. Но это ладно, по факту, я полковника спас, и это надо было сделать, а вот зачем я вцепился в должность комполка, сам не понимаю. То есть, понимаю, что по инерции, но менее глупым мое упрямство не становится. Если раньше мое командирство было более чем оправданным, мы шли по тылам врага, и мои точные и своевременные приказы, основанные на полном знании обстановки помогали нам уворачиваться от губительных боев с более сильным противником. А теперь-то куда я полез? Вместо того, чтобы спокойно ехать в госпиталь, я зубами вцепляюсь в уже не нужное мне кресло, чтобы умереть со всем полком на безымянной высоте у богами забытой деревни. А умирать придется, указанная полковником деревня и высота находятся на удобной дороге, выводящей в тыл двум недобитым частям наших войск, и на нее уже нацелился полнокровный пехотный полк, немецкий, конечно. И этот полк пройдется по нам, как по опавшим осенним листьям, и пойдет дальше, даже не замарав ног.

Жизненно необходимо придумать какой-то финт ушами, позволяющий улизнуть со смертельно опасной высоты вместе со всем полком, но так, чтобы не возбудить подозрений Дергачева, который о приказе знает, и не преминет объявить меня дезертиром в случае его невыполнения.

А пока горький наш полк пылит по лесной дороге к месту будущей гибели, Назар и семейка беженцев, включая незабвенную Зиночку, в самом конце колонны, а я, как водится, ее возглавляю. Лежу, уткнувшись лицом в подушку, размышляя о высоких материях, о морали и долге, и своем желании слинять. Юридически на это имею полное право, из того куска мяса, что выдран из моей задницы наш полк неделю можно было кормить, ранение тяжелое, и до восстановления я не боец. И с точки зрения морали на это можно посмотреть под разными углами, состоит ли мой долг в том, чтобы разделить судьбу полка и честно погибнуть, или же я должен найти себе место возле крупного командира, того же комдива, к примеру, и точными разведданными помочь ему в командовании, спасая сотни и тысячи жизней. И так правильно, и этак, а с другой стороны, оба варианта ущербны, посоветоваться бы с кем, тем же Назаром… нет, самому решать, спихнуть на другого груз ответственности не получится.

— Воздух! — Двигаемся на юго-восток, в направлении степи, лес постепенно редеет, и самолеты могут пошалить, но в этот раз проносит. Девятка фашистов проносится над дорогой, но довольно высоко, как и прежде игнорируя разрозненную колонну, в которой даже не успевает вспыхнуть паника. Все бомбы и пули немецких штурмовиков достаются тому самому полку Лукьяненко, сменять который мы идем, и сыплются на наши будущие позиции. Смотрю на этот ужас сначала глазами летчика из кабины самолета, а потом снизу, из стрелкового окопа, поливаемого огнем, и ежусь от озноба, несмотря на жаркое утро. Работают, мерзавцы, качественно, укладывая чушки тяжелых бомб вдоль линии траншеи, а затем, в следующих заходах прошивая их пулеметными строчками. Достается и красноармейцам, и деревне, на краю которой отрыты окопы, когда самолеты разворачиваются, ложась на обратный курс, четыре наиболее неудачно расположенных дома горят, посылая в безоблачное небо черные столбы дыма, а из полуразрушенных траншей бойцы извлекают наверх десятки окровавленных изломанных тел, кому-то оказывая помощь, других просто укладывая на землю в ряд.

Полк подходит к деревне, когда бойцы Лукьяненко еще не успели разобраться с последствиями налета, пылающие дома же никто и собирается тушить. Я останавливаю людей в низине, заросшей мелким кустарником, не поднимаясь на указанную в приказе высоту, повозки с беженцами и ранеными идут дальше, с ними отправляется и майор, вручить командиру сменяемого полка приказ полковника.

Когда майор возвращается, бойцы полка вовсю машут лопатами, закапываясь в податливый песок. Майор подходит к штабной повозке, осторожно опирается пятой точкой о край телеги, и мнется, не решаясь начать разговор, а затем грустно спрашивает:

— Почему Вы решили занять оборону в низине, товарищ командир? Раз Вы взяли на себя смелость командовать полком, пусть и равным по составу неполной роте, то должны были знать основы тактики войскового подразделения в обороне? А она подразумевает наиболее выгодной оборонительную позицию, расположенную на господствующей над местностью высоте. Вы понимаете, о чем я говорю?

Вежливый майор, видит дичайшую глупость с моей стороны, но очень не хочет скандалить. И все же вынужден вправить мне мозги, не губить же людей только потому, что не хочется ссориться.

— Но не в условиях господства в воздухе авиации противника. Вы же ходили в деревню, и видели, что там творится.

— Самолеты прилетают и улетают, а противник, заняв вершину холма на противоположной стороне низины, — майор указал в направлении, откуда мы пришли, и откуда теперь ждали немцев, — расставит там пулеметы, арткорректировщиков и просто не даст поднять нам головы. После чего пехота беспрепятственно спустится с холма и ворвется в наши окопы.

— Полк Лукьяненко уже уходит? Наши беженцы и раненые должны ведь отправиться с ним, у них нет проблем? — Я тоже не хочу спорить с майором и перевожу разговор с горячей темы, о беженцах можно было не спрашивать, я и так не отрывал верхнего взгляда от Зиночки, и не пропустил момента, когда она, присев за сараем по нужде, помахала мне ручкой, уверенная, что я не пропущу пикантного момента.

— Они уйдут, там все в порядке. Но мы не закончили…

— Мы закончили, товарищ майор. Еще два вопроса, Вы договорились с Лукьяненко о снарядах к сорокапятке? И что там с установлением проводной связи со штабом дивизии?

— Связи пока нет, Лукьяненко установит ее по ходу движения…

— Не понял?

— Они идут в расположение штаба, будут идти, и натянут провод.

— Так, с этим ясно. По снарядам?

— Снарядов Лукьяненко не дает, но в обмен на пушку согласился отдать нам исправный батальонный миномет. Я согласился, снарядов у нас все равно нет, а мины имеются.

— Жаль, с пушкой было бы повеселее, обмен не равноценный, но ладно. Кстати, этот миномет ведь швыряет мины на восемьсот метров? Как Вы считаете, он достанет отсюда до вершины того холма, на котором немцы могут установить пулеметы? Мне кажется, достанет, там нет восьмисот метров…

— Это у ротного пятидесятимиллиметрового миномета дальность стрельбы восемьсот метров, а восьмидесятидвухмиллиметровый батальонный миномет может вести огонь на дистанцию до трех километров. — Консультирует меня майор. — И все-таки мне бы хотелось вернуться к вопросу…

— Не надо никуда возвращаться, майор, хотите заняться делом, проверьте маскировку вновь обустраиваемых позиций, особенно маскировку с воздуха. — Вряд ли это входило в обязанности начальника штаба, но разбираться в должностных инструкциях в столь малочисленной части было бы нелепо, майор старший офицер, через него вся работа.

— Хорошо, проверю, только если Вы игнорируете мое мнение по вопросам тактики обороны, Вам нужен другой начальник штаба.

— А вот к этому вопросу мы непременно вернемся. Но позже.

И скомандовал своему рыжему вознице, имени которого так и не удосужился узнать:

— Разворачивайся, а потом направо, вон туда, к минометчикам!


Спорил я с майором не просто так, дело в том, что пока мы добирались сюда, я все же придумал фокус, позволяющий мне увести полк от боя с немцами. Я решил связаться с полковником по телефону, поговорить на любую тему, пусть самую отвлеченную, а потом сообщить майору о новом приказе, и нашей передислокации согласно изменившейся обстановке. Конечно, такие выкрутасы дурно пахли, и могли иметь очень неприятные последствия, вплоть до трибунала и расстрела, но я лично не видел в этом ничего ужасного. Нашим уходом с позиций мы никого не подводили, немцев мы удержать не могли, так какая разница, пройдут они просто так, или по нашим трупам? Что до ответственности за дезертирство, то затеряться в существующем беспорядке не представляло проблем, я просто уведу полк в зону ответственности соседней дивизии, а через несколько дней никто и не вспомнит, где какая часть стояла и куда и почему ушла.

Поэтому меня беспокоила активность немецкой авиации, а наступление пехоты, которого я дожидаться не собирался, не волновало совершенно. Пока майор мне не сказал, что связи со штабом дивизии нет, и будет не скоро, а значит, задуманный фокус с переговорами с полковником факиру не удастся. А немцы уже вышли на ту самую дорогу, по которой мы только что пришли сюда, и до наших позиций им оставалось не больше трех километров.


В тылу наших роющихся окопов расчет из пяти минометчиков под командованием знакомого мне узбека, так удачно расстрелявшего бензовозы на мосту, ударными темпами углублял замысловатой формы котлован.

— Э-э-э, как тебя, сержант? — Забыл я имя артиллериста-минометчика.

— Старшина Джалибек Алджонов, товарищ командир! — Притормозив полет лопаты, и поставив ее к ноге, вытягивается улыбающийся парень.

— Наш ротный старшина, имеет ордена…, миномет к стрельбе готов?

— Нет, товарищ командир, огневая позиция не подготовлена к ведению огня!

Котлован был вырыт не глубже, чем по колено.

— Ну и хрен с ней, готовьте миномет к стрельбе, прямо сейчас! Дальность максимальная, направление — туда!

— Привести миномет в боевое положение! — Командует сам себе разом помрачневший Джалибек, его команда отбрасывает лопаты и устанавливает миномет по направлению моей руки. Подтаскиваются ящики, мины, вынутые из них, рядком укладываются на краю котлована.

А я рассматриваю длинную змею немецкой пехоты, ползущей по степной дороге, запыленных с самого утра солдат, командиров, шагающих несколько сбоку от основных колонн, лошадей, тянущих тяжелые повозки и пушки. Боевого охранения нет, в голой степи засаду не устроишь, а разведка, видно, раньше прошлась, кто-то же навел самолеты на Лукьяненовкий полк.

Может, удастся притормозить их с помощью миномета, а за это время и связь с дивизией дадут.

— Готовы? Огонь! — Гулко бухает миномет, дергается запряженная в повозку лошадь, Джалибек выжидающе смотрит на меня.

— А где мина? Выстрел был, почему не вижу разрыва? Взрыватель испорчен?

— Мина на полном заряде летит двадцать шесть секунд, товарищ командир!

Да, вижу уже, немцы на дороге дружно задрали головы, а потом синхронно их опустили. Разрыв поднял небольшой клубок пыли и разметал степную траву, обнажив черную землю.

— Двести метров влево и восемьсот ближе!

Мне хотелось накрыть голову колонны. Уходит вторая мина, взрыв рядом с дорогой, один немец падает, другой согнувшись, хватается за бок, раненых укладывают на обочине, перевязывая, колонна идет, как будто так и надо.

— Тридцать метров левее, три мины!

Первая падает прямо на обочину, разметав полтора десятка фашистов, вторая неожиданно уходит метров на сто в сторону, третья еще дальше, на кудыкину гору. Впереди идущие немцы дружно ложатся на дорогу, ага, дошло до уродов, у меня не помаршируешь! Однако, хорошо, но мало, вот если бы все в кучу…

— В чем дело, Джалибек?! Первая нормально, а две вообще в сторону! Что у тебя миномет виляет, как не знаю что не скажу где?!

— Грунт слабый, миномет тонет, товарищ командир! Позиция не подготовлена к стрельбе! — Обижается Джалибек.

— Так сделай что-нибудь, чего ты ждешь! — Кто же знал, что подразумевается под готовностью позиции, я то думал, что они просто хотели зарыться поглубже от пуль и осколков.

— Две минуты, товарищ командир!

Миномет сворачивают насторону, бросают под плиту обломки ящиков, старательно трамбуя песок. Теперь назад, Джалибек восстанавливает наводку, и просит:

— Нужен пристрелочный!

— Нужен — давай!

Мина ложится прямо посреди дороги, жаль, что немцы, уже поднявшиеся на ноги во время паузы, видимо заслышав мину, снова дружно попадали на землю, но старуха зацепила косой не одного урода.

— Отлично, Джалибек, дальше десять! — И сразу после выстрела, не дожидаясь падения мины, с интервалом в пять секунд прошу еще несколько раз те же «дальше десять». Ни одна из четырех последующих мин не попадает точно на дорогу, хотя и осыпает лежащих на ней фашистов осколками, да и по дистанции мины ложатся вразнобой, где густо, где пусто.

— Да что ж ты никак точно-то попасть не можешь?!

— Естественное рассеивание, товарищ командир! На такой дистанции срединное отклонение по дальности двадцать два метра, боковое — тринадцать!

Срединное! Отклонение! Академик, его узбекскую мать! Понятно, физика не позволяет, а так бы неплохо класть мины, куда хочешь, как рукой, но нет, так нет, будем стрелять, как получается. Помогает множить жертвы среди немцев то, что грунтовка в степи не предполагает ни канав, ни насыпи, укрыться уродам негде, осколки цепляют чуть приподнятые над землей задницы и спины, дырявят закрывающие головы руки.

Переношу огонь вдоль дороги все дальше и дальше, пачками по три мину, время от времени давая поправку по сторонам. Немцы по ходу приближения разрывов заблаговременно залегают, но спасает это слабо, грунтовка усеивается редкими убитыми, и гораздо более многочисленными ранеными. Особенно же достается лошадям, бедные животные, стоя принимая осколки, выбиваются полностью, или сразу падая впереди повозок, или оставаясь биться в упряжи.

В тот момент, когда мины летят уже на предельную дальность, очередная брошенная в ствол миномета вдруг отказывается вылетать.

— Джалибек?

— Осечка, товарищ командир!

— И чего же ты встал столбом?

— По инструкции надо подождать две минуты!

— Сколько мин мы отстреляли, Джалибек?

— Расход боеприпасов сорок три мины! — Отозвался на переадресовывающий вопросительный взгляд Джалибека один из его подручных.

И тут я успокаиваюсь, все под контролем, едва не треть немецкого полка уже выбита, при этом они плотно приторможены, и неизвестно, решатся ли под таким обстрелом продолжать движение, а мин израсходовано меньше четверти.

Подходит с советом надувшийся майор, обида обидой, а за дело переживает, молодец.

— Товарищ командир, не слишком ли много мин Вы тратите на беспокоящий огонь? Когда дойдет до немецкой атаки…

— Я приму Ваш совет к сведению, товарищ майор, а Вы, пожалуйста, проверьте сектора обстрела пулеметов на левом фланге.

Дергачев уходит, надувшись еще больше, Джалибек черенком лопаты стучит по стволу миномета, и снова замирает без движения.

— Ну?

— Теперь по инструкции надо подождать одну минуту, товарищ командир!

Опять весь расчет стоит в ожидании, затем они разбирают миномет, снимая не только опорную плиту, но и отвинчивая нижнюю часть ствола, извлекают мину и снова собирают миномет.

За это время немцы на дороге только-только начали приходить в себя и поднимать головы, кое-где начали перевязывать раненых и освобождать дорогу, сталкивая повозки с покалеченными и убитыми лошадьми на обочину.

— Пристрелочный, товарищ командир? — Спрашивает Джалибек, снова восстановивший настройки наводки.

— Подожди немного. — Я поймал кураж и почувствовал себя богом минометчиков, да теперь я их не только остановлю, они у меня все останутся на этой дороге! Пусть нормально войдут в зону поражения, а потом я за них возьмусь и причешу всех разом, какая все-таки убойная вещь, этот восьмидесятидвухмиллиметровый батальонный миномет, не зря именно на минометные обстрелы и приходится большая часть убитой пехоты на этой войне.

Дергачев бродил среди усиленно углублявшихся стрелковых ячеек, иногда оглядываясь на позицию прекратившего стрельбу минометного расчета с довольным выражением лица, хоть в чем-то ему удалось наставить на путь истинный тупого и упертого командира, возомнившего себя Наполеоном. Пехота, не замедляя земляных работ, тоже прислушивалась к внезапно замолчавшему миномету, гадая, что бы это значило. Мистике на войне отводится особая роль, и если майор твердо стоял на земле, веря в торжество материализма, то вчерашние полуграмотные крестьяне в военной форме относились к проявлениям мною сверхзнания совсем по-другому.

Немцы почему-то решили, что обстрела сегодня больше не будет, и начали организовывать временные перевязочные пункты прямо на месте, развернув несколько палаток и собирая в них и вокруг них многочисленных страждущих. А пехотная колонна тем временем успела продвинуться прилично дальше того места, где я их первоначально остановил. Пора, будем огорчать Дергачева.

Полусотни мин хватило, чтобы окончательно превратить степную грунтовку в дорогу немецкой скорби. Положить всех, конечно, все равно не получилось, поняв, что уцелеть под убийственным огнем шансов немного, подлое воинство бросилось наутек, широко растекаясь по степи, так, что достать их у меня не было никакой возможности. Некоторые пытались вытащить раненых товарищей…, нет, товарищей среди немцев нет, пусть будут сослуживцы, но поскольку я начал целенаправленную охоту за такими спасателями, альтруизм фашистов быстро иссяк. Потом почти все оставшиеся мины, оставив лишь небольшой неприкосновенный запас, я потратил на добивание всего, что шевелится, включая пациентов медицинских палаток, обратив особое внимание на офицеров и полувоенного вида людей, которых посчитал штабными специалистами, ловко выпрыгивавших из легковушки и автобуса. С добиванием получилось не очень, все-таки чтобы гарантировано добить фашиста, вжимающегося в землю, следовало приземлить мину ему чуть ли не прямо на спину. Как результат, вся дорога на протяжении полутора километров была покрыта сплошным слоем едва шевелящихся окровавленных тел в изодранных мундирах.

— Товарищ майор! — Подозвал я Дергачева, в очередной раз используя начальника штаба не по назначению. — Оставьте для охраны позиций двух человек, остальных давайте со мной, и освободите повозки от поклажи, они нам понадобятся под трофеи.

— Какие трофеи?!

— Военные. Мы теперь не просто банда, мы — трофейная команда…

— Товарищ командир, полковник! — Подбежал связист с трубкой в руке. Вот, зараза, когда он нужен, так связи нет, а когда я разгреб проблемы, так он тут как тут.

— Товарищ Лапушкин? Как ты там? Как немцы?

— Спасибо, что позвонили, товарищ полковник! — Несколько игриво начал я. — У меня все хорошо, у немцев гораздо хуже, пехотный полк противника полностью уничтожен, убито около трехсот, ранено более тысячи солдат и офицеров. — Слегка загнул я в верхнюю сторону количество трупов и будущих пленных. — Захвачено большое количество…

— Лапушкин, да ты пьян, собака! — Я отвел трубку от уха и прижал к боку, чтобы пропустить оскорбления, а когда снова поднял трубку, оттуда слышались только фоновые шумы.

— Даже не успел ему сказать, что я не пьян, а просто контужен, — пожаловался я связисту, возвращая трубку, — и с чего он взял, что я пьян, неужели почувствовал перегар в трубке?

— Вы находите это забавным? — Грустно спросил майор, видимо уставший вразумлять безнадежно больного.

— Майор, где свободные повозки, уже две минуты прошло? Поехали, время к обеду, а нам там еще неизвестно сколько плюхаться!

Рыжий водитель гнал вверх по склону холма рыжего коня, запряженного в мою повозку, временно превращенную в самоходку, ибо она везла на себе полный минометный расчет. Следом быстрым шагом шли мои бойцы, перекидываясь шутками и прибаутками, но тревожно вглядываясь в приближающуюся вершину, не высыплют ли на нее перед нами немецкие пулеметчики. Но никакой засады на ней, конечно, не оказалось, и, остановив на гребне холма повозку, я подозвал к себе майора, ошеломленно рассматривающего в бинокль раскинувшуюся перед ним степь, покрытую сотнями тел фашистов.

— Я считал, что Вы ведете беспокоящий огонь… Но как можно вести огонь на поражение с закрытой позиции, не имея корректировщиков?

— Если Вы не видели корректировщиков, то это не значит, что их не было. — Опять начал я наводить тень на плетень.

— И по какой же связи они корректировали огонь? — Ехидно поинтересовался майор. — Звонили по лаптю из-под елки? Так тут и елок-то нет!

— Товарищ майор! Полковник просит начальника штаба! — Прибежал запыхавшийся телефонист. Охренеть, носится как электровеник с катушкой кабеля за спиной. И провода откуда-то надыбал, наверное, майор выпросил у Лукьяненко.

— Да, товарищ полковник! Нет, товарищ… Нет! Возможно, потери очень велики! Собственных потерь не имеем, товарищ полковник! Уничтожили на подходе, минометным огнем! Хорошо, товарищ полковник!

Майор отдал трубку, отдуваясь после сумбурного объяснения.

— Ну что, товарищ майор, — перешел я к инструкциям, — оружие собрать, это понятно, личные вещи раненых, пленных и снятые с трупов…

— Мародерства не допущу, товарищ командир!

— Напротив, майор, мародерка — святое, присвоение личных вещей противника приветствуется. Во-вторых, с ранеными осторожнее, фанатизм не исключен, а главное, они мне здесь не нужны ни в каком виде.

— Добивать раненых не дам! — Не допущу, не дам, но здесь у него лицо не в пример жестче, чем при ответе по мародерке.

— Товарищ майор, я и сам от этого не в восторге, но что Вы с ними собираетесь делать? Вывезти в наш тыл мы их не можем, не на чем, да и некогда, а они все поголовно лежачие, те, кто хоть немного держался на ногах, давно сбежали. Если же оставим их здесь, через месяц они из госпиталей вернутся на фронт, и снова будут стрелять в нас. Их здесь больше пятисот, это полноценный батальон обстрелянных солдат, фашисты тебе спасибо скажут.

— Не знаю, но добивать не позволю! — Упрямо повторил майор.

— Ладно, время идет, а народ стоит без дела, слушает, как командиры спорят. Собирайте пока трофеи, там придумаю чего-нибудь. Да, кстати, личная просьба, найдите мне сапоги.

— Зачем Вам сапоги, товарищ командир? — Удивляется майор.

— Не век же я буду на телеге ездить, а ботинки мои остались, не помню где.

— Сапоги… сапоги Лапушкину! — Со смешками пошло по бойцам.

3

Натянув на голову одеяло, чтобы солнце не напекло, я наблюдал, как по степи бродят группы наших бойцов, обирая мертвых и раненых фашистов.

А не плохо так все получилось, даже не сравнивая с самыми фатальными вариантами. Предположим, попал бы я сейчас в госпиталь, а после него куда? Только сюда, на фронт, рядовым, о том, чтобы попасть в свиту комдива, помечтать можно, но только помечтать. А на передовой от меня толку чуть, и жизней у меня не девять. Другое дело сейчас, не говоря уже о разгроме немецкого полка, что само по себе большое дело, я закрепился в качестве самостоятельного командира отдельного подразделения, и могу сам принимать решения, пусть и в определенных пределах. Может, и даже скорее всего, завтра меня попрут с должности, но пока так.

— Подъедем ближе, — прошу я возницу, раненые уже разоружены, никаких инцидентов, стрельбы, сопротивления не приключилось, фашисты дисциплинированно дали собрать оружие.

— Товарищ майор, — подзываю Дергачева, — Вы надумали, что делать с пленными?

— Нет, — майор напрягается, готовясь отстаивать свои гуманитарные принципы.

— А у меня появилась идея. Найдите немца, у которого ноги не особо убиты, дайте под зад ему ускоряющий пинок, пусть он бежит к своему начальству и сообщит им, что мы предлагаем обмен. Их раненых на батарею гаубиц и четыре пятитонных грузовика со снарядами. И пусть поспешат, пока мы пленных не расстреляли, не нервничайте, майор, последнее замечание только для ускорения процесса.

— У нас не будет водителей на эти грузовики. Да и гаубичная батарея нам не особо нужна, нам и то, что здесь на поле немчура оставила, придется большей частью уничтожить.

— Так, конечно, но я просто не знаю, что еще просить у этих уродов, самолеты нам ни к чему, да и танки тоже, а просто так отдавать несколько сотен лишь слегка покоцаных тушек тоже не хочется.

Майор отходит искать посыльного, а у меня появляется новый собеседник.

— Товарищ командир, сапоги! — Неестественно веселый боец с раскрасневшимся лицом ставит на чистую подушку прямо перед моим носом пару запылившихся сапог.

— Спасибо, конечно, но зачем ты мне их принес? — Сдерживаюсь, чтобы не наорать, парень хотел доброе дело сделать, — ты видел, какие у меня лапы, — высовываю ногу из-под одеяла, — эти сапоги мне на четыре размера малы.

— Отличные сапоги, товарищ Лапушкин, — нахваливает даритель, — если нужда, и обменять можно.

— Спасибо, — еще раз благодарю, — брось возле телеги, разберемся.

Сапоги может, и были отличными, но сейчас на залитом кровью голенище правого дырка, однако разбрасываться обувью не стоит, пригодятся, если не нашим бойцам, так в других подразделениях босые найдутся, армия большая.

Отошедшего бойца сменяют двое других, спешащих презентовать мне свою добычу сразу из трех пар сапог.

— Да вы охренели?! Чего вы их мне притащили?!

— Сам же сказал, сапоги нужны. Да ты не ругайся, Лапушкин, лучше выпей с нами, не водка, но пьется хорошо! — Один из них протягивает мне фляжку с булькающей жидкостью, очевидно тоже конфискованную у фрицев. Вопиющее нарушение субординации и воинской дисциплины, недопустимые фамильярность и панибратство! И первый тоже был явно пьян, куда только смотрят младшие командиры, а ведь у меня в микрополку кроме майора есть капитан, старший лейтенант и минимум два лейтенанта, не считая старшин и сержантов. Вот работать надо было с ними плотнее, а я даже не знаю, на какие подразделения полк разбит, роты у нас или взводы, и сколько их и кто ими командует. Это называется командир полка, ну, хорошо, самокритику я после наведу, и приму к себе строгие меры дисциплинарного характера, а какие меры принимать к этим двоим?

— Шли бы вы отсюда, парни, пока никто не видит, — так звучит речь грозного военачальника, — а это у тебя что, шоколад?

— Закусить, Лапушкин!

— Шоколад оставьте, это дело я люблю, а сами валите быстрее!

— Часы еще возьми, отличные часы…

— Не надо мне никаких часов, отвяжитесь, черти!

— Оставь часы, и пойдем, лейтенант смотрит!

Лейтенант для них авторитет и командир, а комполка так, на солнышке позагорать вышел! Кстати, солнышко давит изрядно, никто не догадается на штабной повозке тент оборудовать. Ко мне подходят новые дарители, за ними еще и еще, все хотят уважить командира полка, своего в доску парня, особенно после принятого на грудь. Возле телеги растет гора сапог, а на ней куча часов, портсигаров, сигаретных пачек, зажигалок, пистолетов, фляжек со спиртным и прочей абсолютно не нужной мне мелочевки. Конечно, парни не отдают мне последнее, отрывая от себя, а только сливают излишки, на сотню с небольшим наших бойцов приходится более тысячи живых и мертвых поверженных врагов, есть из кого натрясти барахла. В то же время, не буду зря наговаривать, многие по доброте душевной или под воздействием алкоголя оставляли мне действительно приличные вещи, вроде десятков серебряных, и даже нескольких золотых часов и портсигаров, которые было бы приятно опустить в любой карман.

Шоколада набирается особенно много, прослышав про слабость командира, меня им буквально заваливают, и заливают фляжками со спиртным, которое я вовсе не употребляю. Мне же, по профессии имеющему отношение к деньгам, особенно нравятся темно-радужные бумажки рейхсмарок, которые бойцы себе не оставляют. Не представляя, как бы я мог их использовать, тем не менее, собираю их в пачку, решив непременно заныкать от командования, деньги есть деньги, к деньгам у меня отношение особое, трепетное.

Дисциплина среди бойцов, слоняющихся по степи, не то, чтобы совсем уж падает, но сильно прихрамывает на обе ноги. С одного конца вдруг доносится знакомый напев, прислушиваюсь и узнаю «Три танкиста». Откуда-то издалека другой народный хор отвечает «Катюшей», дает о себе знать выпитое трофейное спиртное. Я совершенно трезв, и сначала выслушиваю песенные переливы без особого желания присоединиться, но потом вспоминаю, что мне, как попаданцу, положено исполнять нечто из репертуара далекого и прекрасного будущего. Ну, надо, так надо, щас, спою. Набираю в грудь побольше воздуха и выдаю наиболее подходящее текущей тактической обстановке:

Остались от козлика рожки да ножки!
Остались от козлика рожки да ножки!
Вот как, вот как, рожки да ножки!
Вот как, вот как, рожки да ножки!

Несмотря на некоторое всеобщее подпитие, дело сбора и сортировки трофеев все же успешно продвигается, о чем свидетельствует подошедший для доклада майор Дергачев в сопровождении специалиста по артиллерии старшины Джалибека Алджонова.

— Товарищ командир! С трофеями разобрались, — читает с бумажки, — подобрано:

— Винтовок — 1719

Пистолетов-пулеметов — 153

Пулеметов ручных — 107

Пулеметов станковых — 34

Ротных минометов — 25

Батальонных минометов — 16

Легких полевых гаубиц — 6, из них исправны 4

Тяжелых полевых гаубиц — 2, исправных нет

Противотанковых орудий 37 мм — 9, исправны 5

Противотанковых орудий 50 мм — 2, исправно одно


От всей этой математики у меня голова распухла, я взял листок и начал вникать.

— Что-то много вы винтовок насчитали, там людей на треть меньше.

— Очевидно, часть немцев сбежала без оружия, товарищ командир.

— Чудеса просто, немцы не только сбежали, но и оружие побросали. А пистолеты-пулеметы это…, а, автоматы, ясно. А пулеметы, у них же единый пулемет, какие ручные-станковые?

— Те, что без станка, считаются легкими, ручными по-нашему.

— Минометы…, ясно, на пушках какие неисправности?

— Пробиты накатники, повреждены колеса, разбиты прицелы! — Выдвинулся вперед Джалибек.

— Ладно. Трофейными патронами, снарядами и минами, мы, я полагаю, тоже обеспечены в избытке. Сколько там мин к батальонным минометам?

— Сейчас посчитаем, товарищ командир!

— Пусть, точные цифры не нужны, и так понятно, что если мы двумя сотнями мин полк разогнали, то трофейными мы целую армию вдрызг разнесем. Правильно я говорю, Джалибек!

— Непременно разнесем, товарищ командир!

А ведь я сам всегда скептически относился к возможности воевать трофейным оружием, ну никак захваченных боеприпасов не могло хватать на относительно регулярные бои, на партизанщину-то с трудом наскребешь. Но не в нашем случае, когда эффективность каждой выпущенной мины в десятки раз больше номинальной. Если так считать, то мы захватили боеприпасы целого корпуса, а то и армии, а тут уже немного другие возможности.

— Что нашли кроме оружия, там ведь был штабной автобус? Карты, документы?

— Нашли, хотя не думаю, что они представляют большую ценность, но в штаб дивизии отправить нужно, пусть разбираются. Несколько чистых карт без пометок я оставил себе, они как раз отображают местность предстоящих боевых действий. Кроме того, найден железный ящик с полковой кассой.

— И сколько там?

— Посмотрите сами, товарищ командир.

— Охренеть, две тысячи. Нищеброды долбанные, даже денег у них нет. Хорошо, пусть будут у меня, сам сдам, куда полагается.

— Полковое знамя взяли, товарищ командир!

— Вот, а мне кто-то говорил, что наш полк не настоящий, потому что знамени нет, теперь все нормально, знамя есть!

— Так это другое знамя, товарищ командир!

— Вот народ, простых шуток не понимает…

— Товарищ командир, немецкий мотоцикл под белым флагом!

— Профукали полковое знамя, пусть теперь ездят под белым! И он как раз вовремя, я репу чешу, как мы наше добро вывозить будем? Что, товарищ майор, попросим у фашиков десяток грузовиков?

— Бесполезно, товарищ командир, водителей нет. Я же сказал Вам, что и четырех водителей нам взять негде, как только Вы предложили обмен на гаубицы и грузовики, а потом еще и поспрашивал, бесполезно, кроме лейтенанта Кузяева за руль посадить некого.

Облом-с, да. Глядя на толпу мужиков, и в голову не придет, что с водителями могут быть проблемы. Но это в двадцать первом веке каждый водитель, и даже я, садившийся за руль пару раз в жизни, в случае нужды кое на что способен. А здесь народ техники боится, пехотинец обычный к пулемету не подойдет, в нашей сборной солянке можно было надеяться найти людей из танковых или механизированных частей, но вот Дергачев проверил, и нашел одного только летчика.

С подъехавшего тем временем к повозке мотоцикла с коляской сполз грузный офицер, и лениво козырнул:

— Лейтенант Гельмут Кунц, направлен командованием дивизии для ведения переговоров о выкупе пленных!

— Что скажешь, Кунц? — Соблюдать дипломатический протокол я не видел смысла. — Гаубицы везут?

Лейтенант, перед этим смотревший на майора повернулся ко мне.

— Сначала я должен объявить вам протест по поводу недостойного обращения с пленными и телами погибших. Они все ограблены, разуты, а многие без брюк.

Есть такое дело, сапоги ободрали со всех абсолютно, часть «подарили» мне, часть подготовили для вывоза, а большинство бойцов переобулось, причем брезгуя почему-то немецкими носками, использовали на портянки штанины вражеских брюк.

Услышав это заявление, майор густо покраснел и, опустив голову, искоса посмотрел на меня, мне же не было стыдно ничуть.

— Если ты еще раз заикнешься о недостойном обращении с пленными, я вспомню, как с пленными обращается немецкая армия, и прикажу расстрелять тебя с сопровождающими, как военных преступников.

— Но мы не имеем никакого отношения к вашим пленным, мы не военные преступники.

— Вся ваша армия военные преступники. Вся. Ваша. Армия. Без исключения. Давай теперь по делу.

— Командование дивизии считает невозможным передачу боевого оружия врагам рейха…

— А бросить раненых они считают возможным? За это ваш командир ордена не получит, а пинок под зад — вполне.

— Мы заплатим вам за пленных деньгами, нет, нет, советскими рублями, предлагаем пятьсот семьдесят тысяч, больше у нас просто нет.

Майор подошел ко мне вплотную, и, наклонившись, внушительно произнес:

— Нельзя брать немецкие деньги.

— Вы недослышали, майор, он предлагает советские деньги, маловато, конечно…

— Советские деньги или немецкие, это ничего не меняет. Деньги от немцев брать нельзя!

— Ерунда, — отмахнулся я от перестраховщика, — мы освобождаем наши, советские деньги из немецкой неволи. Потом сдадим их в Осоавиахим или Фонд обороны, на них построят танки или самолеты, война денег стоит, уж в этом-то я разбираюсь.

Непременно сдадим, если я не сумею наложить на них свою мохнатую лапу.

— Хорошо, лейтенант, добавьте к деньгам десять грузовиков, непременно пятитонных, и считайте, что мы договорились. И не забудьте забросить в кузов каждого грузовика по бочке бензина.

— Оружие передавать…

— Грузовики не оружие. И это условие не обсуждается. Переговоры закончены, все!

— У нас некого посадить…, — затянул было старую унылую песню Дергачев, как только немец уехал, но я оборвал его:

— Отберите самых толковых ребят, не боящихся техники, типа Джалибека, и пусть Кузяев устроит летучие курсы по вождению. Выжать сцепление, воткнуть первую передачу и пилить час на скорости двадцать километров большого ума не надо.

— Вы всерьез считаете, что можно научить…

— Я считаю, что нам надо рассортировать трофеи на то, что мы увезем, и то, что уничтожим, дайте мне еще раз Вашу бумажку. Так, винтовки и автоматы, это пять тонн…

— Все десять, плюс патроны столько же.

— Зато пулеметы весят не так много, тонны три.

— Да, три, четыре.

— Пусть так. Минометы ротные смять, мины к ним взорвать. Батальонные берем все, и мины тоже. Это грубо еще четыре тонны, правильно считаю, майор?

— В сумме пока двадцать восемь.

— Гаубицы все на слом, и снаряды к ним тоже взорвать. А пушки противотанковые по штуке, и того калибра, и этого, и снаряды все с собой. Это сколько?

— Снарядов тонн на пять.

— Итого тридцать три, плюс можно подобрать продовольствие и военную форму из обоза, добавим ободранные с пленных сапоги, на десять грузовиков как раз наберется. А пока ждем грузовики, обед организуйте, благо трофейные кухни имеются. И было бы просто чудесно, если бы кто-то нашел мне пару мешков прибрать все то барахло, что навалили мне на телегу, а то голову некуда приткнуть.

