Проклятие могилы викинга. Керри в дни войны. Тайна «Альтамаре» (fb2)


Настройки текста:





ПРОКЛЯТИЕ МОГИЛЫ ВИКИНГА

КЭРРИ В ДНИ ВОЙНЫ

ТАЙНА «АЛЬТАМАРЕ»


Аннотация

Это книга о жизни подростков.

Герои повести канадского писателя Фарли Моуэта «Проклятие могилы

викинга» – подростки. Они путешествуют к Гудзонову заливу. В опасном пути

им помогают отвага и самоотверженность. Английская писательница Нина

Бодэн в повести «Кэрри в дни войны» рассказывает о событиях, пережитых

братом и сестрой в дни второй мировой войны. В детективной трилогии

бельгийского писателя Либера Карлье «Тайна «Альтамаре» трудолюбивые

братья, непримиримые ко всякому злу, помогают полиции ловить преступников

и контрабандистов.


Фарли Моуэт


ПРОКЛЯТИЕ МОГИЛЫ ВИКИНГА


ГЛАВА 1


Школа среди лесов


На открытом всем ветрам льду озера в северной Манитобе1, у замёрзшего скелета оленя-карибу2 топтались два ворона. Лисицы и волки оставили на костях оленя вожделенные кусочки мяса, и вороны угрожающе теснили друг друга, их сварливые голоса далеко разносились в предполярной тишине над озером.

Росомаха, что кралась по мрачному лесу вдоль берега, вскинула тяжёлую голову и прислушалась. Крики воронов означали, что поблизости есть еда, и росомаха свернула и пошла по льду на птичьи голоса.

На северном берегу озера, в густом высоком ельнике, принюхивалась к холодному воздуху белая лайка. Она учуяла мускусный запах росомахи, и шерсть у неё стала дыбом. Задрав морду, она вызывающе взвыла. Тотчас вскочили на ноги и ещё лайки – добрый десяток – и подхватили её вой.

Среди деревьев, неподалёку от того места, где привязаны были собаки, уютно примостился низкий бревенчатый сруб, уставясь двумя окнами на озеро Макнейр. В доме этом Энгус Макнейр отложил книгу, которую читал вслух, 1 Манитоба – провинция в центральной части Канады.

2 Карибу – северные олени.

и подошёл к окну. Минуту-другую он приглядывался к собакам, потом, мотнув рыжей пиратской бородой, обернулся к трём мальчишкам, что выжидающе на него смотрели.

– Нет, ребята. Собаки расшумелись не из-за оленя.

Волки, может… а то росомаха. Да вы не горюйте, карибу скоро пойдут назад этой дорогой, и у нас опять будет свежее мясо.

Он уселся в самодельное кресло и продолжал урок.

Энгус Макнейр никак не походил на учителя. Это был рослый, крепкий охотник, с лицом, точно высеченным из камня; в северных краях Канады он жил с тех самых пор, как тринадцатилетним пареньком уехал с Оркнейских островов. Классной комнатой служила хижина Макнейра, с низким потолком, загромождённая всякой всячиной, пропахшая звериными шкурами, что свешивались со стропил.

Здесь три дня в неделю Энгус давал уроки. А в остальные дни учитель и ученики обходили свои капканы, которые расставлены были в окружности пятидесяти миль на север, восток, запад и юг.

Энгус читал, а его племянник Джейми, пристроясь на чурбаке подле железной плиты, слушал. Голубоглазый, с резкими чертами лица и взлохмаченной копной светлых волос, он склонился над лисьей шкурой, растянутой на деревянной раме, и ловко соскабливал с неё тупым ножом остатки мяса.

Рядом с ним, на краю широкой деревянной скамьи, сидел Эуэсин Миуэсин, сын вождя индейского племени кри, которое жило неподалёку, у озера Танаут. Эуэсин был худощавый, смуглый, черноглазый и черноволосый, весь упругий и гибкий, точно силок для кроликов.

Третий «школьник» был, несомненно, самый занятный из этой тройки. Его приветливое скуластое лицо можно было бы принять за азиатское, если б не большие голубые глаза да огненно-рыжие, спадающие на лоб волосы. Звали его Питъюк. Был он сыном бродячего охотника англичанина по имени Фрэнк Андерсон. Однажды зимой, много лет назад, Андерсон отправился за белыми лисами в открытую тундру, к северу от озера Макнейр. Там он встретил женщину из племени эскимосов и женился на ней.

Незадолго до того, как у них появился ребёнок, Андерсон переходил озеро по уже непрочному весеннему льду и утонул, так что сын его, Питъюк, родился и вырос среди эскимосов.

Книжка, которую Энгус читал сегодня мальчикам, очень их увлекла. В ней рассказывалось о том, как в старину, задолго до Колумба, приплыли в Америку норвежцы.

Сегодня утром Энгус читал главу об экспедиции некоего викинга, которая примерно в 1360 году приплыла в Гренландию, а оттуда, вероятно через Гудзонов залив, – в Северную Америку. Дальше рассказывалось о том, как в 1898 году в Кенсингтоне (штат Миннесота) нашли камень, на котором была вырезана какая-то странная надпись. Оказалось, что это рунические письмена. В древности ими пользовались скандинавы и другие германские племена.

– Когда надпись расшифровали, – продолжал Энгус, –

стало ясно, что её оставили восемь шведов и двадцать норвежцев, которые пустились открывать неведомые земли, лежащие на западе. Надпись рассказывала о том, как однажды они заночевали на острове посреди какого-то озера. Наутро они отправились ловить рыбу, а десять человек остались охранять лагерь. Когда рыбаки вернулись, они никого не застали в живых: все десять их товарищей лежали убитые. Ещё десятерых, говорилось в надписи, с самого начала оставили охранять корабль: он стоял на якоре в четырнадцати днях пути от места убийства. Надпись эта была высечена на камне в 1362 году.

Энгус поднял глаза от книги.

– Вот здесь нарисован этот камень со всеми знаками, –

сказал он мальчикам. – Смотри-ка, Джейми, а ведь они здорово похожи на те – помнишь, на обломке свинцовой пластинки, которую вы с Эуэсином нашли прошлым летом в тундре? Дай-ка её сюда, Джейми, сейчас поглядим.

Джейми вскочил на ноги и с полки под стропилами достал обломок свинцовой пластинки размером примерно в пятнадцать квадратных сантиметров. Энгус положил пластинку на книгу, рядом с изображением Кенсингтонского камня. Мальчики тесно обступили его.

– А ведь точно! Знаки такие же. Может, тайник, где вы нашли пластинку, устроили те самые люди, которые вырезали письмена на камне. Эх, вот бы нам прочесть эту надпись, а, ребята?

У Джейми заблестели глаза.

– Если надпись и правда такая же, значит, и все остальное в тайнике тоже норвежское! За такое открытие наверняка большие деньги дадут!

– Деньги, конечно. Только если ваши находки и в самом деле норвежские, они стоят куда дороже денег. Пожалуй, они помогут написать новую главу в истории Америки. В

общем, как наступит лето, пойдём к вашему тайнику… Да только идти надо осторожно, не так, как вы тогда ходили.

Джейми и Эуэсин сделали вид, будто им совестно. Они отлично помнили то путешествие: оно чуть не кончилось катастрофой. Они отправились в тундру с охотниками племени чипеуэев и набрели на загадочный тайник, но слишком на себя понадеялись, отстали от индейцев, на речных порогах потопили каноэ и большую часть снаряжения. Несколько месяцев, пока в тундре свирепствовала зима, им пришлось отчаянно бороться за жизнь. В конце концов им посчастливилось встретить Питъюка с эскимосами его племени, только это их и спасло.

Энгус закрыл книгу и бережно поставил её на полку: здесь размещалась вся его библиотека – десятка два изрядно потрёпанных томов, которые он берег как зеницу ока.

– На эту неделю урокам конец, – сказал он мальчикам. –

Я буду стряпать, а вы идите делайте свою работу.

Мальчики выбежали за дверь, а Энгус ещё минуту-другую стоял у окна и любовался на них. Питъюк колол берёзовые поленья, а Джейми и Эуэсин по очереди работали ломом: пробивали в замёрзшем озере прорубь. Энгус смотрел на мальчиков и вспоминал, что привело их в его одинокое жилище.

Джейми приехал к нему три года назад из одного южного канадского города: родители его погибли в автомобильной катастрофе, и у него не осталось родных, кроме

Энгуса. За эти годы Джейми из хилого, ни к чему не приспособленного маленького горожанина превратился в крепкого подростка, который в предполярном лесу чувствовал себя так же уверенно и свободно, как родившийся здесь Эуэсин.

Эуэсин никогда не бывал южнее Пеликан Нэрроуз, всего в двухстах милях отсюда; там, в школе при миссии, его научили хорошо говорить и читать по-английски. Но

Эуэсин жадно тянулся к знаниям, и, когда Энгус Макнейр стал учить Джейми, Эуэсин без труда уговорил своего отца, Альфонса Миуэсина, позволить и ему учиться у Энгуса и прожить у него зиму.

Третий ученик Энгуса, Питъюк, оказался здесь потому, что встретился тогда в тундре с Джейми и Эуэсином. Эскимосы, с которыми кочевала мать Питъюка, благополучно доставили двух спасённых мальчиков на юг. Но, уходя к местам своих кочевий, они оставили Питъюка на попечение Энгуса Макнейра, рассудив, что пора уже мальчику познакомиться с миром его покойного отца Фрэнка Андерсона.

К тому времени как ящик был полон дров, а ведра –

воды, у Энгуса поспел обед. Он сварил вкусную похлёбку из ячменя, сушёной оленины и жирной свинины. Нарезал хлеб свежей выпечки, налил каждому по кружке крепкого сладкого чая.

Мальчики обедали не спеша, строили планы летнего похода в тундру, к загадочному каменному тайнику. За этим разговором они могли бы засидеться дотемна – ведь зимний день в тех краях короток, – но Энгус вернул их к действительности.

– Эй, ребята! От разговору мехов не прибудет. Нечего рассиживаться! Вам ещё сегодня надо привезти хороший груз шкур. Коли собрались идти к землям эскимосов, понадобятся новые каноэ и всякое снаряжение, а на это нужны деньги.

Энгус первым встал из-за стола, натянул свою огромную парку, оленьи рукавицы и мокасины. Потом взвалил на плечи тюк и пошёл к двери, мальчики поспешили за ним.

Джейми непременно хотел отъехать первым, он кинулся к своим нартам – узким саням, которые так любят звероловы, – бросил на них свой тюк и мигом отвязал собачью упряжку. У него было три лайки. Двух, маленьких и мускулистых, дал ему дядя. А третью – крупную, белую, по кличке Зуб, – Эуэсин и Джейми нашли в тундре: этот Зуб и ещё один пёс отстали от эскимосов.

Во дворе поднялся отчаянный шум – выли собаки, кричали ребята. Первым справился с упряжкой Питъюк; он громко, задорно попрощался с товарищами, прыгнул на свои длинные эскимосские сани, и они, кренясь набок, покатили по льду озера к югу. Джейми и Эуэсин чуть замешкались. А когда выехали на лёд, упряжки их поначалу шли голова в голову, стараясь обогнать друг друга. Но вот

Джейми закричал: «Давай! Давай!» – и его упряжка послушно свернула влево, к восточному краю озера.

Ребячьи упряжки уже мчались во весь опор, а Энгус все ещё обстоятельно запрягал своих собак. Глядя, как бешено несутся тобогганы3 и нарты, он улыбнулся и покачал головой.

– Джульетта, голубка, – говорил он, затягивая постромки на брюхе своего вожака, – видала, какие проворные ребята? Что твои барсуки.

Джульетта заскулила в ответ и натянула постромки, 3 Тобогган – сани без полозьев, передок загнут, вместо бортов натянута шкура или береста; канадские индейцы перевозят на них грузы.

давая другим собакам знак трогаться. Неторопливо, степенно она вывела упряжку на лёд, и тобогган Энгуса свернул к северу.

Последний завиток голубого дыма поднялся из старой чёрной трубы, истаял в небе, и вокруг воцарилась морозная тишина январского дня.


ГЛАВА 2


Холод, который убивает

Следующие четыре дня, пока Энгус и мальчики объезжали капканы, безмолвие дома нарушалось лишь резкими криками соек, слетавшихся на отбросы. Только под вечер четвёртого дня из трубы к голубому, чуть затуманенному небу вновь поднялся дым. Перед дверью дома в свежевыпавшем снегу стояли нарты Эуэсина, а собаки, уставшие от последнего тридцатимильного перехода но рыхлому снегу, тяжело дыша, развалились подле своих бревенчатых конурок. Эуэсин гнал их вовсю: он непременно хотел вернуться первым. Но едва у него успел закипеть чайник, как на пологий берег озера стремительно влетела упряжка Джейми.

– Ты что это как долго? – насмешливо спросил Эуэсин.

Джейми не ответил. Посвистывая, он привязал вожака к дереву и снял с нарт что-то большое и тёмное. Потом подошёл к дому и небрежно бросил свою ношу к ногам Эуэсина.

Тот присел на корточки и недоверчиво на неё поглядел.

– Илька! – восхищённо воскликнул он, поглаживая прекрасный тёмный мех. – Я такую видел только раз в жизни. Где ты её взял, Джейми?

– В куньем капкане, в ельнике, у моей избушки, где я ночевал вторую ночь. Наверно, там их полно. Да только они не всякому даются, тут нужно уменье.

Но Эуэсин не попался на эту удочку: он не мог оторвать глаз от ильки. Ведь куница илька – одно из самых редких млекопитающих в здешних местах, и притом самое ценное.

Эуэсин торжественно внёс её в дом и положил на стол: тут можно будет рассмотреть её всю – от острой, совсем как у ласки, мордочки до великолепного пушистого хвоста.

На дворе снова залаяли собаки. На сей раз они возвещали о прибытии Питъюка. А в сумерки вернулся и Энгус.

Поездка у всех была удачная. Питъюк привёз двух лис, куницу, трех горностаевых ласок и норку. Эуэсин – двух норок и двух красных лисиц. Энгус, у которого был самый большой участок, привёз трех лис, двух норок, ласку и выдру. У Джейми, кроме ильки, оказалась ещё только красная лисица, но илька одна стоила едва ли не всей сегодняшней добычи.

После ужина зажгли керосиновые лампы, и все принялись за работу. Снимали шкуры, чистили их, распяливали, а тем временем рассказывали друг другу, что интересного произошло с ними за эти дни. Эуэсин рассказал о том, как, расставляя капкан, ступил одной ногой на тонкий лёд, провалился – пришлось поскорей развести костёр и сушить мокасин, чтобы нога не заледенела окончательно. У

Джейми в одной избушке побывала росомаха и съела все припасы, так что пришлось довольствоваться белой куропаткой, которую он подстрелил из ружья. Питъюк повстречался с двумя индейцами-чипеуэями: с зимней стоянки в лесах у озера Кэсмир они держали путь на юг, к фактории на озере Оленьем. Но самая интересная новость была у Энгуса: он видел свежие следы карибу.

Как всегда, ранней осенью началось передвижение оленей-карибу, они ушли из тундры и укрылись в лесах. Но главные стада миновали озеро Макнейр всего за какую-нибудь неделю, свернули на запад и скрылись. Однако, судя по словам Энгуса, выходило, что они сделали круг

– прошли на север, на восток – и теперь снова двигаются на юг. Известие это взбудоражило всех: ведь вот уже три месяца они ели только кроликов да куропаток, другого свежего мяса на озере Макнейр не было.

Потолковали об оленях, и Энгус вновь заговорил о встрече Питъюка с чипеуэями, или, как сами они себя называли, элделями – слово это означает «едоки оленины».

– Зачем они двинулись на юг в такую неподходящую пору? – рассуждал он вслух. – Они тебе не сказали, Питъюк?

Питъюк покачал головой:

– Я по-ихнему не говорю. Да только видно: они очень голодный и спешил здорово. На нарты никакой мех нет, и у собак живот подвело.

– Чудной народ эти чипеуэи, – задумчиво продолжал

Энгус. – Стараются жить, как жили их предки сто лет назад, а ведь теперь так уже не проживёшь. В прошлом году они чуть не перемёрли с голоду, а сейчас, может, у них дела и того хуже. Да, к нам Альфонс Миуэсин собирается. Я

остановился у Танаутского озера, хотел его повидать, а он в это время объезжал свои капканы. Твоя мать, Эуэсин, сказала, он скоро нас навестит – верно, хочет знать, как твои успехи в ученье.

Альфонс Миуэсин появился ещё раньше, чем его ждали. Назавтра в час обеда собаки возвестили о приезде гостя, и через несколько минут на пороге встал высокий сухощавый вождь племени кри. Под мышкой у него был какой-то узелок, завёрнутый в оленью шкуру. Еле сдерживая улыбку, он протянул этот небольшой свёрток Питъюку.

– Моя дочка Анджелина думает, эскимосы не умеют шить хорошие сапоги, – объяснил он. – Вот она тебе и посылает…

В свёртке оказались две пары прекрасно сработанных лосёвых мокасин, искусно расшитых красными, зелёными и золотыми бусами. Питъюк очень смутился, он держал в руках мокасины и не знал, что сделать и что сказать.

– Ну, Пит, попался! – весело воскликнул Джейми. – Уж если девушка кри шьёт парню мокасины – тут ему и конец.

Правда, Эуэсин?

Эуэсин важно кивнул:

– Верно. Моя сестра ещё никогда никому не шила мокасины. Теперь буду следить за тобой в оба, Питъюк. Я

ведь ей брат, помни!

Питъюк, весь красный, растерянно обернулся к Эуэсину, натолкнулся на его суровый взгляд и крикнул в отчаянии:

– Меня зачем ругаешь? Я слова с ней не сказал.

Мученьям Питъюка положил конец Альфонс – он отвернулся от смущённого парнишки и заговорил с Энгусом:

– Вчера утром я проезжал стойбище едоков оленины на

Кэсмирском озере; там женщины причитали по покойнику.

Я хотел пойти в чумы, но старый вождь Деникази остановил меня, сказал, что на них напала болезнь и уже есть мёртвые. Все больные; только он сам да несколько стариков здоровые и ещё охотники Пенъятци и Мэдис. Этих двух он послал на юг, к белым людям за помощью.

Лицо Энгуса омрачилось:

– Плохие вести. А что у них за болезнь, ты знаешь?

– Лёгкими они болеют. Сперва горят в жару, а потом коченеют и помирают.

– Тогда и сомневаться нечего, – пробормотал Энгус. –

Это грипп, дело ясное. Видно, подхватили, когда ездили на рождество в миссию. – Он вскинул голову и спросил с тревогой: – А как твоё племя, Альфонс? Тоже есть больные?

Альфонс помотал головой.

– Мои все здоровые. И я послал Деникази двое саней с вяленым сигом, а то у них есть нечего.

– Да, знаю, ты всегда готов помочь, – сказал Энгус и положил руку на плечо друга. – Но пускай твои люди больше к ним не ездят. Я позабочусь, чтоб они не голодали.

Для белых грипп не так страшен, для индейцев он опасней.

А у меня хорошие вести. Олени идут на юг. Капканы наши подождут. А ты давай нам в помощь несколько твоих охотников, и мы с ребятами заготовим мясо для племени

Деникази.

Весть, принесённая Альфонсом, круто изменила жизнь мальчиков. И объезд капканов, и уроки были отставлены.

На другое утро все трое отправились к северо-востоку от озера Танаут, в те места, где Энгус видел оленьи следы, а

Энгусу предстояло одному объехать все капканы и собрать всю добычу. Энгус велел гнать собак без роздыха, а когда ребята настигнут стадо, охотиться два дня и убить как можно больше оленей. Потом пусть нагрузят нарты, все, что не поместится на них, спрячут понадёжней и едут к стойбищу едоков оленины. Он будет их ждать неподалёку и переправит мясо больным сородичам Деникази.

Первого оленя мальчики повстречали на южном берегу

Кэсмирского озера, но, помня наказ Энгуса, поехали дальше, на северо-восток, по реке Кэсмир, пока не оказались среди кочующих оленьих стад.

Они раскинули лагерь и два дня охотились на карибу, которые во множестве сошлись там у несчётных мелких озёр. Двое мальчиков прятались, держа ружья наготове, а третий выезжал на своей упряжке на лёд и гнал перепуганных оленей прямиком на засаду.

К концу второго дня было убито и готово к отправке десятка два оленей. Наутро молодые охотники двинулись к стойбищу Деникази; тяжело гружённые нарты двигались вверх по реке Кэсмир, потом выехали на широкий простор

Кэсмирского озера. У северного его рукава к небу поднимались тонкие спирали дыма над чумами чипеуэев, что стояли среди чахлого кустарника подле устья реки Касба.

Энгус встретил мальчиков на льду озера, на дальних подходах к стойбищу: он давно уже с нетерпением их поджидал. Энгус помог им спрятать мясо на крохотном островке – отсюда он сможет переправлять его больным и голодным чипеуэям.

– Быстрей назад, ребята! – распорядился Энгус. – И

завтра же возвращайтесь с новым грузом, потому как я решил сам ехать на юг. Торговцы и миссионеры не станут слушать Пенъятци и Мэдиса, а меня, может, послушают. А

если и от меня отмахнутся или не смогут помочь, я поеду ещё южней – надо поговорить с властями. Чипеуэям нужны врачи и лекарства. Они очень тяжело болеют, и если мы не остановим эпидемию, она, пожалуй, охватит весь край. Так вот, слушайте! Когда я уеду, вы сгрузите мясо на лёд в полумиле от их стойбища. Там кое-кто ещё держится на ногах, они приедут за мясом. Вам подходить к чумам нельзя. Но уж если у этих несчастных все станет совсем худо, если все-таки придётся идти в их лагерь, туда пойдёт только Джейми. Один! Поняли?

…Спустя два дня Энгус отвёз последний груз мяса на стойбище чипеуэев. Попрощался с мальчиками и пустился в далёкий путь, почти за двести миль, – на ближайшую факторию. А оттуда ему, быть может, придётся проехать и ещё сто пятьдесят миль – до ближайшего крупного поселения.

Весь конец января и первую неделю февраля мальчики с помощью нескольких охотников-кри трудились в поте лица, добывали пропитание для больных чипеуэев. Они доставляли нарты с мясом, а другие кри возили к становищу дрова.

Но пища и топливо – это было ещё не все. Многие едоки оленины так ослабели, что уже не могли ни разжечь огонь, ни сварить еду. Слёг и вождь Деникази, и, хотя он ещё кое-как выползал из своего чума и отрубал куски сырого мороженого мяса, он тоже день ото дня слабел. С каждым днём среди островерхих, крытых шкурами чумов было заметно все меньше признаков жизни.

К концу первой недели февраля ребятам стало совсем невтерпёж. Они приняли решение, и в тот же вечер объявили его в чуме Альфонса Миуэсина на озере Танаут. Они молодые, здоровые, доказывали они Альфонсу, уж наверное они не умрут, даже если и заразятся от чипеуэев. Так что решено: они поедут в стойбище и будут ухаживать за погибающими чипеуэями. Не отпускать же туда Джейми одного, горячо доказывали Эуэсин и Питъюк. Спорить с этим было трудно: в одиночку там и в самом деле не справиться.

Альфонс и Мэри Миуэсин, в конце концов, с великой неохотой согласились.

– Мы будем каждый день привозить мясо и топливо, –

сказал Альфонс. – Пусть духи крепко держат ваши жизни в своих руках, дети мои.

На стойбище ребята застали невероятную грязь и запустение. Уже много недель ни у кого не хватало сил убирать чумы или хотя бы вынести мёртвых. Мальчики переходили из чума в чум и, подбадривая друг друга, делали свою тяжкую и страшную работу. От всего, что открывалось их глазам, лица у них каменели, их мутило, но решимость их не ослабевала. Чипеуэи – их друзья, а на севере ради друга человек готов на все.

Скоро они начали одерживать кое-какие победы в битве с болезнью. Гудящее пламя костров и крепкий мясной бульон прибавили сил тем чипеуэям, кто уже переболел и остался жив. К концу недели больше двух десятков мужчин и женщин перенесли кризис и стали выздоравливать, но почти столько же больных умерли.

У мальчиков совсем не оставалось времени на отдых.

Всю ночь напролёт – а зимние ночи длинные – двое обходили чумы, поддерживали огонь в очагах, а третий, совсем уже без сил, сваливался и засыпал. И они думали только об одном: когда же наконец подоспеет помощь? День за днём они вглядывались вдаль: не появятся ли на другом берегу озера охотники Альфонса? Быть может, с ними приедут наконец Энгус Макнейр и доктор?

Однажды, в конце февраля, Альфонс пригнал на обычное место сани с едой и застал там одного Джейми.

Как было условлено с самого начала, мальчик стоял поодаль, шагов за полсотни, и сразу видно было – он совсем измучен, вот-вот свалится в снег.

Альфонс поглядел на Джейми с испугом, но голос почти не выдал тревоги.

– А где остальные? – спросил он.

– Питъюк заболел, – ответил Джейми. – Эуэсин около него. Эуэсин здоров, и я тоже. Когда придёт помощь, Альфонс? Неужели от моего дяди все нет вестей?

Красивое бронзовое лицо Альфонса потемнело. Он протянул к мальчику руки, словно в досаде, что их разделяют эти пятьдесят шагов.

– Ты сильный, Джейми, – сказал он. – Так вот, соберись с силами – у меня дурные вести.

– Энгус! – воскликнул Джейми. – Что с ним? Добрался он до Те-Паса?

– Он все сделал, как сказал, сын мой. Вчера вечером из

Те-Паса приехал вестник из племени кри, его полиция послала. Он привёз тебе письмо от полиции и ещё одно известие. Когда Энгус добрался до озера Оленьего, Пенъятци и Мэдис лежали больные. Их палатка стояла в стороне от фактории, и никто к ним не подходил. Твой дядя начал за ними ухаживать. Мэдис выжил, а Пенъятци умер. В фактории Энгус помощи не нашёл и поехал дальше. Но болезнь уже сидела у него в лёгких. В Те-Паса он приехал больной. Его взяли в больницу и сперва думали – умрёт. Но он жив, сын мой, жив! И он послал тебе наказ через своих друзей кри. Вот что он велел тебе передать: «Скажите ему, пускай поступает как знает. Он показал себя мужчиной, а мужчина должен сам решать, как ему жить».

Альфонс замолчал и положил на снег плотный конверт.

Потом отошёл подальше, а Джейми подбежал, схватил конверт, вскрыл и прочёл:


«Те-Пас, провинция Манитоба. 18 февраля.

Джейми Макнейру.

Озеро Макнейр, провинция Манитоба


Уважаемый сэр!

1. Должен сообщить Вам, что Ваш дядя, Энгус Мак-

нейр, положен в больницу в Те-Пасе, у него двустороннее

воспаление лёгких с серьёзными осложнениями. По мнению

врачей, он пролежит ещё много недель, и если вообще

сможет вернуться на Север, то не раньше чем через не-

сколько месяцев.

2. Поскольку у него нет средств, его положили в па-

лату для неимущих пациентов.

3. Как нам известно, мистер Макнейр Ваш опекун.

Поскольку он сейчас не в состоянии о Вас заботиться, мне

предложено довести до Вашего сведения, что Вам над-

лежит возможно скорее явиться в Виннипег, в отдел по-

печительства о несовершеннолетних.

4. Тем самым Вам надлежит приехать в Те-Пас с по-

дателем сего письма, констеблем Питером Моуисти.

Вышеназванный отдел оплатит Ваш железнодорожный

билет до Виннипега.

5. Сообщите, пожалуйста, вождям Деникази и Миу-

эсину, что управление по делам индейцев обсуждало во-

прос об эпидемии и постарается, когда позволят об-

стоятельства, послать к ним врача.

Сержант Роберт Оуэн,

командир отряда в Те-Пасе».


ГЛАВА 3


Анджелина

Джейми дочитал письмо, и его обуяли возмущение и ярость. Кровь отлила от его лица и взгляд стал суровым.

– Ты только послушай, Альфонс! – с горечью воскликнул он и прочёл письмо вслух.

Глаза вождя тоже загорелись гневом.

– Значит, пришлют доктора, когда позволят обстоятельства! – сказал он. – Ну, тогда он увидит много могил, лечить будет уже некого. А ты как решил? Что будешь делать, сын мой?

– Останусь здесь! – с жаром воскликнул Джейми. –

Скажи констеблю Моуисти, я буду в чуме Деникази, там пятеро больных чипеуэев. Хочет меня забрать – пускай приходит туда.

– Не горячись, сын мой. Питер Моуисти сам из племени кри. Его не надо бояться. Захочешь, он уедет на юг без тебя.

Но только подумай как следует. Сдаётся мне, полиция пошлёт за тобой ещё кого-нибудь.

– Тут ещё о многом надо подумать, – уже спокойнее ответил Джейми. – Они обращаются с Энгусом как с нищим. Я должен добыть денег, чтобы позаботиться о нем: вдруг он ещё долго проболеет. В сиротском доме я ничем не смогу ему помочь, а ведь если я поеду в Те-Пас, меня уж наверно засадят в сиротский дом. А если останусь здесь, буду промышлять пушного зверя, и… и потом, есть ещё сокровища викинга! За них наверняка дадут кучу денег. И

мы все равно пойдём за ними на Север! Это самый лучший выход, Альфонс!

Альфонс подошёл ближе, задумчиво кивнул:

– Пожалуй, ты прав, сын мой. Но помни, ты ведь белый.

Значит, белые так легко тебя не отпустят. Не забывай, они твой народ.

Джейми сжал кулаки, скомкал письмо, бросил его на лёд. И сказал с горьким вызовом:

– Мой народ? Ну, нет! Вы тут можете умирать, а они пальцем о палец не ударят. Нет, Альфонс, это не мой народ! Альфонс искусно перевёл разговор.

– Тебе самому решать, – сказал он. – Дядя написал, чтоб ты сам решал, как тебе поступить. Но вот что: если едоки оленины могут теперь обойтись без вас, лучше бы перевезти Питъюка в вашу хижину – там его легче будет выходить.

Упоминание о Питъюке сразу остудило гнев Джейми:

– Да, правильно. Чипеуэи теперь обойдутся и без нас, лишь бы вы привозили им мясо и топливо. А Питъюк совсем больной.

На другое утро, когда Джейми и Эуэсин запрягали собак в нарты, из своего чума вышел вождь Деникази. Он был ещё слаб, но не сгибался под холодным ветром. Молча смотрел он, как друзья осторожно положили Питъюка, который от жара почти потерял сознание, на нарты Эуэсина и укутали оленьими шкурами. Только после этого

Деникази кашлянул, чтобы привлечь их внимание, и, даже не глядя на них, пробормотал несколько слов.

– Что он сказал? – спросил Джейми: он не понимал языка чипеуэев.

– Сказал: мы будем здесь, – перевёл Эуэсин.

– Вот так благодарственная речь за все наши заботы!

Эуэсин пронзительно взглянул на друга, и его всегда мягкий голос зазвучал сурово:

– Иногда мне кажется, ты совсем нас не знаешь, Джейми. Зачем нужны длинные речи? Что значат слова

Деникази? Что пока в краю этом есть чипеуэи, у нас всегда будут друзья. Разве этого мало?

Джейми смущённо вертел в руках постромку.

– Прости, Эуэсин, – пробормотал он. – Скажи ему, что мы рады были помочь.

– А зачем говорить, Джейми? Он и так знает. Поехали.

Несколько минут спустя мальчики обернулись – старый вождь все стоял и смотрел им вслед. Лишь когда они отъехали так далеко, что едва могли его разглядеть, он повернулся и медленно пошёл к неровному ряду чумов, крытых оленьими шкурами. Многие чумы стояли теперь пустые, открытые всем ветрам, а те, кто поставил их, безмолвные и застывшие лежали под тяжёлым покровом снега и ждали весны, когда земля оттает и примет их, и они обретут вечный покой.

К обеим своим упряжкам мальчики подпрягли собак

Питъюка и теперь во весь дух мчались домой. Боясь заразить индейцев кри, они далеко объезжали стойбища на озере Танаут, но почти все кри выходили из чумов и издали махали им и кричали. Едва стемнело, нарты подкатили к озеру Макнейр.

Джейми и Эуэсин думали, что заброшенный на столько недель дом встретит их запустением и холодом. Но что за чудеса – окна приветливо светятся! Ребята быстро оглядели двор – нет, ни нарт, ни собак не видать. Что же это значит? Ведь они уговорились, что не будут общаться с кри, пока Питъюк окончательно не выздоровеет. А кто ещё, кроме кри, мог зайти в их жилище?

Ответа долго ждать не пришлось. Собаки втащили сани со льда озера на берег, отрывисто залаяли – и тотчас дверь распахнулась. На пороге появилась девушка. В руке она держала керосиновый фонарь. Он освещал её миловидное лицо, и яркие отблески дрожали на её длинных чёрных волосах.

– Анджелина! – поразился Эуэсин. – Что ты здесь делаешь? Сейчас же уходи. Мы привезли Питъюка, он больной. Нам надо внести его в дом. Хватай свои вещи и уходи!

– Вносите его скорей, – спокойно ответила сестра. – В

доме все готово. На плите горячий суп. И не командуй мной. Мама позволила мне приехать, и отец сам привёз меня сюда. Скорей несите Питъюка. Что вы стоите, будто к месту примёрзли?

Мальчики, изумлённые до немоты, покорно внесли

Питъюка в дом. Его переодели, уложили на койку, накормили горячим бульоном и, лишь когда он забылся тяжё-

лым, лихорадочным сном, приступили к Анджелине с расспросами. Она же мыла посуду, кипятила воду и не спешила отвечать: она чувствовала себя хозяйкой положения. Только когда Эуэсин перестал покрикивать на неё, как на маленькую, и взмолился – да объясни же наконец, что все это значит! – она с улыбкой обернулась к мальчикам и все им рассказала.

– Ты забыл, Эуэсин, а ведь когда я училась в школе при миссии, там была эта болезнь. Я тоже заболела, но скоро все прошло. Когда отец сказал, что вы везёте больного

Питъюка, я спросила: а кто ж за ним будет ухаживать? И

мама поняла. Отец согласился и сегодня утром привёз меня сюда. Хорошо, что я здесь. Поглядите-ка на себя! Медведь и тот выгнал бы вас из своей берлоги – от вас ужас как разит! Вот горячая вода, вот чистая одежда. Если хотите ночевать в доме, а не за дверью, с собаками, тогда мойтесь!

Народам Севера не знакома ложная стеснительность, и

Эуэсин покорился неизбежному довольно кротко. В два счета скинул он с себя грязную одежду и, блаженно вздыхая, стал мыться обжигающе горячей водой.

Но Джейми вырос в городе, и он просто не мог последовать примеру Эуэсина. Под конец он взял бадью и пошёл в неотапливаемую пристройку, где хранилось все, чему не страшен мороз. Никто не сказал ему ни слова, когда он выходил на холод, но, когда он, окутанный горячим паром, весь дрожа, мылся в пристройке, из-за стены явственно донеслось хихиканье, и Джейми невольно покраснел от досады.

– Проклятая девчонка… – проворчал он, стараясь, однако, чтобы за стеной его не услышали. – Принесла её нелёгкая!

Но час спустя, когда он улёгся на свою койку чистый, в чистых трусах и рубашке, которые днём постирала Анджелина, злости поубавилось. А когда Анджелина принесла ему кружку кофе и взяла его мокасины, чтобы починить истёршиеся подошвы, он даже почти дружелюбно поблагодарил её.

Питъюк и в самом деле тяжко хворал, и долгий переезд в санях, конечно же, не пошёл ему на пользу. Жар держался у него ещё несколько дней. Все это время Анджелина ухаживала за ним на редкость заботливо и внимательно. А

Джейми и Эуэсину она спуску не давала. Правда, она досыта кормила их, тщательно починила изорванную одежду, зато задавала такую работу, за которую без неё они нипочём бы не взялись. Им пришлось отскрести грязь со стен и пола. Она уговорила Джейми, и он целый день мастерил и прибивал новые полки, чтобы было где аккуратно уложить одежду и всякую утварь, раскиданную по всему дому. Она послала Эуэсина ставить капканы на кроликов: для больных нет ничего лучше кроличьего супа, объяснила она.

Да, Анджелина крепко забрала ребят в руки, она никогда не повышала голоса, никогда не командовала. Говорила всегда кротко, спокойно, с улыбкой – и, однако, оставалась непреклонной в своих требованиях. Джейми был совершенно сбит с толку. Почти все время он в душе негодовал – чего ради она им навязалась? – но в минуты, когда решался быть откровенным с самим собой, бывал благодарен ей за то, что она так заботится о Питъюке и этим облегчает бремя, которое иначе пришлось бы нести ему с Эуэсином вдвоём.

Анджелина строго спрашивала с мальчиков, но и старалась дать им отдохнуть и набраться сил после испытаний, которые выпали на их долю в становище чипеуэев.

Стряпать и ходить за больным было ей не в новинку: она приучилась к этому и дома и в школе. Но в доме Макнейра она чувствовала себя хозяйкой и все хлопоты доставляли ей огромное удовольствие (хоть она и старалась его не выдать). Притом она, конечно, замечала, что Питъюк, чьи силы прибывали день ото дня, смотрит, как она хозяйничает, с нескрываемым восхищением.

Эуэсин очень быстро примирился с присутствием сестры. Он хорошо её знал и не хотел зря тратить время и силы на сражения с ней. Притом он понял, что она им здесь неоценимая помощница, втайне этому радовался и гордился ею.

Однажды, примерно через неделю после возвращения в дом Макнейра, Эуэсин и Джейми рубили дрова и толковали о том, в какую беду попал Энгус и как бы ему помочь.

– Питъюку уже гораздо лучше, – сказал Эуэсин. –

Анджелина теперь и одна за ним приглядит и с хозяйством управится, а нам пора заняться капканами. Зимний мех сейчас ещё очень хорош, и вот-вот подойдёт время ондатры и бобра. Скоро мой отец поедет на юг, в факторию, – расплатится там с зимними долгами и запасётся снаряжением для весенней охоты. Давай пошлём с ним наши меха. Он купит нам все, что нужно, – и поехали в тундру!

Джейми просиял. Его давно уже мучили мысли о будущем и о том, что дядю держат в больнице из милости, как нищего, и непременно надо как-то раздобыть для него денег.

– Верно, Эуэсин. Пора проверять капканы. Ты будешь объезжать свой участок, я – свой, а участок Питъюка поделим, пока он сам не станет на ноги. Может, мы и часть капканов Энгуса тоже сумеем объезжать. У нас уже немало мехов и до тепла ещё сколько-то добудем, так что отправим на продажу хороший груз. Самые лучшие меха пошлём прямо в Те-Пас. Там хороший скупщик. Энгус ему доверяет: он их продаст и постарается, чтобы у Энгуса были деньги.

Так и порешили и наутро распрощались с бледным, исхудалым Питъюком, который все ещё не вставал с постели.

Анджелина помогла брату и Джейми нагрузить сани, проводила их. Когда они, проголодавшись, сделали первый привал, оказалось, что Анджелина наготовила им пончиков, мороженой тушёной оленины и пресных лепёшек с сушёной голубикой, которые на Севере заменяют хлеб, –

их делают из муки, замешанной на воде с щепоткой пекарного порошка, и жарят на оленьем жире. Так вкусно и сытно они не едали в своих походах уже много месяцев, и

Джейми поймал себя на том, что не без удовольствия думает о черноволосой девушке с блестящими глазами, которая ждёт их в доме на озере Макнейр.


ГЛАВА 4


В бегах

В середине марта Питъюк наконец поднялся с постели.

Когда Джейми и Эуэсин, объехав все свои капканы, вернулись домой, там их ждали Альфонс Миуэсин и ещё четверо кри. Они направлялись на юг, в факторию, и заехали к мальчикам узнать, не надо ли им чего. Альфонс охотно согласился захватить с собою их меха и привезти взамен необходимое снаряжение и припасы: мальчики заранее подготовили для него длинный список. Все плотно поужинали жареной олениной, которую приготовила Анджелина (при отце и других взрослых мужчинах Анджелина двигалась по дому тихая и незаметная, как тень), а потом

Альфонс поднялся из-за стола и начал рассматривать меха.

– В факторию хорошие меха не повезём, – сказал он. –

Там платят мало, у них и на плохой мех, и на хороший одна цена. Я самые лучшие меха, как начнётся лето, повезу в

Те-Пас. Мы вернёмся через две недели и привезём все, что вам надо. На обратном пути заберём Анджелину. – Он чуть помолчал и взглянул на Питъюка. На лице его в эту минуту ничего нельзя было прочитать. – Она вам, верно, уже надоела своей ленью и болтливым языком.

Питъюк, нетерпеливый и горячий, не успев подумать, кинулся защищать Анджелину:

– Ничего она не ленивый! И много не говорит. Она очень даже добрый, хороший…

И вдруг, увидев, что лица пятерых мужчин расплылись в улыбке, осёкся на полуслове. А сама Анджелина так грохнула кастрюлей об плиту, что слетела крышка, мигом выбежала из дома и с треском захлопнула за собой дверь.

– Да ладно, пускай живёт с нами, – сказал Джейми, улыбаясь во весь рот. – Уж как-нибудь стерпим. Не то

Питъюк совсем расстроится.

– Нет, лучше забери её домой, отец, – возразил Эуэсин. – А то Питъюк все будет болеть да сидеть дома и на промысел никогда не пойдёт. А ведь чудно: дрова-то он колет и воду носит – на это у него сил хватает.

Этого Питъюк стерпеть не мог: вне себя он вскочил, одной рукой обхватил за шею Джейми, другой – Эуэсина.

– Да, – сердито крикнул он, – сейчас столкну вас лбами, тоже и на это есть сил… Вот!

И он так их стукнул, что оба завопили от боли, а мужчины громко захохотали.

Альфонс подошёл к двери, кликнул дочь. Когда она нехотя вошла в круг света, он потрепал её по плечу, приподнял подбородок своей большой рукой, заглянул ей в лицо и сказал:

– Ты поистине дочь своей матери, а она хорошая женщина. Ты не побоялась прийти в дом болезни – это хорошо.

Никто над тобой не смеётся. Хочешь, оставайся, если они тоже хотят. Мужчинам тяжело делать их собственную работу и ещё женскую тоже.

Наутро пятеро охотников двинулись на юг, увозя с собой большой груз мехов и обстоятельное письмо, которое

Джейми написал дяде. Жизнь в доме Макнейра начала входить в колею – Питъюк скоро уже совсем стал на ноги и принялся объезжать свои капканы; теперь они с Джейми разделили между собой участок Эуэсина, чтобы Эуэсин мог заняться участком Энгуса, самым большим и расположенным севернее других.

Никогда ещё мальчики не охотились так много и усердно. Они редко задерживались дома больше чем на день; выспятся, вволю и вкусно поедят, снимут шкуры с добытой дичи – и снова на охоту. Счастье, долгие месяцы изменявшее жителям этого северного края, снова им улыбнулось. Теперь каждый новый день неизменно приносил богатую добычу. В капканы попадалось немало куниц и лис, но больше всего повезло Питъюку: он поймал черно-бурую лисицу.

Мальчики редко собирались в доме все вместе, не часто им удавалось поговорить, не было времени строить планы на будущее и даже просто подумать. Изредка Джейми спрашивал себя: как-то власти отнеслись к его отказу приехать?. А в общем, мысль эта не слишком его тревожила.

Но вот однажды в конце марта, возвратясь после обхода капканов, Джейми застал дома Альфонса и его спутников.

Все вместе сели обедать, только Эуэсин ещё не вернулся.

За едой Альфонс рассказал Питъюку и Джейми, как шла торговля.

– Начальник фактории удивился, что у нас столько мехов и мы можем купить так много всякого товара. Но он, конечно, не знает, что тут бoльшая часть для вас и для вашего путешествия в тундру. Да только и он, и священник из миссии много спрашивали про тебя, Джейми. А когда мы уезжали, священник сказал, чтобы мы, кри, не прятали тебя, не то не миновать нам беды от полиции. Но мы не боимся. Только вот что он сказал плохое. Сказал, полиция будет тебя искать, пошлёт патруль на собаках, а не найдёт тебя патруль – прилетит самолёт, который может на лёд садиться.

Страх клещами сжал сердце Джейми.

– Патруль на собаках может застать врасплох. А самолёт возьмёт да и сядет прямо перед нашим домом. Меня наверняка схватят. Что же делать? Как ты посоветуешь?

Вопрос был обращён к Альфонсу, но ответил Питъюк.

– Что делать? Уезжать нам надо. Уйдём на север от кри, на озера и болота. Верно говорю? Там бобра, ондатры много. Там на тукту охотиться будем, на олень. Зиме скоро конец. В палатка жить будем.

– Верно говоришь, Питъюк, – сказал Альфонс. – Если на Север поедете, мы сумеем предупредить вас, когда придёт полиция. Они сперва здесь искать будут. Потом к нам приедут. Кри им мало скажут, а что и скажут – не больно им поможет. – Тут Альфонс принялся набивать свою самодельную трубку. – Только зачем вам в палатках жить? На Кэсмирском озере стоит дом Кэсмира. Кэсмир был великий вождь, хоть он и элдели. Дом построил большой, на высоком холме, окон много – чтоб видеть на много миль, кто по его стране ходит. А когда умер, никто не стал в том доме жить; изо всех чипеуэев он один под крышей жил. Деникази, наверно, позволит вам поселиться в том доме. Я поеду к нему на стойбище, спрошу. Вот Эуэсин вернётся, собирайте все, что надо, да поезжайте на

Север.

На другое утро Альфонс уехал, а когда днём возвратился Эуэсин, в доме все было вверх дном. Большую часть припасов и снаряжения, которые понадобятся для весенней охоты и для путешествия в тундру, уже увязали в тюки; осталось только погрузить их на тобогганы и нарты. Альфонс, верный своему слову, получил для мальчиков разрешение поселиться в доме Кэсмира и послал им в помощь двоих людей своего племени с собачьими упряжками.

Джейми так боялся, что вот-вот нагрянет полицейский патруль, так ему не терпелось поскорей унести ноги, что он даже не мог толком объяснить ошеломлённому Эуэсину, из-за чего такой переполох. Но скоро Эуэсин и сам все понял, горячо взялся помогать, и в тот же день после обеда все было готово. Собачьи упряжки двинулись в путь. В

сумерках добрались до стойбища кри на Танаутском озере, там и заночевали. Наутро заспешили дальше и, наконец, на восточном берегу Кэсмирского озера, на гребне холма, увидели дом Кэсмира.

Замечательный это был дом – бревенчатый, и бревна не уложены, а поставлены стоймя; к тому же в нем было целых три комнаты. В каждой стене – по два окна, а так как дом стоял высоко на безлесном холме, выше окружающих холм деревьев, то из окон видно было все окрест миль на восемь, а то и на десять.

Собаки с трудом втащили в гору тяжело нагруженные сани.

– Нелегко будет возить воду из озера, – сказал Эуэсин.

И тут мальчики вдруг осознали, что Анджелина, которая в доме Макнейра всегда сама носила воду, все ещё с ними.

А она уже успела растопить печку и старательно выметала мусор, скопившийся здесь за годы после смерти вождя Кэсмира.

Джейми озадаченно поглядел на распахнутую дверь дома.

– Она-то чего ради с нами увязалась? Кто её звал? –

растерянно спросил он.

Ответом было молчание. Да, конечно, никто Анджелину не приглашал. Но никто и не запрещал ей поехать с ними. В суматохе поспешных сборов да и в пути Эуэсин и не задумывался, почему сестра с ними. Питъюк все время помнил, что Анджелина здесь, но уж он-то вовсе не собирался напоминать об этом или предлагать, чтобы её оставили в стойбище кри. Ну, а Джейми только о том и думал, как бы поскорей убраться с озера Макнейр, – ему было не до Анджелины, тем более что она умела не бросаться в глаза.

Эуэсин невесело усмехнулся.

– Что ж, – сказал он, – звали не звали, а она здесь. Если ты знаешь, как от неё избавиться, попробуй. Ну, а по мне пускай остаётся – кому-то все равно надо стряпать, а она хотя бы не отравит нас, не то что вы оба, когда приходит ваш черёд готовить еду. – Он лукаво глянул на Питъюка. –

Что скажешь, Питъюк? Разве плохо, если можно посидеть и отдохнуть, а хлопочет пускай кто-то другой?

– Что скажу? Скажу – оставляйте бедный девчонка в покое, не то возьму опять да как стукну лбами.

– «Бедный девчонка»! – фыркнул Джейми. – Да она обвела вас обоих вокруг пальца! Но я в меньшинстве, так что пускай пока остаётся.

Анджелина словно бы не подозревала, что за порогом в эти минуты идёт жаркий спор о ней. Но, подметая, она тихонько улыбалась.

Они хорошо сделали, что переехали, и причин на то было несколько. В доме Кэсмира они могли не опасаться, что полиция нагрянет к ним неожиданно; к тому же вокруг простирались отличные охотничьи угодья. Земли эти принадлежали чипеуэям, но те из них, кого не унесла болезнь, так ослабели, что промышлять зверя этой весной им было не под силу.

Дня через три после того, как мальчики и Анджелина устроились на новом месте, их навестил вождь Деникази.

Поначалу старик сказал только, чтоб спокойно пользовались и этим домом, и землями чипеуэев. В ответ (это придумал Эуэсин) мальчики пообещали отдавать чипеуэям четверть добычи ондатры и бобра – они ведь хорошо понимали, как сейчас нуждаются чипеуэи. Если Деникази и был благодарен, он ничего не сказал им прямо.

– Когда месяц народится, поедете на Север, в тундру? –

спросил он. – Каноэ белых не берите. Нехорошие. Тяжёлые очень. У элдели каноэ берите. Я сказал.

– По-моему, это значит, он хочет дать нам чипеуэйские каноэ, – объяснил Эуэсин, переведя слова вождя. – Если так, нам повезло. Их каноэ самые лучшие во всем северном крае. Они из бересты. Маленькие, лёгкие.

– Слушай, Эуэсин, – сказал Джейми, – скажи ему про полицию, что меня искать будут. Пускай знает. Вдруг полиция через эти места поедет!

Эуэсин перевёл слова Джейми; суровое лицо старика неожиданно осветилось чем-то вроде усмешки. Он вдруг разразился длинной речью:

– Говорят, белая полиция, они знатные ездоки. У-у! Да только где им с моими равняться. Они по широким дорогам ездят, по большим рекам и озёрам. А мои такими дорогами ездят, какие один олень видел. Элдели покажут вам тайные пути, и пускай тогда белые люди вас ищут. Состарятся, зубы потеряют, а никого не отыщут, одних чаек да белок.

У-у! Я для них обманных следов понаделаю, как матёрый волк.

Настал апрель. Он принёс с собой первые признаки оттепели, что начнётся в мае. Горячей грело солнце, длинней становились дни. Ребята расставили на болотах и топях капканы; вскоре дом Кэсмира украсили гирлянды из ондатровых и бобровых шкурок. Снова жизнь вошла в колею. Сейчас мальчикам приходилось не так трудно, как зимой: участки, на которых они расставили капканы, были куда меньше. Теперь хватало времени и на то, чтобы поболтать, даже чтобы изредка навестить своих старых приятелей кри на озере Танаут. Кри все время были настороже, но до сих пор не подметили ни единого знака, что в их краях появились чужаки.

Чем ближе подходило время весеннего таяния, тем меньше мальчики боялись полицейского патруля. Они знали, что с середины мая до середины июня, в пору, когда вскроются реки и подтает лёд на озёрах, с юга никому сюда не добраться ни на собаках, ни на лодках. А к тому времени, как реки очистятся ото льда, ребята уйдут уже далеко на север и им не страшны будут никакие преследования.

Но Джейми нашёл новый повод для беспокойства. Несколько раз Питъюк ухитрялся обойти свои канканы куда быстрей товарищей, причём приносил меньше ондатры. И

в этих случаях, когда Джейми и Эуэсин возвращались домой, оказывалось, что Питъюк с удовольствием хлопочет по хозяйству, занимается каким-нибудь чисто женским делом. Однажды он, повязавшись вместо фартука старым мешком из-под муки, перетирал вымытые Анджелиной тарелки. В другой раз нёс с озера две большие корзины мокрого белья: он развёл на берегу костёр и кипятил воду в баке, чтобы Анджелина стирала тут же, а не таскала воду наверх.

Эуэсин начал было его поддразнивать, но всегда добродушный Питъюк сразу мрачнел, обижался, и Эуэсин в конце концов оставил его в покое. Зато чем дальше, тем больше тревожился Джейми. Ведь если Питъюк стал вздыхать по Анджелине, это, пожалуй, помешает летнему путешествию в тундру, а Джейми готов был на все, лишь бы поездка состоялась.

Через несколько дней после того, как Питъюка застигли, когда он помогал Анджелине со стиркой, мальчики собрались на озеро Танаут – навестить кри и запастись новыми лосёвыми мокасинами. Джейми решил про себя, что на Кэсмирское озеро они вернутся без Анджелины, но он не принял в расчёт её чутьё. Она наотрез отказалась ехать с ними: ей, мол, столько надо чинить одежды, столько стряпать, нет, она никак не может поехать… Ничто, даже трогательные уговоры Питъюка, не заставили её передумать. В конце концов мальчикам пришлось ехать без неё, но Джейми порядком разозлился.

Они сделали привал у все ещё покрытых льдом Кэсмирских порогов, стали кипятить воду, чтобы напиться чаю. Вдруг Джейми не выдержал.

– Слушайте. Май ведь уже. Через неделю, ну, через две надо ехать на Север. Пора нам отделаться от Анджелины.

Раньше, в доме Макнейра, она и правда помогала, а теперь от неё одна помеха. Девчонка уже вообразила, будто она с нами на равных. Она ещё и на Север захочет с нами ехать.

Эуэсин постарался успокоить друга:

– На Север ей с нами никак нельзя. Мы все это знаем. А

если она побудет в доме Кэсмира, пока мы не уедем, – что плохого? После приедет отец и заберёт её.

– А вот что плохого! – вне себя закричал Джейми. –

Этот олух, – он показал на Питъюка, который склонился над котелком с чаем, – совсем из-за неё спятил. Дела не делает, капканы забросил, бродит, будто пьяный, толку от него чуть. А на Север поедем, так он и вовсе голову потеряет.

Эуэсин от такого взрыва ярости совсем растерялся.

Питъюк же вскинулся, точно от удара ножом. Он выпрямился, повернулся к Джейми.

– Ты мне друг, – раздельно сказал он. – Теперь изменил. Анджелина мне друг тоже. Она не изменил, как ты. Ты мне теперь враг, тогда и я стану тебе враг. Драться хочешь

– буду драться.

Джейми вскочил.

– Да ты что, сдурел?! Тебя уму-разуму учить надо!

Эуэсин и моргнуть не успел, как они кинулись друг на друга. Это была борьба без правил, самая обыкновенная драка. Они сцепились намертво, повалились в снег, перекатились через костёр, расплёскивая чай, разбрасывая уголья. Джейми вцепился Питъюку в волосы и старался ударить его головой оземь, а Питъюк обхватил его поперёк туловища ногами и сжимал изо всех сил.

Эуэсин прыгал вокруг дерущихся, пытаясь ухватить их, растащить, но безуспешно – они катались по земле и рычали, словно дикие звери.

Вдруг Эуэсин отступил от них, насторожился, озадаченно поглядел на юг.

– Да бросьте вы! – крикнул он. – Бросьте! Тише! Слушайте! Что там за шум?

Его тревожный, властный окрик отрезвил дерущихся.


Они расцепились, сели. У Питъюка была рассечена скула, лицо в крови. На миг все трое замерли, и вдруг Джейми закричал:

– Собаки! Скорей собак и нарты! Надо прятаться!

Скорей, черт возьми! Это самолёт!!!


ГЛАВА 5


Бегство на Север

К счастью, собак не успели распрячь, трое перепуганных мальчишек мигом вскочили в сани и понеслись к густому тёмному ельнику, до которого от замёрзшей реки было рукой подать. Костёр уже погас, предательский дымок не поднимался над стоянкой, но все равно Эуэсин кинулся из лесу обратно и забросал чёрное кострище снегом.

Едва он успел вновь укрыться под деревьями, как глухое завывание, что насторожило его, перешло в грозный рёв.

Мальчики скорчились подле собак, со страхом глядя сквозь ветви на оснащённый лыжами одномоторный самолёт, с громовым гулом промчавшийся над ними на высоте каких-нибудь трехсот футов. Самолёт был так близко, что Джейми казалось, будто взгляды летящих людей устремлены прямо на него. Он низко опустил голову, теснее вжался в снег. Вдруг вспомнил – и его даже замутило от страха: сани-то они спрятали, а следы ведь остались!

Рокот мотора быстро удалялся, но все-таки с перепуга

Джейми заговорил шёпотом:

– Они увидят наши следы. Увидят и вернутся! Мы пропали… нам не удрать…

Питъюк сидел на корточках и рассеянно стирал со щеки кровь. Казалось, он вовсе не слышал Джейми. Широко распахнутые, удивлённые глаза его были прикованы к бледно-голубому небу, где за беспокойными лохматыми верхушками елей скрылся самолёт. Питъюк впервые в жизни увидел самолёт и от изумления не мог вымолвить ни слова. Зато Эуэсин, который тоже никогда прежде не видел самолёта, все равно оставался начеку и мигом сообразил:

– Да нет, Джейми. Откуда им знать, в какую сторону ведут следы? И откуда им знать, что эти следы – наши? Но на всякий случай надо уходить от реки, ведь самолёт только на реке и может сесть.

Голос друга прозвучал так спокойно, что страх Джейми как рукой сняло.

– Тогда поехали. Быстро!.

Эуэсин вскочил, стал распутывать постромки, которые совсем запутались, когда упряжки неслись к лесу.

– Первым делом, наверно, самолёт полетит к озеру

Макнейр, – задумчиво оказал он. – Потом на стойбище моего племени. Мои не окажут, где мы. Край наш большой, Джейми. Если никто нас не выдаст, они станут тыкаться во все стороны как слепые. А на Танаутское озеро нам сейчас нельзя. Вдруг самолёт опять сядет там на обратном пути. Я

так думаю, надо возвращаться в дом Кэсмира. Если самолёт поджидает нас там, мы загодя увидим: небо ясное и луна будет.

Питъюк наконец опомнился от изумления.

– Кто обидит Анджелина, всех убью! – сказал он, да так сказал, что ясно было: и вправду готов убить.

Джейми бросил на него проницательный взгляд:

– Хватит тебе о ней беспокоиться, Питъюк. Никто её не обидит. А вот мы попали в переделку. Слушай, зря мы с тобой дрались. Я виноват. Просто так сболтнул, сгоряча…

был сам не свой. Давай про это забудем, Пит. Ладно?

Питъюк просиял:

– Я быстро забыл. Мы опять друзья. Друзья – хорошо.

Полоса ельника вдоль берега реки была не очень широкая. Уже через полчаса они выехали на открытую равнину, на которой там и сям торчали корявые сосны; снег тут был глубокий, по крепкому, надёжному насту можно было ехать очень быстро. Ребята свернули к северу, параллельно реке и восточному берегу Кэсмирского озера. К

концу дня они были уже всего в двух-трех милях от дома

Кэсмира.

Эуэсин оставил Джейми и Питъюка с собаками, а сам осторожно пошёл к берегу озера, стараясь, чтобы его лыжня не пересекала открытые пространства. Через час он вернулся.

– Самолёта нигде не видать, на озеро он не садился –

его следов нет. Да только дым из трубы не идёт, и Анджелины тоже нигде не видать.

Питъюк вскочил, но Джейми ухватил его за руку:

– Ну, что ты, Пит. Она, верно, заметила самолёт или, может, услыхала и загасила печку, чтоб полиция не увидала дым. А теперь вот что. Мы отведём собак на южный склон холма, там их привяжем. И если нам придётся удирать, они будут наготове. А потом потихоньку проберёмся к дому и посмотрим, что случилось.

В считанные минуты они объехали холм, привязали собак. И стали осторожно подниматься к дому. Подобравшись совсем близко, Эуэсин тихонько свистнул, но в ответ – ни звука, ни признака жизни. Джейми подошёл к дому с торца, заглянул в окно.

– Никого! – удивлённо сказал он. – Ни души. Анджелины нет.

Забыв об осторожности, они кинулись к двери. Она оказалась запертой на засов и заколоченной. В полном недоумении, порядком напуганные, они сбили засов и ворвались в дом.

Здесь было чисто прибрано, но пусто. Больше того, несмотря на сильный едкий запах дыма, все выглядело так, будто здесь давно никто не жил. Совершенно сбитые с толку, ребята обошли комнату за комнатой и обнаружили,

что все их припасы и снаряжение, приготовленные для поездки в тундру, исчезли. Всюду было почти так же пусто и голо, как несколько недель назад, когда они впервые переступили этот порог. Они стояли в пустом, тихом доме; всем поневоле стало жутко.

– Не пойму, – едва слышно сказал Джейми, – куда подевалась Анджелина и все наши припасы? И не видно, чтоб спешила. Будто тут сто лет никто не жил…

Питъюк схватил ружьё, шагнул к двери, на лице его легла тень тревоги и гнева.

– Что-то случился, не знаю. Буду узнавать! – крикнул он. Эуэсин преградил было ему путь, но Питъюк оттолкнул его. И тут нежданный звук приковал всех троих к месту –

чуть слышный, приглушённый смех.

Джейми круто повернулся, словно в него выстрелили.

Вплотную прижавшись к окну, так что кончик носа расплющился о стекло, на них лукаво глядела Анджелина.

Рассказ её – когда ей наконец, дали возможность рассказать – был несложен. Она колола подле дома дрова и вдруг услыхала незнакомый шум. Чуть погодя вдалеке, над устьем реки Кэсмир, показался красно-серебристый самолёт. Она кинулась в дом, распахнула дверцу печи, вытащила и побросала на пол горящие поленья, залила их водой; весь дом наполнился дымом и паром, и она чуть не задохнулась. Кашляя, ловя ртом воздух, она подхватила лыжи и выбежала из дома; она хотела юркнуть в кусты и кружить там, пока не углядит на льду реки след мальчиков, – тогда она пошла бы за ними вдогонку. Но тут она увидела, что самолёт повернул, удаляясь на северо-запад, к стойбищу чипеуэев. Тогда она передумала. Около дома стояли маленькие санки. С яростью отчаяния она принялась собирать вещи, лихорадочно кидала все подряд на санки и отвозила в лес на северном склоне холма. Покончив с этим, она подмела, прибрала в доме, чтобы казалось, будто здесь давным-давно никто не живёт. Потом берёзовым веником подмела вокруг дома, чтобы на снегу не видно было её следов. Потом спустилась с холма, стала усердно перевозить снаряжение и припасы глубже в кустарник, что тянется к северу. Она трудилась без роздыха, пока не перетащила весь груз почти за две мили. Там она устроила тайник, прикрыла его еловыми ветками, вернулась к холму и спряталась так, чтобы видеть дверь дома.

Она совсем выбилась из сил, угрелась в своей оленьей парке и незаметно для себя задремала.

Разбудил её скрип отворяемой двери. Кто приехал, она не знала. Осторожно подкралась к опушке леса, а уж там увидела и узнала собак. Она разом успокоилась – значит, мальчики целы и невредимы, – но не устояла перед искушением незаметно подобраться к дому и ошеломить их.

Когда она все им рассказала, Эуэсин поглядел на неё с нежностью.

– Отец верно говорил, – сказал он, – хорошая ты девчонка, очень смекалистая.

Питъюк так и сиял, не в силах скрыть своё восхищение.

Он схватил Анджелину за руку, круто повернул, и оба они оказались лицом к лицу с Джейми.

– Очень прекрасный друг! – крикнул он. – Мы теперь все очень прекрасный друзья – правда, Джейми?

Джейми не мог не улыбнуться:

– Ну конечно, Пит. И Эуэсин верно говорит: смекалистая ты девчонка, Анджелина. Если сюда прилетит самолёт, они нипочём не узнают, куда мы делись, да и что мы здесь были, тоже не узнают. – Улыбка вдруг сбежала с его лица. – Анджелина, а они не могли увидеть дым до того, как повернули?

– Не знаю, Джейми. Я развела большой огонь – грела воду для стирки, а дом стоит высоко. Но это было очень недолго, скоро весь дым пошёл в дом и мне в горло.

– А все-таки они могли его увидеть, – задумчиво сказал

Эуэсин. – Лучше нам отсюда убраться.

– Ничего страшного, – возразил Джейми. – Такие самолёты ночью не летают, а сейчас уже сумерки. Давайте возьмём с саней одеяла и кое-какую еду. Поедим и обсудим, что делать дальше.

Сияя от непривычной похвалы Джейми, гордая своей сообразительностью, счастливая оттого, что все так хорошо удалось, Анджелина поспешно разожгла огонь, совсем маленький, из сухих поленьев. А мальчики тем временем принесли все необходимое. Вечер настал холодный, тепло, распространившееся по дому, было приятно. Но даже после еды, в темноте (а они решили, что зажигать свет опасно) никого не клонило в сон. Слишком они были взбудоражены, и слишком о многом надо было поговорить. Но хотя своё положение они обсуждали не один час, они так и не надумали, как же действовать дальше. Ясно было одно: как только рассветёт, из дома Кэсмира надо уходить. И

ещё: нельзя ехать к Танаутскому озеру, по крайней мере до тех пор, пока они не узнают наверняка, что самолёт покинул эти края. Питъюк предлагал сразу же двинуться на

Север, в тундру.

– Зачем ждём? Все есть. Собаки хороший, побегут скоро. Лёд не успеет таять, мы будем у эскимосы. Тогда полиция сто самолёт пошлёт – нас не найдёт.

Эуэсин не согласился.

– Нет, – упрямо сказал он, – у нас ещё есть дела на озере

Танаут, а самое главное – каноэ нет. Как летом без каноэ по тундре двигаться? Как без каноэ возвращаться осенью? На санях из тундры на юг пройдёшь только зимой. А с Анджелиной как быть? Нельзя её тут бросить, нельзя ей одной возвращаться на Танаутское озеро. И отцу с матерью надо сказать, без этого не уеду. Я им столько забот и тревог принёс – больше не хочу.

Джейми не знал, на чью сторону стать. Ему не терпелось отправиться на Север – он отчаянно боялся попасть в лапы полиции, – однако же понимал, что Эуэсин прав. Меж тем Анджелина тихонько вышла за порог и почти тотчас вернулась.

– Эуэсин! Кто-то едет по озеру! – объявила она.

Мальчики вскочили, кинулись за порог. Небо подёрнулось дымкой, слабого света луны едва хватало, чтобы различить: по озеру к холму бесшумно движется что-то очень чудное. Впереди словно бы собачья упряжка, за ней маячит что-то непонятное, огромное, а рядом бежит человек.

– Да что ж это такое? – в тревоге спросил Джейми.

– Что бы ни было, а из дома надо уходить, – веско сказал Эуэсин. – Анджелина, печка прогорела? Хорошо. Быстро собирайтесь. Спрячемся у подножия холма!

Уже через пять минут все укрылись в лесу. Скорчившись подле упряжек, сдавленным шёпотом грозили собакам, чтоб не смели подать голос. Все напряжённо ждали – и скоро услышали скрип полозьев, тяжёлое дыхание собак, шлёпанье лыж. Потом все смолкло.

Ребятам казалось, тишине не будет конца. Питъюк уже хотел было привстать, оглядеться, и вдруг так внезапно, что у всех захватило дух, над ними вырос какой-то человек.

В ночи раздался свистящий шёпот.

Со вздохом облегчения Эуэсин вскочил на ноги.

– Порядок. Это чипеуэй. Он привёз нам вести.

Немного смущённые, все четверо вышли из укрытия

(чипеуэй с лёгкостью отыскал их по следам) и подошли к вестнику. То был молодой охотник Зэбэдис. Скоро все поняли, почему такой чудной вид у его упряжки. Он привёз два четырнадцатифутовых каноэ из бересты, увязав их одно на другом на длинных нартах.

Все пошли в дом. На сей раз Эуэсин засветил свечу.

– Сейчас не опасно, – уверил он друзей. – Он говорит, самолёт остался на ночь в стойбище элдели, белые поставили рядом с ним палатку и спят.

– Разузнай про все! – нетерпеливо воскликнул Джейми.

Несколько минут Эуэсин и Зэбэдис перебрасывались словами. Потом Эуэсин перевёл:

– Белых трое. Один полицейский. Один управляет самолётом. И один доктор. Они привезли и Мэдиса – это чипеуэй, который поехал на юг за помощью и чуть не умер на Оленьем озере. Белые велели ему показать дорогу на

Север. Он не знал, что у нас тут беда. А когда они сели на

Танаутском озере, мой отец улучил минуту и все ему растолковал. И ещё отец вот что передал мне через Мэдиса.

Велел, чтоб мы спрятали наши меха и уходили на Север, если сумеем. Говорит, полицейский разозлился, что тебя нет ни на Макнейрском озере, ни на Танаутском. Отец говорит, они теперь вовсю примутся тебя искать. Велел нам отослать Анджелину в стойбище Деникази: через несколько дней он сам за ней приедет.

Деникази тоже кое-что передал. Тоже велит нам поскорей уходить на Север. Он послал нам два каноэ и Зэбэдиса. Зэбэдис проведёт нас к тундре тайными тропами.

Сказал, белые видели дым над домом: глядишь, утром сюда прилетят. Надо скорей уходить.

Джейми и Питъюк забросали Эуэсина вопросами, а он переводил их Зэбэдису, но тот прибавил только, что Деникази сдержал слово и постарался сбить белых со следа.

Когда белые ушли в свою палатку, со стойбища вместе с

Зэбэдисом тихонько выехала ещё одна упряжка. Они ехали кружным путём почти до самого Кэсмирского холма, а потом вторая упряжка свернула в сторону. Она пошла серединой северо-западного рукава озера и тем же путём ещё до рассвета вернётся, так что можно будет подумать, будто след её начинается от дома Кэсмира. Скорей всего, самолёт полетит по этому ложному следу. А тем временем Зэбэдис поведёт мальчиков по малым водоёмам к реке Пьютхау. По этой реке они пойдут на Север, причём первых два перехода будут делать только по ночам.

– Деникази здорово все продумал! – восхищённо сказал

Джейми. – План вроде лучше не надо. Как по-вашему, ребята?

– Все хорошо, – ответил Эуэсин, – только вот одно: как быть с Анджелиной? Не оставлять же её здесь. И к чипеуэям ей одной тоже идти нельзя…

– А я все равно туда не пойду! – решительно перебила

Анджелина. – Может, они и хорошие люди, да только я их не знаю и не останусь у них. Пойду с вами…

– Нет, не пойдёшь, – сердито оборвал Джейми.

– Почему «не пойдёшь», Джейми? – вмешался Питъюк, который до того почти все время молчал. – Она обед варит, упряжкой правит, гребёт тоже. Чем хуже нас? У нас два каноэ, два парень в каждый. Нет, – он слегка покраснел, –

два парень в один каноэ, один парень и девушка – в другой.

– К черту! – крикнул Джейми. – Никаких девчонок!

– Не кричи, Джейми, – сказал Эуэсин. – Я знаю, что делать. Пускай она едет с нами первую часть пути, пока

Зэбэдис не повернёт назад. А тогда он возьмёт её с собой и довезёт прямо до Танаутского озера. Я думаю, он не откажется. Сейчас спрошу.

Услыхав вопрос Эуэсина, Зэбэдис впервые толком посмотрел на Анджелину. И, как показалось Питъюку, пронзительный взгляд его чёрных глаз задержался на милом её лице и стройной фигурке дольше, чем следовало.

Наконец чипеуэй обернулся к Эуэсину и кивнул.

– Ладно, свезу её домой, – сказал он.

Другого выхода у них не было; Джейми волей-неволей согласился. Часом позже путники собрались у тайника, который с таким трудом устроила Анджелина. Все необходимое для путешествия она ещё тогда увязала в тюки, которые теперь в два счета погрузили на тобогганы и нарты. И вот четыре упряжки во главе с санями Зэбэдиса, на которых горой высились обе лодки, двинулись по освещённому луной сосновому лесу к поджидавшей их на

Севере тундре.

ГЛАВА 6


Зэбэдис

Они пустились в путь уже за полночь, а ведь до свету надо было уйти от дома Кэсмира на безопасное расстояние.

Однако двигаться все равно приходилось медленно. Луна хоть и светила, но выбирать дорогу в сумрачном сосновом лесу было нелегко. Снег лежал глубокий, а наст совсем тонкий, так что тяжело гружённые нарты и тобогган то и дело проваливались; скоро собаки совсем выбились из сил.

Ни одного седока они бы не свезли. Даже Зэбэдис, у которого груз был самый лёгкий (каноэ весили всего по сорок фунтов), и тот шёл впереди упряжки, прокладывая ей дорогу.

Часа в два ночи они добрались до первого звена в цепи маленьких озёр, по которым пролегал их путь, и тогда идти стало легче. Анджелина ещё накануне устала до полусмерти и сейчас еле передвигала лыжи. Она старалась не отставать, никто не слышал от неё ни единой жалобы. Но когда в конце первого озера сделали короткий привал, Зэбэдис кинул на неё быстрый взгляд и что-то отрывисто сказал Эуэсину.

– Он говорит, у него груз лёгкий, – сказал Эуэсин сестре. – Говорит, дорога сейчас получше, ты можешь сесть на его сани. Садись, не то скоро тебя совсем ноги держать не будут.

Слишком измученная, чтобы спорить, Анджелина послушно сняла лыжи, забралась на сани Зэбэдиса и свернулась там под оленьей шкурой.

Упряжки медленно перевалили через невысокий, поросший ельником водораздел, спустились к следующему озерку. Но когда они снова выехали на крепкий гладкий лёд, Зэбэдис погнал собак быстрей, оставив мальчиков далеко позади. Они не стали беспокоиться – ведь след его саней был ясно виден, но когда они достигли третьего озерка, Зэбэдис со своей упряжкой уже окончательно исчез из виду. Увидели они его лишь тогда, когда заходящая луна поблекла в опаловом свете зари, а темно-синий снег стал угрюмо-серым. К этому времени они пересекли глубоко врезавшийся в сушу залив Кэсмирского озера (при этом они держались поближе к берегу, чтобы скрыть свой след) и подошли к другому заливу, от которого начинался волок к бассейну реки Пьютхау.

У волока их ждал Зэбэдис. На его санях все ещё крепко спала Анджелина.

– Он спрашивает, пойдём ли мы дальше, – объяснил

Эуэсин Питъюку и Джейми.

– По-моему, ещё час можно идти, – ответил Джейми. –

Вряд ли патрульные полетят не поевши, да и мотор им надо разогреть. Продвинемся ещё немного. Уж очень мало мы отъехали от дома Кэсмира.

Так и сказали Зэбэдису. Он кивнул, тотчас крикнул собакам и был таков. Мальчикам пришлось отправиться следом, не дав отдыха ни себе, ни собакам.

