Проклятые башни (fb2)


Настройки текста:



Кейт ФОРСИТ ПРОКЛЯТЫЕ БАШНИ

Моей Нонни, Джой Маккензи-Вуд

«Ворожеи не оставляй в живых».

Книга Исхода 22.18

Если какое-либо лицо (или лица) будет… советоваться, заключит договор, будет принимать, использовать, кормить или платить какому-либо злому или нечистому духу с любыми намерениями и целями или поднимет какого-либо умершего мужчину, женщину или ребенка из могилы или любого другого места, где покоится мертвое тело, чтобы использовать его в каком-либо виде ведьмовства, колдовства или ворожения, посредством которого какой-либо человек будет убит, уничтожен, зачахнет, захиреет, иссохнет или станет увечным, всякий подобный преступник… повинен смерти.

«Закон против колдовства, ведьмовства и вызывания злых духов и нечистой силы», принятый в первый год правления короля Якова Первого (1603)

СИЯЮЩИЙ ГОРОД

Темнеющее небо сыпало снегом, припорашивая гривы уставших лошадей. Лиланте куталась в колючее одеяло. Она ненавидела зиму. В обычных обстоятельствах она уже несколько недель назад отыскала бы себе какую-нибудь укромную долину с жирной темной землей, в которую можно пустить корни. Там она проспала бы всю зиму, замедлив ток своих соков, и непогода, бушующая вокруг ее голых ветвей, никак не затрагивала бы ее дремлющих чувств. Лишь тогда, когда снега бы растаяли, ее соки побежали быстрее, а ветви набухли новыми почками, она бы пробудилась, потянулась и открыла свои длинные зеленые глаза, чувствуя запах свежего весеннего ветра. Лишь тогда она стряхнула бы с корней землю и сделала первые нетвердые шаги после долгого зимнего сна.

Вместо этого древяница, съежившись, сидела на жесткой деревянной скамеечке в фургоне Гвилима Уродливого, пытаясь удержаться, когда телега в очередной раз наезжала на корень или попадала в рытвину на разбитой дороге. Ее прутики-волосы были надежно спрятаны под пледом, а широкие узловатые ноги завернуты в куски овчины. Лиланте не хотела рисковать, несмотря даже на успех восстания, которое произошло в Самайн и возродило Шабаш Ведьм. В пути у них уже возникали неприятности из-за ее необыкновенных зеленых глаз, которые вызывали подозрения у фермеров, чья ненависть к волшебным существам подогревалась долгие шестнадцать лет правления Майи.

Впереди мерно покачивался расписной фургон Энит Серебряное Горло, а позади громыхала повозка ее сына Моррелла Огнеглотателя и старый фургон с брезентовым верхом, на козлах которого сидел худощавый юноша с блестящими черными глазами в малиновой бархатной шапочке. Лиланте оглянулась на него и сжала зубы при виде сидящей рядом с ним хорошенькой блондинки, звонко хохотавшей над одной из его шуток. Лиланте с гораздо большим удовольствием ехала бы рядом с Дайдом Жонглером, веселясь и распевая песни, чем с угрюмым Гвилимом, но Гиллиан Ник-Эйслин всегда как-то ухитрялась оказаться там первой, а Лиланте была слишком застенчивой, чтобы настоять на том, что теперь ее очередь.

Брезент его повозки служил кровом, хотя и не слишком надежным, кучке ребятишек, младшему из которых было всего лишь девять, и молодой белокурой женщине на последних месяцах беременности. С мучнисто-бледным лицом и закрытыми глазами, она цеплялась за стенку фургона, пытаясь спастись от тряски. Один из молодых мужчин, шедших рядом с повозкой, часто оглядывался на нее, озабоченно хмурясь, а один раз он, потянувшись, ободряюще коснулся ее руки. Айен Мак-Фоган и Эльфрида Ник-Хильд были женаты совсем недавно, и несмотря на то, что их брак был заключен по расчету, между ними вскоре вспыхнула страстная любовь.

Лиланте вцепилась в край скамейки — копыта лошади поскользнулись на островке льда, и фургон занесло. Гвилим Уродливый крепко схватил поводья, погоняя кобылу. Фургон Энит уже почти скрылся в снежных сумерках, и Гвилим сказал встревоженно:

— Надо бы поскорее найти, где разбить лагерь, а то ночь, судя по всему, снова будет морозной.

Но старая циркачка не остановила свой фургон даже тогда, когда они проехали мимо поля, где бежал ручеек и виднелась рощица высоких деревьев, где они могли бы укрыться. Вскоре показались редкие домишки, сквозь закрытые ставни которых пробивался уютный оранжевый свет, потом мглу впереди растопили огни. Гвилим легонько потряс задремавшую Лиланте. Она, вздрогнув, проснулась, торопливо распрямилась и потерла глаза рукой.

— Впереди город, благодарение Эйя! — сказал Гвилим. — Сегодня у нас будет горячее рагу и мягкие постели! Не снимай плед с головы, вот так, умница. Плохо будет, если нас опять выгонят из города!

Лиланте, содрогнувшись, потерла синяк на скуле, куда несколько дней назад в одной деревушке ей запустили камнем, и пониже натянула плед на лицо. Они переехали мост и очутились на городской площади. Колеса загромыхали по булыжной мостовой. Дайд передал вожжи Айену и спрыгнул с повозки, прихватив свою гитару. Он начал наигрывать какую-то веселую песенку, а его отец принялся выкрикивать:


Выходите посмотреть, будем мы играть и петь;

Мы покажем представленье зрителям на удивленье.

Скуку зимнюю развеем, песней вас развеселим,

Позабавим, зачаруем, расшевелим, удивим!


Двери гленморвенского трактира распахнулись, и оттуда начали выглядывать любопытные лица. Из домов высыпали ребятишки вместе со своими взволнованными матерями, а несколько припозднившихся торговцев, складывавших свои лотки, заинтересованно подняли глаза. Трактирщик махнул бродячей труппе рукой, с широкой улыбкой на бородатом лице приглашая их зайти. Сегодня в его гостинице яблоку будет негде упасть!

Айен помог Эльфриде спуститься с повозки и повел ее в трактир. Ни один из них не привык к суровой жизни циркачей, поэтому оба были счастливы, что обычай велел гостиницам давать бродячим актерам бесплатный кров и стол. Учитывая, что до рождения ребенка осталось всего лишь четыре месяца, Эльфрида была в особенности рада представившейся возможности провести ночь под крышей. Моррелл снял Энит с козел и внес ее в общий зал трактира под звуки известной народной песни, которую играл Дайд, шагавший за ними.

Гвилим Уродливый, который, даже если бы и захотел, не смог бы выступать из-за своей деревянной ноги и грубого голоса, занялся лошадьми, поставив повозку и фургоны у гостиничной конюшни. Лиланте, не желавшая выходить из темноты, помогала ему. Клюрикон Бран предпочел остаться в фургоне Энит, боясь даже высунуть свою мохнатую мордочку наружу, чтобы никто его не увидел. Оба они очень переживали, что их обнаружат, хотя новый ри первым делом и отменил указы своего брата против колдовства и волшебных существ. Лиланте и Бран слишком много пережили, чтобы так легко поверить в добросердечную натуру сельских жителей, несмотря на строгость новых законов, которые запрещали обижать тех, в чьих жилах текла кровь волшебных существ.

Бродячая труппа впервые услышала о победе повстанцев на пути из Эслинна в широкие долины верхнего Блессема. Торговец, завладевший вниманием затаившей дыхание толпы, со своей телеги, заваленной горшками и кастрюлями, рулонами ярких материй, граблями, лопатами и деревянными башмаками, темпераментно жестикулируя, описывал, как повстанцы взяли штурмом Лукерсирейский дворец после смерти предыдущего ри, Джаспера Мак-Кьюинна. Армию повстанцев возглавлял крылатый воин, который — торговец сделал драматическую паузу — оказался не кем иным, как Лахланом Оуэном Мак-Кьюинном, младшим сыном Партеты Отважного и давно потерянным братом Джаспера.

Толпа была охвачена волнением, замешательством и смятением. Слухи о крылатом прионнсе бродили по всей стране почти год, но сельские жители всегда были верны Короне, и многие любили прежнюю Банри и не могли поверить тому, что теперь говорилось о ней. Майя Благословенная — отродье ужасных Фэйргов, свирепых морских жителей, столетиями наводивших ужас на все побережье? Майя Благословенная — злая колдунья, которая превратила пропавших прионнс в черных дроздов, а потом хладнокровно натравила на них своего ястреба? Все это было слишком странно и жутко, чтобы люди могли в это поверить, и в толпе послышался ропот.

Циркачей и их спутников эта новость привела в неописуемое волнение. После спасения Гиллиан и других ребятишек, похищенных Маргрит Эрранской, циркачи спешили присоединиться к Лахлану и поддержать его. Пока они не купили повозку, детям приходилось идти пешком, поэтому их продвижение было крайне медленным. Опоздание расстроило всех, но больше всего переживал Дайд, которому страстно хотелось быть в центре событий вместе с Лахланом.

Дайд вместе со своей бабкой Энит тесно сотрудничал с молодым прионнсой, координируя восстание и подрывая власть Банри. Они укрывали его целых пять лет, когда он пытался снова привыкнуть к жизни в облике человека после того, как долгое время был заперт в теле дрозда. Теперь Дайд с нетерпением ждал, когда они доберутся до Лукерсирея и он сможет поздравить своего друга, нового Ри всего Эйлианана. Молодой циркач постоянно подгонял свой маленький караван, останавливаясь на отдых лишь далеко за полночь и поднимая своих товарищей еще до рассвета.

За время путешествия по Рионнагану циркачи слышали много разных толков. Ходили разговоры о наступлении Фэйргов, вторжении Ярких Солдат из-за Великого Водораздела, убийстве ри и гражданской войне. Некоторые деревни подвергались нападениям банд солдат, как тирсолерцев, так и бывших гвардейцев Банри, убегающих от нового порядка. Время от времени они видели где-то на горизонте столбы черного дыма, поднимающегося к небу и свидетельствующего о том, что еще один город пал перед захватчиками. Все это время циркачи жили в страшной тревоге, поскольку при таких волнениях в округе Энит не осмеливалась воспользоваться своими магическими умениями, чтобы получить новости от друзей. Хотя в каждом городе на дверях молитвенного дома висела копия новых указов Ри, объявляющих о возрождении Шабаша Ведьм, должно было пройти еще некоторое время, прежде чем те, в чьих жилах текла кровь волшебных существ, могли бы, не подвергая себя опасности, открыто ходить по улицам и посещать деревенские трактиры.

Но ночь была морозной, а из трактира доносились звуки музыки и смех. Лиланте с тоской посмотрела на ярко освещенные окна и подумала, много ли времени пройдет, прежде чем кто-нибудь из ребятишек вспомнит, что они с Гвилимом остались на улице, и принесет им поесть. Хотя здесь можно было не опасаться, что ее кто-нибудь заметит, Лиланте ненавидела оставаться одна в темноте, когда остальные могли сколько угодно отдыхать и нежиться под крышей у огня. Она задумалась, заметил ли Дайд вообще ее отсутствие.

Гвилим усердно чистил сбруи и проверял копыта лошадей, опираясь на тяжелую дубину. Через некоторое время древяница бросила на него робкий взгляд и сказала:

— А вдруг они захотят, чтобы я сегодня выступила?

— Лучше бы тебе остаться здесь, — коротко ответил Гвилим. — Циркачам ты не нужна. Дети помогут им, в случае чего; кроме того, ты и сама знаешь, что это опасно.

Лиланте немного помолчала, потом, надувшись, ответила:

— В последней деревушке, где мы были, мое представление понравилось.

— А в предпоследней нас закидали гнилыми фруктами и камнями, — хмуро отрезал Гвилим. Это был коренастый мужчина с лицом, усеянным оспинами, крючковатым носом и сардонической ухмылкой, и Лиланте втайне побаивалась его.

— Ты можешь набросить на меня заклинание красотки, — предложила она через миг. — В трактире все равно темно, а кто-нибудь, у кого хватило бы Таланта разглядеть меня через иллюзию, там вряд ли окажется.

Гвилим резко отказался, но она смотрела на него с такой мольбой, что в конце концов он смягчился, пожав плечами и что-то пробормотав себе под нос. Оглядев двор, чтобы убедиться, что за ними никто не следит, он указал на нее двумя пальцами и начал произносить слова заклинания, сглаживая и выравнивая черты лица Лиланте так, что она вскоре ничем не отличалась от любой другой деревенской девушки. Ее волосы-прутики, теперь лишенные всех листьев и цветов, он превратил в струящиеся каштановые локоны, заставив Лиланте от души пожалеть, что они не были ее собственными.

— Будем надеяться, что поблизости не найдется никого, кто сможет распознать колдовство, — хрипло сказал колдун. — В такую ночь никому не захочется, чтобы его выгнали из города.

Она горячо поблагодарила Гвилима и юркнула в дверь, оставив его одного в непогожей ночи. Внутри горожане восхищенно слушали песню Дайда.


Ах, если б алой розою любовь моя была,

И на скале бесплодной краса ее цвела,

То я б росинкой крошечной серебряною стал

И в лепестки душистые упал.


Вступили Энит и Нина, и их голоса, повторявшие припев, были такими мелодичными, что у Лиланте на глаза навернулись слезы.


Ах, нет моей любимой краше, моей любимой краше нет,

Другой такой вы не найдете, хоть обойдите целый свет.

Ах, если б золотым ларцом любовь моя была,

И ключик на хранение она мне отдала,

То этим золотым ключом открыл бы я ларец

И прямо внутрь нырнул бы наконец.


Те из ребят, кто не мог петь, аккомпанировали циркачкам на самодельных барабанах и тамбуринах, украшенных яркими ленточками. Моррелл играл на скрипке, а Гиллиан подыгрывала ему на деревянной флейте, которую сделал для нее клюрикон. Когда циркачи запели все вместе, среди слушателей очень многие с воодушевлением подхватили припев:


Ах, нет моей любимой краше, моей любимой краше нет,

Другой такой вы не найдете, хоть обойдите целый свет.


Когда песня замерла, Моррелл принялся показывать свои фокусы с огнем, а Дайд начал обходить толпу со своей украшенной пером шапочкой, внимательно прислушиваясь к разговорам и рассказывая о новостях из столицы. Лиланте направилась к нему, ускорив шаги, когда увидела, как помрачнело его лицо.

— Говорят, что новый ри уже заронил свое семя в ее лоно, что, по крайней мере, доказывает, что он больше мужчина, чем его брат. Джасперу Околдованному понадобилось шестнадцать лет, чтобы подарить своей жене ребенка, и то теперь говорят, что здесь не обошлось без чар!

— Вот это новость! — воскликнул Дайд, поймав на лету монетки, брошенные ему в шапку. — Вы говорите, что новая Банри — воительница с волосами рыжими, как пламя? Кто она такая? Как ее зовут?

Фермер с кислым лицом, огромными загрубелыми руками и слипшимися сальными волосами презрительно пожал плечами.

— Я слышал, она из рода Фудхэгана Рыжего, хотя мы все думали, что этот клан давным-давно вымер. Кто-то говорил, что ее матерью была гнусная летучая колдунья Ишбель Крылатая, а отцом — один из рогатых ули-бистов, которые живут в снежных горах Тирлетана, но это никак не может быть правдой, ведь Ри не стал бы жениться на мерзкой полукровке, пусть он даже и ведьмолюб.

— Я слышал, что она была найденышем, а этот рогатый народ вырастил ее, но сама она к нему не принадлежит, — вмешался другой фермер.

— Нет, она приемная дочь Мегэн Повелительницы Зверей, ты что, забыл? Торговец рассказывал так, — вставил молодой мужчина в потрепанном килте.

— В любом случае, она якшается с ведьмами и горой стоит за ули-бистов, — с ледяным неодобрением в голосе сказал пожилой мужчина с коротко стриженными седыми волосами.