Пока обедали в ожидании немецких менял, дважды налетали самолеты, но оба раза, увидев толпы своих полуперевязанных солдат, отворачивали без обстрела и бомбежки. Наконец на горизонте появилась колонна грузовиков, семь из них остановились возле собранных в кучу раненых, а еще четыре проехали до моей телеги, из переднего вылез лейтенант переговорщик.

— Господин командующий, — обратился он ко мне, — нам, к сожалению, не удалось найти запрашиваемое Вами количество грузовиков, мы нашли только четыре автомобиля.

— А те семь машин?

— Они приехали получить раненых, как мы и договаривались. А вот и обещанные деньги.

Из кузова сбросили два увесистых мешка, а выпрыгнувший следом солдат подтащил их ко мне.

— Чудненько. Майор, все одиннадцать прибывших автомобилей находятся в Вашем распоряжении, потрудитесь организовать погрузку. И немецким водителям объясните, что они несколько дней поработают на Красную Армию, до тех пор, пока мы не найдем им замены.

— Это неслыханное вероломство! — Возмутился лейтенант, но в этот раз совесть молчала даже у честного Дергачева, немца взашей прогнали вон, а мои бойцы, с утра пьянствовавшие немецкое спиртное и нарушавшие безобразия, наконец, занялись облагораживающим физическим трудом.

Еще одна тройка немецких самолетов зашла на наших грузчиков, и снова отвернула, прошла на восток вдоль дороги, и уже у самого штаба дивизии атаковала легковушку, но возможная добыча, загодя завидев несущиеся навстречу самолеты, вовремя нырнула в рощицу. Полковник лично решил проверить результаты нашего ратного труда, и в суматохе боевого дня выбрал время для инспекционной поездки. Ну что ж, полчаса туда, столько же обратно, можно и сгонять. Но если он нагрянет сюда, у него могут возникнуть вопросы, почему мы оставляем пленных немцев. Вот, зараза, они ведь у него в любом случае возникнут, не сегодня, так потом, обделывая свои делишки, нет, в основном не в личных интересах, я как-то упустил из виду, что у меня еще и начальство имеется. И оно может посмотреть на мои художества совсем под другим углом, о чем Дергачев предупреждал меня прямым текстом.

Если бы удалось закончить погрузку раньше…, нет, все равно придется отвечать на неприятные вопросы. Нужно избежать встречи вообще, теперь я уже могу соврать майору о новом приказе, и увести полк к соседям. А полковника надо притормозить, например, разнеся мост на пути его движения, как я это уже проделывал с немцами. И на дороге подходящие мосты имеются, правда, далековато, успею я подъехать к ближайшему на дальность пушечного выстрела, или полковник проскочит его раньше? Где он, кстати? Уф-ф, кажется, сегодня встреча нам не грозит, немецкие авиаторы сделали доброе дело, согнав машину комдива с дороги, после чего она влетела в дерево, чудненько.

Что-то долго они возятся, пятьдесят тонн, больше сотни грузчиков, меньше, чем по полтонны на брата, не особо то и много. А, закончили, давно пора.

— Погрузились, товарищ майор? Молодцы, здесь все сжечь, привести в негодность, подготовить к взрыву, замки, прицелы снять и прикопать, врагу ничего не оставлять, ну, Вы и сами знаете. А теперь доставайте Вашу трофейную карту, у нас новая боевая задача. Сморите, вот то самое шоссе, которое мы вчера пересекали, буквально только что моторизованная дивизия фашистов сбила с него наш заслон и продвигается по дороге дальше. Угрожая выходом во фланги и тыл не успевающим отойти советским подразделениям. Отсюда наша задача: вернуться из степи в лес, продвинуться вот в этот район, и поставив шоссе под огневой контроль, прекратить по нему движение, отсекая прорвавшуюся передовую группировку фашистов.

Дергачев внимательно смотрит на меня, выдерживая мхатовскую паузу, затем многозначительно роняет:

— Если Вы, товарищ командир, будете вести по шоссе тот же беспокоящий огонь, и с теми же последствиями, что сегодня утром…

— Именно этим, товарищ майор, я и собираюсь заняться! Выезжайте вперед на машинах, помните, что как только вы отъедите, идеального противовоздушного прикрытия в виде раненых немцев у вас больше не будет, поэтому постарайтесь как можно быстрее добраться до кромки леса и укрыться в нем. Но дальше пока тоже не заезжайте, отброшенные от шоссе остатки наших частей отходят по лесу параллельно дороге, и могут принять ваши машины за немецкие. Дождетесь нас на повозках, по лесу поедем вместе, не спеша, там авиация не так опасна.

— Понятно, товарищ командир!

И пошел, даже про приказ, запрещающий уход с обороняемой высоты не вспомнил, а эти странные манеры военных даже меня, человека гражданского, раздражают. Развернулся и вперед, «понятно» ему, никаких «разрешите выполнять?». Черт знает что!

— А Вам, капитан, чего? — Первокомандующий капитан, тот самый, что воспринял как шутку шуточное назначение полковником ВВС меня командиром части, отослал моего возницу прочь от повозки и ждал окончания разговора с майором.

— Нужно отправить в штаб дивизии захваченные документы. Пошлите с ними меня, товарищ командир.

— Интересное заявление. И почему это я должен отправить с ними именно Вас?

— Там я буду гораздо полезнее, чем здесь. И себе, и Вам.

— И чем же именно Вы будете мне полезны?

— Например тем, что помогу превратить в деньги ту мелочь, что для Вас собрали бойцы. И еще…, — капитан сделал таинственное лицо.

— Говорите.

— Никто ведь не знает, сколько денег дали Вам фашисты за пленных, мало ли, какую сумму они назвали, Вы денег не пересчитывали и за них не расписывались, а вдруг в мешках подшивки старых газет…

— Как Ваша фамилия, капитан?

— Демченков, Александр Владимирович.

— Никаких денег никуда не сдаете, вывернетесь как-нибудь, марки меняете на рубли, все деньги мне, держите их до нашей встречи, все, что выручите за барахло, Ваше. Годится?

— Да, я согласен.

— Хорошо, капитан, пишите имена, адреса, явки, где я Вас потом отыщу, получите у майора документы, которые нужно отправить, пусть выпишет сопроводительные…

— Все оформим, как полагается, товарищ командир!

Откладываю для себя карманные золотые часы, огромные, с кулак, с громовым боем, тяжелые, как камень для гнета грибов при засолке, на цепочке толщиной с палец, и массивный, весом с кирпич, золотой же портсигар. Все остальное, кроме шоколада, выгребает Демченков.

Какой полезный человек этот капитан, и не без талантов, заметил мою склонность к стяжательству и моментально использовал. Теперь при нужде можно и в тылу неплохо устроится, задница плотно прикрыта, материально, по крайней мере. А если он имеет связи с большими людьми, и может помочь со всякими оправдательными и обосновывающими документами, то это вообще хорошо. Правда, я пока на продуктовой базе подъедаться не собираюсь, но жизнь, она штука такая, часто решает за нас.


До места добрались без приключений, лесная дорога, по которой мы двигались к шоссе, выходила на него с юга почти под прямым углом. Не доезжая семи километров, я остановил машины и приказал растолкать их под деревья и замаскировать.

— Товарищ майор, карту и Джалибека. Смотри, Джалибек, вот шоссе, вот мы, где, по-твоему, правильнее поставить тридцатисемимиллиметровую пушку, чтобы надежнее заткнуть его?

— А почему тридцатисемимиллиметровую, а не пятидесяти? У нее снаряд немного, но слабее, и по дальности то же самое.

— Зато снарядов этих у нас впятеро больше, и их, как менее ценные, будем тратить в первую очередь. Говори, эксперт, куда пушку ставить.

— Хорошо бы сюда, только это среди леса получается. Рубить много придется.

— Погоди лес рубить, Джалибек, объясни, почему сюда, и куда ты стрелять собрался.

— Вот здесь дорога изгибается, и, ведя огонь вдоль нее, мы все снаряды вытянутого эллипса рассеивания положим прямо на дорогу.

— Так, снова погоди, с эллипсом понятно, стрелять вдоль дороги удобнее, чем поперек, это как с мостом. Но тут расстояние больше пяти километров, а у тебя дальность стрельбы?..

— Семь двести. Я бумаги смотрел.

— У сорокапятки четыре четыреста, а тут калибр меньше, а дальность чуть не вдвое? Ты, Джалибек, правильно все понял?

— Правильно, товарищ командир, семь двести, а у пятидесятимиллиметровой девять четыреста. Еще, если мы поставим пушку туда, где я показал, мы сможем обстреливать шоссе и в противоположную сторону, тоже на изгибе, вдоль дороги. Но лес придется вырубать в обе стороны.

— Не проблема, ближайшие кусты метров на тридцать вырубим, а дальше пусть снаряды прокладывают себе дорогу. Осколки все равно летят в основном вперед, и расчет не заденут.

— Снаряд бризантный, назад осколки тоже летят.

— Ну, не на тридцать же метров. Запрягайте лошадей, пушку тащить и пару телег со снарядами и минами. Миномет возьмем для самообороны, на всякий случай. Десять человек сверху расчета, лес рубить. Вы, майор, стоите здесь и ждете нас, отдыхайте, больше от вас пока ничего не требуется.


— Поправку, товарищ командир? — Джалибек дал пристрелочный выстрел и ждет у заряженной пушченки моего резюме. Бригада подсобников только что расчистила сектор обстрела на восток, что оказалось гораздо проще и быстрее, чем предполагалось, и теперь в три топора, двуручную пилу и пять лопат вырубала аналогичный в противоположную сторону.

— Погоди, Джалибек, не вижу разрыва, вообще не понимаю, куда делся. Давай еще один…

— Есть?

— Не вижу, то ли снаряды не рвутся, то ли разрыв совсем маленький. Ты не бронебойными лупишь?

— Нет, товарищ командир, осколочными.

— Давай беглыми штук пять, экономить некуда, может, так разгляжу. О, нормально, вижу, все перелетало через шоссе, дай на восемьсот ближе. Хорошо, теперь на пятьдесят правее. Охренеть! Представляешь, в тентованную машину, в кузов, ужас, настоящее мясево!

— Хорошо, товарищ командир!

— Отлично, Джалибек, беглым, десяток.

Большая часть ушла чуть влево, но в пределах нормы, два зацепили осколками проезжавшие машины с мотопехотой и заблокировали дорогу. За следующие десять минут Джалибек отстрелял сто пятьдесят снарядов, разбив шесть застрявших в пробке автомобилей, положив убитыми и ранеными около сотни фашистов и полностью перекрыв движение на шоссе. Теперь огонь перенесли на запад, и после короткой пристрелки также намертво закупорили дорогу. В мешке между пробками на пятнадцатикилометровом участке шоссе застрял полный моторизованный полк, но выковырять его с лесной дороги оказалось невозможным. Даже если бы дело происходило в степи, стрелять поперек дороги было бы непрактично, большая часть снарядов ложилась бы с перелетом, или недолетом. В лесу же в такой стрельбе и вовсе не было смысла, снаряды просто рвались бы в кронах деревьев. Минометы же до шоссе не дотягивались, и я отказался от идеи подъехать с минометом ближе к дороге, немцы время от времени пытались разобрать пробки, порой нужно было ставить их на место возобновлением обстрела, и мне бы пришлось бегать между пушкой и минометом.

Со своей стороны фашисты не пытались послать карательную экспедицию по нашу душу, ограничившись попыткой обстрела леса из пехотных короткоствольных гаубиц. Однако нащупать у них наше местоположение не получалось, лес был большой, пушка стреляла негромко, стрельба гаубиц по огромной площади наудачу ничего не дала, ни один снаряд не упал к нам ближе, чем в ста метрах. До стоянки машин же эти недальнобойные орудия просто не дотягивались.

Таким образом, образовалась патовая ситуация, что меня сильно разочаровало, ведь направляясь сюда, я хотел полностью выбить отсеченную часть немецкой моторизованной дивизии из пушки, а если они двинут в атаку на лес, уничтожить их из миномета. Смешно, если бы мне с утра дали приказ остановить мотодивизию, и у меня бы это получилось, я бы, наверное, был вполне доволен таким результатом. А сейчас просто скучно, хочется все бросить и свалить.

Может хоть мотоциклист новости интересные привез, катил со стороны штаба, сам штаб остался за пределами моей видимости, но мотоциклист едет с той стороны, и скорее всего он посыльный, чего ему еще ездить. А где найти нас ему, или тому, кто его послал, явно подсказал капитан.

Заезжает на стоянку, говорит с майором, садятся вдвоем и едут сюда.

— Товарищ командир, Вам пакет из штаба дивизии! Прошу получить и расписаться.

— Распишитесь, товарищ майор, что я левой рукой перьевой ручкой и чернилами накарябаю, не будем задерживать посыльного. Почитаем, что тут нам…, «командиру двести сорок четвертого стрелкового полка Лапушкину А. М., прелестно, не позднее семи ноль-ноль двадцать восьмого июня, замечательно, занять прочную оборону возле д. Збари», изумительно. Посмотрите на карте, где эти Збари, майор, и проложите маршрут. До наступления темноты сосредоточимся на краю леса, по темноте выедем в степь, и никакая немецкая авиация нам не страшна. Что, майор, далеко?

— Нет, порядка сорока километров, чуть севернее штаба дивизии.

— Хорошо, торчим здесь еще два часа, и начинаем движение.

Если честно, сам не знаю, чего хочу, и возвращаться под руку комдива Некрасова не хочется, и бежать тоже, надоело метаться. Приходили мысли бросить полк с майором, и на двух подводах с людьми, что под рукой затеряться в лесу, приходили мысли, да ушли. Хрен с ним, плыву по течению, и будь что будет.


В Збари прибываем ночью, всю дорогу я спал, и понятия об окружающей обстановке не имел. Да хоть бы и не спал, информацией не разжился, ночь, ни хрена не видно, а из местности, что я мог разглядывать вечером, мы давно выехали. Поэтому сейчас я ошалело крутил головой, пытаясь понять, где я, и зачем меня разбудили. Ответ на второй вопрос я получил немедленно.

— Товарищ командир! Комполка шестьсот тридцать один майор Лукьяненко, — загремел над ухом голос Дергачева.

Поднимаю голову, усиленно хлопая глазами, чтобы прийти в себя.

— Ну и хрена нужно от меня майору Лукьяненко, чтобы будить меня ночью?

Вытягиваю из-под подушек монументальные часы. Бом-дин-бом-бом-дин-дон! Три пятнадцать. Ночь, улица, фонарь, телега. Бессмысленный и тусклый свет от керосинового фонаря, который держит Дергачев, падает мне на лицо, чувствую себя очень неуютно, кругом темень, сам подсвечен, надеюсь, немцы достаточно далеко.

— Нужно согласовать план обороны деревни, Вашему полку отведен южный участок.

Около получаса продолжается нелепое совещание, Лукьяненко рисует на карте непонятные заштрихованные круги и стрелки, Дергачев важно кивает, прикинуть план к реальной местности невозможно из-за темноты, проверить правильность предполагаемого расположения противника тоже, нахрена все эти домыслы и ребусы с неизвестными, завтра с утра все будет абсолютно ясно. С трудом выдерживаю штабной маразм, уже около четырех расходимся и снова отрубаюсь.

Утром новая напасть, просыпаюсь самостоятельно и сразу чувствую, что кому-то херовато. Мне. Голова раскалывается, в висках стучит, на глаза давит, тошнит и позывы к рвоте, симптомы знакомые с детства, когда ребенком часто угорал, в изначальном смысле угорал, а не извращенном современном, от преждевременно закрытой печи. Отравление угарным газом, летом, на улице?

— Товарищ командир, как вы можете спать в таком дыму? — Мой безымянный возница.

А, дым, точно, обычный дым стелется по земле, несет его из-за плетня, я уж грешным делом подумал о химической атаке, на войне все же.

Сделаю небольшое отступление, напоминая об отсутствии нюха, обычно оно меня не напрягает, о существовании запахов я просто не вспоминаю. Иногда это дажеи удобно, например, в тех случаях, когда другие зажимают носы, жалуясь на невыносимую вонь, я могу себе позволить насмешки и хаханьки. Но бывают случаи, когда эта особенность организма доставляет серьезные неудобства, не упоминая о таких мелочах, как невозможность почувствовать перегар, исходящий от выпившего человека. В рано закрытой бане, где дым горячий и прозрачный, я чувствую не угарный запах, а резь в глазах и горечь в горле, и только поэтому понимаю, что помывка в таком помещении может привести к проблемам. Пару раз, затопив дома печь, когда еще топил ее дровами, забывал открыть трубу, садился за компьютер в соседней комнате, и замечал неладное только тогда, когда перед глазами начинали плавать частички сажи. Поднимаешь голову — дым садится на уши, открываешь все, что можно и ложишься на пол, ожидая, когда помещения проветрятся. Поэтому, ничего удивительного в том, что я не проснулся ночью от запаха дыма.

— А откуда здесь дым, вообще, и какого лешего вы поставили сюда телегу?!

— Тут у соседа коптилка, сало готовит. А ночью ветер был в другую сторону, дыма не было, к утру переменился. Сейчас мы с бойцами телегу откатим.

Пока они устраивают мне покатушки, оценю тактическую обстановку. Поле… тели… Что за хрень, не пошло…

Попробую с расслаблением…

Облом…

Из-за головной боли, не иначе. Сейчас проведу аутоген на снятие, обычно помогало справиться. Начал. Расслабляюсь, внушаю. Нормально прошло, через десять минут должно полегчать. Где мои кремлевские куранты, немцы с атакой ждать не будут, семь десять, кошмар. Подходит Дергачев.

— Товарищ командир, есть сообщения от лейтенанта Топоркова? — Оба мы прекрасно знаем, что такого лейтенанта в природе не существует, майор ненавязчиво просит поделиться инсайдерской информацией, но делиться мне нечем.

— Лейтенант Топорков сегодня на связь не вышел, товарищ майор, и когда выйдет, не знаю, не могу сказать даже, выйдет ли вообще. То же самое и с корректировщиками, сегодня воюем без фокусов, по-простому.

Майор озадачен, но не обеспокоен.

— Хорошо, товарищ командир. Давайте, согласуем еще раз расположение нашего полка и план на бой. Предлагаю создать из трофейных минометов полную батарею в четыре ствола, и разместить ее за деревней, вот здесь. — Показывает на карте. — А стрелковые взводы усилить десятью захваченными МГ…

— Товарищ майор, Вы же видите, в каком я положении, что мне, на телеге ездить, позиции осматривать, куда лучше пулеметы воткнуть? Сегодня все на Вас, работайте, на меня не оглядывайтесь, обеспечьте меня связью с минометной батареей на случай журавля в небе, и крутитесь сами.

— Хорошо, товарищ командир, все сделаем, как полагается, не беспокойтесь!

Нет, майор не выглядел обескураженным, напротив, повеселел. Настоящий мужик, есть у него тот стержень, которого мне, сопляку безотносительно возраста, не хватает. А что нужно настоящему мужику, если, конечно, он настоящий мужик? Быть хозяином в доме, хозяином в своей жизни, хозяином самому себе. И командир настоящий, рад сам принимать решения, а не ждать указаний, и отвечать за них готов.

Дергачев не успел толком отойти от меня, как невдалеке ухнул мощный разрыв, затем еще один, еще и еще. Добавились разрывы послабее, а с окраины ухо уловило хлопки несколько другого характера, мины, скорее всего, вот как они взрываются, когда летят в нас. Взрывы тоже сместились из середины деревни на окраину, немцы поправили прицел и теперь бьют конкретно по окопам. Со стороны лукьянченковских траншей слышалась та же какофония. Посмотрел на свой суперхронометр, семь сорок пять, головные боли прошли, попробую попарить, может, еще и не придется воевать традиционно, не худо бы было разнести уродов на исходных.

Расслабляюсь, считаю, пыжусь взлететь, ничего. Сильно отвлекает разгорающийся бой, усиливающаяся канонада, женские крики неподалеку, рев пламени пожара на соседней улице. Прибегает возница, протягивает телефонную трубку.

— Связь с батареей, товарищ командир.

— Спасибо, будь под рукой, вдруг понадобишься.

Сегодня я сам как в погребе, ничего не вижу, кроме пары соседних домов, о происходящем можно только догадываться. В звуки боя вплетаются разом заговорившие пулеметы, многочисленные МГ, солидный рокот двух советских станкачей и частый треск винтовок. Немецкая пехота поднялась в атаку, не иначе. Забахала наша минометная батарея, засвистели мины над головой, Дергачев пошел с главных козырей, ничего не приберегая в рукаве. Пулеметы постепенно смолкли, скорее всего, наступающие фашики залегли, теперь их минометы и пушки будут бить конкретно по выявленным огневым точкам, на подавление, и подавят, это вопрос времени.

Так, хватит слушать концерт по заявкам, попробую еще. Расслабляюсь, считаю, пытаюсь отправить сознание в полет, бесполезно. Снова пытаюсь, то же самое. И еще пробую, нет результата.

Опять заработали пулеметы, теперь их явно меньше, только минометы бьют, как били, интересно, есть ли от них толк. И снова пулеметная пауза, интересно, немцы залегают, продвинувшись, или они откатываются назад?

По улице пробегает красноармеец с винтовкой, за ним еще двое, за домом ржет лошадь, во двор заходит возница, втягивая за ремень бьющегося коня, когда только он успел слинять, говорил же, жди рядом.

— Товарищ командир, товарищ майор сказал уходить, немцы ворвались в деревню!

У меня все внутри замирает, и вдруг чувствую вместо естественного страха холодную злость.

— Брось коня к лешему, не запрягай! Дай сюда винтовку!

— Товарищ майор сказал…

— Идите вы с товарищем майором оба! Винтовку!

Нет, не стану я бегать от немцев, не хочу, «умирай, где лежишь», и хоть одного ублюдка я собой прихвачу. Направляю ствол винтовки на ворота, пристраиваюсь больным правым плечом, так не промажу, и первому забежавшему дырку в животе устрою, а боль от отдачи меня волновать уже не будет.

Возница топчется возле меня, не решаясь бросить коня, вдруг мощный разрыв прямо напротив ворот бросает и его, и лошадь на землю, на подушку передо мной шлепается отвратительный волосатый кусок мяса, отворачиваю лицо, чтобы не стошнило, лошадь вскакивает и выносится со двора, возница без движения остается лежать рядом с телегой.

Отличный был парень, без преувеличения, настоящий герой, на таких, молча и тихо делающих свое дело, серых неприметных муравьях и держится армия, а она состоит не только из лихих летчиков, храбрых танкистов, умных артиллеристов и отчаянных разведчиков. Армия невозможна без простых коноводов, и прочих разных обозников, поваров и писарей, скромно подпирающих снизу самые основы ее существования, а я так и не узнал его имени.

Замираю в ожидании, как же тяжело морально лежать тут «без глаз», ничего не видя и гадая о развитии событий, неужели я навсегда лишился той чудесной способности, и никогда больше не воспарю над грешной землей? Нет, не нужно отчаиваться, работай, упирайся, и все будет, ведь и там, в кузове полуторки, тоже получилось не сразу. Давай, еще раз, расслабляюсь, считаю…, ну…, ну…, неужели пошло…, ура, заработало!

Хватаюсь за трубку.

— Алло! Батарея!

Тишина, обрыв на линии, и что теперь делать?

Рядом материализуется возница. Смотрю на кусок мяса, и вижу вместо куска его черепа со скальпом оторванное конское ухо.

— Вот хрена ты тут разлегся, придурок?! Связь нужна, бегом иди разбираться, или сам делай, или связистов напряги!

Есть же в армии такие, с позволения сказать, бойцы, ее настоящий и вечный позор, ни на что не способные, никуда не годные, ничего не умеющие и норовящие запороть самое простое дело. Это же из-за него сегодня у меня случился кризис ничегоневидения, если бы он нормально ночевал возле своего оружия, то есть лошади, как и полагается хорошему бойцу, то уж конечно учуял бы запах дыма, и я бы не отравился.

Пока его носит, оглядеться пока, слухи о занявших что-то немцах оказались сильно преувеличенными, их вообще поблизости нет. Большая деревня разрушена на удивление не сильно, десяток домов разбит, несколько горят, на слух все казалось гораздо страшнее. Наши окопы на южной стороне, вот где страх и ужас, уцелеть здесь трудно, а все же пара пулеметов молотит по немецкой цепи, нет, три, о, еще, четыре пулемета, и стрелки есть, дергают затворы винтовок. Нет, на первый взгляд страшно, траншеи полуобвалившиеся, и все брустверы в воронках от разрывов, но если присмотреться, народу много, копошатся, стреляют. Немцы лежат в полукилометре, густая цепь, командир поднимает солдат, короткая перебежка, залегают снова. Немного отстав от основной цепи несколько станковых МГ ведут с нашими пулеметчиками своеобразную дуэль, полосуя край деревни струями свинца. Мины нашей батареи пачками рвутся несколько в стороне и от цепи, и от пулеметов, то приближаясь к ним, то почему-то отдаляясь. Охренеть, куда смотрит Дергачев, неужели трудно было поставить наблюдателя с телефоном корректировать огонь? В немецком ближнем тылу холм, на обратной стороне две минометные батареи, дальше лес, за лесом короткоствольные пехотные гаубицы, стапятидесяти- и семидесятипятимиллиметровые, родные сестрички уничтоженных нами в прошлый раз. Впрочем, обстреливают они не только нас, но и лукьяненковский полк, а тот гораздо многочисленнее нашего огрызка, и держит оборону далеко на север за деревню. И дела у них похуже наших, если возле деревни им удается сдерживать немецкую пехоту, то дальше фашисты ворвались в траншеи и рассекли полк Лукьяненко надвое.

За деревней наша минометная батарея в четыре ствола ведет беглый огонь с уже известным мне отсутствием результата…

— Товарищ командир, связь исправили, проверьте! — Явился, хотя и запылился, хватаю трубку.

— Алло! Батарея!

— На связи, товарищ командир!

— Вижу ваши последние мины, дайте на двести ближе, одну!

Расстояние здесь небольшое, ждать долго не приходится, разрывы неправильным четырехугольником вспухают прямо за залегшей цепью. Фашисты, до того стрелявшие лежа в сторону наших окопов, разом опускают головы и вжимаются в землю.

— Пятьдесят ближе, беглым три!

Двенадцать мин, обгоняя одна другую, со свистом проносятся над деревней и сыплются на головы несчастным фрицам и гансам.

— Пятьдесят левее, беглым три!

Теперь и с этого участка никто не поднимется в атаку.

— Пятьдесят левее, беглым три!

Что-то заподозрившие фашики схватились за саперные лопатки, но поздно.

— Пятьдесят левее, пятьдесят дальше, беглым три!

Все, этот фланг атакующей цепи можно больше не принимать в расчет.

— Триста правее, одну!

Обработать другой фланг, пристрелочный залп ложится ближе, чем нужно.

— Сто дальше, одну!

Джалибек размахивает руками на батарее, очевидно переводя мои метры в цифры шкалы, наводчики крутят прицелы.

— Еще беглым три!

Бойцы в гимнастерках с темными от пота полосами на спинах разом бросают мины в раскалившиеся стволы.

— Пятьдесят правее, беглым три!

Очередная партия нациков корчится под градом осколков.

— Пятьдесят правее, пятьдесят дальше, беглым три!

Не прошло и двух минут, как цепь гитлеровцев, словно корова языком слизала, на пшеничном поле четкая ломаная полоса от пятен минных разрывов, и в этой полосе как мухи на липкой ленте десятки неподвижных и сотни слабо шевелящихся фигурок в серых мундирах. А теперь смахнуть пулеметы. Все же с немецкой стороны это наглеж, поставить в открытую станкачи в поле, нет, я понимаю, что нужна непосредственная поддержка пехоты, но сколько бы простоял наш пулемет вот так, открытый всем ветрам, минам и снарядам, если они наши пулеметы в пулеметных гнездах в траншеях давят на раз. Все же немчура работает профессиональнее наших, по крайней мере, пока.

А если о профессионализме, взять того же пулеметчика, что в нелепой каске сидит за МГ, холодными глазами выискивая цели и вгоняя в них длинные очереди. Он не злиться, не старается убить или уничтожить, козлина занят работой, обнаружить цель, навести прицел, нажать на спуск, оценить результат, повторить, перенести огонь. О, и у них заминка, оторвался от стрельбы, пролаял что-то помощнику, и переломив пулемет, провернул его рукояткой в сторону. Помощник белой рукавицей выдернул ствол и вставил на его место новый. Так они просто ствол поменяли перегревшийся, ловко, пару секунд, и все. Сейчас я до вас доберусь, работнички.

— Левее пятьсот, дальше триста, одну!

Немного не попал, но уроды занервничали, кроме примеченного мною суперпрофи, впрочем, он и сидел подальше, в стороне, относительно остальных.

— Левее сто, ближе пятьдесят, беглым три!

Два пулемета попадают под раздачу, возле третьего суета, уроды собирают вещички и сворачиваются, лишь мой наглец продолжает огонь.

— Левее сто, беглым три!

Если ты не обращал внимания на приближающиеся разрывы ложащихся все ближе мин, то уж свист подлетающих «своих» за стуком подрагивающего перед лицом работающего пулемета и подавно не услышишь. Две трехкилограммовые вестницы смерти одновременно рванули справа и слева от обреченного расчета, трое помощников суперстрелка забились на земле в агонии, а сам холодноглазый воин, нашпигованный осколками, на миг привстал, чтобы затем, навалившись на станок пулемета, рухнуть вместе с ним в небытие.

Очередь за минометными батареями, терроризирующими наши окопы.

— Связист! — Ору в трубку, встань на ноги и вытяни руку вперед! Хорошо, поворачивайся вправо, еще, еще чуть-чуть! Хорошо, пусть наводят по направлению руки, дистанция тысяча двести, одну!

Четыре бледнопыльных-чернодымных клубка возникают перед минной батареей немцев, но это не сбивает слаженный ритм их работы. Недолет, поправим.

— Дальше сто, беглым три!

А эти ребята не настолько увлечены процессом истребления себе подобных, чтобы не заметить приближающуюся собственную смерть. Свист падающих мин заставляет их бросится в ровики обустроенной по всем правилам военной науки минометной позиции. Двенадцать разрывов от советских коллег переворачивают один из минометов, и все. Ни один из минометчиков, укрывшихся в щелях не пострадал, мины рвутся на поверхности земли, не заглубляясь, осколки летят поверху. Для пехотинца, лежащего посреди поля хуже нет, но забившегося в окопчик минометчика можно достать только прямым попаданием. Что ж, подбросим огоньку.

— Туда же, беглым пять!

— Туда же, беглым пять!

— Туда же, беглым пять!

Свистящая и ревущая смерть танцует на позиции, у давно перевернутых минометов издырявлены стволы, разбиты прицелы, исковерканы стойки. Ни одна из разбросанных разрывами мин в котлованчике не детонирует. Зато от прямого попадания в ящики с минами в близком отнорке дыбом взметаются кубометры земли, уничтожая соседний набитый минометчиками окопчик. В еще одном точно залетевшая мина превращает в груду кровавого мяса троих. Остальным удается пережить обстрел, не давить же их до вечера, надеюсь, они навсегда запомнят прочувствованный на собственной шкуре минометный налет.

— Вправо двести, ближе сто, одну!

Возле второй батареи стоит пароконная повозка с неразгруженными минами, кучер возится с упряжью и даже незавидная судьба первой батареи не подвигает его унестись от явной опасности. Беги, дурачок, одну овечку стригут, и другая того же жди!

— Ближе пятьдесят, одну!

Есть накрытие, теперь я оттопчу вас, как петух курицу.

— Туда же, беглым пять!

Туши бедных лошадок первыми принимают в себя рои осколков от советских мин, одна мина хлопает рядом с телегой, повозка кренится, ломаясь, ящики сыплются вниз, детонации нет. На самой позиции ожидаемый ад.

— Туда же, беглым пять!

Еще одна мина падает в обломки повозки среди ящиков, разбивая их и разбрасывая немецкие мины, детонации нет. На позиции пара трупов в окопчике, пыль, дым, чад, разгром и разорение.

— Туда же, беглым пять!

Снова попадание в то, что раньше было повозкой, наконец, приличный султан поднимается над трупами лошадей, но многие ящики и мины так и разлетаются, не сдетонировав. А на батарее можно поставить жирный размашистый крест.

Две другие батареи минометов, обстреливающие полк Лукьяненко на севере, слишком далеко, минометом не дотянуться. Но и они до нас, естественно, дотянуться не могут, единственное, что нас беспокоит сейчас, это пехотные гаубицы, увы, тоже расположенные слишком далеко. Цели для минометов есть, это пехота немцев, наступающая на позиции лукьяненковского полка, но сначала гаубицы.

— Связист, давай Джалибека!

— Слушаю, товарищ командир!

— Выкатывай тридцатисемимиллиметровое, колеса оставь на бруствере твоего котлованчика, а упоры эти длинные, которые сзади…

— Станины, товарищ командир!

— …Спусти их вниз, чтобы ствол задрать повыше. Там гаубицы за лесом на обратной стороне холма, нам навесной огонь нужен.

— Понятно, товарищ командир сделаем!

Тупанул немного, не проще ли было выбить немецкого корректировщика, до него-то минометом легко бы дотянулись, ну да ладно, разнести восемь гаубиц, это хорошо.

Бойцы вкатывают пушку на нужное место, поправляю их по направлению, задирают ствол, опустив станины в яму.

— Пристрелочный!

Высматриваю место падения снарядика, на сей раз удается заметить его сразу, даю поправку, потом еще раз, и, нащупав цель, прошу бить беглым огнем. Темп стрельбы одиночной пушечки гораздо ниже, чем у минометной батареи, о кучности попаданий из-за большой дальности говорить не приходится, крошечные снарядики несут слишком слабый заряд. Заявленная цель «разнести восемь гаубиц» остается несбыточной мечтой, единственное, что нам удается после минутного обстрела, заставить батареи свернуться, а за пару минут, пока они собираются, повредить передок одного орудия и ранить лошадь. Переносим огонь на бьющие по полку Лукьяненко минометы, результат тот же, немцы прекращают огонь и собирают манатки.

Бой постепенно стихает, часть разорванного лукьяненковского полка отходит с севера в деревню, часть откатывается на восток, немцы, потерявшие две батареи минометов, и до батальона пехоты его не преследуют. В деревне тишина, если не считать ревущего пламени горящих домов и криков селян.

— Чего такой хмурый, товарищ командир? — В отличие от меня, Дергачев бодр и почти весел.

— Всегда запоминается последняя фраза. А она сегодня прозвучала невнятно, и гаубицы уцелели и две минометные батареи…

— Но ведь их подавили.

— Где же подавили, они просто ушли. Можно было их еще погонять, и снова шугануть, а толку?

— Немцы прекратили огонь, значит, батареи подавлены. — Решительно заявил майор, явно довольный собой сегодняшним, и выглядевший очень уверенно. — А что это с Вами рядом лежит, новая подруга? — Взял он с телеги винтовку, лязгнул затвором, посмотрел зачем-то внутрь, поставил к стене. Продолжил совсем другим тоном:

— Семь человек убито, больше сорока ранено, половина тяжело.

После взгляда на развороченные траншеи я ожидал еще больших потерь, хотя куда уж больших, половина микрополка выбита, теперь даже мне неловко называть наш взвод даже батальоном, не вспоминая о полке.

Немцы до полудня дважды отбомбились по нашим позициям, не нанеся при этом особого ущерба. Бойцы, воспользовавшись относительным спокойствием, устроили постирушки и банный день средь бела дня, майор попробовал прикрыть это безобразие, но я заверил его, что контролирую ситуацию, и так оно и было. Сам я бы тоже был совсем не прочь нормально помыться, но… А еще среди бойцов как анекдот рассказывалась история, как я взял винтовку, чтобы принять последний бой, это всем почему-то казалось очень смешным. Самому мне об этом вспоминать было неловко, но и веселого в этом я ничего не видел.

Потом случился визит высокого начальства, которого я так хотел бы избежать, особенно после последнего нашего общения по телефону, когда он обложил меня «собакой». А учитывая, что я формально считался и фактически был командиром почти несуществующего полка, полковник Некрасов был не только высоким, но и моим прямым начальником.

Уже виденная мною легковая автомашина, на сей раз без сопровождения грузовика, после короткой остановки на тыловом краю деревни, возле минометной батареи, подъехала прямиком в занимаемый моей повозкой двор. Дергачев, загодя мною предупрежденный, стоял рядом со мной, готовясь отдуваться вместе за все возможные грехи, полковник, как и накануне, почти подбежал к нам, не дав открыть рот майору, быстро пожал ему руку, и взялся за меня.