Они нагнали его снова на опушке густого тёмного ельника, на берегу южного рукава Рыбачьего озера. Зэбэдис уже проложил путь в самую гущу зарослей; скоро и сани, и упряжка были надёжно укрыты.

Утро настало ясное, светлое – погода самая что ни на есть лётная. Чутко прислушиваясь, не раздастся ли шум мотора, ребята позавтракали пресными лепёшками и холодной олениной. Все изнемогали от усталости. Покормив собак, расстелили на еловых ветках меховые одеяла и легли. Питъюк и Зэбэдис мигом уснули; скоро их примеру последовали Эуэсин с Анджелиной. Одному только

Джейми от волнения не спалось.

Долго он лежал в полудрёме. Снег подтаял, большие комья, шурша, упали с еловых ветвей. Джейми сразу очнулся, сердце его громко стучало. Попытался было уснуть, но едва задремал, как снова встрепенулся от далёкого, еле слышного звука – будто загудел комар.

На этот раз ошибки быть не могло. Джейми дотянулся до Эуэсина, потряс его. Мальчики сели и молча, вытянув шеи, напряжённо прислушивались к далёкому жужжанию.

Медленно, но верно звук становился громче. Сердце

Джейми сжалось: да, конечно, воздушные преследователи напали на их след! Но, по счастью, далёкий звук снова стал слабеть. Вскоре тишину вокруг нарушал лишь гортанный крик ворона, парящего высоко в пустынном небе.

– Они пошли по ложному следу, Джейми, – сказал Эуэсин и шумно перевёл дух. – Все в порядке. Теперь они нас не найдут.

Понемногу Джейми успокоился и, вконец измученный, погрузился в сон, точно в глубокий колодец. Он проспал почти весь день. Наконец открыл глаза оттого, что кто-то коснулся его лица. То была Анджелина. Она подала ему кружку мясного супа (Эуэсин, осмелев, разжёг маленький костёр) и робко улыбнулась.

Джейми приподнялся на локте, взял у неё из рук кружку, небрежно поблагодарил. Анджелина отошла, а ему вдруг захотелось узнать, что же она о нем думает: ему стало немного совестно.

На вторую ночь беглецы ушли далеко вперёд. Они двигались по реке и озеру Пьютхау; лёд покрыт был твёрдым пластом прибитого ветром снега, собаки бежали ходко. На время последнего перегона Зэбэдис уговорил

Анджелину опять сесть в его сани, потом снова оторвался от остальных упряжек. Они добрались до привала на берегу

Гусиного озера почти часом позже него.

Когда мальчики приехали, здесь уже горел костёр. Зэбэдиса нигде не было видно, зато Анджелина сбежала с берега им навстречу как-то уж очень явно обрадованная.

Эуэсин, который знал нрав сестры куда лучше, чем остальные, был озадачен. Не в её это характере – так открыто выражать свои чувства. Когда все наскоро поели, а Джейми с Питъюком пошли кормить собак, Анджелина отвела брата подальше и что-то торопливо зашептала ему на ухо.

Эуэсин слушал и становился все мрачней и мрачней. Через час из лесу неожиданно появился Зэбэдис: он ходил охотиться на оленя, но вернулся ни с чем. Эуэсин словно бы и не заметил его, Анджелина не стала разжигать для него костёр, разогревать еду. Зэбэдис посмотрел на них долгим взглядом, но промолчал. Сам развёл огонь, сам разогрел еду и пошёл есть в сторонку, там же приготовил себе и постель.

– Что это с Зэбэдисом? – спросил Джейми, укладываясь спать.

– Ничего, – коротко ответил Эуэсин. – Элдели чудной народ. Плохо сходятся с чужими людьми.

– Зачем чудной! – возразил Питъюк. – Этот парень, он все с Анджелина. Почему всегда вперёд с ней едет?

– Просто у него груз легче, Питъюк, – ответил Эуэсин. – Да все равно, она теперь отдохнула. Сегодня с ним не поедет. А теперь спать давайте, ведь нам ещё ехать и ехать.

Но в этот вечер они не поехали дальше – погода испортилась. Случись это вчера, они бы только радовались, а сегодня ненастье оказалось совсем некстати. Задул резкий северо-восточный ветер, повалил снег, а к концу дня начался настоящий буран, так что о ночной езде нечего было и думать. Мальчики поставили палатку, у входа развели большой костёр и устроились очень уютно. Только Зэбэдис не пожелал к ним присоединиться, хотя Джейми знаками радушно его зазывал. Отчуждённость, чуть ли не враждебность чипеуэя его встревожила.

– Наверно, мы чем-то ему досадили, – сказал Джейми, когда все уютно укутались в одеяла из шкур. – Не нравится мне это. Вдруг он разобидится, возьмёт да и бросит нас, а мы ведь не знаем дороги.

– Пускай бросит, – громко сказал Питъюк. – Не надо его. Скоро лес кончается, дальше мой земля. Я нахожу дорогу.

– Но ведь пока мы ещё в лесу, Пит. Нам без него не обойтись. Что с ним сделалось? Ты не знаешь, Эуэсин?

Эуэсин быстро переглянулся с Анджелиной, но только покачал головой:

– Да ничего. Все будет хорошо. Ты о нем не беспокойся, Джейми.

К утру буран утих. Все сытно позавтракали, не спеша выпили по второй кружке чая и решили двигаться среди бела дня. Погода для езды выдалась отличная. Буран прибил снег, а верхний слой подтаял на солнце как раз настолько, чтобы образовался наст, по которому легко скользили сани. В такой день можно было продвинуться далеко вперёд.

Но как раз в этот день их на каждом шагу подстерегали неожиданные помехи и препятствия. Дважды Зэбэдис словно бы сбивался с пути, давал крюку, упирался в тупик

– в губу, из которой не было другого выхода. Один раз он вдруг остановился, схватил ружьё и на целый час скрылся среди кустов в погоне за оленем, хотя мальчики не сомневались, что никакого оленя тут не было – он его просто выдумал. И ещё того хуже: через каждые час-два он требовал останавливаться и кипятить чай.

Питъюк откровенно радовался, что Анджелина идёт с ним рядом у последних саней, и ему горя было мало, что они двигаются так медленно, а вот Джейми отчаянно волновался. Эуэсин молчал, на лице его ровным счётом ничего нельзя было прочесть.

Часа в три дня они вышли с восточного края озера

Рыжий Сосунок, пересекли невысокую гряду холмов и, оставив позади бассейн реки Пьютхау, приблизились к новому озеру, которое, как не сразу и неохотно сказал им

Зэбэдис, называлось Озером Мёртвых. Оно тянулось к востоку, а посреди него стоял голый каменистый островок.

Как только они вышли из еловой чащи и спустились к озеру, Зэбэдис остановил сани и выпряг собак, показав этим, что на сегодня путь окончен. Джейми с помощью очень неохотно переводившего на сей раз Эуэсина, пытался уговорить его, но безуспешно. Зэбэдис уговорам не поддался. Наконец, когда Джейми примирился было с тем, что вторая половина дня потеряна, Зэбэдис небрежно кивнул в сторону Анджелины и на свистящем своём языке что-то быстро пробормотал.

Лицо Эуэсина не выразило никаких чувств.

– Он говорит, пускай Анджелина едет с ним. Говорит, в этих местах злые духи, а она приносит удачу, с ней легче отыскать дорогу.

– Ну и пускай едет! – запальчиво сказал Джейми. – Это ж лучше, чем идти пешком. Раз он верит во всяких там духов и удачу, пускай от девчонки будет толк.

Лицо Эуэсина стало суровым.

– Она моя сестра, не собака! Она не хочет с ним ехать, ей нельзя приказать. – Лицо его смягчилось. – Не сердись, Джейми, но лучше ей с ним не ехать.

– Да почему? Все равно ж она поедет с ним обратно, к

Танаутскому озеру.

Эуэсин отвернулся и стал снимать со своих нарт остатки оленьей ноги.

– У нас кончается корм для собак, – сказал он, переводя разговор на другое. – Я видел сегодня много следов оленя.

Остановимся здесь, сходим на охоту – чем плохо?

Питъюк внимательно прислушивался к их разговору, но ничего не сказал. Выражение лица у него стало совсем непривычное. Дружелюбия как не бывало. Он вдруг обернулся к Анджелине.

– Этот парень плохо тебе говорил? – резко спросил он. – Обижал тебя, да?

Анджелина так яростно замотала головой, что в длинных её волосах замелькали блики угасающего солнца.

– Да что ты, Питъюк! Поди-ка помоги мне собрать ветки для костра. Или, знаешь, наколи льда, будет вода для чая. Озадаченный и раздосадованный Джейми посмотрел им вслед.

– Девчонки! – чуть ли не злобно пробормотал он, пожал плечами и принялся разгружать нарты.

Зэбэдис неподвижно сидел на своих санях. Чёрные глаза его так неотступно следили за Анджелиной, что будь

Джейми проницательней, он бы многое заметил и понял.

Но Джейми поглощён был одним – как бы поскорей отъехать подальше от Кэсмирского озера. Где уж ему было уловить, что происходило между проводником и братом с сестрой!

Ночь настала тихая, безветренная; уже ощущались первые признаки весенней оттепели. Путники не стали разбивать палатку, а просто забрались под меховые одеяла.

Никто за этот день особенно не устал, и они принялись разговаривать о крае, по которому странствовали. Питъюк рассказал, как эскимосы попытались однажды завязать отношения с белым торговцем, который держал факторию на Танаутском озере.

Самый могущественный и деятельный из эскимосов, по имени Кейкуми, решился поехать к этому торговцу, хотя эскимосы смертельно боялись и чипеуэев, и сумрачных лесов, в которых они жили. Кейкуми отправился в путь среди зимы; он запряг двенадцать больших эскимосских собак, нагрузил сани шкурками белых лисиц. Ехал он западным берегом озера Нюэлтин-туа – чипеуэи называют его Озером Спящих Островов – и быстро продвигался на юг. Потом от одного залива Кейкуми свернул по реке. Она привела в край лесов, и в первую ночь, которую предстояло провести в лесу, он разбил лагерь на невысоком каменистом островке посреди озера, откуда открывался вид во все стороны. Один во вражеской стране, он спал, конечно, очень чутко. На рассвете одна его собака заворчала, и он вмиг проснулся.

В бледном свете утра он увидел семь собачьих упряжек, семь нарт, все они двигались по льду прямо к нему. Кейкуми сразу увидел, что правят упряжками чипеуэи, но не пытался ни бежать, ни занять оборонительную позицию.

Он спокойно разжёг костёр, подвесил котелок с водой и, безоружный, ждал чужаков, которые промчались по льду и остановились у подножия островка.

Их было девять, все чипеуэи. Поначалу они держались на расстоянии, потом, уверившись, что Кейкуми здесь в одиночестве, подошли к костру. Один дерзко откинул шкуры, что прикрывали груз мехов. Другой пнул ногой одну из собак Кейкуми. Пёс огрызнулся, и чипеуэи ударил его по голове прикладом.

Кейкуми не знал языка чипеуэев, но догадался, о чем они говорят. Скоро трое принялись вскрывать его тюки с мехами, а трое других медленно двинулись вокруг костра, чтобы оказаться у него за спиной.

Кейкуми не стал терять время даром. Под паркой у него было спрятано магазинное ружьё. Кейкуми выхватил его,

упёр о бедро… Индейцы опомниться не успели, как он выстрелил ближайшему в живот. Раненый вскрикнул и повалился наземь, а Кейкуми обернулся и выстрелил в одного из тех, кто подбирался к нему сзади.

Оставшиеся в живых чипеуэи перепугались. Кинулись к своим упряжкам, а Кейкуми аккуратно сажал пулю за пулей в лёд, по которому они только что пробежали. Через десять минут индейцы были уже на дальнем берегу озера и скрылись в лесу, оставив Кейкуми целого и невредимого, со всеми его мехами, в обществе двух мертвецов. Кейкуми не притронулся к убитым и поехал дальше; добрался до фактории, а потом благополучно вернулся домой. Слух о его подвиге распространился по лесам, точно пожар. Ни в тот раз, ни во время других своих поездок на юг он не встречал больше ни одного чипеуэя.

Зэбэдис, казалось бы, не прислушивался к рассказу

Питъюка, но несколько раз, когда упоминалось имя Кейкуми, быстро взглядывал на рассказчика. Питъюк это заметил.

– Этот парень, он вроде знает про Кейкуми. Скажи ему, что я сказал, Эуэсин. Скажи все, что на этот озеро случился, и ещё скажи, Кейкуми – мой дед.

Эуэсин с видимым удовольствием передал суть рассказа. Зэбэдису явно стало не по себе. Он беспокойно переводил взгляд с Эуэсина на Питъюка, а когда Эуэсин сказал, кем приходится Питъюку Кейкуми, Зэбэдис сбросил с себя шкуры, в сердцах плюнул в угасающий костёр и гордо удалился в тёмный лес. Вернулся он, когда все, кроме Питъюка, уже спали.

Но едва он закутался в свои шкуры, Питъюк встал и подбросил сучьев на уголья. Костёр разгорелся, стало светлей. Тогда Питъюк достал из саней своё ружьё и начал неторопливо, старательно его чистить. При этом он то и дело задумчиво поглядывал в сторону: по сгустившимся в том месте теням он угадывал, где лежит Зэбэдис.

Потом тихо, почти шёпотом, Питъюк запел песню эскимосов. То был странный, загадочный напев, словно заклинание, словно призыв к умершему. Однообразный, нескончаемый, он вновь и вновь нарастал и вновь затихал, терзая душу. Время от времени в песне звучало имя Кейкуми, и всякий раз при этом Питъюк щёлкал затвором.

В слабом, мерцающем свете костра все это выглядело очень внушительно. А когда костёр совсем погас и все опять погрузилось во тьму, Питъюк усмехнулся про себя.

«Уж этому-то чипеуэю сегодня будет не до сна», – с удовлетворением подумал он и уютно закутался в шкуры.


ГЛАВА 7


Нюэлтин-туа – озеро спящих островов

Джейми спал беспокойно и проснулся первый. Полежал немного, наслаждаясь теплом своего мехового гнёздышка, потом сел, огляделся. Эуэсин и Анджелина спали у нарт, которые защищали их от ветра. По другую сторону погасшего костра под горой меховых одеял спал Питъюк.

Зэбэдиса не было видно.

Поначалу Джейми не придал этому значения, подумал, что тот пошёл поохотиться или набрать сучьев для костра.

Но вдруг сообразил, что одеял его тоже нет на месте. Тогда

Джейми встал и поглядел на берег, где спали собаки. Упряжка Зэбэдиса исчезла – ни собак, ни саней… Обе лодки лежали на сугробе, видно, сброшенные второпях.

– Вставайте! – тревожно закричал Джейми. – Вставайте, эй, вы! Зэбэдис смылся!

Из груды шкур высунулась рыжая всклокоченная голова Питъюка.

– Где мылся? – озадаченно спросил он. – Зачем?

– Сбежал он, дурак ты! – сердито крикнул Джейми. –

Эуэсин! Вставай!

Все трое мальчишек торопливо натянули меховые чулки и мокасины, кинулись к берегу замёрзшего озера.

Сомнений не было. Поверх следа, который оставили накануне их сани, они ясно различили след саней Зэбэдиса.

– Скорей, – требовал Джейми, – давайте запрягать!

Может, мы его догоним.

Эуэсин внимательно разглядывал след.

– Нет, Джейми, – спокойно ответил он. – Зэбэдис уехал давно. А даже если мы его поймаем, как заставим ехать назад?

Джейми был взбешён.

– Это все ты! – обрушился он на Питъюка. – Ты и твои дурацкие байки. Напугал его до смерти, вот он и удрал. Ну, как мы теперь найдём дорогу? И как… – лицо у него стало совсем растерянное, – как теперь отделаться от Анджелины?

– Я так не хотел, Джейми, – довольно кротко ответил

Питъюк, – не знал, что он так боялся. Хотел от Анджелина его отогнать. Пускай от неё отставал…

– Это правда, – перебил Эуэсин. – И Питъюк ещё не все знает. Я не хотел вам обоим говорить. Ты бы разозлился на

Анджелину, а Питъюк сцепился бы с Зэбэдисом. Два дня назад, когда он укатил так далеко вперёд, он кое-что сказал

Анджелине. Он не так уж и виноват. Он молодой, хотел жениться, а та девушка умерла весной в эпидемию. Ну, вот он и хотел взять Анджелину в жены. А когда она отказалась, он, может, и не захотел нам больше помогать. В общем, хорошо, что он уехал. Если бы вы сказали, чтоб она возвращалась с ним, мне пришлось бы самому везти её домой.

– Жалко, я не продырявил ему башка! – вскипел

Питъюк. Потом по лицу его расплылась улыбка. – Он, верно, думал, я стрелял, как Кейкуми. Сейчас буду рассказывать… – И он описал им представление, которое разыграл ночью на страх Зэбэдису.

Эуэсин посмеялся, и даже Джейми не выдержал, улыбнулся. Но тотчас опять помрачнел.

– Да, вам хорошо веселиться, а ведь он нас без ножа зарезал. Повесил нам на шею Анджелину, и как ехать отсюда до тундры, мы совсем не знаем.

– Как ехать? Почему не знаем? – возмутился Питъюк. –

Не бойся. Тот рассказ я сказал, все правда. Много раз его слыхал. Кейкуми этот дорога шёл. Пойдём на восток, там

Озеро Мёртвых. За ним ещё один озеро, элдели его зовут

Нюэлтин-туа, а потом на Север. Я дорога легко найду.

Пока они все это обсуждали, подошла Анджелина и заговорила прямо с Джейми:

– Мне тоже очень жаль, Джейми. Я никому не хотела доставлять хлопот, никому бы не сказала про Зэбэдиса, только брату. Если хочешь, чтоб я вернулась, я пойду домой одна, на лыжах. А еду возьму в заплечном мешке, на дорогу хватит.

Джейми чуть было не хлестнул её злым словом, но, увидев, что в тёмных глазах девушки блеснули слезы, прикусил язык.

– Понимаешь, – смущённо сказал он, – по-моему, не дело брать тебя в тундру. Там может быть здорово трудно.

Но, конечно, нельзя тебе возвращаться одной к Танаутскому озеру, так что, выходит, надо тебе ехать с нами.

Когда Джейми умолк, Эуэсин и Питъюк заулыбались.

Эуэсин – оттого, что все уладилось, а Питъюк – просто от счастья. Час спустя они дружно сидели вокруг костра, завтракали овсяной кашей, пресными лепёшками и чаем.

Так хорошо и весело им давно уже не было.

Снимались с лагеря на этот раз особенно бодро и деловито. Перераспределили груз, кое-что из нетяжелого снаряжения перетащили с длинных саней Питъюка на нарты, а на его сани поверх всего остального привязали каноэ, причём вложили одно в другое и сняли с них банки.

Решено было, что упряжкой Питъюка будет править Анджелина, а Питъюк пойдёт впереди всех на лыжах – будет прокладывать путь.

Собакам словно тоже прибавилось сил. Они сразу пошли ходко и скоро поравнялись с каменистым островком посреди озера. На вершине островка торчали двумя остроконечными пирамидками серые шесты, точно каркасы двух вигвамов. Эуэсин прикрикнул на своих собак; они побежали быстрей, пошли вровень с санями Джейми.

– Старые могилы чипеуэев, – сказал Эуэсин, кивнув в сторону «вигвамов». – Видно, Питъюк не сказки рассказывал.

Озеро Мёртвых оказалось невелико. Через час они достигли уже того места, где брала начало покрытая в эту пору льдом речушка. Полчаса они мчались по ней, как вдруг перед ними до самого горизонта распахнулось огромное ледяное поле.

Сани и нарты остановились. Четверо путешественников, стоя рядом, смотрели на необъятные просторы Нюэлтин-туа. На юге серая ледяная пустыня переходила в бесчисленные, поросшие лесом острова. На севере тоже виднелось множество островов, но голых, без единого деревца. Чёрные, крутолобые, они горбились на льду, точно спины спящих мастодонтов.

– Вон там начинается мой страна, – гордо сказал

Питъюк, указывая на север.

– Поехали, – заторопил Джейми. – Поглядите на небо.

Если пурга застанет нас на открытом месте, нам несдобровать.

По белесому небу неслись белые длинные космы облаков, точно косяк серебристой сельди, а за ними на востоке вспухали зловещие чёрные тучи.

– Пожалуй, сильная пурга будет, – сказал Эуэсин. –

Лучше нам не уходить далеко от берега.

Все согласились, что это самое разумное; они двинулись вдоль берега большого залива, который вытянулся к северу, упираясь в цепь безлесных холмов.

Скоро поднялся ветер, взметнул и погнал перед ними сухой снег. Небо быстро темнело. К полудню его сплошь затянуло тучами. Путникам непременно хотелось уйти как можно дальше, пока не началась пурга, и потому на обед они не остановились, а просто на ходу пожевали холодные лепёшки. Добрались до края залива, свернули на восток, огибая холмы, и теперь ветер стал дуть им прямо в лицо.

Чёрные тучи разразились не снегом, как они ожидали, –

внезапно стал хлестать обжигающий холодом ливень.

Упряжки понеслись к берегу, но там почти негде было укрыться. Густые ели и сосновые леса бассейна Пьютхау остались позади, а здесь попадались только одинокие малорослые, искривлённые ветром деревца. Кое-как укрыться можно было лишь за расколотыми морозом валунами. И

когда удалось наконец поставить палатку, все уже промокли насквозь. Пока они с немалым трудом набрали сучьев и веток для костра, сгустились сумерки, а едва удалось развести огонь, дождь и ветер вновь его погасили, не дав вскипятить воды для чая. Тогда все отказались от напрасных усилий и забрались в палатку, где Анджелина постаралась постелить самые сухие одеяла.

Ночь прошла прескверно, но хотя путникам было холодно и неуютно, они не падали духом. Края палатки бились и хлопали под порывами ветра и потоками дождя, а ребята сидели, тесно прижавшись друг к другу, натянув на плечи меховые одеяла, и, чтоб разогнать тоску, пели. У

Анджелины оказался на редкость чистый, звонкий голосок.

Брат уговорил её спеть несколько песен, которым она научилась в школе.

Только Питъюк, всегда такой добродушный и весёлый, сейчас что-то приуныл. Джейми принялся его поддразнивать, назвал филином, и он заставил себя улыбнуться.

– Лесной край – твой край, – объяснил он. – Ты там вёл, я за тобой шёл, не заботился. Теперь мой край пришли. Ты здесь мало знаешь. Теперь вся забота моя. Скоро реки растают. Потом лёд плохой на маленький озера. Потом на большой тоже. Нам на стойбище иннуит надо скорей, скорей надо, застрять можем. Этот дождь нам плохо.

Много воды будет в речках.

– Что верно, то верно, – согласился Джейми. – Но, по-моему, мы успеем. Озеро ещё не скоро растает. Долго нам по нему идти, Питъюк?

– Два дня, может, три. А потом ещё по маленький речкам, по озёрам, по тундре.

– Дождь сейчас уже не очень сильный, – сказал Эуэсин. – Может, перестанет скоро. Надо бы немного поспать.

– В такой палатке только рыбам спать, – проворчал

Джейми.

Однако скоро все задремали.

Утро наступило сухое, тёплое, дул южный ветер, и небо над головой расчистилось. На рассвете все четверо, замёрзшие, одеревеневшие, усталые, вылезли из палатки.

Питъюк разжёг костёр. Наскоро выпив горячего чаю, поев жареной оленины, запрягли послушных собак и двинулись в путь.

После дождя по льду растеклись мелкие лужи, покрывавший его снег превратился в жидкое месиво. Но для нарт такая дорога была хороша; собакам, кажется, также не терпелось поскорей уйти на Север, как и их хозяевам. Весь день путники упорно продвигались вперёд, лишь дважды останавливались у берега – наломать ивовых прутьев для костра, вскипятить чай и перекусить. Около полудня они миновали горловину озера Нюэлтин-туа, вступили в его северную часть – и здесь окончательно распрощались с деревьями. Перед ними расстилались неоглядные просторы тундры, теперь им лишь изредка будут встречаться чахлые ивы, что жмутся ко дну иных, укрытых от ветра долин.

В этот день, прежде чем остановиться на ночлег, они прошли двадцать миль – неплохой переход; ведь сани у всех были перегружены, так что ни мальчики, ни Анджелина ни разу не могли присесть. Всю дорогу шли, вернее, почти все время бежали. Назавтра – то был шестой день путешествия – они тоже сделали большой переход. Ночью подморозило, но днём мороз отпустил, оттепель продолжалась. Питъюк становился все озабоченней и гнал вовсю; быстрей не могли бы двигаться ни собака, ни человек. В

этот вечер они стали лагерем у залива, что вдавался глубоко в северо-западный берег озера.

Непомерная спешка начала уже сказываться на ребятах: у них хватило сил лишь на то, чтобы кое-как перекусить и забраться под меховые одеяла. Собаки были голодны –

запасы оленины подходили к концу, а на всем пути по озеру мальчики не встретили ни одного оленя.

По-весеннему тёплая погода, видно, решила держаться.

Этой ночью морозец был совсем слабенький, а утром в чистом, безоблачном небе поднялось ясное жаркое солнце.

И опять, как только ребята открыли глаза, Питъюк их заторопил.

– Солнце горячий очень, – тревожно хмурясь, говорил он. – Может, на маленький реки лёд уже треснул.

Они ехали по заливу (а он повернул теперь почти прямо на запад), из-под полозьев саней били фонтаны, ибо кое-где талые воды уже покрывали лёд на несколько дюймов.

– Здорово, что у нас есть каноэ, – сказал Джейми Эуэсину (их упряжки шли рядом). – Ещё один такой день – и они нам понадобятся. А не то придётся учить собак плавать.

Эуэсин собрался ответить шуткой на шутку, как вдруг увидел, что Питъюк повернул назад, поднял руку, давая

Анджелине знак остановиться, и спешит к ним. Все упряжки подъехали к саням Питъюка.

– Скорей ружья берите, – распорядился он. – За мысом олень много. Анджелина, ты здесь стой. Собак держи, шуметь не давай.

Мальчики выхватили ружья из меховых чехлов и побежали под укрытие невысокой каменной гряды. Добежали, медленно, осторожно взобрались на невысокий гребень, заглянули на другую сторону.

Десятью футами ниже, всего в какой-нибудь сотне шагов от них, почернелый лёд залива почти скрылся под могучим потоком карибу. Чуть не тысяча оленей длинными извилистыми вереницами переходили залив с юга на север.

Они шли медленно, одни самки, почти все с большими животами – ведь наступало время отёла.

Зрелище это так заворожило Джейми и Эуэсина, что они забыли про ружья. С десяток верениц переходили залив прямо перед ними, другие спускались на лёд с холмов.

А дальше, к северу, все холмы были испещрены и расчерчены бессчётными вереницами карибу. Каждую цепочку –

а в иных было до сотни голов – вела старая оленуха, которая, наверно, уже в двадцатый раз проделывала этот весенний переход в тысячу миль.

– Зачем ждём? – нетерпеливо сказал Питъюк. – Нам тоже скорей на Север надо. Буду стрелять.

Он вскинул ружьё, вмиг прицелился и выстрелил.

Грохот выстрела далеко раскатился над ледяной гладью озера, но олени точно и не слыхали. Одна нетельная самка упала на колени, попыталась подняться – и повалилась на бок. Те, что шли за нею, чуть посторонились, обошли её.

Несколько оленух замешкались было, вытянули голову в ту сторону, откуда раздался выстрел, и, фыркнув, пошли дальше своей дорогой.

– Оленуха когда на Север идёт, телиться хочет, никто не остановит, – объяснил Питъюк. – Волка не боится, человека не боится. Идёт, никто не остановит.

Несколько минут спустя он доказал свою правоту.

Мальчики вернулись к Анджелине. Все четверо погнали упряжки прямо на оленей. Голодные собаки совсем обезумели. Джейми не справился со своей упряжкой: она оторвалась от него и пошла вскачь колесить по льду, а он бежал далеко позади, крича до хрипоты, тщетно приказывая собакам остановиться.

Но олени просто расступились, пропуская упряжку, а когда она повернула и погналась за одной оленухой, та припустила галопом, далеко опередив своих преследователей. Потом снова ровной рысцой повернула на север.

Собаки Джейми кидались во все стороны и вскоре совсем запутали постромки. Они вдруг остановились, уже не в силах сдвинуться с места. Когда Джейми, запыхавшись, подбежал к ним, вся упряжь так переплелась, что он минут двадцать истошно кричал на собак, сыпал пинками, пока наконец, обливаясь потом, не разделил сбившихся в клубок псов. А тем временем Эуэсин и Питъюк разрубили и разделали тушу убитой оленухи, погрузили мясо на сани и подъехали к Джейми.

Увидав спутанную упряжь, Питъюк горестно покачал головой:

– Может, когда и выучишься собаками править, – сказал он. – Бывает, белый человек правит хорошо, только долго ждать надо. Борода седая вырастет.

Джейми все никак не мог перевести дух. Он лишь сердито хмыкнул вслед Питъюку, а тот уже гнал свою упряжку к концу длинного залива.


ГЛАВА 8


Наперегонки со временем

Северо-западный залив озера Нюэлтин упирался в забитую снегом долину, что тянулась на запад, извиваясь меж высоких голых холмов. Не сбавляя скорости, Питъюк вывел упряжки на лёд реки, текущей по этой долине. Лёд был неровный – в буграх и впадинах; растаявший снег образовал кое-где лужи в добрый фут глубиной.

Так они проехали несколько миль. Вдруг Питъюк остановил упряжки и осторожно пошёл вперёд, простукивая лёд прикладом ружья. Скоро он вернулся очень встревоженный.

– Под ледом река быстро бежит, – сказал он. – Растопляет лёд снизу. Очень тонкий стал лёд. На берег идти надо.

– По берегу не пройти, – возразил Джейми. – Вот снегу сколько, да мягкий, пушистый, муха и та провалится.

– Может, река не тот? – неуверенно сказал Питъюк. –

Эта на запад течёт, большой. А нам надо на северо-запад и поменьше. Он по равнине течёт, не по долине. Может,

спешил я очень? Может, назад надо идти, смотреть надо?

Обидно было возвращаться, но что поделаешь. Повернули назад и через два часа вновь выехали из устья большой реки на лёд залива. Тут все остановились, а Питъюк, взобравшись на холм, стал оглядывать северный берег залива. Когда он, скользя, спустился к остальным, тревога на его лице уже сменилась обычной усмешкой.

– Нашёл! – ликующим голосом объявил он и повёл их к маленькой бухте, скрытой за цепью островов.

Нужную им речку они увидели, лишь обогнув последний на их пути остров.

– Да как ты сумел её найти. Пит? – спросил Джейми.

– Реку не видел, Джейми. Вон что видел… – И Питъюк показал на гребень одного из островов.

На фоне неба высилась груда камней фута в три высотой. Случайному взгляду она и в самом деле показалась бы обычной каменной грудой, в тундре то и дело натыкаешься на беспорядочные нагромождения камней – остатки отступивших древних ледников.

– Это инукок, каменный человек, – объяснил Питъюк. –

Эскимосы делал. Много инукок делал, по вся тундра. Дорогу показывает. Этот, верно, Кейкуми делал. Теперь дорога знаю.

Хотя день был уже на исходе, Питъюк не дал им передохнуть, не дал даже согреть чаю. Собаки устало потянули сани, и устало побрели дальше путники.

Новая река оказалась всего-навсего неглубоким ручьём; он вёл из залива на северо-запад, петляя по холмистой равнине, пересечённой длинными каменистыми грядами, с которых снег уже совсем сошёл. В заснеженных долинах лежали бесчисленные озерца, по краям они оттаяли, и между берегами и ноздреватым льдом чернели полоски воды.

Ехать по Маленькой речке, или Микику (так её назвал

Питъюк), было нелегко. Лёд таял и трескался, да к тому же на каждом шагу торчали валуны. Всюду разлились талые воды; ребята ясно слышали зловещий рокот реки, что бежала у них под ногами, под тонким, ненадёжным льдом.

Сани их, напоминавшие тобогганы, были плохо приспособлены к такой дороге: они днищем плотно прилегали к земле, а значит, толкали перед собой тяжёлое талое месиво. Весь груз скоро промок. А сани Питъюка, сделанные на эскимосский лад, на высоких полозьях, легко прорезали талый снег, и груз оставался сухим.

У всех четверых ноги промокли до колен, от ледяной воды застыли, окоченели. И вдруг Анджелина, которая мужественно шла наравне со всеми, не проронив ни слова жалобы, соскользнула в глубокую полынью и по пояс погрузилась в воду.

Эуэсин проворно её вытащил и объявил, что сегодня они дальше не пойдут.

– Хватит, – устало сказал он. – Я знаю, надо спешить, да только так мы загоним собак.

И Питъюк сдался:

– Ладно, лагерь разбивать будем. Холм хороший, песчаный. Может, дерево найдём, костёр будем зажигать.

Все принялись разгружать сани, раскладывать вещи на склоне песчаного пригорка, а Питъюк тем временем сбегал вверх по течению и скоро вернулся с большущей охапкой добела высохшего хвороста.

– Раньше тут лес всюду был, – сказал он, когда его спросили, где он раздобыл такую драгоценность. – Давно-давно деревья умер. Почему – не знаю. Лес стоит, не гниёт. Для костра очень хороший.

Сухое дерево это, сохранившееся здесь с незапамятных времён, когда климат был теплее и леса ещё не отступили к югу, горело жарким белым пламенем. Над мокасинами, меховыми одеялами, носками, развешанными на камнях и палках вокруг костра, заклубился пар.

Ребята сытно пообедали олениной, жаренной на нутряном сале. Так как небо было ясное, палатку решили не ставить. Хорошая еда, сухая одежда, отдых восстановили силы путешественников. Джейми, Эуэсин и Анджелина взобрались на вершину песчаного холма – поглядеть на новые для них просторы.

Анджелина впервые видела настоящую тундру. Перед лицом этих неоглядных далей, бесконечной холмистой равнины, каменистых кряжей, широких долин, которые тянутся чуть не до края света, она не сразу обрела дар речи.

– Нет, не нравится мне тундра, – тихо сказала она и поёжилась. – Большая очень… и пустая.

– Она не пустая, – возразил Эуэсин. – Вон сколько там точек, будто камни. Видишь? Немножко движутся, да? Это олени. Вот она где, оленья страна. Зимой они приходят к нам, в леса, но это ненадолго, а дом их здесь. В прошлом году, когда мы с Джейми ездили с Деникази на Север, мы столько оленей встречали – иногда прямо проехать не могли. Нет, здесь не пусто.

Скоро, накормив собак, к ребятам подошёл Питъюк. За последние день-два он как будто даже изменился внешне:

словно раздался в плечах, стал выше ростом, сильней, уверенней в себе. Он стоял сейчас рядом с ними, рыжие волосы его трепал ветер; он вытянул шею и смотрел вперёд, на север, будто вожак, вынюхивающий добычу. Весёлый, беспечный мальчишка, которого зимой знали

Джейми и Эуэсин, уступил место юноше с уверенным взглядом голубых глаз, юноше, который знает, что делает и чего хочет.

– Мой край! – с гордостью сказал Питъюк. – Здесь тукту живёт и иннуит. Олень и люди. Хорошо!

Джейми усмехнулся, легонько ткнул друга в бок:

– Ты как туристский гид говоришь, Пит. А я тебе вот что скажу. Не очень-то мне нравятся дороги в твоём драгоценном краю.

Питъюк ответил без улыбки.

– Дороги плохой, – согласился он. – Поздно едем. Сани сейчас нехорошо. Каноэ рано. В такой время эскимос на месте сидит. А нам идти надо… быстро идти. Может, лучше спрятать немного тюки здесь?

– Дельно, – согласился Эуэсин. – Лёд сейчас тает быстро. А с нашим грузом нам и десяти миль в день не сделать.

Вернувшись в лагерь, они принялись разбирать припасы и снаряжение, раскладывать их на две кучи, чтобы одну оставить здесь, а другую взять с собой. Мальчики везли два ящика патронов, несколько мешков муки и три ящика чая в подарок эскимосам, которые выручили

Джейми и Эуэсина прошлой зимой, когда они заблудились в тундре. Большую часть этих припасов вместе с чаем, салом, мукой, патронами, запасной одеждой и многим другим ребята уложили высоко на песчаном холме, надёжно укрыли шкурами карибу, а сверху завалили камнями.

Питъюк сказал, что, как только река освободится ото льда, эскимосы приплывут сюда на каяках и переправят весь этот груз в своё стойбище.

Ночью сильно похолодало, от мороза наст опять затвердел. Облегчённые сани быстро скользили по узкой извилистой Маленькой речке. Ещё засветло путники добрались до истоков речки, до водораздела, за которым реки текут уже на север. Под защитой этого водораздела, с гребня которого дружелюбно глядели на мир несколько инукоков, разбили лагерь.

– Холод продержится – за один день стойбище иннуитов приедем, – радостно объявил Питъюк.

Но в тундре погоду не угадаешь. Ночью ветер переменился и принёс с юго-запада теплынь. Перед рассветом начался ливень. Когда путники стали спускаться по Гусиной реке, из близлежащих долин хлынули талые воды. Река бежала, не только подо льдом, но и поверх него. Скоро все и вся окончательно промокли. Ребята попытались было подняться из русла реки и пойти берегом, но не могли пробраться через мокрые снега, лежащие в долине. Волей-неволей пришлось вернуться к реке, но двигаться по ней можно было лишь очень осторожно: лёд стал совсем тонкий, едва выдерживал тяжесть саней или человека. Об остановке же Питъюк и слышать не хотел.

– Ехать надо, – твердил он. – Лёд ломаться будет. Тогда сани не поедешь.

Через каждые несколько миль река расширялась, образуя озерцо. Тут ехать было легче, но скоро и крохотные эти озерца стало опасно переезжать: собаки уже не раз проваливались в полынью, и тогда приходилось далеко, осторожно обходить опасное место.

В сумерки они все ещё шлёпали по Гусиной реке; ночлег опять был холодный и неуютный. Наутро все чувствовали себя так худо, что Питъюку никак не удавалось их поднять. Вялые и понурые от усталости и холода, они наконец двинулись в путь. Около полудня небо посветлело, а немного погодя берега расступились и путникам открылись просторы большого озера.

– Круглое озеро! – закричал Питъюк. – Теперь хорошо.

Скорей вперёд!

На душе у всех полегчало; перекинув длинные сани

Питъюка, точно мостки, через полоску воды у берега, ребята вышли на озёрный лёд. Отрезанный от берега, где разгулялись и все пропитали талые воды, он был сухой, двигаться по нему было легко и удобно. Даже собаки приободрились. Караван помчался на север. К концу дня через горловину вышли в другую часть озера. И вдруг

Питъюк, сильно всех опередивший, громко закричал. Услыхав в этом крике радость, все стали жадно вглядываться вперёд.

– Смотрите! – воскликнула Анджелина. – Там люди!

На длинном низком мысу, протянувшемся от западного берега, стояли пять приземистых, островерхих чумов. До них было не меньше мили, но все равно ребята разглядели, какая там поднялась суета. Собаки носились взад-вперёд, люди выскакивали из чумов и бежали к берегу.

– Верно! – с трудом переводя дух, крикнул Эуэсин, видя, что его собаки почуяли запах стойбища и припустили вскачь. – Вот теперь познакомимся с эскимосами – едоками сырого мяса. Держись, сестричка, как бы тебя не съели.

ГЛАВА 9


Стойбища ихалмиутов

Первой на берег въехала упряжка Питъюка, и сразу же её окружило такое множество мужчин, женщин, детей и собак, что и сани и Питъюк скрылись из глаз, будто их захлестнул коричневый вал. Джейми и Эуэсин тем временем вновь обрели власть над своими взбудораженными собаками и остановили упряжки в сотне ярдов от стойбища. Втроём – Анджелина посередине, мальчики справа и слева от неё – смотрели они на шумную встречу, которую устроили соплеменники Питъюку, но ближе не подходили.

Их удерживала не застенчивость, а что-то более серь-

ёзное. То был не страх – они знали, что эскимосов им бояться нечего. Скорее чувство у них было такое, словно они перенеслись из одной эпохи в другую, откатились на бессчётное множество веков назад и очутились в невообразимой древности, среди невообразимо древнего народа.

Ещё прежде чем отправиться на Север, они знали, что эскимосы удалённых от побережья областей тундры живут очень замкнуто и совсем не связаны с миром белых людей.

Питъюк рассказывал, что лишь очень немногие чужаки побывали у ихалмиутов, народа малых холмов, как они себя называют. Правда, иной раз кто-нибудь из самых отважных эскимосов отправлялся в дальний путь, в факторию, оттого-то к ним и попадали ружья и иные товары.

Вообще же ихалмиуты жили совсем как их предки во времена, когда даже Европа была ещё лесной чащобой и населяли её одни лишь кочующие охотники.

Ощущение это – будто они вдруг перенеслись в древний и чуждый мир – было так сильно, что и Анджелина и оба мальчика просто не понимали, как быть и что делать.

Они ещё долго стояли бы на льду точно истуканы, но

Питъюк наконец вырвался из смеющейся толпы и повернулся к друзьям.

– Зачем стоите? – крикнул он. – Иннуита боитесь? Вот ещё! Идите скорей, знакомить буду с моё племя!

Порядком смущённые, Эуэсин и Джейми повели упряжки к берегу. Анджелина шла за братом, чуть не наступая ему на пятки. Как нарочно, словно для того, чтобы ещё сильней смутить юных путешественников, эскимосы вдруг будто онемели, выстроились в ряд и в мёртвой тишине пристально, пытливо смотрели на подходящих к ним незнакомцев.

Кликнув двух эскимосских парнишек, Питъюк кинулся навстречу друзьям, каждому пареньку передал по упряжке

(чтобы между непривязанными эскимосскими псами и ездовыми не началась драка), а сам схватил Анджелину и

Джейми за руки и потащил к эскимосам.

Он подвёл их прямо к огромному, как медведь, длинноволосому старику, чьё широкое, иссечённое морщинами лицо расплылось в улыбке, открывшей обломки тёмных зубов.

– Это Кейкут, – сказал Питъюк. – Когда мой отец умер, вместо отец мне стал.

Джейми застенчиво улыбнулся, протянул старику руку.

Но тот посмотрел озадаченно – он явно не знал, что с ней делать. Джейми густо покраснел и отдёрнул руку.

– Я его с прошлой зимы запомнил, – грубовато сказал он. – Как поживаете, мистер Кейкут?

Питъюк захохотал, согнулся в три погибели; не сразу ему удалось взять себя в руки. Наконец он выпрямился и закричал:

– Кейкут не белый начальник! Эскимос! Рука не пожимает, «как поживаете» не знает. Нос тереться! Вот смотри!

Он круто повернул Анджелину к себе лицом, вытянул шею и потёрся носом об её нос; глядя на них, эскимосы громко, весело расхохотались. Напряжённого молчания как не бывало, эскимосы толпой окружили приезжих.

Мужчины и женщины брали их за руки, хлопали по плечам, смеялись, что-то быстро, непонятно говорили – шум поднялся оглушающий.

– Вот это да… – шепнул Джейми Эуэсину. – Как расходились-то!

– Они напугают Анджелину до смерти, – сказал Эуэсин. – Погляди, как она уцепилась за Питъюка!

Путешественников увлекли к самому большому чуму.

Он был сделан из скобленных шкур карибу, сшитых и натянутых на каркас из тонких шестов. Конусообразный, он был около двадцати футов в поперечнике и футов двенадцать высотой. Анджелину и мальчиков провели, вернее, протолкнули внутрь; здесь было просторно, светло. В

глубине чума пол застлан был толстым слоем одеял из оленьих шкур мехом наружу. Меховая одежда, инструменты из оленьего рога, лук, стрелы, множество каких-то непонятных предметов свешивались с шестов каркаса и валялись на полу.

– Садитесь, – пригласил Питъюк своих друзей. – Сейчас большой еда будет. Для гость всегда большой еда, потом много разговор.

– А где твоя мама, Питъюк? – спросил Эуэсин.

– В стойбище на Кейкут-озеро, – ответил Питъюк и объяснил, что его племя живёт в трех стойбищах, меж

Круглым озером и рекой Кейзон, которую эскимосы называют Иннуит Ку – Река Людей. Так разделились они для того, чтобы широким фронтом стать на пути оленьих стад, идущих на север, и тем самым добывать как можно больше оленей. – Пуля нет для ружья, – закончил он. – Охотятся с лук и стрелы. Много не убьёшь. Эта зима все был сильно голодный.

Появилась немолодая женщина с круглым улыбчивым лицом, чёрные волосы, зачёсанные назад, открывали широкий лоб, их придерживал блестящий медный обруч.

Женщина внесла глубокую деревянную миску с супом, в котором плавали какие-то коричневые куски. Поставила миску перед гостями и ушла. В дверной проем вдруг просунулись головы по меньшей мере десятка ребятишек; большими круглыми глазами серьёзно и зачарованно глядели они на приезжих и на еду.

– Варёные оленьи языки, – объяснил Питъюк. – Мы надо все съесть. Самый лучший еда на стойбище. Весь нам отдали. Не съедим – горевать будут.

Языки оказались необыкновенно вкусными, да к тому же все четверо проголодались, так что слова Питъюка никого не испугали. Но не успели ещё ребята разделаться с языками, как появились две женщины. Одна несла старое ведро, а другая – миску. Ведро было до краёв полно рыбьими головами – они плавали в воде и глядели на мир бессмысленным взглядом. В миске грудой высились жареные оленьи ребра.

– Ух ты! – воскликнул Джейми. – Они что, думают, мы это все съедим?

– Надо есть, – сказал Питъюк. – Эскимосы весь еда отдал. Нельзя обижать эскимосы, Джейми.

– Да ведь я тогда сам себя обижу или помру. Тут еды на целый полк. И лучше бы рыбы закрыли глаза. Терпеть не могу есть, когда на меня смотрят.

Прошло полчаса. Эуэсин, Джейми и Анджелина наелись так, что, казалось, вот-вот лопнут, и, обессилев, с трудом переводя дух, откинулись на оленьи шкуры. Один

Питъюк не сдавался. Он обгладывал ребра карибу одно за другим и правой рукой кидал их в дверь; ребятишки, не спускавшие глаз с пирующих, пригибались; кости вылетали наружу, собаки набрасывались на них и уносили в зубах.

Мало-помалу, поодиночке и по двое, в чум стали сходиться взрослые. Скоро Питъюк так увлёкся разговором, что забыл о еде. Ему было что порассказать эскимосам, а им – что порассказать ему, ведь с тех пор, как он отправился с Джейми и Эуэсином на юг, в лесные края, прошло почти полгода.

Джейми, Эуэсина и Анджелину пока оставили в покое, и они были этим очень довольны. Передышка дала им время освоиться с незнакомым обиходом эскимосского стойбища.

Меж тем другие женщины внесли железные котелки с чаем. Чай привёз Питъюк, эскимосы его не пили уже больше года. Чай – главное лакомство эскимосов; в этот вечер они выпили, наверно, литров тридцать пять.

Время от времени Питъюк оборачивался к своим товарищам, коротко пересказывал, о чем идёт беседа.

Много толковали о том, что с кем произошло за эту зиму, но немало говорили и об оленях: что их становится все меньше, что зима была голодная, – а ещё о том, какая жизнь была в тундре в старину.

– Давний-давний время, – рассказывал Питъюк друзьям, – ихалмиуты жили ещё дальше на север, у большой озеро Энгикуни. Тогда много было эскимос, очень много.

Стойбище большой был, наверно пятьдесят чум. Когда

Кейкут совсем ребёнка был, белый люди приплыл каноэ по реке, а в стойбище пошёл большой болезнь. Почти все помер…

Тут его прервали другие эскимосы. Наконец поток речей приостановился.

– Теперь праздник будет, – сказал Питъюк. – Эскимосский праздник. Очень весело. Вот увидите!

На дворе смеркалось; одна из женщин принялась зажигать плошки из мыльного камня, в которые налит был растопленный олений жир. Фитилями служили жгуты из шелковистой неприхотливой пушицы, что цветёт повсюду за Полярным кругом. Коптилки горели чистым, ярким пламенем, освещая тёмные улыбающиеся лица эскимосов, тесно набившихся в чум.

Старик Кейкут вытащил деревянный обод, футов трех в поперечнике; на обод была туго натянута оленья кожа.

При виде этого огромного бубна эскимосы одобрительно зашумели и потеснились к стенам, оставив посредине свободное место. В чуме все гуще клубился табачный дым: Питъюк раздал пачки табаку всем мужчинам и всем женщинам, и теперь они раскуривали трубочки из мыльного камня.

Кейкут, шаркая ногами, вышел на середину. В меховых штанах и парке, он сейчас ещё больше походил на добродушного медведя. Держа бубён в левой руке, он завертел его и при этом палочкой, которую держал в правой руке, постукивал по ободу. Наконец он подобрал нужный ритм, склонился над бубном и запел, переступая ногами в такт музыке.

Дикая, пронзительная песнь эта состояла из множества коротких строк; после каждой все собравшиеся хором подхватывали, причитая: «Ай-я-я-я-яй, ай-я-я-я…»

Это было так странно, непривычно, что сначала у

Джейми пошёл мороз по коже. Но понемногу мерный рокот бубна захватил и его, и, сам того не заметив, он присоединился к хору. Он видел, что Эуэсин и Анджелина не сводят глаз с Кейкута и тоже подхватывают припев вместе со всеми.

Но вот песня кончилась. Кейкут передал бубён другому эскимосу, и тот тоже запел. Так продолжалось до тех пор, пока каждый мужчина не спел свою песню. Между песнями пили чай – чай лился рекой. Табачный дым становился все гуще. Наконец одна из женщин приподняла боковую полу чума, чтобы впустить свежий воздух. Оказалось, вокруг чума лежат на животах мальчишки и девчонки и слушают, что происходит у старших.

Пение кончилось. Питъюк повернулся к своим гостям.

– Теперь вы, – строго сказал он. – Пойте для эскимосы.

– Ой, нет! Только не я! – воскликнул Джейми, но Эуэсин не стал отказываться.

Он поднялся, серьёзный и важный, шагнул на середину чума и запел. Песню эту Джейми никогда прежде не слышал. Было в ней что-то древнее, первобытное, прорывался порою какой-то нечеловеческий вопль, словно отзвук иных времён, голос ушедших в небытие, забытых людских племён. Эуэсин пел, в чуме стояла мёртвая тишина, а едва он кончил, все громко, восторженно закричали, хотя никто не понял ни слова. Да на что им были слова? Мелодия и сама внятно говорила о том, что было им так близко, – о бескрайних северных просторах, о загадочных существах, которые неведомы белому человеку, о горе и радости, о любви и смерти.

– Что за песню ты пел? – требовательно спросил

Джейми, когда Эуэсин вновь сел с ним рядом. – Я не слыхал таких песен ни от одного кри.

Эуэсин смущённо улыбнулся:

– Старая песня старого народа, Джейми. При белых мы таких песен не поем – они не поймут. Они просто затыкают уши да иногда смеются. А здешние люди, они понимают.

Джейми немного обиделся: не такой уж он тупица, чтоб не понять песню. Когда Питъюк снова потребовал, чтобы и он выступил, он поднялся и несмело протиснулся на середину.

Все взоры обратилась на него, а он глубоко вздохнул, двумя пальцами одной руки зажал нос, а другой рукой сжал горло.

И вдруг тишину прорезал звук не менее странный и жуткий, чем те, что уже слышались здесь сегодня, –

пронзительный, дрожащий и жалобный вой. Ошеломлённые эскимосы замерли, а из тьмы, обступавшей чум, в лад

этой дикой музыке взвыли и вновь постепенно затихли ездовые собаки.


Наконец Джейми опустил руки и прошёл на прежнее место. Было тихо-тихо. Никто даже не кашлянул. Потом

Питъюк громко, одобрительно закричал, и все остальные эскимосы к нему присоединились.

– Что это было такое? – крикнул Эуэсин в самое ухо

Джейми. – Ты меня прямо напугал! Вот уж не думал, что белые так могут.

Джейми расплылся в улыбке: он был очень доволен впечатлением, которое произвёл на всех его номер.

– Не одни кри да эскимосы умеют петь дикие песни, –

гордо сказал он. – Это волынка. Ну, вернее сказать, подражание волынке. Меня отец научил, ещё когда я был маленький. А раньше я вам не показывал, потому что… ну, потому что боялся, вы меня засмеёте.

Выступление Джейми было гвоздём вечера. Эскимосы хлопали его по спине и все разом что-то говорили. Питъюк предложил Джейми ещё порадовать публику. Успех был неслыханный.

Джейми изобразил «Шотландского волынщика», а потом «Нашего леса цветы». Замолчал он, лишь когда совсем охрип.

Наконец он сел. Какая-то женщина поднесла ему большую кружку чая, а Питъюк потрепал его по плечу и сказал:

– Ты инук, Джейми, эскимос. Все наши говорят: лучше тебя нет певец. Может, женишься на эскимосский девушка и останешься здесь, а? Знаменитый человек будешь!

От сдержанности и напряжённости, которые поначалу сковали гостей, не осталось и следа. Даже Анджелина, которая все время сидела тихо, как мышь, и только насторожённо осматривалась, и та оживилась. Она подсела к молоденькой эскимоске – своей сверстнице, и каждая с любопытством изучала, рассматривала одежду другой, хоть они не могли обменяться ни единым словом. Изредка

Анджелина робко, но вместе с тем гордо поглядывала на

Питъюка: вот он какой стал среди своих, настоящий мужчина! Питъюк поймал один такой взгляд и ответил ей широкой, счастливой улыбкой. Анджелине стало совсем хорошо и радостно.

Ещё задолго до полуночи у гостей начали слипаться глаза. Но празднику не видно было конца. Теперь в бубён одна за другой били женщины, а там дошёл черёд и до детей: у каждого была своя песня. Ели варёную и жареную оленину. Поток чая не иссякал. Затеяли игру в «кроватку»: мастерили разные узоры, перехватывая надетую на пальцы бечёвку.

Под конец Джейми уже не в силах был сопротивляться сну. Он стал клевать носом. Заметив это, Кейкут своим хриплым голосом о чем-то распорядился. Гомон затих.

Эскимосы тихонько потянулись к выходу; скоро в чуме остались только четверо путников, Кейкут, его жена и их взрослый сын Белликари.

– Теперь спать будем, – сказал Питъюк своим друзьям. – Все спать у задняя стена, под шкура тукту.

Слишком сонные, чтобы смущаться тем, что спать придётся вот так, в общей постели, Джейми и Эуэсин сбросили с себя верхнюю одежду и забрались под шкуры.

За ними последовал Питъюк, потом Кейкут и Белликари.

Анджелина и жена Кейкута свернулись в своём уголке общего ложа. Последняя лампа мигнула и погасла, в становище ихалмиутов воцарилась тишина.


ГЛАВА 10


Иннуит Ку – река людей

Измученные долгой дорогой и вчерашним сидением допоздна, мальчики и Анджелина спали как убитые, а проснулись, когда утро было уже в разгаре. Совсем ещё сонные, они вылезли из-под шкур и увидели, что в большом чуме, кроме них, нет ни души. Они оделись, вышли.

Их ошеломила невообразимая кутерьма. Эскимосы бегали взад-вперёд, перетаскивали грузы, волокли к саням собак, кричали, смеялись и все друг другу мешали. Тут же носились дети, гонялись за убегающими собаками. Там, где вчера стояли пять чумов, теперь оставался один чум Кейкута. На месте остальных были только связки шестов да груды оленьих шкур.

– Что это здесь творится? – спросил Джейми Питъюка.

– Едем становище моей матери, – объяснил Питъюк. –

Весь люди едут. Время ехать Иннуит Ку, всем собираться большой становище. Скоро лёд сойдёт, олень тогда не может бегать всюду. Будет переходить реки, где узкий места. Люди пойдут туда на каяках, большой охота будет.

К ним подошёл Кейкут и повёл к своей жене – она разожгла костёр из мха и прутьев. Над костром висел железный котёл, в нем что-то кипело и шипело. Женщина приветливо улыбнулась, выудила из котла куски вареного мяса, подала им безо всяких тарелок. Мясо было горячее.

Джейми стал перебрасывать свой кусок с ладони на ладонь.

Начал есть и обжёгся.

– Вот это называется походный завтрак, – пробормотал он. – А все равно здорово, – поспешно прибавил он, перехватив колючий взгляд Питъюка.

Эуэсин усмехнулся:

– Прошлой зимой в Потаённой долине ты был не такой неженка. Помню, ел мясо руками, да бывало, что и сырое.

– Может, я достану из саней наши жестяные тарелки? –

предложила Анджелина.

– Нет, сестричка. Здешний народ с тарелок не ест. Не годится показывать, что им чего-то не хватает.

Позавтракали быстро, и Питъюк повёл ребят по становищу. Мальчики не могли глаз отвести от собак: великолепные рослые псы были чуть не вдвое крупней лаек лесного края, притом удивительно нарядной масти – в чёрных и белых пятнах. Эуэсин спросил, почему эскимосы не привязывают их, когда они не в упряжке. Сразу видно, что у этих собак хороший нрав, заметил он ещё.

– Потому что непривязанные, – объяснил Питъюк. –

Тебя на привязи долго держать, ты тоже злой станешь.

Эскимосский собака свободен, как эскимос. Потому и весёлый, как эскимос.

Мальчикам очень понравились и эскимосские сани –

такие же, как у Питъюка, только гораздо больше. Нарты

Кейкута были двадцати футов длиной, массивные полозья соединялись поверху десятком коротких поперечин. Увидев, как велики эти нарты, какой на них громоздится груз, Джейми даже присвистнул. Он откровенно не верил, что собаки сдвинут такую махину с места, но, когда Кейкут и

Белликари запрягли всех своих восемнадцать собак, недоверие его рассеялось. Собаки впряжены были не гуськом, как в лесных краях. У каждой была своя отдельная постромка, так что упряжка могла разойтись перед санями веером.

Последним на сани Кейкута погрузили какой-то странный предмет футов пятнадцати длиной (чум сложили ещё прежде). То была частая изогнутая решётка из ивовых прутьев, прикреплённая сыромятными ремнями к длинным тонким еловым жердям. Она походила на скелет гигантской рыбины.

– Каяк, – объяснил Питъюк, заметив, как удивлённо и пытливо смотрит Эуэсин. – Приедем к Иннуит Ку, Кейкут берет олений кожи, кроет каяк, тогда очень хорошо плавает.

Над становищем разнёсся крик Кейкута, и все как один обернулись к нему. Огромные его нарты готовы были двинуться в путь. Эскимосы один за другим стали подъезжать к нему поближе. Старухи и маленькие дети уже сидели поверх поклажи; женщины помоложе и дети постарше с тючками за спиной приготовились идти пешком.

Кое-кто надел вьючные седла на ещё не подросших собак, которым не приспело время ходить в упряжке. Несколько таких собак тащили за собой маленькие травой – подобие салазок: к двум длинным шестам ремнями привязан был небольшой щит с лёгкой поклажей. Пять-шесть совсем молодых собак – вчерашние щенята – вольно резвились между нарт, под ногами у людей.

Картина была весёлая, но от неё веяло чем-то древним, первобытным. Толпа людей в звериных шкурах, воющие псы, необозримый простор холмистой тундры под белесым весенним небом – все было такое, как сотни, а быть может, и многие тысячи лет назад.

Мальчики и Анджелина вместе со своими упряжками присоединились к Кейкуту. Старик щёлкнул над головами своих собак длиннейшим бичом – подал знак отправляться в путь. И тотчас караван тронулся.

Продвигались медленно, потому что во многих местах снег уже стаял. Нарты двигались не быстрее идущих рядом женщин и детей, но никого это, видно, не заботило. Все перебрасывались шутками, смеялись, а когда один из юношей, желая похвалиться своим искусством править упряжкой, неосторожно выехал на некрепкий лёд и по самую шею провалился в воду, все остановились и весело, необидно захохотали. Сам пострадавший, едва выбрался на прочный лёд и переоделся во все сухое, тоже присоединился к общему веселью.

До становища, куда они направлялись, было всего восемь миль, но к озеру Кейкут, откуда уже видны были чумы, добрались лишь в сумерки. Все жители становища вышли навстречу прибывшим. Джейми, Эуэсину и Анджелине снова пришлось претерпеть обряд знакомства и одолеть щедрое угощение, только на этот раз пировали в чуме Эпитны, матери Питъюка.

Эпитна была ещё молода и хороша собой, хотя, пожалуй, слишком полная. Жила она вместе со своим женатым братом Оухото, дядей Питъюка, – коренастым крепышом лет тридцати пяти. Когда Оухото увидел Питъюка, он обхватил его по-медвежьи, поднял над землёй и, как тот ни вопил и ни брыкался, донёс на руках до чума Эпитны, а она стала тереться носом об нос сына, радостно похлопывая его по спине.

Эскимосы, приехавшие с Кейкутом, не ставили чумы, а разошлись по жилищам своих друзей. Всюду сразу стало тесно: ведь в четырех чумах теперь размещалось чуть не сорок мужчин, женщин и детей. Но никого это не смущало, а вечером все собрались в одном чуме, и празднество снова затянулось до поздней ночи. Эуэсину, Джейми и Анджелине это уже оказалось не под силу; они не хотели никого обижать, но все же выскользнули из чума, юркнули к своим саням, и только собрались было достать меховые одеяла,

как вдруг, откуда ни возьмись, появились Питъюк с

Оухото.

– Вы что?! – возмутился Питъюк. – Мать думает, не нравится вам. Печальный стала. Все эскимосы печальный.

Назад идите, слышите?

Эуэсин и Джейми переглянулись. Джейми пожал плечами.

– Ничего не поделаешь, дружище, – шепнул он. И сказал Питъюку: – Мы просто хотели взять одеяла, Пит. И

сейчас же назад.

– «Одеяла»! – фыркнул Питъюк. – На что они? Сколько людей рядом спать лягут, тепло будет!

– Угу, вот этого я и боялся, – пробормотал Джейми, но

Питъюк не услышал.

Эту ночь Джейми запомнил надолго. На длинном широком ложе спали бок о бок девять человек. Со всех сторон слышались храп, бормотание, вздохи, посвистывание, точно в котельной. Мало того, кое в ком из эскимосов силушка играла и во сне. То вдруг кто-нибудь пнёт Джейми в бок, то заедет локтем в ухо, а один раз чья-то ручища хлопнула его по губам – да, тут уж не соскучишься! Анджелине больше повезло: женщины спали спокойнее, но даже у неё наутро, когда можно было наконец встать с этой общей постели, лицо было усталое, а глаза совсем провалились.

И вот опять ребята смотрят, как эскимосы снимаются с лагеря: все, кто жил у озера Кейкут, тоже решили отправиться к реке Кейзон.

– Мы обрастаем людьми прямо как снежный ком, –

сказал Джейми Эуэсину и Анджелине.

Анджелина призадумалась.

– Верно, Джейми, – сказала она. – Интересно, сколько народу будет спать сегодня на одной постели?

– Даже подумать страшно! – проговорил Джейми.

Но им повезло. Следующая стоянка была у северного конца озера Кейкут. Когда они дошли до места, оказалось, что здешние эскимосы накануне уже снялись с места и поехали дальше. Так что в эту ночь все выспались, и даже

Питъюк, казалось, радовался свежему воздуху, простору, возможности завернуться в своё собственное одеяло.

На другой день ещё до полудня неровный ряд саней и людей пересёк полосу суши по ту сторону озера Кейкут и вышел к высоким, обрывистым берегам Иннуит Ку. Для

Джейми и Эуэсина то была торжественная минута – они снова оказались на большой реке, которая в прошлом году унесла их на Север, к необычайному приключению.

Иннуит Ку была сейчас совсем не такая, какой они видели её в прошлый раз, – её сковало льдом. Но талые воды оторвали лёд от берегов, вздулись под ним; он трескался, раскалывался, огромные глыбы наползали на берег. И под неспокойным этим покровом грозно рычали рвущиеся на волю воды.

– Лёд, того гляди, тронется, – почтительно и со страхом сказал Эуэсин. – Не хотел бы я в этот час оказаться на реке.

Но двигаться по реке нечего было и думать. Кейкут повёл всех на Север по восточному берегу. Около полудня он объявил привал, и все разошлись собирать топливо для костра.

Джейми и Эуэсин ушли подальше от реки за ивовыми прутьями, оставив Анджелину и Питъюка у саней. И вдруг промёрзшая земля у них под ногами задрожала. Послышался глухой, раскатистый рёв; ребята испуганно поглядели друг на друга, а рёв уже перерос в оглушительный грохот.

– Река! – крикнул Эуэсин, и они помчались к стоянке.

Когда они добежали, глазам их представилось устрашающее зрелище. Талые воды, что скопились в реках и озёрах на протяжении сотен миль, наконец вырвались из оков. Река вся вздыбилась. Громадные льдины выпирали из воды, громоздились, рушились, содрогаясь, отрывались друг от друга, и течение уносило их прочь. А потом с верховий, грохоча, надвинулась стена льда и воды футов в двадцать высотой и ринулась, кажется, прямо на зрителей.

Прижав к себе Анджелину, Эуэсин во все глаза смотрел, как несётся к ним могучий ледяной таран. Джейми что-то кричал, но голос его затерялся в чудовищном треске и громе воды, льда, камней. Ледяные глыбы толщиной футов по десять взлетали высоко в воздух и падали в воду, поднимая фонтаны брызг и ледяных осколков. Ледяная пыль искрилась, мерцала над сорвавшейся с цепи могучей рекой, точно алмазный туман.

Все полчаса, пока яростный поток не унялся, эскимосы будто вросли в землю. И когда Кейкут наконец велел раскладывать костры и готовить еду, даже эскимосы и те принялись за дело молчаливые, подавленные.

– Зиме конец, – сказал Питъюк, когда ребята пили чай. – Для эскимос хороший время пришёл. Гляди! Летит!

Он показал в небо – над рекой неровным клином летела на север стая диких гусей.

Караван медленно продолжал путь. Снег сходил, обнажая камни и болота; собаки с трудом тащили нарты.

Нередко эскимосам приходилось им помогать: люди с криками хватались за постромки, тянули наравне с псами.

Лишь к концу дня на восточном берегу разлившейся широко, точно озеро, Иннуит Ку показались островерхие чумы.

Это было место главного летнего становища. Здесь ихалмиуты собирались, чтобы перехватить оленей-самцов, которые уходили на север несколькими днями позже самок. Теперь, когда прибыл караван Кейкута, здесь собралось двенадцать семей, шестьдесят человек, – остатки некогда многочисленного народа, населявшего бескрайние северные равнины.

Племя это жило когда-то повсюду по берегам извилистой Реки Людей, что несёт свои воды долгих четыреста с лишним миль. Последними из своего народа были эти немногие, ибо Река Людей превратилась в Реку Теней, и могучий край обезлюдел.


ГЛАВА 11


Илайтутна

Вот уже несколько недель мальчики и Анджелина жили в эскимосском становище. Хотя реки вскрылись, но ледоход ещё не кончился, плыть в каноэ пока было опасно. На заполярных равнинах весеннее таяние идёт слишком бурно; снежные топи, вздувшиеся озерца, набухшие водой болота обратили весь этот край в непроходимое месиво, так что и по земле пути тоже не было.

Хоть молодым путешественникам и не терпелось добраться до заветного тайника – могилы викинга, но невольная задержка оказалась им не в тягость. Очень уж интересно было жить среди эскимосов.

Джейми, Эуэсин и Анджелина скоро почувствовали себя среди ихалмиутов как дома, однако настояли на своём

– поселились отдельно в своей палатке. Гостеприимство эскимосов оказалось немного утомительным. Но ребята опять и опять делили с ними трапезу: редкие гости были нарасхват, а радушие хозяев неисчерпаемо.

Питались эскимосы почти одной олениной; стряпали из неё разнообразные блюда, а иногда ели сырую. В первые дни мяса не хватало, потому что у эскимосов кончились патроны, а без них трудно убить достаточно оленей. Но

Питъюк недолго думая повёл Джейми и Эуэсина на охоту, а когда они вернулись, убив шесть упитанных оленей, их встретили торжественно, как могучих охотников. Добыча эта пришлась тем более кстати, что эскимосам надо было обтянуть кожей каяки, чтобы подготовиться к встрече самцов, а хороших шкур не хватало.

Джейми и Эуэсин с жадным любопытством смотрели, как Кейкут ладил свой каяк. Сперва он два дня вымачивал в реке только что снятые шкуры, потом дочиста отскоблил с обеих сторон, снял волос и жир. После этого кожи стали походить на пергамент. Тогда он снова их намочил, осторожно натянул на остов каяка, а три женщины накрепко их сшили. Сшивали они сухожилиями, костяными иглами, работали так искусно, что швы совсем не пропускали воду.

Просохнув, кожи сели, натянулись туго, как на барабане.

И вот однажды утром Кейкут решил испытать свой каяк. Он без труда его поднял – каяк, можно считать, ничего не весил, – отнёс к озеру, осторожно спустил на воду, и лёгкое, как пушинка, судёнышко поплыло. Кейкут вошёл в воду, ловко вскочил в каяк, взялся за двухлопастное весло и стремительно заскользил по озеру.

Казалось, ну что тут трудного? И когда Питъюк лукаво намекнул, что одни лишь эскимосы умеют управлять каяком, Эуэсин неосторожно принял вызов.

Питъюк потихоньку шепнул об этом одному, другому, третьему. Когда Эуэсин спустился на берег, он с ужасом увидел, что тут собрались чуть не все эскимосы. Стараясь ни на кого не глядеть, он натянул кожаные сапоги – высокие, выше колен, да ещё непромокаемые – и вошёл в воду.

Забраться в каяк оказалось труднее, чем он думал, глядя со стороны. При первой попытке Эуэсин опрокинул судёнышко набок, и оно порядком черпнуло воды. Эуэсин, помрачнев, вытянул его на берег, вылил воду и приготовился начать все сначала. На этот раз он решил не шагнуть, а вскочить в скорлупку, и это было удалось. Но тут каяк накренился влево, и Эуэсин чуть не вывалился.

Джейми, Питъюк и толпа эскимосов потешались вовсю.

Пока бедняга Эуэсин силился обуздать капризное судё-

нышко, они вперемежку со взрывами хохота засыпали его добродушными советами. Наконец он обрёл равновесие и ударил веслом по воде. Каяк понёсся с такой скоростью, что Эуэсин только рот раскрыл от удивления, а зрители на берегу так и покатились со смеху. Теперь Эуэсин не знал, как остановиться. Каяк прыгал по ледяным водам озера, а

Эуэсин грёб изо всех сил, стараясь повернуть его к берегу.

Описав огромный неровный круг, он сумел наконец направить длинный острый нос каяка к берегу. И почти тотчас одним концом весла принялся тормозить, но чересчур сильно. Не успел он перехватить весло, как лодка перевернулась вверх дном, а сам он ушёл под воду. В следующий миг голова его вынырнула из воды, и он по-собачьи поплыл было к берегу. Однако тотчас лицо его выразило полнейшее недоумение. Он перестал работать руками, медленно встал на ноги – вода едва доходила ему до колен!

Питъюк больше не мог сдержаться. Давясь от смеха, он катался по берегу, но вот, спотыкаясь о подводные камни, Эуэсин выбрался на берег, ухватил его за ногу и поволок к воде. Питъюк не сопротивлялся – он совсем ослабел от смеха. Голова его скрылась под водой, а когда он вынырнул, отфыркиваясь водой точно кит, эскимосы совсем зашлись от восторга.

Каяк выудили и высушили, а потом Джейми предложили показать, как им управлять. Джейми вежливо, но решительно отказался, а в душе дал себе слово, что по доброй воле нипочём не ступит в это утлое судёнышко.

Однажды, примерно через неделю после приезда в летнее становище, Оухото, который всякий день ходил пешком к югу, вернулся до крайности взволнованный: долгожданные стада оленей-самцов совсем близко!

Эскимосы поспешно перенесли шесть уже готовых к этому времени каяков через водораздел за становищем, на берег узкой, но быстрой речки, что впадала с северо-востока в Иннуит Ку. Здесь их спрятали в ивняке. Рядом с каждым каяком лёг и притаился охотник.

Ещё двое эскимосов побежали к востоку, туда, где косо протянулся на юго-восток длинный, почти в милю, ряд инукоков, каменных людей: их поставили здесь давным-давно на расстоянии примерно в полсотни футов друг от друга. Перебегая от одного инукока к другому, эти двое на каждого нахлобучивали кусок дёрна, из которого торчала и качалась на ветру сухая прошлогодняя трава. Эти «головы» придавали инукокам сходство с присевшими на корточки людьми. То была «оленья ограда»: она должна была отклонить приближающиеся стада к той самой переправе через реку, у которой затаились охотники со своими каяками.

А в становище хлопотали женщины и дети: сгоняли собак, накрепко привязывали, чтобы не кинулись, не спугнули карибу. Костры загасили, золу залили водой, чтобы олень не учуял запах дыма.

Наконец все было готово, и все, кто не принимал участия в охоте, взобрались на гребень холма неподалёку от становища – отсюда лучше всего видно будет охоту.

Питъюк, Эуэсин, Джейми и Анджелина устроились в северном конце гребня, над местом предполагаемой переправы.

Кейкут стоял в южном конце и через старинную подзорную трубу пытливо оглядывал горизонт. Но вот он отложил трубу, замахал руками – вверх-вниз, вверх-вниз.

Эскимос, стоявший неподалёку от Джейми, повторил сигнал, чтобы его увидели охотники, притаившиеся подле каяков.

– Идут, – шепнул друзьям Питъюк.

Напряжённо вглядываясь, они наконец заметили в той стороне какое-то движение на склонах холма, в двух милях к югу. Скоро там стало вырисовываться нечто знакомое.

Длинные вереницы карибу медленно струились по склону холма и вились по дну долины. Тут были одни самцы. Они шли неспешно. Казалось, они бредут куда глаза глядят, подгоняемые слабым южным ветерком; то и дело они останавливались пощипать ягель, который уже выступил из-под растаявшего снега.

Они двигались непереносимо медленно, а может, так казалось со стороны. Наконец вожаки подошли к «оленьей ограде». Они как будто не слишком её испугались, но все же свернули на северо-запад. Спустя два часа после того, как эскимосы заметили оленей, вожаки наконец вышли на берег. Здесь они топтались минут двадцать, видимо не уверенные, стоит ли переходить быструю речку. Но сзади подходили все новые олени, стадо напирало, и передним волей-неволей пришлось рискнуть: с полсотни самцов вошли в воду. Высоко задрав головы, они поплыли к противоположному берегу.

Взгляд Джейми был прикован к едва различимым силуэтам охотников, но те по-прежнему не шевелились.

– Чего это они? – шепнул Джейми Питъюку. – Почему не спускают каяки? Олени ведь сейчас выйдут на тот берег.