Дайд издал легкий смешок, который показался Лиланте деланным.

— Ой, говорят, что Ри собирается вернуть былые времена, — сказал он. — Говорят, любой, кто поднимет руку на волшебных существ, будет строго наказан.

— Ну, мы в Гленморвене уже давненько никого из этого дьявольского отродья не видели, — с жаром заявил трактирщик, — и будем надеяться, что еще столько же не увидим.

Лиланте почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Дайд, заметив ее, метнул на нее предостерегающий взгляд. Его дар ясновидения позволял ему видеть сквозь наведенную иллюзию, если только она не была создана очень искусно.

— Если Главный Искатель возьмет верх, нам не придется долго терпеть правление ведьмолюбов, — угрюмый фермер бросил косой взгляд на циркача. — Говорят, он собирает армию, чтобы вернуть на трон маленькую дочку Джаспера и возродить Оул.

— Главный Искатель? — небрежно спросил Дайд, пытаясь ничем не показать, что упоминание о Лиге Борьбы с Колдовством заинтересовало его. — Я думал, он погиб при взятии Лукерсирейского дворца или был взят в плен вместе с остальными.

— О, Главный Искатель Реншо — хитрая лиса, — сказал фермер, окидывая Лиланте взглядом, под которым она невольно вжала голову в плечи. — Горстке взбунтовавшихся негодяев его не поймать.

— Не советовал бы я вам так говорить о новом ри — вдруг кто услышит, — понизив голос, предостерег его Дайд, скрыв свой гнев за дружелюбным лицом. — Он же Мак-Кьюинн, не забывайте, да к тому же наделенный магическими силами. Теперь у нас новые порядки, а моя бабушка всегда говаривала, что новая метла всегда метет чисто.

— Да, Джок, попридержал бы ты язык, — сказал пожилой, настороженно оглядываясь.

— Почему мы снова должны терпеть на троне ведьмолюба? — взорвался фермер. — У меня при одной мысли об этом кровь закипает!

— Потише, приятель, — вполголоса одернул его другой, так что Дайду пришлось прислушиваться, чтобы разобрать слова. — Ты же знаешь, что всем, кто остался верен Правде, велено помалкивать в тряпочку, пока не скажут.

— Ай, не бойся, я буду держать язык за зубами, — ответил Джок, допив свой эль и натянув на сальные волосы грязный берет. Развернувшись, чтобы идти, он споткнулся о вытянутую ногу Лиланте и изумленно взглянул вниз, но не увидел ничего такого, на что мог наткнуться, поскольку ноги древяницы, очень похожие на узловатые корни, были скрыты под иллюзией деревянных сабо. Джок недоуменно нахмурился и что-то пробурчал себе под нос.

Лиланте пошла прочь, невольно перекрещивая ноги, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Она попыталась сохранить равнодушное выражение, но под подозрительным взглядом фермера ее дыхание стало неровным. Он с головы до ног оглядел ее мутными глазами, пожал плечами и вышел за дверь. Лиланте немного расслабилась и пошла по пятам за Дайдом, который, отпустив какую-то легкомысленную шутку, принялся подбрасывать в воздухе монетки, пока они одна за другой не исчезли, а потом снова пошел сквозь толпу. Его лицо было мрачным и бледным, а костяшки рук побелели — с такой силой он вцепился в край своей малиновой шапочки.

— Ничего не изменилось, верно? — прошептала ему Лиланте. — Они до сих пор ненавидят волшебных существ и считают их ули-бистами.

— Для того, чтобы что-то изменилось, нужно время. Нельзя же надеяться, что шестнадцать лет ненависти забудутся за одну ночь, — мрачно ответил Дайд. — А пока ты должна быть очень осторожна, Лиланте!

— Как ты думаешь, они говорили об Изабо? — спросила древяница возбужденно. — Они сказали, что у нее волосы рыжие, точно пламя, и она воспитанница Мегэн. Ведь это же Изабо? Правда, здорово, если Изабо действительно стала новой Банри?

— Здорово, — безучастно ответил Дайд.

Она бросила на него взгляд, полный сомнения, но прежде чем успела что-либо сказать, ее позвали выступать. Глубоко вздохнув, она начала подражать крикам лесных птиц, щебеча мелодично, точно жаворонок. Почему-то ее представления неизменно пользовались ошеломляющим успехом, хотя очень часто ее просили изобразить крик петуха или утки, и она никогда не могла этого понять. Эти крестьяне могли слушать голоса своих домашних птиц в любое время; и она никак не могла взять в толк, что такого забавного они находят в том, чтобы те же самые звуки издавала молодая женщина.

Внезапно ужас свел ей горло, и она замолкла. В дверях стоял очень высокий и худой человек в длинном ярко-малиновом одеянии. В его лице со впалыми щеками не было ни кровинки, а взгляд, исполненный безграничной ненависти фанатика, был устремлен прямо на нее. За ним виднелось злорадное лицо Джока. Головы и плечи обоих мужчин покрывал снег, а через открытую дверь в дымную комнату врывался ледяной ветер. Люди уже начали раздраженно оборачиваться на них, но выражение их лиц быстро сменялось боязливым почтением, когда они замечали искателя. Многие расступились перед ним, когда он выступил вперед и указал своим костлявым пальцем на Лиланте, произнеся:

— Твои гнусные ухищрения не обманут меня, ули-бист! Я вижу, кто ты такая — чудовище и нечистое отродье!

Лиланте издала сдавленный стон и попятилась от него, оглядываясь в поисках выхода. Колени у нее ослабли, сердце бешено колотилось. Искатель обернулся к толпе и выкрикнул:

— Нельзя оставлять ее в живых! Это не девушка, а мерзкое лесное существо. Держите ее!

Толпа переводила взгляд с искателя на Лиланте, некоторые недоверчиво, некоторые с ужасом и отвращением. Потом группа фермеров, которая говорила о Главном Искателе, очнулась и бросилась туда, где вела свое представление труппа циркачей. Моррелл немедленно проглотил раскаленную головню и изрыгнул длинный язык пламени, который заставил их отшатнуться, чтобы не обгореть. Прежде чем толпа успела как-то отреагировать, в воздухе засверкали длинные кинжалы Дайда. Те, кто находился ближе всего к юноше, с испуганными криками отпрянули. Дайд схватил Лиланте за руку и потащил ее обратно в кухню, громко крича сестре:

— Уводи остальных, Нина, нужно выбираться отсюда, и поживее!

Проворная, точно белка, девочка перескочила через стол и взлетела по лестнице, а Моррелл снова выплюнул струю огня, которая заставила фермеров присесть. Энит отбивалась своими тростями, сломав одну из них о спину нападавшего. Дуглас Мак-Синн, старший из спасенных из Башни Туманов ребятишек, швырнул стул, который сшиб с ног двух других мужчин, подбиравшихся к нему сбоку. Воцарилась сумятица — воинственные фермеры и горожане пытались схватить циркачей, но огненные струи Моррелла и кривые кинжалы Дайда не давали им приблизиться. Потом кто-то бросил стул, попавший огнеглотателю по хребту, и тот пошатнулся и упал. Кто-то прыгнул ему на спину и прижал к полу, но циркач стряхнул нападавшего и вскочил на ноги. Он взмахнул рукой, и на ладони у него образовался огненный шар, который он швырнул в наседающую толпу.

Пламя охватило занавеси, и толпа начала с воплями ломиться к двери. Напор спасающихся замедлил продвижение сторонников искателя, и за это время самые младшие из детей успели выбежать в кухню. Моррелл подхватил свою мать, все еще размахивавшую тростями, и бегом вынес ее из общего зала. Дайд и Лиланте не отставали, хотя древяница рыдала от потрясения и страха.

Во дворе Гвилим с двумя старшими мальчиками в сумасшедшей спешке запрягали лошадей. Айен с вилами в руках сдерживал двух крепких фермеров, пока его жена неуклюже пыталась забраться в повозку. На ней была одна сорочка, а плед был накинут на плечи, и она дрожала на пронизывающем ветру. Гиллиан, всхлипывающая от страха, пыталась помочь ей, а остальные ребятишки забрасывали надвигающуюся толпу ведрами и горшками. Нина визжала и извивалась, пытаясь вырваться из железных рук одного из нападавших, а Дуглас из последних сил отражал нападение двух дюжих молодцов с дубинками. Зловещее зарево пожара придавало лицам кричащих людей демонический вид.

Дайд отпустил запястье Лиланте и метнул один из своих кинжалов прямо в грудь мужчины, державшего его сестру. Нападавший мешком осел наземь, и Нина вскочила на приступку фургона, а Моррелл закинул мать на козлы. Энит схватила вожжи, и ее бурая кобыла, в ужасе встав на дыбы от запаха дыма, рванул вперед, сбив нескольких фермеров. Один из них потянулся и схватил Нину, пытаясь стащить ее на землю, но дверь фургона распахнулась, и оттуда высунулась маленькая косматая лапка с тяжелой чугунной сковородой, опустившейся ему на голову. Нападавший со стоном отшатнулся, и клюрикон втащил девочку в фургон.

Увидев, что повозка Энит выехала со двора, Моррелл бросился на помощь Дугласу, сбив одного из нападавших с ног метким ударом по уху, а другого пнув в пах. Мальчик вскочил на козлы в тот самый миг, когда Гиллиан стегнула лошадь. Ребятишки отчаянно заколотили по нескольким рукам, вцепившимся в борт повозки, и лошадь поскакала тяжелым галопом. Послышались пронзительные крики — ее массивные копыта сбили нескольких человек.

Позади, высокая и неподвижная, стояла фигура Главного Искателя в красном одеянии, кажущемся еще более зловещим в отблесках пожара. С искаженным от ненависти лицом он закричал своим помощникам, чтобы те остановили беглецов. Обернувшись, Гвилим направил прямо на него два пальца, и Главный Искатель отшатнулся назад, дико закричав при виде змей, с шипением обвивших его руки. Через миг иллюзия рассеялась, но этого хватило, чтобы фургоны Моррелла и Гвилима успели выехать со двора. Разъяренная толпа преследовала их, швыряя камни и выкрикивая ругательства, но вскоре отстала от бешено несущихся лошадей, и городок Гленморвен остался далеко позади в снежной тьме.

Пытаясь обезопасить себя от возможной погони, циркачи съехали с дороги и принялись петлять по лабиринту проселочных дорог, вьющихся по полям и лугам. Следующие несколько недель они почти не делали остановок, слезая, когда это было возможно, с повозок, чтобы дать лошадям хоть какой-то отдых, и держась подальше от деревень. Дайд, мрачный и какой-то притихший, почти не разговаривал с Лиланте. Древяница попыталась выразить свое раскаяние в том, что уговорила Гвилима набросить на нее иллюзию, но молодой циркач лишь кивнул и сказал коротко:

— Теперь все равно уже ничего не поделать. Пролитого не соберешь.

Прошел еще месяц, прежде чем маленький караван увидел наконец высокие крыши и шпили Лукерсирея, возвышающиеся над унылыми холмами. Одинокий солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые облака, упал на бронзовые купола, вызолотив их. Лиланте изумленно уставилась на эту картину — она никогда еще не видела такого огромного города, стоящего высоко на острове между двумя реками, воды которых обрушивались через край утеса. Над изгибом водопада висело облако брызг, окутывая сверкающий город полупрозрачной дымкой, сквозь которую виднелись угрюмые горы, покрытые вечными снегами.

— Смотрите, Сияющий Город! — воскликнул Дайд, шагая рядом с фургоном. — Даже зимой он сияет, точно звезда.

Дорога была запружена путешественниками; со всех сторон громыхали повозки. Лиланте натянула плед на голову, поскольку многие несли с собой угрожающего вида вилы и косы, а на их лицах была написана непреклонная решимость.

— Лахлан Крылатый собирает армию, — изрытую оспинами впалую щеку Гвилима искривила ухмылка. — Интересно, как он собирается кормить и размещать всю эту кучу народа?

К тому времени, когда караван добрался до конца длинного моста, соединявшего два берега реки, солнце уже зашло. Поток беженцев тянулся на многие мили позади них, и стражники, выглядевшие совершенно измотанными, указывали группам людей то в одном направлении, то в другом. Наклонившись со своих козел, Энит заговорила с часовым, стоявшим перед городскими воротами. Он отправил циркачей прямо по широкой дороге, ведущей ко дворцу, но она была так заполнена людьми, что прошло еще несколько часов, прежде чем они наконец выбрались на огромную площадь перед дворцовыми воротами.

Ворота были распахнуты настежь, и через них втекали и вытекали нескончаемые людские потоки. Их проверяли ряды суровых солдат, закутанных в толстые синие плащи. В толпе были и роскошно одетые лорды с мечами на боку, и ремесленники, несущие свои инструменты, и мальчик со стадом тощих свиней, и женщины, сгибающиеся под тяжестью мотков шерсти, и телеги, груженные мешками с провизией и клетками с перепуганно кудахчущими курами. Вздыхая и морщась, Энит погнала свою кобылу к концу очереди, а две других повозки встали следом за ней.

Когда последний из каравана циркачей добрался до ряда стражников, они были встречены радостными криками. Дайд хлопал капитана по спине, а Гвилим протянул руку, обмениваясь рукопожатиями с теми из солдат, кто был ему знаком. Шуткам и рассказам о восстании в Самайн не было конца, равно как и невеселым новостям о положении дел в Эйлианане.

— Мегэн очень беспокоилась о вас, — сказал огромный капитан с внушительного размера кулаками. — Она все болеет — простудилась, да и рана до сих пор дает о себе знать, и очень тревожится, что вы могли попасть в переделку где-нибудь в пути.

— Да, добирались мы долгонько, — ответила Энит, и ее голос был таким же нежным и мелодичным, как и всегда. — Я рассчитывала быть здесь уже давно, но, как видите, у нас неожиданное пополнение. — Она указала на ребятишек, с широко раскрытыми глазами облепивших борт фургона.

Уже близилась полночь, когда их повозки наконец прогрохотали по длинной аллее, освещенной горящими факелами, ко дворцу. Под голыми деревьями по обеим ее сторонам были разбиты сотни палаток и наспех сооруженных бараков, между которыми мерцали огоньки костров. Ветер бросал им в лицо колючие снежинки, и Лиланте поежилась, кутаясь в свой плед.

Несмотря на поздний час, во дворце бурлила жизнь. В каждом окне горел свет, а грохот и крики были слышны даже за стенами внутреннего двора. Из конюшен выбежали конюхи, помогая циркачам распрячь лошадей и разгрузить их пожитки. Места в конюшнях для лошадей и повозок уже не было, но изнуренных кобыл быстро почистили, укрыли попонами и отвели во двор, где для них прямо поверх снега постелили солому.

В провожатые им отрядили энергичного мальчика, и он быстро шел впереди, время от времени бросая на них любопытные взгляды из-под рыжеватой копны спутанных волос. Хромавшую Энит Моррелл подхватил на сильные руки и без малейших усилий понес ее, закутанную в множество шалей, из-под которых виднелись лишь ее янтарные бусы да темные живые глаза.

В дворцовых коридорах было такое же столпотворение, как и на городских улицах и площадях. Все с озабоченными лицами спешили по своим делам. Когда Дайд огляделся, его лицо озарилось радостью. Один просторный зал был превращен в военную тренировочную площадку, где молодые мужчины и женщины боролись друг с другом на деревянных мечах, а солдаты в синих килтах выкрикивали приказы с возвышения, бывшего некогда помостом для музыкантов.

Сквозь другие двери виднелись покрывающие пол спящие фигуры, завернувшиеся в одеяла. Какой-то мужчина, приподнявшись на локте, хрипло кашлял, а девушка, сидя рядом на коленях, поила его чем-то из стакана. Еще один зал превратили в оранжерею, и в горшках, прикрытых листами стекла, зеленели саженцы. Из жирной черной почвы поднимались вьющиеся тыквенные плети, молодая морковная ботва, тонкие стебельки овса и ячменя, цветущие, несмотря на снег, заметающий запотевшие окна. Молодая женщина поливала растения. Лицо у нее раскраснелось, рукава были закатаны до локтей.