— Здравия желаю, товарищ командир, здоровье Вам нужно больше, чем другим!

Сегодня начал на «Вы», и странно веселый, возможно и подвыпивший для храбрости, постоянно ездит по войсковым частям днем, не опасаясь немецких самолетов. И что мне обещает эта веселость, замеченная мною еще на подъезде, в машине, пока неясно.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — Дергаю правой рукой, как отдают честь лежа, без головного убора, хрен его знает.

— Как ты, Лапушкин, в самом деле, выздоравливаешь? Не видно, чтобы ты шел на поправку. — Тон серьезный и озабоченный, хочет сплавить меня в госпиталь? Да на здоровье, во всех смыслах, командовать мне все равно больше нечем.

— Да как Вам сказать, товарищ полковник…

— Говори как есть, подробно, — Некрасов оглядывается, не найдя, куда присесть, опирается филейной частью о край повозки, закуривает «Казбек».

— У меня ведь тяжелых повреждений нет, внутренности не задеты, и кости не перебиты, мышцы порвало, это да, в подвижности ограничен, кантовать меня нежелательно, болезненно, а так я концы отдавать не собираюсь.

— Это понятно, но поправляешься ты или нет, вот в чем вопрос.

— Так только неделя прошла, товарищ полковник, хуже не стало, это точно, рука правая лучше двигается, а там, где раны глубже и шире, спина и ниже, пока рано говорить об улучшении.

Наступает тишина, полковник дышит и пышет дымом, затем выкладывает козырного туза.

— Из штаба шестого корпуса сообщили, что двести сорок четвертый полк все это время был в составе сорок первой дивизии, а ваша группа полком не является, и командующим полка Вас никто не назначал.

Майор багровеет так, что я за него пугаюсь, не знаю, интересовался ли он у бойцов обстоятельствами моего назначения, возможно и нет, после того, как его едва не арестовали за шпионаж, доверительных отношений с личным составом у него быть не могло.

— Лукьяненко ранен, мне нужен человек на его место. Кого поставить, не знаю. — Беседа неожиданно принимает доверительный и задушевный характер. — Командир ты, Лапушкин, толковый…

— Товарищ Лапушкин исключительно эффективно маневрирует минометным и артогнем, товарищ полковник, — влезает успевший выдохнуть Дергачев. — И в организации разведки непревзойденный мастер, в условиях быстро меняющейся обстановки это неоценимо. А то, что он рядовой красноармеец, так это и исправить недолго.

— Ты мне его, майор, не расхваливай, сам видел, на что он способен. Что до звания, лейтенанта внеочередного я могу дать, до только этого маловато будет. Кислицын Караваева продвигает, и в корпусе мне сразу ткнут, если я вместо Караваева лейтенанта на комполка поставлю.

Занятно, и здесь кругом блат и кумовство, ладно бы в мирное время за должности грызлись.

— Зиц-председатель нужен, товарищ полковник, — пробормотал я под нос.

— Чего? Говори громче, Лапушкин!

— Я говорю, товарищ полковник, тут нужен зиц-председатель!

— И что это значит? Поясни.

— Есть у Вас безынициативный и ограниченный, но исполнительный командир?

— Ну как не быть, такого добра в армии не переводится, — усмехнулся полковник, — верно я говорю, Храмцов?

— Чего-чего, а этого в избытке, товарищ полковник! — поддакнул адъютант.

— Вот и поставьте такого на место Лукьяненко, а от себя скажите, пляши враже, как Лапушкин скажет! Ну, и меня к нему, хоть писарем, хоть связистом.

— Эрзац-командир говоришь? — Полковник прошелся по двору. — А зачем далеко ходить, почему бы нам майора Дергачева комполка не назначить?

— Отличная кандидатура, товарищ полковник, но только если на реальную должность, а зиц-председателем такого ставить, это человека не уважать.

— Что значит, человека не уважать? Ведь вы же работаете с ним вместе, вот и дальше работайте!

— Если Вы, товарищ Лапушкин, имеете в виду те недоразумения, что между нами были, то я думаю, они уже остались в прошлом. — Обозначил свою позицию Дергачев.

— Какие еще недоразумения? Война на дворе, немец давит, а у них тут недоразумения! Решайте их в рабочем порядке! Все, приказ пришлю вечером! — Полковник принял решение. — Теперь сюда смотрите. Храмцов, карту! Ходили слухи, что дивизию отводят на переформирование, как потерявшую боеспособность. Но в корпусе переиграли, и теперь нам поставлена задача во взаимодействии с восемьдесят первой механизированной оборонять Львов. Отсюда задача вашего шестьсот тридцать первого полка: занять оборону от Сылиша исключительно до Фахова включительно. По фронту это больше пятнадцати километров, но меньше не получается, уж не взыщите. Первый батальон полка, отошедший на запад, уже собирается в Фахове, найдете его там. Как придете на место, включайте в себя все подразделения, выходящие с запада в зону вашей ответственности. Подкрепления тоже будут, обещаю. С тяжелым вооружением хуже, но неполная батарея полковушек у Лукьяненко была, и есть, снарядов подброшу, патронов тоже. Что еще… дивизионный артполк Шарова ослаблен, но он есть, в случае нужды поможем. Вопросы?

— Вопросов нет, товарищ полковник! — Дергачев втянулся в роль комполка.

— Хорошо. Одним словом, держите связь. Поехали, Храмцов.


Следующим утром наш полк, совершивший ночной переход на новые позиции, усиленно вгрызался в землю. Особой нужды я в этом не видел, поскольку был уверен, что раскатаю немцев на подходе, о чем и сказал Дергачеву, но тот только вежливо выслушал меня:

— Порядок должен быть, товарищ Лапушкин. Что же теперь, на Вас надеяться и на солнышке лежать кверху пузом, животы греть? И авианалеты Вы не отмените. Есть такая армейская примета, кто не вырыл окопы до боя, тем после боя могилы роют. Нет, конечно, если это Ваш прямой приказ…

— Да какой приказ, товарищ майор, как сказал бы комдив, давайте этот балаган с зиц-председателем закончим. Какой из меня командир полка, мы с Вами оба знаем, даже когда этот полк был с роту, все держалось на Вас, что уж теперь говорить. Занимайтесь сами и снабжением, и размещением, и организацией переходов и обороны, а мне оставьте ведомство лейтенанта Топоркова, и отдайте минометы с полковушками.

— Договорились, товарищ Лапушкин, сейчас я к Вам отправлю начштаба, обновить данные на карте, а после и с командирами батарей пообщаетесь. Если не против, все это в моем присутствии.

Вообще, он со всех сторон прав, надо закапываться, в прошлый раз мой верхний взгляд выручил только в самый последний момент. Так что мои гарантии легкой победы в этом свете немногого стоят, и мне можно было бы и поубавить спеси. И в какой-то момент вчера, уже после благополучного завершения боя, я остро переживал мою временную заурядность, и с ужасом накладывал ее на дальнейшее фронтовое будущее, понимая, что сам по себе, без этого верхнего взгляда я ноль без палочки. А потом природный безудержный оптимизм, мне присущий, взял верх и я опять впал в благодушие и самоуверенность.

— Чего тебе, ямщик? — Мой возница сегодня странно крутился около меня, ломаясь, словно девушка и явно чего-то ожидая.

— Я все хотел спросить, товарищ Лапушкин, почему мы все время отступаем?

— Потому что сейчас немец сильнее. Они заранее отмобилизовались и имеют временное преимущество перед застигнутой врасплох Красной Армией. — Дал я политически выверенный ответ, надеясь при этом, что парень не начнет меня пытать, почему это Красная Армия была застигнута врасплох и оказалась не готова к войне. Но оказалось, что тот имел ввиду нечто другое.

— Да как же сильнее, товарищ Лапушкин, когда мы им харю разбили позавчера с утра, без наших потерь целый ихний полк ухайдакали, все поле было в трупах и раненых. А потом в лесу, я не видел, куда Вы стреляли, но сами же сказали, что мы и там немцев здорово прищучили. Да и вчера, хоть и нам досталось, но немца побили, и пройти ему не дали. А сами отступили, и в сегодняшнюю ночь, и во вчерашнюю.

— Кроме нас, ямщик, есть еще и другие полки и дивизии, мы свой рубеж держим, а нас с флангов обходят, да норовят в тыл зайти, вот нам и приходиться пятиться. И авиация немецкая лютует, — добавил я несколько не в тему, — видел, небось сам, что они вытворяют, и спросить с них за это некому.


Совершив ночной марш, наш полк несколько оторвался от передовых немецких частей, и подобраться к нашим позициям у фашиков получилось только в середине дня. Но только подобраться, и то не надолго. И грунтовка, и шоссе, ведущие на восток в полосе обороны нашего полка, были заранее взяты под огневой контроль двух минометных батарей, соединенных с моим пунктом управления огнем проводной связью. Джалибек со своим коллегой не спеша обустроили образцово-показательные котлованы с боковыми ровиками для укрытия боеприпасов и личного состава, старательно замаскировали их и при деятельном моем участии пристреляли. В результате, два километра обеих дорог превратились в огневую ловушку для движущихся в походном порядке ничего не подозревающих немецких колонн.

Первыми в капкан попали оппоненты самого Джалибека. Немцы как и полагается, пустили вперед мотоциклетный разъезд, который доехал до самых минометных позиций и был отогнан пулеметным огнем. Другие мотоциклисты бокового охранения прощупали подозрительные овражки и рощицы по сторонам шоссе. После чего пехотные колонны вошли в зону огневого поражения минометов, продвинулись по ней разрешенные два километра и были накрыты плотным минометным огнем, только в отличие от позавчерашнего дня, бил по ним он один ствол, а четыре, и мин можно было не жалеть. Поэтому Джалибек сначала прошелся по всей колонне с головы до досягаемого хвоста, положив пехоту и выбив гужевых лошадей, а затем не спеша, с чувством, толком и расстановкой причесал ее повторно, полностью списав из состава немецких сухопутных сил два полных батальона. Через час подобный сценарий с точностью до запятой повторился на грунтовке в семи километрах севернее.

Немцы ответили жесточайшими авианалетами, три девятки весь остаток дня заваливали бомбами и заливали пулеметным огнем позиции полка, окопы, деревни, в которых, по мнению немецкого командования могли размещаться наши части, взгорки, удобные для обустройства наблюдательных и командных пунктов. Не были забыты лощины и овраги, рощи и скопления кустарника, куда бы могли укрыться наши пушки и обозы. Только сами минометные батареи, вынесенные вперед относительно линии стрелковых траншей эта акция возмездия никак не задела.

Во второй половине дня три немецкие дивизии вошли в соприкосновение с нашей сто пятьдесят девятой на всем протяжении линии ее обороны, и если на участке нашего полка они были вынуждены отойти и зализывать раны, щелкая издалека зубами авианалетов, то другим полкам дивизии пришлось вступить в неравный бой всерьез. И не везде он прошел удачно для наших давно и сильно потрепанных боевых частей, так что к вечеру дивизия была сбита с занимаемых оборонительных позиций почти везде, и отброшена на пять-десять километров. Дергачев никакого приказа на отход не получил, да и обошли нас с флангов пока не сильно, поэтому полк остался на ночь на прежнем месте. И уже утром следующего дня этот приказ нашел нас, и майор нашел меня, чтобы поговорить о нем «в узком кругу ограниченных людей».

— Что я думаю об этом приказе? — Даже постановку такого вопроса было слышать странно, особенно от Дергачева. — Вообще-то, приказы не обсуждаются, а выполняются. Сказано, «сосредоточиться в районе деревни Гачки», надо сосредотачиваться, и именно в районе деревни Гачки.

— Это понятно, — терпеливо объяснял мне майор суть вопроса, — но! Предпринимать марш полка днем…, по-моему, немцы только этого и ждут, вон, с утра авиакорректировщик висит, очень им вчерашний отлуп не понравился. Бомбардировками-штурмовками по позициям они добились немногого, маскировка и обустройство ложных целей свой результат дали, но если мы сейчас выйдем на дорогу, будет совсем другой коленкор. С другой стороны в приказе нет того, чтобы «занять прочную оборону по линии такой-то, к стольки-то часам», что дает нам некоторую свободу рук.

Дергачев с надеждой посмотрел на меня, одобряю ли я такую трактовку приказа, несмотря на то, что юридически и бюрократически мое одобрение ничего не решало, и никакой ответственности с майора за правильность или неправильность его действий не снимало.

— Конечно! Да и потом, если бы у нас был приказ перейти в атаку, там промедление можно расценивать однозначно, если же мы медлим с отступлением, это совсем другое дело!

Практически возникла небольшая коллизия между буквой приказа и его духом. Дух требовал быть «в районе», буква допускала некоторые вольности по времени. Фактически, сосредоточившись там, где указано даже через год, Дергачев ничего не нарушал, но при этом подразумевалось, конечно, что он должен быть в деревне Гачки как можно быстрее. В пределах разумного. Что было разумнее, отправиться немедленно и привести на место растрепанный и деморализованный полк днем, или же дождаться ночи и привести туда же вполне боеспособное соединение, но на полсуток позже? В последние дни Некрасов совершал марши исключительно ночью, и вполне могло быть, что нечеткость приказа была допущена специально, позволяя комполка самому определить время выступления. Но вполне могло случиться и так, что размытость возникла ненамеренно, а отсутствие распоряжения о занятии обороны ничего не значила, Некрасов мог оставить полк в резерве, и заткнуть нами дыру в обороне позже, а может быть, уточняющий приказ уже ждал нас в Гачки. В любом случае, целый полк не мог слоняться, где попало, идти было нужно, вопрос, когда?

— Может, проще получить разъяснение из штаба?

— Не проще, Вы сами сказали, что штаб сменил дислокацию, проводной связи нет, посылать посыльного полдня пройдет.

Опять помолчали, думая каждый о своем.

— Я тут ночью подумал, раз отход не дали, а немцы с флангов обтекают, так ведь и мы флангам и тылам обходящих нас частей угрожать можем. Посидели бы днем сегодня на месте, а ночью подобрались бы ближе, и с утра такой тарарам на коммуникациях можно было устроить, что фашистам мало бы не показалось!

— Отличный план, товарищ командир!

— Нет, Лапушкин, теперь уже нет, приказ получен, и на сутки мы задерживаться никак не можем. Это я к тому рассказал, что я ночью же хотел с Некрасовым это дело согласовать, да уже тогда связи не было. И с авиацией немецкой думал, что можно сделать, уж до того они надоели, всю кровь выпили, даже собирался Вас отправить в рейд по ближайшим аэродромам.

— Так в чем же дело! — Меня и самого достала крестоносная авиация сверх всякой меры, особенно неприятно было чувствовать полное бессилие перед летающими ублюдками при том, что на земле ситуация была зеркальной, налицо была абсолютная беспомощность немецкой пехоты перед нашими минометами. — Если полк задержать на сутки нельзя, и это правильно, то отправить в рейд группу из пяти бойцов Вам никто не запрещает. А эти самолеты на аэродромах, неподвижная мишень, еще и наполненная бензином! Я этим летунам устрою!

И представив картинку горящих на аэродроме «мессеров» и «юнкерсов» я запел:

— Стабилизатор мины гудит, смерть аэродрому!

Дергачев состроил кислую рожу, действительно, как бы ни был прекрасен мой тенор, но петь Высоцкого в романе про попаданцев, это уже верх пошлости, хуже только организация в очередной раз ВИА с перепевом песен из будущего.

— Послать группу можно, только толку от этого чуть. Ну, спалите вы на одном аэродроме двадцать самолетов, на втором тридцать, что это даст? Никакого облегчения от этого никто не почувствует, у немцев этих самолетов несколько тысяч.

— Нормально Вы рассудили, товарищ командир, вот мы вчера четыре батальона уничтожили, а толку? У немцев этих батальонов несколько тысяч! А зачем бойцу в бою стрелять, завалит он пару фашистов, у Гитлера их несколько миллионов!

Если бы я не знал Дергачева, как образцового командира, стремящегося нанести фашистам максимальный ущерб всеми доступными средствами, я бы подумал, что он просто не хочет отпускать меня от себя. В самом деле, даже короткий рейд в несколько дней создаст ему серьезные проблемы, уже завтра полку придется занимать оборону и вести тяжелые бои с превосходящим и численно, и качественно врагом. А если по завершении рейда я выйду в зону ответственности другой части и останусь там? Лично я бы ни за что не отпустил от себя такого уникума.

4

— То, что вчера мы разбили четыре батальона, сорвало наступление немцев на участке обороны нашего полка, — обстоятельно отвечал майор на мои высказанные вслух возражения. — А если уничтожить авиацию противника на двух аэродромах, то немцы просто перебросят на этот участок другие самолеты, и оперативная обстановка не изменится. Но есть и другие соображения, исходя из которых, этот рейд становится особенно проблемным. Я так понял, что высоко наверху опять переиграли, и решили отказаться от обороны Львова. Более того, и наш корпус, и всю шестую армию в ближайшие дни, скорее всего, отведут далеко на восток. Дело в том, что немецкие танковые дивизии на севере совершили глубокий прорыв до Ровно и Острова, из-за чего возникла угроза окружения двух наших армий в районе образовавшегося Львовского выступа.

Смутные слухи о прорыве немецких танков действительно ходили, и в связи с этим я еще подумал: почему же нам до сих пор не приходилось сталкиваться с фашистской бронетехникой? Ведь и в кино, и в книгах постоянно одно и тоже, если немецкое наступление, так непременно танки. А тут против нас сплошная пехота, и даже мне, особо глазастому, во время регулярного слежения за немецкими дивизиями ни разу не удалось заметить чего-то серьезнее нескольких разведывательных броневичков. А они вон где все оказались, под Ровно, я в прошлой жизни читал кое-что об этих сражениях, воспоминания Попеля, и пару других книг, да, были там танковые бои, немцы сконцентрировали танки на главном направлении, не распыляя их по всем углам. Правильно сделали, конечно, но и следует признать, насколько это облегчило жизнь лично мне, моя сила в работе с закрытых позиций, а по танкам так не постреляешь, их иначе как прямой наводкой не возьмешь, а тут я никаким боком.

— Так вот, — продолжал майор свою мысль, — в связи с тем, что армия выводится из-под возможного флангового удара с севера и отводится далеко на восток, оставшись здесь, вы рискуете оказаться в глубоком немецком тылу, а рейд может затянуться на несколько недель.

— Товарищ командир, если предполагается, что полк в составе отступающей армии будет отходить, практически не соприкасаясь с немецкими войсками, то и необходимость в моем присутствии в полку отпадает. Тогда для моего использования по прямому назначению, то есть уничтожению фашистов, просто необходимо отправить меня в аэродромный рейд.

— Вот что я Вам скажу, товарищ Лапушкин. Была бы моя воля, так я бы Вас сразу и без всяких разговоров отправил в госпиталь на излечение.

— Товарищ командир, нормально все со мной! Я уже и комдиву тогда говорил, это только кажется, что все плохо, а так, кроме ограниченной подвижности, ничего страшного. Перевязать меня и бойцы смогут без проблем, а когда лежишь без движения, о ранах совершенно забываешь.

— Вот и нужно лежать без движения, в госпитале.

— Товарищ майор! — Решил я включить большого начальника. — Как фактический командир полка приказываю отправить меня в рейд по немецким тылам с целью обнаружения и уничтожения авиации противника в местах базирования!

— Ладно, ладно, раскомандовался! — Рассмеялся Дергачев, — отправить, так отправить. Сделаем так, днем сидим тихо и готовимся, вы к рейду, мы к маршу. Вечером Вы даете нам самые свежие данные по противнику, и в сумерках разбегаемся. Идет?

— Договорились. Джалибека мне дадите?

— Дам, не переживайте. Я говорил Вам, что отправил представление на него к ордену Красного Знамени, бойцов минометных расчетов к медалям, а Вас лично к ордену Красной Звезды?

— Спасибо, товарищ командир, мне ямщик говорил, не знаю, где уж он слышал.

— Хорошо. Давайте теперь посмотрим, куда ваша группа отправится, прикинем примерный маршрут, все мне спокойней за вас будет. А то Ваш засекреченный разведчик лейтенант Топорков точно указывает и батареи, и склады, и командные блиндажи, попросить уточнить, так и цвет носок немецкого комдива подскажет, а вот об аэродромах он ни разу не упоминал.

— Товарищ командир, так ведь лейтенант Топорков дальше, чем на двадцать километров в разведку не ходит, а фашики свои аэродромы подальше размещают.

— Так и я о том же. Предположим, найти их большого труда не составит, иди за самолетом, на аэродром выйдешь, не промахнешься. Это один, а следующий?

— Ну, я и пойду вдоль линии фронта, на приличной глубине, естественно. Перестали летать с одного направления, полетят с другого. Если перестанут летать совсем, «задача решена», пора возвращаться.

— Давайте серьезней, товарищ Лапушкин, войны Вам в одиночку не выиграть…

— Но ведь я же не в одиночку, мы же впятером пойдем!

— Я говорю, войны Вам в одиночку не выиграть, — не принимает моего шутливого тона Дергачев, — и все самолеты не сжечь. Не надо зарываться, обработаете три аэродрома, и хватит, сами понимаете, что после этого немцы вами плотно займутся. И охрану следующих аэродромов усилят именно от минометных диверсионных групп, выводы они быстро сделают, недооценивать врага не стоит. И для ликвидации группы силы выделят, если потребуется, хоть дивизию.

Дивизию не выделят, конечно, делать им нечего, гонять дивизией диверсионную группу. Вряд ли больше роты пошлют, да если и дивизию…, бедная дивизия! А о роте и говорить смешно. Но вслух я возражать не стал, это мне смешно, а Дергачев помрачнел, шутки кончились.

— А потом, и мин вы с собой возьмете ограниченное количество, а разжиться трофейными в немецком тылу у вас вряд ли получится.

А вот тут он прав, штабеля ящиков с минами там нас не ждут, и у аэродромной охраны, и у наших возможных преследователей минометов просто нет. И свои на самолетах нам мин не подбросят, сейчас это просто нереально, вот, зараза, действительно придется шумнуть и возвращаться. Но может там, на месте что-то придумается.

— И пойдете вы не впятером, возьмете с собой еще пятерку, с двумя пулеметами для самообороны. Миномет лучше брать немецкий, для родных мин он выдаст лучшую кучность, советских мин у нас в обрез, а вам с собой нужно не меньше пятисот. И имейте ввиду, у трофейных минометов «рука короче», и сильно, Джалибек Вам подскажет, поэтому с предельной дальностью не увлекайтесь. Еще смотрите там по местному населению, они только два года как под советской властью, поэтому осторожней…

Дергачев долго и нудно бухтел мне о космических кораблях, бороздящих большой театр, единственное же, что беспокоило меня по-настоящему, недавний форс-мажор с отказом верхнего взгляда. Было бы только с этим все тип-топ, а там мне и Черное море по колено, и Карпаты по плечо.

В этот день немцы нас не бомбили вовсе, но не зря с утра над расположением полка висел авиакорректировщик. Батарея длинноствольных дальнобойных гаубиц, расположенная далеко за пределами досягаемости наших не только минометов, но и полковых пушек сделала серию пристрелочных выстрелов, и замерла в ожидании нашей активности. Затем немцы организовали нечто вроде разведки боем, не рискуя атаковать нас крупными силами во избежание крупных же потерь, прощупать нашу оборону и вскрыть расположение ужасных минометных батарей отправили роту пехотинцев-смертников. Практической опасности они не представляли совершенно, поэтому были подпущены на расстояние кинжального пулеметного огня, прижаты этим пулеметным огнем к земле, и уже после этого добиты минометами. Ублюдок, сидящий в немецком авиакорректировщике, засек расположение батареи, гаубицы фашиков выпустили сотню-другую снарядов, как итог наша батарея лишилась одного миномета, у которого осколком продырявило ствол. И на этом боевые действия на участке обороны нашего полка завершились, благо немцам не было необходимости особо упираться, они свободно обходили фланги полка в движении на восток.

Я пытался поставить себя на место командира немецкой дивизии, озабоченную гнусную харю которого я время от времени разглядывал, чтобы войти в образ. И место этого командира завидным мне вовсе не казалось. Как я ни изощрялся в изобретении способов нашего разгрома, ничего интересного мне в голову не приходило, любая попытка активных действий вела к огромным потерям и давала нулевой результат. Единственное, что можно было сделать, так это просто ждать, когда мы уйдем сами, даже не пытаясь охватить нас плотнее и запереть в кольцо. В конце концов, я плюнул на потуги решить неразрешимую головоломку, порадовался, что я не командир немецкой дивизии, и на этом успокоился.

Видимо, мысли наши с высоким немецким чином ходили одними тропами, к вечеру фашисты глубоко охватили полк с флангов, но не потрудились перехватить горловину мешка и превратить его в котел, случайно или намерено оставив Дергачеву свободный проход на восток. Мы подробно нанесли на карту маршрут выхода полка из полуокружения, особо выделив проблемные развилки дорог, чтобы не сбиться с пути во время ночного марша. Затем я набросал Джалибеку план прохода до ближайшей рощи, где мы должны были пересидеть ночь и утро, пропустив мимо проходящих на восток немцев. В глубоких сумерках шестьсот тридцать первый стрелковый выступил в поход на соединение с основными силами дивизии, наша же микро колонна из четырех пароконных повозок в сопровождении одиннадцати, включая меня, человек личного состава, ушла прятаться в заветный лесок.


Проснувшись утром очередного дня войны, я первым делом осмотрел дорогу, по которой ночью отступил полк, и не найдя на ней ничего, что бы указывало на ночной бой, или следов интенсивных бомбардировок, успокоился. Сегодня, впервые с начала войны не было слышно канонады, видимо, Дергачев был прав, и Красная Армия быстро отступала на восток, отрываясь от немцев, и не ведя больше оборонительных боев.

Нашей же группе бои предстояли, ибо даже обстрел издали с надеждой уйти, не дожидаясь ответа, все равно бой, нервное и физическое напряжение и риск. Поэтому плотный завтрак остатками вчерашнего полкового ужина, и… ожидание. Ожидание, пока немцы проведут разведку, сначала авиа, а затем мотоциклетную, убедятся в отходе колючего полка, затыкавшего дорогу, и соизволят очистить от своего присутствия дорогу для нас.

Сняться со стоянки самим нам получилось уже после полудня, направление, откуда летели самолеты фашиков, ни для кого секретом не являлось, я планировал за день пройти навстречу им настолько, чтобы можно было засечь аэродром, подойдя к нему на расстояние верхнего взгляда.

И вот наш небольшой обоз угонистым шагом катил на северо-запад. В этот раз я был не номинальным, а реальным командиром, все было на мне, и прокладка маршрута, и разведка, ближняя и дальняя, что было для меня обычным. Но и, кроме того, приходилось через возниц контролировать состояние лошадей, повозок и упряжи, и состояние самих бойцов, в первую очередь их ног, старшина Джалибек, отличный минометчик, в вопросах организации похода оказался еще слабее моего, попытавшись, например, несмотря на возражения моего ямщика посадить людей на и без того перегруженные повозки. Впрочем, особых проблем при нашем передвижении не возникало, где можно, мы шли по дороге, где нельзя, сворачивали в степи и перелески, огибая овраги по пологим устьям или обходя их с вершинок, краями проходили крупные села, а мелкие деревни и хутора проходили сквозь, пару раз притормозив, чтобы напоить лошадей.

В целом беззаботный характер продвижения давал мне время поразмыслить о причинах, толкнувших меня в эту экспедицию. С некоторых пор возможное попадание в госпиталь перестало меня смущать, продемонстрировав свою исключительную полезность комполка Дергачеву да и комдиву Некрасову, я перестал опасаться, что затеряюсь там, и по выписке окажусь в окопах рядовым пехотинцем. Напротив, я был уверен, что и на госпитальной койке мои командиры постараются сами не упустить меня из виду, и проконтролируют мое возвращение в свою дивизию и родной полк.

Да, в госпиталь отправиться было можно, да и в отступающем полку, на прежней роли остаться. А вместо этого я вдруг, во многом неожиданно для себя, бросился в рискованный рейд. Зачем, ведь раньше я не особо рвался громить немцев, и правильно сказал Дергачев, в одиночку войну мне не выиграть? А по-настоящему, причина была одна, и если сразу, в разговоре с майором я ее внутренне не сформулировал, а просто почувствовал интуитивно, то сейчас, на досуге разложив все по полочкам, и выразив в словах, я даже загордился собой. Просто очень уж достали меня эти птенцы Геринга именно своей наглостью и неуязвимостью, очень неприятно было, царя на земле, чувствовать свою полную беспомощность перед угрозой с неба. Мне было обидно, а мужики не прощают обид. Я был мужиком, и шел поквитаться за обиду.

Быстрое отступление советских войск могло сильно вмешаться в мои планы, ведь если фронт ушел на восток, вслед ему немцы перенесут и аэродромы. В ближайшие дни они наверняка начнут строить несколько новых гораздо восточнее, или используют для этого оставленные советские, и может получиться так, что пока я иду за ними на запад, фашисты перебросят самолеты на восток, через мою голову. Скорее всего, так и будет, нет, не скорее всего, переброска состоится неизбежно, вопрос когда, и я надеялся, что несколько дней у меня есть, и пару-тройку аэродромов я накрыть успею по старым адресам.

— Стой! — Скомандовал я своему вознице, и весь обоз встал на выезде из трехдомового хутора, через который мы проехали, не останавливаясь.

— Что случилось? — Джалибек, как старший по званию, командир минометной батареи и мой заместитель подошел ко мне выяснить причину остановки.

— Там два уродца полезли на чердак с винтовкой, наверняка собираются пошалить нам в спину. Боец, возьми МГ, дашь вон по тому слуховому оконцу длинную по моему сигналу.

— С пулеметом сподручней мне, товарищ Лапушкин! — Отменил мое распоряжение белобрысый вихрастый паренек, схватил ручник и, пристроив сошки прямо на повозку с двумя сотнями мин, широко расставил ноги, приложился к прицелу, примериваясь. — А ты, Ванек, вторым номером, ленту держи!

Вообще, можно было за время движения и узнать, кто за что отвечает, вот, например, за пулеметы. По уму, это надо было еще до выступления выяснить, и держать в голове, не смеша людей дурацкими приказами. Впрочем, бойцы хорошо знают мне цену, и, посмеиваясь над подобными проколами, в остальном шуток в отношении меня не позволяют.

— Возьми прицел выше окошка на полметра!

Черт, второй из террористов задержался на лестнице, отпустив первого с винтовкой далеко вперед. Теперь, если зацепить одного, второй уйдет, ну и ладно, нам только свою безопасность с тыла обеспечить.

— Огонь! — Не дожидаясь, пока стрелок подойдет к окошку вплотную, заляжет и увидит нацеленный на него пулемет, скомандовал я.

Очередь пуль на тридцать вгрызлась в доски фронтона, щепя их на лучины, незадачливый террорист поймал грудью и животом не меньше пяти пуль, и безжизненным мешком костей рухнул в песок потолочного перекрытия.

Хуторская ребятня, выбежавшая вслед за нами на улицу, метнулась по дворам, возле будки на цепи залился хриплым подвывающим лаем старый кудлатый кобель.

— Чудненько, отличная работа, парни, спасибо!

— И тебе спасибо, друг, отработал, как родной! — Снимая с повозки, похлопывает дырявый кожух пулемета белобрысый парень.

— Что там, Лапушкин, как оно? — Обступили меня красноармейцы жадно выпытывая подробности.

— Нормально там, смотрит, урод, стеклянными глазами в соломенную кровлю снизу, и ничего не видит. Поехали!

Бойцы весело загомонили, обсуждая мелкий боевой эпизод, обоз двинулся дальше, я некоторое время следил за напарником убитого бандита, но тот, услышав песнь трофейного пулемета, передумал подниматься на чердак.


А вот на моем горизонте нарисовалась и цель нашего путешествия. Причем поначалу я смутился, увидев рядом со взлетно-посадочной полосой всего семь самолетов, возле четырех из них, явно неисправных к тому же суетились механики. Но сразу сообразил, что рабочий день этих убийц еще не закончился, и большая часть машин просто пока не вернулась на аэродром. Итак, до места еще километров двадцать по прямой, двадцать пять по земле ногами, добираться пять часов минимум, а день к вечеру, через час, самое большее два стемнеет. Если мы завтра с утра потеряем три часа на дорогу, успеют ублюдки встать на крыло и покинуть гнездышко, или нет? Если улетят раньше, чем мы подготовимся к стрельбе… потом они, конечно, будут возвращаться, но не все разом, нет, чтобы накрыть их всех, надо бить ранним утром. Допустим, мы двинем завтра с рассветом, в четыре, подойдем в семь… нет, так можно и опоздать. Значит, сегодня идем до упора, в темноте, на ощупь, сам я ничего не увижу, заранее опишу Джалибеку особые приметы контрольных пунктов, пусть ведет.

— Давайте, ребята, поднажмем, марш-бросок часа на два, на износ, иначе не успеваем! Шевелитесь, поторапливайтесь, ночью отдохнете!

Итак, аэродром, бывший советский, брошенный. Бетонированная взлетка, с несколькими пятнами гравия, засыпанного в ямы от свежих воронок. По краям, стащенные со стоянок, обгорелые советские самолеты, впрочем, немного, пять штук. Полуразрушенная казарма, ее ремонтируют человек тридцать военнопленных, пяток охранников, две собаки. Закончили работу на сегодня, пошли по дороге в сторону лагеря, он небольшой и необорудованный, просто колючка на лугу, пулеметы без вышек. Нам не по зубам, да и не за этим мы здесь. Возвращаюсь к аэродрому, на который постепенно слетаются черные крестоносные птицы, скатываясь по бетонированным дорожкам со взлетки, и выстраиваясь в два ряда на стоянках, и сразу маскируясь. Что еще интересного, стационарные бензохранилища тоже разбомблены и чернеют страшными ямами, немцы свои самолеты заправляют с бензовозов, которые стоят тут же, накрытые камуфляжными сетками. Зенитки малые и большие, количеством до пятидесяти стволов, тоже укрытые. Оцепление и охрана, все как полагается. Столовая и палатки, по причине неготовности казармы.

Над аэродромом снова возвращающиеся самолеты, девятка тяжелых бомбардировщиков пролетела дальше, а тройка сопровождавших бомберы истребителей приземлилась на ночь. Вообще, на этом аэродроме нет бомбардировщиков, только истребители и штурмовики, так досаждавшие нам, до сорока штук, и несколько разведчиков и легких самолетиков. То, что я сумею разобраться именно со своими обидчиками, прекрасно, но жаль, что не удастся достать бомберы, ничего плохого лично мне не сделавшие, но бомбы для которых должны взрываться особенно зрелищно. Ладно, буду жечь то, что дают, не привередничая.

Сумерки густеют все больше, до аэродрома остается километров десять, еще три проходим в полной темноте, как и готовились, после чего измученные бойцы устраиваются на ночь, где кто остановился. Никакого ужина, и завтрака наутро не будет, но дело сделать должны, завтра за час доберемся до холма, из-за которого я запланировал расстрелять гнездо стервятников. При поддержке Джалибека распределяю очередность караулов, напоминаю бойцам о необходимости раннего подъема, в ответ меня в голос заверяют, что не проспят, большинство крестьяне, привыкшие подниматься летом затемно для тяжелого сельского труда.

Накладок с подъемом не произошло, похоже, раннее пробуждение далось тяжелее всех именно мне, и еще до рассвета группа, не ополоснув лиц, пошла на исходную. Уходить от аэродрома я запланировал другой дорогой, поэтому к позиции пошли все.

— Здесь! — Остановил я группу, лишние повозки отвели в сторону и привязали лошадей, Джалибек, почему-то вполголоса подгонял свой расчет, миномет вросшим пнем встал на грунт, склонившись в указанном мною направлении, мины словно сами собой развернулись в длинный рядок, тускло поблескивая округлыми бочками.

— Дальность два километра, дай первый, — тоже чуть не шепотом командую я.

Немцы ненамного отстали от нас с подъемом, и когда мы изготовились к стрельбе, на аэродроме уже вовсю кипела работа, к самолетам, и едва ли не всем одновременно, тянули топливные шланги, волокли коробки с желтыми патронами и белыми снарядами, катили на тележках черные бомбы. Пилоты не спеша выходили из столовой, потягиваясь, шутливо переругиваясь и толкаясь друг с другом, посматривали в сторону готовящихся к вылету самолетов.

Помощник Джалибека занес мину над стволом, на миг задержал ее, и словно с сожалением опустил.