– Погоди, – успокоил Питъюк. – Смотри, все увидишь.

Олени благополучно перебрались через речку, отряхнулись, точно собаки, и направились к северу. На южном берегу тем временем собралось уже около сотни оленей: они следили за вожаками и, видно убедившись, что переправа безопасна, тоже ступили в быстрый поток.

Они достигли середины, и тут шестеро охотников вскочили, схватили каяки, кинули на воду и прыгнули в них. Быстро работая вёслами, они налетели на перепуганных оленей и мигом отрезали их от обоих берегов.

Олени в ужасе закружились, кинулись вверх по течению, но было их так много, что они мешали друг другу и оттого пугались ещё больше. Меж тем каждый охотник одной рукой управлял своим судёнышком, а другой выхватил короткое, фута в три, копьё с треугольным широким стальным наконечником, закреплённое на носу лодки точно гарпун. Охотники подплыли вплотную к теснившимся на одном месте оленям.

Быстрый удар сзади, под ребра, – и оленю конец.

Охотник тут же направляет каяк к новой жертве. Скоро холодные зеленые воды реки потемнели, помутнели от крови. Стремительное течение уносило десятка два убитых оленей вниз по реке. Уцелевшие, кто где мог, выбирались на берег и неуклюжим галопом мчались прочь.

С того мгновения, как появились охотники, и до того, как олени рассыпались по равнине, прошло не больше пяти минут. Когда Джейми, Эуэсин и Анджелина встали на затёкшие от неподвижности ноги и вместе с эскимосами начали спускаться с холма к переправе, ниже по течению реки появились те двое, что приделывали инукокам травяные головы. В руках у них были длинные шесты с крюками, они сноровисто подтягивали к берегу плывущие по воде туши.

– Твоим и ружья ни к чему! – сказал Питъюку Джейми. – В жизни не видал таких ловких охотников.

Питъюк широко улыбнулся:

– Хорошо охотятся, только олень не часто в река идёт.

Тогда эскимос голодный, если для ружья пули нет. Пошли.

Теперь большой еда будет, мозговой кости.

В тот вечер в становище устроили пир горой. Все всласть полакомились костным мозгом из длинных оленьих костей и прочими деликатесами – жареными почками, сердцем, истекающей жиром зажаренной грудинкой. Когда все изрядно подзаправились и могли уже оторваться от еды, появились бубны, начались песни и пляски.

Один из танцоров был старый-престарый, лицо все в морщинах и складках. Однако двигался он так легко и проворно, что, когда он запел и пустился в пляс, все остановились и стали смотреть и слушать.

– Кто этот старик? – спросил Джейми Питъюка.

– Илайтутна. Старей всех ихалмиутов. Шаман знаменитый. Со многим духи говорит, много историй знает, Может, завтра вам рассказывать будет.

На другой день Питъюк повёл друзей в гости к Илайтутне. Когда они вошли в его чум, старик не встал с груды шкур, только кивнул и пронзительно поглядел на них маленькими чёрными, как уголь, глазками, упрятанными в складки морщинистой кожи. Немного погодя он что-то сказал Питъюку, тот долго ему отвечал, потом объяснил друзьям, о чем речь.

– Он спросил, зачем вы пришли наша земля. Я сказал про викинг, сказал, мы будем все забирать. Ему не нравится. Может, захочет останавливать нас. Говорит, могила викинг заколдован. Теперь погодите, буду узнавать.

Питъюк опять заговорил по-эскимосски, старик кивнул, но ничего не ответил. Казалось, они зашли в тупик, но тут

Джейми осенило. В кармане у него было несколько плиток прессованного табака, он хотел их подарить охотникам. И

вот теперь он достал три плитки, степенно подал старику.

Похожая на клешню рука молниеносно, точно нападающая змея, метнулась к табаку, схватила и сунула под широкую парку. Илайтутна пробуравил Джейми зоркими глазками и, кажется, на что-то решился. Встал на колени, принялся шарить под нарами и наконец вытащил оттуда какую-то диковину, сработанную из дерева и кости. Поднял её повыше, чтобы гости лучше разглядели, но только

Джейми понял, что это такое.

– Арбалет! – изумился он. – Но ведь эскимосы не стреляют из арбалетов! Это – оружие европейца, оно было в ходу сотни лет назад. Откуда он у старика, Питъюк?

Питъюк перевёл старику вопрос, потом ответил:

– Говорит, сам сделал. Говорит, иннуиты научился у инохауик – железный люди, они давно-давно сюда приходил. Говорит, может рассказать, если хотим.

– А вдруг это связано с викингами? – вскинулся

Джейми. – Пусть он расскажет, Питъюк. Попроси его, пожалуйста!

Питъюк повернулся к старику, перевёл. Илайтутна поднял глаза, уставился куда-то поверх ребячьих голов.

Казалось, он смотрит сквозь стену чума в непостижимую даль, куда им не дано проникнуть. Долго-долго он молчал.

Но вот в исполненной ожидания тишине раздался его голос.

ГЛАВА 12


Лук викинга


– Этот лук был оружием! Он прибавил силы моему народу, многим поколениям – не счесть. А потом белые люди привезли к нам ружья, и мы забыли про него. Напрасно мы это сделали: не должен человек забывать про дары, что принесли ему величие.

Дар этот мы получили в незапамятные времена, но я их помню, ибо я шаман, мне ведомо волшебство, и память о тех временах пережила бессчётные зимы и пришла ко мне.

То был дар инохауиков. Они были могущественнее, сильнее людей, и все же не боги, ибо всех их под конец одолела смерть. Были они бледнолицые и бородатые. А

глаза голубые, точно глубинный лёд.

А из каких краёв они родом, никто не ведал. Знали мы только, что земля их далеко на востоке, за солёной водой, которой нет ни конца, ни края. И по воде этой они приплыли в лодках в пятьдесят раз больше каяка – так говорили наши предки.

В те времена мы жили ближе к солёной воде, но было нас в этом краю немного, а индейцев-иткилитов – не счесть. Они ненавидели нас и охотились на нас, как на кроликов. Выйдут летом на равнины, нападут на становища иннуитов и всех подряд вырежут. И мы всегда жили в страхе.

Однажды в месяц охоты племя наше пришло на берег реки Айкарлуку. И вот утром мальчонка пошёл к реке –

хотел рыбу забить – и вдруг бежит назад, кричит: «Иткилиты идут!» Мужчины схватили копья, стоят перед чумами и дрожат – боятся иткилитов. Но совсем не иткилиты приплыли по реке – пришло диковинное каноэ из тяжёлого дерева, и в нем сидели восемь диковинных гребцов.

То были инохауики. Они гребли по двое, а девятый стоял на корме лицом к ним. На голове его сверкала железная шапка, грудь закрывали железные пластины, и на них играло встающее солнце.

Испугались иннуиты, подумали, что это приплыли дьяволы. В страхе глядели, как инохауики высаживались на берег. Первым сошёл тот, высокий, кто стоял на корме.

Он держал перед собой огромный круглый щит, белый как снег. Потом он бросил щит на землю и на него положил большой железный нож длиною с ногу мужчины. Так он и стоял безоружный, и все увидели, что пришёл он не с чёрными помыслами и в сердце у него нет злобы.

Так пришли инохауики. Они не говорили на нашем языке, а мы не знали их языка. Но они знаками объяснили нам, что они в пути уже много лун и теперь хотят вернуться в далёкий край, за солёными водами. После народ наш понял, что инохауики приплыли к нашим берегам в другом, совсем большом каноэ, а потом пошли на юг, в леса, и там на них ночью напали иткилиты и перебили всех, кроме этих девяти. Девять бежали на Север, но не скоро добрались до солёной воды – большое каноэ ушло, не дождалось их, и они остались одни.

Когда они приплыли к становищу иннуитов, они были голодные, и наше племя их накормило – таков наш обычай.

То был великий день, когда они к нам пришли. Он положил начало нашему могуществу.

А что случилось после, о том много есть рассказов.

Рассказы те – о силе чужеземцев и об орудиях их и оружии.

Почти все у них было сделано из железа. До них мы никогда не видели железа и стали называть его по имени одного из чужеземцев – хауик. А вождя их звали Кунар.

Они пожили немного среди нашего племени, а потом стали спрашивать, нет ли пути на Север вокруг солёной воды. И когда услыхали, что такого пути нет, сильно опечалились. Потом выпал снег, и они стали жить в чумах вместе с нашим народом.

Больше года жили они среди нашего племени. Научились охотиться, как иннуиты. Почти все забросили диковинную свою одежду и стали одеваться в меха, как иннуиты. Но Кунар не пожелал расстаться со своей железной одеждой. Даже в самый жестокий мороз он ходил в рогатой железной шапке и похож в ней был на мускусного быка.

Кунар был великан. Один мог унести на плечах целого карибу. Своим большим железным ножом разрубал оленя на куски так же легко, как женщина – рыбу. Кунар жил в одном чуме с человеком, по имени Киликтук, а этот Киликтук был шаман. У него была дочь Айрут, и в скором времени она понесла от Кунара. Иннуиты обрадовались, думали, теперь Кунар и его люди останутся с нами навсегда. Инохауикам было чему научить наш народ. Они научили нас высекать огонь железом из камня, строить запруды, чтобы ловить лосося, находить дорогу по звёздам и ещё многим удивительным вещам. Мудрые они были, а в нашем краю были все равно что дети, и мы учили их, как жить на великих равнинах.

Пришла ещё одна зима, и они собрались в иглу и долго о чем-то говорили. Кунара с ними не было, он был в иглу

Киликтука и Айрут: там он жил со своим сыном, которого родила ему Айрут. Те восемь пришли к нему и сказали, что будут уходить. Пойдут к берегам солёной воды, а оттуда –

на юг, в леса, будут искать такое дерево, из которого можно строить большое каноэ, и тогда поплывут на восток, к своему далёкому дому.

Они просили Кунара пойти с ними – ведь он был их вождь. И Кунар согласился, хотя, видно, без радости.

Тогда эскимосы рассердились. Все инохауики взяли себе в жены наших дочерей, и племя рассердилось: ведь они теперь покинут своих женщин! Едва не дошло до драки, но вмешался Кунар. Сказал: если мы отпустим его людей на юг, он останется с нами навсегда и откроет нам ещё много секретов.

Так и порешили. Эскимосы все равно отговаривали инохауиков уходить – знали, что белым такой путь не под силу. Знали: если их не погубит пурга, так перебьют индейцы. Но те восемь и слышать ничего не хотели. Эскимосы дали им собак и нарты, и они ушли.

Их поглотил снегопад, и больше никто никогда их не видел. Где-то в ночной тьме их настигла ярость нашей земли, и они погибли.

И теперь рассказ мой уже не обо всех инохауиках, а о

Кунаре, и ещё об Айрут, и об их детях. Народ наш очень любил Кунара. Он часто рассказывал про то, что знал и видел в далёких краях. И многим его рассказам нельзя было поверить, оттого что говорил он про страшные сражения: грозным оружием бились люди на море и на суше и кровь человеческая лилась, будто весенние дожди.

Иннуиты просили Кунара показать им, как сделать такое оружие, но он не согласился. Сказал – не хочет, чтобы они сами себя погубили. Он так говорил оттого, что не понимал эскимосов. Не понимал, что мы отнимаем жизнь только тогда, когда иначе нельзя. Кунар боялся, что, если он откроет нам секрет смертоносного оружия, мы станем как индейцы.

Эскимосы любили Кунара, но годы шли, и Кунар затосковал. Он больше не ходил на охоту, а все сидел у своего чума и глядел на восток и говорил сам с собой на непонятном своём языке. Эскимосы жалели его, но ничем не могли ему помочь.

Пришла ещё одна весна, и племя решило двинуться в глубь страны, на земли, богатые оленями, неподалёку от

Реки Людей; наш народ знал, что теперь мы сумеем отбиться от индейцев.

И вот племя пустилось в путь. И говорят, когда шли на запад, Кунар шёл последним, и все оборачивался, и глядел на восток, и плакал.

Эскимосы пришли к берегам Реки Людей и разбили лагерь близ озера Ангикуни – место хорошее, там было много жирных оленей. Три года племя жило спокойно и сытно, и все думали, что это Кунар приносит им счастье, и полюбили его больше прежнего.

Потом, на третий год, в месяц, когда забивают рыбу, охотники решили пойти на Север, вниз по течению Реки

Людей, за мускусным быком. Попросили и Кунара пойти с ними, но он сказал, он совсем больной, пойти не может.

Только заболел он душой, а не телом.

Охотники взяли каяки и пошли на Север, а Кунар остался в становище с женщинами, детьми и стариками. И

случилось так, что, когда мужчины ушли, сверху по реке нагрянула орда индейцев-иткилитов, и они напали на становище эскимосов.

Была жестокая резня. Индейцы перебили половину женщин и детей. Если бы не Кунар, они убили бы всех.

Кунар сидел неподалёку от становища, сидел один –

такой у него был обычай. Услыхал он вопли женщин и детей и бросился к чумам. В руках у него был его большой нож, на голове рогатая шапка, и солнце играло на его железной рубашке.

Он накинулся на индейцев и рычал, будто бурый медведь из тундры. И нож его мелькнул как молния и стал красный, и он мелькал и становился красный много раз.

Иткилиты не могли устоять против Кунара. Он убил многих, а кто остался в живых, кинулись к своим каноэ и уплыли вверх по реке. Да только прежде чем им скрыться из виду, один из них обернулся и пустил стрелу из своего длинного лука, и стрела эта попала в Кунара, ниже края железной рубашки, и впилась в живот.

Когда вернулись наши мужчины, у многих жены и дети были уже похоронены, а уцелевшие женщины их оплакивали. Айрут и обоих детей Кунара тоже убили. А сам он лежал в чуме и ни с кем не говорил. Он своей рукой вытащил стрелу, что впилась ему в живот, но рана была чёрная и зловонная.

Он ни с кем не говорил, пока к нему не подошёл шаман.

Сперва Кунар произнёс страшные заклятия. Потом попросил шамана Киликтука принести ему дерево и крепкие, упругие рога мускусного быка. Киликтук все принёс, и

Кунар сказал, какую форму придать дереву, а какую – рогу и как их соединить. Киликтук все так и сделал, и в руках у него оказался такой самый лук, как я вам показал.

И тогда Кунар заговорил:

– Это – дитя смерти. Прими его от меня в дар. Возьми его и пойди в леса, где живут иткилиты, и убивай их всюду, где они ходят и где спят. Пусть во всем этом краю не останется в живых ни одного иткилита.

И, сказав так, умер.

Тело его отнесли на высокое место, недалеко от Реки

Людей и рядом с ним положили все его вещи, даже его большой нож, которому цены не было. А потом над ним построили дом, построили из камня – он говорил, что так строят дома на его родной земле.

Там Кунар и лежит. Его дом вы и видели прошлым летом.

И ещё про тот лук. Мы не пошли с ним на юг, не стали мстить. Такого обычая у нас нет. Но мы сделали много таких луков, и, когда нам нужно было мясо, мы убивали оленей. А иткилиты больше не показывались в наших землях – дитя смерти очень их напугало.

Так мы жили в довольстве и сытости, и скоро эскимосов стало многое множество. Дитя смерти служило нам ради жизни, и это было хорошо. Никогда никто не приносил нам такого бесценного дара, и как знать, может, если б мы его сохранили, мы все ещё были бы большим племенем, а ведь сейчас нас осталось совсем мало. Пройдёт ещё немного зим

– и никого из нас не останется.

А теперь устал я. Старый стал, скоро спать буду. Теперь идите, старый я…


ГЛАВА 13


Планы меняются


Задумчивые, сосредоточенные возвращались Анджелина и мальчики от Илайтутны. В глазах Анджелины блестели еле сдерживаемые слезы. Ей так живо представилась трагическая судьба Кунара, словно все это случилось только вчера.

Рассказ старика растревожил их всех, но особенно глубоко задел Питъюка. Он молчал, и его всегда весёлое лицо омрачала затаённая скорбь. Под вечер друзья забеспокоились и попробовали как-то его подбодрить.

– Ведь Кунар умер давным-давно, – напомнил Эуэсин.

Питъюк поднял голову, посмотрел хмуро, как никогда.

– Я не про Кунар думал. Про ихалмиутов. Это мой племя. Я, когда рос тут, часто мясо не был, и дети умирал, и старый люди голодный сидел. Вот я думал, что шаман рассказывал. Раньше много люди был, много олень, никто голодный не сидел. Теперь мало люди, мало олень, и, может, скоро все голодный станем. Вот как будет, если никто не помогает.

– Это дело властей – помогать людям, когда они голодают, – сказал Джейми. – Плохо, что никто про твоё племя ничего не знает, Питъюк, только несколько торговцев.

Спорим, власти даже не знают, что есть на свете такое племя. А вот мы, когда поедем на юг, мы все про него расскажем и про то, что с ним делается.

Эуэсин безжалостно охладил пыл Джейми:

– Думаешь, нас кто-нибудь станет слушать? А что случилось с чипеуэями, забыл? Сколько раз белых просили помочь, а часто они помогали? Народ Питъюка чужой твоему народу. Даже если белые нам поверят, им ничего не стоит забыть.

– А я им не дам забыть! – с вызовом крикнул Джейми. –

Уж я постараюсь, чтоб не забыли. Я такой шум подниму, на весь свет, и тогда придётся им что-нибудь да сделать!

Но Эуэсин стоял на своём:

– А как ты это сделаешь? Ты ведь всего-навсего один человек, и за тобой охотится полиция. Кто станет тебя слушать? Я-то знаю, каково сейчас Питъюку, а ты не знаешь, Джейми. Ты мой лучший друг, и ты друг индейцев и эскимосов, но ты никогда не поймёшь, каково нам.

Горечь, которую Джейми впервые слышал в голосе

Эуэсина, безмерно поразила его. Он не сразу нашёлся что сказать, его опередил Питъюк:

– Эуэсин правда говорил. Я рассказывать буду про ихалмиут. Ты хорошо слушай, Джейми. Раньше они сильный племя был, много оленина у них был, весь зима охотились на белый лисица. Раз в два зима самый сильный мужчина везли большой груз белый лисица на берег торговцу. Назад везли ружьё, патрон, капкан. Очень далёкий путь, трудный, два месяц ехали, три ехали. Такой путь только с полный желудок ехать можно. Только охотник с полный желудок может бежать много сотня миль по тундра за белый лисица. Потом давно-давно, я ещё тогда не рождался, мужчина повезли большой груз белый лисица торговцу. Приехали на берег, а торговец говорит, белый лисица теперь не надо. Ничего не стоит. Мужчина поехал назад, ничего не привёз – ни ружьё, ни патрон. В тот зима десять люди, двадцать люди умер, потому что не было пуля, нечем было зимой убивать олень. И тогда нет сил зимой охотиться на лисица. И каждый год меньше олень стало. Больно много олень белый люди на юге убивал.

Тогда эскимосы, хочешь не хочешь, сиди в становище, и все до весна голодный. Четыре, пять лет назад Оухото и три мужчина опять поехал на берег. Говорил торговцу – патроны надо, никак нельзя без патроны. Торговец смеялся, говорил, вези много мех. Эуэсин правда сказал. Белый люди помогает только белый люди. Мой отец белый, но, может, я про это забуду. Лучше пускай мой отец эскимос.

Впервые с тех пор, как Джейми приехал на Север, он ощутил, что между ним и жителями этого края зияет пропасть. И ему стало страшно.

– Послушайте, – в отчаянии сказал он. – Белые ведь не все такие. Разве мой дядя Энгус такой? И там, подальше к югу, ещё много таких, как он. Говорю вам, если б только они знали, что здесь творится, они бы послали помощь.

Нет, мы заставим власти что-то сделать… – докончил он упавшим голосом: он видел, что Эуэсин и Питъюк ему не поверили. Он почувствовал себя глубоко несчастным и очень одиноким. Он отчаянно ломал голову: как одолеть это отчуждение?

И тут заговорила Анджелина. Заговорила тихо и мягко:

– Я вот все думаю: Джейми сказал, оружие викинга будет на юге больших денег стоить. А ведь это вещи Кунара. Он женился на эскимоске, и у него были здесь дети.

Разве он не захотел бы помочь эскимосам ещё больше, чем помог? Ведь если его вещи стоят больших денег, часть их надо отдать племени Питъюка, правда? Тогда эскимосы купят ружья, и патроны, и другое, без чего им нельзя жить.

У Джейми гора с плеч свалилась.

– Верно! – воскликнул он. – Конечно! Говорю вам, какой-нибудь музей тысячи за это заплатит. Денег вполне хватит и для дяди Энгуса, и для всего племени Питъюка. И

потом вот что: газеты захотят узнать, как мы все это нашли.

И мы расскажем про беды эскимосов. Вся страна прочитает. И тогда властям поневоле надо будет вмешаться. Им уже не дадут забыть.

Питъюк смотрел на Анджелину, и впервые за весь вечер на лице его промелькнула улыбка. Он протянул было руку, хотел, видно, коснуться её плеча, но передумал и обернулся, только не к Джейми, а к Эуэсину:

– Толк будет, Эуэсин? Как думаешь?

– Пожалуй, будет, – осторожно ответил Эуэсин. – Если только мы сумеем сами все продать. А то, пожалуй, белые все у нас отнимут и ничего не дадут взамен. С нашим народом такое случалось… и с твоим тоже…

– А теперь не случится! – яростно перебил Джейми. –

Сокровище нашли мы, и никто не может его у нас отобрать.

Когда поедем в Те-Пас, все спрячем, с собой возьмём только что-нибудь одно на образец. И никому не скажем, где спрятали: сперва надо твёрдо знать, что нам заплатят по-честному.

– Все так, – согласился Эуэсин. – Только неохота мне ехать в Те-Пас. У нас там нет ни одного друга, а враги есть.

Полиция там, верно, очень зла на нас. Достанется нам от них. Но тут Джейми осенило, и он разразился потоком слов:

– Питъюк! Когда эскимосы прежде ездили на берег, они в какое место ездили? В Черчилл, да? А мы можем туда проехать? Если можем, тогда все в порядке. Черчилл настоящий город, и там никто не узнает, кто мы такие. Оттуда я пошлю телеграмму в Торонто, директору школы. Он по части истории дока. И в музеях он людей знает. Он для нас сделает что только сможет, уж это наверняка.

Питъюк постарался не потонуть в потоке вопросов.

– Давний время эскимос ездил Черчилл зимой на собаках. Прямо не ездил, боялся чипеуэй встретить. Кругом ездил, долгий путь: Ангикуни, потом Большой река – почти до самый берег. Черчилл мы называл Иглууджарик – там большой каменный крепость. Сам я не знаю, может, по

Большой река каноэ плавать можно.

Уныние, овладевшее ребятами после того, как они побывали у шамана, теперь рассеялось. И они ещё долго взахлёб во всех подробностях обсуждали новые планы.

Конец этим разговорам положил дядя Питъюка, Оухото: он заглянул в палатку и, сияя улыбкой, объявил, что у него в чуме их ждёт ужин.

Они пошли за ним и уселись на полу вокруг большого деревянного блюда, которое мать Питъюка с верхом наполнила вареной оленьей грудинкой. За едой Питъюк рассказал об их новых планах эскимосам, которые ужинали вместе с ними.

Тут же был и Кейкут, он внимательно все это выслушал.

– Да-а… – задумчиво протянул он. – В давние-давние времена эскимосы иногда ходили по Большой реке на каяках прямо до солёной воды и там встречали морских эскимосов и торговали у них тюленьи шкуры. Но мы-то этой дорогой летом никогда не ездили, только зимой, по льду. Надо спросить шамана – он один знает, как что было в давние времена.


…На несколько дней вернулось ненастье и остановило оттепель. Ночи были морозные, дни серые, ветреные: то и дело налетал мокрый снег, и река никак не могла освободиться ото льда. Мальчики и Анджелина держались поближе к становищу. После того, что они услыхали от шамана, им ещё сильней не терпелось добраться до могилы

Кунара и ждать становилось тягостно. Но что поделаешь…

Эуэсин тщательно осматривал и чинил упряжь. Джейми много времени проводил с Оухото – тому белый юноша особенно пришёлся по душе – и старался хоть немного научиться языку эскимосов. Анджелина и Питъюк постоянно бывали вместе, это не укрылось от глаз Джейми.

Скверная погода продержалась недолго. Через неделю после того, как ребята побывали у шамана, Питъюк объявил, что река почти уже очистилась ото льда и теперь можно плыть в каноэ. Решили на другое же утро отправиться к могиле Кунара. Поплывут они в тех двух каноэ, что дали им чипеуэи, и с ними пойдут проводниками

Оухото и Кейкут в каяках. Собаки останутся на становище под присмотром Белликари.

Каменный дом – так они по-прежнему называли могилу викинга – находился милях в тридцати от стойбища, вниз по течению Иннуит Ку. Течение было такое стремительное, что они всего за полдня доплыли до порогов: здесь прошлым летом Джейми и Эуэсин потопили своё каноэ.

Водопада ещё не было видно, слышался только его рёв, но Кейкут уже повёл флотилию к берегу. Каяки и каноэ вытащили на сушу и пошли пешком.

Потом все остановились на берегу, посмотрели на пенистые буруны, и тут Джейми и Эуэсин переглянулись.

Питъюк заметил это и закричал, перекрикивая шум воды:

– Вы, может, недовольный, что мы пороги не переплываем? Думаете, эскимосы трусы? Только белый да индеец храбрый, может плыть такой большой пороги?

– Брось, Питъюк, – ответил Джейми. – Мы были не храбрые, а просто дураки, сам знаешь!

– Скромный стали! Вот пойдём дальше по Большой река, может, вы бедный эскимосский мальчишка тоже покажете, как плавать большой пороги? Я быстро научусь, честный слово.

Они, наверно, ещё долго бы препирались, но их прервал

Оухото. Он первый поднялся на невысокую гряду и теперь показывал рукой куда-то на север. Остальные взобрались к нему, остановились и молча глядели на каменистый холм, что поднимался по ту сторону затопленной талыми водами долины: на вершине холма виднелось массивное сооружение из камня.

То был Каменный дом, на поиски которого они пустились в такой далёкий путь. То была могила Кунара, Железного человека.


ГЛАВА 14


Могила Кунара

В этот весенний день неоглядные холмистые дали наводили такую тоску, что её не могло развеять даже ослепительно яркое солнце. Равнина казалась пустынной, давным-давно вымершей. Не слышно было птичьего пения. Среди одноцветных каменистых холмов и тающих сугробов в тундре, пропитанной водою, точно губка, не видно было ни единого оленя. Мхи и лишайники ещё не ожили. Они все ещё оставались мертвенно, по-зимнему тусклыми, серо-бурыми.

Наступил самый унылый час в жизни тундры: она пробудилась от зимней спячки, но ещё не встрепенулась, лихорадочный восторг короткого лета ещё не завладел ею.

Она лежала серолицая и недвижная, как мертвец.

Гнетущая безжизненность равнины подавляла, и Анджелина, Эуэсин и Джейми невольно старались держаться поближе друг к другу. Эскимосам и Питъюку тоже стало не по себе. Оухото что-то тихонько сказал, и Кейкут медленно кивнул.

– Он говорит, здесь останутся. Ждать нас будут, –

объяснил друзьям Питъюк. – Могила Кунар не ходят. Я

тоже не хочу туда ходить. Но вы ходите, значит, я с вами.

Джейми встряхнулся, заговорил как мог бодро и деловито:

– Что мы, маленькие, что ли? Привидений испугались?

Тут пугаться нечего. Мы с Эуэсином пробыли у Каменного дома целую ночь, и я туда лазил. С виду он и правда жутковатый, только никакие призраки там не водятся; да их и вообще не бывает. Так что пошли.

Эуэсин переглянулся с Питъюком и ответил за обоих:

– Может, в твоей стране и нет духов, Джейми. Может, глаза белого человека не видят того, что видим мы. Белые знают много, но они знают не все. – Он пожал плечами, повернулся и поднял дорожный мешок. Закинул его на плечо и снова повернулся к Джейми. – Заяц даже и слепой чует белую сову, – закончил он и зашагал к маячившему вдали Каменному дому.

Остальные трое пошли за ним, и Джейми так и не нашёлся что сказать. Не впервые поведение друзей сбивало его с толку.

– Все-таки когда-нибудь я научусь помалкивать, –

огорчённо пробормотал он, нагоняя Эуэсина.

Они пересекли широкую болотистую долину, причём кое-где пришлось идти по колено в ледяной талой воде, и стали взбираться по усыпанному камнями склону холма, на котором похоронен был Кунар. Чем ближе они подходили, тем величественней становился Каменный дом, и под конец стало казаться, что он возвышается надо всем окрест.

Но это только казалось, на самом деле он был не выше десяти футов, а основание его занимало не больше пятнадцати квадратных футов. Но такой обман зрения вполне понятен: ведь в здешних краях не видно никаких следов человека и оттого единственное творение рук человеческих стало главной вехой в море пустоты.

Они перелезли через расколотые морозом острые валуны, которые преграждали путь к дому, и им снова стало не по себе; будто снова они перенеслись из знакомого обжитого мира в чуждый мир бесконечно далёкого прошлого.

В десятке шагов от могилы Эуэсин остановился. Ни на кого не глядя, он порылся в своём мешке, выудил оттуда плитку табака. И положил её на плоский камень.

Потом подошёл Питъюк, Он достал из своего мешка небольшой свёрток с вяленой олениной и положил рядом с табаком.

Джейми смотрел на все это озадаченно, но смолчал. И

сдержанность его была вознаграждена. Видя, что Джейми не подшучивает над ними и не проявляет никаких признаков нетерпения, Эуэсин объяснил, правда немного робко и смущённо:

– У нас так считается, Джейми: кто умер, тому надо делать подарки. У нас много всего есть, потому что мы живые. А у них нет ничего, потому что они мёртвые. В

прошлом году, когда мы с тобой тут были, я забыл поделиться с мёртвым. А потом дал себе слово: если приду ещё раз, ни за что не забуду. – Тут он заговорил чуть ли не умоляющим голосом: – Ты, может, думаешь, это все глупости, но только все равно не смейся. Пожалуйста, не смейся.

– Да мне и неохота смеяться, – серьёзно сказал Джейми.

Порылся в кармане и вытащил истинную драгоценность –

перочинный нож, приз, который он завоевал в школе в

Торонто несколько лет назад. И не без смущения взглянул на Эуэсина: – А мне можно? Ничего, если я тоже что-нибудь подарю?

Питъюк схватил левую руку Джейми, крепко её сжал.

– Это очень, очень хорошо, Джейми.

С тех пор как они подрались на Кэсмирском озере, не часто голос его звучал так дружески. Джейми выступил вперёд и положил нож на камень. За ним подошла Анджелина и рядом с их дарами положила пачку чая.

Эуэсин первый нарушил молчание и заговорил так весело, словно с души его свалилась немалая тяжесть:

– Ты прости, что я нехорошо сказал тогда в становище про твой народ. Мы с тобой отдалились друг от друга, тут и я тоже виноват. Понимаешь, у нас в сердце столько гнева накопилось против белых, оттого мы иногда сердимся и на своих друзей. А ты нам друг: и Анджелине, и мне, и

Питъюку. Зря мы на тебя обиделись.

– Я не обижалась, – колко заметила Анджелина. – Говори за себя Эуэсин. Ты забыл, я ведь люблю дикобразов.

– Выходит, я дикобраз? – спросил Джейми. – Ну ладно, Анджелина, твоя правда. Дикобраз и есть. И раз все тут вроде виноватые, так и я скажу: я тоже виноват, нехорошо говорил. Ну, а теперь займёмся делом.

Массивную и неприступную гробницу Кунара строили, видно, с большим тщанием – камни сложены были в плотный куб, зазоры между ними наглухо зашпаклеваны болотным дёрном. Дёрн пустил корни, разросся, окутал гробницу мшистым покровом. Однако каменный куб был сплошным только с виду – Джейми обнаружил это ещё в прошлом году. Он тогда отыскал узкий, наполовину осыпавшийся ход, что вёл под северную стену, и пробрался во внутренний склеп. Теперь он повёл друзей к этому ходу. И

вдруг остановился как вкопанный: чуть в стороне среди мха что-то белело. В тот же миг это увидел и Питъюк и негромко ахнул.

– Ничего-ничего, Питъюк, – заторопился Джейми. –

Это просто череп. Он лежал внутри, а прошлым летом я вытащил его, не разобрал, что это такое. Мы положим его на место.

Но слова эти не успокоили Питъюка. Он быстро попятился от гробницы, и Эуэсин тоже отступил – он-то видел череп ещё в прошлом году и тогда отчаянно перепугался.

– Я туда не иду! – нетвёрдым голосом выговорил

Питъюк. – Ты не обижайся, Джейми. Только я не иду.

– И не нужно, Питъюк, – ответил Джейми. – Я сам все сделаю. Эуэсин, помоги отвалить камни.

Эуэсин нехотя подошёл, и вдвоём они сдвинули камни, которыми в прошлом году завалили узкий вход.

Это была всего лишь расщелина, дно её густо поросло мхом, через трещины меж валунами сочился слабый свет.

Джейми наклонился, заглянул в отверстие. Сердце его часто стучало, и ему вдруг отчаянно не захотелось лезть в эту сырую, тёмную дыру.

Он набрал в грудь побольше воздуха и сунул голову и плечи в проход. Руки его коснулись знобяще-холодного металла, и он тотчас выполз, таща за собой то, что успел нащупать.

Питъюк и Анджелина изумлённо уставились на длинный, чуть не в четыре фута нож, покрытый корою грязи и ржавчины.

– Нож Кунара! – прошептал потрясённый Питъюк.

– Это меч, – объяснил Джейми. – Двуручный меч. С

таким мог управиться только настоящий великан. Мне его даже поднять трудно. Эуэсин, положи-ка его осторожно на мох. Он весь изъеден ржавчиной. В нем, может, железа-то почти совсем не осталось.

Во второй раз Джейми нырнул в дыру уже с меньшей неохотой. Теперь он вытащил ржавый шлем, а потом и кинжал – от его лезвия осталась лишь узкая полоска металла, изузоренная ржавчиной.

– Вот и все, что я достал в прошлом году, – объяснил

Джейми Питъюку и Анджелине. – Теперь полезу внутрь и погляжу, что там ещё есть. Буду зажигать спички, а то ничего не увижу.

– Там одни кости, Джейми, – боязливо сказала Анджелина. – Может, не надо туда лазить? Может, и этого хватит?

Джейми упрямо замотал головой.

– Нет, – сказал он. – Надо посмотреть, что там ещё есть.

И череп надо положить на место.

Эуэсин подошёл к дыре и, опасливо глядя, как Джейми лезет в тесный проход, опустился на корточки. Питъюк и

Анджелина стояли поодаль. Питъюк то и дело переводил взгляд с входа в гробницу на белый череп, который, казалось, пустыми глазницами слепо уставился в небо.

Но вот Джейми скрылся из виду. Слышно было, как он чиркнул спичкой, потом раздался его приглушённый голос:

– Я внутри, Эуэсин. Здесь вроде пещеры. Фута три в высоту. Давай мне сюда череп.

Эуэсин с трудом заставил себя поднять череп, осторожно поднёс его к дыре и сунул во тьму, где его перехватил Джейми.

Долго, нестерпимо долго из гробницы не слышалось ни звука. Но вот снова раздался приглушённый голос Джейми.

Казалось, ему трудно говорить.

– Передаю ещё кое-что. Придётся тебе сунуть голову в дыру, Эуэсин. Ты поосторожней. Это вроде ящичка, только он тяжеленный.

Набравшись храбрости, Эуэсин стал на колени и сунул голову и руки до самых плеч в дыру, из которой несло затхлостью. Пальцы его коснулись чего-то холодного, скользкого, и он невольно отпрянул. Но вот чиркнула спичка, и он увидел лицо Джейми, совсем белое, в поту –

прямо глядеть страшно. И Эуэсин невольно попятился.

– Держи, – нетерпеливо сказал Джейми. – Это же просто ящик. Он не кусается.

Прежде чем спичка погасла, Эуэсин увидел зеленоватую квадратную коробку. Стиснув зубы, он взял её и полез из хода. Джейми – за ним следом.

Выбравшись наружу, Джейми поднялся на ноги и минуту-другую молчал: казалось, ему не хватает воздуха.

– Ну ладно! – сказал он, отдышавшись. – Давайте поглядим, что это за ящик.

Оказалось, что это – подобие шкатулки, вырезанной из мыльного камня, десяти дюймов в основании и восьми дюймов глубиной. Когда-то у неё, видно, была деревянная крышка, но давно сгнила; дерево сохранилось лишь кое-где по толстому краю. Коробку наполнял какой-то чёрный прах, но, осторожно покопавшись палочкой, Джейми наткнулся на что-то твёрдое.

Мальчики и Анджелина, позабыв все свои страхи, склонились над коробкой. Джейми бережно вынул какой-то твёрдый предмет, пальцами счистил истлевший мох и плесень. И в руках у него оказалось широкое незамкнутое кольцо, похожее на браслет, в котором не хватает куска.

Оно было металлическое, и металл какой-то очень тяжё-

лый, тускло-зелёный. Джейми поскрёб его ногтем.

– По-моему, это золото, – прошептал он.

Питъюк с жадным любопытством схватил палку и стал ворошить ею в коробке. Но Джейми удержал его за руку:

– Погоди, Пит. Лучше не будем больше ничего трогать.

Вдруг сломаем что-нибудь, что прогнило. Лучше оставим коробку как есть, пускай в ней роется, кто в этих делах понимает.

– Это не коробка, – сказал Питъюк, – это эскимосский горшок, старый-старый кастрюлька из камня.

– Горшок ли, коробка ли, а в ней вещи Кунара, – вмешалась Анджелина. – Джейми верно сказал: надо обернуть её мхом и положить в чей-нибудь заплечный мешок.

Джейми показал рукой в сторону меча и кинжала, лежащих неподалёку на земле:

– С ними тоже хлопот не оберёшься. Они до того ржавые: стукни посильней – рассыплются.

– Я сделаю, – сказал Питъюк; после того как Джейми его одёрнул, он хотел искупить свою вину. – Берём палка, кладём по бокам. Потом заворачиваем крепко мокрый олений шкура. Шкура высыхает, садится. Будет жёсткий покрышка, очень крепкий, не гнётся.

Эуэсин кивнул:

– Так и сделаем. Но сперва надо все это доставить в становище эскимосов. Каждый понесёт по одной вещи, и, если осторожно, все донесём в целости.

Они не стали задерживаться у гробницы. Но перед тем как уйти, Эуэсин собрал скромные дары, что лежали на плоском камне, и сунул в отверстие лаза. Потом вместе с

Джейми завалил вход большими валунами.

Через полчаса они присоединились к двум эскимосам, поджидавшим их на дальнем холме. Кейкут и Оухото взглянули на все, что они принесли, но ничего не сказали.

Легко вскочили и повели ребят обратно к каякам и каноэ.

Поздним вечером, когда все в становище улеглись и четверо друзей остались одни в своей палатке, Питъюк сказал:

– Я раньше не хотел говорить, только прошлый неделя разговоры был, говорили, вы будете забирать вещи Кунар.

Некоторый люди ходил шаман, и он бил бубён, пляска был, вызывал духи. Эскимосы слышал чудной голос, больно густой, говорил непонятный слова – никто не понимал.

Только три раза слышал имя «Кунар». Шаман слушал с закрытый глаза. Дрожал весь. Потом упал на пол, будто помер. Скоро проснулся, говорил, очень плохо взять вещи с могила Кунар. Говорил, Кунар рассердится сильно, нашлёт на нас несчастье.

Джейми слушал и еле сдерживался – очень хотелось сказать: ерунда все это, пустая болтовня. Однако он молчал до тех пор, пока Питъюк не вышел на минуту из палатки.

Джейми сразу обернулся к Эуэсину и даже поразился –

такая тревога была в лице друга.

– Ты что? – резко спросил он. – Может, ты тоже веришь во всю эту чепуху?

У Эуэсина лицо стало совсем растерянное.

– Не знаю, что и думать. У нас тоже есть колдуны, Джейми; они всякое могут, ты даже не поверишь. Не знаю, правда ли это дух Кунара с людьми говорил, только не нравится мне разговор про то, что он нашлёт несчастье.

Эскимосы теперь, наверно, не захотят нам помогать, а тогда нам нипочём не найти путь, как плыть на восток, к побережью. Вот уж это и правда будет для нас настоящее несчастье.

Джейми уже готов был отчитать друга, но тут вернулся

Питъюк и пришлось прикусить язык. Он позволил себе лишь несколько слов:

– Дядя Энгус говорит, счастье каждого человека зависит от него самого, и я ему верю. Мы прекрасно со всем справимся, только не надо пугаться сказок да заклинаний.

А теперь давайте забудем про это и ляжем спать. Завтра у нас дел по горло.

ГЛАВА 15


Нежданная помеха

На другое утро мальчики и Анджелина принялись готовить сокровища викинга к далёкому путешествию в

Черчилл. Питъюк достал у одного из своих друзей эскимосов остов старого каяка, и ребята взяли из него несколько длинных и тонких палок, чтобы положить меч в лубки.

Они как раз прилаживали лубки, и вдруг полу палатки резко откинули, и к ним, шаркая, вошёл шаман. Он впервые появился у них, и они не очень понимали, как его принимать. Но он не обратил внимания на их неловкие попытки оказать ему радушный приём, а прошёл прямиком к мечу и опустился подле него на корточки.

Бережно потрогал он тяжёлый черенок – на нем ещё виднелись остатки костяной или, может быть, роговой рукояти, с которой свисали зеленоватые металлические кольца. Потом отрывисто что-то приказал Питъюку, и тот поспешно подал ему кинжал, шлем и каменный «горшок».

Старик мельком взглянул на кинжал и на шлем, но так уставился на каменную шкатулку, что ребятам даже стало жутковато. Джейми выступил вперёд, хотел показать ему металлический браслет, но старик яростно отмахнулся.

Потом шаман порылся в кожаной сумке, которая висела на ремне у него через плечо, и выудил кожаный мешочек.

Был он до того чёрный и грязный, что ребята не могли толком его разглядеть. Старик ткнул им в сторону каменной шкатулки, что-то пробормотал и засунул обратно в сумку. Потом встал, изрыгнул какие-то сердитые слова, откинул полу палатки и исчез, не оглянувшись.

– Это ещё что за дурацкое представление? – спросил

Джейми.

Питъюк помялся, ответил не сразу, упавшим голосом:

– Он сердитый очень. Из сумка доставал очень сильный амулет. Когда поднимал его, он сказал горшок: «Не сделай мне зло. Не я виноват, другой выкопал твой кости. Виноват белый люди и индейцы». А когда пошёл из палатка, сказал, мы большой дураки, а все эскимос, кто нам помогает, совсем большой дураки.

Незваный гость очень расстроил Питъюка, и Эуэсин тоже сильно встревожился. Джейми пробовал их успокоить:

– Послушайте, ребята. Ну неужто мы позволим этому старикашке нас запугать? Может, он и правда разговаривает с привидениями, а может, и нет. Но мы-то ведь не делаем ничего плохого. Археологи во всем мире каждый день раскапывают могилы, и ничего с ними не случается. И

с нами тоже ничего не случится.

– Я не знаю, кто что в другой место делает, – упрямо возразил Питъюк. – А только в мои страна это худо – будить мертвец. Шаман говорит, очень худо.

Джейми обозлили слова Питъюка, но он уже научился держать себя в руках. Он старался придумать, как бы развеять страхи друга и при этом не рассердить его, и вдруг на помощь ему неожиданно пришла Анджелина:

– Джейми верно говорит, Питъюк. Мы Кунару ничего плохого не делаем. Мы ведь хотим помочь эскимосам; по-моему, Кунар был бы тоже рад помочь. Я думаю, не все согласны с шаманом, что мы плохо делаем.

Джейми с благодарностью ухватился за помощь, хоть она и пришла не из самого приятного для него источника.

– Шаман – это только один человек. Давайте поговорим с Оухото. Он лучший охотник в становище, и его все уважают. Мы расскажем ему, зачем нам сокровища Кунара, и может, он встанет на нашу сторону.

К великому облегчению ребят, Оухото с ними согласился: в том, что они взяли оружие Кунара из гробницы, ничего плохого нет, тем более если продать его белым людям на юге и на эти деньги купить эскимосам ружья и патроны. А вот насчёт каменной шкатулки Оухото сомневался. Ведь, по словам шамана, в шкатулке хранится стрела, которая убила Кунара, и – страшно подумать –

кровь Кунара, что пролилась из смертельной его раны.

Переводя друзьям эти слова, Питъюк весь дрожал, и даже у Джейми ёкнуло сердце. Но он тут же себя одолел.

– Не верю я, – сказал он. – Откуда старику знать, что в шкатулке? Наконечник, может, и вправду там, а на счёт крови – это он, скорей всего, выдумал, чтоб нас напугать.

Наверно, самому захотелось шкатулку. Только что бы он там ни надумал, а мы заберём её с собой. Я сам её понесу и уж постараюсь её уберечь. А вы все можете к ней даже не притрагиваться. Скажи это Оухото, Пит. Спроси, поможет он нам?

Питъюк перевёл, и Оухото ответил не вдруг. Долго и сурово глядел он на Джейми, потом раздельно что-то сказал.

– Он говорит, – перевёл Питъюк, – ты, может, глупый, но и храбрый тоже. Говорит, будет помогать. Будет показывать дорога к Большой река, когда нам пора идти.

– Ну, а ты, Пит? Ты теперь согласен?

– Может, я тоже глупый, Джейми. Но храбрый, как ты.

Мы берём каменный горшок.

Следующие десять дней погода становилась все лучше.

В тундре, где, как известно, настоящей весны не бывает, уже наступило лето. Зима уходит в грохоте тающих рек, и едва они освободятся ото льда, как весь край наводняет всевозможная живность: чтобы до возвращения холодов произвести на свет и выучить потомство, зверям и птицам надо спешить.

Чайки, кулики, болотные птицы, утки, гуси и мелкие сухопутные пичуги появляются мгновенно, и их такое множество, что хор, в который вливаются мириады голосов, не смолкает даже ночью. Но настоящей ночи в ту пору и нет, солнце почти не скрывается за горизонтом и светит круглые сутки.

Стада тельных оленух к этому времени уже давно откочевали на север, и большинство оленей-самцов не спеша отправились вслед за ними, но многие самцы ещё медлят, бродят кое-где по равнинам.

На песчаных холмах, с которых уже стаял снег, лают и пронзительно тявкают подле своих нор полярные лисы –

они уже сбросили белые зимние шубы и стали тускло-рыжими. На холмах повыше волчьих логовищ барахтаются драчливые коричневые волчата, лазают прямо по растянувшимся здесь же терпеливым родителям.

Повсюду на озёрных болотах кишмя кишат похожие на мышей пеструшки.

Там, где посуше, столбиками стоят золотистые бурундуки, пересвистываются друг с дружкой и освистывают мохноногих ястребов, что парят над ними.

Мёртвые земли ожили. В тундре повсюду закипела мимолётная летняя жизнь.

Все это время мальчики и Анджелина усиленно хлопотали, готовясь к путешествию на побережье. День ото дня шаман становился враждебней, однако почти все остальные эскимосы по-прежнему относились к ним хорошо, никогда не отказывались помочь в приготовлениях к отъезду. Старые охотники сообща припоминали места у Гудзонова залива, помогая Оухото выбрать самый лучший путь. Кейкут и Белликари согласились съездить на Малую речку за вещами, которые ребята спрятали там по пути сюда, и оставить у себя на лето их собак. Кейкут, Оухото и ещё двое эскимосов обещали, что, едва только наступит зима и по льду и снегу можно будет проехать на нартах, они поедут на юг, к Танаутскому озеру. Они приведут собак и доставят припасы, которые ребята не смогут захватить с собой к Гудзонову заливу. И как будет хорошо, если с Танаутского озера они увезут в тундру ружья, патроны, чай и муку: всего этого вдоволь купят для них ребята на деньги, которые выручат за сокровища викинга.

Анджелина взялась починить одежду и мягкую упряжь.

Но эскимосские женщины и девушки так усердно принялись помогать, что почти ничего не оставляли на её долю.

Зато они учили её шить непромокаемые кожаные сапоги.

Внимательней всех к Анджелине относилась мать Питъюка, и всякий раз, завидев сына, что-то говорила ему, отчего он краснел и тут же старался улизнуть. Ни Анджелина, ни мальчики не понимали, что она говорит, а Питъюк наотрез отказывался переводить, но догадаться о смысле её речей было не так уж трудно. И однажды утром Джейми простодушно сказал Эуэсину:

– Похоже, мать Питъюка выбрала себе невестку.

Питъюк сидел тут же и смазывал ружьё и сделал вид, будто не слышит, но вот пропустить мимо ушей ответ Эуэсина оказалось не так легко.

– Верно, Джейми, – сказал Эуэсин. – А ты видал, как

Анджелина шьёт одежду на эскимосский лад? Я думаю, Питъюк будет хорошим мужем. Ведь если она у него будет голодать, мне придётся его поколотить: брат должен присмотреть, чтоб сестра жила в достатке.

Этого Питъюк уж никак не мог стерпеть. Он вскочил и с криком кинулся на друзей, но они были начеку. Схватили его за руки, повалили наземь. Джейми уселся на него верхом, а Эуэсин озабоченно пощупал его лоб.

– Горячий. По-моему, любовная лихорадка. Анджелина! – громко крикнул он. – Иди скорей. Питъюк заболел.

Тебя зовёт!

Анджелина сидела в одном из чумов и шила. Она мигом примчалась на зов. Но с первого же взгляда поняла, что над ней подшутили. Не говоря ни слова, она схватила ведро, и ребята ахнуть не успели, как Анджелина окатила всех троих ледяной водой. Повернулась и, не оглянувшись, большими, сердитыми шагами ушла в чум.

Отплёвываясь, тяжело дыша, ребята поднялись на ноги.

– Что ж, – отдышавшись, сказал Эуэсин, – теперь

Питъюк остыл… ненадолго!

К концу июня стали ощущаться кое-какие перемены.

Большинство эскимосов по-прежнему относились к ребятам дружески, помогали им, но явно чувствовали себя при них не в своей тарелке. Эуэсин сразу же это заметил и как-то вечером приступил к Питъюку с расспросами. Поначалу Питъюк отвечал уклончиво, но в конце концов признался, что назревают неприятности.

– Все старик. Говорит, нам беда будет, а если мы остаёмся становище эскимосы, им беда будет тоже. Говорит всем, нам не добраться до Гудзонов залив. Говорит, Кунар не даст уносить свой вещи в чужой земля. Сказал Оухото –

если идёт с нами, не вернётся живой.

– Старый черт просто завидует! – сердито выпалил

Джейми. – Он сколько времени всем здесь заправляет, и поглядите, как эскимосам сейчас худо приходится. Сам он ничем не может им помочь, а мы вроде можем: вот он и лезет из кожи вон, чтоб нам напортить.

– По-моему, надо опять поговорить с Оухото, – спокойно, но твёрдо сказала Анджелина. – Ты злишься, Джейми, а от этого только всем хуже.

Ребята зашли в чум Оухото и застали у него нескольких эскимосов, но те сразу же под разными предлогами ушли.

Да и сам Оухото казался угнетённым и неспокойным. Но когда Питъюк объяснил ему, зачем они пришли, ему явно полегчало.

– Я рад, что вы уже знаете, – сказал он через Питъюка. –

Сам я не хотел вам говорить, и оттого было мне совсем не хорошо – ведь между друзьями не должно быть секретов. А

теперь расскажу вам остальное. Шаман ещё раз говорил с духами; при этом было почти все племя. Под конец он сказал, что Кунар вас проклял, и не велел больше с вами знаться. Теперь никто не понимает, как быть. Некоторые даже говорят, чтоб я с вами не ходил. Да разве я больной старик, чтоб духов бояться? Нет, я пойду с вами до Большой реки. И я так думаю: нам надо уходить поскорей, потому что племя все больше слушается шамана. Набрались страху, да чем дальше, тем больше, а от пуганого человека всего можно ждать.

– А скоро ли пойдём? – тревожно спросил Джейми.

Оухото задумался, сдвинул густые брови.

– Нам нельзя трогаться, пока сильный ветер не сломал подтаявший лёд на больших озёрах. Надеюсь, ждать теперь не долго. Нет у меня доверия к старику, а если, пока ждём, что случится с вашими каноэ, никуда вам не уехать.

– Не посмеет он ничего сделать! – крикнул Джейми, но в голосе его не было уверенности.

В этот вечер у себя в палатке они долго не могли уснуть, хотя час был уже поздний. Положение своё они обсуждали далеко за полночь, но так ничего и не придумали.

Наконец Анджелина решила, что хорошо бы выпить по кружке чая, и вышла разжечь костёр и вскипятить воды. Но скоро она вернулась, глаза её радостно блестели.

– Слушайте, – сказала она. – Северный ветер задул, уже слышно, и по небу облака пошли. Может, он прямо сегодня взломает лёд?

Когда ребята напились чаю, ветер уже гулял по становищу, и шум его, суля надежду, в конце концов успокоил их и усыпил.

Когда же они проснулись на рассвете, ветер дул вовсю.

Они вылезли из палатки и увидели Оухото, который шёл их будить. Он улыбался.

– Ешьте скорей, – сказал он, – у нас много дел. Сегодня лёд тронется, а завтра и мы тоже.


ГЛАВА 16


Озеро-в-озере

Ветер весь день не утихал, а путешественники тем временем заканчивали приготовления к отъезду. Эуэсин тщательно осмотрел каноэ, проверил каждый шов, удостоверился, что смоляная прокладка надёжна. Остальные ребята укладывали снаряжение и прочие припасы.

Ехать решили налегке, захватить только самое необходимое. Все, без чего можно обойтись, оставляли в становище. Лишнюю провизию отдали эскимосам, кроме того, Эуэсин и Питъюк оставили им в пользование свои ружья и большую часть патронов. Они рассчитали, что на время путешествия к побережью вполне обойдутся одним ружьём и полусотней патронов.

Поклажу составляли меховые одеяла, палатка, два дорожных мешка с запасной одеждой, из кухонной утвари только то, без чего никак нельзя в дороге: два топорика, верёвка, чай, соль, мука, вяленая оленина, – и, конечно,

сокровища викинга. Их тщательно уложили в два лубка, каждый обернули оленьей кожей, и каждый свёрток привязали к одному из каноэ под банками: так они не потонут, даже если лодка перевернётся. Решено было, что Джейми и

Питъюк поплывут в одном каноэ, а Эуэсин с сестрой – в другом.

На рассвете следующего дня путешественники готовы были к отплытию. Провожать их пришло совсем немного народу. На берегу собрались только друзья и родные

Питъюка, не слышно было обычных для такого случая добродушных шуточек, поддразнивания. Серьёзно и тихо все помогали ребятам нагружать каноэ. Мать Питъюка только что принесла им на дорогу вареное мясо, и тут с холма, что возвышался над берегом реки, донёсся хриплый крик.

Все обернулись: на фоне рассветного неба чётко вырисовывался чёрный, зловещий силуэт шамана. Несколько мгновений он оставался недвижим. Но вот он занёс правую руку, в которой сжимал короткое копьё, и яростно потряс им, будто грозя путешественникам, и злобно прокаркал что-то своим старческим, надтреснутым голосом.

Эскимосы испуганно забормотали и, казалось, готовы были разбежаться. Но тут выскочил Оухото, погрозил старому шаману кулаком, с вызовом прокричал что-то ему в ответ. Старик ещё мгновение помедлил – и скрылся из виду.

Оухото повернулся к ребятам, стоявшим в нерешительности у своих каноэ, лицо его было мрачно. Он отрывисто бросил Питъюку несколько слов, и тот нетвёрдым голосом перевёл:

– Шаман нас проклял, а я ему сказал: когда с вами случись беда, тогда буду брать нож, буду пропороть ему костлявый бок. Пошли, пора в дорога.

Ребята только этого и ждали. Питъюк оторвался от матери, а она стояла неподвижно, и по щекам её текли слезы. Кейкут и ещё несколько мужчин осторожно спустили каноэ на воду, и путешественники тут же в них прыгнули. Ещё миг – и они понеслись по реке вслед за

Оухото, чей маленький каяк вырвался вперёд.

Анджелина обернулась, бросила прощальный взгляд на кучку молчаливых людей, на приземистые, крытые оленьими шкурами чумы, что виднелись позади них, на серую волнистую равнину, раскинувшуюся до самого горизонта. И её пробрала невольная дрожь: она подумала о старике, чья злоба, казалось, последовала за ними в дальний путь, в неведомую страну, что лежала на востоке.

Когда лодки отошли на милю к северо-востоку от становища, Оухото направил флотилию в устье небольшой речки – той, где шла охота на оленей. Речка была очень быстрая, и гребцам приходилось изрядно налегать на весла, чтобы двигаться против течения, но через несколько часов они оказались в маленьком озерке и направились к его южному концу.

Отсюда вытекала уже и не речка, а просто ручей – узкий и такой мелкий, что ребятам пришлось вылезти из каноэ и вести их, шагая рядом вброд. Вот когда мальчики порадовались, что эскимосы научили Анджелину, как сшить им высокие сапоги! Для этих сапог брали выделанную, как пергамент, оленью кожу и тщательно сшивали её нитками из оленьих сухожилий. Потом на несколько минут наливали в них воду. От воды нитки разбухали и швы становились водонепроницаемыми, а сама кожа – мягкой и гибкой.

Оухото незачем было брать свой каяк на буксир. В

мелководье он просто поднимал его и нёс на голове, а сам живо шагал дальше да ещё покрикивал на спутников, чтоб поторапливались.

Ручей вливался в озерцо, которое они быстро переплыли, а за ним шёл длинный волок – каменистый водораздел – до Волчьего озера. Когда все пожитки наконец перетащили через волок, близился вечер и Оухото предложил раскинуть лагерь.

– Эскимос начинает путь – не спешит, – объяснил друзьям Питъюк. – Медленно начинает. Потом быстрей идёт. Белый человек начинает быстро, потом идёт медленно.

Джейми на сей раз не попался на удочку. Двадцать миль он то изо всех сил выгребал против течения, то тянул каноэ на буксире и теперь рад был согласиться с Оухото. В ответ на слова Питъюка он только усмехнулся:

– А я теперь сам эскимос. Сам иду медленно.

От их стоянки до становища на Иннуит Ку по прямой было всего восемь миль. Они же должны были идти по рекам и речушкам, а потому описывали широкую дугу. На

Севере в каноэ редко можно двигаться кратчайшим путём: чтобы отъехать от места на десять миль, обычно проходишь на вёслах миль тридцать, а то и все сорок.

Следующий день был удачнее. Перед ними на юго-восток до самого горизонта простиралось огромное, двадцать миль в длину, Волчье озеро. Ещё только два дня назад воды его были скованы пятифутовым слоем льда.

Весеннее солнце понемногу истончило его, и едва подул сильный ветер, лёд превратился в кашу и растаял. Когда на другое утро оба каноэ и каяк плыли вдоль западного берега, лёд уже исчез бесследно.

Ветра в этот день почти не было, и воды озера оставались спокойными. Все утро путешественники плыли на юг, придерживаясь плоских голых берегов.

Из озера вытекала, устремляясь на юго-восток, довольно широкая речка. Талые воды напитали её, она вздулась и несла каноэ и каяк со скоростью добрых трех узлов.

Маленькая флотилия стремительно понеслась вниз по течению. Река текла по равнине, порогов на ней не было, и плыли они безо всяких происшествий.

– Вот здорово! – крикнул Джейми сидевшему на носу каноэ Питъюку. – При такой скорости мы за неделю будем на побережье!

– Хо! За неделю?! За месяц, может. Вот погоди. Совсем скоро не такой лёгкий путь.

– Ну, слишком-то трудно не будет, Пит. В лесном краю я по очень плохим речкам плавал. Не может быть, чтоб

Большая река была хуже.

– На юг нет плохой река! – пренебрежительно заметил

Питъюк. – Посади маленький ребёнка в мокасин – и то по южной река могут плавать. Не то что Большой река.

Оухото говорит, по такой река только большой рыба может плавать, сильный рыба.

Полчаса спустя Оухото, который сильно опередил их и пристал к острову посреди широко разлившейся в этом месте, точно озеро, реки, подал знак, чтобы они высаживались на берег. Он разжёг костёр, и в котелке уже кипел чай. Питъюк принёс к костру запасы провизии, и Анджелина замесила пресные лепёшки.

Скоро все уже ели лепёшки, пили обжигающе горячий чай, и ребята расспрашивали Оухото про края, по которым лежал их путь. Питъюк переводил слова Оухото:

– Сейчас мы в Кунок, так место зовут – Без река. Имя такой дали, потому что озеро много, а пороги нету. Это половина речка, половина озеро. А потом будет Озеро-в-озеро. Такой большой озеро, лежит на остров, а вокруг остров совсем большой озеро.

Это тайный место. Сюда дорога очень трудно находить.

Давний-давний время индейцы-иткилиты пришёл летом на равнина, искал эскимосы. Знал, что эскимос живёт на Кунок, и шёл четыре отряд, много люди, много каноэ. Один отряд с восток, другой с запад, ещё другой с юг и ещё другой с север.

Один человек, по имени Яха, охотился на олень, увидел индейцы и скорей побежал становище сказать всем эскимосы. Почти сто эскимос был в тот становище, а индейцы пришёл, наверно, три раза сто. Эскимосы не знал, что делать. Женщины все начал причитать, дети плачут. Тогда один эскимос, Кахутсуак, собрал всех и так сказал: «Берите все каяк. Пускай женщины садится перед гребец, а дети привязывайте позади гребец. Ночью уезжайте из становище, костры пускай все горят, чумы стоят, собаки привязан рядом с чумы. Я повезу все прятаться».

Все послушались Кахутсуак, и он повёл каяки тайный путь на Озеро-в-озеро и на остров посреди внутренний озеро. Индейцы-иткилиты ничего не видел. Потом Кахутсуак говорил: «Все надо спать в ямы в земля. Не ставить никакой чум. Никто не зажигать огонь. В светлый время никто не ходит, тогда со сторона незаметно. Индейцы, все четыре отряд, пришли в Кунок, нашли эскимосский становище. Напали на него, а там никого – один собаки и пустой чумы. Индейцы стал очень злой. Стал всюду искать след, куда ушёл эскимос, и ничего не нашёл.

На остров эскимос очень плохо жил, тяжело жил.

Нельзя еда готовить, вода греть, сам согреться. Каждый день дождь шёл, люди все мокрый. Один женщина, Памео, – очень красивый женщина, умный очень. Она говорит себе: «Индейцы никогда не найти этот место, зачем буду замерзать до смерти?»

Ночью тихонько ушёл из становища, спрятался за песчаный холм на остров. Утром сделал совсем маленький костёр, варил рыба. Совсем маленький костёр, а дым все равно поднялся. То утро индейцы стоял на единственный холм, с который видно Озеро-в-озеро. Индейцы увидел дым.

На другой утро индейский каноэ со все стороны окружил остров, очень страшно кричал. Большой битва был.

Только индейцы очень много был, никакой эскимос не остался живой, одна Памео, потому сама раньше ушёл, индейцы её не видел.

Когда индейцы ушёл, Памео вернулся, видит – все мёртвый. Она рвал одежда, волосы рвал, плакал долго.

Никогда больше не ушёл с то место. Старый люди говорят, она и сейчас там, каждый ночь все плачет. Старый люди говорят, иногда дымок поднимается над остров. А никакой эскимосы этот остров не ходят. У этот остров имя –

Мёртвые Кости.

Путники поели и поплыли дальше на юго-восток. К

вечеру Кунок перестала притворяться рекой и разлилась широким лабиринтом проток, усеянных множеством островов. Оухото повернул, повёл флотилию этими извилистыми протоками и, наконец, вывел её на открытое водное пространство посреди голой болотистой низины. Лишь один невысокий холмик нарушал унылое однообразие картины. К нему-то Оухото и направил каяк, и у его подножия все высадились.

Странное то было место. Ровная низина, нечёткая, извилистая линия берега – не разберёшь, где кончается озеро и где начинается суша. Острова не отличить было от мыса, мыс от берега. Казалось, все сливается в смутный, бесформенный, неправдоподобный мир дурных снов.

– Что-то я уже запутался, – сказал Эуэсин, когда они с

Анджелиной вытащили каноэ на берег и подошли к друзьям.

– Тут всякий индейцы запутается, – сказал Питъюк. –

Не горюй. Сейчас влезаем маленький холм. Может, тогда все понимаешь.

Оухото остался разводить костёр и готовить ужин, а ребята начали подниматься по некрутому склону холма, чуть не по колено проваливаясь в пропитанные водой мхи.

Добрались до невысокой вершины, огляделись по сторонам. Чуть поблёскивая в последних лучах заходящего солнца, перед ними лежало Озеро-в-озере. Воды его, протянувшиеся с севера точно руки великана, сомкнулись вокруг почти безукоризненного кольца суши миль двадцати в поперечнике. Внутри этого кольца лежало ещё одно большое озеро, посреди него – обширный остров, и на самой середине острова поблёскивало новое озеро.

– Вон там эскимосы прятался от индейцы, – объяснил

Питъюк, показывая на островок. – А с этот холм индейцы увидел дым от костра Памео.

Джейми глядел на плоские однотонные просторы затопленных земель – тундры и озёр, – где ни единое деревцо, ни единый каменистый гребень не нарушали однообразия, и его пробрала дрожь.

– Пошли, – сказал он, – а то ещё и нам тоже привидится дым! – И он первый двинулся к крохотному костру, который тускло алел внизу, подле темнеющих вод озера.

Ужин был скудный. Привал на эту ночь устроили на узкой полоске усыпанного галькой берега, что едва поднимался над водами озера. Только здесь и можно было поставить палатку: со всех сторон их окружало сплошное болото. Топливом мог служить лишь сырой мох, и Оухото потратил целый час на то, чтобы вскипятить воду. Приготовить какую-нибудь еду все равно бы не удалось, так что путники обошлись холодными лепёшками и горячим чаем и сразу же завернулись в меховые одеяла. Спали плохо, а

Питъюк всю ночь напролёт беспокойно бормотал и всхлипывал, словно во сне его тревожил дух запустения, что обитал в этом краю.


ГЛАВА 17


Эноиук – ураган

Утро наступило хмурое, сумрачное. Стали разжигать костёр, но тут посыпала мелкая серая изморось, так что не удалось даже вскипятить воды. Все мрачно забрались в каноэ и под этой изморосью поплыли по озеру.

– Ты ночью так расшумелся, мёртвых и то мог разбудить, – сказал немного погодя Джейми. – С чего это ты, а?

– Плохой шутка, Джейми, – рассудительно сказал

Питъюк, перестав на миг грести. – Не говори про будить мёртвый. Прошлый ночь я, наверно, слышал Илайтутна. Он говорил, мы останемся на Озеро-в-озере. Наши кости останется с кости эскимосы, который давний время здесь умирал.

– Ох, Пит, не болтай чепуху! – вспылил Джейми: угрюмые эти места угнетали и его. – Ну, что нам помешает отсюда выбраться?

– А вон что, Джейми. – Питъюк показал на восток; на горизонте возникла серая зыбкая стена тумана и пошла на них. Оухото тоже увидел эту надвигающуюся стену, каяк его мигом очутился меж двух каноэ, и он тревожно закричал.

– Скорей, скорей, говорит, – перевёл Питъюк. – Хикикок идёт. Туман с дождь делает нас слепой, потом эноиук, большой ветер, нас гонит. Мы не найдём берег. Может большой волна топить каноэ.

Голос Оухото прозвучал так, что стало ясно: медлить нельзя. Оба каноэ понеслись за ним со всей скоростью, какую могли из них выжать налёгшие на весла гребцы, к ближайшему клочку суши – низкому каменистому островку посреди озера. Казалось, оба каноэ и каяк, точно птицы, летят над свинцовыми водами, но где им было тягаться с хикикоком. До спасительного островка оставалось всего полмили, и тут все вокруг исчезло. Словно они вдруг вплыли в чёрный мокрый туннель. Эуэсин и Джейми, сидя на корме своих каноэ, с трудом различали Анджелину и

Питъюка, сидящих на носу. Лодки потеряли друг друга из виду, можно было только перекликаться.

Серый туман-дождь был густой, плотный, но ветер ещё не поднялся. И только заглушённые крики Оухото, которыми он указывал путь остальным, нарушали зловещую тишину.

Ребята, всерьёз испуганные, усердно налегали на весла: отчаяние прибавляло им сил. Дышали тяжело, никто не произносил ни слова, но в душе каждый недоумевал: как же теперь Оухото найдёт этот островок? Сердца громко стучали от напряжения и тревоги, и вдруг Анджелина, а за ней Питъюк предостерегающе закричали: оба каноэ перенеслись через каменный выступ, едва прикрытый водой.

Из тьмы возник Оухото, ухватил нос одного каноэ, другого, выволок их на островок. Ребята соскочили на берег. Оухото резко скомандовал, они подняли лодки, потащили на середину острова. Каяк Оухото был уже там; теперь эскимос велел им навалить в свои каноэ большие камни и сам занялся тем же.

Все спотыкались, сталкивались друг с другом, натыкались на что-то, не различимое в мокрой тьме, падали.

– Да что ж это такое? – жалобно завопил Джейми, с натугой поднимая тяжёлый камень. – Оухото спятил, что ли? Для чего это нужно?

– Не говори, работай! – сердито буркнул Питъюк. –

Совсем скоро увидишь, что будет. Больше не скажешь глупый шутка про мёртвый.

Они все ещё накладывали камни в лодки, когда налетел ветер. То был эноиук, грозный ураганный ветер; в открытом море его называют штормом, но он бушует и на бескрайних равнинах тундры. Эноиук налетает внезапно, среди полного безветрия, и порывы его сразу же достигают скорости сотен миль в час. Ничто, кроме потемневшего, угрюмого неба, его не предвещает. И он свирепствует недолго, но мало что способно против него устоять.

Первый же порыв эноиука закрутил Джейми волчком.

Но чья-то рука схватила его, бросила наземь и кто-то навалился на него. То был Оухото. Другой рукой он крепко обхватил Анджелину. А Питъюк схватил Эуэсина, и вдвоём они подкатились под защиту каноэ.

Встать на ноги было невозможно. Ветер бил точно исполинский таран, и под его ударами лодки поддались, со зловещим скрипом поползли по каменистой земле. Оухото подтолкнул Анджелину прямо в руки Джейми, на четвереньках подполз к ближайшей лодке, перекинулся через неё, стараясь удержать. И скрип прекратился, но появилась новая опасность.

Ветер взбил, вспенил мелкие воды озера, крутые короткие волны гневно наступали на островок. Они все росли. Скоро уже пена с гребней хлестала по всему островку –

вот-вот через него начнут перекатываться волны!

Ураганом разогнало туман, но из-за густо летящих брызг все равно мало что было видно. Однако в какой-то миг Джейми заметил: Эуэсин и Питъюк по примеру

Оухото, вцепившись в борта, прижимают к земле второе каноэ.

– Одна продержишься? – крикнул он в самое ухо

Анджелине.

Анджелина вымокла, замёрзла, худо ей было да ещё и страшно. Но она вовсе не желала показать Джейми свою слабость. И храбро прокричала в ответ:

– Справлюсь! Иди!

Джейми выпустил её и пополз к лодкам. Оухото показал ему на каяк: тот дёргался, точно раненая птица, которая пытается взлететь. Джейми повернул, подполз к хрупкой эскимосской лодчонке, вскарабкался на неё, лёг, прижал к земле. И тотчас огромная волна разбилась подле самого каяка – Джейми вмиг промок до нитки.

Пятеро людей, оцепенев, жались к островку, а его быстро, неотвратимо заливало. Они ничего больше не могли сделать. Каждый чувствовал холодную руку смерти, что уже тянулась к ним… Они ничего, ничего не могли сделать.

И вдруг эноиук затих – так же внезапно, как налетел.

Небо стало светлеть. Рёв урагана умолк, его сменил грохот прибоя.

Потрясённые, без кровинки в лице, ребята поднялись и окружили Оухото. Они смотрели на озеро: все оно бурлило водоворотами, дыбилось волнами, которые сшибались друг с другом, суля неминуемую мгновенную гибель любой лодке. С наветренной стороны волны накатывались на островок на добрых полсотни футов вглубь – чуть не до середины их крохотного каменного прибежища.

Тумана с дождём как не бывало, но небо ещё хмурилось и все вокруг было до неправдоподобия угрюмо и пустынно.

Лицо Оухото помрачнело от усталости, а быть может, от чего-то ещё. Он вполголоса сказал несколько слов Питъюку.

– Говорит, теперь опасность нет, – перевёл Питъюк. –

Но только его тапек помог, удача его. Очень сильный тапек. Илайтутне его не перешибить.

Джейми взглянул на друга, но не нашлось у него насмешливых слов, какими он возразил бы прежде. Сейчас ему нечего было сказать.

Лишь далеко за полдень озеро успокоилось настолько, что можно было плыть дальше. Лодки спустили на воду, и ребята сразу же яростно налегли на весла. Гребли с неослабным рвением, пока Оухото не ввёл флотилию в маленькую бухту у Южного берега. С юга в бухту впадала небольшая речка.

– Земля мёртвых позади, – с облегчением сказал

Оухото.


ГЛАВА 18


Оленья дорога

Плыть вверх по реке, все ещё по-весеннему полноводной, поначалу было нелегко: приходилось часто вылезать из каноэ, переводить их через малые пороги. Но некоторое время спустя они вплыли в крохотное озерко; на южном берегу его виднелась купа карликовых ив. Путники так радостно поспешили к этим жалким «зарослям», словно то был густой лес.

И словно для того, чтобы совсем их развеселить, небеса прояснились. Вскорости уже пылал костёр, варилось вдоволь мяса, которому предстояло унять урчание в пустых желудках.

– Теперь пойдут хороший места, – сказал Питъюк. –

Видите? На берегу много олений след.

Остаток дня они плыли по маленьким озёрам и протокам к главному волоку, а вокруг становилось все оживлённей. Повсюду на воде резвились, справляли свадьбы утки. Дважды с песчаных холмов на них глядели дымчато-коричневые полярные лисицы. Стаи сухопутных птиц то и дело взлетали по кромкам озёр. К вечеру, когда они миновали волок и поплыли вниз по течению другой небольшой речки, на каменистом холме они увидели стадо самцов-карибу. Рога у всех были ещё бархатистые, пошли в рост, но уже казалось, будто на фоне неба поднялись раскидистые деревья.

Оухото зорко поглядел на стадо и крикнул что-то

Питъюку; тот расплылся в улыбке и перевёл друзьям:

– Говорит, мы хороший время пришли. Завтра придём главный олений дорога на свете. Может, увидим Великий стадо.