Мальчишка-провожатый довел циркачей до главного крыла, где одетый в синее солдат освободил его от этой задачи. Мимо них сновали слуги с охапками свитков, а люди в подбитых мехом плащах и бархатных камзолах вполголоса обсуждали что-то у подножия широкой мраморной лестницы. Циркачей повели на верхний этаж, так что Моррелл даже запыхался, пронеся хрупкое тело своей матери по множеству ступеней.

Дайд выглядел напряженным, его пальцы вцепились в ремень гитары. Ошеломленная великолепием дворца и толпами роскошно одетых людей, Лиланте жалась к плечу молодого музыканта, а Гвилим тяжело ковылял позади них под возбужденную болтовню ребятишек. Лишь Айен, Дуглас и сестры Ник-Эйслин, казалось, чувствовали себя непринужденно — они выросли в столь же великолепных замках, как и этот, и пышность обстановки их не угнетала.

Компанию провели в длинный зал, стены которого были задрапированы голубой и серебряной парчой, а потолок расписан узором из облаков, радуг и гибких фигурок танцующих нисс. В противоположном конце зала расхаживал высокий и мощный мужчина с черными вьющимися волосами и орлиным носом. Он свирепо хмурился, сжимая в одной руке скипетр — зажатый в серебряных когтях сияющий белый шар. На нем был темно-зеленый килт и плед, а за спиной трепетала пара длинных блестящих черных крыльев.

— Если мы и успеем обучить новобранцев до весенней оттепели, оружия и лошадей у нас не хватит даже на то, чтобы вооружить хотя бы треть из них! — воскликнул он.

— Лахлан, ты же знаешь, что все кузницы в Рионнагане работают день и ночь! Я не позволю тебе переплавлять лемеха и лопаты на мечи — когда придет весна, нужно будет пахать и сеять. Уже голодает слишком много народу. — Голос принадлежал хрупкой маленькой женщине, в волосах которой цвета перца с солью змеилась широкая белая прядь, а лицо было изборождено глубокими морщинами. Она сидела, прямая, точно стрела, в мягком кресле, а на коленях у нее свернулся калачиком маленький донбег.

Компания в зале собралась очень необычная. Там были придворные в бархатных камзолах, солдаты личной охраны Ри в синих килтах и кольчугах, кривоногий старик в кожаных гетрах, какие носят конюхи. Рядом с троном сидел хрупкий старец в бледно-голубом одеянии, на его плече примостился черный ворон. Глаза старика были молочно-белыми, а седая борода доставала до колен. По другую сторону от трона сидела черная волчица, льнущая к коленям высокого мужчины в черном килте. У очага, подложив под спину подушки, полулежала молодая женщина с коротко стриженными огненно-рыжими кудрями. Просторная белая туника не могла скрыть ее огромного живота, судя по виду которого, до родов ей оставалось всего лишь несколько дней.

— Изабо, — восторженно прошептала Лиланте и подтолкнула Дайда, замершего рядом с ней. Он отрывисто кивнул.

— Лахлан, неужели нет никакого другого способа получить металл, который тебе нужен? — устало спросила рыжеволосая женщина, и звук ее голоса заставил Лиланте и Дайда вздрогнуть. Его необычная, какая-то ритмичная интонация разительно отличалась от живой речи Изабо, которую они оба помнили. Лиланте наклонилась вперед, вперившись в нее напряженным взглядом, потом, заметив, что Дайд приподнял одну бровь, пожала плечами.

Дайд и Лиланте сошлись на почве дружбы с рыжеволосой Изабо. Лишь известие о том, что Изабо попала в лапы Лиги Борьбы с Колдовством, заставило Лиланте покинуть безопасные леса и присоединиться к повстанческому движению. Именно надежда вновь увидеть Изабо убедила Лиланте идти вместе с циркачами в Лукерсирей, вместо того, чтобы остаться в Эслинне вместе с другой древяницей, Кориссой. Решение расстаться с Кориссой далось ей нелегко, поскольку до того, как она помогла спасти ее в Эрране, Лиланте считала, что она единственная в своем роде — полудревяница, получеловек, гонимая и отверженная и теми, и другими. Она могла бы преспокойно остаться в Эслинне и проспать всю зиму в облике дерева, если бы не надежда снова увидеть Изабо и не ее тайное желание оставаться рядом с Дайдом Жонглером.

— Надо просто попытаться найти людей, которые стали бы работать в рудниках, — сказала старая женщина, поглаживая мохнатую спинку донбега. — Но в такую морозную погоду да при скудном питании это будет очень тяжелая работа.

— Заставить тех, кто отказывается подчиниться нам, работать в рудниках, да и дело с концом, — сказала рыжая. — Всех этих пленников, на исцелении которых Томас так настаивал, нужно пристроить к делу. У нас не хватает еды даже для наших сторонников, не говоря уже о том, чтобы кормить и содержать тех, кто до сих пор поддерживает Майю Колдунью. Может быть, несколько месяцев в рудниках выбьют из них дурь!

Безжалостные нотки в ее голосе заставили Лиланте недоуменно нахмуриться, настолько это не вязалось с той мягкосердечной Изабо, которую она знала. Она нерешительно коснулась разума одетой в белое молодой женщины, и в тот же миг ярко-голубые глаза повернулись к ней, не выказывая ни малейшего намека на узнавание.

— У нас гости! — сказала женщина и тяжело поднялась с подушек, упершись одной рукой в спину, а другой безуспешно пытаясь поддержать огромный живот.

Лахлан стремительно развернулся, и его хмурое лицо вмиг озарила радость.

— Энит, Дайд! — воскликнул он, бросившись вперед так поспешно, что килт взметнулся вокруг его ног. — Как я рад вас видеть! Во имя Эйя, почему вы так задержались?

Схватив Дайда за руки, он крепко обнял его, потом бережно взял похожую на птичью лапку ладонь Энит и поцеловал ее в морщинистую щеку. В группе придворных, стоящей у камина, раздался сдавленный крик, потом от нее отделился высокий мужчина с изможденным лицом.

— Дуглас, это ты? — воскликнул он.

— Дайаден! — Дуглас бросился вперед прямо в отцовские объятия.

Его отец, Линли Мак-Синн, выдавил судорожно:

— Я думал, что потерял и тебя тоже! Дуглас, где ты был? Что с тобой случилось?

Гислен и Гиллиан Ник-Эйслин ждал столь же горячий прием, поскольку их родители тоже оказались среди тех, кто был вынужден бежать из осажденного Риссмадилла. Остальные ребятишки печально переминались с ноги на ногу, завидуя тем, кому посчастливилось воссоединиться со своими семьями. Все они были похищены Маргрит Эрранской для ее Теургии, и многим до дома было очень далеко.

— Ну и толпа! Где моя малышка Нина? Силы небесные, как ты вытянулась, девочка! — Младшая сестра Дайда, Нина, рассмеялась так, что на щеках у нее заиграли ямочки, а в черных глазах запрыгали дерзкие искорки. Лахлан подхватил ее на руки и закружил.

— Но, Лахлан, мальчик мой, что это? — дрожащим голосом спросила Энит. — Твои когти, они исчезли! Ты двигаешься так же изящно, как любой другой юноша. Что случилось? Как тебе удалось разрушить заклятие?

— Это долгая история, и я надеюсь, что ты напишешь о ней балладу, которая поможет привлечь людей на нашу сторону! — рассмеялся он. — Эй, Моррелл, поставь Энит на пол, в такую холодную ночь ты, должно быть, умираешь от жажды.

— А как же! — отозвался огнеглотатель. — Но почему ты держишь военный совет в полночь? В такой час все нормальные люди должны быть в постели!

— Сон сейчас — непозволительная роскошь, — ответил Лахлан, и улыбка сползла с его лица, оставив лишь многодневную усталость. — Я очень рад, что вы приехали, ибо нам нужна любая помощь, которую мы можем получить.

В кутерьме объяснений и представлений, которые последовали после этого, Лиланте стояла у стены, усталая и озадаченная. Она не понимала, как эта рыжеволосая женщина могла выглядеть так похожей на Изабо и в то же время так отличаться от нее голосом и характером. Она раздумывала, не могла ли такая разительная перемена стать результатом пыток, которым Изабо подверглась во время своего пленения, когда Лахлан представил ее как свою жену, Изолт Ник-Фэйген, и Мегэн пояснила:

— Она сестра Изабо, Энит. Они близнецы. Помнишь Изабо? Она была со мной, когда мы вместе пытались снять с Лахлана заклятие. Она тогда была совсем девочкой, да и Дайд ничем не напоминал того крепкого юношу, каким стал теперь.

— Ну разумеется, я ее помню! — воскликнула Энит. — Значит, это ее сестра? Я припоминаю, ты намекала на что-то подобное, когда мы в последний раз говорили.

Две старые женщины продолжали разговор, но Лиланте уже не слушала. Она сжала руки во внезапном приступе страха, заметив облегчение и радость, ясно отразившиеся на лице Дайда при словах Мегэн. Ее мучил вопрос, не был ли он в последний месяц таким притихшим из-за боязни, что его давняя подружка вышла замуж и носит дитя, а вовсе не потому, что его беспокоила враждебность сельских жителей. Когда дверь в дальнем конце зала бесшумно приоткрылась и вошла Изабо, Лиланте увидела на выразительном лице жонглера взволнованное ожидание и поняла, что ее подозрения оказались верными.

Потом она услышала, как радостный голос окликнул ее по имени, и Изабо, схватив ее за руки, чуть не задушила в объятиях.

— Слава Эйя! — воскликнула Изабо. — Я так беспокоилась о тебе все эти месяцы! Что ты здесь делаешь, Лиланте?

Всю тревогу и одиночество Лиланте точно рукой сняло, и она крепко обняла подругу.

— Я здесь, чтобы присоединиться к повстанцам, — ответила она хрипло и услышала зазвеневший колокольчиком такой знакомый смех Изабо.

— Мы больше не повстанцы, — сказала она. — В Самайн мы завоевали Лодестар и теперь правим страной, как и говорит старая пословица…

— Теми ее частями, которые не захвачены Яркими Солдатами и не находятся в руках сторонников Оула, — сухо поправила ее Мегэн, протянув древянице покрытую сеточкой синих вен смуглую руку. — Добро пожаловать в Лукерсирей, Лиланте. Я много о тебе слышала. Мы очень рады, что ты с нами.


Снаружи завывал ветер, швыряя в окна дворца пригоршни снега, но в комнате Изабо было тепло и тихо. Молодая ведьма велела принести из оранжереи кадку с землей, где Лиланте могла бы пустить корни, и древяница благодарно погрузила ноги в мягкую жирную почву. Ее стройный стан гораздо больше походил сейчас на ствол дерева, чем на человеческое туловище; руки, превратившиеся в гибкие ветви, свисали до пола. Лишь лицо сохраняло какое-то сходство с человеческим, хотя время от времени по нему проходила дрожь, точно зыбь на воде под легким дуновением ветерка, и тогда казалось, что Изабо беседует с плакучим зеленичным деревом, а не со своей лучшей подругой.

Было уже очень поздно, и дворец, наконец, утих. Лиланте изо всех сил сопротивлялась искушению полностью принять свою древесную форму и внимательно слушала рассказ Изабо о ее приключениях, который уже подходил к концу. Рыжеволосая ведьма постоянно прятала руки под шелковыми простынями, не жестикулируя, против своего давнего обыкновения. Лиланте знала, что она скрывает изувеченную руку, и раздумывала о том, какие же еще перемены произвели пытки и пленение в той беззаботной девочке, которую она знала еще чуть меньше года назад.

В колыбельке у кровати сонно захныкала малышка, и Изабо в тот же миг заглянула под полог, что-то успокаивающе приговаривая.

— Так значит, это ребенок Колдуньи? — прошептала Лиланте, и Изабо метнула на нее быстрый взгляд.

— Да, — ответила она, точно оправдываясь.

— В деревнях только и говорят о том, чтобы поднять армию и восстановить ее на троне. Говорят, наследницей назвали ее, а Лахлан Крылатый не имел права захватывать престол.

— Это воистину скверная новость, — прошептала в ответ Изабо. — Лахлан уже и так смотрит на девочку с недоверием. Кто знает, что он предпримет, если сочтет ее угрозой своей власти.

— А кому по праву принадлежит престол? — спросила Лиланте еле слышно, с деревянным хрустом подавив зевок.

Изабо пожала плечами и скользнула в постель.

— Как тебе сказать… Лодестар находится в руках Лахлана, а по закону Эйдана Белочубого тот, кто обладает Лодестаром, правит страной. Но все-таки Джаспер назвал наследницей малышку, а очень многие не хотят, чтобы времена Шабаша возвращались, и будут пытаться оспаривать права Лахлана. Мы надеялись, что спасение Лодестара предотвратит гражданскую войну, но, похоже, ее не удастся избежать.

Изабо взглянула на древяницу и увидела, что та закрыла длинные зеленые глаза, так что они стали похожи на простые сучки на гладкой коре ствола.

— Давай-ка спать, Лиланте, — сказала она ласково. — Я не могу разговаривать с деревом. А отдых тебе не помешает — мы все сейчас недосыпаем.

Ответом ей был лишь слабый трепет голых ветвей Лиланте, и Изабо легким движением руки погасила свечи на каминной полке и притушила огонь в камине до рдеющих углей. Однако сама не закрыла глаз, пристально глядя в темноту с сурово сжатыми губами. Она устала так, что каждая косточка в ее теле ныла, но в голове бродило слишком много тревожных мыслей, которые не давали заснуть.

Шла четвертая неделя зимы, и со времени успешного восстания и завоевания Лодестара прошел уже почти месяц. Месяц, наполненный лихорадочной активностью. В день зимнего солнцестояния состоялась пышная церемония коронации Лахлана, и его объявили Ри Эйлианана, а Изолт произвела невиданную сенсацию, превратив белый бархат, который принесла ей Туариса Швея, в брючный костюм вместо прилегающего платья со шлейфом, которое придворная портниха уже нарисовала в своем воображении.

В полуразрушенной Башне Двух Лун расположили заново созданный Шабаш, и Мегэн Повелительница Зверей со священным Ключом на груди возглавила торжественную процессию. День этот был для Мегэн одновременно и радостным, и горьким, ибо она не смогла собрать тринадцать колдунов и колдуний, необходимых для полного Совета Шабаша. После шестнадцати лет гонений все ведьмы, которым удалось избежать костров Оула, до сих пор скрывались, а добраться до Сияющего Города вовремя успели немногие.

Йорг Провидец был избран заместителем Хранительницы и в процессии шагал следом за ней, и его дряхлое лицо было мокро от слез. За ним шел Фельд Знаток Драконов, прилетевший на церемонию из горной долины, несмотря на то, что Ишбель Крылатая так и не проснулась, не ответив на все его отчаянные просьбы. Аркенинг Грезящая прибыла в сопровождении повстанцев, которые спасли ее от костра в Шантане, а позади нее ковылял колдун по имени Дайллас Хромой. Он тоже подвергся жестоким пыткам Оула и теперь представлял собой еще одну тщедушную фигуру в жалкой веренице старых, слепых и увечных колдунов.

За пятью членами совета шагали те несколько полностью обученных ведьм, у которых не хватило либо силы, либо опыта, чтобы получить кольцо колдуна или колдуньи. Туариса Швея и Риордан Кривоногий шли рядом с морщинистой старой женщиной по прозвищу Мудрая Талли, которая много лет назад училась в Башне Воронов, и угрюмым мужчиной по имени Мэтью Тощий, которому удалось избежать сожжения в Башне Благословенных Полей. За ними, пристыженно опустив голову, шагала Латифа Кухарка, чье предательство во время восстания было прощено благодаря горячему заступничеству Мегэн. Как сказала Хранительница Ключа, во всем Эйлианане осталось совсем немного ведьм, обладающих хоть какими-нибудь способностями, а они очень нуждались в кулинарной магии Латифы, когда вокруг было столько голодных ртов.