Бабах!

Минометный выстрел святотатственным громом порвал тщательно оберегаемую нами рассветную тишину. Лица парней напряглись, сжатые зубы, суженые, и не только у Джалибека, глаза. Да ну вас к лешему, что за мандраж!

— Пашла, дарагая! — Заорал я, чтобы встряхнуть бойцов, следя за аэродромом в поисках места падения мины.

Хорошее место, аэродром, масса целей, техника, люди, постройки, бомбы, бензин, куда ни падет смертоносный посланец, все хорошо. Но немецкая мина из немецкого миномета не захотела вредить немецким авиаторам, хлопнувшись посередине взлетной полосы, и никого не зацепив осколками.

— Сто вправо, беглым пять! — Постараюсь закупорить взлетку, повредив в первую очередь готовые к вылету самолеты, уже выруливающие в начало полосы.

Мины гуськом лезут в ствол и наперегонки несутся к цели. Нет больше снисхождения к землякам, первые три самолета попали под серию, неприятно, когда воздух выходит из продырявленных колес шасси, беда, если из пробитых баков вытекает бензин. Прозрачное синее пламя побежало по смоченному топливом бетону, миг, и завеса алого огня охватила плоскости истребителя, другой, и столб багрового жара взметнулся к небесам, выбрасывая над собой черные клубы.

— Товарищ командир!

— А? Да! — Нет, ни течение воды, ни чужой труд не сравнятся по привлекательности со зрелищем пылающих фашистских самолетов, неудивительно, что я, зачарованный восхитительным видом забыл о своих обязанностях.

— Пятьдесят правее, беглым пять!

Гори, гори ясно, вашу немецкую шлюху-мать!

— Пятьдесят правее, беглым пять!

Чтобы не погасло, и хрен вы потушите, ублюдки!

— Сто дальше, сто левее, беглым пять!

Пройдемся по второй стоянке, там тоже есть чему гореть!

— Пятьдесят левее, беглым пять!

И оно горит, заволакивая черной полосой дыма уже половину горизонта.

— Пятьдесят левее, беглым пять!

Частая стрельба над аэродромом, трещат в огне патроны пулеметов и снарядики автоматических пушек. Подвешенная под объятым пламенем крылом штурмовика-лаптежника двухсотпятидесятикилограммовая бомба покачивается в огне, как свиная туша на вертеле, покрывая свои и без того черные бока слоем копоти. Когда же, когда?! Приникаю верхним взглядом к самому взрывателю, ища признаки нагрева, и на мгновение слепну от яркой вспышки, отшатываюсь, взлетая над аэродромом, залитым сплошным морем огня, и уворачиваясь от догоняющего меня султана мощного взрыва. Один за другим рядом возникают несколько других, потом еще и еще, рвутся черные бомбы подвешенные под черными крыльями людьми в черной форме с черными душами для черных замыслов. Ударные волны качают повозку подо мной, кони бьются, норовя опрокинуть ямщика, бойцы восторженно орут, что-то доказывая друг другу, пытаясь перекричать грохот, идущий с запада. Несколько раз проношусь над аэродромом туда и обратно, наслаждаясь открывающимися с высоты прекрасными видами. Красота неземная!


Обходя разгромленный аэродром, наша группа пробирается на запад, бойцы то и дело оглядываются на пачкающую светлое небо завесу жирного дыма, тычут друг друга в бока и гогочут. Спешить некуда, погони за нами нет, о чем я почти жалею, хочется чего-то такого этакого. Хотел даже устроить завтрак на месте, но Джалибек убедил меня, что это уже перебор, и бойцы поддержали его, заверив, что продержатся без жрачки пару часов.

Оглядываю дали, намечая пути дальнейшего движения, и эти дали мне не нравятся. Впереди железная дорога, причем прямо на пути у нас станция, забитая вагонами, и пехотой, численностью до полка, обойти ее тоже непросто, хотя немцы пока не наладили движения, и их пехоте приходится топать к фронту на своих двоих, а не в вагонах поездов, но насыпь для тяжелогруженых повозок серьезная преграда. Дальше шоссе, это всегда проблема, хотя и решаемая, сталкивались, знаем. А вот что мне совсем не нравится, так это крупная речка, о мостах мы можем только мечтать, а переходить вброд… Вчера мы дважды форсировали речушки, сильно смахивающие на ручьи, если в одном случае все обошлось, песчаный брод оказался подходящим местом для перехода, то во второй раз пришлось повозиться. Колеса повозок вязли в густом иле, бойцы замучались, помогая лошадям вытягивать застрявшие телеги, две из них пришлось разгрузить, перенося ящики с минами на другой берег вручную. Красноармейцы промокли и извозились в грязи, что тоже не прибавило настроения, пришлось останавливаться на незапланированный отдых. А впереди речка покрупнее, и никакого удобного брода в радиусе видимости нет.

Да дело даже не в этом, наивно было бы рассчитывать на разостланные для нас ковровые дорожки, и сюда мы шли очень извилистой и непростой дорогой. Просто я все больше сомневался в самой целесообразности похода на запад, чем больше я думал, тем сильнее во мне росла уверенность в самом скором переносе немцами своих аэродромов на восток. Да, двести или триста километров для самолета не расстояние, летать, не ногами землю мерить, но все равно, это сильно увеличивает и расход бензина, и подлетное время к целям, сокращая боевые возможности, особенно истребителей. Можно упереться и еще день или два двигаться на запад, а потом окажется, что мы искали самолеты там, где нам хотелось их найти, а можно признать ошибку стратегического плана и просто пересмотреть его.

Иногда на то, чтобы признать собственную неправоту требуется больше мужества, чем на многое другое, но если изменить план необходимо, то лучше сделать сразу. Так что, возвращаться, и ждать немецкие самолеты на новых аэродромах? Пока мы возвращаемся, фронт уйдет на восток еще дальше, неделю пробродим минимум, там, глядишь, и ждать ничего не придется. Да и не совсем это ошибка, наш поход на запад, как минимум, один аэродром мы уже прихватили, а если возвращаться по другому пути, то может и еще чего подвернется. А чтобы уж совсем все было не зря, так вот перед нами станция, налетай, подешевело! И разгромить ее можно прямо сейчас, это не аэродром, ждать посадки самолетов не нужно.

Миномет, конечно, слабоват для того, чтобы разваливать вагоны, и цистерну с горючим осколки точно не продырявят, это тебе не самолетные плоскости. Но если что-то поджечь, а потом обстрелом мешать тушению и растаскиванию вагонов, то толк выйдет. А что поджигать, сейчас глянем конкретно, с разведкой проблем никаких, так, вагончики то у нас советские, имущество брошено при отступлении, а что ты хотел. Цистерны вижу сразу, шесть штук, «метанол», интересно, что это, горит или нет, с химией не дружу, погоди, метан-бутан-пропан, гореть должно, но все равно начинать не с них. Дальше, рядом с цистернами шубы, валенки, портянки, военное имущество, смеяться не надо, босиком не повоюешь, а зима неизбежна. Ага, эшелон с зерном, паровоз смотрит на запад, не исключено, что вез как раз в Германию, почему его бросили, и не угнали на восток, загадка, решать ее не буду. Состав этот гореть будет, но не сразу, идем дальше, станки, транспортеры, завод пытались эвакуировать, это тоже не то. Четыре танка на платформах, подбитых, вывезти хотели, да не получилось, бывает, и новые так же на платформах бросали, бардак никто не отменял. Пикриновая кислота, четыре вагона, странно, я думал, все кислоты жидкие, а, нет, лимонная же не жидкая тоже. Стоят на отшибе, гадость, наверное, типа серной, наплевать, и эти вагоны не интересны. И что, никаких совсем снарядов, или взрывчатки и пороха? Какая-то скучная станция, прямо хоть разворачивайся да уходи, особенно на фоне аэродрома не впечатляет. Кажется, больше сотни вагонов, а спалишь все, и похвастать нечем.

Пехоту пощелкать, так опять миномет слабоват, ни хороших перекрытий не обрушить, ни стены развалить, а в центре станции здания кирпичные, немцы там надежно укроются. Вот если бросятся тушить вагоны, тогда мы и тушению помешаем, и пехоту почистим, но вряд ли они под обстрелом полезут пожарничать.

Так, пришли, отсюда хорошо достанем.

— Взвод, на месте стой, раз, два! Завтрак, товарищи, совмещенный с обедом! Джалибек, подойди.

Пока бойцы разводят огонь и льют в котел воду с загодя размоченной в ней крупой, ввожу старшину в курс дела.

— Станция, Джалибек, ничего особо ценного там нет, но вывести из строя подвижной состав, паровозы и пути святое дело. — Джалибек поморщился, идейно правильно отреагировав на церковное выражение. — Но главное, там до полка пехоты, и если мы сунем палку в это осиное гнездо, они на нас набросятся. Собственно, этого я и хочу, поэтому предлагаю, во-первых, отогнать три подводы с лишними минами на пару километров в сторону. Во-вторых, в постройках на станции нам их не остановить, ты сам понимаешь, поэтому поставим два наших пулемета вот здесь, и если немцы за домами подберутся к нам и вывалятся в степь, совместным пулеметно-минометным огнем прижмем их к земле и уничтожим. Как?

— До домов близко, наша позиция открытая, если они подберутся за постройками, нам конец. — Озабоченно чешет лоб Джалибек.

— Что ты предлагаешь?

— Встать там, за пригорком, позиция закрытая, они нас не видят, мы их из миномета побьем.

— Я думал об этом, но оттуда мы до станции не добтянемся. Тогда так, отсюда мочим станцию, как пехота рванет в нашу сторону, подхватываемся и за пригорок, а оттуда гасим пехоту. Пулеметы можно поставить сразу на пригорок. Пойдет?

— Да, так хорошо, делаем так, товарищ Лапушкин.

— Обед, Лапушкин! — Белобрысый пулеметчик подносит котелок с сопревшим варевом и горбушку хлеба.


На станции я решил первым делом накрыть вагоны с обмундированием, надеясь, что тряпки примутся относительно легко, а от них огонь перекинется на цистерны, а там и еще чего-нибудь загорится. Разбить грузовые вагоны минами я не надеялся, и тратить невозобновимые боеприпасы на малоперспективное дело мне не хотелось. Начнется пожар, немцы забегают, тут мы их и прибьем, сколько сумеем, вот и весь план.

Попасть в вагон с валенками удалось уже пятой миной, после этого я сразу перенес огонь на немецких солдат, действительно забегавших между вагонами. Валенки разгорались вяло, немцы под минометным огнем тоже не спешили тушить пожар, и нам спешить было некуда, я пускал три мины в минуту, наверное, это и был беспокоящий огонь. Но постепенно события ускорялись, набирая обороты, от вагона с обмундированием огонь, как я и надеялся, перекинулся на цистерны, они занялись, одна за другой, и жареным на станции запахло по-настоящему. Изредка бухающий миномет где-то за станцией немцы без внимания не оставили, но на разборки с нами выделили уже какие-то совсем смешные силы, около роты с парой станкачей. Я на миг задумался, стоит ли нам отходить перед столь малочисленными карателями, но решил, что раз на станции поджигать больше нечего, то и торчать тут смысла нет. Положив еще несколько мин возле горящих вагонов, чтобы остудить решимость пожарных тушить огонь, мы спокойно отошли к ранее облюбованному пригорку.

Я рассудил так, что роту эту мы без труда частью выбьем, частью отгоним, пошлют батальон, с ним тоже разберемся, а там видно будет, захотим, еще постреляем, надоест, снимемся и не спеша уйдем. Накрыть наступающих карателей я попытался еще среди поселковых домиков, но тут вышла неувязка, мины, падая между построек, обильно осыпали осколками стены сараев и дровяников, ничего не оставляя для немецкой пехоты. Чтобы основательно досадить карателям, следовало попадать точно в узкие улочки, а притом, что немцы не стояли на месте, сделать это было непросто. Поэтому я прекратил страдать ерундой, и остановил работу минометного расчета.

Когда же немецкая рота полностью вышла в степь, все пошло проще, несколько длинных очередей из пулеметов с пригорка заставили фашиков залечь, десятка мин хватило, чтобы задавить два станкача и пять ручников. Немцы попытались достать нас из забавных ручных минометиков, но и эти жалкие попытки были нами с легкостью и жесткостью пресечены. Мышиная возня уже заканчивалась, и меня охватило чувство досады на свою нерасчетливость, глупо было в немецком тылу, где разжиться новыми минами проблематично, тратить столько же боеприпасов на уничтожение роты, как утром на аэродром. Валить надо отсюда, который час?

Небо вдруг раскололось громом, повозка подо мной встала на дыбы и скинула меня на грешную землю, перевернулась и, рухнув на угол, развалилась, коней швырнуло на иссохшуюся траву. Но и земле не понравилось мое на нее приземление, она вздрагивала, словно пытаясь отбросить меня куда-то, тяжкий гул закладывал уши. Я с трудом вывернул голову, черный мрак заслонил только что голубые выси, тучи темной пыли неслись в небесах, высоко вверху, кружась и изящно вальсируя, пролетела вагонная колесная пара, за ней стремились косяки кирпичных обломков, досок, вязаной соломы с крыш и прочего мусора.

— Живой, командир? — Джалибек потянул меня за руку.

— А, черт, не дергай, и так больно! Что это было, Джалибек?

— Взрыв, взрыв на станции! — Джалибек указывал рукой на поднимающийся над станцией мощный гриб.

— Что там рвануло, командир? — Пулеметчик зажимал плечо, из которого торчала похожая на болт железяка. — Мне показалось, что миру надоело смотреть, как людишки истребляют друг друга, и он решил покончить со всеми разом!

Он еще и философ, впрочем, мысли о конце света посетили не только его, я тоже об этом подумал в первую секунду.

— Я сам не знаю, что там могло так шандарахнуть, нечему там было взрываться, кроме тулупов и портянок. — Не захотел я дурачить бойцов, уверяя их, что так все и было задумано.

— Ну, тулупы вряд ли, — морщась от боли, глубокомысленно заметил парень, которому уже рвали гимнастерку, накладывая бинты на развороченное плечо.

— Тулупы нет, а портянки могли, вон у Зайцева портянки одним духом человека с ног сшибают, а ежели их в печь сунуть ненароком, да поджечь, избу поминай, как звали, по бревнышку разнесет!

— Портянки — сила, вот бы десяток на Берлин сбросить, Гитлеру карачун, и войне конец сразу!

— Вот надо портяночной миной из миномета пальнуть на пробу.

— Я с таким минометом рядом не встану, это то же самое, что гранату в штаны сунуть!

— Собирайтесь, болтуны, уходим! — Оборвал я разошедшихся бойцов, и приказал широколицему бойцу. — Ты, бегом к коноводам, и подгони сюда повозку, на которой мин меньше. А вы двое, попробуйте поймать наших убежавших коней, они в том ложку остановились. Слушайте, парни, а где мой вещмешок?

Моя походная перина лежала в десяти метрах, засыпанная комьями земли, сорванными листьями и прочей дрянью.

— Зачем тебе вещмешок, Лапушкин, забудь!

— Нет, ребята, вы что, найдите, там у меня «письмо от матери, и горсть родной земли»!

И двухкилограммовый золотой портсигар, увидев который, обзавидовался бы товарищ Бендер, куда его золотому блюду до моего портсигара. Часы, время на которых я так и не успел посмотреть, и так у меня в руке.

Пока сборы, разговоры, посмотреть, что там на станции. Разоренный муравейник там, причем во многих местах все еще горящий, и повсеместно дымящийся. Вагоны с путей исчезли полностью, хотя сами рельсы сохранились почти везде, кроме тех, что были на месте с неправильной, сухой, как лимонная, кислотой. Там не было не только рельс, но и в самой насыпи зияли четыре, по числу испарившихся вагонов, соединенные между собой воронки, глубиной метров в десять и диаметром в добрую сотню метров. От пристанционных зданий остались только фундаменты, дальше шли груды битого красного кирпича, домики поселка сохранились, чем дальше от станции, тем больше, хотя слово «сохранились» к ним все равно было слабоприменимо. Все эти развалины при этом полыхали даже там, где гореть было, кажется нечему, очевидно, содержимое цистерн выбросило на станцию и поселок. И повсюду по этим развалинам и по заваленным улочкам лежали обожженные и искалеченные трупы, к сожалению, не только в немецкой форме, и кто знает, сколько их еще было погребено под руинами.

— Миномет в порядке?

— Стойки погнуло и вырвало из места крепления! — Джалибек чуть не плакал.

— А ствол не помяло, стрелять-то можно будет?

— Ствол нормальный, но стрелять никак нельзя, наводить невозможно!

Вот, зараза, чтобы я когда-то еще стрелял из миномета по вагонам с портянками! Нет, хаханьки хаханьками, а без миномета нам здесь, в немецком тылу, делать попросту нечего. Теперь все мои сомнения и рассуждения о целесообразности продолжения похода на запад, или возвращении на восток повисали в воздухе, возвращение становилось неизбежным.

Кое-как разобрались с лошадями, повозки с минами были дальше от взрыва, но животные были тоже напуганы мини апокалепсисом, одна из пар сорвалась с привязи и понесла. К счастью, повозка выдержала испытание короткой экстремальной гонкой, кони выдохлись после забега с грузом, и дали себя поймать. Хуже пришлось ловцам коней от моей разбитой повозки, перепуганные, они никак не давались в руки и носились по степи больше часа. Хорошо, что немцам было не до нас, в отсутствие миномета, у нас не было против них серьезных аргументов.

Наконец, утряся эти мелкие проблемки и укомплектовавшись еще одной повозкой на ближайшем хуторе, двинулись вдоль полотна железки на северо-восток, с тем, чтобы в удобном месте перейти ее и пройти на север. Я решил не возвращаться назад той же дорогой, поскольку путь на восток там проходил через Львов, пробиваться через город наверняка пришлось бы с боями, что группе из одиннадцати человек при двух раненых никак не улыбалось. Уйти на север, а потом уже оттуда на восток, так мне казалось удобнее еще и тем, что на севере местность лесистее, я по привычке принимал в расчет фактор авиации, хотя вряд ли немецкие асы будут зариться на такую жалкую добычу, как мы. Бойцы приняли смену направления движения на противоположное без обсуждений, решив, что она связана с повреждением миномета, и это было частично правдой.


Шесть дней поход в обратном направлении проходил без особых проблем, двигались мы параллельно немцам, и пересекать шоссе, запруженные их колоннами, нам, поэтому не приходилось. С водными преградами было больше забот, но они просто требовали больше времени, сами по себе не являясь неразрешимыми.

На исходе шестого дня, впереди и немного слева по ходу нашего движения послышался знакомый, и уже подзабытый гром канонады, бойцы завертели головами, прислушиваясь, шумно комментируя новость, и поглядывали на меня, ожидая пояснений.

— Фронт близко, товарищ командир? — Несколько напряженно улыбнулся Джалибек.

— Похоже на то, но пока ничего не вижу, для меня далеко.

На ночь стрельба стихла, а утром возобновилась, но не как обычно, в семь-восемь часов, а прямо с рассветом. И если мы, как правило, не спешили по утрам с выдвижением, дни длинные, всяко наломаешь ноги, то сегодня завтрак и сборы сами собой прошли быстрее, чем всегда. Темп движения тоже непроизвольно вырос, в настроении бойцов чувствовалась нервозность. Дорогу я выбирал, не ориентируясь на орудийную стрельбу, а просто старался вести группу по более удобной местности. И выводила нас эта удобная местность немного в сторону от источника военного шума. Вскоре стало ясно, что бой ведется на узком участке фронта, а еще через час окончательно выяснилось, что никакого фронта поблизости нет, просто немцы обложили и добивали крупную группу окруженцев.

Положение напоминало то, что было с лагерем военнопленных неподалеку от аэродрома, но только напоминало. Там мы могли без особого труда разобраться с охраной военнопленных. Теоретически. Потому что давить пулеметы, расположенные рядом с колючкой, означало подвергать риску пленных. А пока мы бы гасили один пулемет из десятка, остальные занимались бы расстрелом заключенных, и к тому времени, когда с охраной лагеря было бы покончено, там уже некого бы было спасать. Поэтому, только глянув на лагерь, я отвернул верхний взгляд, и уже не смотрел в ту сторону, чтобы не бередить душу.

Здесь немцы, независимо от нашего вмешательства пытались уничтожить свои будущие жертвы. Расстояние между нападавшими и защищавшимися позволяло бить первых, не подвергая риску вторых. Одно но, там у нас был миномет, здесь у нас его не было. Кому в таком случае могла помочь группа из девяти боеспособных бойцов при двух пулеметах?

Бой проходил от нас в десяти километрах, теперь наша дальнейшая дорога уводила нас в сторону и прочь от обреченных окруженцев, я остановил обоз и подозвал старшину.

— Джалибек, в двух часах строго на север, ты сам слышишь, немецкий батальон добивает наших окруженцев. Они укрепились на территории военной части, и держатся неплохо, с оружием у них все нормально, но прорваться и пробовать не будут, масса раненых и толпа беженцев вяжут их. — Дав вводные, я в десятый раз задаю вопрос с заведомо известным ответом. — Что, из миномета стрелять никак?

Джалибек опускает глаза и отворачивается в сторону.

— Нет…, — еле слышно.

Напряженная тишина, бойцы смотрят на меня с разными чувствами, романтичные и эмоциональные с надеждой, что я найду способ помочь попавшим в беду товарищам, более циничные и лучше знающие жизнь ждали, что я не дам им вляпаться вместе со мной в эту кучу дерьма.

— Товарищ командир! А если закопать миномет наполовину, земля будет держать ствол, и стрелять можно. — Вылезает с рацпредложением пулеметчик, плечо туго перехвачено бинтами, рука подвешена, он единственный из нас раненый вследствие колоссального взрыва на станции.

— А чтобы перенести огонь, выкопать и снова закопать?

— Нет, зачем, нажать на ствол, он и сдвинется, куда надо, земля с одной стороны уплотнится, с другой щель будет, ее присыпать, и опять стрелять.

На мой дилетантский взгляд, идея рабочая, когда закапываешь столбы для забора, в свежей, не осевшей и не уплотнившейся земле их вполне можно пошатать, навалившись с одной стороны, кажется, и минометному стволу можно изменять угол наклона, правя направление стрельбы.

— Джалибек?

— Можно попробовать, товарищ командир…

Никто ни в чем не уверен, решение принимать мне, и отвечать за него, расплачиваясь своей и чужими жизнями, ведь если мы встрянем в эту, пока не касающуюся нас заварушку, уйти по-английски у нас уже не получится.

Иногда в критических ситуациях только кажется, что у нас есть выбор, я не буду разводить здесь пафосные речи, проводя аналогии с темной подворотней, набитой ублюдками, криком жертвы и неизбежным шагом мужчины навстречу ножам и прутьям арматуры.

— Эй, ямщик! Поворачивай к черту! Налево!

Батальон или полтора, а то и все два, при живом миномете такой пустяк меня бы даже не побеспокоил. Но как оно будет с этим инвалидом? Фашики обложили наших со всех сторон, но давить по-настоящему собрались только с востока, на остальных направлениях выставив небольшие заслоны. В тыл этой ударной группе мы и выходим, два километра, для немецкого, несколько менее дальнобойного по сравнению с нашим, миномета в самый раз. Устраиваемся за поросшим мелким кустарником холмиком, пулеметы для самообороны на вершинке.

Джалибек старательно закапывает минометную плиту с воткнутым в нее стволом в отрытую яму. Притаптывает землю вокруг ствола, шатает его, снова притаптывает образовавшиеся зазоры, безнадежно машет рукой, готово, делайте что хотите, а я не виноват. Я критически осматриваю результат закапывания, направление указал я сам, наклон чуть выше сорока пяти градусов, ну, тут Джалибеку виднее, у него опыт. Мины уже разложены, помощники старшины поколдовали со взрывателями, заговорив их на быстрый полет, точное приземление и безотказный взрыв.

— Огонь!

Первая пошла, главная цель поначалу, как обычно, две минометные батареи и одна полевых пехотных гаубиц. Перелет, и в сторону немного, поправим.

— Двести ближе, пятьдесят правее, одну! — Опять рутинная, и поднадоевшая работа, но результат наблюдать всегда интересно. Джалибек подседает под ствол и слегка выдавливает его вверх, смотрит оценивающе на образовавшийся зазор, притаптывает его, так же правит боковое отклонение, помощник бросает в ствол продолговатую оперенную железяку. Мина падает очень удачно, точно на край котлованчика, немцы за работой не слышали свиста подлетающей смерти, два расчета выбиты полностью, еще один ополовинен, чудненько.

— Туда же, беглым пять!

На сей раз мины падают немного в стороне от минометной позиции, но опять очень по месту, одна разрывается прямо в ровике, куда успели укрыться минометчики, минус три. С этих достаточно, при том, что минометы стоят, готовые к стрельбе, стрелять из них не кому.

— Пятьсот вправо, одну!

Джалибек толкает ствол миномета в сторону, и тут же отдергивает руки, тонкая железяка успела нагреться, обжигая кожу. Тряпку на ствол, опять толкает, придирчиво смотрит на щель, мало, помощник хватает лопату, убирает уплотнившуюся землю с боку ствола, Джалибек толкает, нормально, притаптывает, готово. Мина летит, мимо, поправка, толчок ствола, притаптывание, мина летит, приемлемо, беглым пять.

Десять минут такой маеты, немцам стрелять остаются только пулеметы, но они подождут, в нашу сторону, конечно, выдвигается спецгруппа, до роты. Идут они с самого начала по открытой местности, а это значит, что работать их можно немедленно и сразу, что решает их судьбу, и судьба эта незавидна. Даже небольшая заминка с осечкой, ожиданием и разборкой миномета немцам не в помощь, потеряв на пути следования в нашу сторону до половины убитыми и ранеными, и не добравшись к нам до половины расстояния, остатки роты поворачивают назад. Теряя на обратном пути оставшуюся половину почти полностью, редкий немец вернется из карательной экспедиции к нашему миномету.

Еще через двадцать минут интенсивного минометного обстрела немецкий комбат, сообразив, что сегодня не его день, дает приказ на общий отход. Понять его нетрудно, усиленный батальон уже потерял больше четырехсот человек, только убитыми до пятидесяти, причем особенно велики потери среди минометчиков, артиллеристов и пулеметчиков. То есть, средств усиления не осталось, да и пехота, лежащая в неглубоких — кто же знал! — окопах не может поднять головы.

Но и приказ на общий отход проще дать, чем выполнить, в принципе, я не против, только не надо собирать раненых, пусть лежат, где лежали, а уж о том, чтобы увести минометы и пушки, на которые я положил глаз с самого начала, и речи идти не может. И лошадок не трогайте, они мне особенно нужны, я лучше их порву из миномета, но вам не оставлю, да, пусть разбегаются, потом соберем хотя бы часть, и уже хорошо.

Когда наиболее удачливые из несчастных выбираются за пределы досягаемости нашего миномета, на поле боя воцаряется тишина. Нам стрелять не в кого, по нам некому, а стоны раненых нам не слышны.

— Брось его, Джалибек! — Старшина начинает выкапывать так хорошо послуживший нам миномет. — Там восемь таких же минометов, четыре точно целые, и все наши!

Джалибек колеблется, оружие, с которым столько прожито, даже пришедшее в негодность оставлять не хочется. Потом машет рукой и бросает лопату на повозку. Мин у нас тоже почти не осталось, но опять же, у немцев их столько, что не вывезти.

Выезжаем навстречу делегации встречающих из пяти человек во главе с раненым командиром, тот изображает клона нашего пулеметчика, тоже правая рука перевязана возле плеча, и висит на косынке. Именно этот мужик командует всеми окруженцами, радость от неожиданного спасения так велика, что бросив все, он поспешил навстречу, выбежав вперед на целый километр.

— Старший лейтенант Попырин!

— Командир минометного расчета старшина Джалибек Алджонов! — Смотрит на меня, предлагая представиться.

— Командир диверсионной группы шестьсот тридцать первого полка красноармеец Лапушкин!

Красноармеец и старшина, разница невелика, почему группой командую я, Попырина не смущает, его больше интересует другой вопрос.

— Боевое охранение, полагаю? А где остальные?

— Все здесь, товарищ старший лейтенант!

Обломайся, старлей, никому ты свои заботы о раненых и беженцах не спихнешь, командуй и разгребай проблемы сам. Тот, однако, не сразу принимает объективную реальность.

— Но почему немцы ушли? — Недоумевает Попырин, рассуждая вслух больше для себя. — Переоценили ваши силы, испугались?

— Джалибек такой минометчик, что кого хочешь напугает. — Вмешиваюсь я в его рассуждения. — Если сложить в кучу всех тех, кого он до смерти напугал, то целая дивизия наберется, пожалуй.

Но опытный маркетолог Попырин привык не верить рекламе, да и не до того ему. Старлей медленно возвращается с небес на землю, примеряя, как можно пристроить нас к решению своих проблем.

— Старшина, поможете моим людям собрать беглых немецких коней, также нужно осмотреть убитых и раненых немцев, разоружить их, перевязочные пакеты изъять, самих оставить как есть, кому повезет, тот выживет, кто не выжил, не судьба.

Попырин, насмотревшийся на реалии войны, созрел для жестких решений больше, чем Дергачев.

— После этого обойдете ближайшие деревни, выясните, что там слышали о немцах, но главное, реквизируете все повозки и лошадей. — Продолжает он раздавать приказы. — А раненые ваши пусть присоединяются к нашим.

— Товарищ старший лейтенант, наша группа, конечно, поможет вам, чем сумеет, но у нас свое важное задание, и в остальном мы хотели бы сохранить возможность самостоятельных действий.

Если меня положат к больным в общую палату, вряд ли кому будут интересны мои ценные сведения по дислокации встречных и поперечных немецких подразделений, и корректировать огонь минометов мне никто не позволит, а без всего этого мы просто пропадем.

— У меня в батальоне триста штыков, из них полностью здоровых пятьдесят. — Посвящает нас в свои дела Попырин, чтобы мы прониклись и помогали ему сознательно. — Лежачих больше полутора сотен, многие ранены вчера и сегодня повторно, перевязочных материалов остро не хватает. Кроме того, позавчера к нам присоединились беженцы с разбомбленных поездов, отогнанных в тупик, чтобы пропустить эшелоны с военными грузами. Это почти пятьсот человек, в основном женщин и детей, конечно, и среди них тоже много раненых после вчерашних и сегодняшних обстрелов.

До вечера мои бойцы помогали окруженцам в сборе повозок и подготовке к движению. Немцы больше не пытались досадить нам, дополнительных сил у них в этом районе не было, а наличных явно не хватало, чтобы разобраться с нами. Будущие мои действия с трудом поддавались планированию, теперь, когда у нас снова были минометы, и пополнился запас мин, мы могли сильно поактивничать на немецких коммуникациях, и причинить массу неприятностей их тылам. Более того, можно, и даже нужно было вернуться к изначальной задаче, разгрому вражеских аэродромов. Уже несколько последних дней при движении на восток над нами перестали летать немецкие самолеты, и объяснение этому могло быть только одно, фашики все таки перебросили их ближе к фронту.

Да, способны мы были на многое, не могли же только одного, бросить во вражеском тылу толпу беззащитных, по большому счету, людей. Хочешь, не хочешь, придется сопровождать их до линии фронта, и вывести на ту сторону, опекая ненавязчиво и аккуратно, может даже незаметно. Хреновость тут в том, что командование окруженцев не примет мои советы по прокладке маршрута, и это добавит нам сложностей при движении. Как долго продлится наша миссия сопровождения, сказать было сложно, фронт был очень далек и, скорее всего, быстро отодвигался все дальше, а колонна беженцев и обоза раненых вряд ли пойдет достаточно быстро. Отсюда и мои неясные, как я уже сказал, планы, привязанные к маршруту и скорости движения окруженцев. Чтобы обеспечить их безопасность и рассеивать немцев, мешающих движению, мы приложим все силы, а получится ли при этом обижать тех фашиков, что покажутся в досягаемой близости, но при этом останутся несколько в стороне, посмотрим.

К вечеру Попырин закончил формирование колонны, и тогда же немцы подбросили мне информацию к размышлению, в виде тройки пикировщиков, прилетевших отомстить за минометный погром, и отбомбившихся по готовым к выступлению окруженцам так, что тем пришлось отложить выход до глубоких сумерек. Меня в этой бомбардировке интересовало то, что самолеты прилетали с востока, и улетели обратно на восток. И это означало, что аэродром их базирования, гори он синим пламенем, окажется поблизости от нашего пути, а мне представится прекрасный случай нанести ответный визит.

Наши повозки, моя и еще три, которые мы отстояли от изъятия Попыриным практически угрозой перестрелки, и потом набили трофейными минами, стоят далеко в стороне от лагеря окруженцев, рядом с позицией немецких минометчиков. Зачем сюда Джалибек ведет комбата, да еще в сопровождении кавалерийского старлея, сейчас узнаем.

— Отвернитесь, товарищ командир! — Джалибек принес под мышкой шахматную доску, положил ее на повозку и высыпал фигуры. Сеанс игры вслепую? С этим у меня трудно, но если буду подглядывать…

Джалибек расставляет фигуры перед моим затылком, причем в совершенно безумном беспорядке. Командиры смотрят на происходящее с любопытством и недоверием, причем Попырин больше с недоверием, а кавалерист с преобладанием любопытства.

Джалибек закончил колдовать с расстановкой фигур и выпрямился, взглядом предоставляя право первого хода Попырину.

— Какая фигура стоит на поле цэ пять, товарищ Лапушкин?

А, демонстрация сверхспособностей, как только Джалибек уговорил их выделить время на такую хрень.

— Черный слон, товарищ старший лейтенант!

— Попырин, так это же офицер! — Ловит меня на ошибке кавалерист.

— Правильно называть «слон», а офицер, это…, — пытаюсь я провести урок шахмат.

— Тихо! А на е три что?

— Белая ладья. Или турка. — Поспешно добавляю я, сейчас еще скажут, что ферзь не королева, и зачет не поставят, гроссмейстеры хреновы, Крамарова на них нет, доску на уши одеть.

— Ладно, а если так? — Шагнул к доске кавалерист.

— Товарищ кавалерийский старший лейтенант переставил черного коня с дэ шесть на эф один. Левой рукой. — На всякий случай уточнил я.

— Хорошо. Скажите, о чем мы говорили со старшим лейтенантом, когда шли сюда?

— Так нечестно, товарищ старший лейтенант, — вмешивается Джалибек, — товарищ Лапушкин только видит, а не слышит, я же сразу сказал.

— Давайте так попробуем. Не оборачивайтесь.

Комбат сдвигает в сторону шахматную доску, достает из планшета карту и разворачивает ее.

— Скажите, как называется первая деревня, через которую мы наметили пройти? — Палец Попырина упирается в карту, на которой небрежно набросаны кривые красные стрелки.

— Кольче, товарищ старший лейтенант, но маршрут выбран неудачно, мостик, по которому вы собираетесь перейти через речку, сожжен, удобная переправа есть выше по течению на три километра, дно брода гравийное, крестьяне проезжают его на груженых возах.

— Но это солидный крюк, и дороги там нет.

— Да, луговина сыровата, крестьяне ездят возле самого леса, там не топко. Но лучше обойти сожженный мост, чем встать там до утра.

— Так ты что же это, Лапушкин, и на столе у Гитлера карту можешь посмотреть? — Восхищается кавалерист.

— Нет, только километров на двадцать, не дальше. И очень прошу не рассказывать об этом остальным, ни к чему это.

— Хорошо, не будем, — отвлекается от рисования на карте Попырин, — но ведь все равно никто не поверит.

— А наши бойцы верят, — возражает довольный Джалибек, — и готовы чуть ли не молиться на Лапушкина.

— Молиться мы не будем, но спасибо скажем, если он посоветует, куда после брода отправляться.

Рискованный фокус Джалибека удался, что сильно облегчило нам всем, и моей группе, и окруженцам жизнь. Двадцать километров по прямой, двадцать семь по местности для ночного перехода было маловато, но, по крайней мере, эту часть пути мы могли проскочить, не набивая лишних шишек.

Установившееся между мною и командирами окруженцев доверие позволило прояснить некоторые вопросы. Встреченный нами батальон оказался из состава соседнего четыреста девяносто первого полка нашей дивизии. Попал он в окружение всего два дня назад, обойденный с фланга наступающими немцами, был оттеснен в лес, увяз там, и оброс беженцами, при уже известных нам обстоятельствах. Попырин также рассказал, что разрозненные части отступающей дивизии должны были собраться в районе Староконстантинова, до которого было не больше шестидесяти километров. Удержит ли город дивизия до нашего прихода, или немцам удастся занять его раньше, никто, естественно не знал, но все же какая-то определенность в нашем положении появилась.