Ещё не совсем стемнело (в это время года в полярной тундре не бывает настоящей ночи: солнце не успевает сесть, как уже снова восходит), но Оухото объявил привал, и они разбили лагерь на холме, где недавно видели оленей.

Стрелять в оленей никто и не думал; в каноэ ещё оставалось свежее мясо, а ни эскимосы, ни индейцы не убивают зверя без надобности.

После ужина мальчики сидели у небольшого уютного костра, который веселил душу, грелись и попивали чай.

Анджелина тем временем старательно шила: когда мальчики шли по мелководью, острые камни продырявили их сапоги.

– А что это за Великое стадо, Питъюк? – спросила она.

– Это вот что, Анджелина. Тукту, олень, никогда не стоит на один место. Весной идёт далеко на север, как птицы. Начинается зима – идёт далеко на юг, как птицы. И

летом олень тоже идёт. Когда июль, отовсюду весь олени собирается большой стадо и вдруг пойдёт на юг. Один большой толпа олени. Потом доходят до лес, и там большой толпа распадается, и все опять идёт назад, на север.

Когда они в июль идут на юг, тогда мы видим Великий стадо. Олень тогда везде, полно, туча, как мошка все равно.

Где идёт, все вытопчет. Самый лучший место для Великий стадо мы называем олений дорога – это в северный конец

Нюэлтин-туа.

– Помню, мой отец тоже говорил про такое стадо, –

сказал Эуэсин. – Наше племя никогда его не видело, а вот чипеуэи часто про него рассказывали. Я думал, таким стадам уже пришёл конец – ведь оленей теперь куда меньше.

– Может, скоро конец, – ответил Питъюк. – Сейчас не конец. Завтра, может, увидим… Олень кругом, как кошка…

Его прервал громкий хлопок: это Джейми ладонью хлопнул себя сзади по шее.

– Кстати, о мошке: совсем меня заела. Откуда только берётся эта проклятая мошкара? В лощинах ещё снег, а они уже тут как тут!

Да, сомнений быть не могло. В ночной тиши уже слышалось ноющее гудение: откуда ни возьмись на стоянку налетели тучи злобной, проголодавшейся мошки. То были первые посланцы заполярного гнуса. Крохотные, ненасытные, неотвязные мошки появляются ещё до того, как сошёл снег, и остаются до конца лета. В безветренные дни все теплокровные животные терпят от них адские муки. К

счастью, на великих равнинах тундры безветренные дни –

редкость, не то летом жизнь там была бы просто невыносима.

Но, как назло, сегодняшний вечер выдался тихий, и, когда гудение мошкары обратилось в оглушительный рёв, путникам пришлось искать спасение под меховыми одеялами, в которые все закутались с головой. Задыхаться или быть съеденными заживо – иного выбора не оставалось, и они предпочли задыхаться.

На заре подул западный ветерок и принёс избавление от мошкары. Путники позавтракали и поплыли вниз по течению все той же речушки. Незадолго до полудня достигли берегов северо-восточного залива Нюэлтин-туа.

С тех пор как несколькими неделями раньше они оставили позади северо-западный залив этого обширного озера, они сделали огромный круг. Зиму сменила весна, и озеро стало теперь совсем другое. Кое-где в южном конце ещё виднелись пятна льда, но большая часть озера уже освободилась от зимних лат, и когда каноэ вошли в него, тут гулял ветер, взбивал белую зыбь. К счастью, острова, а их тут было множество, служили хорошей защитой лодкам, не то пришлось бы раскидывать лагерь и ждать, когда спадёт ветер.

Несколько часов Оухото в своём лёгком судёнышке проворно и ловко вёл флотилию меж островами, с подветренной стороны. Под вечер приплыли в залив, оттуда вытекала бурная речка. Она прогрызла в сером камне глубокое русло, и рёв порогов путники слышали задолго до того, как достигли губы.

Они причалили к берегу перед коротким крутым водопадом, и, глядя, как он кипит и пенится, мальчики и

Анджелина совсем присмирели. Оухото посмотрел на их задумчивые лица и ухмыльнулся. Отвесил им низкий поклон, забавно подпрыгнул, вскочил в каяк и помчался прямо в пенный водоворот.

Анджелина приглушённо вскрикнула, но тут же прикусила язык; мальчики затаили дыхание. Каяк взметнулся на шестифутовую волну, помедлил мгновение на гребне, точно птица, готовая взлететь, и скрылся за белой водяной завесой. Ещё несколько мгновений – и они вновь его увидели: он летел стрелой, и Оухото так яростно работал веслом, что вокруг головы его образовался смутный ореол света, отражённого от широкой лопасти. Ещё несколько мгновений… Каяк вырвался из нижнего водоворота, замер, вызывающе закачался в тихой заводи, и Оухото помахал ребятам, приглашая следовать за ним.

Джейми не верил своим глазам.

– Вот уж не думал, что такая жалкая скорлупка – и останется цела! – сказал он.

– Хо! Жалкая скорлупка? – возмущённо воскликнул

Питъюк. – Да она как рыба. Эскимоса каяк всюду пройдёт.

Пускай индейский каноэ с ним потягался, сейчас будем глядеть.

Не слишком охотно все четверо уселись на свои места.

Джейми занял пост рулевого на корме одного каноэ, Эуэсин – другого. Оухото поддразнивал их, знаками предлагая поторапливаться, а они все равно приближались к порогу с превеликой осторожностью, табанили изо всех сил, но вот течение подхватило их, и пришлось им отдаться во власть реки.

Едва первый миг неуверенности миновал, ребятами овладел неистовый восторг: ведь они плывут через бурлящие пороги. Они ловко направляли лодки, увёртываясь от самых больших волн. И вот целые и невредимые, хотя и промокшие под фонтанами брызг, они вылетели на спокойную воду.

Оухото встретил их громким добродушным хохотом, круто повернул свою лодчонку и понёсся вперёд, в свободные ото льда воды простиравшегося перед ними нового озера.

– Эскимосы зовут его Тюлений озеро, – ответил

Питъюк на вопрос Джейми. – Говорят, тюлень доплывает сюда из океан. Может, правда говорят, может, нет.

– Здорово, если правда! – воскликнул Джейми. – Если тюлень поднимается по Большой реке, значит, мы наверняка сумеем спуститься.

– Переплыл один порог – сразу хвастать, – предостерёг его Питъюк. – Греби крепче, болтай меньше, а то Оухото не догоним.

Ветер дул теперь путникам в спину, и лодки быстро пересекли шестимильное Тюленье озеро. Задолго до сумерек они причалили к глубоко вдающемуся в озеро песчаному мысу; он был оторочен ивняком, и это сулило топливо для костра.

Узкий этот перешеек протянулся с юга на север миль на пять и отделял Тюленье озеро от другого, побольше, лежащего восточное. Низкий, ровный, он был отличной естественной дорогой для оленей, идущих к северу или к югу вдоль растянувшихся на сто миль берегов Нюэлтин-туа.

Это было первое место, где оленьи стада могли пересечь преграждавшее им путь огромное озеро. Эскимосы называли этот перешеек оленьей дорогой, и путникам было видно, что совсем недавно по нему прошли многие тысячи оленей.

Разбивая лагерь, они ощутили острый запах хлева. А

когда отошли чуть подальше от берега на плоскую мшистую равнину, оказалось, что несчётные стада карибу обратили её в густое бурое месиво.

Ребята стояли, и смотрели, и скоро увидели, как с отдалённого холма в северном конце перешейка на них пошла медленная и тёмная, точно патока, волна. Скоро стало ясно, что это – тысячное стадо самцов: по пятьдесят – шестьдесят в ряд, они двигались так неотвратимо, что Джейми струхнул.

– Скорей уйдём с дороги! – закричал он Эуэсину и

Анджелине, что стояли чуть поодаль.

– Зачем боялся, Джейми? – крикнул Питъюк. – Олень не ест тебя. Стой смирно, увидишь, что будет.

Джейми отчаянно хотелось отойти к берегу, но разве мог он отступить: ведь Питъюк не двигался с места. Однако

Эуэсин тревожился за сестру и решил не рисковать зря.

Олени длинными прыжками пожирали пространство, стадо быстро приближалось, и Эуэсин отвёл сестру к самому краю перешейка.

Но вот от головы стада до трех маленьких фигурок, оказавшихся у него на дороге, осталось всего ярдов двести, и первые самцы учуяли запах человека. Некоторые вздёрнули головы, громко зафыркали, остановились было. Но сзади напирали сотни оленей, и передовым пришлось двинуться дальше.

Оленья волна неумолимо наступала на Джейми. Он круто обернулся, расширенными глазами посмотрел, что делают Питъюк и Оухото. И поразился: Оухото сидел и набивал табаком свою короткую каменную трубочку, а

Питъюк небрежно опёрся на ружьё и посвистывал.

Джейми хотелось бежать что есть духу, но он не дал себе воли, только вскинул ружьё. И вот стадо нахлынуло на него.

Казалось, его неминуемо затопчут, но в последний миг поток оленей разомкнулся – они обтекали человека с двух сторон, держась футах в десяти.

Урчало у оленей в животах, похрустывали суставы, остро и резко пахло зверем. Страх Джейми постепенно рассеялся, на смену пришло странное, небывалое волнение, какой-то благоговейный, никогда прежде не испытанный трепет. Живой бурливый поток, стремящийся мимо, несуетливый, бесстрашный, взволновал мальчика до глубины души. Его переполняло чувство близости, чуть ли не любви к этому великолепному невозмутимо спокойному зверю.

Стадо наконец прошло, а Джейми стоял словно зачарованный и долго, долго глядел ему вслед.

Подошёл Питъюк, лицо у него было торжественно спокойное.

– Теперь чувствуешь, Джейми, да? Дух оленя. Теперь ты знаешь, что эскимос чувствует к тукту. Тукту даёт эскимосу жизнь. Тукту, он нам брат.


ГЛАВА 19


Мошкара – проклятие тундры

За большим стадом проследовало несколько стад поменьше, и в одном из них Оухото пристрелил на редкость упитанного оленя. Анджелина пошла готовить ужин, а мальчики и Оухото остались разделывать тушу.

В этот вечер все пятеро долго не ложились, сидели у костра и разговаривали. Назавтра предстояло выйти к

Большой реке, дальше ребята пойдут одни, без Оухото.

Они плохо представляли себе, что ожидает их впереди.

Знали только, что рано или поздно река приведёт их к

Гудзонову заливу, что на пути будет несколько озёр, что река чуть не сплошь в порогах – течение очень быстрое – и что у побережья они, быть может, встретят морское племя

– тамошних эскимосов. И конечно, не хотелось расставаться с Оухото. Джейми так и подмывало спросить

Оухото, не пойдёт ли он с ними до самого побережья, да гордость удержала. К тому же он понимал, что Оухото не сможет подняться потом вверх по Большой реке. По ней только один путь – вниз по течению.

Наутро вставать никому не хотелось. Завтракали хмуро, молча. Наконец Оухото бросил вызов царящему у костра унынию. Он вскочил, весело крикнул, взъерошил волосы

Анджелины, добродушно толкнул Питъюка носом в песок и, закинув за спину свой дорожный мешок, побежал к каяку. Путники приободрились, быстро сложили палатку, нагрузили лодки. И под голубыми небесами, подгоняемые попутным ветерком, поплыли к истокам Большой реки.

Они только ещё вошли в залив, из которого брала начало река, всего несколько миль отделяло их от последней стоянки, и вдруг Анджелина подняла весло.

– Слушайте, – сказала она. – Что это?

Мальчики напрягли слух: откуда-то доносился низкий, приглушённый рокот, точно вдалеке грохотал летний гром.

– Пороги или водопад, – осторожно сказал Эуэсин.

– Большой пороги! – прибавил Питъюк. – Ещё много миль до конец залива. Очень большой пороги, а то не услыхать против ветер.

Оухото, который далеко их всех опередил, нетерпеливо махнул ребятам, и они налегли на весла. Но все оробели, притихли. Чем ближе к концу залива, тем громче становился рокот.

Они причалили к мысу в устье реки, вытащили лодки на берег и вслед за Оухото поднялись на невысокий холм –

всем хотелось увидеть, что ждёт их впереди.

Картина, представшая их глазам, могла поколебать уверенность самых отважных гребцов. Они стояли словно на приподнятом краю гигантской чаши. К востоку она накренялась до едва видного в смутной дали горизонта, и по этому бескрайнему склону катила свои воды самая могучая река тундры.

У неё не было ясно очерченных берегов, как у обыкновенной реки. Она переливалась через край чаши и с рё-

вом неслась по каменистому склону – могучий, пенный водоворот, растянувшийся на многие мили.

Грозен был вид реки, но земля, по которой она неслась, и вовсе наводила ужас. Мёртвую эту землю всю сплошь усыпали расколотые морозом камни, так что она казалась гигантской кучей шлака. Никому не дано было пройти по ней, даже оленю-карибу. Путь на восток был один – по ревущей реке.

Оухото долго, мрачно смотрел на Большую реку. Когда он обернулся к мальчикам, его обычно весёлое лицо прорезали морщины, выдавая тревогу. Он тихо заговорил с

Питъюком.

– Оухото говорит, он видел Большой река только зимний время, покрытый льдом, – перевёл Питъюк. – Говорит, он не знал, она такой плохой река. Говорит, может, лучше идти назад, становище иннуитов, и плавать на юг тем дорога, каким мы пришли, или ждать зима, тогда ехать на юг на собаках.

Питъюк и Эуэсин посмотрели на Джейми.

– Нет, это не годится, – медленно сказал Джейми. –

Помните Илайтутну? А как вели себя эскимосы, когда мы уезжали? Если мы вернёмся, этот старый черт скажет: иначе и быть не могло, ведь он нас проклял, – и тогда все перейдут на его сторону. И, наверно, не дадут нам увезти сокровище викинга. И все равно, если мы поедем на юг тем же путём, нас, пожалуй, поймает полиция, мы даже и до

Те-Паса не дойдём. А уж в Те-Пасе нас обязательно схватят. Либо мы плывём по Большой реке, либо признаем, что ничего у нас не вышло, и теряем сокровище викинга. Вот только одно: нельзя брать с собой Анджелину – слишком большой риск. На этой реке с нами что угодно может случиться. Пускай возвращается с Оухото, а зимой приедет с ним на юг, на Танаутское озеро.

Джейми хотел Анджелине только добра, но она так рассвирепела, словно он дал ей пощёчину. Она круто обернулась, глаза её горели таким гневом, что Джейми даже попятился.

– Нет, ты от меня не избавишься! – крикнула она. – Ты уже сколько раз пытался, Джейми… Ты ненавидишь меня, наверно, потому, что я девушка. Но в пути я не хуже тебя.

Может, даже лучше. Ведь ты только… только белый!

Последние её слова были как плевок в лицо.

Эуэсин сердито схватил её за руку, рванул назад.

– Замолчи, сестра! – резко сказал он. – Джейми не ненавидит тебя – он за тебя боится. И можешь не возвращаться в становище эскимосов. Ты уже почти взрослая, решай сама, как быть. Только поступай как женщина, а не как девчонка!

Ссоре не дал разгореться Питъюк:

– Нам разве трудно позаботиться об Анджелине? Да и как её отпустим? А кто с Эуэсином будет грести, а? На этот река один в каноэ долго живой не будешь.

– Послушай, Анджелина, – примирительно сказал

Джейми. – Я это совсем не со зла. Просто боялся: вдруг с тобой что-нибудь случится. Но ты молодец, не хуже мужчины, правда-правда, не хуже любого из нас, и Питъюк верно говорит, ты нам нужна. Не обижаешься на меня?

Анджелина успокоилась так же быстро, как вспылила, застенчиво тронула Джейми за плечо:

– Прости, Джейми. И вот увидишь, со мной не будет никаких хлопот. Ну, поговорили – и хватит. Мужчины всегда слишком много говорят. Пошли, а то опять заспорим.

– Верно, – сказал Джейми. – Поглядим подольше на эти буруны да так напугаемся, что и весла не поднимем.

С Оухото простились быстро и сдержанно. Раз уж все решили продолжать путь, он не стал говорить с ними об этом. Он потёрся носом об нос Анджелины, дружески похлопал по спине мальчиков и, запев какую-то эскимосскую песню, скорым шагом пошёл к своему каяку, оттолкнулся и понёсся по заливу. Он ни разу не обернулся: распрощавшись, эскимосы не оборачиваются. У них это считается дурной приметой.

Ребята ещё помедлили на холме, приглядывались к реке, к порогам, строили планы, как плыть. Теперь, когда решено было продолжать путь, вялости их как не бывало.

– Лучше всего пойти по средней протоке, – предложил

Эуэсин. – После вон того островка свернём в южную протоку. А там видно будет. Для начала я пойду первым, если хотите. А потом будем меняться, по очереди выбирать путь.

– Что ж, неплохо, – сказал Джейми. – Итак, уважаемые путешественники, поглядим, как мы справимся с Большой рекой!


Каноэ влетели в скользкую воронку – начало первой стремнины, и гребцы подобрались, напряглись, во рту у всех пересохло, глаза впились в быстрину. Но вот она вышла на стрежень, их неудержимо повлекло к первому порогу, и всеми завладел настоящий азарт. В первом каноэ

Анджелина мастерски работала веслом, мгновенно повинуясь командам Эуэсина. Сам же он, всегда такой сдержанный, скоро уже кричал и вопил, точно индеец из кинобоевика, а юркая маленькая лодчонка металась меж водоворотами, точно испуганная форель. Джейми с Питъюком не отставали: рыжие вихры Питъюка развевались по ветру, Джейми быстрыми, как у белки, глазами всматривался в буруны, стараясь не налететь на камни.

Пустившись в это плавание, остановиться было уже невозможно. Лодки неудержимо несло вперёд, казалось, долгие часы, а на самом деле всего минут двадцать. Но вот река круто повернула, обе лодки вылетели в небольшое озеро, и гребцы могли наконец перевести дух.

– Ух ты! – закричал Джейми. – Это почище американских гор! Ай да речка! Мы даже не задели ни одного камешка. А как вы, Эуэсин?

Эуэсин широко улыбнулся, отёр лоб.

– У меня баковый гребец что надо. Ещё и меня за пояс заткнёт.

– Вот как! – засмеялся Джейми. – Ну, двинулись, друзья, живо. При такой скорости мы завтра будем в Черчилле.

Ещё несколько часов они все так же мчались вниз по течению. Стремительные пенистые потоки иногда сменялись маленькими озерками, но даже и в них скорость течения была две-три мили в час. К середине дня ребята начали уставать, и когда Эуэсин уловил, что рёв впереди становится басовитей, грозней, он круто свернул к берегу, и вторая лодка пошла за ним – все обрадовались случаю передохнуть.

Оказалось, что причалили они как раз вовремя.

Когда ребята вскарабкались на берег, чтобы размяться, они увидели впереди чудовищный водопад; по сравнению с ним все прежние пороги были лёгкой рябью на мирном ручейке.

До сих пор Большая река только ещё играла с ними.

Теперь она показала зубы. Впереди, сколько хватал глаз, воды было не видно – одна лишь кипящая пена, из которой там и сям торчали тёмные лоснящиеся валуны. Казалось, река выплеснулась из своего русла, и, точно взбесясь, мчится на восток по круто уходящему вниз склону.

От недавнего радостного возбуждения не осталось и следа.

– Это уже не порог, – пробормотал Джейми. – Не знаю, как это назвать, но только… только ни на какой лодке там не пройти.

Никто не возразил. Все молча, с испугом глядели на реку.

– Я думаю, может, Оухото верно говорил, – сказал наконец Питъюк. – Может, назад идти надо, другой дорога искать.

– Назад нам нельзя, – возразил Эуэсин. – Мы плыли больше пяти часов. А с какой скоростью – забыл? Чтобы вернуться назад, надо тридцать, а то и сорок миль тащить каноэ против течения. На это уйдёт много дней, и на такой реке это ещё куда опасней, чем плыть вниз по течению.

– Эуэсин верно говорит, назад пути нет, – сказал

Джейми. – Надо двигаться дальше… Но как?

– Только одно делать можно, – сказал Питъюк. – Много идти пешком. Места здесь плоский. Не такой, как позади остался. Холмы нет, большой камни нет, ходить легко. Нам нести не много надо. Каноэ, они лёгкий. Справимся, а?

– По-моему, либо идти пешком, либо оставаться здесь –

другого выхода нет, – сказал Джейми. – Только давайте здесь переночуем. На сегодня с меня хватит Большой реки!

Следующий день был из тех, которые запомнились ребятам на всю жизнь. Утро настало серое, пасмурное, в воздухе ни ветерка. Ещё задолго до рассвета налетело комарьё. И с ним ещё один бич тундры – гнус.

Мошкара эта родится в мелких водоворотах на быстрых реках, а на Большой реке таким водоворотам нет числа.

Гнус так и роился над стоянкой, облаком окутывал головы ребят. Мошки проникали в каждую дырочку в одежде, а дорвавшись до голого тела, впивались в него – на коже оставалась капелька крови и вздувался волдырь, который нестерпимо зудел.

Едва выбравшись из спальных мешков, путники уже не могли даже развести костёр и позавтракать.

– Живей! Живей! – кричал Джейми. – Хватайте поклажу! Надо скорей уносить ноги!

Ни слова не говоря, Эуэсин поднял одно каноэ, Питъюк подхватил другое. Перевернули их вверх дном, вскинули на плечи и рысцой пустились по пропитанным водою мхам.

Джейми и Анджелина поспевали за ними по пятам, обвешанные поклажей: тащили свёртки, спальные мешки и весла. Захватить все не удалось, за несколькими тюками надо будет вернуться.

Они сбежали, но преследователи не отставали. Туча мошкары разрасталась. Эуэсин и Питъюк должны были обеими руками удерживать каноэ и потому не могли отмахиваться от насекомых, а те садились на лицо, лезли в глаза, забивались в ноздри, в рот. Через полмили поневоле пришлось сбросить каноэ на землю, чтобы отогнать мучителей.

Досталось и Джейми с Анджелиной. Нагнав товарищей, они тоже сбросили поклажу и неистово замахали руками.

– Не могу я! – закричал наконец Джейми. – Надо что-то придумать!

– Раскройте тюки. Достаньте запасные рубашки, –

распорядился Эуэсин. – Оберните ими голову и лицо. Затяните потуже манжеты. Станет полегче. Надо идти дальше. Может, увидим у реки ивняк, тогда разложим дымовой костёр.

– Оставляем каноэ здесь, – прибавил Питъюк приглушённо: он уже обернул голову длинной фланелевой рубахой. – Быстро бежим. Надо находить топливо, пускать большой дым!

Засунув тюки под каноэ, ребята последовали его совету, и скоро уже мчались по равнине, точно за ними гнались бесы.

Измученные, чуть не плача от усталости, они забрели в какую-то долинку, по которой бежал к Большой реке ручеёк, и в этом укромном местечке увидели негустой ивняк.

С жадностью дикого зверя тянули и рвали ребята зеленые ветки и скоро накидали их целую кучу. Дрожащими руками

Эуэсин поднёс спичку к сухому мху, который он подсунул под ветки.

Ветки были зеленые, сырые, разгорались медленно и не давали тепла, но не тепла жаждали путники.

Жёлтый дым клубился над тлеющей кучей и низко повисал в недвижном воздухе. Один за другим ребята кидались в дым и, тут же вынырнув, кашляли, отплёвывались, вытирали слезящиеся глаза. На них мигом набрасывался новый рой мошкары и снова загонял их в дым.

Так они промучились несколько часов кряду. То задыхались от дыма, то доходили до неистовства от несчётных укусов. Когда наконец пришло спасение – сильный дождь, а потом и восточный ветер, – все четверо уже выбились из сил. Таким счастьем было избавиться от гнуса, что они не замечали ни промокшей насквозь одежды, ни холодного восточного ветра и, пока Эуэсин их не поднял, в изнеможении лежали на пропитанных водой мхах.

– Надо возвращаться к каноэ. Если ветер разгуляется, они перевернутся, и все наши пожитки промокнут.

– Пускай льёт! Пускай льёт! – закричал Джейми. – Это ж надо – радоваться дождю! Вот уж не думал! Ладно, Эуэсин, ты прав, как всегда. Пошли.

В тумане, по мокрой тундре побрели они к брошенным каноэ. Пока дождь не кончился, нечего было и думать идти дальше; они забрались под лодки и, мокрые, дрожащие от холода, провели там остаток этого мучительного дня. К

вечеру дождь поутих, лишь слегка моросило, и ребята вылезли наружу. Все мышцы у них одеревенели, лица распухли, и они совсем пали духом, но делать было нечего –

пришлось тащить каноэ и всю поклажу в укромную долинку. С трудом опять разожгли костёр, но огонь был так слаб, что даже чаю не удалось вскипятить; выпили просто по кружке тёплой воды. Валясь от усталости, поставили палатку и забрались в неё.

Промокшие, сбившись кучкой, точно едва не утонувшие щенята, они в конце концов задремали, но прежде

Питъюк несколько минут что-то бормотал по-эскимосски.

– Ты чего там. Пит? – спросил Джейми.

– Не смейся надо мной, Джейми. Я говорю старый шаманский песня, прошу дух ветра: дуй, дуй, всегда дуй.

– Смеяться над тобой? Послушай, Пит. Скажи мне слова, и я сам тоже запою. Пускай будет любой ураган, только бы не эта мошка!

То ли дух ветра внял заклинанию Питъюка, то ли путникам просто улыбнулось счастье, но ветер не ослабевал всю ночь и теперь задул с севера. Утро наступило ясное, прохладное, гнуса как не бывало.

Ребята плотно позавтракали, подняли свою ношу и зашагали вслед за Питъюком – он, казалось, умел находить надёжную опору для ноги даже в самых заболоченных местах.

Идти пришлось не так долго, как они боялись. Милях в пяти от начала бешеного водопада они вышли к довольно большому озеру. Анджелина и Эуэсин остались здесь разбивать лагерь, а Джейми с Питъюком пошли назад за оставленной поклажей. Вернулись они уже почти в темноте, но их ждал жаркий костёр и вдоволь мяса, зажаренного на длинных палках над угольями.

Усталые, но успокоенные, они завернулись в меховые одеяла. Назавтра им предстояло плыть несколько миль по спокойной воде. А что будет за этим озером, они не позволяли себе думать. И брат с сестрой и Питъюк усвоили с самого детства: надо жить сегодня и не слишком тревожиться о том, что принесёт тебе завтра. Джейми начал понимать, что такое отношение к жизни необходимо тем, кто странствует и кочует. Засыпая, он уже спокойно думал об их путешествии:

«Сумасшедший край. Один день несёмся, как экспресс, делаем чуть не сорок миль. А назавтра ползём, как больной лемминг. Ну и пускай, когда-нибудь ведь доберёмся…

Наверное доберёмся».


ГЛАВА 20


О волках и плаваниях

На другой день, то был их третий день на Большой реке, путники продвинулись далеко вперёд. Лёгкий ветерок держал мошкару в осаде и подгонял лодки. Впрочем, подгонять их вовсе и не требовалось: Большая река по-прежнему мчала свои воды вниз по склону с головокружительной быстротой. Гребцам приходилось налегать на весла лишь настолько, чтобы направлять каноэ куда требуется, а течение само несло их порою со скоростью восемь, а то и девять миль в час.

Нередко путь преграждали пороги, но мальчики и

Анджелина уже начинали к ним привыкать. Они благополучно одолели десяток крупных порогов и несчётное множество мелких.

Теперь стало полегче, и они могли чаще смотреть по сторонам, но смотреть-то, в сущности, было не на что.

Большая река по-прежнему несла их через голую, однообразную тундру. Под вечер плоскую равнину сменили невысокие холмы. Ребята глядели в оба: не покажется ли наконец ельник? Эскимосы говорили, что лес должен начаться перед единственным на этой реке большим озером.

Завечерело. Они плыли по небольшому озерку, и вдруг

Питъюк, сидевший на носу первого каноэ, крикнул и указал веслом. И все увидели у подножия высокого песчаного бугра, с южной стороны, несколько деревьев. Радостно взволнованные, они повернули к берегу и причалили подле этого «леса».

Жалкий это был лес: всего-то несколько тёмных карликовых елей, больше похожих на кусты, чем на деревья.

То были самые выносливые лазутчики лесов, что росли южнее. Они как-то ухитрились выжить здесь, на краю открытых всем ветрам равнин. Джейми срубил одну ель и по кольцам на древесине определил, что дереву этому, поднявшемуся всего на шесть футов над землёй, больше ста лет. Впервые за много недель путники разожгли в этот вечер большой и жаркий костёр. Они развесили вокруг на деревьях одеяла и одежду, чтобы все просохло, а сами блаженствовали, сидя подле пляшущего пламени. На землю спустились густые сумерки, которые летом в тундре заменяют ночную тьму. Питъюк и Анджелина уже забрались в свои спальные мешки, а Джейми и Эуэсин ещё допивали чай. И вдруг Джейми вздрогнул так, что пролил чай, и, оцепенев, прошептал Эуэсину:

– Гляди! Вон там, у берега!

Эуэсин обернулся, и волосы у него стали дыбом. В каком-нибудь десятке шагов от них сидели два огромных белых волка; глаза их в отсветах костра отсвечивали зелёным.

Ребята замерли в испуге. Потом Джейми осторожно протянул руку. Не сводя глаз с волков, медленно подтянул к себе ружьё, неслышно достал патрон и уже хотел прицелиться.

– Погоди! – прошептал Эуэсин. – Не стреляй. Они не собираются на нас нападать. Понимаешь? Им просто любопытно.

Джейми с сомнением опустил ружьё. Но понемногу он пришёл в себя и понял, что Эуэсин прав.

Волки не сделали ни одного угрожающего движения и только с откровенным любопытством смотрели на мальчиков.

Наконец зверь поменьше поднялся; встряхнулся, совсем как собака; медленно, словно бы неуверенно помахал раз-другой пушистым хвостом и осторожно двинулся ближе к костру. Это была волчица. Она очень походила на громадную, дружелюбно настроенную лайку, и страх

Джейми совсем рассеялся.

– Наверно, они никогда не видели людей, – прошептал

Эуэсин. – Они ещё не знают, что нас надо бояться. Смотри, я сейчас кину им кости от ужина.

Эуэсин медленно встал, чуть отошёл от костра, подобрал несколько рёбер. При первом его движении волчица замерла на полушаге, с поднятой лапой, а волк встал и попятился.

Эуэсин принялся урчать, точно пёс, который хочет свести дружбу со своим собратом. И оба волка мигом навострили уши.

Эуэсин осторожно кинул им кости и вернулся к костру.

– Они не понимают, что мы такое, – пробормотал

Джейми.

И чуть не фыркнул – такой у волков был озадаченный вид: они глядели друг на друга, будто спрашивали: «Ну, как нам быть?» Наконец волчица боязливо сделала несколько шагов, схватила кость, повернулась и пустилась наутёк, словно удирала от самого черта. Волк следовал за ней по пятам.

Эуэсин громко рассмеялся:

– Им будет что рассказать своим волчатам. Их логово где-нибудь поблизости – может, прямо среди валунов.

Волки любят такие места. Может, утром успеем посмотреть.

Утром Джейми рассказал Питъюку и Анджелине про ночных гостей, и Питъюк разволновался:

– Эмбу, волк, мой дружеский дух. У каждый эскимос есть какой-нибудь зверь – дружеский дух. Волки, наверно, приходили ко мне в гости, а я спал. Теперь они думают, я плохой друг. Пойду искать их дом, скажу, виноватый я.

Он вскочил и быстро полез по крутому склону холма.

Питъюк пришёл через полчаса, когда остальные уже свернули лагерь и совсем собрались в путь. Он улыбался до ушей, в руках у него копошился серый мохнатый комок.

Это был волчонок. Питъюк опустил его наземь, и пушистый зверёныш кинулся на своих коротких лапах к Эуэсину, стал обнюхивать его ноги. Людей он ничуть не боялся.

– Поздоровайтесь с маленький эмоу, – сказал Питъюк друзьям. – Он будет здесь недолго. Ему домой надо. Вон видите? Старый волк ждёт.

Питъюк показал на гребень холма: там стояли и беспокойно подёргивали хвостами оба взрослых волка.

– Черт возьми, Пит! Это же очень опасно! – воскликнул

Джейми. – Собака и та не спустит, если тронешь её щенка.

– Не бойся, Джейми. Я с волками друзья. Они знают, мы не обижаем. Эскимосский мальчишка часто играет у логова с волчата.

– Какой милый, жалко отдавать, – сказала Анджелина; она опустилась на колени и ласково трепала волчонка за уши.

– Нет, лучше он живёт свой край, – мягко сказал

Питъюк. – Надо относить. Вы ждёте, я быстро.

Он взял волчонка, который тотчас принялся жевать его ухо, повернулся и полез вверх по склону. Джейми смотрел с тревогой. К его изумлению, волки не попятились, но стояли и ждали, а когда Питъюк прошёл мимо в каких-нибудь трех шагах от них, затрусили следом.

– Нипочём бы не поверил, если б не увидел своими глазами, – ошеломлённо и даже почтительно сказал

Джейми. – Если Пит умеет так приручать волков, значит, он любого дикого зверя приручит.

Эуэсин расплылся в улыбке:

– Верно, только, по-моему, лучше всего он приручает диких индейских девушек.

В то утро они все пустились в путь в отличном настроении. Джейми даже осмелился слегка пошутить насчёт проклятий шамана, хотя меж ним и Питъюком существовало молчаливое соглашение об этом не заговаривать.

Каноэ миновали небольшой порог, обогнули мыс, и

Джейми дружелюбно сказал:

– Вроде счастье начинает нам улыбаться. Пит. Мы ушли так далеко, что, похоже, колдовство Илайтутны уже не действует, если не брать в расчёт гнуса.

Но Питъюк все ещё не склонён был относиться к этому так легкомысленно.

– Мы ещё не приехал Черчилл, – отрезал он. – Лучше молчи, гляди оба глаза.

А на Большой реке и в самом деле надо было смотреть в оба: плавание все больше напоминало слалом. В этот день пороги встречались все чаще, и от одного до другого удавалось передохнуть всего несколько минут. Но ребята уже приноровились и двигались так быстро, что делать привал не хотелось, и они неслись вниз по течению до самых сумерек. Лодка Джейми и Питъюка шла первой, когда река вдруг круто повернула, сузилась и они очутились на грохочущей стремнине. Порог предстоял трудный, и прежде следовало бы задержаться и разведать его, но они были уверены в себе, и Джейми предпочёл взять его штурмом.

Зато уж им с Питъюком и досталось: как раз посреди реки, за порогом, возник невысокий мыс; вода, откатываясь от него, встала дыбом. Их каноэ благополучно проскочило сквозь эту водяную стену, хотя оба основательно промокли. За мысом была заводь, и тут они задержали свою лодку, дожидаясь чуть отставших Эуэсина с Анджелиной.

Но когда Эуэсин оказался перед стеной кипящих вод,

он вдруг изменил курс, попытался свернуть влево, где стена казалась не такой грозной. Не успела Анджелина понять, чего он хочет, как лодку развернуло бортом. Ещё миг, и лодка вышла из повиновения – её кинуло бортом на волну.

В ужасе, не в силах ничем помочь, Джейми и Питъюк смотрели, как лодка друзей исчезла в кипящей пене. Через миг она вынырнула за мысом, но уже вверх дном, да и оно едва выступало из воды. С безмерным облегчением ребята увидели, что и Эуэсин и Анджелина держатся за свою потерпевшую крушение посудину.


Джейми и Питъюк в два счета оказались подле затопленной лодки, ухватили её за нос и потащили к берегу, подальше от водоворота, Эуэсин с Анджелиной с трудом выбрались на сушу, оба тяжело дышали и похожи были на вынырнувших из воды мышей. Все четверо подтянули затопленную лодку и выволокли на берег.

Анджелина и Эуэсин совсем окоченели. Питъюк кинулся разжигать костёр – на предыдущей стоянке они запаслись сушняком. Меж тем Джейми поспешно распаковал свои и Питъюка одеяла и спальные мешки, чтобы брат и сестра могли скинуть промокшую одежду и завернуться во все сухое и тёплое.

Потом Джейми с Питъюком принялись извлекать все пожитки из полного воды каноэ. Одеяла и одежду развесили на вёслах, воткнутых стоймя в землю у костра. Драгоценный тюк с сокровищем викинга осмотрели и с радостью обнаружили, что он и в самом деле не пропускает воду и ничуть не пострадал. В каноэ с одного борта зияла пробоина дюймов в десять длиной, но её ничего не стоило заделать, налепив растопленной смолой заплату из бересты. Короче говоря, ребята вроде бы легко отделались, а ведь были они на волосок от гибели.

Сообразив, какой опасности избежали, они несколько ошалели от радости. Эуэсин даже пытался посмеяться над своей глупостью – надо ж ему было менять курс! – но

Питъюк не дал ему договорить.

– Нигде не вижу ружьё, – негромко сказал он.

Все ошеломлённо смолкли.

– Оно было на дне каноэ! – в отчаянии крикнул Эуэсин. – Я его отвязал, думал, на берегу олень стоит… и забыл привязать.

До них не сразу дошло, чем им грозит потеря ружья.

Вслух об этом сказала Анджелина:

– Без ружья не раздобыть мяса. А без мяса нам нельзя –

слишком мало припасов.

Питъюк мрачно кивнул:

– Не будем стрелять олень – скоро голодный будем.

Запас всего на два, на три день.

– Слушайте, – хватаясь за последнюю надежду, сказал

Джейми, – эта заводь наверняка не очень глубокая. И вода как стёклышко. Пошли, Пит. Свету ещё хватает. Может, углядим ружьё и как-нибудь выудим.

Мальчики мигом прыгнули в уцелевшее каноэ и поплыли на середину заводи, чуть пониже мыса. Джейми перегнулся, вглядываясь в воду, попробовал нащупать веслом дно.

– Ничего не выходит, – сказал он наконец. – Дна не видно, и веслом до него не достать. Пит! Привяжи топорик к тросу и кинь за борт.

Питъюк опустил топорик за борт, а когда он достиг дна, потянул верёвку обратно, вымеряя рукой её длину.

Он был мрачнее тучи.

– Глубина больше десять футов, Джейми. Там мы не найти ружьё.

Хмурые, они причалили к берегу, рассказали друзьям о своём невесёлом открытии. Похоже было, надеяться не на что. Эуэсин и Питъюк были не слишком хорошие пловцы; где уж им совладать с таким быстрым течением, а тем более нырять на глубину десять футов… А Джейми хоть и плавал отлично, но нырять не мог: в детстве он перенёс тяжёлое воспаление среднего уха и давление на барабанные перепонки причиняло ему нестерпимую боль. Казалось, выхода никакого нет, но тут заговорила Анджелина.

– Я нырну за ружьём, – сказала она. – Это и моя вина, что мы его потеряли. Сообразила бы я быстрей, что Эуэсин поворачивает, лодка бы не опрокинулась. Плаваю я хорошо и ныряю глубоко.

В сердце Джейми вспыхнула надежда, но тут же погасла.

– Нет, Анджелина, это не годится. Вода слишком холодная. Тебе не выдержать.

Глаза девушки засверкали.

– Тебе, может, и не выдержать. А я из племени кри!

– Моя сестра плавает и ныряет, как выдра, – вмешался

Эуэсин. – Но ты верно говоришь, Джейми: вода слишком холодная и слишком быстрая.

Теперь Анджелина обрушилась на брата:

– Может, нам лучше всем помереть с голоду, да? Говорят тебе, я умею нырять и нырну! – Она повернулась к

Питъюку, который стоял молча, не зная, что сказать. –

Питъюк, ты ведь веришь, что я справлюсь? Скажи им, что я справлюсь!

Восхищённый её мужеством и в то же время уверенный, что правы Эуэсин и Джейми, бедняга Питъюк только что-то неразборчиво пробормотал. Анджелина смерила его холодным взглядом, потом так быстро, что мальчики не успели ей помешать, отшвырнула одеяло и кинулась к берегу. Эуэсин сердито крикнул, бросился за ней, но было уже поздно. Тоненькая фигурка Анджелины на миг застыла на береговом откосе, искусный прыжок – и она скрылась под водой.

– Спятила! – завопил Джейми. – Хватай каноэ, Пит!

Эуэсин, не в силах помочь, стоял на берегу, а Джейми с

Питъюком вскочили в каноэ и, яростно работая вёслами, понеслись к середине заводи. С Анджелиной они поравнялись, когда, сильно и уверенно взмахивая руками, она подплывала к мысу. Питъюк перегнулся через борт, хотел её схватить, но она нырнула, точно тюлень.

Через несколько секунд она вынырнула уже у самого подножия водопада. Мальчики устремились к ней, но опоздали – она глотнула побольше воздуха и снова скрылась под водой.

Эуэсин был вне себя. Он по бедро вошёл в реку и хотел уже пуститься вплавь, и только гневный окрик Джейми остановил его:

– Не дури, Эуэсин. Ты тоже потонешь. Я сейчас за ней нырну… Пит, удерживай каноэ…

Джейми сбросил сапоги, куртку, и тут Питъюк крикнул:

– Вынырнула! Помогай, Джейми!

Чуть не опрокинув лодку, Джейми прыгнул на нос.

Питъюк держал Анджелину одной рукой, но у него не хватало сил втащить её в лодку. Джейми перегнулся, подхватил её под мышки. Вдвоём они подтянули её повыше, перетащили через борт. Анджелина свалилась на дно лодки, и тут что-то тяжело стукнуло о дерево. Правая рука

Анджелины крепко сжимала ружьё.

Анджелина почти потеряла сознание, им насилу удалось разжать её холодную как лёд руку и вынуть ружьё.

Через несколько минут они уже перенесли её к огню, закутали в меховые одеяла, и Эуэсин старался влить горячий чай в плотно сжатые синие губы. Все тело Анджелины волнами сотрясала неудержная дрожь. И все же она ухитрилась слабо улыбнуться. И едва слышным шёпотом, так что мальчикам пришлось к ней наклониться, чтобы расслышать, сказала:

– Девушка кри все может… Теперь видите?

Джейми молча кивнул. Но Питъюк наклонился к ней поближе, неловко взял её за руку; в глазах его светилось чувство ещё более глубокое, чем восхищение.

– Я очень хорошо вижу, – хриплым от волнения голосом пробормотал он. – Я так думаю, мы никогда не забыть, на что способен девушка кри.

ГЛАВА 21


Морское племя

Июльские дни мелькали один за другим, и путники все дальше продвигались к востоку. Большая река как будто немного поуспокоилась; пороги, правда, встречались ничуть не реже, но почти все их можно было одолеть, хотя и не без труда. А уж там, где река оказывалась непроходимой, ребята берегом перетаскивали лодки и весь груз. Погода по-прежнему стояла сносная, ураган налетел лишь однажды, и тогда из-за проливного дождя и штормового ветра они два дня просидели в палатке. Наконец они добрались до озера Эдехон. Это огромное озеро протянулось на тридцать миль к юго-востоку. Ребята медленно плыли вдоль сильно изрезанного берега, отыскивая выход, и нашли его на северо-западе, в почти незаметном со стороны заливе. На поиски эти ушло ещё два дня.

Так пустынен был край, по которому пролегал путь, что в конце концов это стало их угнетать. После оленьей дороги они не встречали никаких следов человека. Не видно было ни старых стоянок, ни хотя бы следов топора в изредка попадавшемся ельнике. Можно было подумать, будто человечество спокон веку избегало Большой реки, и ребятам понемногу становилось не по себе: словно они покинули обитаемый мир и вступили в какую-то гиблую пустыню.

Но если на Большой реке не было людей, была на берегах её другая жизнь. Несколько раз ребята видели волков, и почти каждую ночь на стоянки заявлялись полярные лисицы – бесстрашно подходили чуть не к самому костру.

Раз Анджелина даже соблазнила лисицу взять у неё из рук кусок мяса.

На самой реке тоже шла своя жизнь. Здесь много было гусей, уток, встречалась и вовсе незнакомая живность.

Однажды, вскоре после того как осталось позади озеро

Эдехон, путники миновали крутой порог и оказались в крохотном озерке, которое посредине перерезала песчаная полоса. Джейми заметил на ней три огромных лоснящихся чёрных камня, и только было хотел показать Питъюку эти странные камни, как вдруг один из них перевалился к самой кромке берега и с оглушительным плеском бултыхнулся в воду.

Путники в изумлении таращили глаза на то место, где скрылся живой «камень». Джейми первым понял, кого же это они видели. С криком направил он каноэ к длинному мысу.

Два оставшихся тюленя подпустили к себе лодку футов на сто и тоже двинулись к воде. Питъюк схватил ружьё, но поздно – тюленей и след простыл.

Питъюк был явно огорошен, и это очень позабавило

Джейми.

– Тюлени – не олени, чудак человек! Они плавают не по воде, а под водой. Теперь смотри в оба. Где-нибудь они ещё высунутся, глянут на нас.

Через несколько мгновений совсем близко вынырнула лоснящаяся усатая большеглазая голова. Появилась она так внезапно, что Питъюк чуть не вывалился из каноэ. Не успел он опомниться и вскинуть ружьё, как тюлень уже снова исчез.

Второй тюлень неосторожно всплыл около самого каноэ и снова поспешно нырнул, подняв такой фонтан брызг, что ими обдало Питъюка и на миг ослепило. И тут Анджелина не удержалась и захохотала.

– Брось, Пит! – крикнул Джейми, видя, как запрыгало ружьё в руках приятеля. – Ещё пристрелишь кого-нибудь из нас. И что толку их убивать… Потонут, и нам все равно не вытащить. Садись, давай просто посмотрим.

Не слишком охотно Питъюк сел и отложил ружьё.

Лодки лениво отдались на волю течения, и скоро все три тюленя высунули головы из воды. Они подплывали все ближе, ближе, но изредка то один, то другой вдруг пугался.

Шумно фыркнув, он с плеском уходил под воду, а потом любопытство опять брало своё, и он опять выглядывал.

Наконец представление это надоело ребятам, они взялись за весла, поплыли дальше, и тюлени последовали за ними. Они сопровождали лодки, пока те пересекали озерко, и отстали только перед новым, особенно грозным порогом.

– Я читал про пресноводных тюленей, – сказал Джейми, когда они готовились обойти порог берегом. – Они вообще-то живут в устьях рек, но некоторые привыкают к пресной воде и поднимаются вверх по рекам, заплывают в озера и так там и остаются. Учёные мало что о них знают, из белых почти никто не видел их на Севере. Так что нам повезло.

– Хорошо, я не стрельнул, – сказал Питъюк. – У них морда как у смешной старик. Они хороший знак. Раз тюлень здесь, значит, солёный вода недалеко.

Наутро – ровно через две недели после того, как путники миновали дорогу оленей, – они вошли в длинный западный залив какого-то озера. Они плыли вдоль каменистого берега, и вдруг Питъюк стал неистово размахивать веслом. Все на него уставились, и тогда он показал на невысокий холм неподалёку от берега: там стояли три инукока, три эскимосских каменных человека, и, казалось, безмолвно приветствовали путников.

– Теперь близко! – крикнул Питъюк. – Наверно, их сделал морской племя. Оухото говорил, поздний лето они идут вверх по река и ждут тукту. Зимой живут на равнина, а пришёл весна – опять идут к море. Теперь надо становище искать.

Но знакомство с морским племенем произошло не в становище. Немного позднее в тот же день они снова входили в Большую реку и на холме, неподалёку от берега, увидели перевёрнутое вверх дном, непривычно большое белое каноэ.

Ребята причалили и взобрались на холм. Поблизости не видно было никаких признаков становища, а каноэ оказалось очень старым. Паруса почти все сгнили, деревянную обшивку выбелили ветры и солнце.

Питъюк озадаченно уставился на каноэ, а Эуэсин и

Джейми стали тщательно его осматривать.

– Наверно, под ним что-нибудь спрятано, – сказал

Джейми. – Давай перевернём.

Вдвоём они наклонились и взялись за планшир. Пришлось поднатужиться: ведь это было не маленькое речное каноэ, а морское, длиной в двадцать два фута. Сильно рванув, они его приподняли, и тут Питъюк закричал:

– Нет, нет! Не ворочать! Оставляй!

Но было уже поздно. Большое каноэ закачалось и с треском упало набок.

– Нельзя – трогать! – кричал Питъюк. – Дурак я. Раньше не догадался. Это могила морской эскимос!

И он был прав. Под каноэ лежала бесформенная груда сгнивших шкур карибу. Лисицы и зверьё помельче основательно все здесь перерыли, и кое-где виднелись белые человеческие кости. Рядом с останками оказался деревянный ящичек без крышки, а в нем – каменные трубки и иная походная мелочь. Тут же лежали насквозь проржавевшее ружьё, гарпун на длинной рукояти и два сломанных весла.

– Надо быстро закрывать! – резко, взволнованно сказал

Питъюк. – Наши края эскимос хоронит мёртвых на земля, кладёт с ним инструмент и оружие для другой мир. Мой племя кладёт наверх камни, а морской племя кладёт каноэ.

Он поспешно шагнул к каноэ. Джейми и Эуэсин, потрясённые тем, что увидели, молча к нему присоединились.

Все вместе они наклонили тяжёлое каноэ и осторожно опустили его на прежнее место, закрыв покойника и его снаряжение.

Подавленные, притихшие, ребята торопливо поплыли вниз по реке. Но они понимали, что большое каноэ – все же добрый знак. Наверно, пониже этого места река не такая уж порожистая и неодолимая, иначе никто не привёл бы большую лодку так далеко против течения.

Нрав Большой реки и в самом деле переменился. Она уже не мчалась вниз по склону, будто скорый поезд. Теперь она много спокойнее катила свои воды по плоской равнине меж озёр, болот и бесчисленных топей. Хотя путники и не знали этого, но они были уже на прибрежной равнине, которая окаймляет Гудзонов залив.

В этот вечер они остановились на ночлег в том месте, где люди останавливались уже многие века. Ясно видны были следы десятков чумов. В нескольких сложенных из камня очагах ещё сохранилась свежая зола. Тут же неподалёку аккуратно составлены были под грудами камней покрытые шкурами ящики и тюки. Здесь запрятано зимнее снаряжение нескольких эскимосских семей, пояснил

Питъюк.

– Теперь скоро будем на место, – радостно объявил он.

У Джейми лицо стало серьёзное, озабоченное.

– На каком месте? – спросил он. – Мы ведь понятия не имеем, в каком месте Большая река впадает в Гудзонов залив. Никто из твоих зимой никогда не доходил до самого её устья. Пит. Между озером Эдехон и морем они уходили с реки и ехали напрямик, по равнине. Дальше мы совсем не знаем дороги.

– Ну, кое-что мы знаем, Джейми, – возразил Эуэсин. –

Знаем, что устье севернее Черчилла. Значит, повернём на юг и поплывём вдоль берега – только и всего.

Джейми презрительно фыркнул:

– Легко сказать! «Только и всего» называется! Ты не знаешь моря, Эуэсин. Видел то большое эскимосское каноэ? Для открытого моря оно совсем не такое большое. А

уж что будет с нашими скорлупками, даже думать не хочу.

Анджелина налила всем по кружке жидкого чая – заварки у них уже почти не осталось.

– Чего ты беспокоишься? – весело спросила она. – Мы прошли много-много миль, и все живы и здоровы. Ничего с нами теперь не случится. Трое настоящих мужчин и я – вот увидишь, отлично управимся.

…Наутро они проплыли больше десяти миль, а потом их внесло в маленькое треугольное озеро. В северном его конце они увидели ещё одно морское каноэ, вытащенное на берег, а рядом с ним эскимосский чум – топэй. Дымок над небольшим костром означал, что на этот раз они увидят живых людей.

Когда они поплыли к стоянке, их охватило беспокойство. Чувство это было сродни тому, что испытывает актёр перед выходом на сцену. Слишком давно не видели они незнакомых людей, и оттого при мысли о предстоящей встрече с чужим народом даже растерялись немного.

Они подплывали так тихо и осторожно, что их заметили, когда до берега оставалось всего несколько ярдов.

Старый эскимос с жиденькой чёрной бородёнкой вышел из чума, глянул на них, вздрогнул и поспешно нырнул обратно в чум. Через минуту он снова появился, а с ним вышли старуха и двое подростков. Все четверо стояли и опасливо смотрели на пришельцев, а те так же молча смотрели на них.

Недоверчивое ожидание длилось бы ещё долго, но

Анджелина погрузила весло в воду, готовясь подвести каноэ к берегу, и певуче выкрикнула приветствие на языке племени кри.

Тут и мальчики вышли из оцепенения.

– Так толк нет, Анджелина. Они не понимал. Я скажу.

Питъюк окликнул хозяев на своём языке. Молчаливая насторожённость четверых людей на берегу как будто рассеялась. Старик крикнул что-то в ответ, и у него с

Питъюком завязалась оживлённая беседа.

Наконец Питъюк сказал друзьям:

– Все порядок. Они хороший люди. Мы ходим на берег.

Пока они вытаскивали лодки из воды, он объяснил:

– Мы напугал эти люди. Никто никогда не плавал в каноэ вниз по Большой река, они никогда такое не слыхал.

Они не знают, кто мы такой. Но теперь все ладно. Они хорошо меня понимал, только говорят немножко не как мой племя. Они рады гостям. Мы пойдём их чум.

Люди из морского племени оказались такими же радушными и дружелюбными, как и все другие эскимосы в других местах. Старик, его жена и два их внука были только частью семьи, состоящей из двенадцати человек.

Все остальные за три недели перед тем отправились на побережье охотиться на тюленей и продавать лисьи шкурки белому человеку, который, по словам старика, жил в дельте Большой реки. Стариков и обоих мальчишек оставили здесь, чтобы они ловили сетями и вялили полярного гольца – красную рыбу вроде лосося.

Старуха суетилась у костра, варила в котле гольца для угощения, а путники сидели в чуме и разговаривали со стариком и робеющими мальчишками. Услыхав, что в дельте реки живёт белый торговец, ребята обрадовались:

– Спроси, как зовут этого белого, Пит. Спроси, он представитель Гудзоновой компании или кто-нибудь ещё?

– Он говорит, этот человек не Гудзонов компания. Говорит, зимой сам ставит капканы на лисица. Весной немножко торгует с морской племя. Летом плывёт в большой лодке в Каменный крепость – это они Черчилл так называют.

– Вольный торговец! Слушай, Пит! Когда он уплывает в Черчилл? Может, ещё не уплыл?

Питъюк снова заговорил со стариком.

– Говорит, не знаю. Может, уплыл, может, нет. Говорит, нам скорей плавать надо, может, успеем. Говорит, перед дельта Большой река разделяется. Много, много рукав. Только один идёт к дому белый человек.

– Спроси: может, он покажет нам дорогу? – вмешался

Эуэсин.

Питъюк спросил.

– Сам идти не может, – перевёл он. – А один внук, может, пойдёт. У старика нет табак. Сильно хочет табак. Внук может идти, потом приносить старику табак. Говорит, плыть надо завтра утром. Теперь будем много есть, рассказать, откуда пришёл.

Ребята очень боялись, что не успеют повидать белого до его отъезда в Черчилл, но понимали: ничего не поделаешь – придётся обуздать нетерпение. И весь этот долгий день они отдыхали. Они досыта наелись свежим гольцом и копчёными оленьими языками. Любопытные, как щенята, сновали они по становищу в сопровождении мальчиков-эскимосов, которых звали Пайак и Миккилук. Со всех сторон рассмотрели каменную запруду, с помощью которой заворачивали гольца в заводь, когда рыба шла вверх по течению метать икру. С восхищением глядели, когда Пайак и Миккилук показывали, как ловить гольца длинным гарпуном о трех зубьях, точно трезубец Нептуна.

В тот вечер они много часов просидели в чуме, пока старик разговаривал с Питъюком. Эуэсину, Анджелине и

Джейми было скучновато, но Питъюк и старик отлично провели время. Впервые за несколько десятилетий встретились представители двух племён, и им было что порассказать друг другу. Джейми, Эуэсин и Анджелина устали и легли спать, а беседа между Питъюком и приморскими жителями была ещё в разгаре.


ГЛАВА 22


Джошуа Фадж

Наутро, чуть свет, ребята простились с гостеприимными хозяевами и снова поплыли по реке. Джейми пересел в каноэ Эуэсина, и Анджелина сидела теперь посредине.

Каноэ Питъюка шло первым, на носу лоцманом сидел

Миккилук.

Следуя его наставлениям, они без труда преодолели пороги, которые встретились за несколько часов плавания.

Ближе к полудню Миккилук направил каноэ к берегу, чтобы перекусить. Мальчики и Анджелина взобрались на берег, на крутую гряду валунов, и глазам их открылась необозримая ширь серых вод.

– Море! – с гордостью сказал Миккилук.

Это и вправду было море, ибо Гудзонов залив – тот же океан; он раскинулся с севера на юг на восемьсот миль, а в поперечнике в нем больше четырехсот миль. Вид этих бескрайних волнующихся вод поразил Питъюка, Эуэсина и

Анджелину – никто из них никогда ещё не видел моря.

– Ой, ой! Очень большой для меня! – воскликнул

Питъюк.

– Да, в шторм там лихо придётся, – согласился Эуэсин. – Теперь я понимаю Джейми. На каноэ туда соваться нечего.

– Может, повезёт, тогда каноэ не понадобятся. Если торговец ещё не уплыл, может, он нас возьмёт с собой?

Если только он не очень вредный.

Ребята очень скоро узнали, что за человек этот торговец. Большая река начала делиться на рукава: они раздавались вширь, и их становилось все больше. Путники вошли в широкое, доступное приливам устье, которое разлилось на десятки квадратных миль, образуя почти непроходимый лабиринт рукавов и низких голых островков. Без Миккилука им пришлось бы много дней искать дом торговца. Но

Миккилук безошибочно вёл их из протоки в протоку до самого последнего поворота.

Здесь, на мыске, они увидели эскимосское становище, с которого в этот час снимались хозяева. Миккилук закричал, замахал руками, и оба каноэ причалили к берегу.

Прощание вышло короткое. Джейми и его друзей одолевало нетерпение, и, едва Миккилук выскочил из каноэ, они оттолкнулись и налегли на весла.

Они лишь наскоро махнули ему на прощание – не до того было: впереди на плоском голом берегу Гудзонова залива стоял большой деревянный дом и ещё того лучше –

в лагуне стоял на якоре парусник.

На палубе не было ни души, но Джейми отчаянно боялся опоздать, а потому, рискуя свалиться за борт, встал в лодке и закричал во все горло, возвещая об их прибытии.

В ответ залаяли и завыли на разные голоса привязанные у дома собаки. Потом распахнулась дверь, и появился громадный лысый человек; лицо его покрывала мыльная пена.

Он словно прирос к порогу и во все глаза глядел на подплывающие каноэ. Затем кинулся в дом и тотчас вернулся с биноклем. Приставил его к глазам и отнял, лишь когда ребята причалили к берегу. Он не произнёс ни слова, ничем не показал, что заметил гостей.

– Он вроде не очень-то приветливый, – с тревогой сказал Эуэсин, когда они втаскивали лодки выше полосы прилива.

Великан опустил бинокль и, не двигаясь, поджидал четверых путников, которые с опаской к нему подходили, Они заметили, какие у него мускулистые руки, как грозно блестят голубые глаза. Наконец он заговорил, и голос его, похожий на рёв лося, приковал ребят к месту.

– Откуда вы взялись? И кто вы такие, черт подери?

Питъюк и Эуэсин совсем онемели, Джейми и тот не сразу отважился ответить.

– Мы с реки Кейзон, сэр, – запинаясь, проговорил он. –

То есть с Танаутского озера.

– Что, к чертям, за дребедень! – заорал великан (иначе он, видно, говорить не умел). – Вруны вы несусветные!

Сроду ещё никто не приплывал с Танаута по Большой реке.

– А мы правда оттуда, сэр, честное слово, – сказал

Джейми. – Меня зовут Джейми Макнейр.

– Макнейр? Случаем не родня Энгусу Макнейру, а?

– Я его племянник, сэр. А вот они – сын и дочь мистера

Миуэсина, вождя племени кри с Танаутского озера. А это

Питъюк Андерсон: его отец промышлял пушного зверя в тундре.

– Ещё и Андерсон, ишь ты?! Черт меня дери, да это ж как дома в праздник! Да что ж вы стоите? Заходите! Заходите! – И он посторонился, давая им пройти в дом.

Нигде поблизости от устья Большой реки не было ни деревца, поэтому дом построен был из струганых досок, доставленных на шхуне из Черчилла. Построен на совесть: четыре комнаты, много окон, три плиты, – и всюду множество выписанной по почте полированной мебели. Из сверкающего радиоприёмника, что стоял на столе в кухне, гремела музыка, и небольшие лампочки на потолке говорили о том, что у хозяина есть свой собственный электрогенератор.

Великан вдруг вспомнил, что лицо у него в мыльной пене. Пробормотав извинение, он схватил полотенце и стёр пену. Потом торопливо засновал по дому: набросал в кухонную плиту угля, с грохотом выставил на стол тарелки.

– Откуда вы там ни пришли, а наголодались, видно, порядком. Вам надо подзаправиться! Чего вам дать? Яичница с беконом и тюленьи бифштексы – как, подойдёт?

Ребята лишь молча кивнули – слишком их ошеломила такая перемена. Всего несколько часов назад они были кочевниками в пустынном и диком краю. Теперь же их окружала роскошь, какой Питъюк и Эуэсин с Анджелиной даже вообразить не могли и какой Джейми не видел уже несколько лет. Вот они и лишились дара речи.

– Вы что, языки проглотили? – крикнул великан. –

Меня зовут Джошуа Фадж. С Ньюфаундленда я. Торчу в этом распроклятом краю уже тридцать лет. А почему – сам не знаю. Фрэнка Андерсона очень даже хорошо знал, сто лет назад. Говорил ему, дураку, чтоб не ходил в тундру. Да он не послушался. Стало быть, ты его сын, а? Волосы у тебя его – это уж точно. И Энгуса Макнейра знал. Стало быть, он, такой-разэтакий, ещё жив? Мы с ним три года промышляли пушного зверя на Маккензи. Ты его племянник?

Мелковат, как я погляжу. Ну, вот вам жратва. Заправляйтесь, молодцы. На меня не глядите. Многовато болтаю. Так ведь целый год не с кем было слова сказать, только с эскимосами. Набралось чего порассказать…

Заговорив, Джошуа, видно, уже никак не мог остановиться. А четвёрка под раскаты его голоса налегла на угощение и понемножку осваивалась. К тому времени как ребята насытились, они привыкли к громовому рыку хозяина, да и сам он стал им нравиться. Когда с завтраком или с обедом, или как ещё можно назвать это пиршество, было покончено, Джошуа налил всем по большой кружке кофе и повёл их в другую комнату. Это была просторная гостиная, в ней стояли кресла, а на полках по стенам громоздились книги и журналы.

– Садитесь, молодцы. Извините, красавица. Не обижайтесь, что так вас называю. Я всегда так разговариваю. В

наших краях не часто встретишь женщину, разве только эскимоску. Не обижайся, Питъюк, или как там тебя прозывают. Я не хотел сказать ничего худого про эскимосов.

Они мне лучшие друзья. Даже единственные друзья. Ну, а теперь растолкуйте, что это за чертовщина, будто вы приплыли по Большой реке? Откуда вы на самом деле приплыли и как?

Джошуа примолк, и Джейми стал рассказывать про путешествие по тундре. Великан слушал с возрастающим интересом и все ближе наклонялся к Джейми, так что едва не упал со стула. «Да ну?» – порой оглушительно кричал он, однако дал Джейми договорить до конца.

– Стало быть, вон какие дела? Так вот, молодцы, вы пришли куда надо. Макнейр в беде? А за вами охотятся, фараоны? Ха! Это мы ещё посмотрим. И викингов клад?

Любопытно на него поглядеть. Ну, вот что, молодцы… Я

отплываю в Черчилл послезавтра. Годится? Дойдём за два дня, лишь бы погода не подвела. В Черчилле я сразу на телеграф. Мигом разузнаем про Энгуса – это одно. А ежели понадобится, поеду с вами в Те-Пас. Мне самое время проветриться. И черт меня дери, уж когда я с вами, никто не посмеет вас тронуть!

Тут он замолчал, ибо увидел, что теряет слушателей.

Ошеломлённые радушием Джошуа Фаджа, счастливые тем, что одиночеству их пришёл конец, они разомлели в тепле, и теперь их неодолимо клонило в сон. Джошуа все понял:

– Сдаётся мне, надо спускать паруса. Пора на боковую.

Пошли. У меня две спальни. На одной кровати даже простыни есть. Это будет для девицы. А вы трое ляжете вместе. Ну, пошли! А я позабочусь о вашей поклаже.

Конец напряжению, которого потребовало плавание по

Большой реке, конец сомнениям, как добираться до Черчилла! Теперь можно отдыхать – есть, спать, знакомиться поближе с удивительным хозяином.

Джошуа был отменный повар. Стол ломился от яств.

Чего тут только не было: груды свежего хлеба, пончиков, огромные куски жаркого, картофель, яблочные пироги, компоты, домашнее печенье! Хозяин не умолкал ни на минуту и мог без конца рассказывать всякие истории из собственной жизни.

Он рассказал им, как впервые приехал на Север служащим Гудзоновой компании, но тяжкий этот труд, за который платили гроши, скоро ему надоел, и он стал вольным охотником. За тридцать лет он исколесил все Заполярье от

Баффиновой земли до Аляски и нажил немалое состояние.

Десять лет назад он решил осесть в дельте Большой реки и построил отличный дом. Слава об этом удобном красивом доме идёт по всему северному краю. Теперь Фадж не слишком утруждает себя работой: довольствуется несколькими участками в низовьях Большой реки – ставит там капканы на белых лисиц. Вышло так, что взялся он вдобавок торговать с эскимосами, живущими на Большой реке: ведь им даже в больших «морских» каноэ до Черчилла добираться трудно. Вот он и стал в обмен на меха снабжать их всеми необходимыми товарами, но лишнего с них не берет, почти не получает дохода с этой торговли. В

летние месяцы он вместе с несколькими друзьями эскимосами отправляется на своей шхуне «Арктика» в охотничьи и исследовательские плавания вдоль берегов Гудзонова залива. В прошлом году они заплыли далеко на север, до острова Саутгемптон: охотились на моржа – зимой моржовым мясом кормят собак.

Рассказы Фаджа пленили всех его гостей, но больше всего увлекли Питъюка. В нем вспыхнула настоящая страсть к морю. Он никак не мог наслушаться, все приставал к Джошуа, чтобы тот ещё и ещё рассказывал о море.

На другой же день после приезда ребят Джошуа повёл их осматривать судно. Это была пятидесятифутовая ньюфаундлендская шхуна. В дополнение к парусам на ней стоял мощный дизельный мотор. Строили её специально для плавания среди льдов, и потому обшивка была двойная, прочная как железо. Кубрик был поместительный – с обеденным столом и четырьмя койками, хороший камбуз да ещё каюта на носу, и в ней тоже четыре койки.

Мальчики облазили все уголки и закоулки.

– Вот это, я понимаю, плавание! – воскликнул Джейми, когда все они уже сидели в каюте и пили кофе. – Больше никаких каноэ, никакого дождя, ветром не гонит, палатки не протекают…

– И никакой пороги!. – поддержал его Питъюк.

– И никакой мошкары!. – сказала Анджелина.

Джошуа слушал их, и голубые глаза его блестели.

– Вот что… – прогудел он. – Беру вас всех в плавание.

Пойдёте со мной летом? Отправимся в залив Бутия. Там, говорят, магнитный полюс. Прихватим его с собой на память.

– Большое спасибо, мистер Фадж, – ответил Джейми. –

Мы бы с радостью, даже так скажу – в лепёшку бы расшиблись, чтобы с вами сплавать. Да только нам надо на юг: надо продать вещи викинга, которые мы нашли, и о моем дяде позаботиться, и постараться как-то помочь тем эскимосам.


ГЛАВА 23


Конец путешествию

Сразу же после завтрака все принялись грузить на шхуну меха Джошуа, снаряжение ребят и каноэ. Джошуа проверял снасти и мотор. Около полудня «Арктика» была готова к отплытию.

День выдался отличный, с берега дул лёгкий ветерок –

бриз, как его называл Фадж. С помощью мальчиков, которым сразу понравилось быть матросами, Джошуа быстро поставил паруса, поднял якорь, и шхуна вышла в море.

Она уходила прямиком от берега до тех пор, пока низкая прибрежная равнина совсем не скрылась из виду.

Джошуа объяснил, что от побережья надо держаться подальше, так как южнее там часто встречается опасное мелководье. Но когда земля исчезла и со всех сторон их окружила серая пустыня океана, Питъюку чуть не изменило мужество.

– А если тонем, что делать будем? – с тревогой спросил он друзей.

– Свистнем кита и поплывём на нем к берегу, – весело ответил Джейми. – Не бойся, не потонем. Ну, а на крайний случай здесь ведь наши каноэ и на борту есть спасательная шлюпка-плоскодонка.

Замечание насчёт китов оказалось пророческим. Как только Джошуа взял курс на юг, Эуэсин, стоявший на носу, предостерегающе крикнул. Впереди прямо по курсу в воздух взвились небольшие смерчи, и сразу же из воды дугой выгнулось несколько крупных белых блестящих тел.

– Белуха, белые киты, – объяснил Фадж. – Тут их полно. Питъюк, Эуэсин и Анджелина с таким любопытством смотрели на китов, что забыли про недавние страхи, а через несколько часов уже совсем освоились с жизнью в открытом море. Они засыпали Фаджа вопросами, и он объяснял, как держать курс, как управляться с парусами и множество прочих мореходных правил.

Ветер по-прежнему дул с берега, поэтому волнения и качки не было и ребятам не пришлось маяться морской болезнью. Настоящей темноты в эту пору не бывает, и

Джошуа вёл шхуну на юг всю ночь напролёт. К вечеру следующего дня Эуэсин, которого Джошуа послал на ванты вперёдсмотрящим, углядел вдалеке неясные очертания огромного бетонного элеватора. Это был Черчилл.

Здесь кончалась железная дорога, и отсюда летом по короткому полярному пути корабли увозили в Европу канадскую пшеницу.

«Арктика» приблизилась к городу, взяла курс на устье реки Черчилл, и Джошуа включил мотор и помог мальчикам убрать парус. Шхуна прошла мимо руин древнего форта Принца Уэллского – из-за этого форта эскимосы называли Черчилл Каменной крепостью – и направилась вдоль пристани.

Питъюк, Анджелина и Эуэсин во все глаза смотрели на гигантский, в несколько сот футов высотой, элеватор. Не меньше их поразили и величина двух океанских грузовых судов, пришвартованных к длинному причалу, и грохот товарного поезда, нагруженного пшеницей, который только что подошёл к портовой платформе: он прибыл из

Виннипега, проделав путь на север длиною в семьсот миль.

Долго озираться по сторонам ребятам не пришлось. Как только шхуна пришвартовалась, Джошуа велел им идти вниз.

– Оставайтесь все на борту и никому не показывайтесь на глаза, – сказал он. – Здесь прорва полицейских. Я сбегаю на берег, крутанусь там. В Черчилле я всех знаю и меня все знают. Разведаю, не ищет ли вас полиция, и сразу назад.

Разожгите плиту, поешьте. Только на палубу не вылезать!

Готовить ужин пришлось Джейми. Брат с сестрой и

Питъюк прилипли к иллюминаторам – ведь они ещё никогда в жизни не видели настоящего города. А Джейми рад был заняться делом: уж очень его одолевала тревога из-за полиции.

Прошёл не один час, и вот наконец по палубе затопали тяжёлые сапоги. Ребята напряжённо уставились на трап, но, когда увидели Фаджа, на душе у всех полегчало. Однако следом за ним показался какой-то незнакомец, и они снова насторожились. Человек был гладко выбрит и хорошо, по-городскому одет.

– Это профессор с юга, – представил его Джошуа. – Я

наскочил на старика Уинди Джоунза, он мне и сказал про этого парня, что, мол, он копается в развалинах форта

Принца Уэллского. Я так прикинул – он должен знать про эти ваши древности – ну и нашёл его в гостинице. И вот привёл.

Незнакомец улыбнулся.

– Меня зовут Армстронг, – сказал он. Голос у него был приятный. – Дело в том, что я археолог Государственного музея в Оттаве. Мы сейчас ведём раскопки старого форта.

Я занимаюсь периодом ранней колонизации, но кое-что знаю и о культуре древних скандинавов. Мистер Фадж сказал мне, что у вас есть предметы, которые, по вашему мнению, принадлежат древним скандинавам.

– Может быть, и есть, – осторожно ответил Джейми. Он боялся сказать лишнее: как знать, надёжный ли это человек…

– Поверьте, вам незачем меня опасаться. Все, что вы нашли, по праву принадлежит вам. Никто этого у вас не отнимет. А я, вероятно, буду вам полезен, если выскажу своё мнение о ваших находках.

Джейми посмотрел на Питъюка и Эуэсина, они согласно кивнули; тогда он встал, пошарил под одной из коек и вытащил два тщательно упакованных свёртка. Положил их на обеденный стол, разрезал ремни, развернул оленьи кожи.

Археолог склонился над столом, тщательно осмотрел меч и шлем. И присвистнул сквозь зубы.

– Похоже, что это подлинные вещи, мальчики, – сказал он. – Когда мистер Фадж сообщил мне, что вы думаете о своей находке, я не поверил. Но, полагаю, сомнений нет –

очевидно, это и в самом деле скандинавский меч и шлем двенадцатого или тринадцатого века. А что в этом каменном ящичке?

– Мы сами толком не знаем, сэр, – ответил Джейми, забыв обо всякой осторожности. – Мы не стали в нем копаться: боялись что-нибудь повредить. Решили, пускай лучше понимающий человек посмотрит.

Армстронг одобрительно кивнул:

– Очень разумно. Но я вижу скандинавский браслет…

Кажется, он к тому же ещё и золотой.

– Это вещи Кунар. Давний время это был все у Кунар, –

сказал Питъюк.

Брови Армстронга взлетели вверх.

– Откуда вы знаете его имя? Расскажите-ка мне все подробно про вашу находку.

Он сел на койку и внимательно слушал, а Джейми с помощью то одного, то другого из ребят рассказывал все подряд, начиная с прошлого лета, когда они случайно наткнулись на каменную гробницу. Под конец археолог совсем разволновался. Вскочил, зашагал по каюте из угла в угол.

– Не хочу вас слишком обнадёживать, пока мы не проверили все факты. Взять, например, эту свинцовую дощечку. Её должны посмотреть опытные рунологи. Но я рискну забежать вперёд: может статься, молодые люди, что ваша находка – одно из важнейших исторических открытий нашего века.

А теперь вместе подумаем, как действовать дальше. Все это слишком большая ценность, эти вещи нельзя держать где попало. Я бы вам посоветовал передать их полиции на хранение. Я сегодня же вечером свяжусь по радио со своими коллегами в Оттаве… Что случилось? Я сказал что-то не то? – Он озадаченно посмотрел на Джейми, который явно встревожился и отчаянно старался поймать взгляд Джошуа.