В общей сложности их насчитывалось всего лишь десять, и Мегэн мучительно сознавала, как поредели их ряды. Бывшая Хранительница Ключа Табитас до сих пор была заперта в теле волчицы, а сотни ее бывших друзей и товарищей унесла огненная смерть.

И все же любой путь начинается с первого шага. Мегэн надеялась, что по мере того, как вести об успехе восстания будут распространяться, еще какие-нибудь уцелевшие ведьмы выйдут из подполья и вернутся в Башню Двух Лун.

А пока за немногими оставшимися в живых ведьмами шагала небольшая стайка учеников, среди которых была и Изабо. Не отставала от них и Теургия, те ребята от восьми до шестнадцати лет, которые поступили в школу ведьм. Среди них было немало городских, и их число постоянно увеличивалось за счет детей беженцев, которые радовались, что у их отпрысков будет крыша над головой и еда. Во главе этой процессии маршировала Лига Исцеляющих Рук под развевающимся сине-золотым знаменем, которое нес сам Томас Целитель.

Процессия представляла собой замечательное зрелище, и очень многие в толпе, кто хорошо помнил дни Шабаша, почувствовали, как у них в горле встал комок. Изабо тоже волновалась, поскольку была воспитана Мегэн и всю свою жизнь мечтала о восстановлении Шабаша.

Лежа без сна, она обдумывала все то, о чем рассказала ей Лиланте, и с внезапным страхом вдруг отчетливо поняла, что им предстоят трудные времена. Единственным их противником, получившим по заслугам, была Сани Провидица, служанка Майи и верховная жрица Йора, чье мертвое тело обнаружили в саду у Пруда Двух Лун с оперенной белой стрелой в сердце. Майю так и не нашли, и все боялись, что она вернулась к своему фэйргийскому отцу, унеся с собой множество секретов об оборонительных сооружениях и военной силе Эйлианана. Многие с подозрением отнеслись к новости о злых деяниях Майи, считая их простой пропагандой, которую новый Ри распространял для того, чтобы оправдать свои собственные преступления. А теперь еще начались разговоры о том, чтобы вновь посадить на трон дочь Майи, Бронвин, которая пробыла Банри несколько часов, прежде чем ее сместил Лахлан. Горячо любя малышку и тревожась за ее будущее, Изабо всю ночь не сомкнула глаз.

Она разбудила Лиланте на рассвете, а вернулись они в свою спальню лишь далеко за полночь, что на ближайшие несколько недель должно было стать их обычным режимом. Рыжеволосая ученица ведьмы обучала большую группу начинающих целителей всему тому, что сама знала о травах, и почти все утро они провели в заснеженном лесу, разыскивая все, что могло иметь хоть какую-то лечебную или питательную ценность. Они стряхивали с деревьев оставшиеся с осени орехи, выкапывали всевозможные корни и осторожно снимали с голых зимних деревьев кору. Изабо даже обратилась к донбегам и белкам с просьбой поделиться своими драгоценными зимними запасами, чтобы помочь прокормить тысячи беженцев, наводнявших улицы Лукерсирея.

Все то, что употреблялось для приготовления супа или грубого хлеба, которые дважды в день раздавались горожанам, шло на целебные снадобья, использовавшиеся при лечении многочисленных заболеваний, свирепствовавших в городе. С помощью Лиги Исцеляющих Рук Изабо ухаживала за больными и ранеными, утешая их и давая им укрепляющие лекарства и пытаясь не дать Томасу Целителю исчерпать все свои силы до дна. Мальчик целыми днями пропадал в госпитале, но его ограничивали, разрешая излечивать лишь тех, кто без его помощи неминуемо умер бы. Несмотря на все эти меры, он был прозрачным, точно семечко бельфрута, а под его небесно-голубыми глазами залегли темные тени.

Изабо также помогала Мэтью Тощему в оранжерее, где заботливо ухаживали за молодыми саженцами на всех стадиях роста, подгоняя их развитие при помощи магии, чтобы как можно скорее пополнить скудные запасы продовольствия. Всех, кто выказывал хоть малейшие признаки способностей к растениеводству, усиленно обучали подкармливать молодые побеги своей собственной энергией, и Лиланте вскоре стала проводить большую часть дня в теплых и душных помещениях теплицы, своим пением помогая зеленым саженцам расти с неестественной быстротой.

Основное время подруги посвящали занятиям в Башне Двух Лун под наблюдением той из ведьм, которая была свободна и могла дать им урок. Дрожа от холода и усталости, они пытались постичь и научиться использовать Единую Силу, энергию, существующую во всех вещах, которую ведьмы вызывали, чтобы привести в действие свою магию. Лиланте также пришлось читать лекции об обычаях лесных волшебных существ, ибо, несмотря на то, что она считала себя страшно невежественной во всем, что касалось народа ее матери, больше нее во всем Лукерсирее не знал никто. Вместе с клюриконом Браном она делала все что могла, чтобы изменить отношение простых людей к лесному народцу.

В эту зиму в городе не было ни одного бездельника. Всех нищих, воров и беженцев до последнего приставили к работе. Многие пустующие склады превратились в ткацкие фабрики, где женщины не покладая рук делали плащи и килты для растущей армии, одеяла для дрожащих от холода бездомных и промасленные палатки, в которых они могли бы укрыться. Кузнецы не отходили от горнов, выковывая мечи, кинжалы, пики и головки стрел из всех металлических предметов, какие можно было отыскать. Каменщики, мокрые от пота, несмотря на зимние холода, ремонтировали городские стены и восстанавливали сгоревший каркас Башни Двух Лун, разрушенной многие годы назад солдатами Майи. Даже циркачи еле успевали урвать несколько часов для сна, распевая до хрипоты в каждом городском трактире и таверне. Сочинялись баллады, прославляющие Лахлана Крылатого и описывающие красоту волшебных существ и героизм ведьм. Всюду, где только можно, выискивались старые песни об Эйдане Белочубом и сказания о славных днях Шабаша и слагались новые.

Прионнсы и великие лорды целыми днями охотились на оленей и диких вепрей, дополнявших скудный рацион горожан, а по вечерам обучали солдат премудростям военного дела. Всех от шестнадцати до сорока лет учили воевать, поскольку Лукерсирей находился на осадном положении. Несмотря на то, что ни одна армия не подступила пока к его стенам, вся территория за Риллстером была занята Яркими Солдатами из Тирсолера, и их легионы стояли лагерями у стен каждого города и замка.

— Единственное утешение, — угрюмо сказал Лахлан однажды ночью, — что эти ужасные Фэйрги, похоже, исчезли. Не понимаю, почему. Весь Клахан и нижний Рионнаган лежат перед ними, но они снова уплыли в открытое море, и больше мы их не видели.

— Они ушли на север, — сказала Изабо, покачивая малышку Бронвин на плече. — Они проводят зиму в полярных морях.

— Но почему? В это время года там одни льды. Почему они не остаются здесь, на юге, где по крайней мере моря не замерзают?

— Они следуют за голубым китом, — сказала Изабо. — Крошечные существа, которыми питаются киты, живут только в ледяных морях, а Фэйрги охотятся на китов из-за их мяса и костей. Весной киты приплывают на юг размножаться в теплых водах, и Фэйрги приходят вслед за ними. Когда осенью происходит перелом времен, киты снова направляются на север, и Фэйрги тоже. Они не так чувствительны к холоду, как мы.

Лахлан поежился и бросил на нее взгляд, полный подозрительности.

— Откуда ты столько знаешь об этих мерзких хладнокровных людях-рыбах, Изабо?

У Изабо хватило ума не признаться ему, что Майя Колдунья много рассказывала ей о Фэйргах, когда они встречались на побережье Клахана. Вместо этого она ответила спокойно:

— Я прочитала все свитки и книги о них, какие смогла найти, ведь Изолт говорит, что нужно знать своего врага, чтобы уметь защищаться от него.

— Совершенно верно, — сказала ее сестра-близнец, бросив на мужа успокаивающий взгляд. — И когда же нам снова ждать Фэйргов, Изабо?

— Они вернутся весной, — отозвалась та. — В день весеннего равноденствия прилив достигает высшей точки, и именно тогда мы должны больше всего опасаться. Но до тех пор, пока мы держимся подальше от рек и озер, они не могут причинить большого вреда. Большинство их них могут сохранять свой сухопутный облик всего несколько часов, я читала…

— А как же Колдунья? — усмехнулся Лахлан. — Шестнадцать лет она жила среди нас, и никто, кроме меня, не понял, что она фэйргийка!

— Разве она не сказала тебе, что ее мать была человеком? — вмешалась Мегэн. — Возможно, то, что в ее жилах текла половина человеческой крови, облегчило ей эту задачу.

— А как же ее жуткая служанка? — не сдавался Лахлан. — Она была чистокровной фэйргийкой, но тем не менее тоже прожила среди нас шестнадцать лет. Даже при том, что в покоях Майи была купальня с морской водой, ей приходилось сохранять свой сухопутный облик много часов подряд.

— Это правда, — озабоченно признала Изабо. — Возможно, книги ошибаются…

— А может быть, Сани Ужасная была не такая, как остальные представители ее народа, — сказала Мегэн. — Я слышала, что Жрицы Йора проходят суровую школу и учатся переносить всевозможные лишения и боль. А мы знаем, что их план подготавливался многие годы, так что, возможно, у нее было много времени, чтобы научиться обходиться без воды.

— Хотелось бы мне знать, куда сбежала Колдунья, — пробормотал Лахлан, в своей обычной беспокойной манере меряя шагами пол. — Меня тревожит, что она рыщет где-то неподалеку, плетя против нас свои интриги и наводя чары.

— Не бойся, — устало сказала Мегэн. — Она должна была вернуться к своему народу; кроме того, разве Изабо не сказала, что у нас есть еще несколько месяцев, когда можно не волноваться о них? Давайте лучше подумаем, как выгнать Ярких Солдат, поскольку именно они сейчас наша главная забота.

— И на этот раз нужно вскрыть этот нарыв, — хмуро сказал Лахлан. — Тирсолерцы с их странными обрядами и жестокими порядками слишком долго были бельмом на нашем глазу. Понятия не имею, почему Эйдан Белочубый вообще дал им независимость. Они должны были подписать Пакт о Мире и присоединиться к остальному Эйлианану. И Эрран тоже!

Айен натянуто поклонился. Он был сыном Маргрит Ник-Фоган, Банприоннсы Эррана, чей клан был исконным врагом Мак-Кьюиннов. Не испытывая особой любви к своей холодной и высокомерной матери, Айен бежал из Эррана с учениками из материнской Теургии, чтобы предостеречь Ри о готовящемся вторжении Ярких Солдат.

— Чертополохи всегда стояли особняком, — отозвался он. — Но, возможно, пришло время, когда кланы Мак-Фоганов и Мак-Кьюиннов должны стать друзьями и союзниками, а не врагами. — В его голосе прозвучал легкий упрек, и Лахлан слегка покраснел и пошевелил крыльями.

— Это действительно так, Айен, и я не хотел обидеть тебя. Я очень рад видеть вас с женой под моей крышей, и хорошо понимаю, какую помощь вы можете оказать нам в установлении мира в Эйлианане. По меньшей мере, теперь известно, как Яркие Солдаты приходят на нашу землю, а твое знание болот поможет нам прогнать их, не говоря уж о твоих успехах в магии. Я не хочу, чтобы вы думали, что я не признателен вам за предложение помощи и поддержки и не понимаю, как трудно, должно быть, идти против собственной матери.

Изабо и Изолт удивленно уставились на Ри, поскольку такое миролюбие было вовсе ему не свойственно. Но он смотрел на Айена с неподдельной симпатией и дружелюбием, и прионнса, вспыхнув, взял руку, которую Лахлан протянул ему, пылко пожал ее и что-то пробормотал в ответ.

Эльфрида, жена Айена, наклонилась вперед.

— Правильно ли я поняла из ваших слов, Ваше Высочество, что вы намерены захватить Тирсолер и свергнуть Филде?

Лахлан бросил на нее настороженный взгляд.

— Полагаю, да, миледи. — Он, разумеется, знал, что Эльфрида была последней из клана Мак-Хильдов, бывших правителей Тирсолера, много лет назад свергнутых воинственными духовными лидерами этой страны.

Хотя казалось вполне естественным предположить, что Эльфрида была яростной противницей Филде, Лахлан знал и то, что ее восемнадцать лет пичкали философией Церкви. Армия, стоявшая лагерями по всему южному Эйлианану, состояла из ее земляков, и разговоры о войне с ними, вполне возможно, вызывали у нее противоречивые чувства. И, что наиболее красноречиво свидетельствовало о ее настроении, она несколько раз изумленно и даже испуганно вскрикивала, услышав о некоторых принципах вероучения Шабаша. Как и все остальные, за последние несколько недель она провела многие часы в Башне Двух Лун, изучая историю страны и философию ведьм, которая, вне всякого сомнения, очень отличалась от того, чему ее учили раньше. Тирсолерцы верили в одного и только одного бога и считали, что все, поклоняющиеся другим богам или другими способами, обречены на вечные муки в огненном царстве. Их бог, жестокий и ревнивый, объезжал небо на огненной колеснице, озирая землю свирепым взглядом в поисках грешников и еретиков.

А Шабаш Ведьм верил лишь в силы природы. Каждый мог свободно искать собственный путь к мудрости и поклоняться тем и так, как считал нужным. Если они и молились, то только Эйя, которая была светом и тьмой, жизнью и смертью, созиданием и разрушением. Эйя не была ни злой, ни доброй, ни мужчиной ни женщиной. Она была и тем, и другим, и одновременно ни одним из них.

Трения между Эрраном и остальным Эйлиананом всегда были как личными, так и политическими, но разногласия с Тирсолером были религиозными, и поэтому куда более опасными. Ничего удивительного, что Лахлан смотрел на Эльфриду с настороженностью, когда она заговорила о вторжении на ее родину и свержении правящего совета.

— А что вы собираетесь сделать со страной, когда завоюете ее?

Лахлан вспыхнул и крепко сжал свой скипетр, и Лодестар засиял ярче, отзываясь.

— Я уничтожу его губительные храмы и освобожу людей от тирании Филде, — горячо ответил он. — Каждый должен иметь право верить в то, во что считает нужным, а не быть вынужденным силой приносить в жертву своих детей и увечить свое тело по указке кучки грязных жрецов-садистов!

— Только бертильды должны увечить себя, да и то по приказу Филде, а не Всебщего Собрания, — пылко возразила Эльфрида, потом смущенно вспыхнула и запнулась. — Прошу прощения, Ваше Высочество, но то, что вы говорите, не соответствует истине. Пасторы не приносят в жертву детей, хотя многие из них действительно умерщвляют свою плоть, раскаиваясь в совершенных грехах.

— Но разве тех, кто не согласен с учением ваших жрецов, не ждет жестокое наказание? — заинтересованно спросила Мегэн.

Эльфрида кивнула.

— Да, это так. Многих увечат в наказание за проповедование ереси, или сжигают заживо, или топят и четвертуют. Но вы не должны называть их жрецами, миледи, это еретическое название. Существуют пасторы, старейшины и бертильды, которые образуют Всеобщее Собрание, правящее страной.

— Я вижу, что благословение Прях пересекло наши нити, сказала Мегэн. — Прошло уже столько лет с тех пор, как до нас доходили последние вести из-за Великого Водораздела, поэтому мы почти ничего не знаем о твоем народе. Если действительно верно, что для того, чтобы победить врага, его сначала нужно узнать, как говорит Изолт, тогда все, чему ты сможешь нас научить, будет воистину благом.