Наша группа встроилась в общую колонну, на мою повозку загрузили дополнительно толпу сопливых детишек, и мы тронулись в путь.

Утром выяснилось, что ночью произошла небольшая накладка, в темноте не разобрались с ориентирами, и колонна сбилась с вычерченного по карте пути, уйдя в сторону. Никаких страшных последствий это не имело, кроме того, что на дневку мы остановились в лесу прямо перед селом, занятым штабом и тыловыми службами крупного немецкого соединения, по мнению Попырина, армейского корпуса. Ничего приятного в этом соседстве, я, разумеется, не видел, остановись мы в другом месте, километров за десять, штаб я все равно бы углядел, и мог бы спокойно принять решение, когда и как его давить. При этом батальон с беженцами и ранеными оставался бы далеко от места боя, не рискуя попасть под ответные карательные действия фашистов. Теперь же у нас и выбора-то особого не было, оставаться незаметными в течение дня у такой толпы вряд ли получится, и дождаться ночи, чтобы тихо увести прочь лишний народ, надеяться не стоило.

— Атаковать нечем, знали бы, так ночью можно было попробовать, шансов было бы больше, — задумчиво рассуждал Попырин.

— Товарищ старший лейтенант, да этот штаб со своей ротой охраны товарищу Лапушкину на десять минут! Наш расчет вспотеть не успеет, как мы его вычистим, скажите сами, товарищ командир!

— Кого ты собрался вычистить, чурка узкоглазая, — разозлился вдруг лейтенант с повязкой на шее, которого не было на вчерашнем представлении, и не понимавший о чем говорит Джалибек.

— Тихо! — Восстановил дисциплину Попырин, — следи за языком, Панкин.

— Правильно Джалибек говорит, — поддержал я старшину, — вычистим, не разговор, село только жалко. И немцы этого нам так не спустят, аэродром в десяти километрах, да хоть бы и дальше, вызвать их не проблема, у них это плотно схвачено. Самолеты от леса пенька горелого не оставят, слишком мал он для того, чтобы надежно спрятаться. И гаубицы огонька могут добавить при нужде, батарея стопятимиллиметровых дотянется.

— Предлагаю беженцев и раненых отправить в соседний лес. Прямо сейчас. — Панкин говорил почти спокойно, сдерживая непонятную злобу на мир. — Немцы их заметят, конечно, но если штаб атаковать, то им будет не до уходящих повозок.

— Правильно лейтенант говорит, — поддержал я и Панкина, — только уходить нужно всем, вы здесь тоже не нужны. Остаюсь я и расчет Джалибека, остальным здесь делать нечего. Только помогите нам позиции устроить, я хочу встать не здесь, среди леса, а рядом, в степи, метрах в ста. Навтыкаем веток, никто и не разглядит, а будут бомбить, мимо леса, конечно, не пройдут, а вот небольшой кустик в стороне могут оставить без внимания. За дело, нечего сидеть.

Повозки с беженцами и ранеными начали отъезжать сразу, бойцы Попыринского батальона толпой моментально устроили нашу позицию, и, раскопав, все как полагается, и натаскав и установив молодые деревца, замаскировав и котлован, и окопы, и мою повозку, сгрузив меня при этом в отдельный окопчик. Паре лошадей прямо в упряжи спутали ноги, и привязали их к специально вбитому колу так капитально, чтобы вырваться они не могли при любых условиях. Нам сгрузили пять сотен мин, оставили пулемет и кучу добрых пожеланий, излияние которых я постарался побыстрее пресечь.

От постепенно просыпавшегося штаба движение повозок заметили, и выслали для выяснения два пулеметных мотоцикла и легкий разведывательный броневичок. Сначала я хотел вмешаться, однако появление на сцене бронетехники меня смутило, положить мину точно в открытый кузов движущейся таратайки было непростой задачей. Но люди Попырина помогли себе сами, развернув одну из захваченных немецких гаубиц, они положили два снаряда так близко к броневичку, что тот почел за благо сделать ноги, ну или колеса, если так правильнее.

Однако вмешаться нам все-таки следовало, и немедленно, но стреляя не по броневичку и мотоциклистам, а непосредственно по штабу, чтобы, как правильно сказал лейтенант Панкин, немцам сразу стало не до уходящей колонны, и чтоб у них не возникало желания выяснять, что за люди бродят возле их штаба, постреливая из пушки. Поэтому Джалибек снял густо облиствленную ветку, накрывавшую миномет, и первая вестница беды ушла в небо. Как я сразу сказал, село было жаль, сразу было ясно, что от него после сегодняшнего утра мало что останется. Чтобы уничтожить все эти автобусы, грузовики и легковушки, мотоциклы и велосипеды, всех курьеров, связистов, писарей, картографов, инженеров, финансистов, разведчиков, химиков, медиков и еще хрен знает кого, включая роту охраны, пятисот мин еще и не хватит. А поскольку они не сидели в одной избушке, плотно набившись в нее под завязку, а широко и вольготно разошлись, разбрелись и расставились по всему селу, и за околицы, то и пристреливаться не было никакой нужды. Разве что для того, чтобы мины накрыли самые шикарные легковушки, стоящие возле самых богатых зданий, раньше других. С третьей мины желательное место приложения усилий было нащупано, и Джалибек сразу, щедрой рукой своего помощника послал в село десяток мин. Затем сместил прицел минимально в сторону и отправил еще десяток. Работа началась, и фактически это была работа по площадям, мины сносили и поджигали соломенные и тесовые крыши, сметали дощаные заборы и плетни, разворачивали стенки сараев дровяных и с крестьянской живностью. И, конечно, дырявили покрышки, кузова и бензобаки автомобилей, выбивали стекла лобовые, боковые и фар, не оставляя без внимания оконные. И радостно встречали и догоняли выбегавших из домов и разбегавшихся офицеров, солдат и чиновников. Стальная вьюга сотен и тысяч осколков мела по улицам и переулкам села, находя многочисленные и далеко не безвинные жертвы. А там, где зазубренная сталь опускалась на землю, уже поднималось зарево многочисленных пожарищ.

5

Наблюдая за результатами работы расчета Джалибека, и поправляя его, в случае нужды, я не забывал следить за небом, в ожидании небесных мстителей. Однако самолеты не спешили на помощь избиваемому командованию, возможно, штабисты не сразу сообразили, как следует реагировать на внезапный губительный обстрел, а может, первые же мины нарушили связь.

Через двадцать минут обстрела, когда по улицам объятого пламенем села невозможно было пройти от горящих там и тут автомобилей, и некуда было ступить от тел убитых и издырявленных десятками осколков раненых, в небе появился первый самолет. Разведчик проплыл высоко над землей, наблюдая за учиненным разгромом, а чтобы ему труднее было понять его причину, я приказал Джалибеку прекратить ставший избыточным обстрел, и, дождавшись, когда самолет отвалил нарезать круги в другую сторону, мы начали сворачиваться. Бойцы накидали в повозку оставшиеся мины, водрузили на них меня, распутали лошадей и рванули догонять ушедший батальон.

Мы несколько переоценили скорость реакции и возможности немцев. Штурмовики на бомбежку леса прилетели, когда наша повозка уже присоединилась к основной группе, сидящей в соседнем лесу. Девятка самолетов отбомбилась по прилегающей к селу роще, особенно тщательно обработав опушку. В несколько заходов кусты, из которых могла вестись стрельба по штабу, были перепаханы бомбами и политы пулеметными очередями, остальной же лес не особо и пострадал. Конечно, если бы там находились наши люди, это вылезло бы при бомбежке, и тогда самолеты приложили бы дополнительные усилия уже в этом направлении. Так что ушли мы не зря, и вовремя. Кстати, искусственные насаждения, откуда и велась наша работа по селу, не привлекли внимания немецких пикировщиков, и не пострадали.

Три батареи дальнобойных гаубиц, ответа которых я тоже ожидал, вообще не отреагировали никак, как стояли, повернутые в сторону фронта, так и продолжили готовиться к стрельбе по заранее запланированным целям. Зато от этой же дивизии быстро снялся с места ночевки пехотный батальон, и на повышенных скоростях, полубегом, рванул к разгромленному штабу.

Расположившись в стороне и некотором отдалении от этих треволнений, я раздумывал над планированием своих дальнейших действий. Сильно подмывало отправиться к аэродрому, находящемуся в моей прямой видимости. Мины у нас еще оставались, на один заход их вполне хватало, выйти под вечер, три часа туда, самолеты на одинокую повозку реагировать не должны. Заночевать, отработать с утра, до взлета стервятников, все реально, и даже несложно.

Проблема заключалась в том, что фронт стабилизировался. Видимо, советское командование сочло, что стратегически линия фронта выровнялась, окружение больше не угрожает, и решило упереться, подтянув свежемобилизаванные резервы. Надолго или нет, но теперь фронт был сплошным, мешанины частей с разрывами в десятки километров не наблюдалось, и вывести через него колонну с беженцами и ранеными было не то, чтобы непросто, но требовало времени и усилий. Поэтому приходилось, забив на аэродром, думать о том, как закончить миссию по их спасению.

— Тут и думать нечего, — рубанул Попырин, — ночью проходим под самый край, а утром, с рассветом ты обрабатываешь их из минометов, можно и гаубицы трофейные подключить.

— Джалибек, ты с гаубицами разберешься? — Поинтересовался я у присутствовавшего на летучем военном совете старшины.

— Он пусть с минометами, а мои ребята с гаубицами уже разобрались.

Видел я, как они разобрались, с пятисот метров в броневичок попасть так и не сумели. Впрочем, может я к стрелкам излишне строг, гаубица не противотанковая пушка, прямой наводкой бить не предназначена, не знаю, какова там дальность прямого выстрела.

— Хорошо, так и сделаем, пусть твои пушкари работают параллельно минометчикам Джалибека, вреда не будет. Тогда смотрите, — показываю на карте, — проходим к этому холму, там у немцев нечто вроде опорного пункта, но зарылись они небрежно, видно недавно встали, и не собираются задерживаться, надеясь быстро пройти дальше…

— А зачем нам забираться в такую даль, ты же, Лапушкин, отметил линию фронта, вот сюда будет ближе, дорога по ровной степи, оборона у немцев жиже, сам рисовал, или я не так понял?

— Все так, но тут непонятно, чья часть, а прямо за холмом, куда я вас тяну, видел обходящего наши окопы Некрасова. Вот туда, в родную дивизию и выйдем.

Мы подобрались к фронту так, что он проходил как раз на грани моей видимости, я краем радиуса едва цеплял линию нашей обороны.

— Но если мы к тому холму подойдем, нам и укрыться негде, утром будем у немца как на ладошке.

— Ничего страшного, мы начнем рано, еще в сумерках, толком и не рассветет, как проскочим на ту сторону, а если самолеты там достанут, то дома и умирать веселее. — Тупо и не смешно пошутил я.

На этом и постановили, проложили курс по карте, особо тщательно подойдя к мелким деталям маршрута, во избежание произошедших прошлой ночью накладок.


Предпринятые меры дали свой эффект, утром я с чувством глубокого удовлетворения обнаружил нас точно на планируемом месте. Было еще темно, на востоке едва посветлела полоска неба, я скользил верхним взглядом над едва угадываемой линией немецких траншей. Когда я сказал вчера на совещании о небрежности немцев в обустройстве обороны, то имел ввиду отсутствие капитальных блиндажей и дзотов, сами же траншеи фашики отрыли с присущей им добросовестностью.

Джалибек задрал в небо трубу своего миномета.

— Миномет к стрельбе готов!

Этот утренний бой имеет свои особенности, поначалу немцы, спящие в палатках на обратном от фронта, и значит, обращенном к нам склоне холма, несут серьезнейшие потери. Но затем, когда они разбежались по траншеям, выковыривать их стало несравнимо труднее. Нехитрые укрытия отлично спасали мерзкие тушки вражеских солдат от летящих параллельно земле осколков, это не открыто лежащую пехоту истреблять.

Разобравшись с пушками, минометами и пулеметными гнездами, я в растерянности приостановил огонь.

— Что случилось, товарищ Лапушкин, почему не стреляем?

Попырин стоял между моей повозкой и минометом, бессмысленно вглядываясь в темноту, после начала обстрела прошло около десяти минут, и за это время еще не успело сильно посветлеть.

— Обстрел по укрывшейся в траншеях пехоте неэффективен. Бесполезно расходуем боеприпасы, из десятка мин в лучшем случае одна попадает в окопы, остальные впустую рвутся наверху.

— Одна из десяти, это прекрасно! Продолжайте обстрел!

Может, он и прав, это я привык к совершенно другим результатам, но если по-другому нельзя, придется продолжать. В конце концов, в том, что немцы сидят в траншеях, есть и какой-то плюс, от попавших в них мин раненых гораздо меньше, чем обычно, зато больше убитых. Если отстрелять еще сотню мин, десяток попадет в траншею, глядишь, и проход будет расчищен.

— Погодите, боец! — Похоже, злой лейтенант Панкин что-то придумал. — Если Лапушкин ведет огонь с такой точностью, то можно под прикрытием его мин вплотную подойти к немецким траншеям, и забросать их гранатами. А гранат у нас много, и своих, и трофейных.

— Рискованно! — Попырин задумывается. — Товарищ Лапушкин, ты сможешь обеспечить необходимую точность обстрела?

— Конечно! При подходе бойцов-гранатометчиков непосредственно к траншеям, я могу перенести огонь чуть дальше, только чтобы пугать фашиков и не дать им высунуться. И стрельбу тогда можно вести пачками по три мины с небольшими паузами, чтобы наши бойцы успевали приподняться, бросить гранаты и снова залечь.

— Хорошо. Давай, Панкин, сюда десять человек, проведем беседу, объясним и поговорим, чтобы было полное взаимодействие.

Вскоре десяток отобранных бойцов, загруженных под завязку гранатами, уже несся в направлении немецких траншей. Как и было обговорено заранее, при их приближении к цели Джалибек перенес огонь на ту сторону окопов, теперь мины не попадали в траншею, безопасно для немцев взрываясь за брустверами, однако через минуту за шиворот притаившимся фашикам в изобилии посыпались точно забрасываемые бойцами гранаты. Джалибек с моих указаний двинул огонь миномета вдоль очищенной от живых врагов траншеи, и параллельно его падающим минам двинулись бойцы гранатометчики.

Минометно-гранатный бой еще продолжался, когда я подал обозу сигнал на продолжение движения, и полчаса спустя вся наша колонна благополучно пересекла линию уже наших траншей.


— Лапушкин! Вернулся! Ну, здравствуй, здравствуй, рассказывай, что там у тебя наприключалось в дальних странствиях! — Первым из старших командиров дивизии на меня вышел сам Некрасов. Его штаб стоял неподалеку, услышав частый минометный огонь на противоположной стороне, он по телефону начал терроризировать командование занимающего на этом участке полка, выясняя причины суматохи. А узнав, в чем дело, примчался посмотреть на вернувшийся батальон лично. Не успели мы толком позавтракать, как он, наобнимавшись с Попыриным и его командирами и бойцами, добрался и до меня.

— А мне тут Дергачев говорил, будто бы ты отправился в рейд, немецкие самолеты на аэродромах жечь. — По случаю относительно счастливого возвращения остатков своего батальона Некрасов был радостно возбужден, и склонен к пустому веселому трепу. — И что, много аэродромов спалил?

— Только один, товарищ полковник!

— Только один?! Ну, брат ты мой Лапушкин, за этим и ходить не стоило. Да где ж ты пропадал больше недели? Вокруг аэродрома грибы собирал?

Догонял Вашу без оглядки драпавшую на восток дивизию, хотелось ответить мне в тон, но хватило ума воздержаться от дурацкой шутки.

— Сама идея была неудачной, товарищ полковник, — признал я, — мы за ними, а они над нами, как белка от собаки по деревьям.

— Но штаб армейского корпуса ты попутно прихватил. — Посерьезнел комдив. — Мы вчера это на своей шкуре хорошо почувствовали, до того давил немец по-черному, а тут из него как весь воздух выпустили.

— Так получилось, товарищ полковник.

— Это у тебя, Лапушкин, хорошо получилось, так же, как и наших ребят из окружения вытащить.

Про страх и ужас, устроенный нами на железнодорожной станции, полковнику, к сожалению, никто не рассказал.

— А со здоровьем у тебя как? На вид, кажется что лучше, на боку лежишь?

— Гораздо лучше, товарищ полковник, вчера я даже встать пробовал, но пока не выгорело.

— Не спеши с этим, мясо нарастет, но не скоро, аппетит у тебя, я вижу, на зависть, а это главное. Ты ведь в полк к Дергачеву вернешься?

— Хотелось бы, товарищ полковник!

— Ну и правильно, я его позавчера видел, спрашивал о тебе, как будто я больше знаю. День здесь сиди, не искушай судьбу, путь неблизкий, ночью поедешь. Бывай, Лапушкин, выздоравливай!


— Лапушкин, брат, здорово! — Это уже Дергачев, всем я брат, и комдиву, и комполка, приятно, леший их раздери! — Лежите, лежите, это я так.

Дергачев неловко наклоняется, чтобы приобнять меня, и я еще более неловко приподнимаюсь навстречу.

— Ну, как Вы там, рассказывайте!

С Дергачевым я чувствую себя свободно, все же не такая большая шишка, как комдив Некрасов, и знакомы мы с ним плотно. Друзья? Да, пожалуй, что и друзья. Поэтому я делюсь пережитым за неделю похода подробно и обстоятельно, ничего не скрывая и не приукрашивая, тем более, что редко бывает, стыдится мне нечего, а похвастать есть чем.

— Так это правда, сорок самолетов? Отличный результат, товарищ Лапушкин, — хвалит майор, как будто это не он, отговаривая меня от рейда, уверял в бесполезности уничтожения авиации на аэродромах. — Тут один «мессер» налетит, не знаешь, куда деться, а тройка пикировщиков целому полку жизнь сутками отравляет. Одного по дивизии зенитчики три дня назад завалили, сколько шума было, в корпусной газете статья была с фотографиями о скромных героях, дающих прикурить фашистским стервятникам. А тут сорок самолетов! Рапорта Вы и Ваши бойцы вчера написали, я буду не я, если Вам с Джалибеком Героя не оформлю. Настоящего, а не скромного, и с Некрасовым я по телефону вчера вечером говорил, он представление подпишет и поддержит. Ну и ребят ваших, конечно не забудем, ордена точно получат.

— Какая, Вы говорите, там, в вагонах была кислота? Не помните? Сухая? Пикриновая, может? Так это же тринитрофенол, сильнейшее взрывчатое вещество! Снова не знаете? А про другое название, мелинит слышали? Тоже ничего не говорит, заметно, что у Вас три класса образования, хотя речь правильная, и Ваши знания иногда удивляют. Неудивительно, что взрыв был такой силы, сто шестьдесят тонн не шутка, должно быть, и во Львове было слышно.

— Для Вас это проходной эпизод, я понимаю. Миномет закапывали? Отлично придумано, голь на выдумки хитра! Никогда о таком не слышал, запомню на всякий случай, мало ли, пригодится, теперь буду знать, что и так можно.

— Случайно вышли на штаб армейского корпуса? Ну, так ведь штаб в селе, село на дороге, могли бы войти в село ночью, ничего удивительного. К трупам не приглядывались, генералов не было среди них? Противно, понимаю, звания не различаете, ну, это не только Вы.


— С боеприпасами у нас напряг, товарищ Лапушкин, — обсудив мои похождения, посвящает меня Дергачев в будничные дела нашего полка. — Подвоз нерегулярный, а расход большой. Вы сами понимаете, что так как Вы, стрелять у нас некому. Приходится брать количеством, иначе немца не пронять. А он и так жизни не дает, обстрелы постоянные. Отвечаем, как получается, иногда выходит подавить батарею. Помолчат полдня, дислокацию поменяют, и по новой. То тут, то там демонстративные атаки. Не всерьез, только оборону прощупать, слабые места ищут. Пока, выходит, не нашли, и концентрации сил установить не можем. Где он готовит, и что понять невозможно.

— Давайте карту, товарищ майор, попробуем понять, что немец замышляет, и где у него концентрация сил, и куда он свои страшные батареи прячет.


Заняться уничтожением выявленных немецких батарей сразу не получилось, пришлось уделить необходимое время бытовым мелочам, вроде получения полагающегося довольствия и обмундирования от прижимистого старшины, без того, чтобы немного поцапаться не обошлось. Потом пришлось уже довольно сильно погрызться с представителями Гиппократа, вознамерившимися непременно отправить меня в госпиталь, и не преуспевшими в этом только благодаря вмешательству Дергачева. По счастью, у особистов к нашей группе вопросов не было, ходили мы в немецкий тыл по приказу, а то, что вышли с окруженцами, так еще вчера выяснилось, что окруженцами их называл только я. Батальон Попырина был обычной частью, ведшей бои в отрыве от основных сил дивизии и полка, двухдневная потеря связи с которыми ничем предосудительным не считалась.


— Джалибек, готово? — Наконец-то мы добрались до живого дела.

— Готово, товарищ командир!

Теперь я уже не командир Джалибеку, в полку я адъютант комполка, а диверсионная группа по возвращении расформирована. В то же время, раз я подаю команды, то я и есть командир над командиром минометной батареи.

И опять не так, да, Джалибек командир батареи, но сегодня мы, в целях экономии мин, как в старые добрые времена стреляем из одного миномета.

Бом-дин-бом-бом-дин-дон!

— Времени у нас десять тридцать три…

— Все те же часы, товарищ Лапушкин, ну, Вы пижон, конечно! — У Дергачева нет других дел, как понаблюдать за нашей работой.

— Чего это я пижон, на фронте без часов нельзя. Должен я знать, сколько времени у нас уйдет минометную батарею урыть.

Но сегодня вопрос не в том, чтобы уничтожить батарею немцев быстрее, а в том, чтобы потратить на это меньше мин. На три батальонных батареи Дергачевского полка их у нас всего шестьдесят штук, поэтому я собираюсь поиграть с немецкими минометчиками в кошки-мышки. Нащупав их позицию третьей миной, даю небольшую поправку Джалибеку и жду, когда они вылезут из ровиков, в которые попрятались при близком разрыве. Четыре минуты ожидания по моим часам, фашики поднимают головы, накрытые кастрюлями касок, крутят ими, прислушиваясь, встают и возвращаются к минометам.

— Огонь!

Помощник Джалибека резко, как будто от этого зависит скорость полета мины, швыряет ее в ствол.

Бесполезно.

— Невозможно работать, товарищ майор, они слышат свист летящей мины и успевают спрятаться. Единственный плюс, забавно смотреть, как они прыгают в ровики, давя друг друга. Один миномет опрокинуло, но ничего с ним не случилось, даже прицел не побило, поставят, и снова стреляй.

— Что делать, от осколков снаряда полковушки они не убегут, и покрупнее они будут, с большей поражающей силой, но там этих снарядов тоже кот наплакал, четверть БК.

— Четверть быка?!

— Четверть БК, боекомплекта. — Терпеливо поясняет Дергачев.

— А в штуках это сколько будет? — Уточняю у умничающего майора.

— Боекомплект сто сорок снарядов, два орудия, делим на четыре, умножаем на два, итого шестьдесят пять. — Считает вслух доморощенный Архимед.

— Было же три полковых орудия?

— Когда-то было и шесть…

— Огонь! — Командую, тут же сообщаю о результатах. — Опять то же самое, успели разбежаться, один перевернутый миномет, стойку перебило и пробило ствол, хоть что-то.

— Ну вот, а ты говоришь бесполезно!

— Товарищ майор, поражающее действие мины не слабее, чем у пушечного трехдюймового снаряда! — Решает заступиться за любимые минометы Джалибек. — Сама мина хоть и легче снаряда, но взрывчатки в ней больше, и осколков она дает больше.

— Осколков дает больше из более легкого корпуса, поэтому они мельче и не имеют той пробивной силы, — аргументирует майор, мина хороша против неокопавшейся пехоты, а против укрывшейся лучше снаряд с его фугасным действием, которое очень слабо у мины. Не забывай и про шрапнельные снаряды…

— Так из чего стрелять, товарищи, — прерываю я заумный спор профессионалов, — вы там решите сами, а мое дело маленькое, мне все равно, что корректировать, что мины, что снаряды.

— Минометные батареи давим минами, для снарядов полковушки другие цели найдутся, у нее дальность стрельбы втрое. — Ставит точку Дергачев.


К полудню такими темпами нам удается полностью обезвредить все минометные батареи немцев, противостоящие нашему полку, уполовинив при этом их материальную часть. О том, чтобы обстреливать пехоту, укрывшуюся в траншеях, речи, естественно, не шло. Все же мне удалось сэкономить десяток мин для планируемой стрельбы вечером по пехоте немцев в палатках, в исключительной эффективности которой я убедился прошлым утром. А поскольку вчерашний эпизод произошел на совсем другом участке фронта, то свежие в этом смысле фашики, не получившие кровавого урока, пока не озаботились обустройством более надежных ночных укрытий, типа блиндажей, и на этом их можно было подловить.

Но до вечера еще далеко, и у меня было время познакомиться с командиром батареи полковушек, по телефону.

— Командир батареи полковых пушек старший лейтенант Шумков! — Хорошая фамилия для артиллериста.

— Адъютант комполка товарищ Лапушкин на связи. Товарищ старший лейтенант, Вам передали приказ командира полка о том, что я буду направлять и корректировать огонь вашей батареи?

— Да, товарищ Лапушкин, жду твоих целеуказаний. — Шумков показывает язык, окружающие его молодые крепкие парни весело смеются. Детский сад, вроде артиллеристы, серьезный народ должен быть.

— Товарищ Дергачев приказал подавить батарею стопятимиллиметровых гаубиц, точнее три батареи, полный дивизион. Поскольку стоит он в глубине расположения немецких войск, дотянуться до него ваши пушки могут только с самого края нашей обороны. Вам необходимо выдвинуть одно из ваших орудий…

— Никуда я ничего выдвигать не буду! Не хватало еще, чтобы я демаскировал орудия! Над нами только что пара «мессеров» пролетела, стоит мне начать запрягать, как меня тут же поджарят! Чего придумал, днем таскать орудия, да еще к передовой!

— Хорошо, я передам товарищу майору, что Вы отказываетесь взаимодействовать…

— Да ты хоть Тимошенко передавай! Срать я на тебя хотел, и твои дурацкие приказы выполнять не собираюсь!

Немного досадно, но пусть Дергачев сам разгребает этот организационный момент, как я должен иначе воздействовать на Шумкова, приказать я ему не могу, он мне не подчиняется. Повезло немецкому дивизиону, есть шанс пожить еще немного.

Я позвонил Дергачеву, не застав его на месте, сообщил о случившемся начштаба полка, а сам занялся своими мелкими бытовыми делами, которых тоже накопилось за время рейда немало.

Вопрос с полковушками решить так и не удалось, вечером по полку передали приказ о передислокации, постояли в обороне и хватит, хорошего помаленьку. Отступали короткими ночными переходами несколько дней, причем эти несколько дней по слухам, нас то выводили на переформирование, то опять оставляли на фронте. Затем полк снова встал в оборону, с боеприпасами по-прежнему была напряженка, делать мне особо было нечего.

Некоторое облегчение принесли начавшиеся дожди, принесшие избавление от всепроникающей немецкой авиации. Видимо, воспользовавшись этим, в дивизию и наш полк нагрянул с инспекцией командующий корпусом генерал-майор. Меня, чтобы не мозолить глаза высокому начальству, отправили в обоз, где я и устроился под брезентовым пологом временного вещевого склада.

Расположившись в обозе с возможным комфортом, я спокойно наблюдал за движением генерала и свиты по расположению полка, все было нормально и естественно, как вдруг, уже по выходе делегации из штаба, произошло нездоровое шевеление. Все двинулись было в сторону наблюдательного пункта, обустроенного неподалеку, а здоровый полковник-артиллерист притормозил Дергачева, взяв его за рукав, и наклонившись лбом ко лбу начал ему что-то втирать. Тот, слегка помявшись, подозвал связиста, и, оставив их вдвоем с полковником, сам поспешил догонять генерала. Связист же привел полковника прямиком ко мне.

— Корпусной бог войны, Винарский Фрол. — Здоровяк артиллерист с легкой усмешкой протянул мне руку для пожатия.

— Командуете корпусной артиллерией, товарищ полковник? — Веду я светскую беседу.

— Не совсем. Только двести двадцать девятым тяжелым корпусным артполком. — Полковник стянул со штабеля тяжелый ящик с тряпьем, подкинул его в воздухе, явно бахвалясь силой своих мускулов, поставил его торчком и разместился на нем, намекая на возможность долгого разговора.

— Все грозятся отправить на переформирование и пополнение. Личный состав в основном сберегли, а вот пушек осталось не так, чтобы много, материальную часть подрастеряли в отступлении и маневрировании.

— Всех грозятся отправить, да никого не отправляют, только и слышишь эти разговоры. — Вежливо поддержал я, выжидая, к чему клонит полковник.

— Мы тут пятый день с фашистом артдуэли ведем. А вчера встретил нашего замначштаба Егорова, знаешь его?

— Нет, не знаю.

— Вот он мне и рассказывает, прислал мол, Некрасов документы на представление неких Лапушкина и Алджонова к Героям. А перед этим того же Лапушкина к Красному Знамени.

Подал все таки документы на награждение, а про лейтенанта больше разговоров не было, так и заглохло.

— И такое там в этом представлении написано, — продолжает сверлить меня взглядом богатырь полковник, — что если поверить, то просто представление получается. Цирковое. «Точным минометным огнем уничтожил двигавшийся в походных порядках батальон пехоты противника». «Уничтожил самолеты». «Уничтожил штаб армейского корпуса». Сказки! Я и до того слышал про Лапушкина из сто пятьдесят девятой, будто он на три сажени сквозь землю видит.

Да, это выражение и используют бойцы, распространяя обо мне слухи, Джалибек не раз говорил.

— Вот меня зло взяло, точнее, любопытство, — поправился полковник, — раньше сплетни ходили, а то документы пошли. Смех!

— И что же тут смешного? — Начинаю заводиться я.

— Ну, Егорова я быстро на место поставил, чтобы он не особенно про нашу косорукость распевал. А сейчас я хочу самого тебя за язык поймать…

— Я-то причем, товарищ полковник? Разбирайтесь с Егоровым, Ивановым или Петровым, с кем хотите. Я тут лежу, никого не трогаю, только что примус не починяю. Может, Вам вправду примус починить нужно, так…

— Какой еще примус?! Ты, Лапушкин, говори, да не заговаривайся! — Полковник вскочил, схватил сиденье-ящик и грохнул его наверх штабеля, обрушив целый ряд других, стойка, поддерживающая навес, свалилась, брезент опустился, обрушив прямо на мою перину потоки скопившейся на нем воды. Старшина, заведующий обозом, спрятался за штабелями с глаз развоевавшегося полковника, а тот, схватив лошадь за повод, чуть не волоком потащил ее в сторону штаба, не обращая внимания на скачущего вокруг него возницу.

— Если ты мне сейчас первый же снаряд посередине немецкой батареи не положишь, я тебя, Лапушкин, сразу и навсегда от всех болезней вылечу!

Ну, все, Фантомас разбушевался! Злиться было бесполезно, взывать к доводам рассудка тоже, оставалось посмеяться над устроенной взбесившимся полковником клоунадой, что я потихоньку и делал. Теплый дождь не мог испортить мне настроения, я уже и так до костей промок под устроенным грозным богом войны водопадом. Тот тащил лошадь, время от времени зло на меня оглядываясь, и за этими оглядываниями свернул не в ту сторону.

— Товарищ полковник, если мы в штаб, то это туда!


Генерал с сопровождающими уже уехал, и возле блиндажа штаба полка под дождем мокло все наше командование во главе с Дергачевым. Полковник, завидев удивленных людей, как-то сразу сдулся и сник, даже не верилось, что он только что клокотал действующим вулканом.

— Мы тут с товарищем Лапушкиным пострелять по немцам решили, — смущенно объяснил он наше странное появление. — Вы, товарищ майор, соедините меня с Филипповым.

Весь прикол ситуации заключался в том, что если боевые порядки дивизии даже после уплотнения фронта растягивались на тридцать километров, то весь шестой стрелковый корпус был разбросан на добрую сотню, и видеть пушки артполка Винарского я никак не мог. Однако бравый артиллерист зря рассчитывал на образцовый порядок в системе нашей связи. Прямой линии между полком Дергачева и штабом Винарского быть, конечно, не могло, звонить приходилось через посредство штаба нашей дивизии, а потом штаба корпуса, и ждать, что весь этот лабиринт проводов вдруг возьмет, и сработает идеально, было в высшей степени наивно.

Вся толпа народу втиснулась в штабной блиндаж, меня тоже внесли внутрь, разместив полулежа на лавке, командиры гоняли чаи и связистов, в воздухе висели густые полосы табачного дыма и русского мата, время шло, связи не было. Через полтора часа бесплодного ожидания грозный бог войны занял у штабистов лошадь и под непрекращающимся дождем убрался восвояси.

Мне помогли выйти из блиндажа и взгромоздиться на повозку, возница устроился на передке, подтянув ремни управления, и был готов включить переднюю передачу, как из сплошной пелены набравшего силу дождя вывалился еще один заляпанный с ног да головы всадник.

— Стойте! — И свалившись с коня в жидкое месиво, поскальзываясь, проскочил в штабной блиндаж.

Стоим, ждем, мокнем.

Через минуты из блиндажа вышел Дергачев, и по его мрачному лицу стало ясно, что случилось нечто очень серьезное. Он подошел к вознице, сказал тому несколько слов, и тот, спрыгнув с повозки, исчез в мокрых кустах. Потом наклонился ко мне так, словно возница еще не ушел и что-то мог слышать, вполголоса сказал:

— В штаб Лобанова приехали особисты, старлей с сопровождающим. Ищут тебя, перепутали полк. Там был в это время Попырин, услышал, прислал человека, ты его знаешь.

Рядом с майором возник остановивший нас всадник, в котором я только с подсказки Дергачева узнал злобного лейтенанта Панкина. Он взобрался на повозку и занял место ушедшего возницы.

— Поедем в соседнюю дивизию, она из другой, двадцать шестой армии, что еще лучше. — Объяснил Панкин. — Там ляжешь в госпиталь. Хрен найдут.

Спасти красноармейца Лапушкина! Считает ли Попырин с Панкиным, что обязаны мне жизнью, и возвращают долг, или просто делают доброе дело? Ребята, конечно, молодцы, но выводя меня из-под удара, они сами рискуют головой. А чего мной славный НКВД-то заинтересовался? Грех за мной только один, хищение денег, полученных от немцев за пленных, ну и сам обмен, конечно. Должно быть, тот шустрый капитан, фамилия которого у меня где-то записана, а по памяти я ее сейчас и не вспомню, наверное, он попался на чем-то горячем. И сдал меня.

Дождь ослабел, постепенно пойдя на убыль, и прекратился. Лошадь шлепала копытами по свежим лужам, иногда поскальзываясь на размокшей глине, колеса вязнут в колеях, разбрызгивая жидкую грязь. Из-под кустов, навесов, из землянок лезло тыловое воинство, копошилось под деревьями, обделывая свои хозяйственные делишки, спешило по раскисшей дороге пешком, верхом и гужом, навстречу нам и попутно. Никому не было дела до того, куда везет рыжий конь лейтенанта-возницу и лежащего красноармейца в прилипшей к телу гимнастерке под мокрым одеялом, накинутым на ноги. Никаких постов, проверок документов, ничего, будь ты трижды диверсантом Третьего Рейха, иди, куда хочешь и делай, что заблагорассудится.

— Попырин говорит, что особисты были странными. — Делится беспокоящими его мыслями Панкин.

— В чем странными? Попырин думает, что шпионы? Ну, диверсанты? — Подтягиваюсь ближе к лейтенанту.

— Нет, не в этом дело, их наш энкавэдэшник знает, только они не нашего корпуса, а соседнего. И тебя должны были в соседний корпус доставить.

— Ты откуда знаешь, они что, документы показывали?

— Меня там совсем не было, а как Попырин это узнал, я не спрашивал, не до того было, все бегом да бегом.

— В соседний корпус доставить… Ну, мало ли…

— Если бы все нормально, они должны были местного особиста подключить, для содействия. А они как будто тишком действуют, чтобы наших энкавэдэшников не беспокоить. Так Попырин говорит, сам я в этих делах не разбираюсь.