– Сдаётся мне, я знаю, чего он напугался, профессор.

Только зря ты беспокоишься, Джейми. Я перемолвился словечком с одним здешним капралом. Он мне старый дружок. Говорит, он про тебя и слыхом не слыхал. Никто здесь не объявлял на тебя розыск. А главное, он говорит: раз тебе скоро шестнадцать, никто, наверное, и не думал упрятать тебя в приют. Просто они хотели проверить, не помрёшь ли ты там, в лесу. Выходит, зря ты от них улепётывал по всему Заполярью. Можно сказать, удирал от собственной тени. – Он добродушно усмехнулся, увидев, что Джейми и обрадован и смущён. – И это ещё не все новости. Я отбил телеграмму в Те-Пас, в больницу. И сразу получил ответ: Энгус Макнейр уже скоро месяц как пошёл на поправку, его не нынче-завтра выпишут. И ему я отбил телеграмму: пускай старый буйвол встречает нас в следующий вторник на Узловой станции Гудзонова залива, отсюда на юг поезд раз в неделю.

К величайшему недоумению археолога, мальчишки и

Анджелина восторженно завопили, повскакали на ноги и потребовали подробностей.

– Тихо! – проревел Фадж. – Успокойтесь! Профессор подумает, вы сбесились. Не знаете, как себя вести, а?

Ну-ка, барышня, сварите для гостя кофе. А тебе я вот что скажу, Джейми: профессору вы можете довериться. Уинди

Джоунз говорит, он человек стоящий, а уж Уинди не ошибётся. Так что делайте, как он скажет.

– Спасибо, мистер Фадж. Можете мне довериться, мальчики, и вы, мисс, тоже. Сдадим находки в полицию и возьмём расписку. Если в Оттаве к моей радиограмме отнесутся так, как я надеюсь, я сам поеду с вами на юг и постараюсь, чтобы в Виннипеге нас встретили специалисты из музеев Оттавы и Торонто. Вы ведь не откажетесь доехать до Виннипега? Ручаюсь, что все расходы по этой поездке вам возместит Национальный музей.

Неделю спустя поезд, уходящий из Черчилла в долгий путь на юг, увозил четверых взволнованных молодых пассажиров, причём Джошуа Фадж за свой счёт одел их всех в новое, с иголочки, «готовое платье». Мальчики в новой одежде держались связанно и неловко. Зато Анджелина пришла в восторг от своего наряда – почувствовала себя в нем хорошенькой, да так оно было и на самом деле.

И многие пассажиры бросали на неё восхищённые взгляды, а Питъюк потихоньку ворчал и с трудом подавлял ревность.

Эуэсин, Анджелина и Питъюк впервые ехали поездом, и это им очень понравилось. Теснясь на задней площадке, они смотрели, как убегают назад рельсы, а поезд с грохотом сворачивает от серых вод Гудзонова залива к чахлому еловому лесу. И хотя Джейми уже и прежде ездил поездом, он был взбудоражен не меньше других, потому что перед самым отъездом пришла телеграмма от Энгуса Макнейра: он сообщал, что присоединится к ним на Узловой Гудзонова залива. Решено было всем вместе ехать в Виннипег и, пока знатоки будут заниматься сокровищами викинга, отдохнуть и попраздновать в этом степном городе.

Джошуа Фадж присоединился к ним и через минуту ткнул пальцем вверх: смотрите, мол! Там, в бледном вечернем небе, зыбким треугольником чернела стая канадских гусей – они тоже направлялись на юг.

– Жители Большой реки говорят, будто гуси уносят с собой лето, – сказал Фадж своим молодым спутникам, – а весной приносят его назад. Может, в будущем году вы, молодцы, нагрянете вместе с ними на Большую реку? И

тогда мы пустимся в то плавание на северо-запад, про которое прежде толковали… Но это после. А сейчас пойдёмте-ка глянем, чем тут кормят в этом «болотном экспрессе»…





Нина Бодэн


КЭРРИ В ДНИ ВОЙНЫ


1

Кэрри часто снилась двенадцатилетняя девочка с расцарапанными ногами в красных носках и стоптанных коричневых сандалиях, которая по узкой пыльной дорожке шагает вдоль железнодорожной линии туда, откуда начинается крутой спуск вниз в лес. Темно-зеленые тисовые деревья в этом лесу старые-престарые, все они искривлены, словно пораженные ревматизмом пальцы. И во сне эти пальцы тянутся к ней, она убегает, а они хватают ее за волосы, цепляются за юбку. В конца сна она всегда бежит, бежит прочь от дома, карабкается вверх по насыпи…

Но когда она в самом деле вернулась в эти края, уже с собственными детьми, железной дороги не было и в помине. Шпалы убрали, а плоская каменистая поверхность насыпи так заросла кустами черники, шиповника и лесного ореха, что казалось, будто пробираешься сквозь непроходимые заросли дремучего леса. Сказочного леса вокруг замка Спящей красавицы. Отрывая от джинсов прилипшие к ним колючки, дети Кэрри говорили:

– Здесь никто не был, наверное, лет сто…

– Не сто, а тысячу…

– Сто или тысячу, какая разница. Миллион, миллиард, биллиард…

– Всего лишь тридцать, – сказала Кэрри так, будто тридцать – это вчера. – Мы с дядей Ником жили здесь во время войны. Тогда детей эвакуировали из больших городов подальше от бомб. Нам не говорили, куда нас везут.

Просто велели прийти в школу и принести с собой завтрак и смену белья, а потом в сопровождении учителей мы отправились на вокзал, откуда уходили целые поезда с детьми…

– Без мам? – удивились младшие. – И без пап?

– Совершенно одни, – сказала Кэрри. – Когда мы сюда приехали, мне было одиннадцать лет, а дяде Нику шел десятый год.

Дядя Ник был старым. Уже давным-давно. И таким толстым, что, нагибаясь, пыхтел, как паровоз. Мысль о том, что ему могло быть десять лет, вызывала смех, но они сдержались. У мамы был странный вид: глаза ее были полузакрыты и глядели куда-то вдаль, а лицо стало бледным и задумчивым. Лучше помолчать.

– Мы с Ником обычно шли из города по насыпи вдоль железной дороги, – сказала Кэрри. – Поезда здесь ходили редко, всего два-три в день, тащили их старые паровозы, поэтому бояться было нечего. Из-за поворота поезд выползал медленно-медленно, потому что на рельсы часто забирались овцы. Тогда поезд останавливался, из кабины выскакивал машинист, чтобы прогнать овец, а пассажиры пользовались этим, вылезали из вагонов поразмяться и набрать черники, прежде чем снова отправиться в путь.

Нам с Ником, правда, так и не довелось этого увидеть, но люди утверждали, что такое случалось. Здесь росла самая лучшая на свете черника, чистая, не то что вдоль шоссе, и собирать ее было легко. Как только черника поспевала, мы с Ником, когда шли сюда, всегда ее ели. Но не останавливались, потому что очень уж спешили повидать Джонни

Готобеда и Хепзебу Грин.

– Кого?

– Джонни и Хепзебу, – повторила Кэрри.

Вспомнив их, она улыбнулась, и улыбка ее была одновременно и радостной и грустной. Дети переглянулись в ожидании. Кэрри умела интересно рассказывать, но иногда останавливалась на самой середине, и ее надо было подтолкнуть.

– Какие странные имя и фамилия, – заметил старший мальчик, стараясь напомнить ей, на чем она остановилась. – Я таких ни разу не слышал.

– Джонни Готобед и Хепзеба Грин были самые обычные люди, – сказала Кэрри. – Нет, не совсем обычные. И

Альберт тоже не был обычным. Альберт Сэндвич, наш друг, который жил вместе с нами.

– Жил где?

Вокруг не было ни единого строения. Заросший лесом склон горы висел над ними по одну сторону бывшей железнодорожной линии, а по другую он круто падал вниз, в глубокий овраг. И ни единого звука цивилизации: не тарахтели машины, не гудели самолеты, не гремели тракторы. Только голуби гулькали среди листвы да в низине блеяли овцы.

– В Долине друидов, – ответила Кэрри. Она лукаво улыбнулась и засмеялась вместе с детьми. –

По-настоящему их дом назывался «Домом в долине, где растут тисовые деревья», но даже на языке жителей Уэльса это слишком длинное название. И все называли это место

Долиной друидов, потому что рядом находился лес, где когда-то жили друиды4.

– Существование друидов никем не доказано, – со значением заявил старший мальчик. – Все это легенды, такие же, как про ядовитые цветочки и человеческие жертвоприношения.

– Легенда обычно складывается на основе факта, –

возразила Кэрри. – Когда-то существовала какая-то религия, не знаю, хорошая или плохая, согласно которой здешний лес считался священным. Когда входишь в него, возникает какое-то странное ощущение, сами увидите.

Кроме того, там есть источник, вода которого, говорили, обладает целебными свойствами. И еще есть руины храма, сложенного, вероятно, еще в бронзовом веке. Так, по крайней мере, утверждал Альберт…

– Па… – старший мальчик захлебнулся и закашлялся, как будто в горло ему попала рыбья кость. Он залился краской и пробормотал: – Еще далеко?

На самом же деле он собирался сказать: «Папе было бы интересно взглянуть на этот храм». Их отец был археологом. Несколько месяцев назад, весной, он умер. Сейчас был август, они впервые отправились в путешествие без него.

Они ехали через Уэльс к морю, и Кэрри внезапно свернула с шоссе в узкую долину, где, объяснила она, они с дядей

Ником жили во время войны, и спросила, не хотят ли они остановиться тут на ночь и посмотреть. Им не очень хотелось. Шахтерский городок казался неприветливым и мрачным, а в единственной его гостинице пахло перебро-


4 Члены кельтского религиозного ордена.

дившим пивом и картошкой с салом. Но Кэрри вдруг так изменилась, заулыбалась, заволновалась и выпрямилась, что никто из них не осмелился сказать «нет».

Теперь, глядя на нее, старший мальчик решил, что напрасно он этого не сделал. Ее спокойствие и радость исчезли, улыбалась она криво, а лицо ее стало каким-то мятым. Как старый носовой платок, подумал он. Возможно, ее утомили крутой подъем и жара, но, по-видимому, не только это. Она, казалось, никак не могла на что-то решиться.

– Нет, по-моему, не очень далеко. – Голос ее был ровным, как всегда. – Конечно, все выглядит совсем по-другому, как бывает, когда возвращаешься куда-нибудь после большого перерыва, но, мне думается, я не все позабыла… Вон там, где дорожка делает поворот и виден туннель… Да, вот оно! Первое тисовое дерево!

Между тем местом, где они остановились, и черной горловиной туннеля в горе был проем. Насыпь уходила в глубокий овраг. Вместо ясеня и лесного ореха, в которых танцевали, испещряя их пятнами света, лучи солнца, появилась чащоба из старых, в наростах тисовых деревьев.

Они стояли на насыпи и смотрели вниз в темно-зеленое безмолвие, в котором не слышалось даже пения птиц.

Малыши прижались к Кэрри.

– Испугались? – улыбнулась она. – Чего же тут бояться? Нет никого, одни старые деревья, хотя дядя Ник тоже, бывало, боялся, когда мы туда спускались. Он был еще совсем ребенок! Он боялся даже черепа, который ему показала Хепзеба. А что в нем было страшного? Рассказать вам про череп? Это был череп маленького африканца, которого привезли в Англию во времена работорговли. Считалось, что, если вынести этот череп из дома, стены рухнут…

Старшему мальчику не понравился ее тон; таким тоном взрослые говорят, когда стараются занять детей.

– Слышали мы эти истории, – сказал он. – Про черепа и прочее! Чепуха, ей-богу!

Кэрри посмотрела на него.

– Альберт Сэндвич тоже говорил, что это чепуха. Он утверждал, что череп сохранился, по-видимому, от поселения, существовавшего в бронзовом веке. Можно узнать в

Британском музее, говорил он и предлагал отвезти череп, когда кончится война, в музей. Он интересовался такими вещами. – Она помолчала. – Папе тоже было бы интересно, правда? Альберт был во многом похож на папу.

Она улыбалась, но голос ее был напряженным, будто она старалась справиться с собой. Может, так оно и было, потому что она вдруг глубоко и порывисто вздохнула и, оставив детей, спустилась к тому месту, где из насыпи торчал плоский камень. Она встала на него, и ветерок заиграл ее волосами.

– А вот и дом, – сказала она. – Идите сюда, посмотрите.

Они подошли к ней и взглянули туда, куда она показывала, в прогалину среди тисов. Далеко внизу лежала

Долина друидов, на краю которой, как в изгибе локтя, укрылся кукольный домик с высокими трубами.

– А вот и тропинка, – заметила дочь Кэрри. – Немного скользко и грязно, но, если хочешь, можем спуститься вниз.

– Зачем? – пожала плечами Кэрри. – Нет смысла. Там никто не живет. Да там и некому теперь жить.

Они снова посмотрели вниз.

– Одни руины, – подтвердил старший мальчик.

– Да, – согласилась Кэрри. Голос ее снова потускнел.

Словно она заранее все это знала, но не теряла надежды.

– Все равно можем спуститься.

– А потом лезть назад?

– Вот уж ленивый-то! Ленивый толстяк!

– Сам ленивый! Пошли спускаться, тут не очень далеко.

– Нет, – резко сказала Кэрри. Собственная резкость удивила ее. Закрыв рукой рот, она издала какой-то странный, дрожащий смешок и взглянула на детей.

Они во все глаза смотрели на нее и видели, как ее лицо заливает краска. Она вынула из кармана темные очки и надела их. Теперь ее глаз не было видно.

– Извините, – сказала она, – но не могу. Правда, не могу. Честное слово. – И снова засмеялась тем же странным смехом. Похожим на плач. – Извините, – повторила она. – Тащила вас в такую жару. Какая глупость. Но я хотела показать вам… И самой еще раз посмотреть. Нам с

Ником здесь было так хорошо. Я думала… Я надеялась, что именно это мне и вспомнится.

Дети молчали. Они не понимали, о чем она говорит, но чувствовали, что их мать чего-то боится. И им тоже стало страшно.

Она поняла это. Глубоко вздохнув, она неуверенно улыбнулась.

– Простите меня, мои хорошие. Все в порядке. Не волнуйтесь за меня.

«Далеко не все в порядке», – подумал старший мальчик.

Взяв ее за руку, он сказал:

– Пошли обратно. Вернемся как раз к чаю.

Повинуясь его взгляду, остальные тоже двинулись в обратный путь. Кэрри шла за ними, спотыкаясь, словно ничего не видя из-за темных стекол своих очков, но он крепко держал ее за руку. Рука ее была холодной.

– Мы дойдем быстро, – сказал он. – Спускаться ведь легче, чем подниматься. Попьем чаю, и ты сразу почувствуешь себя лучше. В кафе, наверное, есть чай? Правда, там не очень-то приятно, как, впрочем, и в самом городе.

«Какой упадок!» – думал он, когда они только въехали в город и их машина шла по главной улице. Забитые досками витрины лавчонок и одни пожилые люди: либо дремлют на пороге домов, либо куда-то бредут под жарким солнцем.

Город словно ждет своей смерти.

– Шахту закрыли, – сказала Кэрри. – Во время войны она работала, но оказалось, что пласты угля залегают слишком глубоко. Разрабатывать их было невыгодно. Поэтому, как только острая нужда в угле исчезла, шахту закрыли, а потом и железную дорогу. И как это я сразу не догадалась?

Она сказала это так, будто говорила не только об умирающем городе. Она вздохнула, и он почувствовал, что рука ее дрожит.

– Места, где человек жил, меняются, пожалуй, больше, чем он сам. Человек с годами не очень меняется. Я думала, что стала совсем другой, но оказалось, нет. Вообще-то говоря, то, что произошло, случилось совсем не по моей вине, быть этого не могло, не вижу никакой логики. Именно это я и твердила себе все эти годы, но разве слушаешь голос разума? Когда мне было двенадцать с половиной лет, я совершила страшное преступление, натворила нечто ужасное, как мне, по крайней мере, тогда казалось, и ничто не могло изменить это чувство…

Чего не могло изменить? Ему хотелось понять, о чем она говорит, какое преступление она совершила? Это было, гораздо интереснее, чем друиды или черепа, но спросить он не осмеливался. Она говорила, больше обращаясь к самой себе, чем к нему, она, наверное, не видела, что он слушает.

Расскажет, когда придет время. А может, и не расскажет.

Во всяком случае, у нее был слишком утомленный вид, чтобы приниматься за рассказ. Она безумно устала и была бледная-пребледная. «Вот если бы папа был с нами! – подумал он. – Если я пройду весь путь до города с закрытыми глазами, тогда свершится чудо, и папа будет здесь. Нет, глупости! Узнай он сам, что кто-нибудь другой вот так загадывает, он бы досыта насмеялся». Но малыши шагали далеко впереди, а маме ни за что не догадаться, о чем он мечтает. Может, ей и вправду кажется, что она не изменилась, но додуматься до того, что он загадал, в ее годы не под силу. Он шел, держа ее за руку – она вела его – и чуть отвернув голову, чтобы не было видно, что у него глаза закрыты, и, кроме того, ему помогал ласкавший его щеку солнечный луч. Самое трудное впереди, когда кончится прямая дорога. Придется пройти через калитку и шагать по полю. Но чуда не произойдет, если загадаешь что-нибудь легкое. А если он сумеет все это преодолеть и она ничего не заметит, то, когда они войдут в кафе, отец будет уже там.

Он будет их ждать и улыбаться…

– Господи, о чем ты думаешь? Гримасничаешь, как обезьяна, да еще с закрытыми глазами!

Старший мальчик открыл глаза, увидел обращенную к нему улыбку матери, и уши у него загорелись.

– Я играл сам с собой.

– В твоем-то возрасте? Мы могли свалиться с обрыва.

Она дразнила его, словно маленького, но он не обижался, потому что она снова выглядела радостной. Когда она сняла очки, солнце заглянуло ей в глаза, и они засветились зелеными огоньками.

– Смотри! – сказала она. – Отсюда весь город как на ладони.

Заросшие лесом склоны остались позади, и перед ними открылась низина. Сочные, потравленные овцами луга, поделенные на прямоугольники каменными изгородями, подступали прямо к огородам позади домов. Узкие прямые улицы; одна длинная и тонкая, как позвоночник, тянулась посередине, а от нее, круто поднимаясь в гору, отходили похожие на ребра проулки. Было тихо, шиферные крыши домов блестели в мягком свете заката. Тем не менее, решил старший мальчик, город уродлив: дома некрасивые, а зелень окрестных холмов портили пирамиды из шлака и теперь уж никому не нужное шахтное оборудование.

– Видишь ту кучу? – спросила Кэрри. – Вон там. Мы очень любили съезжать с нее на железном листе, хотя и боялись, что он нас поймает. Он говорил, что наша одежда изнашивается раньше срока и много горячей воды уходит на стирку!

– Кто он? – спросил старший мальчик, но она, по-видимому, не расслышала его.

Она не отрывала глаз от города и улыбалась чему-то, понятному лишь ей одной.

– А вон гостиница, где мы остановились, – сказала она спустя минуту. – Называется «Собака с уткой». А то здание под зеленой крышей – это часовня, где мы занимались, потому что в школе на всех не хватало места. Это была маленькая школа, в ней не могли разместиться все ученики, что приехали из Лондона. А вот здесь, где мы сейчас стоим, на этом самом месте, поезд гудел, выходя из-за поворота.

Всей долине был слышен его гудок. «Извержение вулкана, а не паровозный гудок», – говорил Ник: он воспринимал его болезненно, потому что, когда услышал впервые, у него началась рвота. Хотя, по правде говоря, стошнило его не от гудка. А потому, что он устал и наплакался, уезжая от мамы и из дома… – На мгновение она задумалась, вспомнив, как это было горько, но тут же рассмеялась. – Главная же причина состояла в том, что он слишком много съел. Ребенком он был ужасным обжорой.

– Он и сейчас обжора, – заметил старший мальчик. –

Подумаешь, какая новость! Рассказывай дальше.

– А я что делаю? – рассердилась Кэрри, став, по его мнению, больше похожей на зловредную девчонку его же возраста, чем на маму. – Но мой рассказ начнется с того, что дядю Ника вырвало…


2

Его вырвало прямо на колени мисс Фазакерли. Плохо ему стало, как только они, сделав пересадку, сели в местный поезд, состоявший из небольших вагонов, которые почему-то немилосердно трясло. Но внезапный гудок паровоза прикончил его.

Такой шум – будто небо разверзлось.

– И мертвый-то напугается, – заметила мисс Фазакерли, промокая носовым платком свою юбку и лоб Ника. Он откинулся на спинку сиденья, позволяя ей ухаживать за ним, а сам, как всегда, и пальцем не пошевелил.

– Бедняжечка!

– Сам виноват, – рассердилась Кэрри. – С тех пор как мы выехали из Лондона, он, не переставая, жует. Жадный поросенок! Помойка!

Он съел не только свой собственный завтрак – сэндвичи с холодными сосисками и бананы, – но и почти весь ее.

Кэрри сама отдала ему свою порцию, чтобы хоть немного его утешить; она понимала, что ему еще труднее, чем ей, расстаться с домом и с мамой. Или делал вид, что труднее.

Ей вдруг пришло в голову, что он просто притворялся, хотел, чтобы его пожалели. Пожалели и дали шоколадку!

Он съел весь шоколад!

– Я так и знала, что его вырвет, – убежденно заключила она.

– Нужно было предупредить меня, – сказала мисс Фазакерли.

В ее словах не было и тени упрека – она была самой доброй из школьных учителей, но Кэрри вдруг захотелось плакать. Будь она на месте Ника, она обязательно бы заплакала или, по крайней мере, притворилась бы обиженной. Но раз уж она была Кэрри, а не Ник, то просто отвернулась к окну и не сводила глаз с большой горы на противоположной стороне долины. Вершина горы была фиолетово-коричневой, а склоны зеленые в серебряную полоску (вода) с белыми крапинками (овцы).

Овцы и горы. «Чудесно! – восторгалась мама, прощаясь с ними на вокзале. – Будете жить на свежем воздухе, а не в пыльном городе. Вам понравится, вот увидите». Словно

Гитлер начал войну специально для них, чтобы их, Кэрри и

Ника, с противогазами через плечо и болтающимися на груди карточками «Кэролайн Уэнди Уиллоу» и «Николас

Питер Уиллоу» – как на посылках, только адрес забыли указать – увезли на поезде неведомо куда. «Ах, как интересно!» – воскликнула мама, и не только потому, что ей хотелось их развеселить. Просто она была оптимисткой по натуре. Очутись она в аду, пришло Кэрри в голову, она бы воскликнула; «Зато здесь нам будет тепло!»

Вспомнив про маму, умевшую во всем видеть только хорошее (или притворявшуюся, потому что, когда поезд тронулся, улыбка сразу сползла с ее лица), Кэрри чуть не заплакала. В горле у нее появился комок, словно там застряла таблетка лекарства. Она глотнула и скривилась.

Поезд замедлил ход.

– Вот и приехали, – сказала мисс Фазакерли. – Берите свои вещи, постарайтесь ничего не забыть. Кэрри, присмотри за Ником.

Кэрри насупилась. Она любила Ника, очень любила, но терпеть не могла, когда ей поручали что-нибудь такое, что и так полагалось выполнить. И Ник ей уже порядком надоел. С видом умирающего лебедя он потянулся за чемоданом.

– Пусти меня, дурачок, – сказала она, вскакивая на скамью.

Сверху полетела пыль, он наморщил нос.

– Из-за тебя и чихаю, – пожаловался он. – Не прыгай так, Кэрри.

Странное дело, вещей у них стало больше, чем при отъезде, и раньше чемоданы казались легкими, а теперь были словно камнями набитые. А когда они вышли на маленькой станции и по усыпанной шлаком крутой дороге двинулись вниз, стали еще тяжелее. Кэрри тащила не только свой, но и чемодан Ника, а из-под руки у нее то и дело вырывался рюкзак, у которого оторвалась лямка. Да еще противогаз бил по коленям.

– Кто-нибудь помогите, пожалуйста, Кэролайн! – воскликнула мисс Фазакерли, бегая взад и вперед вдоль растянувшихся цепочкой детей, словно пастушья собака.

Кэрри вдруг почувствовала, как у нее забрали рюкзак, а потом и один из чемоданов.

Это был какой-то мальчик, высокий, но на вид не намного старше ее, в шапочке, которую носили ученики младших классов.

– Большое спасибо, – глядя в сторону и покраснев, поблагодарила она взрослым, маминым голосом.

Он застенчиво улыбнулся в ответ. На глазах очки в металлической оправе, подбородок – в прыщах.

– По-видимому, это и есть наше так называемое место назначения. Не очень-то привлекательное, а? – заметил он.

Усыпанная шлаком дорога кончилась, и они зашагали по горбатой улице, где стояли какие-то темные, небольшие дома без палисадников. Над горой еще висело солнце, но городок уже лежал в тени. В холодившем щеки воздухе пахло угольной пылью.

– Грязно, потому что здесь шахта, – сказала Кэрри.

– Я не это имел в виду. Город маленький, значит, нет хорошей публичной библиотеки.

Забавно, что в такой момент можно об этом беспокоиться.

– Первое место, там, где мы делали пересадку, было куда больше, – сказала Кэрри. Прищурившись, она прочла, как его зовут: Альберт Сэндвич. – Если бы твоя фамилия начиналась с буквы из первой половины алфавита, ты сумел бы остаться там. Тебе чуть-чуть не повезло: нас разделили как раз на букве «р». Тебя как звали дома: Алем или

Бертом?

– Мне нравится, когда меня называют полным именем, – сухо ответил он. – И не нравится, когда, слыша мою фамилию, вспоминают про бутерброд.

Он говорил твердо, и Кэрри почувствовала, что не следовало задавать подобных вопросов.

– А мне твоя фамилия напомнила только город Сэндвич в Кенте, где живет моя бабушка, – сказала она. – Правда, папа говорит, что ей нужно оттуда уехать: вдруг немцы выбросят десант на побережье? – Она представила себе, как немцы высаживаются на берег, а бабушка бежит, таща за собой тачку с вещами, как на какой-то фотографии в газете, и, глупо загоготав, добавила: – Если они высадятся, бабушка задаст им как следует. Она никого не боится, она даже Гитлера самого не испугается. Залезет на крышу и обольет его кипящим маслом.

– Думаю, что это мало чем поможет, – хмуро ответил

Альберт, посмотрев на нее. – От стариков во время войны нет толку. Как, впрочем, и от детей. Лучше не болтаться под ногами.

От его серьезного тона Кэрри стало не по себе. Ей хотелось объяснить ему, что, сказав про кипящее масло, она всего лишь пошутила, но они уже дошли до здания с высоким крыльцом, где им велели построиться гуськом,

чтобы у входа их можно было проверить поименно. Ник стоял у двери, держа мисс Фазакерли за руку.

– Успокойся, мой милый, – говорила мисс Фазакерли. –

А вот и она. Что я тебе сказала? – И, обратившись к Кэрри, добавила: – Пожалуйста, не теряй его. – Она отметила их троих в списке, сказав вслух: – Двое Уиллоу, один Сэндвич.

Ник держался за рукав пальто Кэрри, когда они очутились в длинной, сумрачной комнате с остроконечными окнами, где было шумно и многолюдно.

– Хотите чаю с пирогом? – обратилась к Кэрри какая-то энергичная полная особа с певучим по-валлийски голосом.

Кэрри замотала головой: ей казалось, что пирог не полезет ей в глотку.

– Тогда встаньте в сторонку, – сказала женщина. – Вон там у стенки, рядом с другими, кто-нибудь вас выберет.

Кэрри огляделась в недоумении и увидела Альберта

Сэндвича.

– Что происходит? – шепотом спросила она.

– Нечто вроде ярмарки скота, – ответил он.

На лице его было написано отвращение, но держался он с полной невозмутимостью. Он отдал Кэрри ее чемодан, отошел в самый конец комнаты, сел на свой чемодан и вытащил из кармана книгу.

«Хорошо бы и мне так, – подумала Кэрри. – Сесть и читать, будто мне на все наплевать». Но ее уже начало мутить от страха: вдруг ее никто не выберет? Так бывало всегда, когда в школе составляли команду для игры. А

вдруг ее не возьмут? Она потащила Ника к стоявшим у стены детям и, опустив глаза, не осмеливаясь вздохнуть,

застыла в ожидании. Когда кто-то выкрикнул: «А теперь славную маленькую девочку для миссис Дейвис!», она почувствовала, что задыхается. Она подняла глаза, но не могла сосредоточиться: вместо лиц перед ней плавали какие-то пятна.

Ник еще крепче вцепился ей в руку. Она посмотрела на его белое лицо со следами рвоты вокруг губ, и ей захотелось встряхнуть его. Кто возьмет к себе в дом такого болезненного на вид и бледного мальчика? Он обязательно заболеет, решат они, и будет только помехой.

– Сейчас же выпрямись и улыбнись! – прошипела она, но когда он, такой маленький и беззащитный, лишь удивленно заморгал, сердце ее смягчилось. – Не бойся, – сказала она. – Я не злюсь и никуда от тебя не денусь.

Минуты превратились в часы. Детей становилось все меньше и меньше, их потихоньку разбирали. Остались лишь никому не нужные, решила Кэрри: они с Ником, несколько хулиганского вида мальчишек и противная косоглазая девочка с двумя младшими сестренками. Да еще

Альберт Сэндвич, который по-прежнему спокойно восседал на своем чемодане, читая книгу и ни на кого не глядя.

Ему было наплевать! Кэрри вскинула голову и что-то замурлыкала себе под нос, делая вид, что ей тоже все безразлично.

Перед ней остановились, и кто-то спросил:

– Вы, конечно, сумеете взять двоих, мисс Эванс?

– Двух девочек, да. Но не мальчика с девочкой…

Знаете, у нас только одна комната, а мой брат на этот счет очень строг.

«Строг насчет чего?» – подумала Кэрри. Но мисс Эванс была симпатичной, чуть-чуть похожей на выглядывавшую из-за дерева рыжую белочку, которую Кэрри как-то видела в парке. Рыжевато-каштановые волосы, ясные, круглые, как пуговицы, глаза и робкий, испуганный взгляд.

– Дома Ник спал в моей комнате, потому что ему часто снятся кошмары. Я всегда за ним присматриваю, и он никому не причиняет хлопот.

Мисс Эванс никак не могла решиться.

– Не знаю, что скажет брат. Может, рискнуть, а? – Она улыбнулась Кэрри. – У тебя такие красивые глаза, девочка!

Как зеленые стеклышки!

Кэрри улыбнулась в ответ! Ее не часто замечали, когда рядом был Ник. У него были синие глаза, как у мамы.

– Самый красивый у нас Ник, – сказала она.

Мисс Эванс шагала быстро. Она была невысокой, чуть повыше Кэрри, но сильной, как вокзальный носильщик, потому что, когда несла их чемоданы, казалось, будто они ничего не весят. Они шли по улице, пока не остановились перед продуктовой лавкой, над которой было написано имя ее владельца: «Сэмюэл Айзик Эванс». Мисс Эванс вынула из сумки ключ и сказала:

– Обычно вы будете входить в дом через заднюю дверь, но сегодня, поскольку моего брата нет дома, мы пройдем через лавку.

В лавке было темно и приятно пахло чем-то лежалым.

«Свечи, щепа для растопки и специи», – потянув носом, решила Кэрри. Дверь в глубине помещения вела в маленькую комнату с таким огромным письменным столом, что больше ничего нельзя было поставить.

– Контора моего брата, – понизив голос, объяснила мисс Эванс и поспешно провела их в узкий темный холл, куда выходило несколько дверей и откуда начиналась лестница наверх. Здесь было еще темнее, чем в лавке, и сильнее пахло воском.

Натертый линолеум сверкал, как море из стекла, а брошенные тут и там коврики напоминали острова. Нигде ни пылинки. Мисс Эванс посмотрела на их ноги.

– Перед тем как подняться в спальню, наденьте тапочки.

– У нас нет тапочек, – ответила Кэрри.

Она хотела объяснить, сказать, что в чемодане не было места для тапочек, но не успела она открыть рот, как мисс

Эванс, сделавшись пунцовой, затараторила:

– Ох, извините, я и не подумала! Да это и не имеет значения, если вы будете ходить только по дорожке.

По самой середине покрытой ковром лестницы шла белая дорожка. По ней они и зашагали наверх. Оглянувшись, Кэрри увидела следы, которые оставляли резиновые подошвы их башмаков, и почувствовала себя виноватой, хотя ее вины в этом не было.

– Она считает нас бедными, – зашептал Ник, – такими бедными, что у нас даже нет тапочек. – И он хихикнул.

Вполне возможно, решила Кэрри. Ник умеет отгадывать чужие мысли. Но смешно ей не было. Кругом царила такая чистота, что ее взяло отчаяние. В этом доме, решила она, и дотронуться-то до чего-нибудь страшно – обязательно останутся следы. Дышать и то боязно: выдохнешь и чего-нибудь испачкаешь!

– Что ты сказал, милый? – спросила мисс Эванс у Ника, но, не дождавшись ответа, продолжала: – А вот ванная. – И

с гордостью добавила: – У нас горячая и холодная вода и самая настоящая канализация. А ваша комната рядом.

Это было крохотное помещение с двумя узкими кроватями, разделенными ручной работы ковриком на полу.

Шкаф, плетеный садовый стул и в большой рамке на стене изречение «Око божье все видит» составляли все его убранство.

Мисс Эванс заметила, что Кэрри смотрит на изречение.

– Мой брат очень набожный человек, – объяснила она. – Поэтому по воскресным дням вы должны себя вести примерно. Никаких игр, никакого чтения. Кроме Библии, разумеется.

Дети смотрели на нее во все глаза.

– Вам, наверное, это кажется странным, но лучше сразу во всем разобраться, правда? – застенчиво улыбнулась она. – Мистер Эванс человек добрый, но он очень строг в отношении поведения, чистоты и аккуратности. Грязь и неаккуратность, говорит он, оскорбительны для господа бога. Но вы будете вести себя примерно, правда?

По-моему, вы хорошие дети.

Она почти просила их быть послушными, чтобы самой не попасть в беду. Кэрри стало ее жаль и в то же время как-то совестно. Они с Ником не отличались особой аккуратностью. Дома, в их теплой квартире, где царил вечный беспорядок, никто не требовал от них аккуратности.

Милли, их прислуга, всегда подбирала за ними игрушки, стелила им постели и вешала в шкаф их вещи.

– Мы постараемся вести себя примерно, мисс Эванс, –

сказала Кэрри.

– Зовите меня тетей Луизой, – предложила мисс

Эванс. – Или тетей Лу, если так легче. А моего брата лучше называть «мистер Эванс». Он ведь член муниципального совета. – Она помолчала и с той же гордостью, с какой демонстрировала им ванную, добавила: – Мистер Эванс –

очень важная персона. Сейчас он на заседании муниципального совета. Наверное, нам лучше поужинать до его прихода, правда?

Они сытно поужинали яйцами и молоком со свежим хлебом на кухне, которая выглядела такой же чистой, как и остальной дом, но более веселой, благодаря большой плите, раскаленной, словно горнило доменной печи. Мисс

Эванс не ела вместе с ними, а стояла у стола, словно официантка в ресторане, убирая тарелки в раковину, как только они пустели, и подметая крошки с пола еще до того, как было допито молоко. Она ни разу не сказала: «Пожалуйста, побыстрее», или «Побыстрее, пожалуйста!», но в этом и не было необходимости. Губы ее шевелились, будто она произносила эти слова про себя, глаза то и дело обращались к стоявшим на полке часам, а на щеках проступили от волнения красные пятна.

И дети тоже стали нервничать. Когда она предложила им пойти спать, они с радостью покинули кухню, куда с минуты на минуту должен был прибыть важный член муниципального совета мистер Эванс. Как только они поднялись наверх, мисс Эванс следом за ними скатала белую дорожку.

– Мистеру Эвансу не нравится эта дорожка, – объяснила она, поймав взгляд Кэрри. – Я кладу ее, когда его нет дома, чтобы ковер был чистым. Это новый ковер с красивым пушистым ворсом. Мистер Эванс боится, что он быстро затопчется.

– А как же тогда подниматься наверх? – спросил Ник. –

Ходить по потолку или летать, как птица?

– Разумеется, разумеется… – чуть напряженно засмеялась мисс Эванс. – Конечно, вам иногда придется ходить по нему, но, надеюсь, не слишком часто. Мистер Эванс считает, что дважды в день достаточно. Видите ли, если мы четверо поднимемся и спустимся два раза в день, утром и вечером, то это составит шестнадцать раз, а по мнению мистера Эванса, этого вполне хватит. Поэтому, если вы постараетесь утром не забывать все нужные вам в течение дня вещи…

– Но уборная-то наверху, – возмутился Ник.

– Да, милый, я помню, – виновато отозвалась она. –

Видите ли, в конце двора есть еще одна уборная. Мистер

Эванс, разумеется, ею не пользуется, человек в его положении не может позволить себе, чтобы люди видели, как он туда идет, да еще когда всем нашим соседям известно, что у нас в доме есть уборная, но я пользуюсь ею, потому что хотя это просто выгребная яма, тем не менее она удобная и чистая.

У Ника был такой вид, будто он не верит собственным ушам.

– Как интересно, правда, Ник? – легонько подтолкнула его локтем Кэрри. – Прямо как на ферме, где мы жили прошлым летом.

– А пауки? – При этом воспоминании глаза Ника округлились от ужаса. – Там были пауки.

– Божьи твари, – заметила мисс Эванс, – как и ты, мой дорогой.

– Нет, не как я! Вовсе не как я! – закричал Ник, задыхаясь от возмущения. – Я не ползаю, медленно перебирая сотнями ног, не ем на обед мух и не вытягиваю из своего живота нить, чтобы ткать паутину. Пауки гадкие, противные, отвратительные…

– Пошли в ванную, – сказала Кэрри, силой вталкивая его туда. – Если ты сейчас же не замолчишь, я налью тебе за шиворот холодной воды.

Она закрыла дверь. Ник мгновенно замолчал. Холодной воды он боялся не меньше, чем пауков. Мисс Эванс робко прошептала из-за двери:

– Пожалуйста, мои милые, побыстрее, время идет…

Но они не могли управиться быстро, потому что на втором этаже не было электричества, и Кэрри пришлось держать в руках свечу. В тусклом свете свечи она никак не могла разыскать полотенце Ника, а ее полотенцем он ни за что не стал бы пользоваться. Зубную же пасту мама завинтила так туго, что крышка никак не отвинчивалась.

– Придется на этот раз лечь, не почистив зубы, – сказала Кэрри.

– Не лягу. У меня во рту противно и гадко. Грязно, гадко и отврати…

Внизу хлопнула дверь, и он замолчал на полуслове.

Глаза его превратились в черные ямы.

– Ой! – прошептал он. – Кэрри…

Ее сердце тоже прыгало в груди, как теннисный мяч.

– Пойдем, – сказала она и вывела его из ванной.

Мисс Эванс стояла возле двери.

– Ложитесь, – прошептала она, подталкивая их перед собой. А потом принялась метаться взад и вперед, как напуганная мышь, подбирая вещи, которые они уронили:

одежду в спальне, зубную пасту в ванной. – О господи! –

бормотала она, – о господи!.

– Лу! – раздался мужской голос. – Лу, куда ты запропастилась?

– Иду, Сэмюэл, – отозвалась мисс Эванс с площадки. –

Одну минутку.

– Что ты там делаешь? Так я и знал: как только меня нет дома, ты бегаешь вверх и вниз, топчешь ковер на лестнице…

Кэрри благополучно улеглась и задула свечу. Мисс

Эванс закрыла дверь.

– Суетишься и что-то прячешь, – продолжал громкий и грозный голос. – Вверх и вниз, взад и вперед, туда и сюда, суетишься и что-то прячешь…

В комнате было черным-черно, даже сквозь окна не проникал свет, потому что они были наглухо зашторены.

Дети неподвижно лежали во тьме, прислушиваясь к реву мистера Эванса и тоненькому писку его сестры. «Будто мышь разговаривает со львом», – подумала Кэрри. Потом раздались тяжелые шаги по коридору. Хлопнула еще одна дверь, и наконец все стихло.

Несколько минут они не решались произнести ни слова.

Затем Ник сказал:

– Я хочу к маме.

Кэрри вылезла из постели и, ощупью добравшись до его кровати, легла к нему. Он прижался к ней, обхватив ее руками, как осьминог, и уперевшись холодными коленями ей в живот.

– Хочу домой, – захныкал он. – Мне здесь не нравится.

Не хочу жить в безопасности. Хочу к маме, к Милли и к папе.

– У тебя есть я, – Кэрри обняла его. Так было менее страшно. – А утром все будет хорошо.

Он дрожал от страха и холода.

– Он, наверное, людоед, Кэрри, – прошептал он ей на ухо. – Настоящий людоед, страшный и гадкий.


3

Разумеется, никаким людоедом член муниципального совета Сэмюэл Айзик Эванс не был. А был он высоким, худым, малоприятным человеком с громким голосом, бесцветными глазами навыкате и торчащими из ноздрей пучками жестких волос.

И еще он был крикуном. Он кричал на свою сестру. И

даже на своих покупательниц, заставляя брать ненужные им товары, отказывая в тех, что действительно требовались.

– Берите или убирайтесь, – говорил он. – Вам что, неизвестно, что идет война?

Он попытался бы застращать и детей, если бы заметил, что они его боятся. Но Кэрри, хотя и немного робела перед ним, старалась этого не показать, а Ник вообще не испытывал никакого страха. Ник боялся людоедов, пауков, крабов, холодной воды, зубного врача и темноты, но людей он боялся очень редко. Вероятно, по той причине, что до встречи с мистером Эвансом ему просто некого было бояться, но и его он не боялся, даже после той первой страшной ночи, потому что у мистера Эванса была вставная челюсть, которая чмокала, когда он разговаривал.

– Разве можно бояться человека, у которого того и гляди, выпадут зубы? – спрашивал Ник у Кэрри.

И Ник жил в ожидании этого события с того самого момента, когда мистер Эванс вошел в кухню, где они утром впервые завтракали, и обнажил свои вставные зубы в гримасе, которую, по-видимому, считал улыбкой. Так скалит зубы тигр перед тем, как броситься на добычу, решили дети. Положив на стол ложки, которыми они ели кашу, они почтительно и робко встали. Ему это, по всей вероятности, пришлось по душе.

– Я вижу, вас учили манерам. Что ж, это уже хорошо.

Как говорится, нет худа без добра!

Они не знали, что ему ответить на это, а потому промолчали. Он же стоял, ухмыляясь и потирая руки.

– Садитесь, садитесь, – наконец сказал он. – Чего вы ждете? Доедайте ваш завтрак. Грешно, когда пища стынет.

Вам повезло, позвольте вам сказать, в нашем доме вы всегда будете сыты. А поэтому помните, никаких капризов!

И не выпрашивать у моей сестры лакомые кусочки у меня за спиной! Особенно это касается мальчика. Я знаю, что собой представляют мальчишки! Жуют не переставая.

Возьми двух девочек, сказал я ей, у нас одна комната, но она меня обманула, убедив, что мальчик еще совсем маленький. Кровать не мочить! Этого я не потерплю!

Ник не отрывал глаз от губ мистера Эванса.

– Как невежливо об этом упоминать, – заметил он таким ледяным тоном, что Кэрри задрожала.

Но мистер Эванс вовсе не рассердился. Он вроде обомлел: червяк поднял голову и ответил ему – так подумалось Кэрри.

Он только чмокнул зубами и на удивление смирно сказал:

– Ладно, ладно, посмотрим. Ведите себя примерно, слушайтесь взрослых, и я не буду на вас в обиде. Помните, у нас в доме нельзя ни кричать, ни бегать по лестнице, ни выражаться. Скверными словами, – поспешно добавил он, поймав взгляд Ника. – Ругательств чтобы я не слышал. Не знаю, как вас воспитывали, но в нашем доме мы живем в страхе перед господом богом.

– Мы не ругаемся, – ответил Ник. – Даже наш отец никогда не сквернословит. А он морской офицер.

«Зачем об этом говорить?» – подумала Кэрри.

Но мистер Эванс определенно смотрел на Ника с уважением.

– Офицер? Вот как?

– Капитан, – сказал Ник. – Капитан Питер Уиллоу.

– Правда? – Зубы мистера Эванса чмокнули, наверное, став по стойке «смирно». – Значит, можно надеяться, –

снова ухмыльнулся он, – он научил вас, как себя вести. Что избавит меня от лишнего труда. – И, повернувшись на каблуках, пошел в лавку.

Наступило молчание. Мисс Эванс, которая все время стояла возле мойки, не произнося ни слова, подошла к столу и начала убирать посуду.

– А вы разрешите нам выражаться? – спросил Ник. –

Дело в том, что я не умею разговаривать только жестами, как глухонемые.

– Хватит умничать, – рассердилась Кэрри, но мисс

Эванс рассмеялась.

Она прикрыла рукой рот и не сводила круглых беличьих глаз с двери, будто опасалась, что брат вернется и услышит, как она смеется.

– Брехливая собака лает, но не кусает, – тихо сказала она. – Он терпеть не может, когда ему возражают, поэтому старайтесь не противоречить и слушайтесь его. Я его всегда слушаюсь – ведь он гораздо старше меня. Когда наша мама умерла – папа погиб во время обвала на шахте задолго до этого, – он сам меня вырастил. Его жена тогда еще была жива, бедняжка, а сын, Фредерик, примерно моего возраста, сейчас в армии. Мистер Эванс воспитал нас вместе и не делал между нами никакого различия. Ни разу не дал мне понять, что меня взяли из милости. Если мы совершали какую-нибудь проказу, Фреду всыпали ремнем, а меня сажали наверх, на полку над камином, чтобы я подумала на досуге, как следует себя вести. Много раз сидела я там, до смерти боясь огня, а ноги у меня немели от неподвижности.

Она перевела взгляд на полку, и дети тоже посмотрели туда. Ужасно высоко была она над полом.

– Он был мне, пожалуй, больше отцом, чем братом, –

добавила мисс Эванс.

– Наш папа никогда никого не сажает на камин, – откликнулся Ник. – И никого не пугает.

По правде говоря, Кэрри тоже не боялась мистера

Эванса. Но она предпочитала не попадаться ему на глаза, как и тощая старая кошка, которая, едва заслышав его шаги в коридоре, срывалась со своего места у камина и исчезала.

А ведь он ни разу не ударил кошку, думала Кэрри; просто кошка так же настороженно относилась к нему, как и она.

«Животные чувствуют, когда люди настроены к ним недружелюбно», – объясняла она Нику.

Хотя, быть может, он и пытался на свой лад подружиться с ними. Он никогда не садился за стол вместе со всеми, а ел в гостиной, куда мисс Эванс приносила ему еду, но порой, когда они пили чай, заходил на кухню и говорил:

– Ну-с, Кэролайн, неплохой сегодня выдался денек для игры, правда?

– Для какой игры? – спрашивала она, зная, что от нее ждут этого вопроса.

– Для игры на рояле, – отвечал он, чуть не теряя от хохота вставную челюсть.

Он разрешал им помогать ему в лавке – Кэрри страшно нравилось взвешивать продукты на весах и давать сдачу, –

пока в один прекрасный день не поймал Ника на краже вафель.

Прошло три недели со времени их приезда. Мисс Эванс уже превратилась в тетю Лу, и, казалось, они давным-давно с ней знакомы. Было около шести вечера, и Кэрри помогала мыть после чая посуду, как вдруг послышались яростные вопли мистера Эванса.

Она вбежала в лавку. Посредине стоял белый, как мука, Ник с крошками от вафель на губах.

– Вор! – кричал мистер Эванс. – Пойман с поличным, а?

Сколько это уже продолжается? Пробирается сюда, когда лавка закрыта, а я сижу в гостиной, и ворует! Вот она, неблагодарность-то! Ты еще пожалеешь! Ты еще поплатишься за это! Тебя надо как следует проучить, парень, и я это сделаю с удовольствием. Ты хочешь, чтобы тебя выпороли? – Он начал расстегивать свой ремень. И со злорадной улыбкой сказал: – Ну-ка, снимай штаны.

Кэрри ахнула. Ника никто никогда не бил, его ни разу в жизни даже не шлепнули. Он стоял и дрожал. Чем ему


помочь? Вызвать полицию? Но Ник действительно совершил кражу. Позвать тетю Лу? От нее мало толку, она даже не пришла посмотреть, что происходит. Стоит, наверное, посреди кухни, прислушивается и заламывает руки.

– Мистер Эванс, мистер Эванс, – принялась молить

Кэрри, – Ник не вор. Он просто маленький мальчик, который любит вафли. Его ужасно тянет к сладкому, он не может с собой совладать. Он, наверно, даже не понимал, что ворует.

– Вот мы его и научим понимать, – прорычал мистер

Эванс.

И двинулся в сторону Ника, который отошел как можно дальше к двери и смотрел на мистера Эванса во все глаза.

– Если вы меня ударите, – сказал он, – я пойду в школу и расскажу все моей учительнице.

– И про что же ты расскажешь, молодой человек? –

засмеялся мистер Эванс. – Про то, как ты хорошо поступаешь, воруя у добрых людей, что приютили тебя?

– Я скажу, что был голоден, – ответил Ник.

Мистер Эванс замер на месте. Кэрри – она стояла за его спиной – его лица не видела, но зато она видела лицо Ника.

Он был так бледен, что казалось, вот-вот упадет, однако взгляд его темных глаз был тверд.

Будто прошло целых сто лет. Они все стояли неподвижно, словно застыли. Затем медленно-медленно мистер

Эванс надел ремень и застегнул его…

В тот вечер он молился за Ника. На коленях возле кровати, и Ник тоже стоял на коленях рядом с ним.

– О господи, обрати свой взор на этого грешного ребенка, творящего зло, и направь его на стезю добродетели.

А если он вновь подвергнется искушению, напомни ему о муках, что ждут его в аду, о пытках и истязаниях, дабы он содрогнулся от страха и раскаялся в совершенном им поступке…

Он молился не меньше получаса. Кэрри пришла к выводу, что она, например, предпочла бы, чтобы ее побили, но Ник торжествовал.

– Я знал, что он не осмелится ударить меня, если я скажу, что был голоден, – объяснил он, когда все кончилось. – Взрослые часто обижают детей, но они не любят, когда об этом узнают другие взрослые.

В его голосе звучало довольство собой, но Кэрри никак не могла успокоиться. Ей казалось, что в лице мистера

Эванса Ник нажил себе врага, и это представлялось ей опасным.

– Не такой уж он плохой человек, – убеждала она Ника. – И ты не имел никакого права красть его вафли, ты уже не маленький. А говорить, что ты был голоден, стыдно, потому что это неправда, просто ты любишь вафли. Я знаю, он часто обижает тетю Лу, но она сама виновата, позволяет ему это делать. Она очень милая, наша тетя Лу, но она глупая.

– При чем тут она, раз он такой противный? – возмутился Ник. – Противный и злой. Знаешь, как он вчера орал на тетю Лу, когда поскользнулся на коврике в холле?

Кричал, что она нарочно натерла пол под ковриком, а она вовсе не натирала. Я стоял в кухне, ему меня не было видно, но я-то его видел. Я видел, что он нарочно подвинул коврик на натертое место, а потом сделал вид, что поскользнулся, и начал орать.

Он замолчал. Они лежали вместе в одной кровати. Он взял Кэрри за руку. Рука его казалась маленькой и без косточек.

– Я ненавижу его, – заключил он, и голос его задрожал. – Я взаправду и по-настоящему ненавижу его.

– Если тебе в самом деле здесь так плохо, тогда нам нужно кому-нибудь об этом сказать.

Но ей стало не по себе. Кому сказать? Мама с папой далеко, и в письме об этом не напишешь. Мисс Фазакерли?

Мисс Фазакерли наставляла их: «Если в ваших новых домах вам что-нибудь не понравится, придите и скажите мне». Но чем она может им помочь, если даже они придут и скажут? В городе так много эвакуированных, говорили учителя, что квартир на всех не хватает. Дома здесь маленькие, и некоторым детям приходится спать втроем в одной постели. Разве можно пойти к мисс Фазакерли и сказать: «Извините, но нам не хочется больше жить у мистера Эванса, потому что он поймал Ника на воровстве»?

– Нет, мне здесь совсем не плохо, – несколько удивленно ответил Ник. – Просто я его ненавижу, вот и все. Но на другую квартиру переходить я не хочу. Я здесь уже привык.

И правда, казалось, будто они здесь прожили всю жизнь. Спали в этой спальне, ели на кухне, днем пользовались уборной на краю двора (Ник так боялся пауков, что у него начались запоры), держались подальше от мистера

Эванса, просыпались под вопли гудка на шахте и бежали в школу по горбатой главной улице…

Ник ходил в местную начальную школу, а детей постарше их лондонские преподаватели учили в холодных и мрачных церковных помещениях, где со стен на них взирали портреты давно усопших бородатых старейшин. Занятия здесь проходили гораздо интереснее, чем в Лондоне, считала Кэрри и радовалась, что ей не пришлось остаться, как некоторым из ее подружек, в большом городе по другую сторону долины. Там, по рассказам, дети учились в новом красивом здании со спортивными площадками, бассейном и превосходно оснащенными лабораториями, но

Кэрри все это представлялось обычным и скучным. Она тосковала по своим подругам, но не завидовала им. А вот

Альберт Сэндвич, наверное, завидовал: он был из тех, кто предпочитает учиться в настоящей школе. Раза два она попробовала отыскать его, даже сходила в крошечную публичную библиотеку, которая занимала всего одну комнату с окнами из разноцветного стекла в помещении городской управы, но его не нашла. Может, он перебрался в большой город, а то и вовсе вернулся в Лондон, как это сделали некоторые дети, которые не могли смириться с отсутствием их мам?

Мамы Кэрри и Ника в Лондоне не было. Корабль, на котором служил их отец, ходил в конвое по Северному морю, и мама перебралась в Глазго, чтобы видеться с отцом, когда судно приходило в порт. Она прислала письмо, в котором рассказала, что живет возле доков, где снимает тесную комнатку, в которой пахнет рыбой. Она рада, писала она, что у детей есть жилье, надеется, что они хорошо себя ведут, сами убирают свои постели, помогают мыть посуду и не забывают чистить зубы. Она сообщала, что во время воздушных налетов водит карету «скорой помощи», что это очень интересно, но она очень устает и часто ложится спать только после завтрака и спит до самого вечера.

Раза два-три она прислала им конфеты, потом они получили несколько пар красных носков, которые она связала в ожидании вызова на станции «скорой помощи», и ее фотографию, где она была снята в защитной каске на голове.

Тетя Лу, когда они показали ей фотографию, дала им рамку, чтобы повесить фотографию в спальне, но они не очень часто смотрели на маму, хотя она была похожа на себя и улыбалась. Ей не было места в доме Эвансов, равно как и папе и их служанке Милли, которая теперь работала на военном заводе, и собаке Бонго (мама почему-то не писала, что сталось с ним). Мама принадлежала совсем к другому миру. Далекому и давнишнему. Он остался где-то во сне или в другой жизни…

Кончилось лето. Наступила осень, на склонах холмов появилась черника, от которой зубы становились фиолетовыми, а на одежде красовались чернильно-красные пятна. За осенью пришла зима, стало страшно холодно. Земля во дворе покрылась тонким слоем льда, который хрустел под ногами, когда они бежали в уборную, но и в доме было не намного теплее. Вечером, когда они входили к себе в спальню, от натертого линолеума веяло таким холодом, как со льда на катке. Тепло было только на кухне. Они грели у огня обветренные руки и ноги, но от жара начинали жутко чесаться ознобыши.

– У вас ознобыши! – воскликнула мама, которая в начале декабря приехала их навестить.

Она всю ночь добиралась до них из Шотландии, а сумела провести с ними всего несколько субботних часов.

Они ждали ее с нетерпением, но, когда она приехала, не знали, о чем говорить. Мама постриглась. Короткие волосы сделали ее другой, и они почему-то застеснялись. А может, им было непривычно видеть ее в доме, где ей не было места.

– У всех ребят в школе ознобыши, – ответили они, убрав руки за спину.

Они сели за обед в гостиной, мрачной комнате со скользкими коричневыми кожаными стульями, с фисгармонией у одной стены и с набитым чучелами птиц стеклянным ящиком, висящим на другой. Мистер Эванс закрыл лавку не на полчаса, как обычно, а на час и принес бутылку шерри. Сам он не пил, но налил маме стакан и был настроен сравнительно весело. Он даже погладил Ника по голове, называя его «юный Никодимус», чем так поразил

Ника, что тот весь обед просидел с открытым ртом и едва притронулся к своей порции жареного мяса. И очень жаль, подумала Кэрри, им не часто перепадает жареное мясо.

Обычно они ели пропущенные через мясорубку вместе с хлебом и приправленные соусом обрезки от большой отбивной, после того как с ней расправлялся мистер Эванс.

– Молодые люди не должны есть мясо, – утверждал он. – От него они становятся чересчур беспокойными.

Но сегодня он отрезал каждому из них по два толстых сочных ломтя. И сказал маме:

– Не беспокойтесь, они едят не хуже, чем солдаты в армии. Но больше того, что нам полагается по рациону, мы не берем, хотя у нас своя лавка. В этом доме не живут по пословице: «Дешево досталось, легко потерялось». У меня было трудное детство, миссис Уиллоу, и я это всегда помню! Нынешние дети не знают своих обязанностей. Нет, я не жалуюсь на ваших детей, поймите меня правильно. Я с ними строг, они меня слушаются и помалкивают, если к ним не обращаются, но знают, что я человек добрый.

Правда, Ник?

Ник ничего не ответил.

– Правда, мистер Эванс, – сказала Керри.

После мяса они ели рисовый пудинг с вареньем. Тетя

Лу приготовила чай и поставила на стол вафельные трубочки. Но Ник, когда ему их предложили, только покачал головой.

– Ты же любишь вафли, милый, – сказала мама.

Ник посмотрел на нее и промолчал.

Тетя Лу тоже все время молчала. Она сидела за столом, робко поглядывая на брата и нервно теребя свой передник красными от работы пальцами. И только когда наступило время пойти проводить маму на станцию, она глубоко вздохнула и сказала:

– Я делаю для них все, что могу, миссис Уиллоу, поверьте мне.

Мама, казалось, удивилась, потом поцеловала тетю Лу в щеку и ответила:

– Спасибо. Большое вам спасибо.

И тетя Лу улыбнулась и покраснела, будто получила подарок.

Выйдя из дома, они некоторое время молчали. Кэрри, сама не зная почему, испытывала какой-то страх.

Наконец мама сказала:

– В вашей спальне довольно прохладно.

В ее словах слышался вопрос.

Ник ничего не ответил. Тяжело ступая, не глядя по сторонам, он хмуро шел вперед.

– Ничего, – сказала Кэрри. – Мы не слабаки.

– Что? – переспросила мама.

– Мы не неженки.

– А! Понятно.

И мама как-то странно рассмеялась. Почти сконфуженно, подумала Кэрри, но решила, что этого быть не может. Их мама не из робких.

– Пожалуй, здесь много непривычного, – заметила мама. – И эти часовни, и говорят не так, как в Лондоне. Но зато вы кое-что повидали, правда? Может, здесь и не так уютно, как дома, но интересно. И они, наверное, по-своему очень добрые. Стараются для вас.

Ник по-прежнему молчал. Его молчание пугало Кэрри, и она вдруг поняла почему. Она боялась, что в любую минуту он взорвется и скажет, что ненавидит мистера

Эванса, что ему не позволяют пользоваться ванной комнатой днем, даже если на улице холодно, что он ненавидит холод, и свои ознобыши, и сортир во дворе, и пауков, и что ему не дают вафли, и что они ели жареное мясо на обед только по случаю ее приезда. Кэрри скорей бы умерла, но не призналась бы в этом, а Ник, и глазом не моргнув, выложит все свои жалобы. А если он это сделает, мама расстроится, хотя, если по-честному, Кэрри было не очень жаль маму. Гораздо больше, несравненно больше ей было жаль огорчить тетю Лу. «Только посмотреть на нее за обедом, – думала она, – только посмотреть…»

Но Ник лишь сказал:

– Мистер Эванс, когда торгует сахарином, обманывает покупателей.

Мама засмеялась. В ее смехе слышалось облегчение, будто она, как и Кэрри, боялась услышать что-нибудь гораздо хуже.

– О чем ты говоришь, мой ягненочек? – спросила мама.

– Поскольку сахара не хватает, мистер Эванс торгует сахарином, – принялась объяснять Кэрри. – В каждом пакетике должно быть сто таблеток. Иногда нам поручают считать эти таблетки. Я люблю это делать, потому что потом приятно облизать пальцы. Так вот однажды Ник пересчитал таблетки в том пакетике, который наполнял сам мистер Эванс, и там их оказалось не сто, а девяносто семь.

Но может, мистер Эванс сделал это не нарочно, а просто ошибся.

Мама снова рассмеялась. Она смеялась и смеялась, как маленькая девочка, которая никак не может остановиться.

– Ну, если это самое плохое… – сказала она.

Остальную часть пути у нее был радостный вид, она говорила, как славно было им повидаться, пусть даже так недолго, обещала, как только сможет, снова приехать, но объяснила, что ехать ей далеко, что поезда переполнены солдатами и что ей пришлось отпроситься со станции «скорой помощи» на целых два дня. Теперь она не скоро сможет снова это сделать, ей и так придется за эти дни отдежурить на рождество. И хотя ей в Глазго грустно и одиноко, теперь ее будут согревать мысли о том, как весело им будет на рождество в этой глухой валлийской долине, где над вершинами гор светят звезды, а все поют, как это принято в Уэльсе, прекрасно и естественно, словно птицы.

– Я надеюсь, вы сохраните память об этом на всю жизнь, – заключила она, и Кэрри обрадовалась тому, что мама впервые за весь день стала похожа сама на себя.

Только в последнюю минуту на станции она снова погрустнела. Высунувшись из окна – дежурный по станции вот-вот должен был засвистеть, – она сказала потерянным голосом:

– Родные мои, вам здесь хорошо, правда?

И Кэрри не просто напугалась, она оледенела от ужаса, вдруг Ник скажет: «Нет, мне здесь плохо» – и мама сойдет с поезда, вернется с ними к Эвансам, соберет их вещи и увезет их с собой! И это в благодарность за то, что тетя Лу так старается для них!

Но Ник только мрачно взглянул на маму, а потом ласково улыбнулся и сказал:

– Мне здесь очень нравится. Я никогда не вернусь домой. Я очень люблю тетю Лу. Такого хорошего человека я еще не встречал в своей жизни.


4

День рождения Ника был за неделю до рождества. В

этот день тетя Лу подарила ему пару кожаных перчаток на меху, а мистер Эванс – Библию в мягком красном переплете и с картинками.

– Спасибо, мистер Эванс, – очень вежливо, но без улыбки поблагодарил его Ник и, положив Библию на стол, сказал: – Какая красота! У меня за всю мою жизнь не было таких перчаток. Я буду вечно их хранить, даже когда они станут мне малы. Это перчатки моего десятилетия!

Кэрри стало жаль мистера Эванса.

– Библия тоже красивая, счастливый ты, Ник, – заметила она. А позже, когда они с Ником остались одни, добавила: – Ведь он сделал тебе подарок. Наверно, когда он был маленьким, ему больше всего на свете хотелось получить в подарок Библию, может, даже больше велосипеда.

Поэтому он, наверно, решил, что тебе тоже этого хочется.

– Да не нужна мне его Библия, – заявил Ник. – Лучше бы он подарил мне нож. У него в лавке возле двери висят потрясающие ножи. И стоят они недорого. Я смотрел на них каждый день в надежде, что мне подарят нож, и он видел, как я ими любуюсь. И нарочно подарил мне эту противную Библию.

– Может, он подарит тебе нож на рождество, – пыталась утешить его Кэрри, испытывая в глубине души большие сомнения. Если мистер Эванс и вправду понял, что Нику хочется нож, то вряд ли он сделает ему такой подарок. Он считал баловством потакать людским прихотям. «Только нужда подгоняет человека», – любил говорить он.

Кэрри тяжело вздохнула. Она не любила мистера

Эванса – да и как его любить? – но из-за ненависти к нему

Ника ей почему-то было жаль его.

– Он обещал нам гуся на рождество, – сказала она. –

Хорошо, правда? Я ни разу не ела гуся.

– Я предпочел бы индейку, – насупился Ник.

Гуся нужно было взять у старшей сестры мистера

Эванса, которая жила на окраине города и держала птицу.

До сих пор Ник с Кэрри ни разу о ней не слышали.

– Она не совсем здорова, – объясняла тетя Лу. – Большую часть времени лежит в постели. Бедняжка, я часто думаю о ней, но не решаюсь пойти ее навестить. Мистер

Эванс этого не потерпит. Дилис сама решила свою судьбу, говорит он, она первая отвернулась от нас, когда вышла замуж за мистера Готобеда, владельца шахты. Вот и все.

Дети не совсем поняли, в чем вина миссис Готобед, но спросить не решились. Тетя Лу обычно начинала нервничать, когда ей задавали слишком много вопросов.

– Готобед – странная фамилия для этих краев, правда? –

только и спросили они.

– Английская, – ответила тетя Лу. – Из-за этого мистер

Эванс и разозлился с самого начала. Англичанин, да еще владелец шахты! «Она стала его женой сразу же после гибели нашего отца в забое – не успела отцовская могила травой порасти, как она уже пустилась в пляс, – сказал мистер Эванс. – Готобеды были плохими хозяевами, наш отец никогда бы не погиб, если бы на шахте заботились о безопасности шахтеров». Конечно, молодой мистер Готобед был тут ни при чем, в ту пору шахтой управлял еще его отец, но мистер Эванс считал, что все члены их семьи одним миром мазаны, думают только о доходах. Поэтому он страшно разозлился на Дилис. И даже сейчас, после смерти ее мужа, не хочет забыть прошлое и помириться с ней.

Хотя не возражал принять в подарок на рождество гуся.

– У них замечательные гуси, – словно в оправдание, сказала тетя Лу. – За ними смотрит Хепзеба Грин. А уж она-то умеет обращаться с домашней птицей. И на тесто у нее легкая рука! Вот бы вам попробовать ее пирожков!

Хепзеба и за Дилис ухаживает, и за домом смотрит. Долина друидов когда-то была чудесной усадьбой, хотя, с тех пор как мистер Готобед умер, а Дилис заболела, она пришла в запустение. Там нужна твердая рука, говорит мистер

Эванс, но сам помочь сестре не хочет, а Дилис, естественно, не просит. – Она тихонько вздохнула. – Они оба большие гордецы.

– Долина друидов… – задумчиво повторил Ник.

– Усадьба находится в долине за тисовым лесом, –

объяснила тетя Лу. – Помните, мы один раз собирали чернику у железной дороги и как раз перед въездом в туннель видели тропинку вниз в лес?

– Там совсем темно! – Глаза у Ника расширились.

– Темно от тисов. Хотя, по правде говоря, это место действительно необычное. Люди считают, что и сейчас с наступлением тьмы туда нельзя ходить. Одному, во всяком случае. Я-то не боюсь, а при мистере Эвансе упаси бог вести такого рода разговоры. Все это глупость и чепуха, говорит он. Тем, кто верует в бога, нечего бояться на всем белом свете.

У Кэрри разгорелось воображение. Она обожала старые сказки про привидения.

– Я бы не побоялась пойти в лес, – расхвасталась она. –

Ник, может, и напугался бы, он ведь еще маленький, а я не боюсь. Можно мне пойти с вами за гусем, тетя Лу?

Но вышло так, что им с Ником пришлось идти одним. И

это, пожалуй, было самым знаменательным путешествием, которое они совершили вдвоем.

Они собирались пойти в Долину друидов за два дня до рождества, но тетя Лу простудилась. Все утро она кашляла, глаза у нее покраснели и слезились. После обеда мистер

Эванс вошел в кухню и увидел, как она кашляет, стоя над раковиной.

– Тебе нельзя выходить на улицу, – сказал он. – Пошли детей.

Тетя Лу все кашляла и кашляла.

– Я пойду завтра. Уже поздно. Хепзеба поймет, что я сегодня не приду. А завтра мне будет лучше.

– Завтра сочельник, и ты мне понадобишься в лавке, –

возразил мистер Эванс. – Пусть дети пойдут сами. Хоть раз в жизни заработают на хлеб насущный.

– Гусь будет тяжелый, Сэмюэл.

– Ничего, понесут вдвоем.

Наступило молчание. Тетя Лу старалась не смотреть на детей.

– Они не успеют вернуться засветло, – наконец сказала она.

– Сейчас полнолуние, – возразил мистер Эванс.

Он посмотрел на детей, на искаженное страхом лицо

Ника, снова на тетю Лу. Она начала медленно краснеть.

Тогда тихим, но полным угрозы голосом он спросил:

– Надеюсь, ты не забивала им голову глупыми россказнями?

Тетя Лу тоже посмотрела на детей. Ее взгляд умолял не выдавать ее. Кэрри даже разозлилась: взрослый человек не должен быть таким слабохарактерным и глупым. Но в то же время ей было жаль тетю Лу. И она сказала с самым невинным видом:

– Какими россказнями, мистер Эванс? Мы с удовольствием пойдем сами, мы не боимся темноты.


– Бояться нечего, – убеждала она Ника, пока они шли вдоль полотна железной дороги. – Чего тут бояться? Старых деревьев, что ли?

Но Ник только вздохнул в ответ.

– Тетя Лу назвала это место необычным только потому, что она сама человек суеверный. Ты же знаешь, как она верит в разные приметы, считает, что нужно стучать по дереву, чтобы не сглазить чего-нибудь, что нельзя проходить под приставной лестницей, а когда рассыплешь соль, нужно взять щепотку и бросить через плечо. Я совершенно не удивляюсь, что мистер Эванс иногда на нее злится. Она так напугана, что боится собственной тени.

Но когда они добрались до леса, Кэрри перестала быть храброй. Начало смеркаться, в холодном небе над головой появились звезды. И сделалось вдруг так тихо, что в ушах зазвенело.

– Спуск начинается вон у того камня, – прошептала

Кэрри.

Ник поднял глаза. Лицо его превратилось в тусклое белое пятно.

– Иди сама. Я подожду здесь, – тоже шепотом откликнулся он.

– Еще чего! – И, подавив самолюбие, начала уговаривать его: – Разве тебе не хочется попробовать вкусного пирожка с начинкой? Может, нас угостят такими пирожками. Тетя Лу сказала, что вниз идти недалеко. Минут пять, не больше.

Ник затряс головой, зажмурился и заткнул руками уши.

– Ладно, поступай как знаешь, – холодно сказала Кэрри. – Но вот-вот стемнеет, и тогда действительно станет страшно. И одному тебе будет еще страшнее, чем со мной.

За тобой придут друиды и привидения! И дикие звери, о которых ты даже не знаешь. Я бы не удивилась, если бы услышала, что в здешнем лесу водятся волки. Но мне на них наплевать. Я не побегу, даже если услышу, как они воют и щелкают зубами.

И она, не оглядываясь, зашагала вперед. Вьющаяся среди тисовых деревьев тропинка по обеим сторонам была выложена белыми камнями, а в особенно крутых местах в земле были вырыты ступеньки, подпертые досками. Не успела она отойти, как услышала за спиной вопль Ника:

– Подожди меня, Кэрри, подожди… – Она остановилась, и он с размаху уткнулся ей прямо в спину. – Не бросай меня, Кэрри!

– По-моему, это ты бросил меня, – пошутила она, чтобы успокоить его.

Он попытался было засмеяться, но вместо смеха только всхлипнул.

Она шла впереди, а он держался за ее пальто и тихонько скулил себе под нос. Тисовые деревья росли густо, некоторые из них были покрыты плющом, который шуршал и шелестел. «Словно чешуя», – подумала Кэрри. Деревья были похожи на живые существа с плавниками. Она велела себе не придумывать разные глупости, но вдруг остановилась и замерла.

– Тише, Ник, – сказала она.

– Почему?

– Не знаю, – ответила Кэрри. – Что-то…

Она не могла объяснить. Ее охватило какое-то странное чувство. Будто рядом было что-то, оно ждало. Где-то среди деревьев или под землей. Не привидение, нет, нечто более сложное. Без названия. Что-то старое, огромное и безымянное, решила Кэрри и задрожала.

– Кэрри… – начал было Ник.

– Слушай!

– Что?

– Тсс…

Сначала ни звука. Но потом она услышала еле уловимый стон или вздох. Словно земля поворачивалась во сне.

Или дышало огромное, безымянное нечто.

– Слышал? – спросила Кэрри. – Слышал?

Ник жалобно заплакал. Снова молчание, прерываемое лишь его всхлипами. У Кэрри пересохло во рту.

– Все. Кончилось. Да ничего и не было. Ничего, ей-богу.

Ник глотнул, изо всех стараясь сдержать слезы. И вдруг вцепился в Кэрри.

– Вот! Опять!

Кэрри прислушалась. Этот звук был не похож на прежний. Этот был совсем другой: странное, горловое кулдыканье, которое доносилось откуда-то сверху. Они застыли, как каменные. Звук приближался.

– Бежим! – крикнула Кэрри и, спотыкаясь, бросилась бежать.

Сумка, куда они должны были положить гуся, запуталась у нее в ногах, и она чуть не упала, но, схватившись за ветки, удержалась. Бежала она, за ней мчался Ник, а позади их преследовало кулдыкающее существо. Оно, казалось, звало их, но Кэрри вспомнились прочитанные ею сказки: оглянешься – и твой преследователь заворожит тебя!

– Только не смотри назад, Ник, умоляю тебя! – выкрикнула она.

Тропинка расширилась, стала ровнее на выходе из леса, и она схватила Ника за руку, чтобы он бежал быстрее. Но у него были слишком короткие ножки, и он упал.

– Не могу, Кэрри, не могу… – застонал он, когда она помогла ему подняться.

– Нет, можешь, – ответила она, стуча зубами. – Осталось недалеко.

И в эту минуту они увидели темный силуэт дома с высокими трубами на фоне вечернего неба и свет в окнах.

Одно окно было освещено наверху, а другое внизу, сбоку.

Они вбежали – ноги уже не слушались их – в открытую калитку и помчались по двору к светившемуся окну. Дверь была заперта. Они отчаянно забарабанили по ней кулаками.

Кулдыканье приближалось, пересекая двор.

– Откройте! – молвила Кэрри. – Откройте! – Она была уверена, что, все, поздно, что существо поймало их.

Но дверь, словно в сказке, отворилась, и они очутились в светлом, теплом и уютном доме.