— И что вы сделаете с моим народом, когда одержите победу? — спросила Эльфрида, и ее бледные щеки снова залила краска.

— Мы восстановим в Брайде Башню Ведьм и вернем Тирсолер в лоно Шабаша, — спокойно ответила Мегэн, поглаживая мягкую коричневую шерстку донбега. — Если Эйя позволит, чтобы мы одержали победу.

— А кто будет править? — спросила Эльфрида, прямая, точно стрела, сложив руки на выпуклости живота.

— Ты, — отозвалась Мегэн, заглушив голос Лахлана, который тоже попытался что-то сказать. — Ты — последняя из своего рода, прямой потомок самой Бертильды. Мы восстановим в Тирсолере монархию, и ты поклянешься в верности Лахлану Мак-Кьюинну в обмен на нашу поддержку и подпишешь Пакт о Мире от имени своего народа.

Лахлан расслабился и кивнул головой, а Эльфрида склонила свою.

— В таком случае я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы помочь вам. Вы ничего не знаете ни о Ярких Солдатах, ни о том, почему они идут за бертильдами. Я расскажу вам все, что нужно, если вы поклянетесь восстановить меня на престоле.

— Я сделаю все, что смогу, — с улыбкой облегчения пообещал Лахлан. — Но сначала мы должны выгнать их из моей страны и страны моего народа, а это будет непросто. Они заняли почти весь Блессем и Клахан и получили доступ к хранилищам зерна и мяса, тогда как мы питаемся орехами и жидкой кашей. Они обстреливают стены наших городов своими зловонными шарами из железа и огня, а у нас хорошо если у половины солдат есть мечи. И, что хуже всего, все обученные солдаты состояли на службе у Колдуньи, и многие до сих пор остались верны ей, а Яркие Солдаты впитывают воинское искусство с молоком матери. Как мы сможем выстоять против них?

— Я знаю, что у вас совсем маленькое войско, да и то скудно экипировано и плохо обучено, — медленно проговорила Эльфрида, — но почему бы вам не заставить их думать, что вы располагаете гораздо большими силами? И они боятся колдовства, считая его происками Сатаны. Если вы используете против них магию, это нагонит на них суеверный ужас.

— Айен и Гвилим владеют искусством наводить иллюзии, — пылко воскликнул Дайд. — Использовав немного выдумки, мы сможем создать целую армию из воздуха!

— К тому же мы могли бы обернуть эту скверную погоду себе на пользу, — предложила Изолт.

По комнате пробежала волна возбужденных голосов, и из каждого угла послышались предложения. Желтые глаза Лахлана взволнованно блестели.

— Им ни к чему знать, что у нас всего горстка полностью обученных ведьм, — воскликнул он. — Если мы сможем освободить Риссмадилл, то в наших руках окажется королевская казна и все продовольственные и оружейные склады. Наши связные в голубом городе говорят, что дворец еще не пал, хотя со всех сторон идут тяжелые бои. Как только Риссмадилл снова окажется в наших руках, мы сможем двинуться на весь остальной Блессем и освободить Дан-Иден и другие города.

Прионнса Блессема, Аласдер Мак-Танах, разразился радостными криками.

Он с семьей оказался запертым в Риссмадилле, когда напали Яркие Солдаты, и бежал в Лукерсирей вместе с Джаспером. Будучи человеком практичным, после смерти Джаспера он перешел на сторону Лахлана, несмотря даже не свою застарелую неприязнь к ведьмам. Лучше сильный Ри с несколькими магическими фокусами в рукаве, чем плаксивая девчонка, решил он.

— Если мы хотим обратить Ярких Солдат в бегство до того, как с весенним приливом вернутся Фэйрги, нужно действовать быстро, — нахмурившись, напомнила Изолт.

— Тогда давайте сейчас же начнем планировать наступление на них. — Лахлан распрямил свои крылья и снова сложил их, так что на ветру, который он поднял, пламя свечей заколебалось и заплясало. — Они не будут ждать нашего нападения в такую вьюгу, и если мы будем действовать с умом, то сможем похитить их повозки с провиантом и устроить себе настоящий новогодний пир!

НИТИ РАЗДЕЛЯЮТСЯ

ХОГМАНАЙ

Изолт стояла перед высоким зеркалом, недовольно глядя на свое отражение. Множество горящих свечей обливало ее обнаженное тело теплым золотистым светом. Ее кожа была белой как снег, влажные завитки волос на голове и там, где смыкались бедра, были такими же ярко-рыжими, как и огонь в очаге. По набухшим грудям и огромному животу бежали синие, точно весенние воды, ручейки вен.

— Я больше не могу, Изабо! — воскликнула она. — Когда эти младенцы появятся на свет? Я должна быть с Лахланом, а не лежать здесь, огромная и неповоротливая, точно косматый медведь.

— Уже скоро, не волнуйся, — ответила ее сестра. Положив малышку Бронвин обратно в колыбельку, она закутала Изолт в подбитый мехом халат. — Слишком холодно, чтобы стоять в таком виде, пусть даже огонь горит так сильно. Не переживай, Лахлан скоро вернется. Он ведь пообещал, что приедет сразу же, как только освободится. Он же говорил, что хочет быть здесь во время родов, а он знает, что уже пора. Кроме того, сегодня все эти новогодние празднества, а он понимает, как важно поддержать дух горожан.

— Я должна быть с ним, помогать ему. Не могу поверить, что он уехал без меня! — Изолт беспокойно подошла к окну, отдернула парчовые занавеси, глядя на хмурый день за окном. Облачное небо было таким темным, точно уже наступил вечер. — Ты же знаешь, что он не очень много знает о войне, а Телохранители так рады вернуться на службу Ри, что выполнят любую глупость, которую он прикажет.

— Ну, ты же знаешь, что Дункан Железный Кулак не такой, а ведь он там вместе с Лахланом. Сядь, Изолт, такие переживания вредны для малышей. Не могла же ты отправиться на войну всего за несколько дней до родов!

— Ты не понимаешь — я обещала Лахлану все время быть с ним.

— Я уверена, что он не имел в виду поле битвы…

— А где еще больше ему нужна моя защита! — воскликнула Изолт, расхаживая взад-вперед. — Я должна быть там вместе с ним, почему он уехал без меня?

— Ну же, Изолт, ты ведь знаешь, что он думает только о тебе и о детях. Потому он и уехал, пока ты спала, чтобы ты не отправилась с ним.

Изолт со вздохом позволила Изабо усадить себя обратно в кресло перед огнем. Сестра дала ей теплые тапочки и позвонила в колокольчик, чтобы служанки унесли лохань с уже остывшей водой.

Бронвин в своей колыбельке засучила ножками и тоненько захныкала. Она трясла маленькими сморщенными кулачками и терла серебристо-голубые глаза, из уголков которых струились слезы. В черных волосенках виднелась белая прядь, результат установления связи с Лодестаром в ночь мертвых.

— Тише, моя маленькая, — сказала Изабо. — Я выкупаю тебя попозже.

— Выкупай ее, если она хочет, — сказала Изолт. — Можно попросить служанок принести чистой воды.

Изабо покачала головой.

— Нет, она может искупаться попозже. У меня нет никакого желания вымокнуть с головы до ног прямо сейчас. — Она не поднимала глаз. Несмотря на то, что Изолт относилась к малышке с небрежным равнодушием, Изабо не хотела напоминать ей о фэйргийской крови Бронвин. Оказываясь в воде, девочка мгновенно принимала свою подвижную морскую форму, блестя плавниками и чешуями, а жабры на ее шейке начинали трепетать. Желание Бронвин поплавать прямо вламывалось в сознание Изабо, но та твердо не обращала на него внимания.

Несмотря на свой младенческий возраст, маленькая банприоннса обладала железной волей, заставлявшей всех вокруг плясать под ее дудку. Сьюки, служанка Изабо, начинала дрожать от холода и раздувала огонь побольше, не замечая, что шелковое одеяльце малышки свалилось на пол. Придворные в бархатных камзолах как миленькие наклонялись и подавали ей украшенную драгоценными камнями погремушку, хотя, роняя свой носовой платок, они дожидались, пока его поднимет лакей. Ее кормилица, полная добродушная женщина по имени Кетти, со всех ног бежала из кухни в детскую, стоило лишь малышке проснуться, хотя та не успевала пискнуть больше одного-двух раз. «Я подумала, что малышка должна уже проснуться», — объясняла она, не задумываясь над тем, что преспокойно потягивала эль перед огнем до самого момента ее пробуждения.

Лишь Изабо с Мегэн знали, что Бронвин уже проявляла способности, просто поразительные для ее возраста. Иногда, когда они оставались в детской вдвоем, Изабо подавляла желание делать все для девочки и пыталась определить границы ее возможностей. Она была свидетельницей того, как игрушки перелетали с полки в колыбельку, а яркая погремушка, подвешенная над кроваткой, часто раскачивалась сама по себе на несуществующем ветру. Однажды она тихо сидела в темном углу, когда в детскую с двумя ведрами воды вошла Кетти и с абсолютно бессмысленным выражением лица вылила их в фарфоровую ванночку. Никому, кроме Изабо, не позволялось купать малышку, и кормилица покрылась румянцем, когда Изабо обнаружила свое присутствие.

— Прошу прощения, миледи, я, наверное, задумалась, — запинаясь, оправдывалась она. — Я несла воду Прионнсе Рураха, ума не приложу, как я оказалась здесь. Должно быть, замечталась.

Изабо знала, что Бронвин лучше всего чувствовала себя в соленой воде, но позволяла ей плавать лишь один раз в день, да и то в строгом уединении. Лахлан вообще с трудом выносил маленькую племянницу; Бронвин была для него постоянным напоминанием о ее колдунье-матери, превратившей его в дрозда, когда он был еще маленьким мальчиком. Его черные крылья — вот и все, что осталось сейчас от этого заклинания, но он винил Майю в смерти трех своих братьев и в теперешних беспорядках, разрывающих Эйлианан на части.

Когда горничные пришли уносить лохань, Изабо позвала свою служанку Сьюки. Еще в Риссмадилле девушка была кухонной прислугой вместе с Изабо, но недавно стала ее личной служанкой, что для деревенской девочки, которая в обычных обстоятельствах провела бы еще многие годы, отскребая котлы и поворачивая вертела, было неслыханным взлетом. Открытие, кем оказалась Изабо на самом деле, ошеломило ее, как и большинство дворцовых слуг, и теперь она относилась к ученице ведьмы с трепетом.

— Не могла бы ты послать кого-нибудь в казармы узнать, нет ли каких-нибудь новостей от Его Высочества, Сьюки, — попросила Изабо. Ри с тремя сотнями солдат несколько недель назад уехал в Дануоллен, чтобы напасть на Ярких Солдат, и его ждали назад еще накануне, чтобы успеть подготовиться к празднованию Нового Года.

Круглые румяные щеки Сьюки при словах Изабо раскраснелись еще больше, и она робко кивнула, бормоча:

— Да, миледи, сию минуту, миледи.

Сьюки поспешила выйти, и Изабо тяжело вздохнула. Ей очень хотелось, чтобы они остались подругами, но круглолицая служанка слишком хорошо помнила о недавно обнаружившемся знатном происхождении Изабо и относилась к ней с боязливым почтением.

Через некоторое время она вернулась с блестящими от возбуждения голубыми глазами.

— Его Высочество только что въехал в город, миледи! Говорят, битва прошла как и было запланировано, и они везут полные телеги овса и ячменя, стада коз и бочонки с элем и еще кучу всего, миледи! Все пляшут и смеются, и говорят, что победить в такой битве в канун Нового Года воистину добрый знак!

Изолт вздохнула с облегчением.

— Благодарение богам! С Его Высочеством все в порядке, Сьюки? Он не ранен?

— Я не видела его, Ваше Высочество, но говорят, что у нас почти не было потерь, а Яркие Солдаты в панике бежали из Дануоллена, и город снова наш!

Изабо с облегчением и радостью рассмеялась. Дануоллен был маленьким городком на другом берегу Риллстера, который Яркие Солдаты осадили несколько недель назад. Построенный на берегах реки, он занимал стратегически важное положение, откуда открывалась возможность контролировать как саму реку, так и главную дорогу из Блессема и, следовательно, главные пути доставки припасов. Успешный удар войск Ри очень воодушевил весь край и сильно склонил общественное мнение на сторону Лахлана. Кроме того, что было лучше всего, он очень помог сократить нехватку продовольствия в городе, ибо склады в Дануоллене ломились от осеннего урожая.

Изолт и Изабо вместе спустились из королевских покоев, чтобы приветствовать Лахлана, оставив маленькую банприоннсу на попечении Сьюки. Главный зал был полон усталыми и запыленными лордами, сопровождавшими Ри в этой битве, которые чествовали Лахлана стаканами с виски и обсуждали бой. Крылатый Ри сидел в своем резном кресле, его рубаха заскорузла от крови и грязи, латы были помяты и покрыты пятнами. Возбуждение боя еще не покинуло его, и топазово-желтые глаза ярко сверкали на смуглом лице. При виде сестер он вскочил на ноги и бросился возбужденно рассказывать о стычке, об ударах, которые он нанес врагам, и о примененной им тактике.

— … Айен вызвал такой туман, что они не видели даже собственных рук, а мы под его покровом подползли прямо к стенам. Они даже не поняли, кто на них напал, леаннан…

— Гвилим и Дайд запускали огненные шары, так что они просто с-свистели вокруг, и Яркие Солдаты впали в п-панику, — запинаясь, добавил Айен. Его кадык ходил ходуном.

— Ваш муж дрался, точно стая эльфийских кошек, — сказал Энгус Мак-Рурах.

Дункан Железный Кулак, капитан Телохранителей и синалар армии Лахлана, подошел поклониться Изолт и заверить ее в том, что хорошо присматривал за Ри.

— Хотя за ним было трудновато угнаться, — сказал великан. — В особенности когда он взлетел на вершину барбакана. Я думал, у меня сердце в пятки уйдет, но он вмиг разоружил часового и поднял решетку!

Пока Изолт забрасывала Дункана и Лахлана вопросами, Изабо приказала подать лордам и прионнсам еды и послала пажа найти Мегэн, которая занималась подготовкой к празднованию Нового Года. Старая колдунья была убеждена, что все важнейшие даты в календаре ведьм необходимо начать снова должным образом праздновать. По традиции, последний день уходящего года все пировали и ждали, кто же первым войдет в дом, а при условии скудности запасов продовольствия эта задача была очень нелегкой.

Солдаты-победители большую часть вечера провели за вином и разговорами, а в городе на длинных столах были выставлены хлеб, рагу и бочонки с сильно разбавленным элем. Дворец сиял огнями, деревья в парке были увешаны фонарями. Звезды в ясном морозном небе казались яркими и твердыми, точно алмазы, а снег под ногами был скрипучим и белым. Ребятишки из Теургии с воплями носились по дворцовому парку и до крови хлестали друг друга по голым рукам и ногам прутьями падуба, ибо все знали, что каждая капля крови означает еще один безоблачный год жизни.

К полуночи улицы почти полностью опустели, и все разошлись по домам, поскольку в наступающем году можно было ожидать больших несчастий, если первым порог дома переступал не тот человек. Эту привилегию приберегали для Первой Ноги, которой обычно был юноша, избранный за свою силу, здоровье и красоту, переходивший из дома в дом, кладя на каминную полку ветви вечнозеленых растений, а в огонь — кусок свежего торфа. Лишь после этого он нарушал молчание, торжественно поздравляя всех членов семьи и передавая подарок — хлеб, соль и виски. После совершения ритуала вновь воцарялись веселье и смех, а Первую Ногу чествовали крепкой смесью из горячего пряного эля, виски, яиц и меда, которая называлась Горячей Пинтой.