Я тоже не разбираюсь в спецслужбовской механике, да и Попырин вряд ли хорошо знает, что там у них и как положено, поэтому разговоры про странность особистов кажутся мне надуманными.

Через два часа подобного движения и пустой болтовни выходим в полосу ответственности соседней дивизии и добираемся до примеченного мною заранее медсанбата, где меня без лишних разговоров определяют в полуторку. Она должна была увезти тяжелых, но транспортабельных раненых к поезду на железнодорожной станции для эвакуации в глубокий тыл. В возне с медиками я и заметить не успел, куда делся Панкин, и только потом увидел на дороге катящую в обратном направлении повозку.


Синий поезд мчится ночью голубой, увозя эшелон с ранеными подальше от горящего фронта. Лежу на полу общего вагоны среди себе подобных, пожалуй, впервые после попаданства ни о чем не беспокоясь. Теперь другие думают за меня, куда поместить, на чем отвести, где выгрузить, чем кормить. По причине пасмурной погоды светомаскировка в поезде не соблюдается, кое где в вагонах и тамбурах горят тусклые плафоны, облегчая санитарам и врачам дежурные перемещения в забитых перевязанными бойцами теплушках. В четырнадцати задних общих вагонах везут рядовой и сержантский состав, три передних типа плацкартных занимают раненые командиры. Разницы особой в комфортности и уходе нет, лезет в голову, что старших командиров и генералитет в случае ранений и необходимости транспортировки перевозят на самолетах, да похрен, лишь бы доехать.

А с этим внезапно возникают проблемы, поезд на ровном месте тормозит и останавливается, выглядываю верхним взглядом на улицу, ничего не видно, ночь, причем хмурая. Есть станция или нет, и если это голая степь, то почему остановка, непонятно, бомбардировки-штурмавки не было, разве что далеко впереди повредили пути. Минуты тянутся в томительном ожидании и нарастающем волнении, потом по вагонам среди находящихся в сознании раненых ползет слух. Немецкие танки прорвались от Бердичева к Казатину, станция захвачена, путь перекрыт, поезд дальше не идет.

Назад не сдают, и выгрузку не начинают, на что надеются, непонятно, я не начальник поезда, возможно, пообещали отбить станцию контратакой. А может ни на что не надеются, просто эвакуировать выгруженных в степи людей не на чем, и пытаются решить эту проблему. То забываясь не надолго, то снова в тревоге просыпаясь провожу остаток ночи. С серым рассветом выясняются интересные, и очень неприятные детали, оказывается, наш состав сзади подпирают два товарняка, ставшие к нам почти вплотную, при этом задний въехал в передний, повреждения невелики, но заблокирована дорога намертво.

Спереди еще веселее, станция в трех километрах за покатым холмом, и немцы чувствуют себя на ней полноправными хозяевами, никто их атаковать не собирается. Интересно, что вагонов на станции нет, хотя она не проходная, как разгромленная нами, а узловая, умеют же вовремя эвакуировать, если захотят. Зато есть немецкие танки, стоят вразброс прямо на рельсах, вижу их впервые, и впечатление такое, что они состоят из одних люков и дверец, и все они распахнуты настежь. Так-то удобно, снаряд в одну форточку влетел, в другую тут же вылетел! Сами танкисты, несмотря на ранний час уже на ногах, а что прорвали оборону, вышли на оперативный простор, надо развивать успех. И сквозь станцию на юго-восток стремится поток грузовых машин с солдатами в тентованных кузовах, мотопехота на марше.

Хрен с ними, немцами, что есть у нас?

Счетверенный зенитный пулемет на задней платформе и двадцатипятимиллиметровая зенитная же пушка на передней, прямо за паровозом. Надо посмотреть, только пустят ли меня туда, но если лежать, точно ничего не увидишь. Подтягиваюсь на руках по углу, встаю возле стенки, опираясь на здоровую левую ногу, и старясь уберечь от лишних движений больную правую. Проблема в том, что я никогда еще не делал больше двух-трех шагов, да и то, придерживаясь за стенки. Но стенки есть и здесь, а еще есть в изобилии костыли, вагон санитарный. Нелепо подскакивая, преодолеваю пару метров до ближайшего бесхозного костыля, подбираю, так, я на коне. Пробираюсь к тамбуру, подбирая по пути на всякий случай еще один костыль. Дважды меня едва не роняют разносящие воду страждущим и жаждущим санитары. Впереди четыре общих вагона, плюс три командирских, далеко но, ползти надо.

Добравшись до первого из командирских, присаживаюсь на край полки перевести дух, тут же проходящий санитар едва не наступает на вытянутую больную ногу и материт меня. Подбираю чей-то брошенный на полу военный пиджак подумав, накидываю на плечи, маловат немного, но сойдет, в тамбурах свежо, простудится недолго.

Выползаю, наконец, на платформу с пушкой, посижу здесь.

— Товарищ капитан, — подскакивает спокойно куривший сержант, и остальные пять бойцов, быстро поднявшись, вытягиваются передо мной, — расчет зенитного орудия…

— Вольно, сержант! — Не сразу соображаю я, что он так отреагировал, на мой мундир. В армии, как и везде, встречают по одежке. Молод только я для капитана, но трехдневная небритость и общая помятость сильно взрослят меня. — Курите, товарищи бойцы.

Те достают из рукавов заныканные самокрутки, рассаживаются вокруг зенитки, и осторожно поглядывая на меня, продолжают перекур, тихо переговариваясь. Зеваю с недосыпу, и аккуратно потягиваюсь, прислушиваясь к ощущениям, оглядываюсь, куда бы примостить здоровую половинку, пристраиваюсь на ящиках.

В поезде оживление, хотя еще очень рано, но пользуясь возможностью и свободным временем, санитары и врачи начинают разносить завтрак. Осматриваю вагоны словно первый раз, при утреннем свете все выглядит совсем не так, как ночью, гораздо рельефнее и страшнее. Это сколько же народу изломали и покалечили эти ублюдки, молодых, здоровых мужиков, которым только жить да работать, для себя, для семьи, для страны, в конце концов. А теперь добрая половина их уже инвалиды, а из тех, что выздоровеют и вернутся на фронт, многие ли доживут до Победы? Вот никогда не задерживался на таких вещах, убитых, раненых, всегда старался проскочить мимо, не вглядываясь. Это война, тут такое вокруг, на всех не наплачешься, а вижу я гораздо больше, чем дано нормальным людям.

Чувство иррациональной злобы вскипает во мне, блокируя разум, хочется сделать что-то очень нехорошее немцам прямо сейчас. Пушка есть, и до станции наверняка добьет, холм между поездом и станцией идеальный, низкий, не мешающий стрелять по почти настильной траектории, и в тоже время скрывающий нас от внимательных недружественных взглядов. Сидеть бы, конечно, да не нарываться, за спиной шесть сотен уже пострадавшего и сейчас беззащитного народа, но смотреть как фашики, покалечившие этих, спокойно едут убивать и калечить других, выше моих сил.

— Что со снарядами, сержант?

— Три боекомплекта, товарищ капитан, давно не стреляли, а вчера и погода была нелетная!

Вечно у нас так, где пусто, а где густо, вспомнил я вечную нехватку боеприпасов в полку Дергачева.

— Значит, сегодня постреляем.

— Так и сегодня погода…

— Разворачивай в ту сторону. — Прерываю я ненужные разговоры.

— Я подчиняюсь только начальнику поезда, товарищ капитан. — Мнется сержант, все таки для него самозваный капитан большая шишка.

— У начальника поезда своих забот полон рот. Крути, говорю в ту сторону, — прибавляю я металла в голосе, и это работает.

Кстати, поездное начальство подсуетилось, видимо, ночью отправляли куда надо гонцов с тревожной вестью, и кто надо где надо сделал то, что надо, оторвав от сердца и прислав бесценные на фронте грузовики и подводы. Как раз сейчас они, пустые и готовые к приему страдальцев подъезжали к составу.

А еще больше мне понравилось, что танки, ночевавшие на станции, наконец, собрались и двинулись дальше. Ну, вот и чудненько, тогда значит, просто грех не пострелять.

— Чем заряжать, товарищ капитан?

— А что у тебя есть?

— Так все есть, и осколочные, и бронебойные. Осколочных, конечно, больше.

— Давай осколочные.

Зенитчики принялись ловко набивать обоймы маленькими снарядиками, один из бойцов, видимо, наводчик развернул длинный ствол в указанном направлении.

— Какая дальность у твоей пушки, сержант, — задаю я вопрос, которым следовало поинтересоваться раньше.

— Три километра, товарищ капитан.

— А что так мало? — Не верю я сержанту.

— Это по осколочным. Они бы и дальше летели, но поставлены на самоподрыв. У бронебойных дальность выше, конечно.

Я прикинул расстояние до станции, дорога, по которой шли машины, объезжала ее с этой стороны, но расстояние было предельным.

— Ладно, попробуем, давай точно впритирочку к гребню холма, чтобы снаряды траву брили.

— А зачем стрелять-то, товарищ капитан, нет же никого?!

— Огонь! — Командую я, и боец давит на педаль спуска.

Что мне сразу понравилось, так это то, что снаряды оказались еще и трассирующими. Я напрягался, готовясь высматривать разрывы этих малявулек, надеясь только, что они обозначат себя вспышками разрывов в пасмурном мареве. Они же ушли вдаль красивой струйкой, впрочем, и разорвались, как я и ожидал, ярко, не долетев добрых полкилометра до дороги. Заряжающий тут же вдавил в аппарат новую обойму.

— Выше подними, чуть-чуть, дай на пятьсот метров дальше!

Вторая пачка ушла верной дорогой, но когда я сказал, что машины шли сплошным потоком, немного, конечно, преувеличил. Просветы между ними были, небольшие, но достаточные, чтобы маленькая очередь из маленьких снарядиков проскочила между грузовиками, разорвавшись в сотне метров дальше, но в воздухе, предел дальности был рядом. Стреляли мы в этот раз поперек направлению движения машин, и Джалибек оказался прав, когда говорил, что так попасть гораздо труднее.

Следующая пачка, тем не менее, разбила мотор очередного автомобиля, и колонна встала на дороге, постепенно уплотняясь, становясь в два ряда и с каждой минутой организуя все более заманчивую цель для нашей, жадной до фашистского мяса, пушки. Снаряды пачка за пачкой уходили вдаль, вычерчивая собой красивые и яркие полоски, и теперь уже не проскакивали мимо машин, а не менее красиво и ярко разрывали покрышки, моторы, борта и тенты грузовиков и то, что за ними пряталось. Одна машина загоралась за другой, солдаты сыпались из потрошимых кузовов на землю, поражаемые мелкими, но смертоносными осколками, замирали мертвыми в грязи, отползали ранеными из-под пылающих автомобилей, а те, кому повезло больше, разбегались, куда глядели их выпученные от страха глаза.

Часть машин была с грузом, а груз, едущий на войну, не всегда бывает безопасным, рванула, разбрасывая снаряды, одна машина, за ней другая. Водители пытались выбраться из этой, все более напоминающей ад, ловушки, однако развернуть автомобили на узкой и грязной дороге с обочинами, напоминающими маленькие оросительные каналы, было непросто.

А пушчонка все наращивала и без того предельный темп стрельбы, бойцы уже не хмурились, выполняя нелепые приказы сумасшедшего капитана, грохот за холмом и многочисленные столбы дыма, поднимающиеся из-за него ясно говорили, что труд их не напрасен, и теперь расчет лихих зенитчиков не нужно было подгонять.

Начальник поезда, военный врач в непонятном для меня звании, разобравшись с погрузкой подопечных, двигался к нам по длинному составу с выражением мрачной решимости на лице, однако, выйдя на платформу и посмотрев вдогонку все новым и новым пачкам улетающих красноватыми искорками снарядов, постоял минуту и пошел назад.

— Бронебойным, заряжай!

Немцы, слегка придя в себя от неожиданности, решили превратить расстрел в дуэль, разворачивая в нашу сторону две хорошо знакомых мне короткоствольных гаубицы. И все бы ничего, если бы яркие полоски трассеров не выдавали нас, точно указывая место, куда фашики должны отправить свои снаряды возмездия. Теперь эта красота становилась излишней и опасной, пока не загасим немецких пушкарей, поиграем в прятки.

— Огонь!

И еще одна пачка трассирующих снарядов ушла в сторону горизонта.

— Ты что зарядил, сержант?!

— Бронебойные, как Вы сказали, товарищ капитан!

— Какие бронебойные, они же трассирующие!

— Бронебойно-трассирующие, товарищ капитан!

— А просто бронебойных, или просто осколочных, не трассирующих у вас нет?

— Простых не держим, товарищ капитан, мы зенитчики!

Вот же, зараза! Теперь пойдет потеха, кто кого раньше выцелит, тот и молодец! К счастью, я вовремя заметил опасность, и немецкие пушкари только еще отцепляли свои агрегаты от буксирующих их машин. Не знаю, сколько времени по нормативам отводится их гаубичникам для изготовки орудий к стрельбе в обычных условиях, но сейчас условия были не совсем обычными, а более чем экстремальными. И пока фашики-артиллеристы на руках выкатывали из-за скопища машин свои агрегаты, я успел пристреляться конкретно по ним, и вырвать очередной обоймой снова осколочных снарядов колесо одной из гаубиц, попутно отправив к предкам тевтонам половину невезучего расчета. Зато второй расчет преуспел в своих усилиях, перевалил орудие за обочину, и направил короткий ствол мне прямо в лоб.

— Прекратить огонь!

Никаких ориентиров на вершине холма, через который мы стреляли, не было, и если мы не будем обозначать свое местоположение яркими полосками трассеров, бить немцам придется вслепую.

— Почему прекратили огонь, товарищ капитан? Так отлично получалось! — Теперь сержанту, да и бойцам не терпится пострелять.

— Немцы подготовили пехотную гаубицу. Мы не можем себя демаскировать.

Весь расчет несколько секунд молча разглядывал меня, но никто так и не решился спросить, как же я узнал про подготовленную немцами гаубицу.

— А что, если из пулемета их достать, товарищ капитан? На задней платформе стоит счетверенный.

— Из пулемета, на три километра? — Усомнился я.

— Там прицельная дальность две тысячи семьсот метров, товарищ капитан, я таблицы помню, нас учили.

— А убойная сила на таком расстоянии сохраняется, как думаешь?

— Думаю, что если в лоб фашисту прилетит, то мало не покажется!

— Ладно, давайте попробуем, что мы теряем. Погоди, а там пули разве не трассирующие, ведь пулемет тоже зенитный?

— Одна через пять трассирующая, но их из ленты и убрать можно, на простые поменять.

— Ну, пошли, помогите мне!

Бойцы почти на руках потащили меня сквозь пустеющие вагоны, сержант убежал вперед готовить пулемет к стрельбе.

Где-то за сзади глухо ухнул первый разрыв гаубичного снаряда.

Когда мы подошли на заднюю платформу с пулеметом, там вовсю кипела работа. Сняв объемистые патронные короба со станка, бойцы обоих расчетов растянули пулеметные ленты на площадке и шустро меняли трассирующие патроны на обычные.

— По сто штук и достаточно! — Ограничил я их бурную деятельность.

— Тогда готово, товарищ капитан! — Пулеметом командовал зенитчик в звании лейтенанта, не знаю, удалось ли бы мне построить его, без примера успешной работы пушечного расчета. Но пример был налицо, и лейтенант не кочевряжился, просто дублируя мои команды.

А немцы, даром времени не теряя, выкатили в поле еще две гаубицы, пяток противотанковых тридцатисемимилиметровок, и, не удовлетворившись одной артиллерией, расставили минометы, а в заключение отправили в нашу сторону батальон пехоты. Из всего этого оркестра меня всерьез напрягали только гаубицы, минометы до нас элементарно не дотягивались, противотанковые пушки, предназначенные бить прямой наводкой по видимой цели, даже не готовились к стрельбе, а пехоте топать до нас было больше десяти минут. Зато гаубицы не бездействовали, обрабатывая закрытый от немцев, обращенный к нам склон холма, разрывы громыхали то приближаясь к составу, то слегка отдаляясь, накрытия были не исключены в любой момент, а при продолжении работы гаубиц неизбежны.

— Лейтенант, короткую! Еще одну! Давай еще! — Все же трассеры вещь отличная, без них понять при, к тому же, неверном свете пасмурного утра, куда угодили маленькие и не разрывающиеся кусочки свинца, было нереально. Помогли мне сами немцы, во всеобщей кутерьме отреагировав на прилет наших посланцев повышенным кипишением в конкретном месте, послав еще одну очередь и приглядываясь уже более местно, я и сам заметил маленькие грязевые фонтанчики на земле, и свежие пулевые дырки на кабине одного из грузовиков.

Необходимая поправка, длинная очередь, я, как дирижер, движениями кончиков пальцев правлю направление свинцовой струи, пули стучат по несуразным щитам гаубиц, совсем не предназначенным для укрытия расчетов, беззащитные расчеты слоями валятся на землю, кто пытаясь спастись от пуль, а кто уже поймав свою. Вполне, как оказалось, убойную. Обычные патроны в лентах закончились, вернее, пошли вперемежку с трассирующими, теперь уже все равно, стрелять по нам некому. Пару раз прохожусь по лежачим, чтобы никто случайно не воскрес, затем, как из пожарного шланга поливаю минометы и противотанковые пушки, переходя в последнюю очередь до пехоты. Небольшая пауза, бойцы меняют короба с отстрелянными лентами на полные, стрельба продолжается.

К сожалению, на пехоту мы переключились поздновато, хвост удалось прищемить, положив до роты фашиков, но голова успела подойти ближе к разделяющему нас холму, и попала в мертвую для пулеметного огня зону. Приостанавливаю огонь.

— Что с патронами, лейтенант?

— Навалом! — Улыбается чему-то командир пулеметного расчета. Коробов вокруг, действительно куча, но мало ли, вдруг они все пустые.

— Немецкий батальон ползет по той стороне холма, лейтенант. Следи за гребнем, как только появятся, минут через десять, причеши их.

— Сделаем, товарищ капитан!

— Пошли, сержант, — окликаю артиллериста, и у вашей пушки работа найдется.

— Надолго Вы, товарищ капитан? — Сзади стоит начальник поезда, внимательно рассматривая меня, старше капитанов в его поезде раненых нет, и их не может быть слишком много, возможно, он знает их всех.

— Думаю, минут на пятнадцать, двадцать.

— Как закончите, снимайте пушку и пулемет, и грузите на машину, — он указал на две пустые полуторки под насыпью. — Только вас ждем.

— А поезда поджечь, товарищ военврач…, — не закончил я, чтобы не называть неизвестного мне звания.

— Этим займутся бригады с товарных составов, как мы уедем.


— Осколочным, товарищ капитан? — Расчет артиллеристов-зенитчиков в сборе, и горит желанием возобновить стрельбу.

— Нет, бронебойным, ствол задирайте выше, будем давить фашиков в мертвой зоне свободно падающими снарядами.

Сержант пожал плечами, ствол зенитки задрался вверх почти вертикально, готовясь послать бронебойные снаряды на высоту четыре, а то и все пять километров, чтобы падая оттуда с ускорением свободного падения, замедляемого сопротивлением воздуха, шматки свинца убивали и калечили немцев, недоступных для прямого воздействия.

В свое время на разных интернетфорумах приходилось видеть горячие обсуждения вопроса о стрельбе вертикально вверх, и возможных последствиях падения пули. Большинство обсуждающих сходилось на том, что такая пуля смертельно опасна, а некоторые говорили о том, что по этой причине в мире регулярно гибнут люди, не приводя, впрочем, конкретных примеров и статистики. Другие с цифрами в руках доказывали, что по причине сопротивления воздуха пуля обычного калибра не может набрать слишком высокой скорости, и поэтому не опасна, результатом ее воздействия могут быть разве что синяк или шишка. Вот у крупнокалиберной пули, при той же скорости, поражающее воздействие выше, за счет большего веса, она вполне способна поломать кости или пробить череп. Я был согласен со вторыми.

При просмотре военных фильмов, показывающих последние дни войны, и собственно сам момент получения героями известия об окончании войны, меня всегда интересовал один вопрос. Вот стреляют радостные бойцы и командиры, нет, уже солдаты и офицеры вверх изображая победный салют из всех видов стрелкового оружия, из пистолетов, автоматов, винтовок. Десятки и сотни тысяч человек, даже миллионы, сами при этом, естественно, находясь на открытом воздухе. И куда падают потом эти миллионы и миллионы пуль, разве не прямо на их головы, или головы их сослуживцев, салютующих на соседних улицах? Но никогда в воспоминаниях ветеранов не доводилось читать о тысячах погибших в результате этого праздничного действа.

Поэтому я не рассматривал возможность стрельбы из счетверенного пулемета навесом по немецкой пехоте. Другое дело, зенитная пушка, двадцать пять миллиметров, это даже не двенадцать и семь, этот свинцовый град побьет любую рассаду.

— Огонь! — Пять веселых огоньков устремились в воздух, и описав крутую дугу зашлепали в грязь рядом с подбирающейся к гребню холма колонной немецкой пехоты. Даю поправку, мимо, но третья пачка идет верной дорогой. Два снарядика из пяти пропадают попусту, еще один высекает искру из каски подвернувшегося под горячую головку пехотинца, тот оглушенный падает на землю, рядом с ним опускаются еще двое, поймавшие снаряды плечом и поднятым коленом. При следующих очередях, срабатывает мощный солдатский инстинкт, пехотинцы бросаются на землю, только увеличивая площадь поражения, попасть в распластавшегося по поверхности земли солдата гораздо проще, чем в стоящего, с накрытой каской головой. Зенитка непрерывно посылает в небо все новые порции снарядов, множа жертвы среди немецкой пехоты. По команде офицера стремительно теряющие людей роты пытаются выйти из-под губительного огня, бросаясь к гребню холма, но появившихся на вершине шустриков встречают пули счетверенного пулемета. Несмотря на то, что дистанция велика, больше километра, они тоже собирают богатую жатву, атака немцев захлебывается, даже не начавшись. Еще десять минут сначала объединенных усилий зенитных аппаратов, а потом стреляющей вдогонку пушки, и только одинокие фигурки фашистов, разбегающиеся по всей ширине поля, уходят к догорающим на дороге остаткам механизированной колонны.


Отъезжая в предпоследней полуторке от горящих поездов, с вещмешком под задом и уже без капитанского пиджачка, думаю, как же так получается, что я ехал от войны, а приехал на войну. Война меня провожала, война меня догнала, вернее, встретила, война кругом, никуда от нее не деться. Доедем сегодня или завтра до госпиталя, совсем не такого тылового, как хотелось бы, и что? Да и доедем ли, где немецкие танки, ушедшие вперед, в наш тыл, пока я тормозил мотопехоту? Стоят и ждут меня вон за тем дальним леском, до которого я пока не дотягиваюсь верхним взглядом? А может, ждут, пока я доеду до места, устроюсь на законном койко-месте, и только после этого заедут в гости? Любят они это дело, если верить тому, что пишут и снимают о войне.


Через два дня мытарств, семнадцатого июля, наш передвижной госпиталь, наконец, добрался до места, и этим местом оказался город и станция Корсунь-Шевченковский. Название это меня сразу напрягло, смутно помнилось, что здесь случился какой-то котел, никаких подробностей ни по датам, ни по, тем более, номерам дивизий и армий, я не знал совершенно, но дела это не меняло никак, у меня просто чесались пятки дернуть отсюда. Все уверяли меня, что здесь глубокий тыл, и смеялись над моим беспокойством, моя репутация сверхзнатока осталась далеко на западе, среди моих воюющих товарищей, а создавать ее заново на новом месте у меня желания не было. День за днем я прислушивался к отрывочным сообщениям с фронта, и официальным, и передаваемым по испорченному солдатскому телефону, пытаясь создать собственное представление об истинном положении дел. Ничто не давало оснований для беспокойства, но я был уверен, что расслабляться нельзя, немецкие танки, передвигаясь по сто километров в сутки, за три дня могут сделать любой глубоко тыловой город прифронтовым, а то и находящимся в окружении.

Пока же ничего примечательного не происходило, я отлеживал бока и живот на госпитальной койке, гораздо более жесткой, чем мои повозочные перины, но идеально мягкой, если сравнивать с соломенным матрасом поезда. Питание было терпимым, а покой, до которого я наконец, дорвался, способствовал заживлению ран с экспресс скоростью, я уже уверенно бродил с костылем, и несмотря на все запреты врачей, постоянно торчал в госпитальном саду. В тот день, на пятый, после приезда в город, я тоже сидел под деревом на скамье, примостив рядом костыль, погода была прекрасная, но за эти несколько дней я успел отвыкнуть от страха перед немецкими самолетами, налетов на город не было совсем.

— Чего это чекисты здесь забыли? — Проворчал сидевший рядом парень с забинтованной головой.

Пришла беда, откуда не ждали, не танки, так эти меня догоняют, подумал я, сопроводив взглядом взошедших на крыльцо, и скрывшихся в дверях дух особистов. Не пуская ситуацию на самотек, пока нога и костыль несли меня в хозяйственный блок госпиталя, я проследил за ними верхним взглядом, худшие опасения полностью подтвердились, энкавэдэшники нашли начальника госпиталя и вместе с ним прошли в мою палату. Один из них там и остался, второй с врачом вышел в сад, и принялся опрашивать пожимающих плечами и разводящих руками раненых.

Я остановился перед дверью заместителя начальника госпиталя по хозяйственной части Фирова М. И., нащупал портсигар в кармане, после того, как я едва не потерял его вместе с вещмешком в вагоне поезда, я всегда носил его в кармане брюк, благо, я смог их снова носить после долгого перерыва. Часы же и так были у меня всегда с собой, и теперь я, вытащив их из кармана, зажал в кулаке, постучал в дверь и решительно рванул ее на себя.

— Разрешите, товарищ майор?

— Куда прешь, боец, не видишь, я занят?! — Рявкнул майор так, что сидящий перед ним тщедушный человечек от начальственного рыка втянул голову в плечи.

— Я по личному вопросу, товарищ майор, — в духе товарища Бендера хладнокровно заявил я, поигрывая драгоценной безделушкой на длинной цепочке.

Вещь современная, цены немереной произвела на товарища Фирова ожидаемое впечатление.

— Пошел вон, Калин, потом зайдешь.

Проводив выходящего взглядом, я подошел к столу, и примостил свои ползадницы на предостерегающе затрещавший стул, положив часы на середину стола, но не выпуская цепочку из рук.

— Что хотел, боец? — Грубо, но все равно как-то душевно, поинтересовался майор.

— Справка нужна. В том, что я, Лапушкин Авангард Михайлович, выписан из госпиталя и направляюсь в город Киев, на десять дней, до полного выздоровления.

Майор тяжело дышал, теребя обеими руками лежащие перед ним бумаги.

— Надо подумать. Сам я такие справки не даю, а к докторам у меня подходов нет, этих долболюбов ничем не зацепишь, я уже пробовал.

— Вы свою печать поставьте, слово «госпиталь» там есть, никто и не посмотрит, что она не гербовая, а «для хозяйственных нужд», а за начальника госпиталя я сам левой рукой подмахну.

— Тебя только послушать, первый же патруль заметет, и сам загремишь, и меня за собой потянешь.

Стук в дверь.

— Пошел вон, я занят!

Опять тишина, и тяжелые раздумья Фирова.

Бом-дин-бом-бом-дин-дон!

— Чудесная вещь, товарищ майор, чистого золота больше килограмма, корпус и крышка толщиной с палец, цепочка, сами видите. Швейцарская фирма, качество изумительное, за месяц ни на секунду не отстали, не обогнали, подводить не надо, заводишь раз в неделю. Водонепроницаемые, я с ними в грязи ползал, оботрешь тряпкой, снова новые, ничего их не берет. И противоударные, немцу каску можно пробить, как гирей, все им нипочем.

— Откуда они у тебя?

Вам справку из магазина показать, хочется спросить мне, но я просто молчу.

— Как говоришь, фамилия, Лапушкин? Красноармейская книжка-то, небось, в канцелярии, далеко ты с одной справкой уйдешь?

Кругом одни сложности, а особисты шарят по госпиталю, ищут меня.

— Сиди здесь, я закрою тебя, чтоб не лазили.

Майор уходит, и вправду заперев дверь на ключ, вскакиваю, если можно так назвать мое неловкое вставание со стула, достаю со второй полки делового шкафа пятую слева толстенную папку с завязками, «Акты на списание малоценной и быстроизнашиваемой хрени», умница Фиров, если хочешь хорошо спрятать, положи на самое видное место. Только со мной этот номер не прокатывает, валяясь сутками напролет, я от нечего делать не только девушкам под юбки заглядывал, и что за жук Фиров, знаю отлично. Здесь у него наверняка только малая часть сбережений, держит под рукой на текущие расходы, но мне они на первое время очень пригодятся. Мне бы только до Киева добраться, рассуждал я про себя в ожидании майора, а там выйду на ушлого капитана, увезшего мои деньги, или его друзей, наверняка таких же прожженных жуликов. Они без проблем сделают мне липовые документы, нарисуют полное списание по ранению, тем более основания для этого есть, и пусть ретивые чекисты ищут меня до конца времен. Снимаю матерчатый чехол со стоящей в углу пишущей машинки, складываю туда деньги, завязываю узелком и ставлю на пол возле двери.

Сажусь назад, слежу за майором, ничего интересного, ходит по кабинетам, канцеляриям и бухгалтериям, дважды расходясь при этом с одним из чекистов, находит мою красноармейскую книжку, берет еще несколько бланков. В запертую дверь стучат пару раз, не получив ответа, уходят.

Возвращается Фиров весьма довольный своими похождениями.

— Все сделал, как полагается, теперь тебя ни один патруль не остановит, да хоть и остановят, запрос пришлют, по бумагам никаких зацепок, гуляй, товарищ Лапушкин, десять дней в Киеве.

Майор протягивает мне справку и красноармейскую книжку.

— А деньги есть у тебя, на эти десять дней? Сколько тебе на жизнь, двести рублей хватит?

Спасибо Фирову, деньги у меня есть, однако срабатывает хватательный инстинкт, отвечаю автоматом, не задумываясь и не вспоминая об узелке рядом с дверью.

— Лучше триста, товарищ майор.

В масштабе цен я не ориентируюсь, но просить всегда надо больше, особенно, если могут дать.

— Триста всегда лучше, чем двести, — смеется Фиров, — это ты, товарищ Лапушкин, правильно сказал, держи!

— Спасибо, товарищ майор, от всего сердца спасибо! — Искренне благодарю я. — Скажу Вам по совести, редко встретишь такого душевного человека, как Вы, который и в положение войдет, и посочувствует, и поможет во всем! Спасибо!

Пожав майору руку, я иду к двери.

— Постой, а часы?!

— Отличные часы, товарищ майор, никогда с ними не расстанусь!

— Нет, погоди, так ты не уйдешь! — Фиров просто сатанеет, мужик он не мелкий, но с Лапушкиным редко кого можно поставить рядом, разве ярого полковника артиллериста Винарского. Левой рукой, чтобы не подвела свежевыздоровевшая правая, сгребаю командирскую гимнастерку на груди обманувшегося в лучших чувствах майора так, что добротная ткань жалобно трещит, и прижимаю его к стенке.

— Ты, майор, сиди и не прыгай! С такой справкой, что ты мне дал, любой жулик, а то и шпион без проблем до Киева доедет, это ты правильно сказал. И за такие фокусы тебе десять лет лагерей дадут, не раздумывая, если к стенке не прислонят. Поэтому, шум поднимать тебе никакого резону нет, сиди и не прыгай! — Повторил я, оттолкнув Фирова, взял узелок с деньгами и вышел в коридор.

— Встретимся еще, аферист хромой! — Высунув голову из кабинета, свистящим шепотом пообещал майор.

— Вот тогда и сочтемся, кто кому и сколько должен! — Согласился я с Фировым.

6

Неловко получилось с этим майором, обманывать человека нехорошо, даже если он сам жулик, и греет руки на несчастьях других. Были бы у меня деньги, я, конечно, расплатился бы с ним, как полагается, услугу он мне оказал неоценимую. Но не платить же ему его собственными деньгами, не настолько я законченный циник. Что до часов, то, каюсь, отдавать ему их я изначально не собирался, очень уж они мне нравились, и можно сказать, приросли. Если поразмыслить здраво, то какая разница, те часы или эти, лишь бы время показывали, в той жизни я вообще обходился без них, считая лишним предметом, узнавая время с телефона. А эти мои были не слишком удобны для фронтовика, противоударность и водонепроницаемость, это хорошо, но и недостатков хватало. Мало того, что издевательски громоздкие, видно сделанные специально, чтобы потяжелее, чтобы больше золота в них, так еще и куранты бьют при открывании крышки, в самый раз бойцу, сидящему, например, в засаде. И все же я к ним привык, и как сказал уже Фирову, никогда с ними не расстанусь.


Садовая ограда вокруг госпиталя состояла из одних дыр и лазов. Не знаю, почему это не беспокоило госпитальное начальство, возможно, считалось, что из госпиталя на фронт никто бегать не будет. А то, что выздоравливающие могут дезертировать, чтобы не возвращаться на фронт, это никому в голову не приходило. А может, главдоктору хватало других забот, а с Фировым, отвечающим за хоздела, и так было все ясно.

Через одну из этих дыр я и покинул госпиталь без труда и хлопот, несколько напрягало только наличие костыля, выздоравливающему не положенного, поэтому я решил обходиться без него. Ходить можно было и так, сильно хромая, вышагивая здоровой ногой и подтягивая больную, получалось медленно, но терпимо. С постами и патрулями в городе все было в порядке, не то, что в ближних тылах шестого корпуса. Ну, может и там сейчас наладили, а тогда была временная неразбериха, корпус долго отступал отдельными разрозненными подразделениями, фактически не представляя собой монолитную боевую единицу. Но это к слову, здесь патрули были, бояться мне их не стоило, и подойдя к первому встретившемуся, я поинтересовался, на чем и как мне добраться до Киева. Помогали тяжелораненому, едущему с передовой в тыл, все и охотно, поэтому в Киев я попал всего через два дня, что в условиях близости фронта, пусть и относительной, и общего беспорядка было исключительно быстро.


Когда на въезде в Киев наш ЗиС в очередной раз тормознули, попросив покинуть машину для проверки документов, я решил пока в город не лезть, а оглядеться, обосновавшись в пригороде. Кое-как сполз с кузова, поймал раздобытый в пути вещмешок, сброшенный добрыми попутчиками, и, показав лейтенанту справку, не спеша заковылял по разбитому тротуару.

Уже на подъезде к городу снова почувствовал горячее дыхание войны, где-то на севере и западе тяжелые удары мощных бомб, лай зениток, непрерывный гул канонады, неприятно сжимающий сердце. Над головой проносится тройка истребителей, не тупорылых, которых Назар во время эпического лежа в кузове полуторки называл «ишачками», а других, остроносых.

Нужно было найти квартиру, а для начала позавтракать, в дороге с питанием не заладилось, и чувство голода превалировало над остальными. Непритязательная столовая в квартале мне как раз подойдет, ползу к ней среди маленьких частных домиков, попутно разглядывая изнутри. Знакомая еще по прошлой жизни система самообслуживания, народу довольно много, приличная очередь, но места в обеденном зале есть, люди быстро освобождают столики. Вхожу, набираю на поднос всего и побольше, раскладываю на столике, отношу поднос, задерживаясь, чтобы вымыть руки. А вернувшись к столику, обнаруживаю на своем месте наглую особу, беззастенчиво поглощающую красный, с белыми разводами сметаны борщ из моей тарелки. Охренеть, до чего дошел народ, и эта страна под руководством Коммунистической партии, Советского правительства и лично товарища Сталина строит социализм. Или уже построила?

Растеряно оглядываюсь на раздачу, как назло набежала новая голодная толпа, стоять и ждать там минут двадцать. Сажусь рядом, грызу козу взглядом, и не думает смущаться, ладно, ты так, и я так же, подтягиваю тарелку со вторым и хватаю вилку и хлеб. Стерва смотрит на меня испугано, крепче обнимает тарелку и поспешно тянет к себе компот, типа это тоже мое, вот же сучка! Разделываю вилкой котлету, так, а почему одна, я же две брал… и где мои беляши на тарелочке… черт! Оглядываюсь, весь мой завтрак спокойно дожидается меня на соседнем столике. Девушка, поняв, в чем дело, чуть не давится и громко хохочет:

— Ах ты, растяпа, а еще фронтовик!