5

Тепло, светло и уютно. Такой кухня Хепзебы была всегда, а не только в тот вечер. Входишь туда, и кажется, будто входишь в дом, где, если ты замерз, тебя обогреет яркий огонь в очаге, если ты голоден, тебя встретит запах сала, если ты одинок, тебя обнимут заботливые руки, а если напуган, тебя успокоят и утешат.

Разумеется, в тот первый раз они не сразу успокоились.

Верно, они уже были под крышей дома, но дверь все еще оставалась открытой, и женщина, по-видимому, не торопилась затворить ее и отгородиться от наводящей ужас тьмы. Она стояла, смотрела на них и улыбалась. Она была высокой, а волосы у нее отливали медью. На ней был белый передник, рукава платья высоко засучены, и были видны белые, толстые, покрытые веснушками руки с испачканными мукой пальцами.

Кэрри рассмотрела женщину, потом оглядела кухню.

Просторное помещение с каменным полом, темноватое по углам, но ярко освещенное возле плиты; полки для посуды, уставленные белыми с голубым тарелками; выскобленный добела деревянный стол, над которым висела керосиновая лампа; а за столом над открытой книгой, куда падал свет от лампы, сидел Альберт Сэндвич.

Он открыл было рот, намереваясь заговорить, но Кэрри повернулась к женщине.

– Закройте дверь! – крикнула она.

Женщина удивилась. «До чего медлительны эти люди», – подумала Кэрри. И с отчаянием в голосе попыталась объяснить:

– Мисс Эванс послала нас за гусем. Но за нами кто-то гнался. Мы бежали изо всех сил, но оно гналось за нами. И

кулдыкало.

Женщина всмотрелась в темноту, куда показывала

Кэрри.

– Закройте дверь, – повторила Кэрри, – не то оно войдет. Женщина широко улыбнулась. У нее были красивые белые зубы со щербинкой посредине.

– Благослови тебя бог, деточка, да ведь это мистер

Джонни. Я и не заметила, как он вышел из дома.

– Он пошел загнать кур, – сказал Альберт Сэндвич. – И

наверное, решил погулять.

– Но это был не человек, – старалась втолковать им

Кэрри.

Страх прошел. Альберт говорил так спокойно, что у нее тоже отлегло от сердца.

– Он не говорил, – объяснила она. – Он кулдыкал.

– Мистер Джонни так говорит, – сказал Альберт Сэндвич. – Ты должна согласиться, Хепзеба, что его можно испугаться. – И сердито взглянул на Кэрри. – Хотя вы, наверное, тоже его напугали. Что бы ты чувствовала, если бы от тебя убегали люди, которых ты вовсе не собиралась обидеть?

Хепзеба негромко сказала куда-то во тьму:

– Все в порядке, мистер Джонни, входите.

Она говорила не с валлийским акцентом, а с каким-то другим, более твердым.

В дверях появился и встал рядом с Хепзебой, словно ища у нее защиты, маленький человек в твидовом костюме с галстуком-бабочкой в крапинку и робким сморщенным лицом. Он попытался улыбнуться, но улыбка у него не получилась – перекосился рот.

– Дети, это мистер Джонни Готобед, – сказала Хепзеба. – Мистер Джонни, поздоровайтесь с нашими гостями, пожалуйста.

Он взглянул на нее и горлом издал какой-то звук.

Словно кулдыкнул, только теперь действительно казалось, будто он говорит. На каком-то странном, непонятном языке. Он вытер правую руку о брюки и, посмотрев на нее, протянул с опаской.

Кэрри не двинулась с места. Хотя он явно не был привидением, все равно ей было страшно дотронуться до его маленькой дрожащей руки.

– Здравствуйте, мистер Джонни! – сказал Ник и подошел к нему, словно ничего проще и легче на свете не было. – Я Ник, Николас Питер Уиллоу, мне десять лет. На прошлой неделе у меня был день рождения. А Кэрри в мае будущего года будет двенадцать.

– Кулдык-кулдык, – отозвался мистер Джонни.

Когда он говорил, изо рта у него летела слюна, и Кэрри охватил страх при мысли, что и ей придется протянуть ему руку и он на нее плюнет.

Но ее спасла Хепзеба.

– Ваш гусь готов, – сказала она. – Но сначала я вас покормлю, ладно? Альберт, пойди с Кэрри и принеси гуся, пока я накрою на стол.

Альберт взял с полки свечу, зажег ее и в сопровождении

Кэрри вышел из кухни. Они прошли по коридору и очутились в просторной кладовой. Там на холодном мраморном прилавке их ждал аккуратно очищенный и выпотрошенный гусь. В корзинках лежали пятнистые яйца, на подносах – большие куски масла кремового цвета со слезой, а на полке стояла крынка молока со слоем сливок сверху. У Кэрри засосало под ложечкой.

– А я думала, мистер Готобед умер. Муж сестры мистера Эванса.

– Это не он, – понял ее Альберт. – Мистер Джонни – их дальний родственник. Он раньше жил в Норфолке, но, когда его родители умерли, приехал вместе с Хепзебой сюда.

Она нянчила его с самого дня рождения. – И, поставив свечу на полку, чтобы помочь уложить гуся, он взглянул на

Кэрри. – Страшно, наверное, увидеть его в первый раз?

Кэрри приготовила сумку и спросила:

– Он ненормальный?

– Не больше, чем многие другие. Более простодушный.

«Невинная душа», – называет его Хепзеба. – Альберт засунул гуся в сумку, затянул шнурок. – Она колдунья, –

доверительно сказал он.

– Колдунья?

– Это вовсе не то, что ты думаешь, – усмехнулся он. – У

нее нет ни черных кошек, ни помела. Колдуньями в деревнях зовут мудрых женщин. Когда я заболел, она напоила меня какими-то травами, и я быстро поправился.

Врач был потрясен, он считал, что я умру. «Вот уж не думал, что парнишке суждено дожить до весны», – сказал он

Хепзебе.

– Вот, значит, где ты был. Лежал больной! – воскликнула Кэрри и покраснела: Альберт еще решит, что она его искала. – А что с тобой было? – торопливо спросила она.

– Воспаление легких, ревматизм да еще куча всяких болезней, – ответил Альберт. – Мне повезло, что я попал сюда, к Хепзебе, не то на моей могиле уже цветы бы росли.

Но я очутился здесь не просто волею случая. Я сказал тому человеку, который распределял нас по квартирам, что очень люблю читать, и он вспомнил, что в этом доме много книг. И правда, здесь оказалась целая библиотека! – В его голосе слышалось удивление, будто он до сих пор не мог поверить в такое чудо. – Показать тебе?

Оставив гуся в кладовой, они снова прошли по коридору и через двустворчатые двери, которые с одной стороны были занавешены сукном, попали в просторный, но освещенный лишь небольшой керосиновой лампой холл, где в углу тикали напольные часы.

– Смотри, – сказал Альберт, отворяя еще одну дверь и поднимая вверх свечу, чтобы в комнате стало светлее.

Книги, длинные полки книг до самого потолка, большинство из них в переплетах из светлой кожи с золотым тиснением на корешках. – Здорово, правда? – спросил Альберт таким благоговейным тоном, будто в церкви. – И, кроме меня, никто ими не пользуется!

– А где миссис Готобед? – спросила Кэрри.

– В постели, – ответил Альберт, и стекла его очков вспыхнули. – Она умирает.

От мысли, что в доме кто-то умирает, Кэрри стало не по себе. Она посмотрела на потолок и вздрогнула.

– Она уже давно больна, – объяснил Альберт. – Я ей иногда, когда она не очень утомлена, читаю вслух. Ты любишь читать?

– Не очень, – ответила Кэрри. Это было не совсем правдой, но при виде всех этих книг у нее защемило сердце.

Их не перечитать за всю жизнь!

– А чем же ты тогда занята? – удивился Альберт. –

Кроме школы, конечно?

– Иногда помогаю в лавке мистеру Эвансу. Нику он не разрешает, а мне можно. Играю с ребятами, катаюсь вниз с горы из шлака.

У Альберта был такой вид, будто он считал все это детскими забавами.

– Если тебя не занимают книги, может, ты хочешь посмотреть наш череп? – по-прежнему вежливо и доброжелательно спросил он. – У него интересная история. Не совсем достоверная, по-моему, но тем не менее интересная.

Он прошел в глубину комнаты и поставил свечу на стол.

– Как страшно! – отшатнулась Кэрри.

– Да это всего лишь череп, – успокоил ее Альберт. –

Посмотри сама.

На столе стоял ящичек, в котором на бархатной подушке лежал маленький череп. Он был цвета слоновой кости, гладкий, как жемчуг, и, казалось, усмехался.

– Дотронься, – предложил Альберт.

И Кэрри чуть дотронулась до макушки черепа. Череп оказался теплее, чем она ожидала.

– А в чем его история? – спросила она.

– Спроси у Хепзебы, – ответил Альберт. – Она расскажет лучше меня. Говорят, что это череп маленького африканца, которого завезли сюда во времена работорговли. Но я этому не верю. Это череп не мальчика. Посмотри сама.

Он вынул череп из ящичка и показал его Кэрри. Нижняя челюсть и несколько верхних зубов отсутствовали, но глазные впадины были целы.

– В верхней челюсти у него шестнадцать зубов, – принялся объяснять Альберт, – значит, есть зубы мудрости. А

они появляются самое раннее лет в восемнадцать. Я вычитал об этом в анатомическом атласе. Кроме того, видишь эти волнистые линии на самом верху? Это места соединения костей. Значит, этот череп принадлежал взрослому человеку, но он слишком мал и легок для мужчины, это, наверное, череп женщины. На вершине нашей горы есть остатки поселения, существовавшего в бронзовом веке.

По-моему, этот череп там и нашли и, как водится, придумали про него целую историю. – Он положил череп на место и посмотрел на Кэрри. – То, что я рассказал, конечно, тоже одни догадки. Наверняка я ничего не знаю. Но, например, сколько этим костям лет, выяснить можно, если отвезти этот череп в Британский музей. Британский музей способен дать ответ на любой вопрос, это самое потрясающее место в мире. Ты там была?

– Один раз, – ответила Кэрри. Она вспомнила, как однажды ходила туда с папой и как ей было там скучно. Все эти реликвии в стеклянных ящиках. – Было очень интересно, – добавила она, чтобы сделать Альберту приятное.

В глазах у него прыгал чертик, словно он угадал ее мысли. Он положил череп в ящичек, накрыл крышкой.

– Показать это твоему брату?

– Не надо, – ответила Кэрри. – Он боится таких вещей.

Ей тоже было немного страшно, хотя Альберту она ни за что бы в этом не призналась. Пугал ее не сам череп, а мысль о том, что когда-то он принадлежал живому человеку, женщине с глазами и волосами, которой уже давно не существовало на свете. От нее остался только белый гладкий череп, который покоится в ящичке в библиотеке, где полки со старинными книгами уходят куда-то вверх во тьму.

– Может, вернемся в кухню? – предложила она. – Чай уже, наверное, готов.

Их ждал накрытый стол. Скатерть на нем была так накрахмалена, что углы ее казались острыми, как нож. В середине стола стояло блюдо золотисто-коричневых и обсыпанных сахарной пудрой пирожков, высокий кувшин с молоком, розовая ветчина и ломти хлеба, щедро намазанные тем самым прекрасным кремового цвета со слезой маслом, которое Кэрри видела в чулане. Ник, укутанный в одеяло, и мистер Джонни с белой салфеткой на шее уже сидели за столом. Когда Кэрри вошла, мистер Джонни что-то взволнованно прокулдыкал.

– Мистер Джонни, можно мне сесть рядом с вами? –

спросила она, чем заслужила одобрительный взгляд Альберта.

– Хепзеба, я показал Кэрри наш череп, – сказал он. –

Расскажи ей его историю, пожалуйста. Хотя я считаю, что в действительности все это сущая чепуха, но ей она понравится.

Хепзеба поставила на стол коричневый чайник и шутливо потрепала Альберта за ухо.

– Я покажу вам «чепуху», мистер Альберт! Ишь какой всезнайка выискался! Ничегошеньки вы не понимаете, иначе, как человек умный, не смеялись бы над тем, что вам неведомо.

– Кулдык-кулдык, – заметил Джонни Готобед.

– Правильно, мистер Джонни, – склонилась над ним

Хепзеба, помогая ему нарезать ветчину. – У вас в мизинце больше разума, чем в голове у мудрого мистера Альберта.

– Извини, Хепзеба, – взмолился Альберт. – Пожалуйста, расскажи.

– Зачем рассказывать чепуху, как полагает его честь мистер Альберт?

Улыбаясь Кэрри и приглаживая свои медно-рыжие волосы, Хепзеба села. У нее было довольно широкое лицо с белой, как сливки, усыпанной веснушками кожей. Кэрри она очень понравилась: такая сердечная, благодушная и добрая.

– Пожалуйста, мисс Грин, – попросила Кэрри.

– Меня зовут Хепзеба.

– Пожалуйста, Хепзеба.

– Что ж, расскажу, пожалуй, раз уж ты меня так просишь. Положи себе еды на тарелку, возьми побольше, ты растешь, должна есть много. К сожалению, это не домашняя ветчина. Раньше мы коптили ветчину сами. У Готобедов была отличная ферма. Они разбогатели на сахарных плантациях, где трудились рабы, а потом перебрались сюда и построили здесь большой дом. Я слышала про них задолго до того, как приехала в эти места. Когда я жила в

Норфолке у родителей мистера Джонни, они часто рассказывали мне о своих богатых родственниках из Уэльса, и о черепе, и о проклятии, которое лежит на доме. Это не совсем обычная история.

Она задумчиво отхлебнула чай, глядя прямо перед собой и чуть нахмурившись. Потом поставила чашку на стол и начала говорить тихим, чуть сонным голосом, который навевал тишину и грусть.

– Маленького африканца привезли сюда, когда ему было около десяти лет. Тогда у богатых людей было модно иметь на запятках кареты черного пажа, разодетого в атлас и шелка. Вот они и оторвали бедняжку от его семьи и увезли за океан в чужую страну. И он, конечно, плакал, как плачут маленькие дети, когда их забирают у мамы. Готобеды были не злые люди, молодые дамы кормили его сладостями, дарили ему игрушки, он сделался всеобщим любимцем, но он все равно горевал, и тогда ему пообещали, что когда-нибудь он вернется домой. Может, так бы и получилось, но только он умер от лихорадки еще в первую зиму, поэтому ему, наверное, казалось, что они не сдержали своего обещания. Вот он и заколдовал их дом.

Умирая, он велел похоронить его, но предупредил, что, когда от него останутся одни кости, Готобеды должны выкопать его череп и держать его в своем доме, не то их ждет страшная беда. Обвалятся стены дома. И они ему поверили – в ту пору люди верили в колдовство – и сделали, как он велел. И с тех пор череп покоится в библиотеке. Он покидал дом только один раз, когда бабушка покойного мистера Готобеда была молодой девицей. Ей становилось худо даже при мысли о том, что в библиотеке лежит и усмехается череп, говорила она. Из-за этого по ночам ее мучают кошмары. Поэтому однажды утром она взяла его и спрятала на сеновале в конюшне. Целый день она ходила в ожидании, но ничего не произошло, и она легла спать очень довольная собой. Но в самый разгар ночи раздался вопль – будто сова заухала, а потом сильный грохот. И когда члены семьи в ночных рубашках сбежали вниз, они увидели, что на кухне вдребезги разбита вся посуда, в столовой – все стекло, а в доме все зеркала разлетелись на куски! Девица призналась в том, что она сделала, череп водворили на место, и с той поры все было в порядке.

– В верхней челюсти черепа шестнадцать зубов, – сказал Альберт. – Ну-ка, Ник, пересчитай свои зубы. Ты одного возраста с этим мальчиком, значит, у тебя тоже должно быть шестнадцать зубов.

Но Ник только недоумевающе моргал глазами.

– Какая чудесная история! – воскликнула Кэрри. – И не вздумай портить ее, умный Альберт Сэндвич! – Хотя в глубине души приятно было сознавать, что все это, возможно, и не совсем правда. И слезливым голосом она заключила: – Ах, какая грустная история! Бедный маленький африканец! Он умер так далеко от дома!

Ник глубоко вздохнул. Потом встал со своего места, подошел к Хепзебе и положил ей голову на плечо. Она повернулась, усадила его к себе на колени и, обняв, стала тихонько покачивать, а он изо всех сил прижался к ней и засунул в рот большой палец. В комнате царила тишина, даже мистер Джонни сидел неподвижно, будто его убаюкал рассказ, хотя в действительности он заснул от тихого голоса Хепзебы, и только в плите шипел огонь.

Кэрри посмотрела на Ника, уютно устроившегося на коленях у Хепзебы, и почувствовала укол ревности. Она завидовала Нику, потому что ей тоже хотелось посидеть на коленях у Хепзебы – ведь она была еще маленькой девочкой, и самой Хепзебе – потому что та сумела умиротворить

Ника так, как ей никогда бы не суметь.

– Нам, пожалуй, пора, – сказала она. – Тетя Лу понимает, что мы могли остаться к чаю, но уже становится поздно, и она будет беспокоиться.

Однако, когда она представила себе обратный путь через темный лес, у нее защемило в груди. Опять слышать этот шум, похожий на стон!

Эти мысли, наверное, отразились у нее на лице, потому что Альберт предложил:

– Если хотите, я провожу вас до железной дороги.

– Нет, ты еще кашляешь, – возразила Хепзеба.

– Да ничего со мной не случится, – усмехнулся Альберт. – Я уже здоров и могу выйти на воздух.

– Но не вечером, – возразила Хепзеба. – И кроме того, я хочу, чтобы ты поднялся со мной к миссис Готобед и почитал ей, пока я буду готовить ее ко сну. Это ее успокаивает. Мистер Джонни проводит их по лесу. – Она улыбнулась Кэрри, и глаза ее вдруг загорелись так, что Кэрри почувствовала, как их взгляд проник ей в самую душу.

Ощущение это было непривычным, тем не менее оно ее не напугало. – В его компании вы можете ничего не бояться, –

добавила Хепзеба. – С такими невинными душами, как он, ничего страшного не случается.

– А мистер Эванс утверждает, что только с теми, кто верит в бога, ничего страшного не случается, – сказала

Кэрри.

– Что ж, это, пожалуй, та же мысль, только иначе выраженная, – объяснила Хепзеба. Она в последний раз прижала к себе Ника и спустила его с колен. – Приходи к нам, малыш. Приходите оба, когда захотите. Вы готовы, мистер Джонни?

Он, по-видимому, понял ее, потому что встал и протянул руку. И Ник, подойдя к нему, доверчиво взял его за руку.

В лесу мистер Джонни, держа Ника за руку, шел впереди, указывая дорогу, и нес гуся. А Кэрри следовала за ними, потому что для троих на тропинке не было места, но она не боялась. Мистер Джонни, не переставая, что-то кулдыкал, тон его рассказа был мирный, и тьма, казалось, отступала. Кулдыкал он, кулдыкал, а потом, словно отвечая ему, заговорил Ник:

– Да, была… О да, мне бы очень хотелось это сделать…

«Показывает свою воспитанность», – решила Кэрри, Но когда они добрались до железной дороги и мистер Джонни, положив гуся на землю, что-то прокулдыкал, она тоже поняла, что он хочет сказать.

– До свидания, мистер Джонни, – попрощалась она и улыбнулась ему.

Сначала он попытался улыбнуться в ответ, но потом закрыл лицо дрожащими руками и смущенно отступил.

– Не смотри на него в упор, – сказал Ник. – Он стесняется, когда на него так смотрят. До свидания, мистер

Джонни.

Теперь они несли гуся вдвоем, идя по тропинке, которая отливала серебром в свете луны. Но когда поставили сумку на землю, чтобы передохнуть, и оглянулись, мистера

Джонни уже не было.

– Он хотел сказать «до свидания», да? – спросила

Кэрри. – Ты, по-моему, тоже не понимал, что он говорил, правда? Я, во всяком случае, ничего не поняла.

– Только потому, что ты не слушала, – самоуверенно заявил Ник.

– Вот как? Тогда о чем же он говорил? Скажи, раз ты такой умный!

– Скажу, если ты понесешь гуся. Он такой тяжелый, что у меня уже рука отнимается.

– Неженка! – Но она взяла сумку и с трудом зашагала по шпалам, а Ник радостно запрыгал рядом.

– Он говорил о разных вещах. Сказал, что мы обязательно должны прийти к ним, и он покажет нам корову.

Сказал, что покажет не только корову, но и где в горах гнездятся чайки. Потом сказал, что мы ему понравились, и чтобы мы обязательно пришли к ним снова, и что я ему понравился больше тебя… Он сказал, что ты разозлилась, когда я сел к Хепзебе на колени!

– Врун! – крикнула ему Кэрри. – Ты все это выдумал.

Противный мальчишка!

– Разозлилась? – лукаво посмотрел он.

– Только потому, что ты уже слишком большой, чтобы лезть к кому-нибудь на колени. Это глупо выглядит.

– Ничего не глупо, – возразил Ник. – Зато мне приятно.

Кэрри взглянула на него и увидела, что он уже выпятил нижнюю губу.

– Пожалуйста, не плачь, – попросила она. – Не могу видеть твоих слез. Жаль, что мы тоже не живем здесь.

Альберту Сэндвичу повезло. Впрочем, если бы мы здесь жили, тогда нам не пришлось бы ждать, когда мы снова пойдем в гости. Мы будем приходить сюда. Ну, не ежедневно, а хотя бы раз в неделю, и нам будет хорошо. Хепзеба сказала, что мы можем приходить, когда захотим.

Она поставила сумку с гусем на землю и посмотрела на

Ника.

– Я ничего не хочу ждать, – захныкал он, – я хочу быть там все время. Я не хочу возвращаться к Эвансу, не хочу. Я

и раньше-то не хотел жить у него, а теперь не хочу еще больше. Я хочу домой…

Кэрри понимала, о чем он говорит. После той уютной, светлой, теплой кухни дом Эванса стал еще более холодным и неприветливым, чем прежде. Но Ник накручивает себя, сообразила она, и вот-вот начнется истерика, а потому жалеть его ни в коем случае нельзя.

– Николас Питер Уиллоу, помни, что только нужда подгоняет человека. Ну-ка, сейчас же успокойся и помоги мне нести гуся!


6


– Видели мою сестру? – спросил мистер Эванс. – Дом как, в порядке? Чаем, я надеюсь, вас угостили?

Как только они вошли в кухню, он закидал их вопросами. На лице у него было написано нетерпение и неприязнь, а потому Кэрри ответила осторожно:

– Она была в спальне. А дом и чай неплохие.

– Кэрри, что ты говоришь? – удивился Ник. – Дом чудесный. И Хепзеба угостила нас замечательным чаем. – И

глаза его засияли при воспоминании.

Мистер Эванс шумно вздохнул и нахмурился.

– Лучше, чем в нашем доме, значит? Что ж, когда сам не платишь за угощение… Эта мисс Грин! Уж ее-то скупой не назовешь, но это – щедрость за чужой счет. Ей самой не приходится трудиться до седьмого пота, выколачивая каждую копейку!

– Хепзеба превосходно ведет хозяйство, Сэмюэл. –

Тетя Лу посмотрела на брата, и на шее у нее выступили розовые пятна. Облизнув губы, она добавила примирительным тоном: – И она жалеет Дилис.

– А почему бы и нет? – фыркнул мистер Эванс. – Место у нее отличное. Хозяйка слишком больна, чтобы следить за расходами, а потому можно недурно набить себе карман, коли пожелаешь.

Кэрри почувствовала, что лицо у нее отвердело от гнева, но она промолчала. Есть вещи, которые понимаешь без слов, и она поняла, что мистер Эванс завидует Хепзебе.

Завидует потому, что у Ника сияют глаза. Никогда нельзя давать мистеру Эвансу понять, что тебе кто-нибудь или что-нибудь нравится. Ему совершенно все равно, хорошо им с Ником или нет, но если он поймет, что в Долине друидов им лучше, чем дома, то запретит там бывать.

– Мне Хепзеба Грин показалась очень славной, – осторожно сказала она. – Но дом ужасно старый и темный и чересчур большой. И мы немного боялись мистера Джонни. Она поймала себя на том, что притворяется глупой маленькой девочкой и нарочно сюсюкает, но мистер Эванс этого, по-видимому, не заметил, как не заметил и недоумения Ника.

– Значит, вы видели этого идиота? – только и спросил он.

– Мистер Джонни вовсе не идиот, – возмущенно заверещал Ник. – Он… По-моему, вы просто…

Он замолчал, и Кэрри увидела, что губы его дрожат, пока он ищет слова, чтобы сказать мистеру Эвансу, какой он гадкий и подлый! Но, по всей вероятности, так и не сумел их отыскать, потому что зарыдал, громко всхлипывая, а из его широко открытых глаз хлынули слезы.

– Он устал, просто устал, – поспешно сказала Кэрри. –

Мы очень долго шли, ему это не под силу. Пойдем ложиться, Ник…

Она обняла его за плечи и подтолкнула вон из комнаты, наверх, прежде чем он успел опомниться. Но когда он пришел в себя, уже в спальне, где нечего было бояться, ибо дверь была плотно прикрыта, а свеча горела, он обрушился на нее:

– Я считаю, Кэрри Уиллоу, что ты самое подлое существо на свете. Подлая, толстая корова! Сказать, что Хепзеба очень славная, да еще таким слащавым голоском!

– Я вовсе не собиралась… – начала было Кэрри, но ее остановил его ледяной взгляд.

– Я знаю, что ты собиралась. Предательница, вот кто ты! Подлая, низкая предательница, ты еще хуже, чем он!

Он говорит плохое обо всех людях, ты же, чтобы подлизаться к нему, говоришь плохое даже про тех, кто тебе нравится. Ненавижу его и тебя вместе с ним и не хочу ничего слушать! – И, закрыв уши руками, он бросился на кровать.

– Неправда! – возразила Кэрри. – Ты несправедлив ко мне. Но, учитывая то настроение, в каком он пребывал, было бесполезно что-либо объяснять. Он остался лежать, а она, вспомнив, что не сказала спокойной ночи, пошла вниз, ступая, как им велел мистер Эванс, по краю лестницы, чтобы не портить ковер. Она была уже почти внизу, как вдруг услышала его голос:

– Девочка, между прочим, неплохо соображает. Мисс

Грин не удалось заморочить ей голову своим обхождением да елейными речами. Говорю тебе, Лу, было бы очень полезно почаще посылать ее туда смотреть, что да как. Мне и без этого известно, чем там занимается мисс Грин, но хотелось бы иметь доказательства.

Тетя Лу ответила что-то, но так тихо, что Кэрри не расслышала, и мистер Эванс рассмеялся. Говорил он громче обычного, в его голосе более явственно проступал валлийский акцент.

– Шпионить? Это что еще за слово, сестра? Разве я такой человек, что пошлет ребенка шпионить? Смотреть, что да как, – вот что я сказал, и никому от этого вреда не будет.

Я забочусь только о Дилис, да и тебе не мешало бы о ней хоть изредка подумать. Чего бы она ни натворила, она остается нам родной сестрой.

– Я впервые слышу это от тебя, Сэмюэл, – заметила тетя Лу тоже громче и менее робко, чем всегда. – За много-много лет.

– Нет, я ее не прощаю, не думай, – сказал мистер

Эванс. – Но одно – когда она была гордой и сильной и совсем другое – когда она лишена этих качеств. Мне больно думать о: том, как она лежит там беспомощная во власти этой женщины.

Во власти Хепзебы? Он что, хочет сказать, что Хепзеба колдунья? И Альберт это сказал. Кэрри стояла в холодном холле, дрожала и думала про Хепзебу, вспоминая, как она завораживающим голосом рассказывала им историю старого черепа. И вдруг почувствовала, что она на самом деле виновата во всем том, в чем обвинил ее Ник. Предательница, грязная, подлая предательница, стоит, подслушивает и позволяет мистеру Эвансу думать, что ей и вправду не понравилась Хепзеба. Что ей не заморочили голову, как он выразился! Она сию же минуту расставит все по своим местам. Войдет и скажет им прямо в лицо! Глубоко вздохнув, она вбежала в кухню, и они обернулись к ней: тетя Лу – с виноватым видом, а мистер Эванс – наливаясь кровью от гнева.

– В чем дело, девочка? Ты ведь пошла спать, так? Вверх и вниз, вверх и вниз по ковру!

– Я ступала по полу, – возразила Кэрри, но его лицо уже стало совсем багровым, а на лбу проступили вены, когда он приподнялся со стула.

– Вверх и вниз, вверх и вниз – я этого не потерплю, понятно? Ну-ка марш в постель! – И, пока Кэрри бежала по лестнице, сзади гремело: – Вверх и вниз, туда и сюда, взад и вперед – только бы суетиться и плутовать…

…Наступило и прошло рождество. В сочельник мистер

Эванс пребывал в сравнительно веселом расположении духа, за обедом шутил и раздавал подарки. Нику нож, а

Кэрри Библию. Нож этот оказался довольно тупым перочинным ножом, но это было лучше, чем ничего, а Кэрри изо всех сил старалась выглядеть довольной, потому что

Ник лукаво на нее посматривал. Следующий же день получился неудачным: накануне мистер Эванс переел, настроение у него было дурное, а тетя Лу, боясь ухудшения его состояния, ходила на цыпочках, тем самым еще больше его раздражая.

– Что ты все время скребешься, как мышь? – заорал он на нее.

Кэрри с Ником с удовольствием ушли бы из дома, если бы на улице не был такой холод и снег. Снег шел трое суток подряд, с покрытого облаками неба падали, вихрем крутясь, огромные, похожие на кусочки ваты снежинки, которые так слепили глаза, что мистер Эванс даже позволил детям не ходить в дощатое сооружение в конце двора, а пользоваться для своих нужд и в дневное время уборной в доме.

На четвертый день, когда они проснулись, светило солнце, а укрытая белым покровом земля сверкала в его лучах.

– Прекрасный день для прогулки, – подчеркнул мистер

Эванс. – Вот что я вам скажу: сбегайте-ка в Долину друидов, отнесите мисс Грин коробку вафель. Небольшой подарок, так сказать, в благодарность за гуся.

Кэрри пристально посмотрела на него, но, по-видимому, он просто был в непривычно хорошем расположении духа. Нет никаких причин для угрызений совести, что так ее мучили…

– Что это он вдруг решил сделать Хепзебе подарок? –

спросила она у Ника, когда они брели по глубокому снегу вдоль железнодорожного полотна. Но Ник не видел в этом поступке ничего дурного.

– Вафли, наверное, уже заплесневели, – с готовностью ответил он, – и мистер Эванс решил от них избавиться. А

кстати, и от нас тоже. Кроме того, она, быть может, нас покормит, чем сэкономит ему деньги. Как ты думаешь, покормит, а, Кэрри?

– Просить не смей, – предупредила его Кэрри, но он только высунул в ответ язык и побежал вниз по тропинке.

Днем в лесу было не страшно.

Раскрасневшаяся Хепзеба повернулась к ним от плиты, на которой что-то кипело и булькало, и, улыбаясь, словно в появлении Кэрри и Ника именно в эту минуту не было ничего удивительного, первым делом сказала:

– А я как раз накрываю на стол. Ничего особенного у нас нет, только жареная свинина и яблочный пирог, но вы, наверное, порядком проголодались в такой холодный день.

Альберт, поставь еще два прибора.

От необыкновенно вкусного запаха жареной свинины у

Кэрри потекли слюнки, но она попыталась отказаться:

– Нет, нет, что вы! Вы ведь не рассчитывали на нас, правда?

– Откуда ты знаешь, что не рассчитывали? – возразил

Альберт. – Я же сказал тебе, что она колдунья. Кроме того, она любит кормить других и считает, что люди только для этого и существуют. Порой мне кажется, что она видит перед собой не лица, а только пустые желудки, которые нужно наполнить.

– Не обращайте на него внимания, – посоветовала

Хепзеба. – Какой мистер Умник-Разумник! Снимайте ваши пальтишки, не то на обратном пути замерзнете.

Подарку она обрадовалась.

– Передайте мистеру Эвансу спасибо. Мистер Джонни любит лимонные вафли больше других. Посмотрите, мистер Джонни, что вам принесли ребятишки.

Он прятался в углу кухни, прикрыв лицо руками и поглядывая на них сквозь растопыренные пальцы.

– Это все вам, мистер Джонни, – ласково сказал Ник.

И тот медленно двинулся вперед, улыбаясь своей односторонней улыбкой и тихо кулдыкая от удовольствия.

– Я ведь обещал, что мы снова придем, – добавил Ник.

Обед был чудесный. Кэрри съела по две порции каждого блюда, а Ник – даже по три. Наконец они отвалились от стола, разгоряченные, как вынутые из печи пироги, с тугими, как барабаны, животами.

– Пойду-ка я проведаю миссис Готобед, – сказала

Хепзеба. – А вы, мистер Джонни, поухаживайте за нашими гостями.

– Кулдык-кулдык. – Он слез со стула и с надеждой посмотрел на Ника.

– Вы хотите сказать, что приглашаете нас помочь вам доить корову? – спросил Ник.

Мистер Джонни засмеялся и захлопал в ладоши.

Они вышли во двор. Было холодно.

– Температура, по-видимому, упала ниже нуля, – заметил Альберт, когда они бежали через двор к сараю и конюшне.

В сарае уже усаживались на ночлег, взъерошив перья, чтобы им было теплее, куры; старая лошадь и тучная, с ласковыми глазами корова херефордской породы содержались в конюшне.

– Раньше у Готобедов было первоклассное стадо, –

сказал Альберт. – Их быки славились на весь мир. Но в тридцатые годы Готобеды обеднели, разорились, играя в азартные игры, давая балы и путешествуя за границей, как рассказывала Хепзеба, и в конце концов им пришлось продать большую часть земельных угодий и шахту. Теперь у них осталось всего два луга и одна корова. И нет денег даже на ремонт старого генератора, поэтому мы и сидим при керосиновых лампах. А городской сетью пользоваться не можем – живем слишком далеко.

– Кулдык-кулдык, – возбужденно закулдыкал мистер

Джонни.

– Мистер Джонни хочет показать свою корову, – объяснил Ник. – Это ваша корова, мистер Джонни?

– Кулдык-кулдык.

Мистер Джонни уселся на скамеечку, прижавшись щекой к толстому, лоснящемуся коровьему боку, и принялся за дойку. Корова чуть помахивала хвостом и переступала с ноги на ногу. Мистер Джонни что-то прокулдыкал, и она, повернув к нему свою красивую голову, тихонько замычала.

– В следующем месяце у нее будет теленочек, – объявил Альберт. – Вы когда-нибудь видели, как рождается теленок?

Покончив с дойкой, они начали собирать яйца, еще теплые, в гнездах, которые были и в сарае, и на конюшне, и, аккуратно укрытые, под изгородью. Мистер Джонни знал каждое гнездо и с гордостью показывал, где искать.

– Он даже знает, в какое время дня несется каждая курица. Это просто поразительно. Куры для него что люди.

Хепзеба говорит, что, если показать ему перо, он скажет, у какой курицы оно выпало.

Мистер Джонни взял яйца и ведро с пенящимся молоком и пошел в дом. Темно-красное солнце проглядывало сквозь вершины деревьев, а их голоса эхом разносились по долине, когда они остались кататься по льду на пруду, который прежде служил для купания и водопоя лошадей.

Кэрри сначала боялась, что Альберт станет смеяться над тем, что они так по-детски развлекаются, но ему, по-видимому, разбегаться и скользить по льду доставляло не меньше удовольствия, чем Нику. Он хохотал, спотыкаясь и падая, и никак не хотел уходить, даже когда она сказала, что им пора домой.

Мальчики остались во дворе, а она пошла попрощаться с Хепзебой. Хепзебы не было ни в кухне, ни в кладовой, где мистер Джонни обтирал яйца и укладывал их в корзинки. В

доме было уже темно, и в холле горела керосиновая лампа.

Кэрри заглянула в потонувшую во тьме библиотеку, но и там никаких следов Хепзебы не было. Она подождала минуту, а потом стала подниматься по тщательно натертой дубовой лестнице, но на полпути остановилась. Где-то наверху кто-то плакал. Плакал не от боли, а тихо и ровно, словно слезы эти были вызваны страшным и безнадежным отчаянием. Такой тоски Кэрри еще никогда не доводилось слышать. Она замерла в страхе, а когда на площадке появилась Хепзеба, ее охватил стыд; она не имела права подслушивать.

– А, это ты, Кэрри, – сказала Хепзеба.

Голос у нее был тихим и мягким. Завораживающий голос, вспомнила Кэрри и подняла глаза.

У Хепзебы в руках была свеча, и в ее свете глаза Хепзебы сияли, а медные волосы, разметавшись по плечам, отливали шелком. «Прекрасная колдунья», – подумала

Кэрри, и сердце у нее так застучало, что Хепзеба неминуемо должна была услышать этот стук. А если услышит, то заглянет к Кэрри в душу своими колдовскими глазами и поймет, что Кэрри известно, кто плачет, и что она помнит слова мистера Эванса, который сказал: «Моя родная сестра, бедняжка, лежит там беспомощная, во власти этой женщины!»

Хепзеба спускалась по лестнице.

– Кэрри, милая, не бойся. Это всего лишь…

Но Кэрри не хотела слушать. Она сказала громко, стараясь заглушить стук собственного сердца:

– Я не боюсь, Хепзеба. Я поднялась только попрощаться и поблагодарить вас за чудесный день.

День этот и вправду был чудесным, и Ник всю дорогу домой распевал придуманные им самим глупые, немелодичные песни: «Мы были в Долине друидов, и видели мистера Джонни, и слышали, как он кулдыкает, а потом мы доили корову и ели на обед жареную свинину…»

Он пел, а Кэрри молчала. Тягостное чувство, которое было исчезло, снова завладело ею, свинцовой тяжестью тесня грудь. Ничего дурного она не совершила, но ей казалось, что совершила. Не обязательно нужно что-то натворить, гнет возникает даже тогда, когда знаешь о чем-то дурном. Она поняла, зачем мистер Эванс послал Хепзебе вафли, знала, что он хочет, чтобы она, Кэрри, стала шпионкой, чтобы смотрела во все глаза, и, по всей вероятности, помимо ее собственного желания так и получается. Она казалась себе подлой и низкой, и, кроме того, ее пугало, что, когда они придут, он спросит у нее про мисс Грин.

Вдруг он скажет: «Я и так знаю, что там происходит, а ты выведала что-нибудь новое?» Ничего она, конечно, не выведала, а если бы и выведала, то скорей бы умерла, чем сказала ему, но вдруг он догадается, что ей кое-что известно? Вдруг подвергнет ее пыткам и заставит сказать?

Но когда они пришли домой, он почти с ними не разговаривал. Он был опять в плохом настроении, молчалив, и, когда Ник сказал, что Хепзеба благодарит за вафли, он только буркнул в ответ что-то неразборчивое. Кэрри решила, что он ждет, пока Ник ляжет спать. Вдруг, когда Ник уснет, он войдет в спальню, наклонится над ней и спросит;

«Ну, девочка, как там моя сестра?»

Она лежала без сна до тех пор, пока он не поднялся наверх, но он прошел мимо их спальни, не останавливаясь, и она услышала, как закрылась за ним дверь и заскрипели пружины, когда он сел на кровать, чтобы снять башмаки.

Может, он решил подождать до следующего раза, решила она, чего спешить…

Нет, по-видимому, ничего он не ждал. Не задавал никаких вопросов, не интересовался, чем они занимались в гостях и что видели. Ни в этот раз, ни в следующий и ни в какой другой…

Пока Кэрри наконец не стало ясно, что все это выдумано ею самой, плоды, так сказать, ее собственной фантазии, которые, по мере того как шли недели, все больше и больше представлялись ей сном. Страшным кошмаром, уже почти забытым…


7

Январь был очень снежным. У тети Лу простуда затянулась, как она выражалась, и ей пришлось перебраться к приятельнице, которая жила в чуть большем городке по соседству. Провела она там четыре дня, и в ее отсутствие

Кэрри хозяйничала сама. Мистер Эванс выразил недовольство только один раз, когда сгорела картошка, а вернувшейся домой тете Лу он заявил:

– Тебе в жизни не научиться так готовить, как готовит эта девочка.

Кэрри потрясла его грубость, но тетя Лу, по-видимому, не обиделась. Она чувствовала себя гораздо лучше, почти не кашляла и, хозяйничая у себя в кухне, тихо напевала.

Пришел февраль, и в Долине друидов родился теленок.

Появился он на свет воскресным днем, и Кэрри с Альбертом и Ником видели, как это произошло. Корова долго мычала, мистер Джонни, кулдыкая, что-то тихо ей говорил, а когда стали видны маленькие копытца, принялся потихоньку их тянуть. И вдруг их восхищенным взорам предстал на удивление крупный теленок, который через несколько минут поднялся на тонкие, вихляющиеся ножки.

Глаза, такие же кроткие и рыжевато-коричневые, как у матери, были опушены у него густыми ресницами.

– В жизни не видел ничего более интересного, – заявил потом Ник. – Какая красота!

– Только не говори мистеру Эвансу, что ты видел, как родился теленок, – посоветовала Кэрри.

– Почему?

– Потому.

– Но я же видел, правда? И ознобыши у меня почти пропали, – похвастался Ник, – благодаря той волшебной мази, которую мне дала Хепзеба.

– Никакая она не волшебная, просто приготовлена из разных трав, – возразила Кэрри, хотя вовсе не была в этом убеждена. – И не говори тете Лу про мазь. Она думает, что тебе помогли те теплые перчатки, которые она подарила.

– Я знаю, – ответил Ник и улыбнулся мягкой и радостной улыбкой. – Я так ей и сказал, глупая ты балда. Ты что, считаешь меня дураком?

Февраль сменился мартом, и в школу вернулся Альберт. Хотя он был старше Кэрри всего на полтора года, тем не менее уже учился в старшем классе, а иногда мистер

Морган, местный священник, занимался с ним индивидуально, ибо он оказался самым способным среди выпускников. Но он вовсе не важничал по этому поводу и отнюдь не пренебрегал обществом Кэрри и Ника даже в присутствии других. Его, по-видимому, не смущал тот факт, что

Ник был намного младше его. Появляясь на спортивной площадке начальной школы, он кричал: «Привет, Ник!», словно Ник был его однокашником.

– Не понимаю, какое значение имеет возраст людей, –

ответил он, когда Кэрри сказала ему, что девочки из ее класса находят это странным. – Люди либо дружат, либо нет. Ник мне друг, и Хепзеба тоже, и миссис Готобед, хотя она совсем старая.

Наступил апрель, и Кэрри познакомилась с миссис

Готобед. В первый день пасхальных каникул мистер

Джонни повел Ника в горы смотреть, как на острове в маленьком озере гнездятся чайки. Они часто ходили на экскурсии, о чем-то без умолку болтая. Иногда Ник понимал, что говорит мистер Джонни, иногда, чтобы подразнить

Кэрри, только делал вид, но им всегда было очень хорошо друг с другом, гораздо лучше, чем в ее компании, понимала

Кэрри и, хотя не обижалась на них, тем не менее порой чувствовала себя очень одиноко. Альберт сидел в библиотеке, читал, потому что должен был прийти мистер Морган дать ему дополнительный урок по греческому языку, а

Хепзеба была занята на кухне, и ей было не до Кэрри.

Кэрри притулилась у плиты, притворяясь, будто ей нравится сидеть и размышлять, но Хепзеба все поняла. Подняв глаза от подноса, на который она поставила серебряный чайник, чашку с блюдцем из самого тонкого фарфора и положила несколько ломтиков хлеба с маслом, она сказала:

– Что с тобой, мисс? С чего это ты губы надула? Нечем заняться? Тогда пойди посиди с миссис Готобед. Я поставлю на поднос еще одну чашку, и ты сможешь попить чай вместе с ней. – Заметив испуг на лице Кэрри, она улыбнулась: – Не бойся, она не кусается.

Миссис Готобед была внизу, в комнате, где Кэрри прежде не бывала: светлая, красивая гостиная с позолоченными стульями и в зеркалах. Одно кресло было придвинуто к камину, в котором шумно потрескивали дрова, и на нем сидела миссис Готобед. Сначала Кэрри не решалась даже посмотреть на нее, но когда наконец подняла взгляд, то увидела не страшную, злую старуху, а просто пожилую даму с высокой прической из серебряных волос и бледным от болезни лицом. Она протянула к Кэрри тонкую руку с пальцами, унизанными слишком свободными кольцами, и сказала:

– Садись, девочка. Вот сюда, на табуретку. Дай-ка я посмотрю в твои глаза. Альберт утверждает, что они похожи на изумруды.

Кэрри вспыхнула и, выпрямив спину, села на табуретку.

– О людях судят не по внешности, а по делам, – заметила Хепзеба. Она поставила поднос на низкий столик и вышла, оставив их вдвоем.

Миссис Готобед улыбнулась, и лицо ее сморщилось, как папиросная бумага.

– Хепзеба считает, что внешность не имеет большого значения, но она ошибается. Тебе нравится мое платье?

На ней было бальное платье, красное, вышитое по корсажу серебряными цветами, с длинной и широкой юбкой.

– Очень красивое, – ответила Кэрри, хотя ей показалось странным надевать такое платье днем.

Миссис Готобед разглаживала складки на юбке, и шелк тихо шуршал.

– Мой муж подарил мне это платье сразу после свадьбы, – сказала она. – Мне купили его в Париже, и я часами стояла перед зеркалом, пока его прилаживали на мою фигуру. У меня была такая тонкая талия, какой, по словам портних, им не приходилось видеть. Мистер Готобед мог обхватить ее, соединив большие и указательные пальцы обеих рук. Ему нравилось покупать мне платья, он купил мне двадцать девять бальных платьев – я прожила с ним двадцать девять лет, – по платью в год, и все они до сих пор висят у меня в шкафу. Каждый раз, когда мне удается встать с постели, я надеваю новое платье. Я хочу успеть до смерти еще раз надеть их все.


И пока она рассказывала, ее тонкие руки, не переставая, разглаживали шелк. «Она безумная, – решила Кэрри, –

совсем безумная…»

– Разливай чай, дитя, – продолжала миссис Готобед, – а я расскажу тебе про мои платья. У меня есть зеленое шифоновое с жемчугом вокруг шеи, голубое парчовое и серое шелковое, отделанное розовыми страусовыми перьями.

Оно больше всех нравилось моему мужу, поэтому я приберегаю его напоследок. Он говорил, что в нем я похожа на королеву. Налей мне в чай чуть-чуть молока и, пожалуйста, сложи вместе два кусочка хлеба.

Глаза у нее были бесцветные и навыкате. «Как у мистера Эванса», – подумала Кэрри, но, кроме этого, в ней не было ничего, чем она могла бы походить на сестру лавочника. В таком туалете, в этой красивой комнате.

– Хотите джема? – спросила Кэрри. – Хепзеба сварила его из черники.

– Нет, дитя, спасибо. – Миссис Готобед посмотрела на

Кэрри бесцветными глазами мистера Эванса и добавила: –

Значит, ты живешь у моего брата? Да поможет тебе бог!

Кэрри выпрямилась.

– Мне нравится мистер Эванс, – услышала она собственный голос.

– В таком случае ты единственная в своем роде. Мой брат – неприветливый, злой и бесчестный человек. А как ты ладишь с моей младшей сестрой Луизой?

– Тетя Лу очень милая, – ответила Кэрри.

Она посмотрела на унизанные кольцами пальцы миссис

Готобед с длинными, похожими на когти ногтями – пальцы держали чашечку из тонкого фарфора – и вспомнила маленькие, красные от воды руки тети Лу, которые мыли посуду, терли полы и чистили картофель.

– Милая, но глупая, – сказала миссис Готобед. – Всего боится, иначе давным-давно ушла бы от него. До конца своих дней она будет позволять ему помыкать ею. А тобой он тоже помыкает?

Кэрри решительно покачала головой.

– И ты его не боишься? В таком случае, пожалуйста, передай ему кое-что от меня. – Она отпила чай и так долго и задумчиво смотрела в огонь, что Кэрри решила, что она забыла про нее. Кэрри успела съесть весь хлеб с маслом и дочиста выскребла блюдечко с джемом из черники, прежде чем миссис Готобед перевела на нее взгляд и заговорила медленно и отчетливо.

– Когда я умру, – сказала она, – ты передашь ему от меня, что я его не забыла. Я не забыла, что он мой родной брат, хотя порой бываешь гораздо больше обязана чужим людям. Что я сделала то, что сделала, только потому, что считала это справедливым, а вовсе не для того, чтобы причинить ему зло. – Поставив чашку на стол, она тихонько рассмеялась, а глаза ее заблистали, как блестят под водой бесцветные камешки. – Только обязательно подожди, пока меня положат в гроб. Не то он явится сюда, будет топать ногами и кричать, а у меня на это нет сил. – Помолчав, она спросила: – Ты поняла, что я тебе сказала?

Кэрри кивнула, но это была ложь. Она ничего не поняла, но признаться в этом ей было стыдно. Ее смущали и сама миссис Готобед, и ее манера спокойно рассуждать о смерти, словно об отдыхе: «Когда я поеду отдыхать…»

Кэрри не могла оторвать глаз от собственных рук, а уши у нее пылали. Но миссис Готобед больше ничего не сказала, и, когда Кэрри наконец осмелилась взглянуть на нее, оказалось, что она лежит в кресле, а голова у нее скатилась набок. Она лежала так неподвижно, что Кэрри засомневалась, не умерла ли она, но, когда вскочила, чтобы бежать и позвать Хепзебу, заметила, что грудь у миссис Готобед мерно колышется, а значит, она просто спит. Тем не менее

Кэрри выбежала из комнаты и помчалась через холл в кухню.

– Хепзеба! – крикнула она, и Хепзеба подошла к ней, с минуту держала ее в своих объятиях, потом подняла ее подбородок и заглянула ей в лицо. – Ничего не случилось, – заикаясь, сказала Кэрри. – Она заснула.

Хепзеба кивнула, ласково погладив ее по щеке, и сказала:

– Тогда я, пожалуй, схожу к ней, а ты побудь здесь с

Альбертом.

– Испугалась? – спросил сидящий у огня Альберт, когда Хепзеба ушла.

– Нет, – ответила Кэрри. Но поскольку она на самом деле испугалась, то сейчас рассердилась на Альберта. – Я

решила, что она умерла, и все это из-за тебя. Еще тогда, когда мы пришли к вам в первый раз, ты мне сказал, что она умирает. А с тех пор прошло несколько месяцев.

– Она умирает, – подтвердил Альберт. – Ты хочешь сказать, что я не должен был говорить тебе об этом?

Кэрри сама не знала, что она имела в виду.

– Она не должна об этом говорить, – ответила она.

– Почему? – удивился Альберт. – Лично для нее это имеет некоторое значение.

– Это страшно, – сказала Кэрри. – И она страшная.

Похожа на привидение. Надевает все эти бальные платья, зная, что умирает!

– Когда она их надевает, они вселяют в нее мужество, –

объяснил Альберт. – Ее жизнь когда-то состояла из балов и красивых туалетов, поэтому сейчас, когда на ней бальное платье, ей вспоминается, какой она была счастливой. Между прочим, это я подал ей такую идею. Когда я сюда приехал, я заметил, что она несчастна. Она все время плакала. Как-то вечером она велела Хепзебе показать мне свои платья и посетовала, что уже никогда не сможет их надеть.

Почему не сможет, спросил я, и она ответила: зачем, мол, их надевать, раз никто не видит. Тогда я сказал, что мне очень бы хотелось посмотреть. С тех пор всякий раз, когда она чувствует себя сравнительно хорошо, она надевает новое платье, я иду к ней и смотрю, а она рассказывает мне про те времена, когда носила его. По правде говоря, это довольно интересно.

Он говорил об этом как о чем-то вполне обычном.

Кэрри же, представив себе пожилую больную женщину, одетую в вечернее платье и украшенную драгоценностями, а рядом с ней худенького – кожа да кости – мальчика в очках, никак не могла с ним согласиться.

– Смешной ты, Альберт. Не такой, как все, хочу я сказать. Необычный.

– А я не хочу быть как все, – заявил Альберт. – А ты?

– Не знаю, – пожала плечами Кэрри.

Альберт вдруг показался ей таким взрослым, что рядом с ним она почувствовала себя глупой и маленькой. Ей захотелось рассказать ему про то, что миссис Готобед велела передать мистеру Эвансу, и спросить его, о чем, по его мнению, миссис Готобед говорила, но она не могла придумать, как все это изложить, чтобы не показаться ужасно бестолковой. Но тут в кухню ворвался Ник в сопровождении мистера Джонни, и расспрашивать уже было некогда.

– О Кэрри, если бы ты только видела! – в возбуждении кричал Ник. – Озеро, а на нем коричневый остров с белыми чайками! Сначала мне ничего не было видно, но мистер

Джонни велел мне сесть и ждать, я сидел не двигаясь, и тогда остров словно зашевелился. И коричневым он был вовсе не из-за земли, а потому что на нем, так плотно прижавшись друг к другу, что под ними не видно было травы, сидели тысячи тысяч птенцов. О Кэрри, такого зрелища я еще не видел за всю мою жизнь! Какая красота!

– Точно такая же, как в тот раз, когда родился теленок.

Или же когда ты на свое десятилетие получил в подарок перчатки. У тебя все красота, – довольно кисло заметила

Кэрри.

– Ну и что? – Ник был озадачен и обижен. Но вдруг он улыбнулся: – А теперь твоя очередь, да? В будущем месяце твой день рождения!

День рождения Кэрри был в начале мая. Мистер Эванс и тетя Лу подарили ей носовые платочки, а мама прислала зеленое платье, которое оказалось тесным в груди и коротким. Тетя Лу предложила подшить платье другим материалом, чтобы удлинить его, но лиф расширить было сложно, поэтому Кэрри немного поплакала, оставшись одна, но не из-за того, что платье нельзя было надеть, а из-за того, что мама не догадалась, как она за это время выросла. По этому поводу она все утро ходила расстроенная, но после занятий, когда они отправились в Долину друидов, настроение у нее улучшилось. Хепзеба испекла пирог с белой глазурью и украсила его двенадцатью свечками, а мистер Джонни сплел из полевых цветов ей на голову целую корону.

– Теперь ты майская королева, – сказала Хепзеба.

Кэрри была в короне, пока они сидели на солнышке и ели пирог, но ко времени ухода домой цветы немного завяли.

Альберт проводил их до насыпи:

– Нужно было намочить цветы в священном источнике, – заметил он. – Тогда они никогда бы не завяли.

Он говорил, по-видимому, всерьез.

– Ты в это веришь? – спросила Кэрри.

Альберт пожал плечами.

– Хепзеба верит и не верит. Когда она готовит настой из трав, она всегда берет воду из источника, говорит, что с горы бежит чистая вода. Но, по-моему, она считает, что дело не только в этом. Кто знает? Только как-то вечером она помазала водой из источника мою бородавку, и утром, когда я проснулся, бородавки не было и в помине.

– То же самое бывает и от сока фасоли, – сказала Кэрри. – Или если помазать слюной натощак. У Ника была бородавка, он каждое утро плевал на нее, и к концу недели она пропала.

– То – колдовство, – заявил Альберт. – А наш источник священный. Это совсем другое дело.

– Хочешь сказать, что он считается священным с незапамятных времен? – засмеялась Кэрри, стараясь показать, что не верит в эти басни. – То же самое говорит и тетя

Лу, но она у нас немного с приветом.

– По правде говоря, не знаю, – пожал плечами Альберт. – И никто не знает. Только когда-то здешние места считались священными. И не только лес, но и вся гора. Там ведь нашли руины старинного храма – сохранилось лишь несколько камней да старые кости, – откуда, по-моему, и появился этот череп, помнишь, я тебе рассказывал? В

других частях света тоже нашли такие же храмы, кладка стен у них оказалась одинаковая, отсюда сделали вывод, что когда-то существовала единая религия.

Кэрри вспомнила, как они впервые шли по этому лесу, и вся похолодела, хотя день стоял теплый и у них над головой, над верхушками темных тисовых деревьев по-прежнему ярко светило солнце.

– Помнишь, когда мы в первый раз пришли к вам? –

зашептала она, вовсе не собираясь шептать, но так уж у нее получилось. – Мы ужасно напугались. Так вот, нас напугал не только мистер Джонни. Еще до того, как мы услышали его, мы слышали что-то вроде глубокого вздоха. Или стона.

Не смейся!

– Я не смеюсь, – сказал Альберт. – Смеяться над чужими страхами не менее глупо, чем бояться. Здесь не страшней, чем в церкви. По-моему, просто места, где в старину стояли храмы, вызывают у людей какое-то странное чувство… – Помолчав, он добавил шепотом, как и

Кэрри: – Если, конечно, не существует какой-нибудь таинственной силы…

– Ты меня дразнишь! – возмутилась Кэрри, и он засмеялся.

Они уже дошли до конца тропинки и очутились возле насыпи, залитой солнцем.

Из туннеля показался поезд. Он простучал мимо, обдувая ветром их одежду и волосы. Ник, который шел впереди, был уже у поворота, где полотно железной дороги огибало гору, и Кэрри увидела, как он зажал уши руками, когда паровоз загудел.

– Бедный Ник, – заметила она. – Он ненавидит гудки.

– Кэрри… – позвал ее Альберт, и, когда она обернулась, его лицо было близко-близко. Он поцеловал ее, ткнувшись очками в ее нос, и сказал: – Поздравляю тебя с днем рождения!

Кэрри не сумела придумать, что сказать в ответ.

– Большое спасибо, – наконец очень вежливо выдавила она.

– Девочки не говорят спасибо, когда их целуют. – Хотя у Альберта по-прежнему был спокойный, менторский тон, лицо у него загорелось. Он поспешно отвернулся, помахал, не глядя, рукой на прощание и побежал вниз по дорожке. И

как только скрылся из виду, громко запел.

Кэрри тоже пела, прыгая по шпалам, пела и смеялась про себя. Когда она поравнялась с Ником, он спросил:

– Чего ты смеешься?

– Что, мне нельзя смеяться? Такого закона нет. Слышал ли ты когда-нибудь про закон, который запрещает смеяться, мистер Умник-Разумник?

Но такой закон, по-видимому существовал. Не настоящий закон, разумеется, а правило, которое Кэрри выработала для себя и которого до сегодняшнего дня, когда она забыла о нем, старалась неуклонно придерживаться.

Забыла, что нельзя показывать мистеру Эвансу свою радость…

Подпрыгивая и напевая, она бежала вверх по улице, пока не очутилась в лавочке у мистера Эванса. Смех так и пузырился у нее внутри, и, когда мистер Эванс поднял глаза и сказал: «А, это ты!», она не смогла сдержаться и засмеялась.

– А кто вы думали? – спросила она. – Кошка?

И эта глупая шутка вызвала у нее такой прилив смеха, что на глазах появились слезы.

Он стоял, не сводя с нее глаз, и, когда заговорил, голос его был зловеще спокойным:

– Что в тебя вселилось, девочка?

Но даже это не остановило ее. Она поглупела от радости.

– Ничего, мистер Эванс, просто все хорошо, – ответила она и побежала из лавки в кухню.

Он пошел за ней. Она стояла у раковины, наливая воду в стакан, и он остановился рядом. Она налила воды и выпила.

– Вы, я вижу, не спешите? – зашипел он. – Забыли, что на свете есть еще люди, кроме вас? Когда мне, наконец, подадут чай?

От холодной воды, ручейком бежавшей у нее в груди, Кэрри задохнулась. Когда она наконец перевела дух, она сказала:

– Я предупредила тетю Лу, что мы сразу после школы пойдем к Хепзебе. Мы не опоздали.

Она видела, что тетя Лу уже накрыла стол к чаю: чистая скатерть, тарелка с бутербродами и маленький пирог со свечками.

Мистер Эванс чмокнул вставными зубами, его бесцветные глаза блеснули холодом.

– Нет, нет, разумеется, не опоздали. Извините, ради бога. Пожалуйста, приходите и уходите, когда вам будет угодно. Зал свободы устроили из моего дома! Праздничный чай давно ждет, но ты предпочитаешь развлекаться где-то на стороне! Пожалуйста, не оправдывайся. У тебя все написано на лице.

– Я обещала вернуться к половине седьмого, и мы вернулись, – упорствовала Кэрри.

– Прикажете подавать? Слуг, значит, из нас сделали? А

благодарности никакой? Тетя ухаживает за вами, в кровь стирая руки, а «спасибо» слышит мисс Грин? И за что, могу я поинтересоваться? За чужой счет легко быть щедрой!

Мисс Грин имеет возможность приглашать в дом кого ей заблагорассудится, ибо счета оплачивает не она.

– Кроме нас с Ником, там никто не бывает, – сказала

Кэрри.

– А вас туда, между прочим, приглашали? Это ведь дом моей сестры. Она вас приглашала? Нет. Но вас это мало волнует, поскольку вы ее ни разу не видели. Зато держать бедняжку подальше от людских взоров очень устраивает мисс Грин.

– Никто ее не держит, она просто больна! – выкрикнул

Ник. До сих пор он слушал молча, стоя у дверей, но теперь прошел в середину комнаты и уставился на мистера Эванса горящими от гнева глазами. – И Кэрри, между прочим, ее видела, – добавил он.

Мистер Эванс перевел взгляд на Кэрри, и она задрожала.

– Только один раз, – еле слышно проронила она.

– А почему ты не сказала мне об этом?

– Я не думала…

– Не думала! О чем не думала? Что мне может быть интересно? Моя родная сестра – и мне неинтересно услышать о ней?

– Да не о чем особенно рассказывать-то.

– Она ничего не говорила? Сидела и молчала? Ничего не просила передать мне, ее брату?

Кэрри почувствовала, что задыхается. Лицо мистера

Эванса, бледное и влажное, как сыр, нависло над нею.

– Говори, девочка, и не пытайся лгать!

Кэрри затрясла головой. Говорить она не могла. Ей казалось, что сбывается дурной сон, было так страшно, хотя она не понимала почему. Бесцветные глаза мистера Эванса впивались в нее, спасения не было…

Ее спасла тетя Лу.

– У вас новая блузка, тетя Лу? – звонким голосом спросил Ник, и мистер Эванс, забыв про Кэрри, повернулся к сестре.

Она стояла в дверях и растерянно улыбалась. На ней была розовая с оборочками блузка, совсем не похожая на ту, что она носила всегда, волосы гладко причесаны, а губы накрашены! У нее был совсем другой вид. Она стала почти хорошенькой.

– Легкомысленная женщина – оскорбление взора божьего, – страшным голосом возвестил мистер Эванс.

Тетя Лу перестала улыбаться.

– Тебе нравится моя блузка, Ник? – храбро спросила она. – Ее мне подарила приятельница, у которой я гостила.

И помаду дала тоже она.

– Помаду! – завопил мистер Эванс.

– Большинство женщин пользуются помадой, Сэмюэл, – тихо вздохнув, сказала тетя Лу. – Я хочу быть как все, когда мы пойдем на танцы. В лагерь, – прошептала она.

Голосок тети Лу был едва слышен. – На американскую базу.

– К американским солдатам? – взревел мистер Эванс.

Он повернулся к детям. – Марш отсюда оба! Мне нужно поговорить с сестрой.

Они выбежали из кухни во двор, туда, где еще светило солнце. Прочь с глаз, но чтобы было слышно. Правда, их совсем не интересовало, что скажет мистер Эванс, потому что они слышали это уже раньше. Женщины, которые мазали губы, носили короткие платья и гуляли с американскими солдатами, по его мнению, обречены на вечные муки. И тетя Лу знала это.

– Она, должно быть, совсем рехнулась, раз вошла в кухню и дала ему увидеть себя в таком виде. Как будто не знает, что он собой представляет.

– Она сделала это только для того, чтобы он отстал от тебя, – объяснил Ник. – И не ругал тебя в твой день рождения.

– Правда? – переспросила Кэрри и добавила: – Как ты думаешь, долго он будет ее бранить?

– Пока она не заплачет. Тогда он велит ей умыться, и мы будем пить чай. Ты хочешь есть, Кэрри?

– Нет.

– И я не хочу. У меня кусок в горло не полезет. – Он сидел, сгорбившись и прислушиваясь к доносившемуся из кухни реву. – Хоть это и не в первый раз, а привыкнуть все равно трудно. Противный он, мерзкий и болтливый кабан.

За что он к тебе привязался? Что требовал сказать?

– Не знаю.

– А при нем ты знала, – взглянул на нее Ник. – По твоему лицу было видно, что ты знаешь. И он это тоже понимал.

Кэрри застонала и так широко развела руки в стороны, что у нее заболели лопатки. Потом она опустилась рядом с ним и уткнулась головой в колени.

– По-моему, он хотел, чтобы я сказала что-нибудь плохое про Хепзебу. Что она, например, плохо обращается с его сестрой. Но не только это. – И, с ужасом припомнив, что поручила ей передать своему брату миссис Готобед,

добавила громко и решительно: – Не буду я шпионить для него, не буду! И ничего ему не скажу!

– Не кипятись, сестричка, – мягко посоветовал ей удивленный Ник. – Никто этого и не требует. Не может же он тебя заставить.

– Не знаю. – Уверенности у Кэрри не было.


8


– Мистер Эванс ненавидит американцев, – рассказывала Кэрри Хепзебе. – Тетя Лу собиралась вчера навестить свою приятельницу, но он ей не позволил, потому что в тот раз, когда она ездила к ней, они ходили на танцы с американскими солдатами. Не понимаю, почему он не разрешает.

Американцы ведь приехали сюда помогать нам воевать с

Гитлером.

Хепзеба и Кэрри были на кухне одни. Хепзеба гладила.

А поскольку в Долине друидов электричества не было, то она пользовалась двумя чугунными утюгами, попеременно ставя их на огонь. Когда один утюг становился холодным, она брала другой и, послюнив палец, пробовала, достаточно ли он горячий. Вот и сейчас попробовала, и утюг сердито зашипел.

– Да, мистер Эванс не любит американцев.

– И вообще он противный! – возмущалась Кэрри. –

Бедная тетя Лу, как она плакала! Стояла у мойки, мыла посуду после чая, а по щекам у нее бежали слезы. –

Вспомнив об этом, Кэрри чуть не задохнулась от гнева и беспомощности. – Миссис Готобед тоже назвала его злым и бесчестным.

– У него была тяжелая жизнь, вот он и стал неприветливым и злым, – объяснила Хепзеба. Она гладила рубашку мистера Джонни, и в кухне пахло влажностью и крахмалом. – Он видел, как погиб под землей его отец, и не мог его спасти. Тогда он поклялся, что никогда не спустится в шахту. И остался верен своей клятве. Он нашел себе место в продуктовой лавке, где должен был убирать помещение и разносить продукты, и старался экономить каждую копейку, пока не накопил достаточно для того, чтобы, взяв заем в банке, откупить эту лавку. Жена его была ему плохой помощницей, она часто болела, а у него на руках были еще его младшая сестра и собственный сын. Миссис Готобед с удовольствием забрала бы сестру, но он не разрешал. Он считал Готобедов легкомысленными, потому что они играли в азартные игры, путешествовали и наслаждались жизнью, а Луиза, говорил он, должна воспитываться в страхе перед богом.

– Бедная тетя Лу, – вздохнула Кэрри.

– Как знать. Я не уверена, лучше ли ей было бы здесь.

Жить у богатых людей в нахлебниках тоже несладко. –

Хепзеба сказала это так, будто сама прошла через подобное испытание. Она сложила выглаженную рубашку и расправила воротник. А потом улыбнулась Кэрри. – Словом, мистеру Эвансу выпала нелегкая доля сражаться в одиночку за свой кусок хлеба, а потому он стал злиться на тех, кому больше повезло. Именно в этом он и упрекает миссис

Готобед, она прожила легкую жизнь.

– Он не может простить миссис Готобед, говорит тетя

Лу, потому что она вышла замуж за сына владельца шахты.

Они были плохие хозяева, считает он, и по их вине погиб его отец.

– Отчасти это так, – согласилась Хепзеба. – Но главная причина в том, что ему пришлось всю жизнь тяжко трудиться, в то время как она, не пошевелив и пальцем, приобрела положение в свете, когда вышла замуж за человека из богатой семьи. И наверное, в свое время она дала ему почувствовать разницу между ними. Когда мы с мистером

Джонни впервые здесь появились – он был тогда совсем мальчиком, да и я не намного старше, – у Готобедов еще водились деньги и дом был поставлен на широкую ногу.

Держали дворецкого, кухарку, горничных, был даже управляющий имением. Бакалейные товары закупались в большом лондонском магазине, но скоропортящиеся продукты она брала у брата, а потом посылала служанку с жалобой на их качество. Он же объяснялся с ней через человека, который доставлял продукты. Они ни разу не сказали друг другу ни слова! Они стоят друг друга, говорили люди. Гордые, как павлины, да к тому же упрямые, ни на шаг не хотят уступить. В этом-то и беда. Она ведь любит его, но все эти годы они были в ссоре, а сейчас мириться уже поздно. Он ни за что не простит ей того образа жизни, который она вела, а она не желает, чтобы он узнал, до чего она дошла. По ее понятиям, она бедна, как церковная мышь, да и физически совсем ослабла.

История эта расстроила Кэрри. Она пересказала ее

Нику и добавила:

– Давай никогда в жизни не ссориться.

– А почему мы должны поссориться?

– Не знаю. Но давай не ссориться.

– Я не буду, если ты не начнешь.

– Даешь слово?

– Пожалуйста. – Ник не очень охотно, но тем не менее лизнул указательный палец и провел им по горлу.

Кэрри сделала то же самое.

– Жалко мне мистера Эванса, – вздохнула она.

– Еще чего? – возмутился Ник. – Ты что, совсем спятила, что ли?

Спустя два дня, когда они были в доме одни, зазвонил звонок у входной двери. Кэрри пошла открывать. На пороге стоял американский солдат. Он был очень высокий и очень вежливый. Сняв фуражку, он, растягивая слова, учтиво сказал:

– Майор Харпер к вашим услугам, мэм. Майор Кэс

Харпер. Могу я видеть мисс Луизу Эванс?

Мистер Эванс был на заседании муниципального совета, а тетя Лу отправилась в приходскую церковь сделать там уборку перед воскресным днем.

– Сейчас дома только мы с Ником, – ответила Кэрри.

Майор Харпер улыбнулся, и в уголках глаз у него набежали морщинки. «Он довольно старый», – решила Кэрри, глядя на складки на его пухлых розовых щеках и на залысины по бокам головы.

– Можно мне подождать мисс Луизу? – спросил он.

В доме Эвансов ни разу не было гостей. У тети Лу были в городе приятельницы, которые иногда приглашали ее на чай, но она никогда не осмеливалась позвать их к себе.

«Один раз пригласишь, потом не выгонишь, – утверждал мистер Эванс. – Будут ходить взад и вперед, туда и сюда, вверх и вниз, днем и ночью…»

У Кэрри схватило живот, когда она подумала о том, что скажет мистер Эванс, если по возвращении домой с заседания муниципального совета увидит у себя в гостиной американского солдата.

– Нет, нельзя, – наконец решилась Кэрри. – Извините, пожалуйста, но дело в том, что мистер Эванс может вернуться домой первым.

Майор Харпер слегка удивился.

– Брат мисс Луизы? Что ж, буду очень рад с ним познакомиться.

– Я не уверена, будет ли он рад, – совсем растерялась

Кэрри. – Он… Он не любит американских солдат. Не вас лично, вы… Вы хороший. Дело в том…

Она боялась, что майор Харпер рассердится, но он только улыбнулся, поблескивая голубыми глазами.

– Я и вправду неплохой, – заявил он.

Он и вправду хороший, подумала Кэрри. Страшно даже подумать, что будет, если мистер Эванс придет и начнет на него кричать. Мистер Харпер расстроится, расстроится и тетя Лу, а главное, мистер Эванс ни за что не позволит ей снова встретиться с майором.

– Ждать нет смысла, право, нет, – принялась она убеждать его. – Ничего хорошего из этого не выйдет. Даже если вы дождетесь ее, мистер Эванс никуда не разрешит ей пойти с вами: ни на танцы, ни в кино. Он говорит, что танцевальные залы и кинотеатры – это пристанище дьявола и что легкомысленная женщина – это оскорбление взора божьего.

Майор Харпер перестал улыбаться. Его пухлое, розовощекое лицо стало серьезным, равно как и голос:

– Мисс Луиза – славная, благородная женщина, и мне не хотелось бы нарушать ее покой.

– Боюсь, что нарушите, – сказала Кэрри. – Он доведет ее до слез. Он всегда доводит ее до слез.

– Понятно, – наконец уразумел майор Кэс Харпер. –

Весьма признателен за разъяснение ситуации. Может, вы передадите… – Он помолчал, словно сомневаясь, сумеет ли

Кэрри передать тете Лу. – Скажите ей, что я заходил. И все.

И еще, что очень сожалею, что ее не застал.

Кэрри смотрела ему вслед, пока он шел по горбатой главной улице городка. Армейская машина стояла возле

«Собаки с уткой» и он, не оглядываясь вошел в кабачок.

Кэрри затворила дверь лавки.

– Гадкая, противная девчонка! – налетел на нее Ник.

Оказывается, он стоял позади нее, лицо его было пунцовым. – Ее знакомый пришел к ней с визитом, а ты его выгнала!

– Не могла же я позвать его в дом. Вдруг придет мистер

Эванс?

– Мистер Эванс, мистер Эванс! Ты только и думаешь про мистера Эванса! А как быть бедной тете Лу?

– Начался бы скандал, она опять бы плакала, – сказала

Кэрри. – Я не могу видеть ее слез.

– Не можешь? А ей какое до этого дело? Может, она предпочла бы встретиться со своим знакомым, даже если потом ей суждено плакать, – предположил Ник. – Я пойду и скажу ей.

Оттолкнув ее, он открыл дверь и помчался по улице в сторону бульвара Павших воинов, к приходской церкви.

Секунду помедлив, Кэрри бросилась вслед за ним.

– Подожди меня, Ник, – крикнула она.

Он оглянулся, и на лице его появилась ухмылка.

В церкви было холодно, как в подвале. Тетя Лу, стоя на коленях, скребла пол в проходе между рядами. Когда они подбежали к ней, она села на корточки, тыльной стороной ладони откинув упавшую на лицо прядь волос.

– Приходил ваш знакомый, – крикнула Кэрри. – Майор

Кэс Харпер.

– Вот как? – отозвалась тетя Лу. Она сидела, не сводя с них глаз.

– Он пошел в «Собаку с уткой». Скорей, а то он уедет.

Тетя Лу поднялась на ноги, снова поправила волосы.

Руки ее дрожали, как красные осенние листья, а светлые глаза сияли.

– Оставьте ваши волосы в покое, они в порядке, – сказал Ник. – Снимите только фартук.

Она сняла фартук, сложила его и посмотрела на себя.

– Боже мой, – простонала она. – На мне старая юбка!

– Он такой хороший, что не обратит на это внимания, –

сказала Кэрри.