Во дворце Первую Ногу выбирали с величайшим тщанием, потому что все хотели, чтобы предзнаменования начинающегося года были как можно более благоприятными. Это право получил Катмор Шустрый, поскольку он не только обладал высоким мускулистым телом и красивым смуглым лицом, но и неоднократно проявил себя как верный сторонник нового Ри. С прямой, точно аршин проглотил, спиной и румяными щеками, он торжественно переступил порог, когда пробило полночь, возложил венок из вечнозеленых ветвей на каминную полку и бросил пригоршню углей в огонь, потом преподнес Лахлану свои дары. Кроме обычных подарков, он нес еще и медовые соты, чтобы год был сладким и мирным, свечи с ароматом цветов, чтобы он был наполнен светом, и золотой кошель, чтобы год принес с собой процветание.

Шутки и смех огласили зал, когда большая деревянная чаша Горячей Пинты начала переходить из рук в руки. Потом музыканты снова заиграли, и зал начал заполняться танцующими, а слуги наполняли опустевшие кубки вином и элем и разносили подносы со сластями. Все начали обмениваться новогодними подарками, тщательно выбранными так, чтобы они приносили удачу. Мегэн подарила Изабо и Изолт белоснежные пледы, которые собственными руками соткала из мягкой шерсти гэйл’тиса. По тонкой материи бежали бледные полосы красного и голубого цвета, и старая колдунья торжественно сказала:

— Это тартан Мак-Фэйгенов, мои дорогие. Вы первые, кто надевает его за последнюю тысячу лет, так что носите его с гордостью.

Лахлан, должно быть, знал, какой подарок приготовила Мегэн сестрам, потому что преподнес обеим золотые броши, которыми можно было сколоть тартаны — круг, образованный изогнувшимся телом крылатого дракона, поднимающегося над двумя однолепестковыми розами. Глаза дракона были сделаны из крошечных безупречных камней драконьего глаза, сочетающихся с кольцами, которые сестры носили на левой руке.

Изабо сколола на груди плед, чувствуя, как защипало глаза, а к горлу подступил тугой комок. Она лишь недавно узнала, кто ее родители, поскольку Мегэн нашла ее в лесу совсем малышкой. Теперь Изабо знала, что они с Изолт были дочерьми Ишбель Крылатой, летающей волшебницы из легенд, и ее возлюбленного, Хан’гарада Повелителя Драконов, в чьих жилах текла кровь волшебных существ снежных гор. В День Предательства влюбленных жестоко разлучили — Хан’гарад упал в пропасть, которую Мегэн разверзла под его ногами. Она намеревалась убить Майю, но той как-то удалось ускользнуть, и жизнь Хан’гарада оказалась напрасной жертвой.

Хотя королева драконов и сказала Мегэн, что Хан’гарад все еще жив, Ишбель отказывалась поверить в это и снова впала в зачарованный сон, который длился уже шестнадцать лет.

Несмотря на то, что ее отец пропал, а мать так и не пробудилась от своего горестного сна, для Изабо очень много значило то, что она теперь была не найденышем без роду и племени, а банприоннсой, потомком Фудхэгана Рыжего, члена Первого Шабаша Ведьм. Это означало, что в ее жилах текла благородная кровь, и по происхождению она ничем не уступала самому Лахлану.

Изабо все еще с гордостью и удовлетворением разглядывала свой плед, когда ее нашел Дайд.

— Могу я пригласить вас на танец, Изабо Ник-Фэйген Тирлетанская? Если, конечно, теперь, когда стало известно, что вы банприоннса, не сочтете ниже своего достоинства танцевать с простым циркачом.

— Благодарю вас, Дайд Жонглер, с удовольствием, если вы не возражаете, чтобы я оттоптала вам все пальцы, — ответила она насмешливо. — В глуши Сичианских лесов мне так и не представилось возможности научиться танцевать.

— Я с радостью научу тебя! — воскликнул он и умчал ее в веселом риле. Тяжело дыша и смеясь, Изабо проскакала по комнате, чувствуя руки Дайда у себя на талии. Она помахала Лиланте, которая ревниво наблюдала за ними из угла. Хотя древяница и очень любила танцевать, эта пара была куда более красивой, а Лиланте слишком стеснялась своих широких узловатых ног, чтобы так открыто демонстрировать их.

Когда скрипки и флейты заиграли новую мелодию, на помост, где сидели музыканты, запрыгнул Катмор Шустрый.

— Давайте пить и веселиться! — воскликнул он, поднимая переплескивающуюся через край чашу Горячей Пинты. — Веселье, веселье, весь город пьет и веселится!

С радостными криками молодежь бросилась вслед за Катмором, который, пританцовывая, вышел из зала и направился к массивным входным дверям. Дайд схватил Изабо за руку и потянул ее за собой, возвысив голос и запев:


Мы пьем и веселимся сегодня до утра,

Поем мы и танцуем, ура, ура, ура!

И ясеневые чаши наполнены давно,

Рекою тосты льются и пиво, и вино!

Любовь и мир пусть с вами пребудут в этот год,

Пусть пьет и веселится, пусть празднует народ!

Мы поднимаем чашу и пьем ее за вас,

Весь город веселится сегодня в этот час!


Они неслись по заснеженным городским улицам, точно извивающиеся яркие цветные ленты. Всех, кто попадался им на пути, приглашали выпить горячего пряного эля из огромной чаши, которую часто наполняли из кипящих котлов, установленных на каждом углу. Они встречали и другие празднующие группы, не столь роскошно одетые, но веселья и энтузиазма у них было ничуть не меньше, чем у молодых лордов и леди из дворца. На увешанных фонарями городских улицах звенели песни, когда и грубые, и нежные голоса подхватывали припев:


Любовь и мир пусть с вами пребудут в этот год,

Пусть пьет и веселится, пусть празднует народ!

Мы поднимаем чашу и пьем ее за вас,

Весь город веселится сегодня в этот час!


Изабо танцевала и смеялась с искренним удовольствием, и все ее тревоги и сомнения точно растаяли в атмосфере надежды и радости, которая преобразила осажденный город. Она подумала, как же мудро поступила Мегэн, когда затеяла это празднество, которое в годы правления Майи оказалось в немилости. Отовсюду до нее доносились голоса, прославляющие нового Ри и Банри, возвращение Шабаша, рождение нового года и новой эры.

Хмельное тепло пряного эля растекалось по телу Изабо, кружа ее голову и наполняя смехом легкие. Рука Дайда, обвивающая ее талию, была теплой и сильной, а его черные глаза, блестящие, точно шлифованный гагат, улыбаясь, смотрели прямо в ее голубые. Когда он закружил ее в новом быстром танце, она почувствовала, каким стройным и гибким кажется его тело рядом с ней, как плавно и гармонично они двигаются вместе.

Танцующая пара, кружась, преодолела ледяную тьму дворцового парка и снова оказалась в жарком переполненном зале. Дайд закружил Изабо, и горящие факелы слились со смеющимися лицами, завертевшись опаляющим вихрем. У Изабо закружилась голова, и ей пришлось беспомощно ухватиться за его руку, чтобы не упасть. Он засмеялся и поцеловал ее. Каким-то образом, не переставая танцевать, они выскользнули из бального зала и оказались в темных соседних комнатах. Его губы опаляли ее шею, точно угли. Он сбивчиво шептал ей слова любви, но она едва слышала их, ошеломленная собственной реакцией.

Они лежали на кровати, сплетясь друг с другом, когда Лиланте открыла дверь. Застеснявшись такого количества незнакомых людей и безуспешно пытаясь разыскать своих друзей, древяница решила найти свою кадку с землей и поспать. Свет из распахнутой двери залил спальню, и Лиланте не смогла удержаться от крика, увидев Дайда и Изабо в ворохе смятой и расстегнутой одежды. Циркач оторвал губы от груди Изабо, а та, полуослепленная, смотрела на Лиланте из-за его обнаженной спины. На миг древяница застыла с пылающим лицом, потом, развернувшись, побежала прочь.

Изабо, вскрикнув, кое-как привела себя в порядок и бросилась за ней, крича:

— Лиланте! Лиланте!

Дайд выругался и попытался натянуть рубаху.

Древяница пронеслась по коридору и сбежала по лестнице, еле успевая избегать столкновения с многочисленными парочками, которые болтали на площадках или целовались по углам. Отчаянно пытаясь застегнуть лиф платья, Изабо поспешила за ней.

Дайд поймал ее на вершине лестницы.

— Пойдем обратно в постель, леаннан, — прошептал он, обвивая рукой ее талию. — Теперь уже ничего не поделаешь…

— Неужели ты не видел ее лицо? Она выглядела совершенно убитой.

— Это просто потрясение. Она не ожидала обнаружить нас в таком виде. Ничего страшного, леаннан. Она немного смущена, но это пройдет. Пойдем. — Он потянул ее в спальню, другой рукой обняв ее за шею.

Изабо заколебалась, глядя на лестницу. Свечи уже догорели почти до конца, но все же давали достаточно света, чтобы понять, что Лиланте и след простыл. Вздохнув, она позволила Дайду увести себя обратно в спальню.

Внезапно Изабо пронзила острая боль, и она вскрикнула, схватившись за живот.

— Что с тобой? Что случилось? — закричал Дайд и подхватил ее, когда она пошатнулась и лицо ее внезапно побелело.

Она согнулась пополам, обхватив руками живот.

— Это Изолт, — простонала она. — Наверное, дети…

Дверь в другом конце коридора распахнулась, и оттуда вырвался Лахлан, прижимая к себе простыню. Его черные волосы были всклокочены, глаза налились кровью, от него пахло перегаром.

— Изабо! — закричал он. — Быстрее! Изолт! Мне кажется, она рожает!

Новая волна боли прокатилась по ее телу, и она снова застонала.

— Позовите… Мегэн, — проговорила она непослушными губами. — Быстрее!

Дайд неохотно отпустил ее и поспешил позвать стражу. Боль отпустила, и Изабо вслед за своим обезумевшим от волнения зятем вошла в королевскую спальню. Изолт сидела на огромной постели с побелевшим лицом и расширенными глазами. При виде сестры она вскрикнула от облегчения и протянула руку. Изабо подбежала к ней, крепко сжав ее пальцы.

— Ты тоже почувствовала? — прошептала Изолт, и Изабо кивнула.

— Малыши готовятся появиться на свет, — сказала она. — Я послала за Мегэн, она скоро придет. Если я буду чувствовать то же, что и ты, думаю, толку от меня будет немного.

— Мне вполне достаточно, если ты просто будешь рядом, — ответила Изолт.

Изабо кивнула и поцеловала сведенные страхом пальцы сестры. Она знала, чего должно было стоить гордой Изолт это признание.

— Я знаю, милая, — прошептала она в ответ. — Но все будет хорошо, и скоро у тебя будут двое прелестных малышей. — Она принялась подкладывать в огонь поленья и позвонила в колокольчик, вызывая служанку сестры.

На Изабо снова накатила невыносимая боль и она застонала, схватившись за живот. Подняв глаза, она увидела согнувшуюся пополам Изолт, чья поза была точной копией ее собственной.

— Уже скоро, — с усилием сказала она. — Не бойся, Изолт, это будет совсем недолго.

В спальню вбежала запыхавшаяся служанка, протирая глаза и ахая. Ее лицо под украшенным рюшами чепцом, который она в спешке натянула криво, было встревоженным. Изабо велела ей позвать Сьюки и попросила ту поскорее принести ее сумку с травами.

— Нам понадобится чистая ткань и котел, чтобы кипятить воду, и посмотри, не найдется ли в погребе малиновый лист — он очень хорош при схватках. Да, и пошли кого-нибудь разбудить Джоанну — если она действительно хочет стать целительницей, почему бы ей не понаблюдать за родами!

Еще одна схватка заставила Изолт вцепиться в руку Лахлана. Изабо пришлось ухватиться за каминную полку, чтобы удержаться на ногах, и изо всех сил закусить губу. Потом появилась Мегэн, чьи седые волосы струились по плечам, а плед был накинут прямо на ночную рубаху. Она приказала Лахлану отойти от кровати, резко велев ему не путаться у нее под ногами.

— Умойся и оденься, ради Эйя! — рявкнула она. — От тебя несет, как от пивной бочки!

Нахмурившись, Лахлан вышел в гардеробную, подобрав с пола свой килт и рубаху. Мегэн подняла скипетр, закатившийся в угол, и положила его на стул, что-то бормоча себе под нос. Потом она склонилась над Изолт, ощупывая ее раздутый живот легкими пальцами и бормоча слова ободрения.

Пришли служанки, нагруженные кувшинами с водой, корзинами с травами и настойками и стопками чистых простынь. Появилась красная от беспокойства Сьюки, неся в одной руке зашедшуюся в плаче Бронвин, а в другой сумку с травами.

— Прошу прощения, миледи, но я не смогла разбудить Кетти, а малышка так плачет, что я не осмелилась оставить ее одну…

— Кетти что, перебрала Горячей Пинты, и тебе не удалось ее разбудить? — резко спросила Мегэн.

Сьюки покраснела еще гуще и прикусила губу, кивнув и пожав плечами одновременно.

— Ну да, она все храпит и храпит, а под ногами у нее валяется пустая кружка…

— Нужно найти другую кормилицу, — фыркнула старая колдунья. — Ладно, Сьюки, ты все сделала правильно. Попроси Латифу сделать жидкую кашу и покормить малышку, а потом дай ей немного макового сиропа, чтобы она успокоилась, и принеси сюда ее колыбельку. Только поживее, я чувствую, что эти младенцы вот-вот родятся!

И действительно, к тому времени, когда Сьюки вернулась и уложила сонную Бронвин в ее колыбельку, Изолт уже была на последней стадии схваток. Ее рыжие кудри были мокры от пота. Она ходила по спальне, величественная в своей наготе, решительно сжав зубы. Занимался рассвет; сквозь полуприкрытые занавеси морозные узоры на оконных стеклах отливали нежно-розовым светом. Изабо, еле державшаяся на ногах от той же боли, что терзала ее сестру, шагала рядом с ней, поддерживая ее под спину, а Мегэн объясняла Джоанне, самой старшей из Лиги Исцеляющих Рук, что именно она делает.

Изолт сдержала стон, вцепилась в каминную полку и начала изо всех сил тужиться, а Изабо держала ее.

— Я вижу головку! — закричала Джоанна. — Глядите!

Изолт закусила губу и снова потужилась, а Джоанна встала перед ней на колени и, слегка покачивая головку своими натруженными руками, под бдительным надзором Мегэн помогла ребенку выйти. Ее некрасивое лицо преобразило изумление.

— Это мальчик!

До них донесся крик петуха, приветствующего восход, и поднимающееся солнце залило окно светом. Ребенок сделал первый вдох и закричал.

— У тебя прелестный сын, — ласково сказала Мегэн, — и я не знаю, как такое возможно, но у него крылья, Изолт, точно такие же, как у его отца.

Изолт со слезами на глазах вытянула голову, пытаясь разглядеть ребенка. Мегэн подняла голенького малыша повыше, показывая ей крошечные мокрые крылышки, прилипшие к его спине. Они сияли тем же медным блеском, что и пушок на его голове.

— Крылатый, — изумленно выдохнула она, но в этот момент ее скрутил новый приступ боли, и она крепко сжала руку Изабо, закусив губу, чтобы не закричать. Шрамолицым Воинам не пристало вопить от боли, пусть даже и родовой.

— Со вторым будет быстрее, — пообещала Мегэн, передавая малыша Сьюки, чтобы та вымыла и запеленала его. — Скоро все кончится, милая. Джоанна, дай Изолт еще немного сиропа пиретрума.

Но несмотря на слова старой колдуньи, второй младенец никак не хотел выходить, и лицо Мегэн беспокойно хмурилось. Изолт была такой же бледной, как и сосульки, свисающие с окна, а кровь из прокушенной губы тонкой струйкой сочилась по подбородку. В конце концов после мучительных усилий второй на свет появилась девочка, но вокруг ее шеи туго обмоталась пуповина, и тельце было синим, точно ледяная тень. Мегэн, склонившись, приложила свои губы к ротику новорожденной, вгоняя воздух в крошечные легкие и осторожно нажимая ей на грудь в попытке заставить маленькое сердечко забиться, но все было напрасно.