Соседи по столику просекли прикол и дружно присоединяются:

— Ну, ты, бугай, девчонку объел!

Под добродушные насмешки всего зала извиняюсь и занимаю свое законное место, я слишком голоден, чтобы сбежать от насмешек, не поев, хотя в другой раз может так и сделал бы.

Когда я, набив брюхо, выползаю из столовой, девушка ждет меня снаружи.

— А я как раз после смены…, — мямлит несмело, не умеют еще знакомиться, в мое время просто рубанула «бы, привет, я Ефросинья, а тебя как звать?». Или это внешность Авангарда так действует, бабам парень нравится, как я заметил, и это меня раздражает. Сам я в прошлой жизни немного ниже среднего роста и худощавый, и это меня вполне устраивало, что женщины находят в этом кабане с широкой мордой, для меня загадка и оскорбление. Видимо, просто прет наружу мужская сила, которой в Авангарде в избытке, а моя самоуверенная манера держаться ее только умножает.

— Извини еще раз, что так получилось, сам не понимаю, что на меня нашло. Я Авангард, а тебя как звать?

— Оксана. — Девушка смущается, хотя в столовой смеяться не стеснялась, — Надолго ты в Киеве?

— На десять дней, до полного выздоровления. — Мы медленно идем рядом, я стараюсь не хромать, а Оксана меня не обгоняет. — Не знаешь, где здесь квартиру найти на это время?

— Квартиру ему, ишь, Пашка-миллионщик! — Непонятно удивляется Оксана. — Тут и комнаты не найдешь, а ему квартиру! — И сразу предлагает, скромница:

— А давай ко мне, я здесь угол снимаю у хозяйки, доплатишь ей, она против не будет.

Угол она снимает, забавно, в моем детстве в угол за мелкие провинности ставили.

— Хорошо, угол, так угол.

— А я сегодня полторы смены на фабрике отработала, из-за войны у нас все выходные отменили и отпуска.

Поддетый носком сапога камушек, выщербленный из тротуара, подпрыгивая, покатился по дуге и плюхнулся в лужицу.

— Устала так, что ноги не держат, а еще говорят, что теперь и уволиться будет нельзя.

Справа домик, почти полностью разрушенный авиабомбой, один угол и часть стены возвышаются над грудой мусора, в которую превратилась вся жизнь хозяев.

— А позавчера нас возили от фабрики копать противотанковый ров, народу была уйма, у рва концов нет, копали с полудня почти до темна.

За ее болтовней дошли до спрятанного в глубине сада одноэтажного дома, в котором она и обреталась. Переговоры с хозяйкой прошли успешно, я расплатился за все десять дней вперед, спать мне полагалось в постели Оксаны, стоящей возле стенки в общей комнате, о питании уговора не было. Когда хозяйка вышла, Оксана, не обращая внимания на пацана, сидевшего в углу с книгой, выговорила мне за выброшенные на ветер деньги, заметив, что если я за все буду переплачивать вдвое, то скоро останусь без штанов. Замечание оказалось пророческим, уже через минуту я и вправду остался не только без штанов, но и без гимнастерки, устроившись в оплаченной кровати. Оксана приткнулась рядом, не без намека поприжималась ко мне, но меня, не спавшего толком две ночи, это не интересовало совсем. Она и не настаивала, и уснули мы сразу и одновременно, а мальчик так и остался в кресле читать книгу.


Дела могли подождать, поэтому я проспал целые сутки, до следующего утра, в отличие от Оксаны, вечером ушедшей на работу. Поднявшись утром, я прежде всего постарался обезопасить свой вещмешок от обыска любопытствующими, прихватив его горловину с контрольной бумажкой несколькими стежками нитки. Оксана сказала, что вещи мои никто не тронет, я же был уверен в обратном, но не сидеть же мне на деньгах целыми днями, и носить их с собой было нелепо. Решив, как получилось, эту проблему я сходил до вчерашней столовой, намеренно разминувшись в пути с Оксаной, которая позавтракав, спешила домой. От столовой путь мой шел в город, на поиски друзей капитана Демченко. Правду сказать, я не очень рассчитывал на честность капитана, и шансы встретится с его товарищами, расценивал как пятьдесят на пятьдесят: или встречу, или не встречу. Но первый же адресат оказался верным, открывшая дверь отдельной квартиры на Полтавской улице женщина подтвердила, что муж ее, отвечающий за какую-то часть поставок горючего авиации Юго-Западного Фронта Ищенко Остап Григорьевич реально существующая личность. Дома его естественно не оказалось, и я пообещал заглянуть вечером, по месту работы искать его я не хотел, вряд ли меня пустили бы в управление штаба фронта. На всякий случай, скажу, что я, конечно, еще с вечера прошелся по этому адресу верхним взглядом, но таблички на дверях не было, и понять, живет ли здесь именно тот, кто мне нужен, или совсем другой человек, понять оказалось невозможно.

Разведка вполне удалась, довольный собой я отправился бродить по городу, намереваясь заодно прикупить продукты для Оксаны. Подойдя с этой невинной целью к воротам ближайшего рынка, я остановился, разыскивая верхним взглядом нужные мне ряды, после чего уверенно двинулся в выбранном направлении. А пока мясник разделывал свиную тушу, готовя выбранный мною кусок вырезки, рядом происходили интересные события.

Красивая девушка, нет, выделяющаяся красотой девушка, опровергая мои тезисы о неумении современниц знакомиться, активно клеилась к старлею-танкисту. Тот не терялся, и был совсем не против знакомства, предлагая продолжить его в более подходящем месте, но…

— Ты что к моей сестре пристаешь? Ты что думаешь, если ты командир и фронтовик, тебе все можно? Я сам только с фронта! — Напирал на танкиста явно уголовного вида заморыш.

Несмотря на мелкие габариты, вел он себя очень уверено и нагло, рядом, не скрывая своей заинтересованности происходящим, стояли еще два уголовника. Не могу понять, зачем они так стремятся выделится и подчеркнуть свою кастовую принадлежность, на мой взгляд, этим они только облегчают работу милиции.

— Ты думаешь, если девушка одна ходит, так за нее и заступиться некому? — Продолжал отрепетированное выступление бандит. — Ты мою сестру за шлюху принял? Отойдем в сторону, командир, поговорим!

Чего он привязался к этому танкисту, понять было нельзя, тот совсем не был похож на состоятельного человека, но выследили они его с чем ценным, или у них были личные мотивы, вникать в мотивы рыночной шпаны было некогда, события пошли кувырком. Бандит инициатор схватил танкиста за рукав, тот отмахнулся, а в руке второго бандита блеснуло лезвие ножа. От первого взмаха танкист увернулся и тут же получил сапогом в ребра. Но в это время я прохромал, наконец, те пять метров, что отделяли прилавок от места драки. Вооруженный, за неимением лучшего, тяжелой бычьей ляжкой, я сходу пустил свое оружие в ход, тремя ударами разметав злодеев, умудрившись при этом не свалиться, и напоследок припечатал к земле последнего, подбегавшего с топором.

— Ты что делаешь?! Меня-то за что?! — Орал поверженный мясник.

— Хрена ты тут с топором бегаешь? — Злобно огрызнулся я, постоянно оглядываясь, нет ли кого сзади. Народ, видя мой настрой на продолжение драки, почтительно расступился, образовав вокруг меня своеобразный круг почета, в который торжественно вступили представители органов правопорядка.

— А ну, стоять! — Остановил лейтенант милиции мясника, пытавшегося вернуть на прилавок бычью ляжку, и сразу поприветствовал мелкого уголовника. — Здорово, Фальцет, опять довелось свидеться!

Двое его помощников крутили руки бандитствующей троице обыкновенными веревочками, наручники в киевской милиции были, очевидно, не в моде. Я пытался помочь танкисту встать так, чтобы при этом не упасть самому, что мне неплохо удалось. Уголовник успел все таки зацепить его ножом, со слегка оцарапанного предплечья старлея редко капала кровь. Я озирался в поисках девушки, из-за которой все началось, но ее нигде не было.

— Чьи деньги? Кого ограбили?

Из кармана дрища извлекли ворох огромных советских купюр.

— Меня! Это мои деньги! — Неожиданно услышал я свой голос, ну что, все правильно, если деньги ничьи, значит, мои.

— Проследуем, товарищ, в отделение для выяснения. — И довольный, добавил, обращаясь к заморышу. — А ты, Фальцет, сегодня плотно влетел.

— Да что ты можешь, красноперый! Это же не грабеж даже, все видели, как тот фраер к сеструхе приставал! Три года за хулиганку, да мне тюрьма дом родной!

— Ты напал на командира Красной Армии, — снисходительно, и даже добродушно объяснил лейтенант лузеру, — и ранил его, нанеся вред боеспособности наших вооруженных сил, в дни, когда наша страна ведет непримиримую борьбу с зарвавшимся врагом. И сделал ты это, не по собственной инициативе, ума бы у тебя на это не хватило, а по заданию немецкой разведки. И получишь ты за это высшую меру в течение трех дней, по законам военного времени.

Слушая все эти разъяснения тонкостей социалистической законности, я уже семь раз пожалел, что влез в это дело, особенно когда попытался прикарманить деньги уголовников. С местными правоохранителями шутки плохи, за любую ерунду навесят такую статью, век не прочитаешь. В отношении профессиональных бандитов такая практика может только приветствоваться, с асоциальными элементами, которые никогда и ни при каких условиях не встроятся в гражданское общество тактика эскадронов смерти оправдана и необходима. Но когда это касается лично тебя, смотришь на такие вещи уже по-другому.

За разговорами пришли в отделение, где нас развели по разным помещениям. Уголовников отвели в камеры. Танкиста лейтенант увел на перевязку, хотя он в ней совсем не нуждался, и пока медсестра бинтовала порез, милиционер, нависая над врачом, что то старательно ему втолковывал, видимо убеждая приукрасить характер раны и вписать в справку повреждения, которых у старлея фактически и близко не было.

А меня отвели в большой кабинет, уставленный десятком пустых столов, за которыми было всего три сотрудника, и молодой парень в гражданском начал подробно и не спеша выспрашивать об обстоятельствах нападения, и подробностях кражи у меня крупной суммы денег.

— Хорошо, товарищ Лапушкин, с этим разобрались. Поясните теперь следствию, откуда у Вас, бойца Красной Армии, едущего из госпиталя на восстановление, оказалось в кармане… кстати, сколько там было?

Пока мы шли к отделению милиции, у меня было время продумать ответы на основные вопросы, только по сумме я сказать ничего не мог даже приблизительно, милиционер, примостившийся за столом в углу, считал деньги медленно, и все время сбивался. Хоть бы купюрник писал, что ли, или разложил бы в несколько пачек, нет, он считает все в одну кучу, путается, и начинает сначала. Буду пока рассказывать басни о происхождении денег, отводя разговор от суммы.

— Эти деньги мне дал лейтенант из штаба нашей дивизии, фамилия его Марущинский. Он просил передать их девушке Оксане, живущей по улице Полтавской, тридцать шесть, квартира пять. — Я стараюсь называть знакомые улицы и имена, чтобы меньше сбиваться. — Оказалось, что девушки такой там не проживает, или лейтенант напутал, или я неправильно записал. Как закончится отпуск, отведенный на выздоровление, повезу деньги обратно, никуда не денешься.

— Путано все, и неправдоподобно.

— Ничего не путано, и все правдоподобно. — Упорствую я. — Почему лейтенант не может послать деньги с бойцом знакомой девушке? Может, и послал.

— Мы все проверим, и пошлем запрос в дивизию по Вашему лейтенанту.

— Проверяйте.

Запрос будет ходить недели, и где меня все это время будут держать, под арестом, свидетеля и пострадавшего, на каком основании? Самое большее, деньги придержат, век бы их не видеть.

— Где Вы остановились в городе, товарищ Лапушкин?

— Пока нигде, я сегодня утром приехал.

— Четыре дня добирались до Киева из госпиталя?

— Это мне еще повезло, неразбериха кругом.

— По сумме Вы ничего не сказали.

— Дело в том, товарищ милиционер, что я часть потратил на дорогу, по договоренности с лейтенантом Марущинским, конечно. Дайте, я пару минут посижу, подумаю, и назову Вам точную сумму.

Входит другой мужик в штатском, постарше, мой интервьюер вскакивает:

— Веду допрос свидетеля, товарищ капитан!

— По банде Фальцета показания запротоколировал? — Капитан берет листы с подписанными мною записями и бегло их просматривает. — Хорошо, очень хорошо. Почему не отпускаешь свидетеля?

— Нестыковки в показаниях по якобы похищенной сумме, товарищ капитан.

Капитан внимательно смотрит на меня, на то, как я неловко примостился на стуле, на отставленную ногу.

— Тяжелое ранение, товарищ?

— Уже выздоравливаю, товарищ капитан, — поднимаюсь со стула специально с трудом, — не терпится вернуться на фронт, там сейчас каждый боец на счету!

— Это правильно, у нас вон, тоже большую часть сотрудников мобилизовали, отделы объединили. — И покосившись на молодого следователя, явно для него добавляет: — Возимся с разными пустяками, а до главного руки не доходят. Что там за нестыковки, Боянов?

— Затрудняется назвать похищенную сумму…

— Почему затрудняюсь, просто подумал, уточнил в голове. — Тормознутый математик, наконец, закончил свои подсчеты, и зафиксировал сумму на бумажке. — Тридцать одна тысяча, семьсот сорок рублей.

— Правильно, Пилипчук?

— Да, товарищ капитан, точно до рубля! — Живо откликается счетовод.

Капитан снова смотрит на меня, и глаза его сужаются, профессиональные привычки берут верх над организационной целесообразностью.

— И откуда же у Вас такие деньги, боец? — Да, Оксана на фабрике зарабатывает триста чистыми в руки, это ее заработок за десять лет.

— Вот и меня взяло сомнение, товарищ капитан, — подхватывает молодой следователь, — говорит, что отвозил по поручению штабного лейтенанта, а девушка-адресат будто бы не нашлась.

Капитан раздумывает с минуту, постукивая о стол, ровняет листы моих показаний, снова смотрит на мою ногу, и взгляд его смягчается.

— Ладно, это его дела, пусть распишется, что деньги ему вернули, претензий не имеет, и пусть идет с миром. Оформи, Боянов.


Вываливаюсь из дверей отделения словно измочаленный, леший бы их побрал, этих сотрудников, вместе с их органами. Чтобы я, да еще когда-нибудь, да потянулся за сомнительными деньгами! Как мартышка в кувшин за орехами, и просто удивительно, что получилось и лапку вытащить, и орехи не оставить. Самое досадное, что зря я зарекаюсь, в следующий раз будет то же самое, хапать деньги, это у меня в крови. Ну и ладно.

Ваши дальнейшие действия, господин Авангард Лапушкин? К Ищенко рано, он на службе допоздна…, опа, кажется, приключения с уголовниками для меня еще не закончились. Не успел я отойти от дверей отделения милиции, как навстречу мне вышла выделяющаяся красотой девушка, подсадная утка бандитов.

— Привет, меня Олеся зовут! Я тебя вся заждалась, и даже испереживалась, проводишь меня до дому, я этих бандюганов до смерти боюсь! Я все думала, а вдруг тебя с ними посадят, а они мне отомстить захотят, а теперь вот, с тобой вместе, мне нивотсколечко не страшно, ты храбрый и сильный, сразу видно, что фронтовик!

Несколько ошеломленный таким объемом вываленного на меня словесного дерьма, я оглядывался в поисках ее сообщников, сначала обычным взглядом, а когда ничего не обнаружил, то и верхним. И снова ничего, понятно, возле отделения милиции шпана тереться не будет, сядут нам на хвост по дороге.

— Ну, пойдем, провожу, показывай, где живешь.

Бегун из меня пока никудышный, придется поиграть в поддавки, выбрать место и время, и отряхнуть с себя и красотку, и хвост.

Идем по улице, нога у меня, только начавшая подживать и не привыкшая к таким нагрузкам начинает сдавать, ниже спины уже не щиплет, а режет. Нет, добраться бы до оксаниной кровати, никакого Ищенко я сегодня ловить уже не буду, надо отлежаться пару дней, как бы хуже не было.

Краля рядом болтает без умолку, я старательно фиксирую особенности местности, которую нам предстоит пройти, и поглядываю назад, верхним взглядом, конечно, приглядывая за шпанистым мужичком, которого заприметил уже давненько. Он один, это хреново, если рассчитывает справиться со мной в одиночку, значит, вооружен, оружием владеет, и применять его ему уже приходилось. Брючные карманы его не топырятся, но это ничего не значит, в боковых и внутренних пиджака можно спрятать все, что угодно. А ведут меня, кажется, к парку, очень удобному для разного рода темных дел, придется играть на опережение.

— Давай сюда, у меня здесь маленькое дельце, забрать надо одну небольшую вещичку у знакомого.

— Хорошо, только недолго, меня дома мама уже, наверное, потеряла.

Прохожу в проходной двор, замеченный и намеченный мною для отсекающего маневра. Если бандит решит меня ждать на улице, я просто уйду через второй выход, а если он знает про него, и пойдет следом, попадет в простенькую ловушку. Только действовать надо наверняка, и первым делом, избавиться от девахи, чтобы не путалась под ногами и не выдала меня. Останавливаюсь посередине прохода, место темное, а когда попадаешь после солнечной улицы особенно. За кучей бытового мусора, наваленной возле стены, идеальное место для засады, все же не зря я командовал полком, пусть и не настоящим, полководческий талант у меня налицо, правильно выбрать место для будущего боя очень важно для военачальника. Здесь я в полной мере смогу использовать преимущества своей армии, а именно мощь лапушкинской мускулатуры, и не дам проявить их противнику, стрелять я ему точно не позволю.

То, что бандит один, меня напрягает, почему банда не послала разбираться с ним хотя бы еще одного, для подстаховки? Неужели этот один такой ловкий убийца, что не сомневается в успехе? Или их осталось совсем мало, после того как в отделение загребли троих из них, но тогда зачем им мстить мне, отпустите, и пусть бы я шел себе. А, я же прикарманил их деньги, и они хотят их вернуть, точно, что-то я упустил это из виду. А красотка побежала искать корешков, нашла, кто оказался под рукой, и вернулась, чтобы не упустить меня. Тогда я зря сам себя пугаю, но расслабляться не надо, лучше перебдеть.

Бандит не стал ждать на улице, а сразу свернул во двор, видимо, хорошо зная о наличии проходного двора. Олеся с тревогой подняла на меня свои большие глаза, почувствовала, коза, неладное. Впервые обращаю на нее внимание, как на женщину, чисто внешне она куда как хороша, и гораздо интереснее серенькой Оксаны, пошалить бы с ней в другое время, а сейчас прости, красавица, так получилось. Без замаха, коротко и несильно, только чтобы сбить дыхание, бью под ребра, подхватываю обмякшее тело и ухожу за кучу мусора. Шарю руками, пытаясь подыскать что-то подходящее, крупное и тяжелое, натыкаюсь на кусок дерева, тяну, куча шатается, оставляю, слышатся легкие пружинистые шаги бандита, а вот и он сам. Идет, быстро постреливая цепким взглядом по сторонам, рука в кармане пиджака, готов ко всему, и опасен, как я и предполагал. Но тут я выбираю место и время первого удара, перехватив тело Олеси поудобней, точно швыряю в проходящего бандита, слышится глухой стук головы Оксаны о его лицо, страйк!

Оба валятся почти без звука, лишь бандит сбрякал затылком о бетон прохода, чудненько, шум нам ни к чему. Три по возможности быстрых приставных шага, и я рядом. Сдвигаю с груди убийцы ноги Олеси, и бью от души, так, что под тяжелым кулаком слышится хруст ломающихся ребер, рву за руку вверх, разворачиваю, кладу лицом вниз. Сопротивления нет, как нет и сознания, быстро обшариваю, в кармане револьвер и горсть запасных патронов россыпью, на миг задумываюсь, вещь полезная, в хозяйстве пригодится, не обыскивали ни разу, даже в отделении, да если и найдут, с этим сейчас не так строго, боец с фронта, естественное дело, просто изымут и все. Снова задумываюсь, свернуть бы шею ублюдку, не как в кино, насторону, а завернув затылок на спину, сила в руках Лапушкина немереная, только б хрящи хрустнули. Ладно, живи, не знаю, что перевесило, жильцы, видевшие, как я входил во двор, или отвращение к возможному убийству, но выпрямляюсь и ухожу, хромая уже совершенно невыносимо.

Отойдя на приличное расстояние, дальше бреду совсем медленно, стараясь беречь ногу, насколько это возможно. Все же заглядываю на рынок, не тот, другой, и без приключений на бандитские деньги набираю полмешка продуктов. Сразу после ухода и во все время неспешного возвращения к оксаниной кровати служу за Олесей, и за бандитом тоже, но больше за женщиной, просто потому, что приятнее для глаз, но и потому что, по моему мнению, она играет в банде более важную роль, чем один из рядовых, скорее всего, бандитов.

Олеся, переговорив с пришедшим в себя, и держащимся за грудь бледным несостоявшимся убийцей, привела себя в порядок, насколько сумела, и пошла вслед за мной, по параллельной улице, так что я немного забеспокоился. Обойдя едва ползущего меня, она прошла почти до оксаниного дома, и вошла в ухоженный особнячок, открыв дверь своим ключом. Домик не слишком большой, но с богатой мебелью, ого, да там и гараж есть, личная машина в эти бедные времена, не зря я за ней следил, тут наворачивается нечто очень серьезное. А Олеся занялась хозяйственными делами, понять, домработница она в этом доме или жена, пока невозможно.

Добираюсь до Оксаны, она уже встала, время к трем часам, вываливаю продукты, чем радую ее, удивляю и почти пугаю, время военное, на рынках все дорого, а я походя подогнал такое изобилие, и не требую компенсировать даже часть. Она уже отобедала, но берется готовить специально для меня, я же блаженно растягиваюсь на кровати и поднимаюсь к столу только после многочисленных настойчивых приглашений.

Ищенко домой в этот вечер так и не пришел, а вот к особнячку Олеси уже в сумерках подъехало скромное авто, водитель, судя по одежде, чиновник, хотя я затруднился определить его уровень по стоимости костюма, загнал машину в гараж и вошел в дом. Поцелуи при встрече, объятия и прочие сопровождающие нежности, Олеся точно не домработница, а скорее любовница, или жена, причем любимая. А дальше начали происходить интересные и странные вещи, хозяин с толстым портфелем в руках, который он занес из машины, подошел к небольшому столу в гостиной, накрытому длинной, до пола, скатертью, поднял ее край, забросив на стол. Под столом оказался не замеченный мною железный ящик, простой сейф, на двух открытых нижних полках которого обнаружились стопки денежных пачек, к которым мужик добавил еще десяток из портфеля, небрежно бросив последнюю Олесе. Верхняя полка сейфа, представлявшая собой дополнительное отделение, осталась закрытой, и что там было, еще деньги, оружие ли, а может золото, можно было только предполагать.

Олеся унесла свою пачку денег в спальню, и спрятала там в выдвижном ящике платяного шкафа под белье, к другим таким же, и мне показалось, что рядом с ними мелькнула рукоять пистолета.

Смутили меня при этом несколько интересностей, например то, что Олеся, зная о больших деньгах, не вывела на них банду. Выходило, что чиновник этот для банды свой человек, неприкасаемый, но раз он ворочает такими суммами, а банда вынуждена заниматься мелочным промыслом на рынке, он не только член банды, но и предводитель, главарь. Но почему этот главарь позволяет банде страдать ерундой, фактически его подставляя? Сегодня милиция на рынке взяла трех его людей, им грозит расстрел, любой из них, хотя бы для того, чтобы затянуть следствие и отсрочить час расстрела может сдать главаря, придут к нему с обыском, пожалуйста, вещественные доказательства преступной деятельности налицо.

Ладно, он не боится, что его ограбят бандиты, но репрессивной машины государства он бояться должен, нет, он держит деньги фактически на виду, не в подвале, не в гараже, не в саду, в котором, к слову, можно без проблем укрыть танковую роту. И мужик вроде не дурак, у дураков таких денег просто не бывает, у них, в смысле, у вороватых чиновников, что, так принято, это форма пижонства такая? Ладно, в мое время, у какого-то полковника нашли комнату, набитую банкнотами, тоже глупость, но там хоть капитализм, а тут что? Да то же самое, времена проходят, меняются общественные системы и формации, люди остаются, какими были, и только могилы правят горбатых.

Мимо этого ящика я никак не смогу пройти, даже если очень захочу, меня к нему просто затянет, но это позже, когда разгребу с документами. А пока, завтра с утра прослежу, куда мужик поедет, чем будет заниматься, одним словом, выясню, кто он такой, и почему так наглеет. И за Олесей присмотрю, о банде надо составить более точное представление.

Пока я все это обдумывал и планировал, удививший меня хозяин особнячка подбросил еще дровец в топку моих мозгов. Взглянув в очередной раз полюбопытствовать, чем это он там занимается, я обнаружил его в кабинете в обществе двух уголовников, один из которых был моим дневным знакомцем, до сих пор бледным и прижимающим ладони к груди. Нетрудно было убедиться в правильности моих заключений о главенстве в банде, гости сидели перед хозяином, как ученики перед грозным директором школы, на краешке дивана, скромно сжав коленки, и сминая в исколотых татуировками руках кепочки, в то время, как он расхаживал перед ними в домашнем халате с сигаретой в зубах. Вдоволь наоравшись, мужик достал карту размером с тетрадный лист и положил ее на стол, подозвав визитеров ближе, очертил карандашом небольшой кружок, еще один в другом месте, соединил их ломаной линией со стрелкой, а линию перечеркнул крестиком. Бандиты согласно покивали головами, поддерживая план будущей операции, намечается какая-то засада, это я понял, только не успел понять, как прилагается карта к местности, а совещание уже закончилось. Главарь опять поорал, без переходов буквально указал посетителям на дверь, и они пулей вылетели из дома, к сожалению для меня сразу затерявшись в темноте светозамаскированных улочек.

В городе в это время советские зенитчики и летчики отражали очередной налет немецких бомбардировщиков. Силы ПВО в Киеве были куда мощнее, чем во фронтовых армиях и дивизиях, и если не могли полностью пресечь дневные бомбардировки, то, по крайней мере, сильно затрудняли их. Ночью же фашистские уроды чувствовали себя почти безнаказанными, и отрывались по полной. Мы, находясь в южных пригородах только по силе и частоте бомбовых ударов могли догадываться, что творилось в центре города и на северо-западных окраинах, подвергаемых наиболее жестким бомбежкам.


Утром, когда вернувшаяся с фабрики Оксана подняла меня к завтраку, оказалось, что выезд мафиозного чиновника на службу я благополучно проспал. И хрен с ним, в солнечном свете утра вся эта возня с уголовниками вокруг денег показалась мелкой, грязной и нестоящей. Сегодня день был свободным, я до вечера, до встречи с Ищенко решил посвятить его восстановлению, хотя нога, вопреки ожиданиям с утра не ныла, вполне отойдя за ночь от вчерашних нагрузок.

Киев оказался гораздо меньше по размерам, чем я ожидал, отсюда, с южных пригородов он просматривался мною полностью, попадала в радиус обзора и часть фронта на западе, фашисты подошли к городу почти вплотную. Перед этим я уже мельком посмотрел на них, а сейчас, от безделья верхний взгляд против моего желания то и дело скользил туда.

Наши дивизии закопались в землю надежно, плотность фронта была здесь приличная, сдерживать немца пока получалось. И тяжелым вооружением войска, защищающие столицу советской украины, были укомплектованы полнее, нежели растрепанные армии, отступавшие из львовского выступа. И мощные полковые минометы, и орудия стадвадцатидвух и стапятидесятидвух миллиметров, все это там тоже было, но здесь они были куда многочисленнее, и напиханы гораздо чаще и ближе друг к другу. Особенно привлекал мое внимание оттянутый к самой городской черте дивизион пушек-гаубиц А-19, как значилось на небольших черных заводских табличках сбоку затвора орудий. Одиннадцать пушек в трех разнесенных на небольшое расстояние батареях сутки напролет перебрасывали грузовики и вагоны тяжких фугасов на ту сторону фронта, однако судя по тому, что ответный огонь немцев не ослабевал, отдача от их работы была невелика.

Полежать бы мне не здесь, в теплой кроватке под боком у Оксаны, а там, возле Больших Пушек, хоть полденька, эффект от стрельбы этого дивизиона был бы совсем другим. Это не трехкилограммовая мина батальонного миномета, такие снаряды сносят все не только на своем пути, но и чему не повезло оказаться рядом. Вот что мне нужно, и вот где нужен сейчас я, но раз не судьба, то как говорили древние, не грызи свое сердце.

Весь день прошел в интеллигентских метаниях, упреках совести и циничных отповедях ей разума. Вечером я, измотавшийся больше, чем если бы занимался хоть каким-нибудь делом, собрался и побрел в сторону заветной квартиры на Полтавской улице. Эта простенькая прогулка осложнялась введенным в осажденном городе комендантским часом, из-за чего мне приходилось быть предельно внимательным, осматривая пустынные улицы в поисках встречных патрулей, и заранее готовя себе пути для отступления. Придется напроситься к Ищенко на ночлег, дома его пока нет, надо будет ждать, назад пойду в темноте, и вполне могу нарваться.

— Добрый вечер, — снова поприветствовал я жену Ищенко, — я заходил вчера, если Вы меня не забыли.

— Как же, помню, только Остапа Григорьевича опять нет дома.

— Но ведь он должен скоро прийти, я могу его подождать, мне посоветовал встретиться с ним наш общий знакомый, Демченко, Александр Владимирович.

— Как же, помню, Вы говорили, — женщина поколебалась, но пропустила меня в квартиру.

Не успел я соскучиться на маленьком кожаном диванчике в гостиной, как к дому подъехала машина, доставившая долгожданного Ищенко.

— Ролик, у нас гость, — с порога ввела его жена в курс дела, забавно, ладно бы зайчик или котик, да хрен с ним, — человек от Демченко.

— Да?! Ну-ка, ну-ка! Здравствуйте, товарищ Лапушкин, если не ошибаюсь, — пухлый человечек, улыбаясь, тянет мне руку, — Александр Владимирович, звонил мне буквально три дня назад, интересовался, не появлялись ли Вы, и просил непременно известить его, если зайдете. Дорогая, я голоден, и товарищ, наверное, тоже, сооруди нам что-нибудь на стол, и водочки непременно.

Странно, чего это Демченко мною заинтересовался, я хотел обделать свои делишки без его ведома, подозревая, что особисты ищут меня именно по его наводке. Как-то его интерес ко мне очень напрягает.

Спровадив жену на кухню, Ищенко садится поближе и вполголоса интересуется:

— Итак, Авангард, что за дела привели Вас ко мне?

— Надоело воевать, Остап Григорьевич. Грязь, кровь, боль, хочется спокойной жизни, чистых простыней, теплую женщину под боком, хорошего регулярного питания, и чтобы никаких бомбежек и обстрелов.

— Понимаю, понимаю…

От его сочувствующей улыбочки меня всего выворачивает, увидел во мне, гнилой ублюдок, родственную душу. А ведь я, в отличие от него, с фронта бегу не просто так, да если бы НКВД меня не гонял… И в любом случае, я уже набил немцев столько, что любая дивизия позавидует, а то и иная армия, ладно, плевать, пусть думает, что хочет.

— Хотелось бы получить белый билет со списанием вчистую, и желательно, на чужое имя. Все документы на чужое имя. Деньги у меня есть, заплачу, сколько нужно.

— Оплата не нужна, у нас с Александром Владимировичем свои расчеты, он просил Вам посодействовать, и я это сделаю. Фотографии Ваши нужны будут, на паспорт и военный билет, размеры и количество сейчас не скажу, но фотографы знают. Сделаете, занесете в любое время, жене оставите. По готовности сроки не назову, дело для меня новое, но постараюсь не задержать. Давайте к столу, Авангард, а я пока Демченко позвоню, как обещал.

Демченко попросил известить о моем появлении, но не сказал Ищенко, чтобы тот скрыл это от меня. Он не опасается спугнуть меня, а ведь если бы он искал меня под давлением особистов и для них, то непременно боялся бы, что я сбегу. Может, искал под давлением, но специально не усердствовал, давая мне возможность уйти, но нет, чекисты его бы проконтролировали, не верю в небрежность с их стороны. Сплошная муть и неясности, но рисковать я не буду, и ночевать теперь не останусь, поесть можно, это недолго, а потом уйду.

Ищенко уговаривает меня остаться, напоминая о комендантском часе, но без огонька и заинтересованности, вроде как мое дело предупредить. Ну, он точно не при делах, с другой стороны, я никуда не денусь, вернусь за документами. И тут мне приходит в голову, что если Демченко под контролем особистов, то он сдал не только меня, но и всех друзей-жуликов, НКВД примется за них не только за подделку документов для меня, но и за темные делишки, связывающие их с Демченко. Но допустим, Демченко не хотел бы их сдать, а сообщил только обо мне, когда возьмут меня, я выдаю адреса и имена, данные мне Демченко, они все равно залетают, а хитрого капитана обвиняют в неискренности и плохом сотрудничестве со следствием. Не буду об этом больше думать, иначе сойду с ума.

Выхожу из подъезда, тишина, темнота и свежий воздух, только сейчас вдруг понимаю, что после звонка Ищенко был весь в напряжении, боялся появления особистов, но пижонил и не ушел сразу. Кошмар, сколько у меня тараканов в голове, перед кем я выпендривался, Ищенко даже не понял ничего, хотел себе что-то доказать, что и зачем? Спать на улице, забившись в чей-то сад, или ползти потихоньку домой? Поползу, на голой земле не поспишь, погоди, а куда я поползу, города толком не знаю, придется все же где-то приткнуться до утра. Вот так у меня во всем, сам не знаю, чего хочу, и в мелочах, и по-крупному, характера не хватает, самодисциплины и организованности. Самокритика? Вовремя.

До утра весь извелся и измучился, сидя в росистых кустах в скверике, но зато не попался патрулям, с которыми не хотелось пересекаться больше по причине револьвера в кармане. Едва немного просветлело, двинул домой, а уже на подходе к обители Оксаны увидел, как в квартиру Ищенко вошли два милиционера. Вот так, Верка-модистка, будет у тебя теперь засада, пока Фокс не заявится. Приехали.


При виде этих милиционеров меня охватила апатия и безразличие, будь, что будет. Всю эту охоту за собой я считал досадным недоразумением и крайней несправедливостью. При этом я все равно был лоялен к властям, и органам госбезопасности, без них государству нельзя, делают они важные и нужные дела, только со мной у них вышла накладка. Ищут они меня за преступления, которые я сам преступлениями не считал. Измена Родине посредством переговоров с немцами? Никакой выгоды немцы от этих переговоров и договоров не получили, а мы — да. Попытка присвоить деньги? Они не были государственными, или чьими-то еще, никто от этого не страдал. А я теперь страдаю, потому, что попробовал установить свои правила, там, где надо было подчиняться общеустановленным. И правильно, нечего считать себя умнее других.


Интересно, есть ли у постов и патрулей ориентировки на меня, или нет? Не такой уж я страшный преступник, чтобы поднимать на охоту за мной всю энкавэдэшную рать, возможно, ищут меня без большого усердия, всплывет новая информация, отреагируют, а нет, так и нет. Но если ориентировки разослали, это конец, очень уж я приметный, и габаритами, и хромотой, в толпе не затеряюсь.

Что делать, ума не приложу, бежать некуда, сдаваться не хочу, стреляться — верх глупости. Посижу у Оксаны еще недельку, или больше, если дадут, подлечу ногу, и поеду назад, на фронт. А пока, от безделья, можно и с бандой разобраться, все польза и обществу, и себе.

Кое-как причесав мысли, вхожу в ставшую временно родной квартиру.

— Привет, Оксана, рано та сегодня!

— Ночью немцы фабрику разбомбили, теперь я без работы.

— Кошмар! Много народу погибло?

— Два электрика, бомба попала в подстанцию. Больше и повреждений нет, но восстанавливать не будут, фабрику перевезут в Курган, говорят, это в Сибири.

— А персонал не вывозят, ты не едешь?

— Вывозят, но не всех, только мастеров и ведущих специалистов. А я раскройщица, на мое место любую можно за два часа научить, могу ехать, могу не ехать, на мое усмотрение.

А это может быть удобным, отправить ее в эвакуацию, не в Курган с фабрикой, а саму по себе, увезет мои бабульки, и обеспечит мне запасной аэродром, на случай после войны. Если меня не расстреляют и не посадят чекисты, и не убьют на фронте. Значит, нехорошую квартирку, в смысле, мафиозный особнячок, надо брать.