Тетя Лу заломила свои красные руки.

– Я не могу… Не могу я войти в «Собаку с уткой».

Мистер Эванс…

– Не узнает, если вы сами ему не скажете, – рассердилась Кэрри. – Никто не скажет, я уверена.

Хорошо бы, если бы так и получилось. В этом городке трудно что-нибудь утаить. Найдутся люди, которым доставит удовольствие доложить члену муниципального совета Эвансу, что его сестру видели в «Собаке с уткой», да еще в сопровождении американского солдата. Не для того чтобы причинить неприятность тете Лу – ее все любили, – а чтобы досадить ему…

– А пол? – вдруг вспомнила тетя Лу. – Я не домыла пол.

– Мы домоем! – решил Ник. И добавил, недурно подражая голосу мистера Эванса: – Ну-ка, девочка, если решила идти, иди. Давай-ка побыстрей!

Они доскребли половицы, убрали ведро и тряпки в комнатку при кафедре, где хранились цветочные горшки и одежда священника и медленно двинулись назад к дому.

Возле «Собаки с уткой» уже не было никаких следов армейской машины, но и тетя Лу домой не приходила. Только мистер Эванс сидел за своей бухгалтерией в конторе.

– Не видели тетю? – спросил он.

– Сейчас так хорошо на улице, – ответила Кэрри. – Она пошла погулять. Я обещала приготовить ужин.

Она накрыла стол в кухне, нарезала хлеб, положила в миску жаркое, сварила какао. На улице смеркалось.

– Как ты думаешь, она вернется? – прошептал Ник.

Кэрри отнесла какао мистеру Эвансу в контору. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и тер глаза. Глаза покраснели и слезились, а уголки губ у него были опущены вниз.

– Все цифры и цифры, – пробормотал он. – Конца им нет. Для праведника нет отдыха!

– Зачем вы столько работаете? – спросила Кэрри, припомнив, как Хепзеба рассказывала ей, что он трудился всю жизнь, не получая ни от кого помощи.

– Тебе жаль меня? – с удивлением посмотрел на нее он. – Не часто мне доводится слышать слова участия. – И

он улыбнулся – не той свирепой ухмылкой, как всегда, а совершенно обычной усталой улыбкой – и сказал: – Пока идет война, я все вынужден делать сам. Не могу найти даже, кто бы доставлял продукты на дом. Однако гордиться следует только тем, что достается тяжким трудом, поэтому я выстою, девочка, не бойся! Иди накорми юного Никодимуса и поужинай сама.

Но Кэрри ушла не сразу, потому что, во-первых, ей вдруг стало в самом деле жаль мистера Эванса, а во-вторых, она чувствовала себя виноватой. Она солгала ему, сказав, что тетя Лу пошла гулять, а тетя Лу об этом и понятия не имеет. Вдруг она придет и скажет ему, что была где-нибудь еще? Ужасно, когда тебя уличают во лжи, ужасно в любое время, но сейчас, когда он так по-дружески с ней поговорил, еще хуже.

– Хотите я помогу вам считать? Я довольно сильна в математике, в школе это мой любимый предмет.

Она снова солгала, щеки ее загорелись от стыда, но он ничего не заметил, потому что тренькнул дверной звонок.

Дверь отворилась и закрылась. Послышались быстрые, легкие шаги, и в контору вошла тетя Лу. Она улыбалась, а лицо ее сияло так, будто внутри у нее горели свечки.

Словно елка на рождество, подумала Кэрри.

Увидев, что мистер Эванс повернулся и посмотрел на сестру, она почувствовала, как у нее защемило сердце. Что кричали дежурные во время воздушной тревоги, когда замечали, что в окно пробивается луч света? «Потушите свет!», «Потушите свет, тетя Лу!» – безмолвно молила

Кэрри, а вслух спросила:

– Хорошо погуляли?

Тетя Лу рассеянно взглянула на нее, словно Кэрри говорила на каком-то непонятном, иностранном языке. «Не делайте глупости, тетя Лу!» – молила Кэрри, зная наперед, что мольбы ее не будут услышаны. Мистер Эванс обязательно узнает, и будет страшный скандал. Он поймет, что

Кэрри солгала ему, обидится и больше не будет ей верить…

Она стояла, опустив голову, и ждала, когда разразится гроза. Но он только сказал:

– Хорошо, хорошо. Гуляют, гуляют и днем и ночью.

Идите ужинайте. А я должен работать и зарабатывать на хлеб насущный!


9

Кэрри больше не встречала майора Кэса Харпера, но

Ник его видел. Однажды днем, после занятий, он влез на кучу шлака и с ее вершины, глянув в сторону горы, заметил, что на траве возле ручейка сидят тетя Лу с ее майором, а на дороге неподалеку от них стоит армейская машина.

– Они меня не видели, – сказал он Кэрри.

– И ты забудь, что видел их, – посоветовала Кэрри. – А

то вдруг мистер Эванс начнет задавать вопросы. Где она, чем занимается и тому подобное. Сделаем вид, что ничего не знаем.

Но не знать было невозможно. Тетя Лу выглядела такой радостной. Подметая и стирая пыль, она беспрерывно пела, пока наконец мистер Эванс не разозлился:

– Что ты все щебечешь, как птица, сестра?

И она впервые осмелилась ему возразить:

– Разве веселье не услаждает слух божий, Сэмюэл?

«Неужели он не догадывается о происходящем?» –

думала Кэрри, но в те дни он был более доверчив, чем обычно, наверное, потому, что жил в состоянии радостного ожидания. Его сын Фредерик написал, что приезжает в отпуск, и мистер Эванс все время хлопотал в лавке, приводя в порядок помещение и бухгалтерские документы.

– Пусть видит, что я отношусь к делу с полной ответственностью, – объяснял он Кэрри, когда она помогала ему убирать на полках. – Это придаст ему бодрости. Будет знать, что по окончании войны ему есть чем заняться.

Фредерик, здоровенный коренастый малый с чересчур широким задом, явился в конце июня. Он был очень похож на отца, только гораздо толще и красный лицом, в то время как мистер Эванс отличался бледностью. «Белоснежка и

Красная роза» прозвала их Кэрри, но Ник придумал им прозвище получше. Фредерику накрывали вместе с отцом в гостиной, и оба они очень любили сочное, с кровью мясо.

Как-то раз, когда дверь осталась открытой, Ник увидел, как они оба сидят, положив локти на стол, и жуют, хватая куски мяса прямо руками. «Изо рта у них сочилась кровь, –

рассказывал он потом Кэрри. – Они настоящие людоеды, вот кто они».

Фредерик получил увольнение на неделю. Большую часть времени он спал либо на кровати, либо развалившись в самом удобном кресле на кухне и, открыв рот, громко храпел. Он должен был уехать в воскресенье, а субботу

Кэрри с Ником собирались провести в Долине друидов, помочь в уборке сена.

– Возьмите с собой Фреда, – сказал мистер Эванс, когда они уже уходили. – Хватит ему спать.

Фред застонал в знак протеста, но отец сурово посмотрел на него:

– Тебе полезно туда сходить. Ты там уже давно не был, а пора бы засвидетельствовать тетушке свое почтение!

Фред снова застонал, но принял сидячее положение и довольно добродушно принялся натягивать сапоги.

– Против рожна не попрешь, – подмигнул он Кэрри, когда мистер Эванс вышел. – Не возражаете против моей компании?

В глубине души они были не очень ему рады. Когда

Фредерик не спал, он был настроен довольно доброжелательно, хотя часто беспричинно хохотал и задавал такие вопросы, на которые ответа не существовало. Например:

«Что поделываешь, Кэрри? Все фокусы выкидываешь?»

Такое поведение раздражало, но его еще можно было терпеть, и, пока они шли в Долину друидов, Кэрри решила про себя, что он совсем не плохой парень. Он вел себя с ними как старший брат, весело шутил и спел им две-три никак не подходящие для детского слуха солдатские песни, заставившие их обоих глупо хихикать.

– Если бы мистер Эванс услышал, что ты поешь такие песни, он бы с тебя шкуру спустил, – сказал Ник, и Фредерик, загоготав, вскинул его себе на плечо и побежал вдоль железной дороги, словно Ник ничего не весил.

«Похож на медведя, – решила Кэрри. – Благодушный, глупый, сильный медведь».

Да, он, несомненно, был сильнее всех в Долине друидов. Сено скосили несколько дней назад, на солнце оно высохло, и Фредерик без особого труда подавал его на повозку, в которой стоял Альберт. Кэрри, Ник и мистер

Джонни тоже были не без дела, но их успехи были куда скромнее успехов Фредерика, и устали они гораздо быстрее. По его красному лицу струился пот, но руки работали, как поршни, и Альберт едва успевал справиться с одной охапкой сена, как уже поднималась другая. Альберт метался из стороны в сторону, стекла его очков блестели на солнце, лицо было бледным, но решительным.

– Кулдык-кулдык, – прокулдыкал мистер Джонни и опустил свои вилы.

– Он говорит, пусть Фред работает один, – перевел

Ник. – И правда, Альберт не поспевает за Фредом.

– Бедный Альберт, – сказала Кэрри, решив, что Альберт, наверное, стесняется того, что не поспевает за Фредом, да еще в присутствии посторонних.

Она забыла, что Альберт никогда не хвастался своей силой и умением. Он услышал ее слова и крикнул:

– Мне нужна помощь, а не жалость. Ну-ка, Кэрри, влезай сюда и займись делом. Мне подает сено не человек, а машина.

Как славно стоять по колено в сухом, сладко пахнущем сене и помогать Альберту принимать у Фреда охапки сена, порой такие тяжелые, что у них обоих подкашивались ноги! Они обрадовались короткой передышке – солнышко так приятно грело спину! – когда мистер Джонни, взяв лошадь под уздцы, передвинул телегу чуть подальше. Они все время двигались по направлению к дому, и к часу дня вся поляна очистилась от сена. Кэрри было жарко, она устала, но испытывала огромное удовольствие. Она легла ничком на сено и, не обращая внимания на острые соломинки, что лезли в уши и в нос, заявила:

– Если бы я была фермером, я бы только и занималась тем, что убирала сено.

– А я нет, – сказал Альберт. – Я устал до смерти. Я, наверное, не создан для физического труда. Кто пришел с вами? Сын мистера Эванса? Сильный он малый, что и говорить.

– Зато ума, по-моему, не хватает, – отозвалась Кэрри.

Фредерик стоял, опираясь на вилы, и, по-видимому, слушал мистера Джонни, который, размахивая руками, что-то кулдыкал. Ник лежал на земле и следил за ними.

Царила мирная идиллия: журчал голос мистера Джонни, как жаворонок, уходящий куда-то вверх, в небо, а поляна, дом с высокими трубами и безмолвная гора позади – все было залито солнцем. Кэрри было так сладко, что она даже застонала от удовольствия. Она зевнула, потянулась и сказала:

– Это самое лучшее место на всем белом свете. Во всей вселенной. Правда, Альберт?

Но Альберт не слышал. Он торопливо поднимался на ноги.

– Перестань! – крикнул он. – Прекрати немедленно!

Кэрри перевела взгляд туда, куда смотрел он. Фредерик, перекосив лицо на манер мистера Джонни и суетливо махая руками, танцевал вокруг него.

– Кулдык-кулдык, кулдык-кулдык, – выкрикивал он глумливым голосом, потом хрипло расхохотался и дернул мистера Джонни за бант.

Кэрри слышала, как Альберт ахнул и в ту же секунду спрыгнул с повозки и бросился к ним. Но не успел он добежать до них, как мистер Джонни, пронзительно вскрикнув – Кэрри ни разу не слышала, чтобы он так кричал, –

кинулся на Фредерика, молотя его кулаками. Фредерик сделал шаг назад, оступился и упал, как подрубленное дерево. А мистер Джонни схватил вилы…

Кэрри вскрикнула и закрыла лицо руками. И сквозь страх и мрак, расцвеченные красными пятнами, услышала, как Альберт крикнул:

– Ник, беги сюда, помоги мне держать его!

Тогда она посмотрела и увидела, что мистер Джонни вырывается из рук Альберта и Ника, а Фредерик уползает от них подальше.

Все кончилось очень быстро. К тому времени, когда

Кэрри спрыгнула с повозки, мистер Джонни перестал вырываться из рук Альберта и Ника и заплакал, а лицо его совсем искривилось и стало ярко-красным. Мальчики отпустили его, а Ник отыскал в его нагрудном кармане носовой платок, вытер ему лицо и ласково сказал:

– Все в порядке, мистер Джонни, все кончилось, пойдем поищем Хепзебу.

Он взял его за руку, и мистер Джонни пошел за ним покорный, как овечка.

Фредерик сидел на земле с белым как мел лицом.

– Посмотри, – сказал он, и Кэрри увидела, что рука у него в крови. Вилы, по-видимому, все-таки задели его.

– Так тебе и надо. Он был бы прав, если бы убил тебя.

Он сидел, не сводя с нее глаз, а нижняя челюсть у него отвисла.

– Такого злющего психа надо держать под замком, –

сказал он и встал с земли.

Он подошел к повозке, достал пачку сигарет из своей куртки, что висела у заднего борта, и закурил, мрачно поглядывая вокруг.

– Гадкое, подлое животное! – намеренно громко сказала Кэрри, чтобы он ее услышал.

– Животное, но не подлое, а глупое, – возразил Альберт. – Он просто не знает, как обращаться с человеком вроде мистера Джонни. И не он единственный. Таких большинство. Они либо пугаются, либо смеются. Мистер

Джонни терпеть не может, когда его передразнивают, он ужасно злится. Хепзеба говорит, что, когда они жили в

Норфолке, ей приходилось не спускать с него глаз, потому что он то и дело лез в драку, хотя тогда он был еще совсем мальчишкой и никого как следует побить не мог. А здесь он успокоился, сюда почти никто не приходит. Но Хепзеба говорит, что если им когда-нибудь придется отсюда уехать и жить среди чужих людей, которые не будут понимать, как он обидчив, тогда, возможно, ему суждено отправиться туда… куда он сказал! – Он кивнул в сторону Фредерика и добавил шепотом: – В сумасшедший дом!

– Мистер Джонни не сумасшедший!

– Конечно, нет. Я, по крайней мере, так не считаю. Но ты же видела, что он сделал? – Лицо у него стало беспомощным, он снял очки и протер стекла подолом своей рубашки.

– Смотри, кто идет, – сказала Кэрри, и он поскорее надел очки на нос.

К ним, опираясь на руку Хепзебы, шла миссис Готобед.

На ней было длинное светло-серое платье, отделанное по подолу розовыми страусовыми перьями. Тонкой, унизанной кольцами рукой она приподнимала юбку впереди, но сзади платье тянулось по земле, и перья цеплялись за солому. Она еще больше похудела с тех пор, как Кэрри ее видела, а лицо ее стало совсем прозрачным: проглядывала каждая косточка, каждая жилочка. Но голос был по-прежнему звонким, как колокольчик:

– А ты, Фредерик, остался таким же задирой, как и прежде?

Он подошел к ней. Выражение лица у него стало на удивление робким.

– Да я только пошутил, тетя Дилис. Это была всего лишь глупая шутка.

– Глупая – это верно. Ты всегда отличался глупыми шутками, верно, Фредерик? – И она улыбнулась, хотя глаза ее остались холодными как лед, и спросила: – Нравится тебе в армии?

Одетая в длинное шелковое вечернее платье, она, казалось, вела светскую беседу в гостиной, подумалось

Кэрри, а не посреди залитой солнцем поляны.

– Да, тетя Дилис.

– А что ты будешь делать, когда кончится война? Вернешься в лавку?

Тон ее был презрительным. Кэрри заметила, что у

Фредерика покраснел затылок.

– Нет, не вернусь, – ответил он. – Это я твердо решил.

Здесь, в нашей долине, скучно, тетя Дилис. Слишком скучно для меня. Я хочу что-нибудь поинтереснее.

Она оглядела его с ног до головы.

– Ты понимаешь, что этим очень огорчишь своего отца? – спросила она.

Фредерик промолчал, и она чуть вздохнула. Потом посмотрела на Кэрри.

– Ну-с, мисс Изумрудные глазки, нравится тебе моя поляна с сеном?

Кэрри кивнула головой. Она не сводила глаз с платья миссис Готобед. Светло-серый шелк с розовыми страусовыми перьями. То самое, в котором, по словам ее мужа, она была похожа на королеву. «Я приберегаю его напоследок», – вот что она сказала Кэрри тогда.

Кэрри почувствовала, будто куда-то проваливается или летит, летит против ветра и поэтому задыхается. Она с усилием подняла глаза – веки, казалось, стали каменными.

Миссис Готобед улыбалась ей, а глаза ее смотрели с участием, словно она знала, о чем Кэрри думает, и это ей казалось даже забавным.

– Дурные предчувствия не всегда сбываются, особенно когда их ждешь. Поэтому бояться – пустая трата времени.

Помни это! – Негромко рассмеявшись, она снова оперлась на руку Хепзебы, но потом добавила: – И помни кое-что еще. Ты не забыла? То, что я просила тебя передать?

– Нет, – ответила Кэрри, – не забыла.


10

Миссис Готобед умерла в самый разгар июля. К вечеру в лавку пришел Альберт с письмом мистеру Эвансу от

Хепзебы.

– Случилось это еще утром, но некого было послать, пока я не пришел из школы.

Мистер Эванс стоял за прилавком и читал письмо, а

Кэрри с Альбертом следили за ним. Он аккуратно сложил листок бумаги, положил его обратно в конверт и с минуту смотрел куда-то вдаль. Затем подошел к двери лавки и запер ее.

– В знак уважения к усопшей, – объяснил он сердито, обращаясь к Кэрри, словно она не одобряла его действий. И

пошел на кухню сказать тете Лу.

А Кэрри с Альбертом отправились на гору. Поднимались они молча. Не говоря ни слова, уселись на охапку свежескошенной травы спиной к сухой каменной стене, и вечернее солнце било им в глаза. Кэрри думала о том, что все ее знакомые, все, кого она знала, по-прежнему едят, дышат и ходят, а вот миссис Готобед уснула вечным сном.

Капли пота выступили у нее на лбу.

– Я в первый раз в жизни сталкиваюсь со смертью, –

сказала она.

– Но, к сожалению, не в последний, так что привыкай, –

довольно жестко ответил Альберт.

– Зачем ты так говоришь? – упрекнула его Кэрри. – Да еще таким тоном?

– Потому что ты начала плакаться. Первое горе в моей жизни, бедная я!

– Я не это имела в виду.

– Вот как?

– Да.

Обломком ветки Альберт зацепил кусочек земли и приподнял его. Из-под него врассыпную бросились красные муравьи, унося с собой свои торпедообразные личинки. Через несколько секунд они все исчезли в крошечных черных ямках.

– Поразительно сообща они действуют, – заметил

Альберт. – Как ты думаешь, что, по их мнению, произошло?

– То же самое, что подумал бы ты, если бы с твоего дома сняли крышу, – холодным, обиженным тоном ответила Кэрри. – Или если бы на него упала бомба.

– Тем не менее люди не умеют так быстро реагировать.

Не способны на это. Они начали бы рассуждать, думать и удивляться, а тем временем чей-нибудь огромный сапог опустился бы и раздавил дом… И конец… – Он помолчал и смущенно взглянул на Кэрри. – Извини, что я был так груб.

– Ничего.

– Нет, не ничего. Я расстроился и выместил все это на тебе. Так не делают.

– Ничего, – повторила Кэрри.

– Одним словом, извини.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– Она… Она тяжело умирала? – спросила Кэрри.

– Хепзеба сказала, что это произошло мгновенно.

Словно выключили свет.

– Правда? А что теперь будет с Хепзебой? Неужели ей придется уехать из Долины друидов? Раз она была только в услужении, хочу я сказать, значит, не сможет там остаться.

Куда она денется? И что будет с мистером Джонни? Ой, Альберт!

– Вытри слезы, королева трагедии, – сказал он. – Все будет в порядке. По крайней мере, я в это верю, потому что мне сказала сама миссис Готобед. Она сказала, что будет преступлением, если они останутся без крова, когда она умрет; мистер Джонни человек беспомощный, а Хепзеба все эти годы так хорошо за ней ухаживала. Она оставила завещание, сказала она, согласно которому они оба смогут жить в этом доме столько, сколько хотят. Она не могла оставить им деньги, потому что сама жила на ренту, которая прекращается с ее смертью, но у мистера Джонни есть кое-какая сумма, унаследованная им от родителей, а Хепзеба зарабатывает, разводя птицу, поэтому у них есть на что жить. Миссис Готобед все это как следует продумала. У

нее нет близких родственников со стороны мужа, сказала она, о которых надо было бы позаботиться, а с ее собственной стороны – только Эвансы. По-моему, она оставила свои драгоценности – там ничего особенного нет, в основном подделки, – вашей тете Лу, а дом – мистеру Эвансу, но от него ему будет мало толку. Он не сможет продать его или сдать, пока там живет Хепзеба. – Альберт сделал кислое лицо. – Вот он, наверное, взбесится-то, когда узнает об этом, правда? Должно быть, рассчитывает на порядочное наследство. Что ни говори, а он ее брат!

– Родной брат! Но бывает, что чужие ближе родных, –

торжественно провозгласила Кэрри.

Альберт уставился на нее, и она возбужденно засмеялась.

– Она велела мне передать это мистеру Эвансу, когда она умрет. Что она сделала то, что сделала, то есть составила завещание не для того, чтобы сделать ему назло, а потому что считала справедливым позаботиться о мистере

Джонни и Хепзебе Грин. Тогда я не поняла, о чем она говорила, и решила, что она сумасшедшая.

Теперь, когда она поняла, поступок миссис Готобед показался ей прекрасным, хотя и грустным. Как ни сильно они поссорились, а все же миссис Готобед в глубине души сохранила привязанность к мистеру Эвансу, и то, что

Кэрри предстояло передать, будет тому доказательством.

– Он так обрадуется! – сказала Кэрри.

– Сомневаюсь, – скривился Альберт.

– Нет, обрадуется! – крикнула Кэрри. – Как ты не понимаешь? Он все время беспокоился за нее, даже завидовал

Хепзебе, что она ухаживает за ней, а не он сам. Поэтому он будет рад, когда узнает, что она не забыла о нем и постаралась дать ему об этом знать.

С ума можно было сойти от этого Альберта! Подняв брови, он смотрел на нее во все глаза, словно не верил собственным ушам.

– Тебе, конечно, этого не понять, – продолжала Кэрри, – потому что у тебя нет ни братьев, ни сестер и ты не можешь разделить наших чувств. А я могу, у меня есть

Ник. Если бы мы не разговаривали много лет и он бы умер, то я, скажи мне кто-нибудь, что он по-прежнему меня любил, горевала бы гораздо меньше. Вот и бедный мистер

Эванс будет горевать меньше! – Она представила себе, как он сейчас оплакивает покойную сестру, мечтая услышать от нее хоть слово, и как она, Кэрри, утешит его, передав ему послание миссис Готобед. Ей пришло в голову красивое выражение «осушит его слезы», и у нее самой появились на глазах слезы. – Он, наверное, зарыдает от радости, когда я ему это скажу, – заключила она.

– Что ж, может, ты и права, – неуверенно согласился

Альберт. – Только на твоем месте я бы не особенно спешил.

Но Кэрри не умела ждать. С доброй вестью не тянут.

При первой же возможности, когда мистер Эванс в одиночестве сидел в гостиной за едой, а остальные пили чай на кухне, она выложила ему все, что ее просили передать.

– Мистер Эванс, я должна сказать вам нечто важное, –

начала она и заговорила быстро-быстро, чтобы он не остановил ее, сказав: «Убирайся, я занят едой».

Она передала ему слово в слово то, что сказала миссис

Готобед, и затем объяснила, что, по ее мнению, она имела в виду. Выкатив глаза, мистер Эванс молча слушал ее, а поскольку он продолжал молчать, то, завершив свою тираду, она решила, что он просто ее не понял.

– Она не забыла вас и хотела, чтобы вы об этом знали. Я

не сразу сообразила, что она имела в виду, когда сказала, что чужие порой ближе родных, но теперь знаю. Она говорила о Хепзебе и мистере Джонни. Объяснила, что обязана дать им возможность и потом жить в ее доме, потому что им больше некуда деться, ведь мистер Джонни с таким трудом привыкает к людям. И она, конечно, была уверена, что вы не будете возражать. Она, наверное, знала, что, раз, по-вашему, гордиться нужно лишь тем, что достается тяжким трудом, вы не захотите, чтобы она оставила дом вам одному. Она не хотела, чтобы вы подумали, что она вас забыла, или что она злопамятная, или…

– Так я и знал, – заявил он, вытаращив глаза – вот-вот они вылезут из орбит. – Так я и знал.

– Конечно, знали, – согласилась Кэрри. – И я бы знала, если бы речь шла о нас с Ником. Даже если бы мы не видели друг друга сто лет, я бы не сомневалась, что он меня любит, ведь я его сестра. Но мне все равно было бы приятно лишний раз узнать, что он помнил обо мне, хотя в то же время я не могла бы не испытывать грусть.

– Грусть? – удивленно переспросил мистер Эванс. –

Грусть? – повторил он, словно это было никогда не слыханное им новое слово.

– По-хорошему, конечно, – добавила Кэрри.

Он ничего не сказал. Тишина росла. Кэрри пыталась придумать, как бы ее нарушить.

– Я хочу сказать, – наконец медленно начала она, – что оглядываться на прошлое всегда немного грустно, даже если помнятся счастливые минуты, ибо прошлого не вернешь. Как, например, если бы Ник умер, я бы вспоминала, что мы делали в этом году. Как мы жили здесь с вами и тетей Лу, ходили в Долину друидов, складывали там сено и слушали Хепзебины истории. Только, конечно, я плохо представляю себе, как Ник умрет…

Но когда она представила себе, что Ник умер, а она сама осталась одна, без него, глаза ее наполнились слезами.

Мистер Эванс встал, лицо его колыхалось перед нею.

– Хепзеба, Хепзеба! Только и слышу о Хепзебе! Значит, она и до тебя тоже добралась? Околдовала тебя своей ложью и притворством, как и мою бедную сестру?

И, оттолкнув ее, выбежал из комнаты.

– Луиза! Луиза! – заревел он, врываясь в кухню.

Когда он выскочил из-за стола, он опрокинул кувшин с водой. Кэрри попыталась промокнуть образовавшуюся лужу концом скатерти и подложить под нее салфетку, –

чтобы вода не испортила полировку, но руки у нее дрожали, и она начала плакать. Все получилось не так, как надо, но почему, она не знала. Мистер Эванс непонятно по какой причине рассердился. Она так старалась объяснить ему…

– Что ты наделала? – вдруг спросил Ник.

– Это не я, – всхлипнула она. – Это он. Он опрокинул кувшин.

– Я не об этом тебя спрашиваю, ты, полоумная идиотка!

Послушай, что он говорит. Это ты его надоумила?

– …говорил тебе, что будет, а? – кричал он на тетю Лу в кухне. – Говорил тебе, что она своего не упустит, но ты меня не слушала! «Мисс Грин это, мисс Грин то!. Она так добра к бедняжке Дилис!» Добра! Она знала, что делает, эта пригретая на груди змея! А теперь, наверное, радуется, что одержала победу, лишив меня моих законных прав и обретя недурной кров до конца дней своих! Нет, не будет этого, я не позволю. Даже если мне придется таскать ее по всем судам в Англии…

Ник прикрыл дверь в гостиную.

– Что ты ему сказала, Кэрри? – полуиспуганно, полувозбужденно прошептал он.

– Ничего плохого, по-моему. – Она промокнула глаза концом скатерти, но скатерть была мокрая. – Я просто передала ему все то, о чем просила меня миссис Готобед. Я

думала, он обрадуется. Может, он бы и обрадовался, если бы я все объяснила как следует. Но я старалась. Я даже сказала ему, какие чувства испытывала бы я сама, если бы на их месте были мы с тобой, если бы мы поссорились и ты бы умер…

– Ненормальная! – гаркнул на нее Ник. – Ненормальная! Тебя бы надо посадить под замок!

– Я только пыталась поставить себя на его место, –

объяснила Кэрри. – Мне было так его жалко!

– Ты совсем спятила! – убежденно констатировал Ник.


11

Мистер Эванс рвал и метал, но гнев его обычно угасал быстро. Ник и Кэрри давно научились довольно точно определять, когда он успокаивается. Они пошли погулять на полчаса, а когда вернулись, он уже сидел в кухне и читал газету. Вид у него был задумчивый, отчего Кэрри снова занервничала, но он сказал только:

– Я тебе весьма признателен, Кэрри. Чего только не узнаешь из уст несмышленыша!

Замечание это было малопонятным, но, поскольку оно было высказано добродушным тоном, Кэрри облегченно вздохнула: по крайней мере, на нее он не сердится!

Но он сердился на Хепзебу, и, думая об этом и в тот вечер, когда она лежала в постели без сна, и во время занятий в школе, Кэрри решила, что должна ее предупредить.

Альберт сказал, что мистер Эванс взбесится, когда узнает о завещании, оставленном миссис Готобед. И Альберт оказался прав. Мистер Эванс действительно разозлился, но не на миссис Готобед, а на Хепзебу, потому что она, мол,

«лишила его его законных прав». Он кричал, что затаскает ее по судам, что звучало очень грозно. И если он в самом деле причинит Хепзебе неприятности, то виновата будет она, Кэрри, хотя она вовсе не хотела накликать беду, а лишь выполнила данное ей поручение. Но когда она думала об этом, перед ее глазами вставала странная картина: будто бы она, ни о чем не подозревая, снимает крышку с какого-то ящика, а оттуда вылезает что-то черное и бесформенное…

Весь день ее преследовало это видение, и только занятия кончились, как она уже бежала вдоль железнодорожной линии, и ей казалось, что и здесь за ней гонится черное крылатое существо. Она бежала быстрее и быстрее, боясь оглянуться, но в сердце ее теплилась надежда: как только она добежит до кухни Хепзебы, она будет вне опасности.

Но мистер Эванс уже побывал там до нее…

Она сразу это поняла. Хотя с виду ничего вроде не изменилось – на одном конце стола сидел за книгами Альберт, а на другом Хепзеба делала яблочный пирог, тыкая вилкой в тесто, чтобы по краю получилась оборочка, – тем не менее ощущение было такое, словно погас свет. Потемнело в кухне, потухли их лица…

– У нас сегодня был посетитель, Кэрри, – сказал Альберт. Он сидел с каменным лицом, и она поняла, что он считает ее виноватой…

– Что удивительного в том, что он захотел прийти и попрощаться с сестрой? – спросила Хепзеба.

– Он приходил рыться в ее вещах, – возразил Альберт.

– Он ее ближайший родственник, Альберт, – вздохнула

Хепзеба. – Он имеет право здесь распоряжаться.

– И приказать тебе убираться отсюда? – спросил Альберт ледяным тоном. – На это он тоже имеет право?

– Он предупредил меня за месяц – какие могут быть претензии? – спокойно рассудила Хепзеба. – За это время я, может быть, что-нибудь найду. Думаю, это будет не очень трудно, на фермах не хватает рабочих рук, потому что мужчины ушли на войну. Я готова работать за еду и кров, а силы у меня пока есть. И мистер Джонни тоже может работать. Он умеет управляться с коровами и с овцами, особенно во время ягнения.

– Но, Альберт, ты же сказал, что они могут жить здесь! – вскричала Кэрри.

– По-видимому, я ошибся.

– Но ты мне сказал…

– А ты передала ему, да?

– Перестань, Альберт, – остановила его Хепзеба. Она чуть улыбнулась Кэрри. – Завещания не существует, и ничего не поделаешь! Мистер Эванс звонил в банк и ее лондонским адвокатам, и нигде никаких следов. Бедняжка, по всей вероятности, выдавала желаемое за действительное, упокой, господи, ее душу! У нее были добрые намерения, она считала, что завещание составлено, так часто бывает с людьми, которых мучают боли. Винить ее нельзя.

– Я ее и не виню, – упорствовал Альберт.

Хепзеба поглядела на них, потом поставила яблочный пирог в духовку, захлопнув дверцу с такой силой, что несколько угольков выпало на решетку. Она подобрала их, поправила огонь и сказала:

– Даю вам время помириться, пока пирог в духовке.

Иначе я с вами поговорю как следует. Нынче у меня терпение кончилось.

Альберт встал, показав головой на дверь.

– Пойдем. Делай, что она велит.

Они вышли из кухни и, миновав холл, поднялись наверх по натертой до блеска лестнице. На площадке одна дверь была полуоткрыта, и Кэрри увидела застеленную шелковым покрывалом кровать и задернутые шелковыми занавесями окна. Спальня миссис Готобед!

Она замерла, сердце ее стучало.

– Она там?

На лице Альберта было написано презрение.

– Ничего бы с тобой не случилось, если бы и была, но ее там нет. Она внизу, в гробу. Я вовсе не собирался тебе ее показывать.

Он распахнул дверь настежь. В большой сумрачной комнате пахло розами. На столе стоял большой букет, который отражался, как и она сама, в десятках зеркал. Они покрывали все стены. И когда Альберт открыл дверцы гардероба, чтобы показать ей туалеты миссис Готобед, вся комната превратилась в радугу из красок.

– Ее платья, – прошептал Альберт. – Все ее платья.

– Двадцать девять, – сказала Кэрри. – По платью в год, пока был жив ее муж.

Альберт удивленно замигал, потом пришел в себя и заговорил, еле сдерживаясь от гнева:

– Твой мистер Эванс! Знаешь, что он сделал? Он поднялся сюда, пересмотрел их все, пересчитал и переписал. А

потом сказал Хепзебе, что она будет отвечать, если хоть одно пропадет. Как будто она способна украсть! Хепзеба не сказала, что он еще ей наговорил, но я уверен, именно из-за того, что она молчит, ничего приятного он ей не сказал. А

ты как думаешь?

Кэрри согласно кивнула головой. «Змея, пригретая на груди». Неужели он сказал это Хепзебе прямо в лицо?

– И лазил здесь по всем ящикам, – добавил Альберт. –

Рылся в шкатулке с драгоценностями.

Шкатулка была тут же на туалетном столе, среди флаконов с серебряными крышками. Блестящий ящичек черного дерева, крышка его была откинута, дно выложено голубым бархатом. Камни сверкали и блестели.

Альберт нахмурился. Потом выпрямился и замер, тяжело дыша, словно закаляя себя на подвиг. Кэрри смотрела на него во все глаза, но он ничего особенного не совершил, только вытащил из шкатулки ее бархатное дно. Под ним оказалось углубление, в котором лежала нитка жемчуга.

– Так, – медленно сказал Альберт. – Только случайно, по-моему…

– Что случайно? – спросила Кэрри, но не успел Альберт ответить, как в дверях показался мистер Джонни.

– Кулдык-кулдык, кулдык-кулдык… – Он суетливо вбежал в комнату и бросился к ним, просительно заглядывая в их лица. – Кулдык-кулдык… – Он говорил совсем не так, как обычно, когда хотел лишь поддержать разговор.

Он старался им что-то сказать.

Альберт пытливо смотрел на него. Потом сказал настойчиво:

– Еще раз, мистер Джонни. Постарайтесь сказать как следует.

Мистер Джонни перестал улыбаться, поджал губы, и лицо его исказилось от напряжения. Он разразился потоком неразборчивых слов.

Альберт вздохнул.

Мистер Джонни напряженно следил за его лицом, снова что-то кулдыкнул, потом возбужденно засмеялся, опустил руку в шкатулку с драгоценностями, вынул ее и дотронулся до нагрудного кармана. И, склонив голову набок, выжидательно посмотрел на Альберта, как собака в надежде на лакомый кусочек.

– Интересно, – пробормотал Альберт.

– Так делает мистер Эванс! – догадалась Кэрри. – У

него плохо пригнана вставная челюсть. Ник говорит, что ему жалко денег заказать новую.

– Именно! – подхватил Альберт. – Мистер Эванс, когда поднимался сюда, что-то взял из шкатулки. Это вы хотите сказать, мистер Джонни?

Но мистер Джонни только рассмеялся. Ему уже надоела эта игра. Он обошел комнату, разглядывая себя в зеркалах, гримасничая и ухмыляясь.

– Он видел, я уверен, как мистер Эванс вынул из шкатулки конверт. Я помню, в ней был конверт, когда миссис

Готобед смотрела, идет ли жемчуг к платью. Коричневый конверт. Я точно видел его, он и сейчас у меня перед глазами. Тогда я не обратил особого внимания, мне было ни к чему. И только когда Хепзеба сказала, что завещания нигде нет, мне пришло в голову, что завещание могло быть именно в этом конверте.

– Но ведь завещания нет, – робко возразила Кэрри. –

Мистер Эванс наводил справки у адвоката.

– В Лондоне, – добавил Альберт, потом снял очки, протер стекла носовым платком и надел очки снова на нос с таким видом, будто чистые стекла помогают ему правильно мыслить. И тихо продолжал, словно разговаривая сам с собой: – Предположим, она обратилась в местную контору с просьбой составить для нее завещание и решила хранить его у себя в доме. Чтобы время от времени просматривать: вдруг захочется что-нибудь изменить – старые люди любят это делать. Хепзеба говорит, что знала одну старуху, которая составила, как она сама выражалась, свой «посмертный список». Там она перечислила всех своих родственников и рядом с каждым поставила сумму, которую собиралась оставить, но если кто-нибудь из них надоедал ей еще при жизни, она их просто вычеркивала из списка.

– Что за нелепая мысль! – возмутилась Кэрри. – Но какое это имеет отношение к тому, о чем мы говорим?

Даже если миссис Готобед и составила завещание, мистер

Эванс ни за что бы его не взял. Зачем оно ему?

– Дай мне силы, господи! – возвел глаза к небу Альберт. – До чего же ты наивная, Кэрри! Если человек умирает, не оставив завещания, то есть не распорядившись своим имуществом, тогда оно переходит к его ближайшим родственникам, в этом случае – к мистеру Эвансу и тете Лу.

Им достается дом, драгоценности и платья. А Хепзеба лишается всего, в том числе и права жить в этом доме.

Поэтому, чтобы избавиться от Хепзебы, мистеру Эвансу требовалось только одно: утащить завещание и уничтожить его.

– Но это же нечестно! – вскричала Кэрри.

– Наконец-то догадалась!

– Не могу поверить, что он это сделал. Просто не могу поверить.

Альберт только снисходительно усмехнулся, и она рассердилась.

– Если ты уверен, что он это сделал, то можно ведь что-то предпринять, мистер Умник! Например, кому-нибудь сказать…

– Да? – сказал Альберт. – Кто меня послушает? Кто поверит нам, четырнадцатилетнему мальчишке, которому кажется, что он видел в шкатулке конверт, и слабоумному, который не может даже изложить на словах, очевидцем чего ему довелось стать?

Кэрри была так потрясена тем, что Альберт назвал мистера Джонни слабоумным, что утратила дар речи и только смотрела на него во все глаза. Альберт опустил глаза и покраснел.

– Какая глупость! – пробормотал он. – Загляни я в шкатулку еще вчера вечером… Нет, если бы даже я и сообразил это сделать, все равно у меня не было никакого права рыться в ее вещах, да еще сразу после смерти! Хепзеба мне бы не разрешила. Она сказала бы, что у меня нет уважения к покойной. – Он глубоко вздохнул и посмотрел на Кэрри. – Хотя все равно рано или поздно я бы посмотрел. Сегодня вечером или завтра. И можно было не спешить, если бы ты не проболталась, после чего этот жуткий тип с ревом явился сюда…

– Как тебе не стыдно! – ахнула Кэрри.

– Правильно, стыдно. Но только здесь не приходится говорить о том, что стыдно и что не стыдно. Если я не совсем справедлив по отношению к тебе, извини, но, по правде говоря, это не имеет значения. Важно другое: Хепзебе придется уехать из Долины друидов. Конечно, она храбрится, говорит, что это пустяки, что она найдет другое место. – Он помолчал, а потом добавил почти шепотом: – Я

вернулся сегодня из школы раньше времени, и, когда пришел, она плакала.

– Хепзеба?

– Она сказала, что это из-за лука. Но я видел по ее лицу, что она плакала по-настоящему. От лука глаза только слезятся.

– А что, если ей обратиться к мистеру Эвансу? – предположила Кэрри. – Попросить, чтобы он разрешил ей остаться в доме, ну, пусть не навсегда, но хотя бы до конца войны? – Этот срок показался ей вечностью.

– Она очень гордая, – ответил Альберт. – Кроме того, это, наверное, без толку. Вряд ли он согласится.

– Она может его заколдовать, – сказала Кэрри.

Альберт улыбнулся, но так грустно, что она еще больше расстроилась. Даже если они снова станут друзьями, все равно в глубине его души она останется виноватой. А может, и Хепзеба винит ее…

Альберт остался с мистером Джонни, а она пошла на кухню. Хепзеба штопала носки. Она подняла глаза и улыбнулась.

Кэрри подошла к ней.

– Хепзеба… – начала она.

Она не знала, что сказать, но слова оказались ненужными. Хепзеба посмотрела ей в глаза, и Кэрри почувствовала, что тот твердый, болезненный комок, что подступил к самому горлу, исчезает. Ей сразу стало легко, она заплакала, и Хепзеба, отложив носок в сторону, посадила ее на колени, как раньше сажала Ника.

– Тихо, тихо, мой ягненочек, – сказала она, покачав ее, а когда Кэрри успокоилась, добавила: – Пирог, наверное, уже почти готов. Я сейчас выну его из духовки, мы все сядем вокруг стола, и я расскажу вам какую-нибудь историю.

И когда пришли Альберт и мистер Джонни, Хепзеба разрезала пирог и рассказала им про большую ярмарку, которая на день святого Михаила ежегодно бывает в той деревне, где она жила еще девочкой, про расписные повозки цыган, про пожирателя огня, про кабинки, где за шесть пенсов могут выдрать зуб, а чтобы пациент не кричал, ему вставляют в рот медную руку, про двухголового теленка и бородатую женщину и, наконец, про прекрасную карамельщицу.

– Это была красивая, рослая женщина с черными, как ночь, волосами, – говорила Хепзеба. – Такой карамели никто не умел делать. Мы исходили слюной, только глядя, как она ее готовит. Она брала большой кусок патоки, вешала его на гвоздь, а потом, поплевав на руки, вытягивала в длинную нить, гладкую, как стекло…

Мистер Джонни сидел притихший, как всегда, когда она о чем-нибудь рассказывала, следил за ее губами и что-то беззвучно шептал, словно пытаясь ей подражать.

Альберт обхватил колени руками и смотрел куда-то вдаль.

Нос у него был немного похож на птичий клюв, и в профиль, особенно когда он хмурился или задумывался, он становился похож на молодого ястреба. Кэрри знала, что хотя от голоса Хепзебы он немного успокоился, как и она сама, тем не менее он рассказа не слушает. Прислонившись к коленям Хепзебы, Кэрри следила за Альбертом и старалась угадать, что он замышляет.


12

Мистер Эванс и тетя Лу ходили на похороны миссис

Готобед. Когда они вернулись, у тети Лу были заплаканные глаза, а мистер Эванс, как ни странно, выглядел почти веселым.

– Что ж, с этим, по крайней мере, покончено, – объявил он и поднялся наверх снять свой парадный костюм.

Пока их не было, Кэрри стояла за прилавком. Она впервые осталась в лавке одна и довольно неплохо справилась с работой, за исключением того, что недодала миссис Причард, жене управляющего шахтой, шесть пенсов. Мистер Эванс тотчас послал ее вернуть монету. Какой бы плохой он ни был, на бегу думала Кэрри, по крайней мере, он честный. Предположение Альберта о том, что он украл завещание миссис Готобед, относилось к числу тех, которые Хепзеба называла «выдумками нашего Умника-Разумника».

Тем не менее мысль об этом не покидала Кэрри. Начались детские каникулы, она проводила много времени в лавке, помогая мистеру Эвансу, наблюдая за ним и размышляя. Он бывал очень грубым, часто впадал в неистовство, но, чтобы сделать то, в чем обвинял его Альберт, он должен был быть человеком нечестным, а такого Кэрри в нем не замечала. Порой он бывал даже щедрым, предоставляя старикам кредит, если к концу недели у них не хватало денег, а один раз послал целый ящик продуктов бесплатно бедной женщине, муж которой умер от воспаления легких.

– Господь велит нам заботиться о вдовах и сиротах, –

сказал он.

Хепзеба и мистер Джонни, разумеется, не принадлежали к числу вдов и сирот, думала Кэрри, но мистера

Эванса, наверное, можно было бы убедить, что господь велит помогать и таким. Будь она на его месте, она обязательно бы им помогла, но теперь она знала, что от подобных мыслей очень мало толку. Она ведь считала, что он будет рад, когда она передаст ему слова миссис Готобед, –

она, во всяком случае, была бы рада, – и ошиблась. Он только рассердился и решил, что лишний раз убедился, как был прав, утверждая, что его сестра находится целиком под влиянием Хепзебы. Что Хепзеба околдовала миссис Готобед…

Неужели мистер Эванс на самом деле считал Хепзебу колдуньей? Люди, которые ходят в церковь, не верят в колдовство, а мистер Эванс был очень набожным человеком. «Интересно, а я верю?» – подумала Кэрри и так и не смогла ответить на этот вопрос. Уж очень ловко Хепзеба со всем управлялась: она превосходно пекла пироги, рассказывала занимательные истории и разводила птицу. Будь она колдуньей, она бы тоже делала это ловко, ей помогало бы умение колдовать. Но в таком случае она сумела бы внушить миссис Готобед мысль составить завещание – и они с мистером Джонни могли бы жить в Долине друидов до конца своих дней…

Однако Альберт не сомневался, что миссис Готобед составила завещание.

От всех этих мыслей голова у Кэрри шла кругом, в ней царил полный сумбур. И она уставала, потому что ночами лежала без сна, все думая и размышляя, а утром сходила вниз такая бледная, что тетя Лу решила пойти в аптеку купить ей какие-нибудь витамины.

– Зря только тратить деньги! – заметил мистер Эванс. –

Беда в том, что она сидит дома. Пусть гуляет, дышит свежим воздухом, и все пройдет! И желудок будет лучше работать…

Какой он грубый и злой, думала Кэрри. Ведь она сидит дома только для того, чтобы помогать ему за прилавком!

Такая несправедливость снова дала ей пищу для размышлений. Мистер Эванс был несправедливым человеком. И

вообще в жизни мало справедливости. Бедные Хепзеба и мистер Джонни! Бедные они с Ником, вынуждены жить бок о бок с таким грубым, несправедливым человеком, пока не кончится война. А то и еще дольше, всегда…

И вот оказалось, что им не суждено жить с ним даже до конца года. Пришло письмо от мамы, в котором она писала, что больше не работает на «скорой помощи»; заболела ее собственная мама, поэтому она сняла дом под Глазго, чтобы ухаживать за ней и в то же время жить возле порта, куда заходит корабль их отца. Дом небольшой, но в нем есть мансарда, где Ник и Кэрри смогут спать, а неподалеку неплохая школа. Она прислала тете Лу деньги на билеты для них, и через две недели им предстояло отправиться в путь. «Осталось недолго, мои родные, – писала мама. – Я

так рада».

Кэрри не могла сказать, рада она сама или нет. Все случилось так внезапно, что у нее даже голова закружилась, как бывает, когда смотришь вниз с обрыва или катаешься на «чертовом колесе».

– Не хочу я в этот противный Глазго, – ворчал Ник. –

Не хочу ходить в другую школу. Не хочу уезжать от тети

Лу. К этому времени он и тетя Лу стали закадычными друзьями. Несколько раз, когда Кэрри входила в кухню, она заставала их вместе: они над чем-то хихикали.

– Это секрет, – заявил Ник, когда она спросила у него, в чем дело. – Ты дружишь с мистером Эвансом. Помогаешь ему. А я дружу с тетей Лу.

– Ну и сиди со своим глупым секретом! – в сердцах сказала Кэрри. – Плевать мне на него.

Но почувствовала себя обиженной. И вдруг поняла, что ей даже поговорить не с кем. Ник заявил, что не хочет уезжать от тети Лу, но, как только привык к мысли о предстоящем отъезде, не знал, куда деваться от радости. То и дело распевал песни собственного сочинения о том, как будет жить в Шотландии рядом с мамой, в то время как

Кэрри так и не решила, радоваться ей или огорчаться грядущим переменам.

Она пошла в Долину друидов, но там чувствовала себя какой-то чужой. Хепзеба улыбалась, была, как всегда, радушна, но лицо ее оставалось безжизненным. «Словно скованный льдом пруд», – пришло Кэрри в голову. Даже мистер Джонни притих: он сидел в углу и не сводил с

Хепзебы глаз. И Альберт был необычайно молчалив. Не то чтобы он злился на Кэрри, он просто был занят своими мыслями…

Когда она рассказала им про мамино письмо, он лишь коротко кивнул, словно ее отъезд не имел для него большого значения. После Хепзебы ему тоже придется уехать из Долины друидов, правда, недалеко: он переберется в дом местного священника мистера Моргана.

– Тебе этого хочется? – робко спросила Кэрри, но он лишь пожал плечами.

Поглядев на удрученное лицо Кэрри, Хепзеба сказала:

– Значит, нам всем предстоит сняться с места одновременно! Знаете что? Давайте устроим прощальный вечер! А сейчас, мистер Страдалец и мисс Печаль, извольте переменить выражение лица и отправляйтесь собирать яички, потому что мистер Джонни в данный момент немного не в себе.

– Он не болен, он просто перепугался, – сказал Альберт, когда они вышли во двор. – Ни на минуту не отходит от Хепзебы. Понимать-то он, наверное, не понимает, но чувствует, что наступают перемены.

Он поднял камень и швырнул его в пруд, где когда-то поили лошадей. Они смотрели, как по воде пошли круги…

– Тут глубоко? – спросила Кэрри.

– Дна нет. Да нет, это, конечно, чепуха, дно обязательно должно быть. – Он вздохнул и расправил плечи. – Пошли, а то Хепзеба ждет.

Они собирали яйца. Ничего интересного в этом занятии не было.

– Вся эта птица принадлежит Хепзебе, да? А корова –

мистеру Джонни? Что с ними будет?

– Продадут, наверное. Корову, лошадь и гусей, во всяком случае. С одной фермы предложили взять кур, но

Хепзебе что-то не хочется иметь с ними дело. Фермер согласен нанять ее, только без мистера Джонни. Он прямо этого не сказал, но дал понять, что мистер Джонни ему нежелателен, потому что может напугать его жену и детей.

– Тогда им незачем идти на эту ферму!

– Смотря какие еще будут предложения. Беднякам выбирать не приходится. И все равно им придется уйти из этого дома.

– Если только… – Кэрри искоса поглядела на него. – Я

хотела попросить мистера Эванса позволить им остаться.

Но я только хотела, а сделать не сделала, так что толку от этого мало.

– Да, когда доходит до дела… – отозвался Альберт. –

Со мной произошло то же самое.

– Ты хочешь сказать, что тоже собирался поговорить с мистером Эвансом?

– Нет. Я решил… – Он взглянул на Кэрри и быстро закончил: – Если я скажу, ты будешь смеяться.

– Не буду, – пообещала Кэрри и вспомнила, что сама как-то сказала ему: «Не смейся». Когда они шли по лесу в ее день рождения. С тех пор, казалось, прошли годы.

Лицо Альберта порозовело и стало серьезным.

– Я пришел к выводу, что никто не имеет права выгонять людей из дома, в котором они прожили много лет, в этом нет никакой логики. Я решил, что на этот счет должен существовать закон и что лучше обратиться к адвокату. Я

могу сказать ему, что миссис Готобед оставила завещание, но мы не можем его разыскать. В таком случае адвокату придется начать поиски – не в доме, разумеется, потому что там я уже все обыскал, а в других адвокатских конторах, куда она могла в свое время обратиться. Если она оставила завещание, то оно было зарегистрировано у нотариуса. Вот я и отправился к мистеру Рису. У него контора на площади

Павших воинов.

Он замолчал. Кэрри не сводила с него глаз в ожидании.

– Я дошел только до приемной, – вздохнул он. – Просидел там минут десять, а потом сбежал. Я понял, что это бесполезно. Что бы, например, сделала ты, если бы была адвокатом и к тебе явился мальчик и начал бессвязно бормотать про какое-то пропавшее завещание, словно в сказке для детей? Я прямо услышал, как мистер Рис скажет:

«Беги, мальчик, отсюда, твое место за учебниками!» И

даже если бы этого не случилось, даже если бы он выслушал меня и пообещал принять меры, все равно толку было бы мало, потому что Хепзеба ни за что не согласилась бы принять в этом участие. Ты можешь представить себе, что

Хепзеба обратится в суд?

– »Я не останусь там, где во мне не нуждаются, поэтому забудь об этом»! – передразнила Кэрри решительную манеру Хепзебы, и Альберт усмехнулся. – Все равно, если бы я уже добралась до приемной, я бы с ним поговорила, –

заключила Кэрри.

– Возможно, – согласился Альберт. – Но то ты, а то я.

Ты, по-моему, если что-нибудь решишь, то обязательно это сделаешь. А я не такой. Я начинаю думать, а есть ли смысл это делать, и тому подобное. Будь со мной ты, может, я бы и не испугался и довел бы дело до конца. Но ты никогда не верила в существование завещания, правда? Поэтому я и не позвал тебя…

– Это подло! – возмутилась Кэрри. – Как тебе не стыдно, Альберт Сэндвич!

На лице его был написан стыд.

– Да, – кивнул он. – А сейчас я ищу оправдания. И выбрал для разговора тебя, потому что ты не так труслива, как я. Только из-за трусости я и убежал из приемной адвоката!

Боялся, что он будет надо мной смеяться.

У него был такой несчастный вид.

– Ты вовсе не трус, дурачок! – великодушно заметила

Кэрри.

– Нет, трус!

– Нет, не трус. Ты просто… просто слишком умный, чтобы пускаться в авантюру сломя голову.

Альберт застонал и закрыл глаза.

– Как я ненавижу себя! – Потом открыл глаза и со злостью пнул кусок сухой земли так, что он, перелетев через весь двор, гулко ударился о стенку конюшни. – Нет, неправда, что я ненавижу себя, – сказал он. – Какой в этом смысл? Но я знаю себе цену и знаю, что она не очень высока. Я не глупый, но и не очень смелый. – Он взглянул на нее и вдруг усмехнулся: – Но с этим, наверное, надо примириться.

Кэрри думала над тем, что бы сказать ему в утешение.

– Будь ты смелым, толку все равно было бы мало.

Мистер Рис вряд ли прислушался бы к твоим словам.

Взрослые слушают только взрослых.

– Взрослым быть хорошо, – рассудил Альберт. – А вот ребенком – очень трудно. Ты имеешь право только стоять и смотреть, а действовать нельзя. Как нельзя и помешать тому, что тебе не по душе. Будь я взрослым, я бы не дал выселить Хепзебу. Я бы купил Долину друидов, и мы все жили бы вместе. И вы с Ником тоже. Хотя вы, наверное, предпочитаете уехать в Шотландию и быть рядом с мамой.

– Не особенно, – отозвалась Кэрри. – То есть, конечно, я хочу поехать, но с другой стороны, лучше бы остаться здесь. Хорошо бы можно было раздвоиться. Я чувствую, что душа у меня давно раздвоилась.


13

Дни летели как на крыльях. Поначалу казалось, что две недели – это очень долго, а потом выяснилось, что еще много-много предстоит сделать. В последний раз.

Ник придумал кучу песен про этот «последний раз». В

последний раз надо съехать с кучи шлака, стукнувшись головой о железный лист и ободрав колено. В последний раз сходить в часовню. В последний раз устроить запруду в ручье, что бежал по краю сада.

Он так радовался, что Кэрри боялась, не обиделась бы тетя Лу, но та, по-видимому, не обижалась. Она подпевала

Нику, ходила с таким же блаженным, как он, лицом и сияющими глазами и смеялась по каждому пустяку.

Только мистер Эванс, казалось, разделял охватившее

Кэрри странное чувство тоски.

– Мне будет очень не хватать моей помощницы, – не раз говорил он. – Ты вправду помогала мне, Кэрри.

И всякий раз, когда Кэрри слышала эти лестные для нее слона, ей становилось все более и более тоскливо.

И наконец последний день…

Накануне вечером упаковали чемоданы, и теперь они стояли в ожидании своих хозяев. Тетя Лу перестирала всю их одежду, заштопала все дырки. А под котел положила побольше угля, чтобы они могли в последний раз как следует помыться.

– Завтра днем мы устроим пикник, – сказал мистер

Эванс.

Кэрри с Ником не поверили собственным ушам. Ник даже захихикал от удовольствия. И заткнул себе рот рукой, когда тетя Лу взглядом велела ему быть осторожней.

Кэрри решила, что мистер Эванс затеял этот пикник отчасти для того, чтобы помешать их прощальному вечеру в Долине друидов. Когда она рассказала мистеру Эвансу про вечер, он почему-то совсем притих, а затем, как раз когда они собирались купаться, предложил устроить пикник.

– В последний раз, – тоже сказал он.

Тетя Лу положила в корзинку копченые колбаски, сэндвичи с сыром и твердые зеленоватые помидоры. Непривычно было видеть, как мистер Эванс в самый разгар дня закрыл свою лавку и отправился в горы, словно самый простой смертный. Он быстро вспотел, потому что не привык лазить по горам.

– Я часто бывал здесь мальчишкой, – говорил он, промокая платком лоб. – С той поры подъем стал, по-моему, куда круче!

Пока тетя Лу раскладывала еду, он, усевшись на плоском камне, рассказывал про прежние времена.

– Когда я был молодым, а ваша тетя еще совсем малышкой, я часто приносил ее сюда, усаживал на траву, велел не двигаться с места, пока сам ловил форель вон в том ручье. Ты помнишь это, сестра?

Тетя Лу кивнула головой и почему-то покраснела. Она вообще была непривычно молчалива и в каком-то странном состоянии духа, которое вместе с тем никак нельзя было назвать дурным. Пока они ели, она сидела и задумчивым взглядом смотрела куда-то вдаль, а на ее лице играла загадочная улыбка. Рокотал голос мистера Эванса, повествующего о том, что он делал, когда был мальчиком, – главным образом подрабатывал в свободное от занятий время, чтобы помочь своей бедной маме. И хотя тетя

Лу, казалось, слушала его, она, по-видимому, ничего не слышала. Словно у нее в голове шла куда более интересная беседа, решила Кэрри.

Как только с едой было покончено, мистер Эванс заторопился обратно в лавку.

– Скорей, Ник, помоги тете Лу сложить все в корзинку, давай-ка побыстрей! Некоторым из нас приходится зарабатывать себе на жизнь, и я бы сроду ничего не добился, если бы двигался с такой скоростью, как вы!

И когда они вернулись домой, он со вздохом облегчения надел свою рабочую куртку, сказав:

– Что ж, с этим, по крайней мере, покончено.

– Спасибо, мистер Эванс, – почтительно поблагодарил его Ник.

– Чудесный был пикник, – добавила Кэрри.

– Рад, что вам понравилось, – отозвался мистер Эванс, так выделив слово «вам», будто ему их общая прогулка вовсе не пришлась по душе, но вид у него был довольный.

И какой-то странно смущенный. Он вынул из кармана две коробочки. – Пожалуй, сейчас самое время для подарков, а? У меня сегодня вечером заседание муниципального совета, и, когда я вернусь, вы, наверное, будете крепко спать.

Нику достался нож, чудесный нож в футляре из зеленой кожи, а Кэрри – колечко. Из настоящего золота, с темно-красным камешком.

– Вот это да! – пришел в восторг Ник. – Мне всю жизнь хотелось иметь нож в футляре. Перочинный нож, который вы мне подарили на рождество, тоже был очень хороший, но он плохо резал. Я хотел вот такой, как этот. Ну и красота!

– Береги его, – посоветовал мистер Эванс и посмотрел на Кэрри.

– Кольцо замечательное, – сказала она. Ей хотелось поблагодарить его, но в горле у нее появился комок.

Мистер Эванс, однако, понял, что она испытывает.

– Рад, что оно тебе нравится. На память от меня и тети

Лу! Тетю Лу поблагодарить было куда легче.

– Большое спасибо, – сказала Кэрри.

Тетя Лу вспыхнула и заулыбалась. В глазах у нее стояли слезы, и, когда она прошла на кухню, она обняла их обоих и поцеловала.

– Я была счастлива с вами, – сказала она. – С вами в этом доме появилась жизнь, впервые я ее почувствовала!

Ник обхватил ее за шею.

– До свидания, тетя Лу. Я очень вас люблю. – Он так прижался к ней, что она охнула, и так долго не отпускал ее, что Кэрри встревожилась.

– Отпусти тетю Лу, – велела она. – Еще успеешь с ней попрощаться. Ты же не в последний раз ее видишь.

– В последний раз идем вдоль железной дороги, – пел

Ник. – В последний раз идем по насыпи, потому что завтра мы сядем в поезд, пуф-пуф, сядем в поезд и ту-ту…

– Пожалуйста, помолчи, – попросила Кэрри.

Ник скорчил гримасу и пошел рядом с ней.

– А Глазго бомбят? – спросил он. – Наш поезд будут бомбить?

– Конечно, нет, – ответила Кэрри и подумала о том, что целый год они прожили в безопасности, далеко от бомбежек и войны, которая шла где-то над их головами, как разговор взрослых, когда она была еще слишком мала, чтобы вслушиваться.

– Не бойся, Ник, – сказала она. – Мама не послала бы за нами, если бы там не было безопасно. И кроме того, я всегда буду рядом.

– А я не боюсь! Мне бы хотелось попасть под бомбежку, вот было бы здорово! – И он опять принялся петь: –

Бомба падает – бух, пулемет строчит – так-так-так… –

Раскинув руки, он превратился в самолет, который летит низко, стреляя из пулеметов.

– Замолчи, кровожадный мальчишка! – рассердилась

Кэрри. – Ты все портишь. Пусть этот «последний раз»

пройдет в тишине и мире!

Прощальный ужин был накрыт в кухне у Хепзебы: холодная курица с салатом, пирог с сыром и луком и целое блюдо густо намазанных маслом медовых лепешек. В

плите полыхал огонь – можно было заживо изжариться, если подойти близко. Черный ход был открыт, чтобы из кухни уходил чад, и то и дело у стола появлялись куры, клевали крошки и сонно кудахтали.

Ник ел так, будто голодал целую неделю, а Кэрри почти ни к чему не притронулась. Как все замечательно: и пикник, и то, что мистер Эванс стал добрым, и колечко, и нож, и, наконец, этот последний чудесный ужин, когда за столом сидят все, кого она любит. Она была так переполнена радостью и грустью, что была не в силах съесть даже одну медовую лепешку.

Хепзеба тоже ела мало. Раза два их взгляды встретились, и Хепзеба улыбнулась, словно давая понять, что испытывает такие же чувства. Отрезав Нику четвертую порцию пирога, она заметила:

– Ну и парень! Он, наверное, явившись и на тот свет, первое, что спросит: «А где мой завтрак?»

– Мама говорит, что не знает, куда все это девается,

такой он худой, – сказала Кэрри и, как только произнесла эти слова, вспомнила, что прежде никогда не рассказывала им про маму.

– А какая у вас мама? – полюбопытствовал Альберт.

– Она довольно высокая, – начала Кэрри и тут же замолчала. И не потому, что не помнила, а потому что давно не видела маму. И ей вдруг показалось странным, что завтра в эту пору они будут ехать в Шотландию, где их ждет мама. «А вдруг я не узнаю ее или она не узнает меня?» –

подумала она и почувствовала, как залилось краской ее лицо.

– У нее такие же синие глаза, как у меня, – сказал Ник. –

Ярко-синие. За это наш папа и женился на ней, ведь он служит в военно-морском флоте. Но она не такая красивая, как Хепзеба. И так вкусно готовить она не умеет. Я такого пирога с сыром и луком в жизни не ел, а я люблю его больше всего на свете.

– Но больше, мистер Обжора, ты его не получишь, –

сказала Хепзеба. – Ни единой крошки, иначе завтра в поезде тебя стошнит.

– Его вырвало, когда мы ехали сюда, – сказала Кэрри.

– Неправда!

– Нет, правда! И ты сам был виноват, потому что лопал все подряд, как поросенок, и съел весь мой шоколад.

– Сама ты хрюшка!

– Тссс. Тчтч… – сказал мистер Джонни.

Весь день он не проронил ни слова. В самый разгар чаепития он поднялся из-за стола и пересел на стул возле двери. У него был унылый и встревоженный вид.

– Правильно, мистер Джонни, – подтвердила Хепзеба. – Тише вы, оба.

– Я замолчу, если вы расскажете нам какую-нибудь историю. – Ник подошел к Хепзебе и прислонился к ее коленям. – Я устал от еды, – пожаловался он, – и хочу посидеть у вас на коленях, пока вы будете рассказывать.

Сделав вид, что он очень тяжелый, Хепзеба даже застонала, когда подняла его.

– Какую же сказку хочет услышать наш большой малыш? Ты ведь уже все их слышал.

Ник вздохнул и устроился поудобнее.

– Про бедного африканского мальчика.

– Что это ты вспомнил такую глупую историю?

– У мистера Джонни в руках череп, – объяснил Альберт.

Мистер Джонни положил череп к себе на колени и левой рукой ласково гладил его. Кэрри часто видела, как он сидел вот так же и гладил примостившуюся у него на коленях курицу.

– Сейчас же положите череп на место, мистер Джонни! – сказала Хепзеба.

Кэрри и Нику еще ни разу не приходилось слышать, чтобы она так резко с ним разговаривала. Они во все глаза смотрели на Хепзебу.

– Череп тут ни при чем, – устало объяснила она. –

Просто в последнее время он выводит меня из себя, хватая все, что попадется под руку, а потом бросает где попало.

Сегодня утром, например, он вынес во двор все серебряные ложки.

– Потому что ты их только почистила, – сказал Альберт. – Ему и понравилось, что они так блестят. Ты ведь знаешь, он как сорока. И потом он просто раскладывал их на земле, и все, раньше ты его за это никогда не ругала.

– Сейчас многое изменилось, – заметила Хепзеба. – И

мне бы не хотелось, чтобы мистер Эванс обнаружил, что чего-то не хватает.

– Вряд ли его заинтересует старый череп, – сказал

Альберт, но тем не менее подошел к мистеру Джонни и протянул руку. – Дайте мне, пожалуйста.

Мистер Джонни, бросив на него сердитый взгляд, прикрыл череп руками.

– Ты неправильно просишь, Альберт, – вмешался

Ник. – Так он только злится. – Он сполз с колен Хепзебы. –

Посмотрите, мистер Джонни, что у меня есть! Какой нож!

Острый как бритва, настоящий охотничий нож, и, если вы не будете вытаскивать его из футляра, можете подержать.

Только сначала дайте мне череп.

Мистер Джонни посмотрел на Ника, рассмеялся и отдал череп. Ник за спиной передал его Кэрри и продолжал говорить, ласково обращаясь к мистеру Джонни:

– Потрогайте футляр. Правда, он красивый и гладкий?

Вот какой у меня нож! Мистер Эванс подарил его мне, а

Кэрри – кольцо. Хотите, Кэрри вам покажет?

Но мистер Джонни был слишком занят ножом: он водил пальцем по вытисненному на коже рисунку.

– Кэрри, покажи мне, – попросила Хепзеба.

Кэрри не собиралась показывать кольцо – вдруг Хепзеба решит, что тоже обязана подарить им что-нибудь на прощание? – но сейчас уже было поздно. Она положила череп на стол, вынула кольцо из кармана и надела его на палец.

Хепзеба взяла ее руку и склонилась над ней. Камешек красной звездочкой сверкал в свете огня, и Кэрри вдруг


вспомнилось, как они с миссис Готобед пили чай у нее в комнате, и огонь в камине играл на кольцах, когда она разглаживала шелк платья.

И из-за того, что она вспомнила об этом, слова Альберта «Это ее кольцо, правда?» не очень ее удивили. Она только чуть вздрогнула, как бывает, когда сбывается наконец то, чего ждешь в глубине души.

Пальцы Хепзебы чуть сжали его руку.

– Да, очень похоже, – неохотно подтвердила она и взглянула на Кэрри почти виноватым взглядом.

– Ее кольцо! – не сдавался Альберт. – Ее гранатовое кольцо. То, которое она больше всего любила.

Кэрри замерла. В ушах у нее стучало.

– Ладно, Альберт, – сказала Хепзеба. – Даже если это ее кольцо, все равно теперь оно принадлежит мистеру Эвансу.

– Он его украл, – заявил Альберт.

– Разве можно красть то, что тебе принадлежит? Кольца его сестры теперь принадлежат ему, и он может хранить их или дарить, как хочет. – Хепзеба улыбнулась Кэрри. – Я

рада, что оно попало к тебе. И миссис Готобед была бы рада. Поэтому не обращай внимания на всякую чепуху, которую несет Альберт.

– Это не чепуха, – упорствовал Альберт. – Хорошо, если тебе не нравится слово «украл», пусть будет «взял».

Взял, не сказав никому ни слова. А он не имел права этого делать, пока вопрос о завещании не будет окончательно улажен. Таков закон, Хепзеба! Я вычитал про это в библиотеке. – Он посмотрел на Кэрри, и глаза его блеснули злорадством. – И если он взял кольцо, значит, мог взять и еще что-нибудь, так?

– Хватит, мистер Краснобай, – остановила его Хепзеба.

– А что такое краснобай? – поднял глаза Ник.

– Тот, кто ради красного словца не пожалеет ни матери, ни отца. Ладно, будете вы слушать мой рассказ или нет?

Мне все равно, но время идет, а ваша тетя, наверное, просила, чтобы вы вернулись пораньше, раз вам завтра вставать ни свет ни заря.

– Только я сначала отнесу череп на место, – медленно сказала Кэрри. – В библиотеку.

Ей хотелось хоть на минуту остаться одной, подальше от мягкосердечности Хепзебы и злорадного взгляда Альберта. Конечно, он с самого начала был прав! Миссис Готобед оставила завещание, а мистер Эванс его украл. Украл, потому что был подлым и жадным. Он хотел, чтобы

Долина друидов принадлежала ему, а судьба Хепзебы и мистера Джонни его не волновала. Вот это было самое подлое, хуже, чем кража кольца или завещания. Ничья участь его не волновала. Он выгонит Хепзебу, а сам будет жить здесь, не имея на то никаких прав…

Кэрри чувствовала, что задыхается. Окно в библиотеке было открыто, и она подошла к нему, жадно глотая воздух.

Вечерний ветерок освежил ее лицо и покрыл рябью пруд во дворе. «Пруд бездонный», – сказал Альберт, когда бросил в него камень.

Мысли Кэрри, как кусочки головоломки, кружились у нее в голове. Отдельные кусочки, но, когда правильно их складываешь, получается целая картинка. Альберт бросает камень, и тот уходит под воду. Бомбы падают на города, дома рушатся, как замки, сделанные из песка. Страшно даже подумать об этом. «Разрушатся стены, если череп покинет этот дом», – сказал африканский мальчик, заколдовав Долину друидов. Череп вынесли из дома один раз, и сейчас же разбились зеркала и посуда. Затем его принесли обратно, и с тех пор дом стоит целый и невредимый, чтобы теперь в нем поселился мистер Эванс с его подлостью и жадностью. Но пруд бездонный…

Кэрри подняла руку и изо всех сил швырнула череп.

Описав высокую дугу, он шлепнулся прямо в пруд. Побежали круги, и все…

Она стояла, глядя на пруд, на темный лес, на склон горы. И вся дрожала.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Альберт от двери. –

Хепзеба ждет.

Его послали, чтобы ее утешить?

– Ничего, – ответила Кэрри. – Иду.

Она повернулась к нему лицом и увидела, как сверкнули в сумраке его очки.

– Знаешь, – неловко начал он, – Хепзеба нашла себе место. Одному фермеру нужна домоправительница, и он согласен взять ее вместе с мистером Джонни. Ферма эта стоит на возвышенности, деревьев там, к сожалению, мало, но зато место уединенное, а это для него самое главное.

Ему там будет хорошо.

– Да, – согласилась Кэрри без особого энтузиазма.

– Поэтому, можно сказать, все хорошо, что хорошо кончается, – заключил Альберт.

– Ты в это веришь? – спросила Кэрри.

– Не знаю. – Ему явно было не по себе, и она вдруг испугалась. Неужто он видел, что она натворила? Но он лишь сказал: – Будем друзьями, Кэрри.

На это ответить было нетрудно:

– А разве мы не друзья, Альберт?

Конечно, друзья, и они обещали писать друг другу.

– Ты должна написать первая, – сказал Альберт. – На адрес мистера Моргана.

Кэрри засмеялась, но он был настроен серьезно.

– Я не буду тебе писать, пока не получу письма. И если ты не напишешь, я пойму.

– Что поймешь? – спросила Кэрри, но он лишь сделал гримасу и ничего не ответил.

Им, казалось, овладела какая-то странная застенчивость. Когда они пошли домой, он не предложил проводить их, но Кэрри не обиделась. От волнения ей было трудно разговаривать.

– Мистер Джонни проводит вас до насыпи, – предложила Хепзеба, но Кэрри помотала головой.

– Не нужно. Я больше не боюсь.

Она не боялась даже в самой гуще леса, среди темных тисов, даже когда раздался тот тихий, мягкий вздох, который она слышала, когда шла по этой дороге впервые.

Словно кто-то возится и дышит…

Ник шел на несколько шагов впереди. Кэрри замерла и прислушалась, но ей не было страшно. Теперь этот звук успокаивал, словно лес стал ее другом.


Они бежали вдоль железной дороги.

– Мы опаздываем, – задохнулась Кэрри. – Хорошо бы, тетя Лу не сердилась на нас.

– Не будет, – отозвался Ник. Лукаво прищурив глаза, он искоса взглянул на Кэрри и захихикал.

– Не понимаю, что здесь смешного, – заметила Кэрри, и тогда он так расхохотался, что не мог дальше бежать. Он согнулся и, схватившись за живот, все хохотал и хохотал.

– Перестань, пожалуйста! – крикнула Кэрри. – Я и сама знаю, что она не будет сердиться. Я это знаю, дурачок! Я

хотела сказать, что она может беспокоиться. А это гадко с нашей стороны. В последний вечер!

И она решительно зашагала вперед. Он тотчас догнал ее и взял за руку.

– Честное слово, Кэрри, тетя Лу не будет беспокоиться, – чересчур покорно сказал он.

И действительно, она не беспокоилась. Не могла беспокоиться, потому что ее не было дома. Везде горел свет: в лавке, в коридоре, в кухне…

– Не экономит электроэнергию! – испуганно сказала

Кэрри. – С ума она, что ли, сошла? Хорошо, что мы пришли раньше мистера Эванса.

На кухонном столе их ждал ужин: тарелка с хлебом, накрытое салфеткой жаркое и кувшин с молоком, а к нему была прислонена записка.