— Прости, милая, — сказала колдунья со слезами на глазах. — Мне очень жаль. Слишком поздно. Она мертва.

Прижав своего маленького сына к груди, Изолт испустила странный скорбный крик.

— Будьте вы прокляты, Белые Боги! Вы забрали мою дочь! — кричала она, потрясая кулаком куда-то в окно, где первые солнечные лучи уже растопили морозный лес на стеклах, сквозь которые проглядывали заснеженные ветви деревьев.

Не обращая внимания на собственные мокрые от слез щеки, Изабо пыталась утешить ее, пока Джоанна печально заворачивала мертвую девочку в пеленку.

— Дайте мне подержать ее, — тихо попросила Изолт, прижавшись щекой к пушистой головке сына. — Дайте мне подержать ее, прежде чем уносить.

С маленьким сыном в одной руке и мертвой дочерью в другой, она прошептала что-то над их головами, разговаривая с ними на странном гортанном языке Хан’кобанов. Если головенка мальчика была лишь слегка тронута пламенем, волосы девочки были медно-красными, точно недавно отчеканенная монетка.

Колдунья открыла дверь и впустила осунувшегося и бледного Лахлана. Он слышал крик Изолт из коридора и теперь сходил с ума от страха и тревоги. Йорг Провидец тоже был там, и его морщинистое лицо было мокро от слез, а Томас, серьезный как никогда, жался к нему, точно подбитый птенец. Оба понимали, что мертвой малышке уже ничем нельзя было помочь.

— Не убивайся так, леаннан, — прошептал Лахлан, обняв Изолт и покачиваясь взад и вперед. — У нас замечательный сильный сын, прекрасный, как новый день. Мы настоящие счастливцы. Взгляни на нашего милого малыша.

Мегэн наконец унесла девочку, оставив Изолт кормить сына. Совершенно обессилевшая от переживаний, Изабо механически двигалась по комнате, убирая окровавленные тряпки и собирая свои травяные снадобья. Удивляясь, как это Бронвин вела себя так тихо все это время, она наклонилась над колыбелькой, и то, что предстало ее глазам, заставило ее громко ахнуть. Бронвин не спала и с широко открытыми серебристо-синими глазами что-то довольно лепетала себе под нос. В маленьких ручках она сжимала Лодестар, поблескивающий молочной белизной.

Изабо охватила паника. Она подняла глаза и увидела, что скипетр Лахлана все еще лежал там, куда его положила Мегэн, но серебряные когти пусты. Бронвин каким-то образом подозвала Лодестар к себе, пока все остальные были заняты с Изолт. С бешено колотящимся сердцем Изабо лихорадочно пыталась сообразить, что же ей делать. Лахлан редко выпускал скипетр из рук, и он придет в ярость, если узнает, что сделала Бронвин. Но Изабо не могла забрать у нее Лодестар, ибо он не подчинялся никому, кроме Мак-Кьюиннов. Если бы Мегэн была в комнате, она, возможно, и сумела бы забрать у малышки Лодестар так, чтобы Лахлан не заметил его пропажи, но старая колдунья унесла мертвую девочку, чтобы подготовить ее к похоронам.

В этот миг Ри поднял глаза и увидел, как она растерянно замерла над колыбелькой. Недоуменно нахмурившись, он проследил за ее взглядом, прикованным к скипетру, и тотчас же заметил, что Лодестар исчез. Кровь прилила к его смуглым щекам и сразу же отхлынула прочь, оставив их болезненно желтыми. С ястребиным криком он вскочил на ноги, взмахнув крыльями, и пересек комнату. Изабо испуганно отшатнулась. Он схватил сияющий шар и вырвал его из рук Бронвин, которая сразу же начала хныкать. К ужасу Лахлана, Лодестар выскользнул у него из пальцев и полетел в протянутую маленькую ручку. Он снова схватил его, и Бронвин зашлась обиженным плачем, покраснев от натуги.

Изабо бросилась к колыбельке и схватила маленькую Бронвин на руки. Лицо Лахлана исказилось от ярости, глаза горели.

— Не смей ее трогать! — закричала Изабо, прижимая малышку к груди. Она увидела, как его руки сжались в кулаки, каждый мускул в теле дрожал от гнева. Вскрикнув, Изабо развернулась и выбежала из комнаты под безутешный плач Бронвин. До нее донесся торжествующий звон городских колоколов, возвещавших о рождении нового наследника престола, но для Изабо он прозвучал угрюмым предостережением.


Дом Грешных Наслаждений был самым престижным борделем во всем Лукерсирее. В его обитых малиновым атласом стенах самые прекрасные и экзотические проститутки отдавались любому, кому были по карману заоблачные цены, которые заламывал Черный Донаф, его владелец. Необъятно толстый, он нежился на софе среди подушек с золотыми кисточками, одной унизанной перстнями рукой лаская стройного мальчика, а другой поигрывая украшенным вышивкой мундштуком высокого кальяна. Напротив возлежал роскошно одетый молодой лорд, помешивая виски в стакане, вырезанном из цельного куска хрусталя. На плече и в одном ухе у него поблескивали алмазы. Огонь свечей играл на узорчатых занавесях, подушках и обитых атласом стенах, выхватывая из полумрака еле прикрытые одеждой тела девушек и напомаженных стройных мальчиков. Из задымленных углов и дверных проемов доносились приглушенные смешки и шепот, а в центре комнаты танцевала пышнотелая женщина, из одежды на которой были лишь золотые цепочки.

Под бархатным с золотым тиснением балдахином сидела женщина, перебирая струны кларзаха. Ее платье, хоть и наглухо застегнутое вокруг горла и запястий, было вырезано от ключиц до пупка, демонстрируя великолепие очень бледной кожи. Шелковистые черные волосы завитками ложились на скулы, скрывая черты лица, но в неверном свете свечей ее глаза время от времени синевато поблескивали. Хриплым голосом она запела о любви, и одетые в розовое слуги налили в кубки посетителей вина и принесли подносы со сластями и засахаренными фруктами, поставив их на маленькие изящные столики.

— Когда я заходил к вам в прошлый раз, ее еще не было, — томно сказал молодой лорд, протянув холеную белую руку и выбрав с подноса крошечное пряное пирожное. — Где ты нашел ее, Донаф, лапочка?

— Восхитительна, не правда ли? — отозвался толстяк. — Бледная, точно голубая луна, и призрачная, как морской туман…

— И, несомненно, дорогая, как лунное зелье, — сухо отозвался молодой человек.

Черный Донаф выдохнул длинную струю дыма, загадочно улыбаясь.

— Ну разумеется, сладенький. Она очень разборчива, и если ей не понравится покрой твоего камзола или запах твоих подмышек, то не позволит тебе ничего, кроме прикосновения к своему очень гладкому и очень холодному плечу. Она — самая редкостная из всех наших куртизанок.

Лорд приподнял бровь совершенной формы.

— Правда? Она красива, это верно, но даже в этом тусклом свете я вижу, что она уже далеко не первой молодости.

— О да, но у нее есть таланты, мой сладенький. Могу обещать тебе, что не разочаруешься, если решишься… м-м, испробовать ее товар.

Молодой лорд откинулся на подушку и принялся наблюдать за черноволосой музыкантшей из-под тяжелых век. Его длинные белые пальцы небрежно играли с алмазным кругом, скалывавшим его плед, так что он засверкал искристым светом. Музыкантша нежно и чувственно провела пальцами по струнам, начиная новую песню, полную хриплой страсти и смелого обещания. Он облизнул губы, потом улыбнулся.

— Ладно, Донаф, лапочка, — сказал он. — И сколько же ты хочешь за свою загадочную сирену?

Он был сыном одного из самых богатых лордов во всем Рионнагане и привык не отказывать себе в дорогостоящих удовольствиях. И все же прозвучавшая сумма была настолько высока, что он приподнял бровь.

— Смотри, чтобы она не разочаровала меня, сладенький, — сказал он вкрадчиво.

Черный Донаф с блаженным выражением лица помахал пирожным, которое держал в руке.

— Разочаровала? — промурлыкал он. — Не думаю, милорд.

Когда сквозь тяжелые бархатные занавеси будуара на втором этаже, наконец, пробрался рассвет, молодой лорд, обессиленно лежа на мокрых от пота скомканных простынях, жадными глазами смотрел на бледный силуэт женщины, одевающейся перед ним.

— Хочешь остаться со мной? — спросил он хрипло. — Я поселю тебя в отдельном доме, у тебя будет куча слуг, и ты будешь принадлежать только мне.

— Но ведь вы же живете в горах, милорд, — ответила она своим хрипловатым грудным голосом. — Я не в восторге от того, чтобы жить так далеко от города.

— У тебя будет все, чего ты захочешь, все, — ответил он.

Она подкинула мешочек с деньгами, который он бросил ей, чтобы уговорить остаться с ним до утра.

— Вот что мне нужно, — ответила она, — а у тебя я забрала все, что было.

— Я могу достать еще, — горячо пообещал лорд. — Нужно только поговорить с отцом…

— Вот когда достанешь, тогда и приходи, — безразлично пожала она плечами.

Он вскочил и схватил ее за руку, потащив обратно в постель и потянув вниз лиф платья, чтобы поцеловать ее грудь. Внезапно он замер, глядя на нее с ужасом. В тусклом свете, пробивающемся сквозь занавеси, он различил у нее на горле три тонких прозрачных щели, которые слегка трепетали при дыхании. Она даже не попыталась сопротивляться, когда он сорвал платье с ее плеч, обнажив широкий зазубренный плавник вдоль позвоночника и ряды плавников, тянущихся от локтей к запястьям. Он мгновенно понял, почему она, несмотря на его мольбы, настояла на том, чтобы задуть все свечи перед тем, как раздеваться, и запретила играть с ее телом, доведя его до исступления тем, что отодвигалась каждый раз, когда он пытался ласкать ее. Он счел это игрой, которая невероятно его возбудила. Теперь он понял, что она дразнила и мучила его совсем по другой причине, но это открытие лишь подстегнуло его страсть. Он прижался горячими настойчивыми губами к ее прохладной коже, но она лежала неподвижно, глядя на него с насмешливой холодностью.

— Ты — ули-бист! — воскликнул он. — Тебя забьют камнями, если это всплывет. Если ты не уйдешь со мной, я расскажу Донафу, я выдам твой секрет!

Она улыбнулась, запустив свои перепончатые пальцы в его влажную от пота шевелюру.

— Думаешь, Черный Донаф не знает? А почему, как ты думаешь, я так дорого стою? Ведь не каждый день ты можешь пролить свое семя в лоно одной из дочерей морского народа. Не будь глупцом. Этот ваш новый ри запретил обижать волшебных существ, ты же знаешь. Кроме того, кому будет хуже, если станет известно, что ты спал с фэйргийкой? Я просто снова ускользну и найду себе нового покровителя. А вот на тебе навсегда останется клеймо.

Он лежал неподвижно, сотрясаемый хриплыми рыданиями. Она выскользнула из-под него и снова застегнула платье, спрятав тяжелый кошель под одеждой. Потом подняла с пола брошенный кларзах и заиграла колыбельную.

— Спи, любовь моя, усни, — пела она, и в ее голосе звенела нежность.


В колыбели рук моих я тебя качаю,

Спи, любовь моя, усни, все забудь печали.

Позади остались все страхи и тревоги,

Спи, любовь моя, усни, отдохни немного.

О любви прекрасной сон пусть тебе приснится,

Спи, любовь моя, усни, сон смежил ресницы.

Все, что видел здесь, забудь, все тебе приснилось,

Спи, любовь моя, усни, чтобы все забылось.


Положив под голову руки, молодой лорд закрыл глаза, из которых все еще катились слезы, и уснул. Когда его разбудил оглушительный звон колоколов, он не помнил ничего, кроме нежности ее голоса, восхитительной страстности ее объятий и своего собственного неутолимого желания.


Мертвую девочку назвали Лавинией в честь матери Лахлана и похоронили на кладбище Мак-Кьюиннов в конце дворцового парка. Белая как снег, Изолт крепко прижимала к себе новорожденного сына, тепло закутанного, чтобы не простудился на пронизывающем холоде. Его назвали Доннканом Фергюсом, в честь двух братьев Лахлана, превращенных в дроздов и растерзанных ястребом Майи.

Банри не пролила ни слезинки, когда ее маленькую дочь опускали в промерзшую землю; ее лицо было застывшим, точно вырезанное из белого мрамора. Ее слезы выплакала Изабо, чувствуя, как они жгут ей лицо.

— Это цена, которую Белые Боги взяли за мое предательство, — сказала Изолт, когда они возвращались во дворец. — Я должна была догадаться, что они не отпустят меня так просто.

Дайд Жонглер тоже был на похоронах. Подойдя к Изабо, он коснулся ее локтя.

— Мне ужасно жаль, что с девочкой так все получилось, — сказал он неуклюже.

— Да, до чего же грустно, — ответила Изабо, снова начиная плакать. — И все-таки у них остался один малыш, а он, похоже, здоровый и крепкий.

Дайд отвел ее в сторону от скорбной процессии и поцеловал. Некоторое время она, не реагируя, стояла в его объятиях, потом отстранилась.

— Дайд, что ты слышал о Бронвин во время своего путешествия по стране? Как к ней относятся?

Он вздрогнул.

— Ты имеешь в виду дочь Колдуньи? Ну, конечно, некоторые поддерживают ее. Мы слышали разговоры о том, чтобы посадить ее на престол, но это только разговоры…

— Ты говорил об этом Лахлану?

— Ну разумеется, говорил, — вспылил Лахлан. — Он же мой хозяин. К чему все эти разговоры о дочери Колдуньи?

Дайд снова попытался поцеловать ее, но Изабо отвернула лицо, и он дотянулся лишь до ее щеки.

— Что он думает о ней? — спросила она.

— Не все ли равно? — ответил он.

Она вывернулась из его объятий и взглянула ему в лицо.

— Нет, не все равно, потому что я боюсь, что он замышляет что-то недоброе! — горячо возразила она.

— Ну, пока жива, она всегда будет представлять для него угрозу, — ответил он, обвивая рукой ее талию. — Ну же, Изабо, почему ты не хочешь меня поцеловать?

Она снова покорилась ему, но никак не ответила на его поцелуй.

— Ты нашел Лиланте? — спросила она, и он раздосадованно фыркнул.

— Нет, я ее и не искал, — отозвался он. — А ты хотела, чтобы я попытался?

— Я просто беспокоюсь за нее, — ответила Изабо, и ее щеки залил румянец. — Ну, после того, как она застала нас в таком виде…

— Да уж, она выбрала самый подходящий момент, — со смешком согласился Дайд. Она не могла поднять на него глаз и начала что-то лепетать, но он прервал ее, прикрыв ей рот ладонью. — Не надо, Изабо, — сказал он. — Я вовсе ни о чем не жалею, разве только о том, что она появилась так некстати. Только не говори, что жалеешь о случившемся, или что ты не должна была так поступать. Я хотел этого с тех самых пор, как увидел тебя в Кариле…

— Так тогда на площади это был ты?

— Да, и мне очень жаль, что не смог спасти тебя! — воскликнул он. — Когда я услышал твое имя, то больше ни о чем другом не мог думать. Если бы я только знал, что тебя поймали! Я видел тебя лишь мельком и не мог подойти поближе, там была такая толпа…

На ее опущенном лице отразилась горечь.

— Ну да, забрасывавшая меня гнилыми овощами и камнями, — сказала она, непроизвольно прикрывая свою искалеченную руку здоровой.

Дайд схватил ее, стянув перчатку и попытавшись поцеловать уродливые рубцы, но она вырвала ладонь и не позволила взглянуть на нее. Он сделал попытку снова обнять Изабо, но она уклонилась, сказав:

— Мне лучше уйти. Изолт будет ждать. Попробуй найти Лиланте, я очень за нее беспокоюсь.