— Ты, Оксана, не паникуй и не нервничай, все делается к лучшему, давай подождем недельку-другую, — озвучиваю я свои планы, приплетая к ним и ее, — а там видно будет, что делать.

— А что ты собираешься делать? — Живо реагирует Оксана, совместные планы ее очень интересуют, запала она на Авангарда, это хреново, ибо использовать ее чувства цинично и подло, не люблю я подтираться людьми и выбрасывать их после этого. Потом ей все толком объясню.

— Сейчас я собираюсь завтракать, а потом отоспаться.


Оксана заснула раньше меня, валяю дурака, легонько давя пальцем на носик, складывая губки бантиком и восьмеркой, спит, не просыпается. Где там моя Зинуля, только и осталось вспоминать трепетную грудь, и горячие влажные губы, плотно обжимающие мои пальцы, нормального секса у меня с ней так и не было, обнимаю одну, а думаю о другой, спать.


Несколько дней прошли в точности с моими глубоко продуманными планами, то есть в полном бездействии, я ел, спал и отлеживался, почти не вставая на ноги, что повлияло на мое физическое состояние самым благотворным образом. Продукты, купленные мною, вышли, Оксана ворчала, что квартирная хозяйка у нас подворовывает, но я постарался внушить ей, что скандалить по этому поводу не следует. Просто отослал ее на рынок, и она купила продуктов больше, чем я, качественнее и дешевле.

В мафиозном особнячке ничего интересного не происходило, главарь пару раз собирал совещания, крутя ту же карту, какую операцию они собирались провернуть, я так и не понял. Было бы прекрасно сдать их, чтобы всю банду взяли, а еще лучше положили на месте планируемого налета или грабежа, но информации у меня было недостаточно, и выход на милицию был связан с риском разоблачения. Поэтому, если главарь подвернется под руку, и я его застрелю, будет уже хорошо, а нет, так и потеря денег заставит его делать глупости, может и этого хватить.

По составу и численности ничего конкретизировать не удалось, слежка оказалась весьма занудным делом, даже Олеся, которую я сопровождал взглядом охотнее других, умудрялась несколько раз отрываться от моего всевидящего ока. Активных пять человек в банде было точно, не считая чиновника и Олеси, скорее всего еще, но не наверняка. Да, был еще помятый мною бандюган, он отлеживался на какой-то малине у бабки, довольно далеко от особнячка, в расчет его можно было не брать. Что до оружия, то его было, минимум три ствола, включая ТТ в спальне Олеси, рукоятка пистолета мне тогда не померещилась.

По уму, надо было продолжать отлеживаться, время работало на меня, каждый день в плюс, но от безделья мне намертво втемяшилась в голову очередная блажь, разобраться с этой поганью, и больше о ней не думать.

Утром очередного дня я поднялся с твердой решимостью сделать энергичный ход. Нога почти не болела, прыгать я не собирался, а приставные шаги, которыми я привык двигаться, получались быстрыми и совершенно безболезненными. Сунув в карман пистолет, а в другой насыпав патроны, я еще раз окинул верхним взглядом окрестности, оценивая обстановку. Ничего подозрительного и беспокоящего, чиновник ночевал дома, но утром я его не видел, эта ранняя пташка всегда вставала раньше меня. Олеся только что отправилась по своим делам, другие бандиты возле особнячка старались зря не отираться. В помощь была далекая канонада, немцы успели подобраться к городу еще и с юга, обкладывая его все плотнее, и приглушенный гром пушек, гасящий возможный шум, был мне на руку, шума я боялся больше, чем бандиты, хотя в принципе, пострелять был не против, хотелось сорвать зло на несправедливый мир.

Улица была, как обычно, малолюдна, я постоял на углу, все нормально, все спокойно, и прошел сквозь калитку к дому, не задерживаясь и не привлекая внимания. В дом можно было забраться и через окно, Олеся открывала его на день, проветривая помещения, а уходя, просто захлопывала, не закрывая даже на шпингалет. Но мне все равно нужен будет инструмент, чтобы взломать сейф, поэтому я взял в дровянике колун, сбил ударом обуха висячий замок с двери, не заходя пока в дом, прошел к гаражу, и тем же нехитрым приемом вскрыл и гаражные ворота.

Лом или кувалда? Ответ простой, и лом, и кувалда, я прихватил оба универсальных ключа, бросив в гараже колун, и прошел в дом. Сорвав в гостиной со столика скатерть, потянул на себя сейф за верхнюю часть, перекантовал его вперед на дверцу, еще раз вперед на крышу, и еще раз вперед на спину, оставив, таким образом, дверцу наверху. Во время этих переворачиваний внутри сейфа что-то позванивало и мелко перекатывалось, намекая на золотые монеты в верхнем отделении, посмотрим.

Приостановился на минуту, осматриваясь снаружи, никаких проблем не ожидается. Как я уже сказал, сейф был не настоящим, нет, то есть он был изготовлен на заводе, и такие сейфы называли сейфами в советские времена, но фактически это был простой железный ящик, и даже такой взломщик-дилетант при наличии времени и свободы действий не должен был испытать проблем при его взломе. Взял лом, несколько раз изо всех сил приложился жалом под выступающие петли, надеясь, что сварка попросту отскочит, нет, не так просто, сварено надежно, на совесть, петлю сорвать не удалось, пустой лозунг «советское, значит отличное» на удивление сработал. Осматриваю петли, да, жало лома оставило вмятины на металле, но сварка не крошилась, здесь шансов не было.

Беру в руки кувалду, бью по петлям сбоку вскользь, с тем же намерением сорвать их, но и этот прием не дает результата, петли держатся, кувалда не цепляется за них и соскальзывает, вся сила удара уходит в пустоту.

Наружный контроль во время короткого отдыха на выдохе — шуба! — как кричали во времена моего детства при возникновении опасности. Олеся решила вернуться в особнячок по какай-то надобности, вот она свернула с улицы в калитку, прошла по деревянным тротуарчикам к дому, поднялась на крыльцо, и тут только заметила, что приготовленный ключ не нужен, дверь предупредительно открыта. Ошеломленная девушка попятилась от двери, едва не свалившись с высоких ступеней, бочком спустилась к тротуарчику, и все время оглядываясь, семеня побежала к калитке. Вид взломанной двери явно потряс ее, привыкшие грабить других бандиты, полагали себя в безопасности, даже не представляя, что и их могут обворовать и ограбить.

Ваши дальнейшие действия, товарищ Лапушкин? В милицию она не побежит, и проблем с властями и их органами можно не опасаться. Будет собирать банду, и поставит в известность главаря, ну, этот чиновник-мафиози не страшнее других бандитов, пусть его члены банды боятся, но все вместе… Еще недавно, собираясь сюда, я прямо таки жаждал подобного развития событий, но сейчас, когда перспектива столкновения стала неизбежна, мой воинственный пыл моментально улетучился, внезапно я с особой остротой понял, что не только я буду стрелять в бандитов, но и они в меня. И на каждую посланную в пятерых пулю, назад прилетят пять, посланных в одного меня, шансы один к двадцати пяти, и это ненормально, совсем ненормально. Бросить все и уйти, да, пожалуй, это оптимальный вариант, тем более, среди банды начнутся внутренние разборки и поиски виноватого в утечке информации, так что это испытание сплоченный коллектив работников ножа и топора может и не пережить. Как единая организация, во всяком случае. А пока спешить не буду, время еще есть, если я взломаю сейф и уйду с деньгами, то добавлю себе положительных эмоций, и дополнительно огорчу уголовников.

Снова берусь за кувалду, теперь бью по дверце возле замка, и сейф капитулирует, язычок прогибается, дверца вминается внутрь. Потрошить содержимое сокровищницы неудобно, но возможно. Только с наличием времени я ошибся, Олеси самой нет, но по улице сюда уже несутся два бандита. Отпечатки пальцев я стирать не буду, а вот ноги надо уносить уже срочно, о, черт, совсем забыл про пистолет в спальне жены-любовницы. Выгребаю и ТТ, и деньги, это ее личные сбережения, пусть попрыгает, коза. Запасной обоймы нет, и сам пистолет проверить уже некогда, впопыхах вылетаю из дома, эвакуационный вариант «Б», прячусь в дровянике. Минуту спустя в калитку влетают два бандита, сразу резко сбрасывая скорость, оба с пистолетами, которые они сейчас, уйдя с улицы, извлекают из карманов пиджаков. От калитки идут медленно, а возле самого дровяника совсем останавливаются, между нами три метра, дровяник щелястый, для проветривания, но внутри темно, и на фоне темных поленниц заметить меня не должны.

— Тихо там, думаешь, ушли?

— Может, ушли, а может, в доме сидят, затаились, как войдем — положат…

Да уж, информация, это все, и тут у меня перед вами огроменное преимущество.

— А если как раз сейчас уходят через окна на ту сторону? — Выдвигает версию один из отчаянных храбрецов. — И через сад на улицу? Сява, сходи, пройди под окнами и проверь.

— Сам сходи, мальчика нашел!

— Если через сад пойдут, слышно будет, сад заросший. — Успокоил себя и сообщника бандит.

Стоят и молчат.

— Сколько их может быть, как думаешь?

— Бася сказала, что ничего знает, увидела дверь открыта, замок сломан, и за нами. Сейчас Щеля и Куцего приведет, вместе посмотрим.

— А Кроль на нас тянуть будет, и ему не докажешь.

— Херово, конечно, встряли мы по полной.

По улице к бандитам быстрым шагом спешило подкрепление, ведомые Олесей-Басей не два, как я ждал по их разговору, а четыре человека, в том числе травмированный мною и явно не вполне выздоровевший бедолага.

Именно он и взял командование операцией на себя, Бася по его указанию, осталась у калитки, Сява был послан вокруг дома и в этот раз без разговоров выполнил приказ, пробравшись, нагибаясь, под окнами, и встав с той стороны под простенком с поднятым вверх стволом пистолета в руке. Бандиты со всеми предосторожностями проникли в дом, одну за другой все больше смелея по мере продвижения, осмотрели комнаты, и собрались вокруг помятого сейфа.

Сява был отозван в дом, и сразу выслан к калитке сменить Басю, которая присоединилась к собранию уголовников. Коза просто взбесилась, обнаружив пропажу своих собственных денег, притом, что поврежденный сейф почти не вызвал у нее никаких эмоций. После короткого, бурного совещания, на котором Бася кричала и размахивала руками больше всех, бандиты добили сейф, ломом вывернув вмятую дверцу наружу, и выпотрошили его, сложив деньги в скатерть и завязав узлом. Затем было взломано и верхнее отделение, там, как я и догадывался, оказались золотые монеты царской и советской чеканки, и ювелирка, а кроме того, валюта в знакомых мне рейхсмарках и долларах. Все это отправилось в другой узелок, поменьше, но тяжелее. В завершение, бандиты спеленали Басю в простыни, завязали ей рот, и положили на кровать.

Эта инсценировка ограбления посторонними налетчиками была шита белыми нитками и не выдерживала никакой критики, на что надеялись при этом бандиты, я мог только догадываться. Именно потеря Басей личных сбережений подвигла ее на такой отчаянный шаг, подбить банду ограбить главаря, по-видимому, имевшего большой вес в местном уголовном мире, и мстителей, способных достать его возможных убийц.

Но это были их личные проблемы, меня же больше занимал другой вопрос, а именно, как бандиты собирались вынести деньги. Человек с узлом на улицах в эти дни интереса не вызывал, кругом ходили толпы беженцев, и я сам тоже хотел вынести деньги именно в узле из скатерти. Но это я, обычный красноармеец, уголовники же, с их криминальными рожами, появившись на улице с узлом, неизбежно вызвали бы вполне обоснованные подозрения. Видимо, это пришло в голову и бандитам, они развязали узлы и начали распихивать разворованное добро своего главаря по карманам брюк и пиджаков. Как ни велика была сумма украденного, поделенная на шесть она представляла уже не такой большой объем. Сяву окликнули с крыльца, и пригласили принять участие в дележе для переноски, что неожиданно открыло передо мною новые перспективы.

Пока он стоял у калитки, отслеживая и дорожку к дому, и выход из дровяника, я спокойно относился к возможности ухода уголовников с деньгами, но теперь, когда они все оказались в доме, можно было действовать. Еще стоя в дровянике я проверил полноту обоймы ТТ, и едва Сява скрылся в доме, покинул свое убежище, подошел к крыльцу, и поднявшись, надежно подпер дверь принесенным длинным поленом.

Теперь я стоял напротив крыльца на примыкающем тротуарчике, с пистолетом в руке, нацеленным на закрытую дверь, и ждал выхода бандитов. К сожалению, пошли они вразнобой и недружно, мой старый знакомый, сегодняшний временный вожак, задержался в гостиной, оглядываясь, все ли в порядке, и не упустили ли чего, а Сява поперся первым, обгоняя всех. Подойдя к запертой двери, он толкнул ее, остановился, тупо соображая, в это время к нему подошла остальная четверка и все они столпились в коридорчике, матеря дурачка Сяву.

Не давая времени заподозрить неладное, я пять раз выстрелил сквозь дверь. Двое упали убитыми, один скорчился с пулей в животе, двое оставшихся отступили в глубину коридора, и, встав по стенкам, открыли сквозь закрытую дверь частый ответный огонь. Я пригнулся, хотя в этом не было необходимости, поскольку я стрелял сквозь дверь, когда они стояли рядом с ней, пулевые отверстия в двери были на уровне груди, хотя я стрелял снизу. И теперь ответный огонь велся на том же уровне, то есть изначально выше моей головы, но все же он меня смутил, и только после паузы, оправившись, я выстрелил еще трижды в бандита с правой стороны. Одна из пуль попала в лицо, и он свалился посреди коридора, заливая кровью цветастый коврик. В этот раз мои пули прошли уже сквозь низ двери, показывая, откуда я стрелял, и я отступил в сторону, так что попасть в меня из коридора было никак нельзя.

Вся эта перестрелка заняла меньше минуты, и вожак даже не успел в ней поучаствовать. Теперь он несколько раз выстрелил в низ двери из глубины дома, ничего, естественно, не добившись, его последний уцелевший приятель, молодой парень с косой челкой, отступил к нему и принялся набивать пули в разряженный револьвер. Оба они смотрели на дверь, ожидая развития событий, я же отбросил опустевший ТТ, и взведя курок револьвера, тоже ждал, что предпримут бандиты. Раненый в живот лузер отполз на метр от двери, и прицелился в нее из своего пистолета.

Во время этой оперативной паузы я осмотрел окружающие улицы и убедился, что стрельба в глубине сада на фоне фронтовой канонады не привлекла ничьего внимания. Тогда я осторожно сместился так, что мог видеть раненого сквозь дверь, тщательно прицелился, дважды выстрелил в него и сразу отступил назад.

Минус один.

Бандиты несколько раз выстрелили в ответ.

Безрезультатно.

Выждав еще полминуты, заменив в револьвере отстрелянные гильзы, я повторил маневр и ранил вожака в плечо, опять безнаказанно уйдя от запоздавших ответных пуль.

Бандиты отступили еще дальше, попасть в них отсюда было нельзя, и после этого я сразу двинулся вокруг дома, уверенный, что уголовная парочка не решится прорываться сквозь простреливаемую дверь, а попробует улизнуть через окна с противоположной стороны. Так оно и случилось, правда, из окна выбрался только один парень с челкой, едва он спрыгнул на землю и бросился к кустам, как я выступил из-за угла, выпустил в него шесть пуль, и шагнул назад. Одна из пуль раздробила парню колено, он упал на землю и пополз в заросли, я спокойно перезарядил револьвер, старательно прицелился сквозь кусты, и несколькими выстрелами добил его.

В доме оставался один вожак, и без того не вполне здоровый, да еще раненый в плечо, он не стал убегать, решив защищаться внутри. Я сделал пару кругов возле дома, выбив несколько окон, чтобы понервировать его возможностью атаки с любого направления, попутно при этом отперев дверь. Затем вернулся к крыльцу, разулся, и, перешагивая через трупы, пошел в дом. Риск, конечно, был большим, несмотря на то, что я точно знал, где он, а бандит мог только гадать о моем местонахождении, стрелком я был неважным, а мужик имел авторитет среди бандитов, а это о чем-то говорило. Но все сложилось удачно, пока он стоял в гостиной, прислушиваясь, я вошел в переднюю и бросил сапог в сторону кухни. Бандит не купился на нехитрый трюк, оставшись на месте и выжидая, при этом он прислонился спиной к перегородке, за которой я стоял, это решило дело, шесть выстрелов сквозь дощатую стенку, один из которых, а может и не один, оказался смертельным.

Я опять осмотрелся, проверяя и окрестности, и тела бандитов на предмет ненужной живучести, бросил ненужный больше револьвер и вытряхнул из кармана патроны, обулся, обошел трупы, возвращая содержимое их карманов в узел из скатерти, стер на всякий случай все отпечатки пальцев, и подошел к кровати, на которой лежала связанная Бася. Вообще я жесткий противник всякого сексуального насилия, да, легкое принуждение иногда допустимо, но не более, когда женщина не просто жеманится, а твердо дает понять, я отступаю без вариантов. Тут случай несколько особый, юридически это называется «воспользоваться беспомощным положением», но ведь она сама захотела оказаться в этом беспомощном положении. Так и получилось, что задержался я в особнячке на полчаса дольше необходимого.


— Ты зря упираешься, Оксана, пойми, я не пораженец, немца мы разобьем, но не сейчас, не завтра, а бомбардировки с каждым днем все страшнее, и по земле он давит, возьмет Киев, или нет, повернуться может всяко, а рисковать ни к чему, лучше уехать и переждать, а потом спокойно вернуться.

— Но ты же не едешь.

— Я боец, мне воевать надо, у меня завтра отпуск заканчивается, я в госпиталь назад не успеваю уже, на сборный пункт пойду. Если б мне не воевать, я ни минуты бы не раздумывал. Мне нельзя, а тебе надо ехать, в Москву, Казань или на Урал, квартиру или домик снимешь, или купишь…

— Ты потом приедешь ко мне, когда все кончится?

— Тебе, Оксана, меня ждать не надо, устраивайся, как сумеешь, я бы тебе даже посоветовал найти себе парня, пацана лет четырнадцати…

— Глупости какие, зачем мне такой мальчик?

— Всех, кто старше в армию заметут, а с этим ты подружишься, любовь молодой красивой женщины ему понравится, а дети, они быстро растут, сегодня четырнадцать, завтра, смотришь, уже восемнадцать, женишь его на себе, живи да радуйся!

— Куда-то тебя совсем понесло!

Оксана воспринимает мой отказ обещать вечную любовь с досадой, но достаточно спокойно, хорошо, уедет и через пару недель в хлопотах и заботах новой жизни забудет Авангарда Лапушкина.

— Деньги можешь тратить, сколько нужно, а потом я тебя найду через справочную, ты сказала, Кущенко твоя фамилия?

— Кущенко. Так ты приедешь?

— Приеду и уеду, я сказал, меня не жди. Собирайся, поедем на вокзал.

— Прямо сейчас?

— А о чем я тебе целый час толкую? Из вещей вообще ничего не бери, у тебя одних сумок с деньгами будет столько, что упаришься.

Насколько тянет своя ноша, я почувствовал, возвращаясь от особнячка назад, правда, тогда я тянул еще золото и валюту, которые отдавать Оксане не собирался. С этими рейхсмарками я чуть с ума не сошел, выдумывая, куда их деть, выбрасывать жалко, прятать на будущее бесполезно, через несколько лет они выйдут из обращения. Давать Оксане, чтобы где-то в тылу обменяла, засыплется, с собой носить опасно, это не револьвер, тут шпионаж сразу пришьют. Прикинув и так, и этак, я решил валюту, и золото до кучи, чтобы не напрягать Оксану перевозкой тяжестей и обменами, оставить ушлому Ищенко через его жену. Засаду там сняли пару дней назад за бесперспективностью, появиться на минуту и исчезнуть я считал для себя вполне безопасным. Получу ли я что-то потом назад, вопрос другой, но тут хоть какие-то шансы были, а то и впрямь, рейхсмарки хоть выбрасывай.

Оксана проявила себя молодцом, не испугалась и не задавала глупых вопросов при виде кучи денег, а приняла их как данность, выяснив у меня сразу, какое отношение к деньгам будет иметь она сама. Поняв, что за перевозку и хранение ей причитается значительная часть, окончательно успокоилась, и после недолгих уговоров, согласилась на переезд. И теперь она быстро собиралась в дальнюю дорогу, проявив при этом большую практичность и способность принять толковые советы. Взяв с собой минимум белья и продуктов, и оставив немного денег на дорогу, она увязала все оставшиеся деньги в небольшие плотные узелки, и уже потом в три узла побольше, которые впихнула в чемодан, сумку и наспинный мешок. Теперь, если даже сумка или мешок прорвутся или лопнут в дороге, или чемодан случайно раскроется, из них не посыплются пачки денег, пугая окружающих.

Около двенадцати дня мы вышли в дорогу к вокзалу, с общественным транспортом все эти дни были проблемы из-за бомбежек, общей неразберихи и расстройства городского хозяйства. Прошли мимо квартиры Ищенко на Полтавской, где я, как и намеревался, сбросил часть груза. Жена Остапа Григорьевича не выразила при моем появлении удивления, словно и не знала ничего о засаде, спокойно приняла мой мешок, поинтересовалась, не нужно ли чего, и узнав, что я собираюсь на фронт, пожелала удачи и добра. Дальнейший путь проходил уже легче, пока возле вокзала нас не тормознул патруль.

— Лейтенант Амосов! Предъявите документы!

— Документы, товарищи, в порядке!

Оксана с облегчением опускает сумку на землю, обтирает пот с лица и достает паспорт, я ставлю чемодан рядом, и протягиваю лейтенанту справку с красноармейской книжкой. Тот бегло просматривает справку, сличает фамилию и фотографию, возвращает мне.

— Срок действия справки истекает завтра, не опаздывайте в часть, боец. И приведите себя в порядок, не позорьте замурзанным внешним видом высокое звание красноармейца.

Не взглянув на паспорт Оксаны, и не отдав напоследок честь, проходит мимо, и уже за спиной снова слышится его «предъявите документы».

Потолкавшись часа два разных очередях, удалось пропихнуть Оксану в списки на один из ночных поездов, и она прошла в зону ожидания, куда остальных не пропускали.

Делать мне на вокзале больше было нечего, и я не спеша брел по городским улицам, раздумывая, явиться мне в военкомат, или пойти в сторону недалекого фронта самоходом. Рано или поздно один из постов или патрулей остановил бы меня и пристроил к делу, никаких наказаний я не ждал, в конце концов шел на фронт, а не бежал в тыл. Да и какие могут быть наказания, даже задержанных беглецов из отступающих в панике частей заградотряды просто отправляли назад на передовую, спешно формируя из них временные подразделения.

Обдав пылью, мимо проскочила маленькая черная, они здесь все черные, машина, в пятидесяти метрах затормозила, сдала назад, вихляясь, подъехала прямо ко мне. Передняя дверца распахнулась, наружу снизу вывалился огромный сапожище, а сверху вывернулась командирская фуражка. Полковник Винарский, первая и она же последняя наша встреча была весьма своеобразной, и все же я был безумно рад видеть хоть какого-то знакомого с фронта. Поспешно оправляюсь, одергивая пузырь гимнастерки с живота вниз, и сгоняя складки из-под ремня за спину, поправляю пилотку, а вот нечищеные сапоги в карман не сунешь.

— Лапушкин, бродяга, чего это ты здесь хромаешь?! — От громкого возгласа шарахается в сторону бабулька, не в добрую минуту проходящая мимо, а затем долго оглядывается назад, плюясь и крестясь.

Похоже, лихой полковник тоже рад меня видеть, резко подскакивает и обнимает так, что хрустят ребра. Возвращаю объятие, мне есть чем, ты так, ну и я тоже, не посмотрю, что полковник. С полминуты пытаемся вдавить друг друга в землю, как былинные богатыри, распугивая прохожих, но брусчатый тротуар достойно выдерживает натиск. Наконец, полковник разжимает руки и отступает на шаг, оглядывая меня, морщится, но воздерживается от замечаний.

— Силен, Лапушкин, ничего не скажешь! Куда, говорю, направился?

— Ближе к фронту, товарищ полковник!

— Так нам по пути! Щербаков, освободи место почти-герою!

Из машины нехотя выползает капитан.

— Я все думал, не оставить ли тебя, дела ускорить. Найдешь Яворского, решишь с ним насчет ремонта, через два дня, чтобы три орудия погрузить и отправить!

— Сделаю, товарищ полковник. — Ворчит капитан.

— Лезь в машину, — подталкивает меня полковник к задней дверце, — сложишься втрое, поместишься!

В кругу пассажиров, видно принято хохмить насчет тесноты таратайки, но это зря, ехать не шагать, да и не так уж тесно внутри даже для меня, хотелось бы вновь выздоровевшую ногу вытянуть, конечно, но нет, так нет.

Машина трогает, полковник всем телом поворачивается назад, если так крутиться, то и в автобусе тесно будет.

— Что там у тебя, направление, предписание, давай сюда!

— Только справка из госпиталя на отпуск, товарищ полковник!

— И ладно. Вот, товарищи, позвольте вам представить, как говорится, «легенду» шестого корпуса, Авангарда Лапушкина!

— Авангарда Михайловича. — Простодушно добавил я, прикалываешься, полковник, я тебе подыграю.

Водитель глазом не моргнул, зато сидевший рядом со мной усатый мужик с четырьмя полковничьими прямоугольниками в петлицах и красной звездой политработника на рукаве внимательно посмотрел на меня умными глазами.

— Так это Вы, Авангард Михайлович, сорок самолетов на аэродроме сожгли?

— Повезло! — Фыркнул полковник-артиллерист. — И вообще, героя ему завернули, сведения сочли недостоверными.

— Чины людьми даются, а люди могут обмануться, — пожав плечами, цитирую я классика, «героический» облом меня не задевает совершенно, чины и награды меня вправду не интересуют, в отличие от денег. Но и тут странная страсть, я тащу к себе все, до чего могут дотянуться руки, но никогда не трясусь над полученным. Это дело надо обдумать на досуге, почему меня так захватывает процесс, и не интересует результат, нет ли здесь психического отклонения. Кстати, пока машина не вынесла меня за город, глянуть, что там поделывают Бася и Оксана.

Ничего примечательного, Бася лежала, как и прежде, завязанная в простыни, и лежать ей предстояло до близкого уже вечера. Надеюсь, трупы в доме и возле, а также собственный использованный вид помогут ей убедить чиновника-мафиози в реальности сочиненной ею истории.

Оксана же просто сидела на вокзале в окружении себе подобных, и по тому, как оживленно она общалась с некоторыми из беженцев, было ясно, что девушка не пропадет, помогут друг другу и в перетаскивании тяжестей на вокзале, и потом в дороге. Меня вдруг задело ее спокойствие, сидит себе и не переживает, что рассталась со мной, возможно, навсегда. А ведь стоит ей поменять фамилию, пусть и не специально, а выйдя замуж, я ее уже никогда не найду. Я прислушался к внутренним ощущениям, нет, факт возможной потери денег меня нисколько не волновал.

— Но штаб корпуса он разгромил! — С удовольствием продолжил политический полковник, пикировка с артиллеристом доставляла ему наслаждение, ясно, что тот изрядно достал комиссара своим буйным темпераментом.

— Случайно вышел на штаб, стрельнул пару раз, да сбежал!

— Ну, и еще пару полков пехоты покрошил. — Скромно заметил я, и добавил под нос. — Раз везенье, два везенье, помилуй бог, а где же уменье?

Политический негромко рассмеялся, и легко ткнул меня в плечо кулаком, а Винарский сел было прямо, изображая обиду, тут же повернулся к нам обратно, коленом выдавив рычаг коробки передач на нейтралку. Привыкший к таким проделкам начальника водитель невозмутимо выпустил руль, двумя руками спихнул мешающее ему колено, и снова включил скорость.

— Что там зря болтать, минометы не артиллерия. С твоими руками, Лапушкин, нечего возле минометов топтаться. Я тебя заряжающим поставлю, вот где настоящее дело, хватит дурака валять.

Всю жизнь мечтал ворочать неподъемные железяки, спасибо, полковник! Любопытно, с чего он меня подобрал, аж капитана выбросил из машины под надуманным предлогом. Интересует «легенда» шестого корпуса, хочет посмотреть поближе, что за человек? Или есть желание развенчать голого короля, как в прошлый раз? А может, напротив, стало неловко за тогдашний нелепый наезд, и сейчас замаливает грехи? Плевать, доеду на фронт в относительно комфортных условиях, и то хорошо, а если не срастется с Винарским и вернусь в родной полк к Дергачеву, то и вовсе замечательно. Так что вполне могу себе позволить поспорить с грозным полковником, пусть и ради чистого троллинга.

— Товарищ полковник, я полком командовал, а Вы меня в заряжающие! Меньше, чем на командира батареи я никак не согласен!

— Командиром батареи? Да что ты умеешь и знаешь, чтобы батареей командовать? Ты ж даже простой параллельный веер построить не в состоянии, да и не знаешь, что это такое! Артиллерия — это каста, там посторонних нет, туда кого попало не пускают!

— Да уж, это не пехота какая обдристанная, тут статья другая, особливая! — Деланно соглашаюсь я, вспоминая славного пограничника Назара Рябинина, невольно взгрустнув при этом.

Полковник в упор смотрит на меня, оценивая степень серьезности моих последних слов, а потом, решив, что своим согласием я снимаю свои претензии на командование батареей, переводит разговор на интересующую его тему.

— А чего это тобой, друг Лапушкин, особисты интересовались?

Этот простой вопрос, на который мне ответить нечего, привлекает внимание не только второго полковника, но и индифферентного ко всему водителя.

— Мутная история, я тебе доложу…, — глубокомысленно тянет Винарский.

— Почему мутная, — не выдерживаю я спокойно-отстраненной позиции, которую собирался занять для самозащиты, Панкин тоже намекал на странности особистов.

— А потому. — Популярно разъясняет полковник. — Приезжают эти два хлыща в полк Попырина, ну, это ладно, их туда Некрасов нарочно послал, чтобы служба медом не казалась. После этого едут к Дергачеву, где Лапушкин, Лапушкина нет, куда уехал, никто не знает, предположительно в медсанбат. Все, никаких допросов, никаких проверок, кто последним видел, кто отвез-сопровождал, куда и когда — ничего! У Дергачева адъютант пропал, в самый интересный момент, к майору никаких вопросов! Я потом у Манасяна спрашивал, что там такое, что Лапушкину шьют, он ни в зуб ногой! Манасян! Нет, говорит, никакого дела на Лапушкина, и не было никогда!

Охренеть, я начинаю соображать, насколько можно верить Винарскому, и что все это значит.

— Манасян мог и не знать, — достоверность озвученной Винарским информации подвергается сомнению не только мной.

— Манасян?! Да он знает, что Гитлер на завтрак ел!

— Мог знать, да не сказать, — тут же выдвигает вторую версию политполковник.

— Мне? — Тут уж Винарский изображает настолько смертельную обиду, что отворачивается от нас, и целую минуту сидит прямо.

Наступает долгожданная тишина, в которой я скриплю мозгами, обдумывая услышанное. Ненадолго.


— Вывели все же наш артполк под Фастов на доукомплектование. — Делится последними новостями полковник, вводя меня в курс дела. — Приехал сюда пушки получать, видел бы ты, Лапушкин, какое дерьмо мне пытались подсунуть! Из Монголии, семнадцатого века!

— Отличные орудия, немного постреляли на Халхин-Голе, но ухоженные и в прекрасном состоянии. — Возразил политполковник.

— Я этих крыс канцелярских из артуправления гонял по всем этажам, как в кабинет зайдешь, пусто, кто под стол залез, а кто и из окон повыпрыгивал! — Живописал Винарский эпические картины борьбы с чиновничьей гидрой. — И знаешь, какие орудия я выбил? Отличнейшие, лучшие не только на Юго-Западном, во всей армии лучшие!

— Что поначалу давали, то потом и погрузили. — Спокойно развенчал грандиозные успехи артиллерийского полковника полковник политический.

— Да? — Винарский подпрыгнул от возмущения, боднув затылком крышу легковушки, но в пылу спора не заметив этого. Огромный кулачище просвистел возле уха невозмутимого водителя, тот ловко убрал голову в открытое окно, машина мотнулась по дороге и снова поехала прямо, а кулак, трансформировавшись в фигу, застыл перед носом оппонента. — А кто у Скворцова три эмэл двадцать вырвал? Зато теперь у нас три полных дивизиона!

— А в одном девять пушек вместо двенадцати. — Опять портит картину маслом спорщик-возражальщик.

— Главное, что теперь у нас по-настоящему боеспособный корпусной артполк, и мы немцам так всыплем, что им небо с овчинку покажется!

На эту сентенцию возражений у политполковника не нашлось.


— Давай сразу на огневую!

Машина съехала с шоссе и пошла скакать по степным кочкам, объезжая кусты и буераки, выскочила на поле за холмом, где в строгом геометрическом порядке стояли грозные Большие Пушки, вокруг которых суетились расчеты, готовя позиции. Полковник не дав машине остановиться вывернулся и легковушки и выпрыгнул навстречу спешащему к нему майору.

— Спишь, Макарский! — Заорал он на того, не дав открыть рот для доклада.

— Как можно, товарищ полковник, — несмотря на беспардонный наезд, майор улыбается, не скрывая радости от встречи, — дивизион обустраивает огневые позиции!

— Долго обустраиваете, майор! Давай список целей, есть связь с НП?

— Связь есть, и с НП, и с КП полка, и со штабом корпуса, — майор Макарский четким движением достал из планшета и протянул полковнику исписанный лист бумаги.

— Пехота опять тянет одеяло на себя! — Ворчал Винарский, пробегая глазами список. — Сдались нам их пулеметы, сначала гаубицы бы подавить! Где их батареи, что слухачи говорят?

— Предполагают, что в этих районах. — Макарский протянул планшет с заправленной картой.

— Лапушкин! — Рявкнул полковник. — Примерз ты там к машине? Бегом сюда!

Политполковник пошел посмотреть на работу расчетов, а я и вправду стоял возле машины, делая вид, что прислушиваюсь к звукам канонады, обшаривая тем временем степные дали в немецком тылу верхним взглядом.

— Лапушкин? Тот самый Лапушкин? — Живо поинтересовался майор, разглядывая меня с нескрываемым любопытством.

— Тот самый! — Проворчал Винарский. — Сейчас он нам всю правду-матку о немцах выложит!

Похоже, желание посадить меня в лужу у полковника никуда не делось.

— Что скажешь, ясновидец, — поинтересовался с легкой издевкой, — правы наши слухачи, или врут, как обычно?

— А тут не надо быть ясновидцем, товарищ полковник, — разыгрываю я простачка, — достаточно подключить простую логику, чтобы понять, что загонять в эти буераки тяжелые гаубицы фашисты не будут, ни к чему это. И воткнут они свои батареи вот сюда, я бы лично так сделал.

Я указал ногтем мизинца в место на карте, далекое от заштрихованного карандашом района.

— Ты не пальцем в карту, ты пальцем в небо попал, Лапушкин! — Откровенно злорадствует Винарский. — Никакого тактического понятия о размещении артиллерии на закрытых позициях, а еще в командиры батареи набивался. Никто не будет ставить тяжелые дальнобойные орудия так близко к линии фронта, да еще в открытом поле, где их моментально засекут, и накроют даже из полковых пушек!

— Поле открытое, но с наших позиций не просматривается. Отсюда они дальше дотянутся, а на нашу контрбатарейную стрельбу они плюют, наши корректировщики еще руку не набили, и лупят в молоко, почем зря. — Нагло упираюсь я. — Дайте карандаш.

Черчу на карте три маленьких овала.

— Вот весь их дивизион, первая батарея, вторая и третья, — поясняю я процесс комментарием, возвращаю карандаш Макарскому и демонстративно отворачиваюсь, давая понять, что спорить не намерен, а соглашаются они с моим мнение или нет, это их дело.

— Забьемся, Лапушкин, на твои золотые, — заводится с полоборота азартный полковник, — что ты с пяти снарядов их не подавишь?

— Пяти снарядов даже для одной батареи невозможно мало, а тут целый дивизион, — наверное, впервые выступает против любимого отца-командира майор, — тут при самой точной стрельбе меньше, чем полусотней делать нечего. А потом, как узнать, что батареи подавлены, они даже стрельбу не ведут?


КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ


Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6