– Это ему, – сказал Ник, не сводя глаз с Кэрри. Он обхватил себя руками, словно стараясь не выпустить из себя свою тайну, но от волнения слова сами вырвались наружу.

– Она уехала, – крикнул Ник. – С майором Кэсом Харпером. Скоро они поженятся.

– И ты знал? – закричала Кэрри. – Николас Уиллоу!

Почему ты мне не рассказал? Я тебя сейчас ударю!

Она сжала кулаки, но Ник только засмеялся и на всякий случай перешел на другую сторону стола.

– Ты могла бы рассказать мистеру Эвансу.

– О, Ник! Неужели она так считала? И поэтому сказала только тебе?

Он взглянул на ее лицо и перестал прыгать.

– Нет, не совсем. Мне она тоже не сказала, я сам догадался. Я видел их вместе несколько раз и спросил, не собирается ли она выйти за него замуж. Но она ничего не сказала. Тогда я начал к ней приставать, и она призналась.

Но велела мне держать язык за зубами – не потому, что ты не должна была знать, а потому… Ты сама знаешь, какая ты! Тебе все время его жаль. «Бедный мистер Эванс»…

– Больше мне его не жаль, – ответила Кэрри.


14

Надо поскорее лечь, чтобы не попасться мистеру

Эвансу на глаза, когда он придет домой. Что он будет делать? Что скажет? Мысль об этом была такой страшной, что они, погасив все лампы и не взяв с собой даже свечи, чтобы когда он вернется, и у них в комнате не было света, поднялись прямо наверх. Они разделись в темноте, забрались в постель, крепко закрыли глаза и притворились, будто храпят. Если он увидит, что они спят, то будить их не решится.

Кэрри считала, что ей ни за что не уснуть, но сон сморил ее мгновенно – может, потому, что она изо всех сил смыкала веки. И спала она крепко. Так крепко и безо всяких сновидений, что, когда проснулась, не сразу поняла, где находится. А за стенкой будто скреблись мыши.

Нет, не мыши! Как следует проснувшись, она поняла, что мистер Эванс дома и разводит огонь. Шум и поднимался вверх по трубе.

Она лежала неподвижно, трепеща поначалу от мысли о том, что он сидит внизу и сердито тычет палкой в угли, потому что его сестра сбежала от него. Но, припомнив все подлости, которые он совершил, начала сердиться сама.

Она всегда жалела его, а он так гадко ее обманул, подарив ей чужое кольцо, кольцо, которое украл, как украл кров над головой мистера Джонни и радость Хепзебы, когда унес с собой завещание. Им она, конечно, ничем не могла помочь, но кольцо можно было вернуть и тем самым показать, что она о нем думает. Альберт сказал, что она смелая. Вот на этот раз она и проявит смелость. Она сейчас же спустится вниз и бросит кольцо прямо ему в лицо!

Вскочив с постели, она выбежала из комнаты и, громко топая – как жаль, что она босиком, а не в башмаках, подкованных гвоздями, – бросилась вниз по лестнице. Она бы показала ему, как беречь ковер.

Гнев вихрем пронес ее по коридору, заставил распахнуть дверь и тут же куда-то исчез.

В комнате сидел, не сводя глаз с потухшего огня, мистер Эванс. В руках у него была кочерга. Он поднял глаза, увидел ее – она молчала, тяжело дыша, – и удивленно спросил:

– Что-то рано, а?

– Поздно, вы хотите сказать? – переспросила она и посмотрела на часы, стоявшие на каминной доске. Было половина шестого утра.

– Я как раз собирался вас будить, – сказал мистер

Эванс. – Поезд уходит ровно в семь.

Он встал, хрустнув суставами, и подошел к кухонному окну, чтобы снять светомаскировку. Заструился свет, а вместе с ним и пение птиц.

– Вы не ложились всю ночь?

Он кивнул головой. Снял с крючка над огнем чайник, налил его водой из крана, повесил на место и опустился на колени, чтобы положить на решетку скомканную газету и щепки для растопки. Когда огонь разгорелся, он засыпал уголь, кусок за куском, как это всегда делала тетя Лу, и, пока Кэрри следила за тем, как он выполняет работу тети

Лу, весь гнев ее остыл.

– Скоро все будет готово, – сказал он. – Выпьете по чашке чая, что-нибудь поедите. Может, кусочек ветчины, поджаренный хлеб и помидоры, а? Или что-нибудь горячее, чтобы посытнее было в дороге?

– Нику нельзя. От жирного его может стошнить. Он плохо переносит поезд, – тоненьким голосом сказала

Кэрри.

– Тогда кашу. – Он беспомощно огляделся.

– Я сама сварю, – сказала Кэрри.

Она сняла с полки кастрюлю, достала из буфета пакет с овсянкой и, не глядя на него, занялась делом. Но чувствовала, что он смотрит на нее. Спиной ощущала его взгляд. А

когда обернулась, он накрывал на стол.

– Тетя Лу… – начала она и затаила дыхание.

– Сбежала. Со своим избранником. Ты знала?

Она закусила губу так, что ей стало больно.

– Ник знал. А я нет.

Он хмыкнул, уронил ложку и наклонился, чтобы ее поднять.

– Она сама решила свою судьбу. Потом пожнет то, что посеяла!

– Вы сердитесь? – спросила у него Кэрри.

Он задумчиво чмокнул челюстью.

– Она ела очень много, ваша тетя Лу. Все жевала, жевала, как кролик. Теперь, когда, она уехала, одним ртом станет меньше, а значит, больше будет доход. Когда Фред вернется и займется делом, выгода станет заметней.

Кэрри вспомнился Фред на уборке сена. Как он стоял, нахмурившись, и говорил миссис Готобед, что не вернется в лавку после войны, что займется другим делом…

– Значит, мальчишке она призналась? – спросил мистер

Эванс. – Почему же тогда не сказала мне? Не рассказала все откровенно, а сбежала, как вор в ночи? Оставила записку! Это, конечно, меня рассердило!

– Может, она боялась что вы будете ее ругать, – предположила Кэрри, но он только презрительно фыркнул.

– Боялась? Почему она должна бояться? Нет, она это сделала нарочно, чтобы меня унизить! Как и ее прекрасная сестра Дилис. Они обе стоят одна другой: просят чужого человека что-то передать, оставляют записки. Ты только посмотри на это! – Он достал из-за часов на камине коричневый конверт и вытряхнул его содержимое на стол. –

Старая фотография! Вот и все, что я получил от Дилис после ее смерти, а даже это она мне не прислала, нет, мне пришлось самому шарить среди ее вещей, составляя опись, как велел ее важный лондонский адвокат!

Фотография была коричневой, уголки ее загнулись. На ней была изображена девочка в чепчике и в длинных с оборками панталонах, которые, выглядывая из-под платья, доходили ей до самых щиколоток. Она сидела в кресле, поставив ноги на скамеечку, а рядом с ней стоял мальчик в матроске. У обоих детей был высокий крутой лоб и бесцветные, навыкате глаза.

– Это… Это вы и миссис Готобед?

Он кивнул и откусил заусенец на большом пальце.

– Мне здесь около десяти лет. А Дилис чуть старше.

Кэрри с трудом сумела представить себе мистера

Эванса таким юным. Он был младше ее. Младше Ника.

– Сорок пять лет назад, – сказал он. – Так давно, что и не вспомнишь. У меня есть еще одна фотография. Я ношу ее в часах.

Он вынул из кармана жилета свои старомодные часы-луковицу и щелкнул крышкой. С фотографии улыбалась, подпирая рукой голову, молодая девушка с волосами, забранными в пучок.

– Видишь на ней кольцо? – спросил мистер Эванс. –

Это то, что теперь у тебя. Я купил ей его на первые заработанные мною деньги, и, когда она мне его вернула, я отдал его тебе. Так что твое кольцо не простое, у него целая история.

– А когда она вам его вернула? – спросила Кэрри, с трудом проглотив комок.

– Ты что, оглохла, девочка? Оно было вместе с фотографией. Ни письма, ничего, только мое имя на конверте, засунутом в шкатулку с ее драгоценностями.

– И больше ничего? – Спросить было нелегко, но необходимо, чтобы больше не сомневаться.

– Что еще могло там быть? – Он подозрительно посмотрел на нее. – Почему ты улыбаешься?

– Я просто радуюсь, – ответила Кэрри, и это была правда. Она была рада убедиться, что он не плохой человек и вовсе не вор. Но ему она сказать этого не посмеет. А

потому ответила: – Я рада, что она оставила вам фотографию и кольцо. Этим она хотела сказать, что помнит все и думает о вас.

– А по-моему, это больше похоже на плевок в лицо, –

сказал он. – Но если тебе хочется так думать, пожалуйста, я не возражаю. А теперь, ну-ка, побыстрее беги наверх и буди своего бездельника-брата, иначе вы опоздаете на поезд.

Он проводил их на станцию и усадил в вагон.

– Теперь все в порядке, – сказал он. – Ждать мне нет смысла.

Он не поцеловал их на прощание, но погладил Кэрри по щеке и взъерошил волосы Ника.

– Юный Никодимус, – сказал он и ушел.

– Что ж, с этим, по крайней мере, покончено, – повторил его фразу Ник и сел на место.

– Веди себя как следует, – наставительно сказала Кэрри. – Он, в конце концов, оказался совсем неплохим.

– Неплохим? – Ник закатил глаза.

– Не очень плохим. – Ей хотелось рассказать ему, что мистер Эванс не украл завещания, но с Ником никогда разговоров на эту тему и не было. А рассказать Альберту она не может. Она надеялась, что он будет на станции, но он не появлялся.

– Интересно, придет ли Альберт к насыпи помахать нам? На его месте я бы пришла.

– Так рано утром? – удивился Ник.

Кэрри вздохнула.

– Мы можем помахать дому, – предложил Ник. – После поворота есть место, где его видно.

– Я не буду смотреть, – сказала Кэрри. – Я, наверное, не смогу.

Она откинулась на спинку скамейки и закрыла глаза.

День только начался, а она уже чувствовала себя усталой.

– Когда мы откроем пакет с обедом, Кэрри? – спросил

Ник. – У меня совсем пусто в желудке.

Она притворилась, будто не слышит. Сделала вид, что спит. Она решила не открывать глаз до самой пересадки. А

когда поезд тронулся, она подумала, что хорошо бы и уши заткнуть, потому что Ник стоял у окна и пел:

– До свидания, город, до свидания! До свидания, Павшие воины, до свидания, площадь! До свидания, церковь в воскресные дни! До свидания, куча шлака!..

«У меня разрывается сердце», – подумала Кэрри.

– До свидания, гора, прощайте, деревья! – бодрым голосом бубнил Ник, пока поезд набирал скорость.

Кэрри почувствовала, что больше не в силах терпеть.

– Прощай, Долина друидов!

Она вскочила и, схватив его за плечи, рывком усадила на скамейку.

Он начал вырываться.

– Пусти меня, пусти, гадкая девчонка!

Она засмеялась, отпустила его, повернулась к окну и…

И вскрикнула. Но в ту же секунду раздался гудок паровоза, поэтому никто не услышал ее крика. И только Ник увидел, как она открыла рот и широко распахнула полные ужаса глаза.

Он вскочил, и она прильнула к нему. Паровоз свистнул еще раз, и поезд вошел в туннель.

Ник почувствовал, что Кэрри дрожит. Вагон тряхнуло, и они, вцепившись друг в друга, очутились на скамейке. Во тьме туннеля она сказала:

– Долина друидов горит, Ник, она в огне; я видела пламя, дым, там пожар, они все погибнут… – Она заплакала. И в промежутках между рыданиями, которые сотрясали ее всю, говорила что-то вроде: – Это из-за меня…

Из-за меня.

Он понимал, что этого не может быть, что ее слова не имеют смысла, но переспрашивать не стал, потому что у нее началась настоящая истерика.

Она плакала и плакала, а Ник сидел и смотрел. Он не знал, как остановить ее, а когда она сама перестала плакать, они уже доехали до той станции, где им предстояло сделать пересадку, и он боялся спросить что-нибудь – вдруг она снова начнет плакать? Поэтому ничего не сказал. Ни тогда, ни потом. Кэрри же с того дня ни разу не заговорила про

Долину друидов ни с ним, ни с мамой, а из-за того, что она так страшно плакала, он тоже молчал.


15

Даже тридцать лет спустя, когда она уже не могла не понимать, что дом сгорел не по ее вине, не из-за того, что она бросила череп в пруд, вспомнив об этом, она опять заплакала так же горько, как и в тот раз. Не при детях, разумеется, а позже, когда они легли спать. Только старший мальчик еще не заснул и слышал, как она тихо плачет за стеной. Слезы лились градом…

Утром он не позволил будить ее. «Она устала», – сказал он. До завтрака они погуляют, а она пусть спит, сколько хочет.

Он знал, куда идти. Бодрым шагом он вел сестру и братьев по насыпи вдоль бывшей железной дороги, и хотя они жаловались, что ветки больно царапают ноги, тем не менее покорно шли за ним. Однако возле прогалины, уводившей в лес, остановились в нерешительности.

– Не хотите – можете не идти, – сказал он.

Тогда они, конечно, захотели. Кроме того, они были не из тех, кто легко пугается. А ступив на тропинку-лесенку, что вела вниз, они, как веселые щенки, бодро запрыгали со ступеньки на ступеньку.

– И чего они с дядей Ником боялись? – удивлялась девочка. – Подумаешь, несколько старых деревьев.

Но, добравшись до самого низа, немного приуныли. В

ярком свете солнца старый дом с его почерневшими стенами и наглухо заколоченными окнами казался неживым.

Вот двор и пруд, а позади – мертвый дом.

– Пошли, – позвал их старший мальчик. – Не возвращаться же обратно. Раз пришли, давайте все как следует посмотрим.

Но и ему было боязно, а самый младший, съежившись, спросил:

– Правда, что они все сгорели? До самого тла?

– Мама считает, что да.

– А почему она не спросит у кого-нибудь?

– Боится убедиться, наверное.

– Трусишка-котишка! Трусишка-котишка!

– Ты бы тоже, наверное, не решился, если бы был виноват, – заметил старший мальчик. – Или считал себя виноватым. Пусти-ка, за углом должна быть конюшня.

Завернув за угол дома, они увидели довольно привлекательное строение, небольшое и выкрашенное в белый цвет. А у входа с распахнутой настежь дверью в кадке цвели настурции.

– Пахнет беконом, – сморщила нос девочка.

– Тсс… – Старший мальчик схватил в охапку и утащил за угол двух младших. – Если там живут, то мы не имеем никакого права здесь быть.

– Никто нас не предупреждал, – возразила девочка. Она выглянула из-за угла и отчаянно замахала руками за спиной. – Подождите…

Они замерли. Когда она повернулась, щеки у нее были готовы вот-вот лопнуть. Наконец она выдохнула и опять замахала руками, но теперь уже будто веером.

– Сколько лет было Хепзебе? – спросила она.

– Не знаю. Мама не говорила.

– Она вообще никогда не говорит о возрасте.

– Разве?

– По-моему, нет. Я что-то не помню.

– А почему ты шепчешь? – спросил старший мальчик.

Он тоже выглянул и увидел, что к ним направляется пожилая женщина. Нет, не к ним, она ведь не знает, что они спрятались за углом, а к калитке, которая выходит на поляну. Среди зелени белеют пушистые комочки, а женщина несет ведро. «Хепзеба! Хепзеба идет кормить кур! Даже если я ошибаюсь, – решил он, – она меня не укусит!»

Он вышел из-за дома и подошел к ней. У нее были серые глаза и седые волосы. Он спросил вежливо, но быстро, чтобы поскорее с этим покончить:

– Вас зовут мисс Хепзеба Грин? Если да, то моя мама передает вам привет.

Она не сводила с него глаз. Смотрела, смотрела, а ее серые глаза, казалось, росли и сияли все больше и больше.

– Кэрри? – наконец сказала она. – Ты сын Кэрри?

Он кивнул, и ее глаза заблестели, как алмазы. Она улыбнулась, и ее лицо покрылось сетью морщинок.

– А остальные? – спросила она.

– Тоже.

– Господи боже!

Она оглядела их всех, одного за другим, потом снова посмотрела на старшего мальчика.

– Ты похож на маму, а они нет.

– Это из-за глаз, – объяснил он. – У меня тоже зеленые глаза.

– Не только.

Она глядела на него, улыбаясь, и он решил, что она красивая, хоть и старая, а на подбородке у нее курчавятся два-три жестких волоска. Малыши, заметь они это, непременно бы захихикали, а если бы захихикали, она сразу бы догадалась, в чем дело, он не сомневался. Она все понимает, надо их предупредить…

– О чем я думаю? – спохватилась она. – Вы ведь, наверное, еще не завтракали, а я не двигаюсь с места, будто яйца сварятся сами собой. Вы любите белые или темные? А

может, в крапинку?

– Спасибо, мы не хотим… – начал было старший мальчик, но она уже шла к дому на тонких негнущихся ногах, как на ходулях, – очень высокая, очень худая и очень старая.

Они вошли в крашенную белой краской дверь, прошли по коридору на кухню. Когда-то этот дом был, по всей вероятности, частью амбара – высокий потолок укреплен балками, – но в нем было светло и уютно, в очаге горел огонь, а в окно струился солнечный свет.

– Мистер Джонни, посмотрите, кто к нам приехал! Дети

Кэрри! – сказала Хепзеба.

В освещенном солнцем кресле возле очага сидел крошечный лысый старичок, похожий на гнома. Он сонно мигал.

– Поздоровайтесь с детьми Кэрри, – сказала Хепзеба.

Втянув голову в плечи, он застенчиво улыбнулся.

– Дасьте, дасьте! Как изиваете?

– Он говорит! – воскликнула девочка. – Говорит по-настоящему! – И ее лицо запылало гневом при мысли о том, что мама их обманула.

– Когда Кэрри жила здесь, он не умел говорить, – объяснила Хепзеба. – А после войны, когда Альберт уже вырос, он привез к нам из Лондона своего друга – логопеда.

Мистер Джонни никогда не научится говорить так, как мы все, но теперь, по крайней мере, он умеет выразить свои мысли и поэтому больше не чувствует себя отверженным.

Ваша мама рассказывала вам про Альберта?

Они кивнули.

– Альберт Сэндвич! Ну и имя! – Хепзеба стояла, устремив взгляд куда-то вдаль, и вспомнила: – Они были пара, он и ваша мама! «Мистер Ум и мисс Сердце» – называла я их. Полная противоположность друг другу, упрямые как ослы, раз уж что-то решили. Она обещала написать первая, говорил он, и переубедить его было невозможно. На вид-то он казался самоуверенным, но в душе был очень застенчив.

Сказал, что раз она уехала, он ее беспокоить не будет.

– А она думала, что он погиб, и поэтому не написала, –

объяснил старший мальчик. – Она решила, что вы все погибли во время пожара.

«Какая глупость, – подумал он, – неужели она вправду так решила?»

– Откуда она узнала про пожар?

– Она видела из окна вагона.

Хепзеба посмотрела на него. «Глаза колдуньи, – подумал старший мальчик. – Тоже глупость!»

– Она бросила череп в пруд и решила, что из-за этого произошел пожар. Теперь это звучит смешно.

– Бедная маленькая Кэрри! – сказала Хепзеба. И посмотрела на него. – Она верила в мои сказки. Ты не стал бы верить, правда?

– Нет.

Но ее блестящие глаза, по-видимому, видели больше, чем обычные глаза, они проникали в самую душу, и он почему-то засомневался.

– Не знаю, – поправился он.

– Страховые агенты объяснили нам, что это сделал мистер Джонни, балуясь со спичками. Я же знаю только, что разбудил нас он. И тем, вероятно, спас нам жизнь. Все наши вещи сгорели, кроме нескольких старинных книг, которые Альберт сумел вынести из библиотеки. Он обжег руки, брови у него совсем обгорели, он был похож на пугало!

– Весь дом сгорел?

– Внутри он выгорел дотла. Полы и лестница. Мы перебрались в амбар. Сначала временно. А потом адвокаты сказали, что мы можем оставаться, чтобы сторожить то, что сохранилось.

– А что сталось с мистером Эвансом? – спросила девочка. – Ведь это все принадлежало ему, правда?

– Он умер, бедняга. Вскоре после пожара. Из-за сердца, сказали врачи, но больше от горя и одиночества. Скучал по сестре. Она вышла замуж за американского солдата.

– Тетя Лу?

– Да, так ее называли Кэрри с Ником. Теперь ее зовут миссис Кэс Харпер. После войны она уехала с мужем в

Америку, в Северную Каролину. Мы ничего о ней не слышали до прошлого лета, когда сюда приехал посмотреть дом и усадьбу ее сын, высокий молодой человек, который говорит, так растягивая слова, что не сразу разберешь, где начало и где конец фразы.

– Вательна реинка, – оживился мистер Джонни.

– Верно. Он привез мистеру Джонни жевательную резинку, и она прилипла к его вставным челюстям. Альберт приехал повидаться с молодым доктором Харпером и договорился о покупке усадьбы. Он говорит, что хочет заново выстроить дом и поселиться здесь навсегда, но мне кажется, что он просто заботится о нас с мистером Джонни.

«Теперь вам ничего не страшно, – сказал он, когда документы были подписаны, – теперь никто никогда не сможет выгнать вас отсюда». И мы, конечно, благодарны ему, хотя ни о какой благодарности он и слышать не хочет. «Мы все одна семья», говорит он, поскольку его собственные родители умерли, когда он был еще маленьким, и кроме нас, у него никого нет, он даже не женат. Он нам как сын, наш

Альберт! Приезжает сюда не реже раза в месяц. Между прочим, мы ждем его в эту пятницу…

Она рассказывала и тем временем накрывала на стол: ставила чашки и блюдца, нарезала хлеб, намазывала масло.

На плите варились яички. Она сняла их с огня и сказала:

– Садитесь. Вы, наверное, проголодались.

Яйца были вкусные-превкусные: белок твердый, а янтарный желток жидкий. И масло, густо намазанное на хлеб, – такого масла они ни разу не пробовали: сладкое, а попробуешь пальцем, оно зернистое и солоноватое.

– Значит, Альберт был сиротой? – полюбопытствовала девочка. – А она мне ничего не сказала.

– Кто она? Кошка?

– Нет, наша мама, – ответила она, улыбаясь Хепзебе.

– Малышка Кэрри, – словно вспоминая, ласково произнесла Хепзеба, и дети рассмеялись.

– Наша мама не малышка, она, пожалуй, даже слишком высокая для женщины, – сказал старший мальчик. – Папа обычно говорил, что она вытянулась, как струнка.

Он встретился с Хепзебой взглядом и уткнулся в свою кружку. Он сказал: «говорил»! Неужели Хепзеба тоже начнет выспрашивать и выпытывать? Большинство людей обязательно проявляло любопытство, а он этого терпеть не мог. Он ненавидел объяснять, что его отец умер. Но Хепзеба не принадлежала к большинству, вдруг сообразил он.

Она ни разу не задала ни одного обычного вопроса: «Где ваша мама? Что вы здесь делаете одни? Она знает, где вы?»

– Хорошо бы повидать малышку Кэрри. Может, она и выросла, но что касается остального, то вряд ли сильно изменилась. Как и ваш дядя Ник. А он как поживает?

– Он стал толстый, – ответили малыши и, посмотрев друг на друга, захихикали.

– Что ж, он всегда любил поесть. Мистер Джонни, вы помните Ника? Как этот парнишка любил поесть!

У мистера Джонни был озадаченный вид.

– Слишком много времени прошло, чтобы он помнил, –

сказала Хепзеба. – Но если бы увидел Ника, то сейчас бы узнал его. Он не забывает тех, кого любил. И Кэрри он узнает, когда она придет. Она и сейчас предпочитает, чтобы яйца варились пять минут?

Дети молчали. Наконец старший мальчик сказал:

– Она не придет, Хепзеба. То есть она придет, если мы сходим за ней и приведем ее, но сейчас она не придет.

Она… Она боится…

Всегда боится, подумал он. Боится больше, чем другие мамы. Нет, она ничего не запрещает, она не настолько глупа, чтобы запрещать, но если случайно взглянуть на нее, то видишь, как она умирает от страха. Особенно когда им хорошо. Словно боится, что счастье будет недолговечным.

Может быть, решил он, потому что много лет назад ей уже довелось убедиться в недолговечности счастья, да и случилось все это, считала она, по ее вине…

Хепзеба смотрела на него и улыбалась, словно знала, о чем он думает, и все понимала. Нет, откуда ей, старой, хоть и мудрой женщине, заставившей Кэрри поверить в свои сказки («Между прочим, Хепзеба ввела маму в заблуждение своими небылицами», – подумал старший мальчик, вдруг преисполнившись справедливого возмущения), –

откуда ей понять?

Хепзеба повернулась к плите и положила в кипящую воду коричневое яйцо.

– Времени как раз, – сказала она. – Идите ей навстречу.

Скажите, что все хорошо, что ее яйцо варится и что Хепзеба ждет. Бегите побыстрее, а то она уже спускается с горы!

В ее голосе явно слышался приказ, поэтому дети послушно встали, вышли из кухни, прошли мимо старого, разрушенного дома, мимо пруда…

Пока они шли по двору, старший мальчик перестал возмущаться, ему было жаль Хепзебу; зря она так уверена, ее ждет жестокое разочарование. Она не сомневается, что их мама идет, но откуда ей знать? Она же не колдунья, а просто старая женщина, которая умеет отгадывать чужие мысли. И в этот раз она ошиблась.

– Идти незачем, – сказал он. – Постоим здесь минутку, на радость Хепзебе, а потом вернемся и доедим наш завтрак. Боюсь, одному из нас придется съесть лишнее яйцо!

Но остальные были младше его и еще не утратили веры и надежды. Они посмотрели на него, потом друг на друга и засмеялись.

И побежали навстречу маме, которая уже шла через лес.


Либера Карлье


ТАЙНА «АЛЬТАМАРЕ»


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ТАЙНА «АЛЬТАМАРЕ»


– Папа, мы хотели бы купить лодку, – сказал Ян. Он даже побледнел от волнения; на братьев он старался не смотреть.

Марк с Бобом сидели в углу у камина, прилежно уткнув носы в тетради. Но Ян знал, что им не до уроков. Оба они внимательно следят за каждым его словом.

В комнате стало необычайно тихо. Даже мать затаила дыхание. Марк обхватил руками колени, а Боб нервно притопывал ногой по полу.

Ян уже решил, что он неправильно начал разговор.

Вдруг отец зевнул и отложил газету. Он всегда зевал, если глубоко и основательно что-то обдумывал.

– Лодку, говоришь, купить хотели бы?

– Да, лодку, – твердо ответил Ян, хотя сердце у него замирало.

Вот сейчас отец усмехнется и скажет: «Что ж, покупайте, раз вы такие богатые». Но отец только спросил:

– А деньги у вас есть?

– Собственно говоря… – начал Ян уже не так решительно.

– …собственно говоря, денег у вас нет, – подсказал отец.

Тут не выдержал Марк и быстро затараторил, что деньги-то у них есть, маловато, правда, но покупать они будут не все сразу, а по частям; только вот начинать надо непременно сейчас, иначе к лету не успеть…

– Да тут целый заговор, – улыбнулся отец. – Ты знала об этом, мама?

– Я слышала, как мальчики обсуждали свои планы на лето, – уклончиво ответила мать.

Бедная мама! Она никак не могла решить, как ей себя вести. Не то чтобы она была против затеи сыновей, но она ужасно боялась так называемых «происшествий на реке».

«Ты только не возражай», – умоляли ее мальчики. Она обещала не возражать, но и поддержать их у нее не хватало духу.

– Так что же вы такое задумали? – поинтересовался отец.

По его голосу Ян понял, что победа близка.

– Мы хотим купить на корабельном кладбище спасательную шлюпку. Оснастим ее мы сами, а все, что для этого понадобится, найдем там же, в порту.

– Это будет парусник?

– Ну да, только с мотором, – вмешался Боб. Но, видя, что на лбу у отца образовались две вертикальные морщины, не предвещавшие ничего хорошего, он поспешил добавить: – Это на крайний случай, чтобы в безветренную погоду можно было войти в гавань. Совсем маленький моторчик.

– Мото-орчик! – задумчиво протянул отец. – В один прекрасный день вы еще трамвай вздумаете приобрести.

Мальчики дружно рассмеялись. По опыту они знали,

что отец любит, когда его остроты вызывают общий восторг. К тому же они и в самом деле обрадовались: дело явно шло на лад.

– Управлять лодкой – это целое искусство, – глубокомысленно изрек отец. – Кстати, вы все умеете плавать?

– Ну ты же знаешь, – опять выскочил Боб.

– Не о тебе речь…

Всем стало ясно, кого он имеет в виду.

– Я уже выучил все движения, – сказал Марк.

– На столе у него здорово выходит, – подхватил Боб. –

Ручаюсь, что через неделю он поплывет, как…

– …как топор?

– Ну папа, это уже мелочь! – взмолился Ян.

Однако отец считал, что это не мелочь, а жизненно необходимая вещь.

– Если я правильно вас понял, – сказал он, – Марк плавает плохо. То есть утонуть ему ничего не стоит. Так вот: о лодке не может быть речи, пока каждый из вас не научится свободно держаться на воде. Надо, чтобы в случае чего вы сами, без посторонней помощи, могли выбраться на сушу.

– Значит, когда Марк научится плавать, ты разрешишь нам купить лодку, да? – настаивал Ян.

– Вот когда научится, тогда и поговорим, – ответил отец. – Посмотрим еще, как пойдут дела в школе. Знаете поговорку: кончил дело, гуляй смело. Вот так.

– Но в любом случае, когда садитесь в лодку, вы должны надевать спасательные жилеты, – сказала мать.

Мама просто молодец! Братья были очень растроганы ее поддержкой. Они понимали, чего ей это стоило.

– Завтра поедем на корабельное кладбище, – сказал

Ян. – Побродим там, разузнаем, сколько может стоить шлюпка.

– Глядите в оба, – напутствовал их отец.

У причала корабельного кладбища стоит огромный танкер. Он еще не очень старый, корпус прилично сохранился. Но башенные краны уже сняли с него все, что только можно. Осталась лишь стопятидесятиметровая коробка, поделенная перегородками на отсеки. Трубы, мачты, трапы, целые каюты – все свалено на берегу.

– Кажется, здесь никого нет, – сказал Марк с сожалением. – Уже поздно.

– Полезли на борт, – предложил Боб.

– Полезли! – обрадовался Марк. – Может, сторож в трюм свалился, а мы его спасем.

– А ну, отойдите-ка подальше, – приказал Ян.

По его тону братья поняли, что при случае ему ничего не стоит наподдать им, благо матери нет поблизости.

И тут они увидели ночного сторожа. Он неторопливо шел вдоль сваленных в ряд раковин, унитазов, кроватей, умывальников и шкафов, извлеченных из кают. Так торговцы на Антверпенском птичьем рынке прогуливаются возле своего товара. Вот-вот примется расхваливать это барахло:

– Всего за сорок, за тридцать, за двадцать франков вы можете приобрести отличный умывальник. В придачу вы получите настольную лампу, книжную полку и…

– Ой!

Это Ян двинул своего зарвавшегося братца кулаком в бок.

– Извините, он всегда немножко дуреет, если долго пробудет на солнце. Нет ли у вас случайно лодки на продажу?

– Почему же нет? Есть, – сказал сторож.

Марк от радости заплясал на месте.

– Нам нужна металлическая спасательная шлюпка, –

продолжал Ян.

– И желательно с мотором, – ввернул Боб.

– На танкерах шлюпки чаще всего металлические и обычно с мотором, – объяснил сторож.

– Где же они? Где они стоят? – Марк сгорал от нетерпения.

– Вон там.

За большой якорной цепью, кучей лебедок и грузовых стрел, накрытые от дождя брезентом, стояли шлюпки. Их было четыре.

– А сколько такая шлюпка стоит? – спросил Ян.

– Цены разные. Смотря почем сейчас металлолом, –

ответил сторож.

– Разве шлюпки продают как металлолом?

– Да. Иначе нам их не сбыть.

Ян не верил своим ушам.

– Видишь ли, – продолжал сторож, – эти шлюпки под парусом неповоротливы и тихоходны. Для Шельды гораздо удобнее яхты или прогулочные катера. А на отмели с такой шлюпкой просто мучение. Ведь килевая лодка на грунте сразу на бок заваливается.

– Зачем же сажать ее на грунт? – удивился Боб. – Мы, например, плавать на ней собираемся, а не на суше торчать.

Сторож засмеялся:

– Только плавать – скоро соскучишься. То ли дело плоскодонка: втащил ее на банку, вот тебе и пляж, купайся, загорай. А с килевой лодкой одна морока.

– А на плоскодонке можно под парусом плавать?

– Под парусом на плоскодонке плохо: будет ее ветром крутить. Чтобы хорошо шла, ей переделка большая потребуется. Придется ставить выдвижной киль.

– Так, может, нам лучше купить старую яхту? – задумчиво сказал Ян.

– Старую яхту? – Сторож прищурился. – Не знаю. Если деревянную, здорово влипнуть можно. Обобьют ее жестяными или медными полосками, а под ними, может, гниль одна. Пойди разберись. У железной, конечно, сразу видно, если проржавела, да только железная много денег стоит.

– Которых у нас не имеется, – подхватил Боб. – А посему вернемся к металлолому. Заверните нам вон ту, пожалуйста.

– Сколько же все-таки стоит такая шлюпка? – спросил снова Ян.

– Надо узнать у хозяина, – сказал сторож. – Вот вам его телефон и адрес.

– А можно, мы поднимемся на танкер? – спросил Марк.

– Валяйте. Только не уходите от сходней. Вообще-то лазить туда не разрешается, но больно уж вы народ хороший. Так и быть.

Ребята взлетели вверх по сходням. Теперь они могли рассмотреть танкер как следует.

– А зачем танкеру танки? – спросил Боб. – Ведь его все равно весь нефтью заливают.

– Без переборок судно не такое прочное, – объяснил сторож. – Кроме того, переборки помогут ему удержаться на плаву, если где течь появится: они не дают воде проникнуть в другой отсек. Ну, а уж раз переборки есть, танки оборудовать ничего не стоит. Танкер-то не всегда одной нефтью загружают. Он может везти сразу и нефть, и бензин, и керосин, и смазочное масло – все в разных танках.

– Значит, танкер не может затонуть?

– Затонуть-то он может, конечно, но бывали случаи, когда шторм ломал танкер пополам и обе половинки на плаву оставались.

– Воображаю, – сказал Боб, – капитан выходит на мостик и видит, что у него осталась только половина судна. – И он изобразил незадачливого капитана, который, приложив руку козырьком ко лбу, тщетно вглядывается в горизонт: «Куда же делось машинное отделение?»

– Да, да. Такое не раз бывало, – повторил сторож. – А

теперь давайте вниз, пока в танк не свалились.

Они спустились на землю, и Ян спросил у сторожа, можно ли на такой вот спасательной шлюпке поставить каюту, чтобы во время летних каникул плавать на ней, как на яхте.

– Почему нельзя, все можно, – сказал сторож. – Не знаю вот только, справитесь ли. Потрудиться придется как следует. Прежде всего побывайте на лодочной станции, посмотрите, какие бывают яхты, как они построены; например, какой высоты у них каюта. Слишком высокую делать нельзя, она будет мешать при ветре. Да еще много есть такого, над чем придется поломать голову.

– Я уже ходил с ребятами под парусами, – сказал Ян. –

И дома у меня есть специальная литература.

Боб фыркнул. Он терпеть не мог «ученых слов».

Впрочем, он тут же ретировался. Со старшим братом шутки плохи. Это ему было известно.

– А знаете что… – начал сторож.

Ребята встрепенулись, чувствуя, что сейчас они услышат что-то по-настоящему интересное.

– Знаете что… Когда причал освободится, месяца эдак через два, из Южной Америки прибудет сюда один старый пассажирский пароход. У него износились машины. Буксиры уже ушли за ним.

Ян растерялся. Они-то тут при чем?

– Вы что, хотите сбагрить нам целый пароход? –

спросил Боб. – Вряд ли наш папа согласится.

– Что ты лезешь! – рассердился Ян. – Дай человеку договорить.

– Да пусть его, – сказал сторож. – Он, видно, у вас самый веселый.

– Такой же весельчак, как и старший братец! – крикнул

Марк, предусмотрительно отойдя в сторонку.

– Ну так вот, – продолжал сторож. – На борту пароходов чего только не отыщешь. А вдруг там найдется и приличная шлюпка с каютой?

А ведь верно. Вот было бы здорово! Из спасательной шлюпки им удалось бы соорудить разве что корыто с зонтиком. Старания-то у них хватило бы, а вот знаний да умения с потолка не возьмешь.

– Без каюты по Шельде много не наплаваешь, – продолжал сторож. – В лодку всегда вода набирается – и дождь и волны от морских судов захлестывают. Вот и получится, что неделю с мокрыми ногами будешь сидеть. Что хорошего? А на пассажирских судах шлюпки обычно добротные. Сторож рассказал ребятам историю этого парохода, немало повидавшего на своем веку. Во время войны союзники использовали его как транспорт для перевозки воинских частей в Атлантическом океане. И никогда он не плавал с конвоем, только в одиночку, но подлодкам ни разу не удалось его торпедировать, потому что он развивал скорость до восемнадцати узлов. А самолеты противника он и близко не подпускал. К концу войны, когда на верфях стали один за другим спускать на воду новые суда, его переоборудовали в плавучий госпиталь.

А еще до войны, когда он ходил на одной из пассажирских линий, его экипаж спас в шторм команду потерпевшего аварию греческого судна. Капитан поставил пароход носом против ветра и приказал вылить за борт нефть, чтобы утихомирить волны. Только после этого удалось спустить на воду шлюпки и снять людей с тонущего судна.

Об этом много писали в газетах. Но это еще не все…

Ребята придвинулись поближе. Вот сейчас они услышат воспоминания очевидца о морском бое, о том, как пассажирское судно потопило целую вражескую флотилию или, протаранив парочку подлодок, отправило их на дно.

Но сторож сказал только, что пароход получил серьезные повреждения, столкнувшись с другим судном.

В рейсах чего только не случается, всего не упомнишь.

– А как он называется? – спросил Ян.

– «Альтамаре», – ответил сторож.

Название ребятам понравилось. «Альтамаре»! На них словно повеяло вдруг жарким дыханием тропиков. Да-а,

пассажирский пароход с такой биографией – это вам не танкер. Теперь им и смотреть не хотелось на его неуклюжие спасательные шлюпки. Сторож заметил их настроение.

– У этого танкера своя история, – сказал он. – Он не так стар, как «Альтамаре», но послужил людям не меньше.

Если посчитать, сколько раз он заполнил вот те нефтебаки…

Мальчики посмотрели на ряды выстроившихся, словно в боевом порядке, внушительных нефтебаков, а сторож поднял уголок брезента, прикрывавшего спасательные шлюпки, чтобы ребята могли получше разглядеть их. В

каждой шлюпке лежали весла, мачта, парус – в общем, все, что положено. И все было как новое.

«Чего еще искать? – думал Ян. – Не в гонках же нам участвовать. И прочная и не затонет, даже если перевернется…»

– Если на «Альтамаре» не окажется ничего стоящего, мы, пожалуй, все-таки купим такую шлюпку, – сказал он. –

Может, я найду плотника, и он поставит нам каюту.

– Подождите лучше «Альтамаре», – сказал сторож. –

Куда вам торопиться-то? А там, глядишь, приличный вельбот будет.

Братья по очереди пожали ему руку и попросили разрешения заглянуть еще разок. Да пожалуйста, сколько угодно. По вечерам тут, кроме него, ни души. Мальчики вскочили на велосипеды и покатили домой.

…Теперь, когда их планы определились и отец готов был дать деньги, забила тревогу мать.

В прошлом году, когда Ян отправился со своим приятелем Питом на шаланде, она не возражала: «Пит свое дело знает, да и Ян не маленький. Но Бобу только четырнадцать лет, а Марку двенадцать… Нет, нет, у нее не будет ни минуты покоя! Братьям пришлось тысячу раз поклясться, что они будут очень-очень осторожны, что они вовсе не собираются гробить собственную лодку.

А лодка уже целиком заполнила их жизнь. Дома они без конца повторяли рассказы сторожа, всякий раз с новыми подробностями. Они уже знали, где был построен «Альтамаре», кто был его первым капитаном, знали, что он шутя развивал скорость в восемнадцать узлов и что незадолго до войны в устье Темзы на него налетело судно. А однажды

«Альтамаре» получил тяжелое повреждение, столкнувшись на севере с айсбергом. Отец кое-что слышал об этом.

До войны об «Альтамаре» часто писали в газетах.

Каждый четверг братья на велосипедах отправлялись в порт. Раньше, бывая там, они подолгу смотрели, как грузят и разгружают суда. Теперь же они сломя голову мчались туда, где сварщики автогеном разрезали на части танкер.

Если шел дождь, они прятались в штурманской рубке, которую целиком сняли с танкера и поставили среди металлолома вместо сторожки. Отсюда прекрасно был виден весь порт. Сторож учил их вязать узлы – от простого до самого сложного. Через месяц они уже вязали отличные сгоны и критически оглядывали веревочные снасти на речных судах. Сторожа они теперь запросто называли

Бернаром.

– Ну вот, – сказал им как-то Бернар, – в следующее воскресенье прибывает «Альтамаре». Если не поленитесь встать пораньше и прокатиться на велосипедах в Дул, то сможете вдоволь на него насмотреться. А в понедельник утром приезжайте сюда, тогда вы будете первыми покупателями.

– Разве старые суда кого-нибудь интересуют?

– Еще как! Каждому хочется что-нибудь приобрести.

Один жаждет украсить крыльцо навигационным фонарем, другой охотится за дорогой древесиной. Пароход еще не прибыл, а все красное дерево с него уже продано. Трубы, медь, бронзу, кресла, шезлонги – все как есть раскупят.

– Мы приедем. Обязательно приедем первыми. А в воскресенье будем ждать «Альтамаре» в Дуле.

…Погода в воскресенье выдалась отличная. На дамбе было много гуляющих, по улицам деревушки маршировал духовой оркестр, и звуки медных труб разносились над зелеными полями и голубой водой. Настроение у всех было праздничное. Марк то и дело подбегал к краю дамбы и всматривался в даль, надеясь первым увидеть долгожданный «Альтамаре».

Тем временем начался прилив. Шельда вздулась, и яхты из Лилло устремились в свою гавань. В волнах, поднятых морскими судами, заплясали сигнальные буи, на дамбу стали залетать брызги. Рыбачьи лодки, словно заслышав зов моря, сновали взад и вперед.

Мимо пристани шел паром, до отказа забитый автомашинами. За паромом показалось большое каботажное судно, а за ним… Нет, не может быть… За каботажником буксиры тянули «Альтамаре»!

Боб протер кулаком глаза, а Марк от радости захлопал в ладоши.

На мачте парохода – два черных шара, сигнал, что у него не в порядке машины и он не может идти самостоятельно. Конечно же, это «Альтамаре»! Его тянут два мощных буксира. С борта еще один… Нет, целых два.

Второго не видно, но из-за мостика поднимаются клубы дыма.

– Это он! Ура-а! – завопил Марк. Он кричал и размахивал руками, а Ян даже не одернул его.

Буксирные тросы сильно натянулись. Видно, пароход не слушается руля и его тянет на мель.

– Сейчас эта старая калоша все тут разнесет, – сказал какой-то господин. – Видите, не хочет поворачиваться.

– Он же без машин! – возмутился Ян.

Подумать только! Пароход, который везет для них лодку, обозвали старой калошей!

– Его поставят в сухие доки? – поинтересовалась пожилая дама.

– Возможно. Подлатать его не мешало бы, – отозвался господин.

– Нет. В сухие доки его не поставят. Он пойдет в переплавку, – объяснил Ян. – После стольких лет верной службы – и на слом! – вздохнул он.

– Вот так и везде, – подхватила дама. – Но если б я была кораблем, я бы предпочла пойти в переплавку, чем утонуть в шторм.

Господин с ней не согласился. Он считал, что лучше затонуть, чем позволить себя ободрать, а потом разрезать на части.

– Но людям нужен металл. Из него сделают новые суда, – возражала дама.

А «Альтамаре» приближался. Уже можно было пересчитать иллюминаторы на его высоких бортах. Толпа на пирсе увеличилась, каждый старался протиснуться вперед, чтобы получше разглядеть ветерана. Два мощных гудка вырвались из труб парохода, буксиры ответили двумя пронзительными свистками и потянули к берегу. Заскрипели тросы. В последний момент «Альтамаре» уступил и плавно пошел вдоль пристани по направлению к Лифкенсхукскому порту.

Ребятам хорошо был виден весь пароход. Как же он запущен! Весь покрыт ржавчиной. Только мачты гордо поблескивают серебряной краской, а стальные тросы-штаги и стень-штаги – отвязаны и беспомощно болтаются, свисая до самой палубы.

Ян, прищурившись, напряженно всматривался в шлюпочную палубу. Там парами, друг под другом, закреплены спасательные шлюпки. Но вельбота нигде не видно.

– Может, на левом борту, – шепнул Боб.

– Что на левом борту?

– Может, на левом борту есть вельбот, только отсюда его не видно.

– Точно, – с облегчением вздохнул Ян.

Удивительно, как совпали их мысли. Едва успел он это подумать, как Марк ткнул его в спину.

– Ты что?

– Мне бы такой бинокль. Вон как у тех. – Он показал на двух мужчин, стоявших на дамбе. – Все разглядывают наш

«Альтамаре», чем бы там поживиться.

Мужчины были приметные, крепкого сложения, один –

блондин, у второго – усы как у моржа. Блондин сунул бинокль в кожаный футляр, висевший у него на груди, и надел широкополую шляпу.

Двумя длинными и двумя короткими гудками «Альтамаре» попросил разрешения на вход в шлюз. Из старомодной прямой трубы вырвался столб пара.

Два незнакомца поспешно поднялись на набережную, где стояла их машина. Минуту спустя они уже мчались по дороге через польдер.

– Как на пожар несутся, – заметил Ян.

Он нервничал. Два месяца ждали они «Альтамаре», так надеялись, неужели все впустую?.

– Купили бы тогда шлюпку с танкера, теперь бы уже успели ее переоборудовать! – сказал он сердито.

– А ты чего ждал? – съехидничал Боб, держась на всякий случай на безопасном расстоянии. – Думал, волшебный корабль доставит тебе готовенькую яхточку? Так ведь в Южной Америке Дед Мороз не водится.

– Поехали к шлюзам, – предложил Марк. – Посмотрим на него вблизи.

Так они и сделали.

С парома хорошо видно, какая Шельда широкая. Плывешь, плывешь, а берег все далеко. Капитан через головы пассажиров поглядывает на причалы, где спокойно покачиваются таможенный и полицейский катера. В Лилло в этот воскресный день тоже полно гуляющих. Туристы толпятся возле Музея ракушек, фотографируются у пристани.

А на реке – яхты. Множество яхт: большие и маленькие, старые и новые, под парусами и без парусов, и все сверкают свежей краской и лаком. Прекрасные яхты! На таких можно рискнуть выйти в открытое море. Но, к сожалению,

нашим друзьям они не по карману. Вот быстроходный катер мчит туристов к берегу. А там плоскодонное суденышко, подскакивая на волнах, тащит на буксире воднолыжника.

Марк прямо загорелся:

– Вот что мне нужно – водные лыжи!

Боб и тут не смолчал:

– Опрокинешься. У тебя башка слишком тяжелая.

Вдруг мотор у суденышка заглох, оно потеряло скорость, лыжник налетел на корму и кувырнулся. Над водой остались только лыжи, торчащие, словно два поплавка.

Впрочем, лыжник тут же вынырнул, отфыркиваясь, и погрозил приятелям в катере кулаком.

– Полюбуйтесь на эту красотку! – воскликнул вдруг Ян.

Он показал на спасательную шлюпку с каютой и коротенькой, криво поставленной мачтой. Двое мальчишек вычерпывали из нее воду, а третий сидел на полубаке и натирал воском толстую нитку. На коленях у него лежал парус.

– Штопает, – объяснил Ян. – Если на парусе окажется хоть маленькая дырочка, ветер порвет его в клочья.

– Значит, нам тоже придется учиться шить, – сказал

Марк обреченно. – Когда же плавать-то будем?

Вода заметно убывала, и у восточного берега лодки с глубокой осадкой уже стояли на грунте. К пристани стремительно несся ялик. Того и гляди, кого-нибудь протаранит. Но ялик лихо спустил паруса и отдал якорь. Маневр был произведен четко и быстро. Мальчики переглянулись.

Каждый невольно подумал, сумеют ли они так когда-нибудь.

– Надо тренироваться. Как можно больше тренироваться, – сказал Ян.

Едва братья успели протиснуться поближе, как у шлюза резко затормозила красная машина.

– Смотри-ка, те самые дядьки! – сказал Марк. – Тоже небось шлюпку купить хотят.

– Как это получилось? Мы на велосипедах прикатили быстрей, чем они на машине! – удивился Боб.

Марк не мог упустить случай утереть брату нос и важно объяснил, что машине пришлось доехать до Антверпена, проехать по тоннелю под рекой, только после этого она могла повернуть к шлюзам.

Блондин вынул из футляра свой замечательный бинокль и стал разглядывать «Альтамаре», который буксиры как раз провели через шлюзовые ворота.

Вблизи ветеран выглядел еще более старым и потрепанным. Палуба побелела от соли, поручни и фальшборт в нескольких местах сломаны, в обшивке недостает многих заклепок. И все же было в его облике что-то внушающее уважение. Ведь все эти шрамы он получил на службе человеку.

Словно в знак траура, над мостиком покачивались на ветру два черных шара. Высоко на фок-мачте реял бельгийский флаг в честь страны, в которую он прибыл. Но флага владельца на судне не было. «Альтамаре» уже не имел ни владельца, ни гражданства. Из могучего властелина морей он превратился в жалкую развалину.

С борта на причал подали тросы. Пароход остановился.

Спустили штормтрап. На борт поднялись полицейские,

портовый лоцман, еще какие-то люди. Все они очень торопились.

– Я тоже пойду, – заявил Ян.

Мальчики в изумлении вытаращились на него. И это говорит их старший брат! Самовольно забраться на судно?

Здесь, в шлюзе?

– Смотрите, вон там, возле трубы, видите?

Возле трубы на шлюпочной палубе стоял то ли капитанский катер, то ли вельбот – с берега трудно было разглядеть.

– Я должен поглядеть, что это такое, – заявил Ян.

Он спокойно подошел к штормтрапу и стал подниматься наверх.

– С ума сошел! – волновался Марк. – Хоть бы «Альтамаре» не тронулся. А тут еще полиция!

– Все из-за шлюпки, – проворчал Боб. – Совсем спятил.

Попробуй удержи его.

Ян перешагнул через борт, подошел к крутому трапу шлюпочной палубы и полез вверх.

– Ой, смотри, на полицию напоролся! – пискнул Марк.

Полицейские показались на шлюпочной палубе как раз в тот момент, когда Ян поднялся на последнюю ступеньку.

Он быстро нагнулся, сделав вид, что завязывает шнурок на ботинке, и выпрямился только после того, как полицейские скрылись из виду.

– Ловко! И никто у него даже ничего не спросил! –

восхищался Марк.

– Главное – нахальней действовать. Тогда никто не прицепится.

– Чего ж тогда к тебе цепляются?

– Остряк-самоучка! Смотри лучше, что там Ян делает.

Ян подошел к шлюпке и стал ее осматривать. Неторопливо так, обстоятельно. Вот он вынул из кармана перочинный ножик и поковырял борт.

– Проверяет, не сгнила ли обшивка, – сказал Боб.

– Какая обшивка?

– Ну доски! Вот бестолочь! У тебя что, на солнце мозги расплавились?

– Скорей бы уж он убирался оттуда, – плаксиво протянул Марк. – Ой, ворота закрыли! Сейчас «Альтамаре»

уплывет!

– Балда! Сначала надо воду в камере поднять до уровня воды в доках. Потом открыть выходные ворота. А потом за ним буксиры придут. Он же без машин, забыл? Так что еще полчаса верных уйдет.

Но Марк не успокаивался:

– Подумаешь, полчаса! Ну что он там копается?

А Ян приподнял угол брезента и нырнул в шлюпку.

Повозившись там некоторое время, он вылез и, не спеша, стал спускаться по трапу вниз.

– Смотри, пароход поднимается! – хныкал Марк. – Как он теперь попадет на берег?

Шлюзовая камера заполнялась водой, и пароход действительно поднимался все выше. Штормтрап уже далеко не доставал до мостков причала.

– Осторожно, Ян!

Поздно. Он успел выпустить перекладину и полетел вниз. Смотритель шлюза схватил конец и бросился на помощь. Он решил, что Ян непременно упадет в воду между стенкой и судном. Но Ян ухитрился как-то изогнуться и приземлился на четыре точки на причале.

– Ну, приятель, твое счастье. Упади ты в воду, в лепешку бы раздавило. За каким чертом тебя на «Альтамаре»

понесло?

Ян был бледен. Он сильно испугался. Болели отшибленные руки и ноги, но он нашел в себе силы отшутиться:

– Если б я сам знал…

Дальнейшие расспросы были нежелательны, поэтому

Ян быстро прошмыгнул под цепью, вскочил на велосипед и был таков. Братья за ним. Вслед им донеслось:

– Ах ты паршивец! Ну, попадись мне еще раз…

– Уф! – выдохнул Марк с облегчением. – Чуть не влипли!

Несколько километров они мчались не останавливаясь, затем Ян нажал на тормоза. Марк и Боб тоже остановились, сошли с велосипедов. Марк рукавом вытер лоб.

– Дома никому ни слова, – предупредил Ян.

Это уж само собой. Если родители узнают, не видать им лодки, как своих ушей.

– Ну, как она? – спросил Боб.

– Кто?

– Шлюпка, конечно. Кто ж еще?

– Блеск! Я чуть с ума не сошел.

– Я так и подумал, когда ты с трапа летел.

– Кончай, Боб, – возмутился Марк. – Самому-то небось слабо.

– А зачем? У меня котелок еще варит! – огрызнулся тот. – Запросто мог бы за решетку угодить. Вот бы дома веселье было!

Они еще переругивались, но Ян их не слушал. Перед глазами у него все еще стоял стошестидесятиметровый гигант.

– Ян, ты что молчишь? Хороша шлюпка?

– Сила! – сказал Ян. – То, что нам надо.

– Раз так, двигаем быстрей к Бернару. А то еще перехватят.

– Главное – убедить папу, что медлить нельзя.

– А мотор у нее есть?

– Есть. Паруса тоже есть. Только вот мачты я не видел.

– Мачту Бернар найдет.

– Я есть хочу, – сказал Марк.

– Бедненький, кушать захотел. Такую лодку нашли, а он «есть хочу»!

– Мы же с утра дома не были, забыл?

– А кто умял целый пакет бутербродов, забыл?

– Прекратите, я тоже хочу есть, – сказал Ян. – Поехали домой. Опаздывать нам сейчас ни к чему.

Братья осмотрели Яна со всех сторон, не осталось ли следов от его приключения. Ян спустил рукава, чтобы не видно было ссадины у локтя. Потом они сели на велосипеды и покатили домой.

Когда они приехали, отец многозначительно посмотрел на часы.

– Как с уроками? – осведомился он.

– Еще вчера все выучили и упражнения сделали. Ах, да… – Боб сделал вид, будто только вспомнил. – Я должен дать тебе на подпись две классные работы.

За последние работы ему каким-то образом удалось получить хорошие оценки, но дома он их пока не показывал. Ян догадался, что Боб выжидал момента, когда надо будет задобрить отца. И вот этот момент настал.

– Мы нашли то, что искали, – добавил Боб после небольшой паузы. – «Альтамаре» пришел, и на нем есть вельбот.

– Завтра надо все дело провернуть, – сказал Марк внушительно. – Иначе будет поздно.

– К чему такая спешка? – недоверчиво спросил отец.

– Мы не спешили целых два месяца, – сказал Боб. – А

теперь надо поспешить.

– Я считаю, что следует подождать до конца экзаменов, – сказал отец. – Боюсь, что вы больше будете заниматься лодкой, чем…

– Ну, папа! – взмолился Марк. – Мы будем очень стараться. Очень!

Все рассмеялись, и мальчики поняли, что дело сделано.

Завтра они получат лодку, если только хозяин Бернара не запросит слишком дорого.

В этот вечер братья были удивительно послушны.

Обычно им приходилось раза три повторять, что пора идти спать, а тут они ушли сами, без уговоров. И все из-за лодки.

– И едят, как голодные волки, – заметила мать. – Видел, сколько я хлеба нарезала? А сейчас посмотри – пусто.

Страшновато мне за них, а с другой стороны, воздух

Шельды им явно на пользу.

– Реки боишься, – усмехнулся отец. – По-моему, гонять по улицам на велосипедах гораздо опаснее. Завтра съезжу с ними в порт. Хватит им уже сидеть у маменькиной юбки.

– Это, конечно, правильно, – вздохнула мать.

Краны еще не начали свою разрушительную работу, и

«Альтамаре» стоял у причала, словно только что ошвартовался. Бернар очень удивился, увидев, что мальчики выскочили из машины.

– Порядок! – крикнул Ян, подбегая к рубке. – С нами приехал папа!

– Ох, ребята, шлюпка будто специально для вас! Отличная парусная лодка с мотором.

– Добрый день, – поздоровался отец. – Я вижу, все у вас на мази.

– Это верно, – сказал Бернар. – Если не возражаете, можно хоть сейчас пойти посмотреть.

Не без удовольствия следовал отец по трапу «Альтамаре» за своими сыновьями, державшимися, как заправские моряки. На верхней палубе он застыл в восхищении.

Подумать только. На месте, где еще совсем недавно был польдер, раскинулся огромный промышленный район: армия кранов размахивала руками-стрелами; по дорогам двигались поезда, машины, тракторы; на реке сновали буксиры, баржи, лодки… Слева вдали высились белоснежные нефтебаки и похожие на минареты вышки Нефтяной гавани, а из стальной трубы вырывался в небо огромный язык пламени, словно увеличенный в сотни раз факел на могиле Неизвестного солдата.

– А вот и она!

– Папа, вот наша лодка!

– Да, да… лодка, – рассеянно отозвался отец. – Сколько же, интересно, народу здесь работает?

– Шестьдесят тысяч, – сказал Бернар.

– Шестьдесят тысяч! – удивился отец. – Только на берегу?

– Только на берегу, – подтвердил Бернар. – А будет еще больше. Порт-то все растет.

Ян решил, что они уже достаточно внимания уделили порту. Пора заняться лодкой. Бернар снял покрывавший ее брезент, вытащил из нее снасти, спасательные пояса и жилеты и разложил возле трубы. Паруса уже сохли на солнце. От них пахло сыростью, но паруса были добротные, без единой дырочки.

– Конечно, не бог весть что. Зато все на ней как новое. А

для ваших мальчиков эта шлюпка самая что ни на есть подходящая.

– А не великовата она?

– Что вы! Аккурат то, что надо. Ведь их трое, да и вам, глядишь, прокатиться захочется…

– Ладно. Вечером я съезжу к вашему хозяину. Сколько примерно может стоить такая лодка?

– Ну, я-то к продаже отношения не имею. Ваши мальчики мне тут кое в чем помогали, и мне бы хотелось… в общем, не знаю… Да вы поезжайте к хозяину, все будет в порядке.

– А где мы ее поставим? Об этом вы подумали?

– В Лилло, – сказал Боб. – Гавань там большая, можно тренироваться хоть с утра до вечера.

– В Лилло так в Лилло. Но как ее туда переправить?

Буксир придется нанимать?

– Зачем буксир? Деньги только зря тратить. Наладим ее здесь, а в Лилло перегоним своим ходом. Вот вам номер мотора, придумайте ей имя, и можете ехать оформлять документы. Ну, ребята, как назовем лодку?

Вот об этом они и не подумали.

– «Бернар», – решительно заявил Марк.

Имя понравилось всем. На том и порешили. Сторож был очень растроган.

– Хорошие вы ребятки, – сказал он им на прощание.

Шлюпку еще раз тщательно осмотрели, проверили, все ли у нее в порядке. Мальчики торопили отца: неужели ему не надоело любоваться стариком «Альтамаре»? Поедет ли он наконец к хозяину корабельного кладбища?

В это время к воротам подкатила красная спортивная машина.

– Опять пожаловали! – пробурчал сторож. – Целый день здесь торчали!

– Это те двое, с биноклем, – сказал Боб и покосился на

Яна.

«Не хватает только, чтобы они ляпнули при отце насчет моей вылазки, – подумал Ян. – Тогда прощай лодка».

– Эти типы закупили все дерево с «Альтамаре». Всю внутреннюю обшивку и всю старую мебель.

– А новую? – поинтересовался отец.

– Новую нет. Зато старье забрали все до последней дощечки: столы, стулья, шкафы, обшивку, трапы.

– Может, они работают у антиквара? – предположил

Ян.

– Куда антиквару такая гниль? Все уже червями источено.

– И все-таки на сумасшедших они не похожи. Вон на какой шикарной машине раскатывают, – сказал Ян.

Блондин и Усач поднялись на борт и прямиком прошагали в салон.

– Как бы они вашу лодку не прихватили невзначай, –

предупредил Бернар. – Здесь сегодня такой шум был.

– Па-па, – канючил Марк, – давай прямо сейчас в город поедем…

– Ладно уж, – сдался отец. – Чем скорее покончим с формальностями, тем лучше.

Господина Фербекена они в конторе уже не застали.

Марк чуть не заревел. Все! Значит, прозевали шлюпку!

Однако он плохо знал своего отца. Раскачать его трудно, но уж если он за что-то взялся, на полдороге не остановится.

Итак, решено было немедленно разыскать господина

Фербекена. В небольшой сосновой рощице, возле дома, перед которым лежал якорь времен Колумба, они вышли из машины.

– А, так вот они, наши морские волки! – приветствовал их хозяин дома.

– Разве вы знакомы? – удивился отец.

– Лично нет, но мне рассказал о них Бернар. Он только что звонил. Насколько я понял, вы хотите купить шлюпку или лодку, не знаю, как она там называется…

– Да, хотим, – подтвердил отец.

Откуда такая покладистость? Мальчики думали, что отец сначала спросит о цене, потом начнет нудно торговаться и так надоест хозяину, что тот уступит, лишь бы отделаться. И вдруг ничего подобного.

– Я уступлю ее вам за шесть тысяч франков, – сказал господин Фербекен. – Это баснословно дешево, но ведь все мы когда-то были мальчишками… Да и Бернар просит, чтобы я продал ее именно вам.

– Так, может, сразу и купчую составим? – предложил отец. – Номер мотора у меня записан.

Он пошарил по карманам и вытащил клочок бумаги. А

господин Фербекен – такой мировой дядька! – тут же заложил в машину лист бумаги и стал печатать. Потом он наклеил на купчую две гербовые марки и передал отцу:

– Желаю удачи!

Отец расплатился и спрятал документ во внутренний карман пиджака. Нет, нет, спасибо, пить ему нельзя, он за рулем, как-нибудь в другой раз, а вот сигару возьмет с удовольствием.

– Ну что ж, ребята, если вам еще что понадобится, поищите на корабельном кладбище. Бернар вам поможет, я ему скажу. Только осторожнее, пожалуйста, там ведь и на голову может что-нибудь свалиться.

Приехав на следующий день в порт, мальчики увидели свою лодку уже на суше. Это сторож с помощью крановщика установил ее на подпорках из старых деревянных брусьев от «Альтамаре», на которые никто не позарился.

Марк шумно вдохнул воздух и двумя пальцами зажал нос.

На глазах у него выступили слезы.

– Я промазал ее специальным средством от гниения, –

пояснил сторож.

– Ну и вонь! – ворчал Марк. – Прямо горло перехватило!

А сторож смеялся.

– Эта вонь полезная, – наставительно приговаривал он. – Раз уж вытащили судно на берег, надо сделать все как полагается. Проконопачена она на славу. Мачту подходящую я нашел; может, чуть укоротить только придется. А

паруса первый сорт, вы сами видели. Так что завтра можно начинать красить. Но прежде надо ободрать хорошенько старую краску, чтобы поверхность стала совсем гладкая.

Сторож, видно, уже всей душой привязался к «Бернару». Вот и хорошо. Одним бы им ни за что не справиться.

– Ну-ка, Марк, принеси воды да вымой паруса. Ты, Боб, разбери блоки и смажь их получше. А мы с Яном посмотрим помпу, с ней что-то неладно.

Только братья взялись за работу, как опять подкатила красная спортивная машина.

– До чего же они мне надоели! – пожаловался сторож. –

И ломают, и ломают! Вон уже какая куча обломков, ни проехать, ни пройти, а им все мало. Сам хозяин сказал им, чтобы убрали мусор, а они и не чешутся.

На сей раз Блондин явился без бинокля. Усач слегка прихрамывал. Оба молодчика поднялись на судно, даже не взглянув на сторожа.

– С утра до вечера здесь торчат, работать мешают. Как ни посмотришь, они уже тут.

Марк старался изо всех сил: окатывал паруса водой, тер щеткой, снова водой поливал. Вскоре вокруг него стояли лужи, как после хорошего ливня.

– Так до дыр можно протереть, – сказал сторож. – Развесь вон там, на веревке. Высохнет – я уберу. Проверь-ка теперь якорную цепь. Да хорошенько, звено за звеном.

Прочность цепи зависит от прочности каждого звена.

«Ничего-то он не забудет, – думал Ян. – Вот была бы потеха, если б отдали якорь, а цепь оборвалась!»

Они разобрали помпу, осмотрели, и Бернар остался очень недоволен.

– Эта штука проржавела насквозь, – сказал он. – Мы вот что сделаем: возьмем помпу со спасательной шлюпки, а эту положим на ее место. Авось хозяин не обеднеет.

– С какой шлюпки? С танкера?

– Нет, те великоваты. Пойдем на «Альтамаре». Прихвати разводной ключ, а я молоток возьму.


На палубе сторож остановился и прислушался. У Яна даже мелькнула мысль, что и поход за помпой Бернар придумал, чтобы проверить, чем заняты те двое. В салоне их не было. Сторож свернул по коридору направо. Дверь в капитанскую каюту была прикрыта неплотно. Оттуда доносилось громкое пыхтение, словно там боролись. Ян подошел к двери, за ним на цыпочках подкрался сторож.

Блондин и Усач как раз отодрали большой кусок обшивки и бросили в кучу обломков, громоздившуюся посреди каюты. Светя фонариком, они тщательно осмотрели обнажившиеся стены, заглядывая в каждую щель. Но, видно,

они не нашли того, что искали, так как Усач снова навалился на лом.

Бернар тихонько тронул Яна за плечо и выразительно кивнул: мол, пошли-ка отсюда подобру-поздорову. Когда они вышли на палубу, он сказал:

– Вот чудаки, ей-богу! Заплатить за обшивку такие деньги, а потом кромсать, будто она гроша ломаного не стоит!

– А может, они хотят отказаться от покупки? Скажут, что дерево поломано и им такое не нужно. Надо бы предупредить господина Фербекена.

– Ну, знаешь! Изломать все к черту, чтоб потом отказаться? А фонарик зачем? Что они там ищут?

– Хоть убей, не понимаю, – сказал Ян. Да ну их. Пошли за помпой.

Они без труда сняли помпу со шпангоута, на котором она была закреплена.

– Ну вот, совсем Другое дело, – с удовлетворением сказал Бернар. – Лодочка у вас будет – всем на загляденье.

Грохот в капитанской каюте усилился. Те двое, как видно, работали уже кувалдой. Сторож забеспокоился.

Надо все-таки позвонить хозяину.

Он ушел, но вскоре вернулся:

– Говорит, что за дерево они заплатили и пусть делают с ним, что хотят. А вот находиться здесь после шести вечера запрещено. Придется их выпроводить. Пошли со мной.

Увидев сторожа, громилы немного растерялись, но тут же снова взялись за свое как ни в чем не бывало!

– Хозяин звонил, – сказал Бернар. – Он никому не разрешает оставаться на борту после шести вечера.

– Это почему же? – раздраженно спросил Блондин. У

него был писклявый голосок, совсем не подходивший к его массивной фигуре с широкой грудью и бычьей шеей.

– Спрашивайте у хозяина. Я тут ни при чем.

– Днем нам, может, некогда, – огрызнулся Блондин.

Но Бернар не сдавался:

– Ничем не могу помочь. Придется вам уйти.

Усач плюнул со злости, но все-таки пошел прочь.

Блондин еще помахал кувалдой, посветил фонариком, потом тоже нехотя поплелся к трапу, бросив через плечо:

– Хозяйский прихвостень!

Красная машина умчалась.

– Нахалы бессовестные! – проворчал сторож.

– Еще какие нахалы! – поддакнул Марк, передразнивая писклявый голос Блондина.

– Да ну их совсем. Так когда, значит, красить начнем?

– Завтра, – сказал Ян.

– А вы разве завтра свободны?

– Ага. Сегодня последний экзамен сдали.

– Ну и как? Порядок?

– Спрашиваешь! – ухмыльнулся Боб.

– Ну, значит, завтра и начнем.

– Поехали домой, ребята, – сказал Ян. – Я устал как черт!

– До свиданья, Бернар! – хором крикнули братья.

– Смотрите, яхты! – воскликнул Марк.

Вдали на реке показалось несколько яхт.

– Красота! – восхитился Боб. – Ну ничего, наш «Бернар» будет не хуже.

– Еще неделька – и мы тоже поплывем, – сказал Марк мечтательно.

Братья не отрывали глаз от яхт, пока те не скрылись в бухте Пейп-Табак.

– Поторапливайтесь, уже поздно, – сказал Ян.

Впервые в жизни братья послушались его с первого слова. Будто уже признали в нем капитана, отвечающего за благополучное плавание, за безопасность судна и экипажа.

И вот наконец братья вместе с отцом отправились в порт забирать свою лодку.

Близко к «Альтамаре» подъехать им не удалось. Краны уже потрудились на славу и разобрали всю верхнюю надстройку. Вокруг лежали горы всякого хлама. У штурманской будки высилась куча щепок красного дерева.

– Здорово наши психи поработали! – пропищал Марк, подражая голосу Блондина.

– Нехорошо передразнивать. Разве человек виноват, если у него такой голос? – одернул его отец.

– А зачем они испортили хорошие доски и мебель? И

Бернару теперь из рубки ничего не видно, – не унимался

Марк.

– Мы утащили у них ножку от стола и сделали из нее румпель, – сказал Ян. – Вот шуму будет, если узнают!

– Да на что им эта ножка? Все равно сгнила бы под дождем, – возразил Боб.

– А что, румпель был сломан? – спросил отец.

– Да нет. Его просто не было. Мы выточили его из этой ножки.

Отец поинтересовался, где же «Бернар», и Марк показал ему на мачту, торчащую над пристанью.

– Вчера мы спустили его на воду. Сейчас ты увидишь нашего красавца.

Подойдя поближе, отец широко раскрыл глаза. Что за чудо! Ничего похожего на ту шлюпку, которую он видел на

«Альтамаре».

Светло-красный, с белой каймой по борту «Бернар»

выглядел великолепно. Покрытые лаком палуба и полубак блестели, как зеркало, в них даже отражались облака и голубое небо. Серебристый якорь был надежно закреплен на полубаке, паруса – в полной готовности, хоть сейчас подымай, а на флагштоке развевался трехцветный флаг.

Еще один маленький флажок служил флюгером. Старый сторож по-матросски отдал им честь на борту яхты.

Здесь отцу тоже все очень понравилось. Каюта была просторная, места для троих вполне достаточно. На столе лежали планы доков Западной и Восточной Шельды. Марк с гордостью показал ему несколько удобных рундуков и ящичков, где можно хранить провиант и всякие хозяйственные мелочи. Показал он и бак для питьевой воды вместимостью в тридцать литров.

Пора было отплывать. Мальчики проверили, исправны ли сигнальные огни и хорошо ли завинчивается крышка бензобака. Показали отцу, что все трое умеют пользоваться компасом.

Отец, к сожалению, не мог поплыть вместе с ними: ему придется поехать в Лилло на машине, чтобы к шести вечера доставить сторожа обратно в порт. Он сходил к машине, принес пластиковую папку и торжественно вручил ее старшему сыну. В папке лежали купчая на «Бернара», квитанция об уплате налога за плавание по реке, страховой полис и толстая тетрадь, на которой красивым почерком было выведено:

«БОРТОВОЙ ЖУРНАЛ

МОТОРНОЙ ЛОДКИ „БЕРНАР“.

Затем отец снял причальные тросы, бросил их на палубу. «Бернар» сразу набрал скорость и понесся вперед, вспенивая воды дока. Попав в кильватер буксира, он накренился немного влево, но, послушный рулю, сразу же выпрямился. У подъемного моста, где столпились баржи, груженные автомашинами, сторож дал полный газ. Новый румпель удобно лежал в ладони Яна. Вот это скорость!

Марк и Боб, сидевшие рядышком на полубаке, впервые в жизни онемели от восторга.

На сигнальной мачте зажглись лампочки, разрешая вход в шлюз. Сторож сбавил ход. Маленькие проворные буксиры провели через шлюзовые ворота польское грузовое судно. Отец уже был здесь. Он стоял рядом со смотрителем шлюза и махал им платком. Смотритель знаком показал, что «Бернар» тоже может войти. Ян, осторожно лавируя между судами, провел свою лодку до выходных ворот. Пока спускали воду, сторож с Бобом баграми отталкивались от стенки, а Марк держал кранцы, оберегая от царапин свежевыкрашенные борта.

Наконец ворота открыли, и Шельда приняла их в свои объятия. В буксирах «Бернар» не нуждался. Мимо волнорезов, сигнальной мачты и причальных тумб устремился он в голубые воды реки. Братья едва успели помахать на прощанье отцу. Могучее течение подхватило их. Лодка запрыгала на волнах, как оторвавшийся сигнальный буй.

Сторож показал им на футшток, отмечающий уровень воды в реке. Вода поднялась уже до семи футов, а прилив все усиливался.

– В Лилло еще не скоро будет достаточно воды, чтобы войти в гавань. Давайте пока поучимся обращаться с парусами.

– Давайте! – дружно отозвались братья.

– Надеть спасательные жилеты! Поднять паруса!

Мотор выключили, и сразу стало тихо. Северо-западный бриз наполнил фок. «Бернар» слегка накренился на левый борт, и Марк торопливо пополз на правый.

Но тут «Бернар» снова выпрямился и беззвучно заскользил по воде.

– Держаться надо всегда по ветру, – сказал сторож.

Ян кивнул. Что-что, а управляться с парусами он умеет.

Бернар кинул в воду спасательный круг и крикнул:

– Человек за бортом!

Ян мгновенно развернул