Дайд с тревогой на лице проводил ее взглядом, потом с размаху пнул заснеженное дерево, так что ему на голову и за шиворот хлынул снежный душ. Выругавшись, он отряхнул свою малиновую шапочку и пошел вслед за ней.


Прошло несколько дней, прежде чем Изабо, наконец, отыскала плакучее зеленичное дерево, притулившееся у стены в парке. Она прижалась щекой к гладкой коре и позвала Лиланте по имени, но голые ветви не дрогнули в ответ, ничем не выдав того, что это не просто дерево. Изабо тихонько уговаривала подругу, сбивчиво оправдываясь и утешая ее, но не получила никакого ответа и в конце концов оставила древяницу в покое.

РЫЖИЙ КОНЬ

Изабо сидела в классе в Башне Двух Лун, склонившись над обгоревшей тетрадью, когда послышался робкий стук в дверь. Все ученики подняли глаза, а их учитель Дайллас Хромой раздраженно фыркнул и сказал:

— Войдите!

Тяжелая дверь приоткрылась и за ней показалось взволнованное веснушчатое лицо одного из помощников конюха.

— Изабо Рыжая здесь? — спросил мальчик. — Она нужна во дворце.

Послушно пожав плечами, Изабо встала из-за парты под завистливыми взглядами остальных учеников. Они были бы рады любому перерыву в борьбе с алхимическими таблицами, но очень немногим действительно выпадал шанс увильнуть от занятий. Но Изабо часто вызывали, если возникали какие-то проблемы в лазарете или для того, чтобы помочь Хранительнице Ключа Мегэн.

Изабо бросила тоскливый взгляд на книгу, и Дайллас сказал отрывисто:

— Возьми ее с собой, девочка. Может быть, тебе представится возможность почитать, а то очень жаль, что тебе приходится прерывать урок, когда ты уже так близка к решению.

Она благодарно улыбнулась учителю и с книгой под мышкой пошла за мальчиком по заснеженной аллее. Изабо очень любила уроки в Башне и жалела, что не может уделять им больше времени, но, казалось, она постоянно была нужна где-нибудь в другом месте. В отличие от других учеников-ровесников, Изабо уроки в Башне всегда казались слишком короткими. Она уже далеко опередила своих одноклассников благодаря тем крепким основам, которые заложила Мегэн Повелительница Зверей, воспитавшая ее. Несмотря на то, что Мегэн нечасто давала ей уроки магии и колдовства, Изабо выучила о теории и философии Единой Силы очень многое из того, что ее товарищи пытались осилить сейчас. И, что более важно, она росла в такой обстановке, когда магия казалась естественной и неотъемлемой частью жизни, тогда как другим приходилось преодолевать насаждаемое в них с самого рождения предубеждение против колдовства.

К собственному удивлению, Изабо поняла, что ее ведут в конюшню. Хотя она и любила лошадей, у нее никогда не было на это времени с тех самых пор, как она приехала в лукерсирейский дворец. Она блаженно вдыхала густой запах лошадей, сена и навоза, приподнимая юбки, чтобы не запачкать их. Во дворе мальчики чистили коней, таскали ведра с водой и усердно начищали упряжь, а возбужденная группа конюхов окружила сгорбленного кривоногого старика, сидящего на бочонке. При виде Изабо они смущенно расступились. Раньше они встретили бы ее солеными словечками, но теперь, когда они знали, что Изабо — сестра Банри, они кланялись, снимали береты и бормотали робкие приветствия.

— Риордан! — воскликнула она. — Как я рада тебя видеть!

Старый конюх приветствовал ее щербатой улыбкой и, разразившись раздраженной тирадой, отослал остальных прочь. Как только конюхи вернулись к работе, он с трудом поднялся на ноги, опираясь на свою суковатую палку.

— Я тоже очень рад видеть тебя, моя милая. Прости, что оторвал тебя от учения, но я подумал, ты захочешь узнать о том, что лорды собираются выехать на охоту и пригнать сюда дикий табун, который пасется на Бан-Баррахских холмах. Говорят, его водит рыжий конь…

Изабо, шагавшая вслед за старым конюхом в его жилище за сараем, остановилась, не удержавшись от восклицания.

Риордан Кривоногий оглянулся с понимающей усмешкой на морщинистом лице.

— Да, если я правильно помню, ты часто после своих прогулок по лесу возвращалась в Риссмадилл с рыжей шерстью на юбке, не говоря уже о том, что от тебя пахло лошадью.

Ученица ведьмы села у очага с встревоженным выражением лица.

— Интересно, это Лазарь? — пробормотала она.

— Это твой конь? — спросил он. — Тот, на котором ты ездила?

— Да, — ответила она. — Только он не мой. Он — свободный конь.

Он кивнул.

— Ты говоришь как тигернан. Они тоже считают лошадей своими друзьями и соратниками, а не рабами своей воли. Но командир кавалерии Ри так не считает, а ты ведь знаешь, что Ри, благослови его Эйя, нужны лошади для армии. Они выезжают завтра на рассвете с хлыстами и веревками, чтобы поймать их, и собираются на этой неделе их объездить.

— Я не могу этого допустить, — расстроилась Изабо.

— А как ты сможешь им помешать? — отозвался Риордан. — Им нужны лошади, а рыжий жеребец уводит кобыл с ферм и ломает амбары в поисках овса и зерна. Говорят, с ним никакого сладу нет.

— Я должна предупредить его, — сказала Изабо, поднимаясь на ноги.

Он бросил на нее быстрый взгляд.

— Ага! Так значит, мы говорим с лошадьми?

Она кивнула.

— Лазарь мой друг! Я обещала ему, что его никогда больше не коснутся ни шпоры, ни хлыст.

— Такова жизнь, девочка, — сказал Риордан, начиная тревожиться. — Командир кавалерии будет в ярости, если ты станешь у него на пути — этот жеребец собрал вокруг себя превосходный табун, а мы нуждаемся в лошадях для войны. У меня лучшее предложение. Если ты знаешь этого жеребца, почему бы тебе не поехать завтра с нами и не поговорить с ним? Этой зимой в горах почти нечего есть, а у нас есть сено и зерно. Может быть, он будет рад привести сюда кобыл, и у нас лишней заботой будет меньше.

Изабо заколебалась. Уже начали опускаться ранние сумерки, принеся с собой мокрый снег. Она была на ногах с самого рассвета и не имела совершенно никакого желания ехать в эту промозглую темноту на поиски жеребца, даже если бы ей и удалось убедить конюха дать ей пони. Под мышкой у нее была книга, которую дал Дайллас, и ей очень хотелось усесться где-нибудь у огонька и почитать. Кивнув, она согласилась, надеясь, что Лазарь не сочтет ее появление с толпой людей предательством.

Изабо с конем были друзьями и товарищами с того самого мига, когда впервые встретились в Сичианских горах, вскоре после того, как она в одиночестве покинула долину, где прошло ее детство. Гнедой жеребец помог ей спасти от Оула Лахлана Крылатого, и без него она ни за что не попала бы в Риссмадилл, куда должна была принести часть Ключа, который Мегэн носила теперь на груди. Они всегда понимали друг друга с полуслова, а перед самым началом осады Риссмадилла достигли такого уровня взаимопонимания, который у ведьм обычно бывает с их хранителями. Существовала какая-то странная связь, которая удерживала жеребца рядом с ней, несмотря на его ненависть к людям и решимость во что бы то ни стало остаться на свободе.

На следующее утро Изабо надела пару крепких штанов, натянула шерстяной берет и, закутавшись в подаренный Мегэн плед, вышла в холодную утреннюю темноту. В конюшне ржали и пританцовывали лошади, ожидая наездников, которые с радостью предвкушали возможность выехать из города и поразмяться. С тех пор, как охота на диких вепрей и оленей стала скорее необходимостью, чем удовольствием, многие лорды утратили всякий вкус к ней и с нетерпением ждали другой добычи.

Изабо вызвала некоторые толки, намереваясь ехать в седле и с уздой, в особенности потому, что Риордан Кривоногий привел ей горячую и норовистую кобылу. Но она легко усмирила лошадь, тихонько заржав ей в ухо, прежде чем плавным движением запрыгнуть на ее спину. Некоторые лорды одобрительно присвистнули, и Изабо с улыбкой сняла берет и признательно поклонилась, а ее кобыла грациозно взвилась на дыбы. Стуча копытами по булыжной мостовой, они выехали со двора и рысью поскакали по тихому городу к Мосту Скорбей, который пересекал реку Бан-Баррах на юге. К тому времени, когда они въехали в лес на другой стороне реки, солнце уже начало подниматься из-за заснеженных холмов.

Изабо гнала свою кобылу за вороным жеребцом Энгуса Мак-Рураха, прионнсы Рураха и одного из самых доверенных советников Лахлана. Мак-Рурах, который очень поспособствовал успеху произошедшего в Самайн восстания, проводил зиму в Лукерсирее вместе со своей дочерью Фионнгал. Как и многие в его клане, Энгус обладал Талантом поиска, и привести охотников к табуну вменили в обязанность именно ему. Изабо хотела сделать все возможное, чтобы одной из первых оказаться у табуна, и уже употребила свое влияние как сестра Банри, чтобы получить от командира кавалерии обещание, что он не будет пытаться заарканить жеребца, пока она не попытается повлиять на него.

Было далеко за полдень, когда Мак-Рурах, наконец, натянул поводья.

— Табун вон за тем подъемом, — сказал он тихо.

Командир кавалерии понюхал ветер, потом кивнул.

— Мы сейчас с подветренной стороны, и это нам на руку, — сказал он. — Поднимемся на вершину холма и посмотрим, что там.

Он довольно неприветливо кивнул Изабо.

— Можешь попытаться приблизиться к жеребцу, но предупреждаю, если табун убежит, мы тут же пустимся в погоню, и никакие возражения не помогут. Эти лошади нужны Ри!

Она кивнула и проржала что-то своей кобыле, которая пустилась легкой рысью и быстро привезла ее к рощице на холме. Оттуда открывался вид на широкую равнину, где пасся большой табун. Большую его часть составляли жесткошерстные легконогие лошади, которые паслись на этих холмах многие годы, но там и сям между ними виднелись блестящие шкуры домашних лошадей, причем за некоторыми до сих пор волочились обрывки веревки. Высокий гнедой жеребец взрывал снег передним копытом, пытаясь добраться до скудной травы, и при виде его лицо Изабо осветила радость. Она спешилась и, похлопав кобылу по холке, попросила ее не шуметь, а потом начала медленно спускаться в долину, прихватив с собой небольшой мешочек овса.

Голова Лазаря немедленно поднялась, и он трепещущими ноздрями втянул в себя воздух. Изабо тихонько заржала, приветствуя его, и жеребец затряс своей яркой гривой и пустился в галоп. Он обежал табун, заставив его сбиться ближе друг к другу, и Изабо снова тихонько заржала, а он затанцевал и ответил ей радостным ржанием. В рощице на холме громко захрапела кобыла, и Изабо вполголоса выругалась, поскольку надеялась до поры до времени сохранить в тайне присутствие своих спутников. Голова Лазаря метнулась в том направлении, и он вызывающе заржал, встав на дыбы. Изабо примирительно зафыркала, медленно и уверенно двигаясь по равнине навстречу жеребцу. Он забегал взад и вперед, и она мягко и убеждающе заговорила, медленно развязывая мешок, чтобы дать почувствовать запах овса. Он охотно подошел к девушке, подтолкнув ее мягким носом, прежде чем опустить морду в мешок. Она не сделала попытки ни вскочить на него, ни хотя бы удержать, а просто вслух и мысленно объясняла, чего от него хочет. Он быстро понял, что поблизости есть еще люди, и, пугливо вращая глазами, начал пританцовывать.

Изабо продолжала говорить, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более успокоительно, а движения были медленными и уверенными. Она рисовала перед своим мысленным взором уютные стойла, кормушки, наполненные овсом, мягкую солому на полу. Несколько кобыл подошли поближе, негромко пофыркивая и настороженно шевеля ушами. Лазарь колебался, и Изабо пришлось ободрять его и давать обещания, прежде чем он, наконец, склонил голову и позволил ей сесть себе на спину. Ведя за собой табун, она галопом проскакала по долине в рощу, где ждали командир кавалерии и его люди.

Многие лорды были весьма раздосадованы, что не получилось ни погони, ни борьбы, которую они предвкушали, но командир кавалерии был доволен, и на обратном пути его тон стал куда более почтительным. Он не хотел ни рисковать своими лошадьми, устраивая погоню по пересеченной местности, ни ночевать в лесу, где все еще было полно разбойников. И, что еще более важно, он всегда питал уважение к тем, кто умел справляться с лошадьми, а Изабо продемонстрировала свои способности в этом отношении как нельзя лучше.

Когда они пересекли Мост Скорбей, было уже темно, и пришлось барабанить в ворота, чтобы их впустили в город. Лазарь пугливо мотал головой, и многие из кобыл тоже забеспокоились, когда их ноздрей коснулась городская вонь. Узкие и высокие дома нависали над ними, местами почти смыкаясь вверху, и Изабо пришлось собрать всю свою волю, чтобы не дать табуну броситься врассыпную. Вскоре они добрались до лужайки в дворцовом парке, и лошадей отвели на большой луг, где для них уже приготовили свежий овес и сено. Жеребец бешено завращал глазами, когда огромные засовы с грохотом встали на свое место, но Изабо осталась с ним, обтерла пучком сена и принялась успокаивающе поглаживать его. Наконец, лошадей устроили на ночь, и Изабо, усталая, окоченевшая и чувствующая ломоту во всем теле, смогла вернуться обратно во дворец.

На следующее утро еще до рассвета Изабо была на лугу. Лазарь ждал ее у ворот, и его грива и хвост пламенели в свете восходящего солнца. Она проехалась на нем по спящему парку и галопом поскакала по аллее. Он радовался ей, но чем дальше они отъезжали от луга, тем больше он нервничал, шарахаясь от треска голых прутьев на ветру. Она крепко сжимала его бока коленями, но когда сквозь деревья показались развалины Башни Двух Лун, он взбрыкнул и встал на дыбы, откинув голову. Изабо чуть не упала и была вынуждена вцепиться в гриву жеребца обеими руками. Он в ужасе заржал, снова встав на дыбы. Она попыталась успокоить его, но конь вдруг понесся стрелой, громко стуча копытами по брусчатой мостовой. Он мчался прочь от развалин, и некоторое время девушка могла лишь беспомощно цепляться за его гриву, а перед ее мысленным взором мелькали видения огня и смерти. Она почувствовала, что жеребца охватил безудержный ужас. Опасность! — кричал Лазарь. — Предательство!

В конце концов ей удалось замедлить бешеный галоп и направить его прямо к конюшням. Он дрожал, а покрытые пеной бока ходили ходуном. Изабо сделала ему теплого пойла и, хорошенько обтерев жеребца, оставила его в тепле стойла с понуро опущенной от усталости головой. Обычно она каждое утро первым делом заглядывала в лазарет, но сегодня вместо этого вернулась обратно к Башне.

— Я не могу ничего понять, — сказала она Мегэн, завтракая вместе с ней овсяной кашей. — Он так странно реагирует на приближение к Башне. Я знаю, что лошади, как говорят, обладают сильной способностью чувствовать окружающую атмосферу, но после этой трагедии прошло уже шестнадцать лет, неужели он даже через такое время отчетливо чувствует былые страх и боль?

— Не знаю, — ответила Мегэн, придерживая орех, который грыз Гита. — Моей сильной стороной всегда были обитатели леса, а не лошади. Я спрошу Риордана, он ведь несколько лет провел в Тирейче, и у него настоящий Талант обращения с лошадьми.

— Я видела все так ясно, — пробормотала Изабо. — Солдаты рубили ведьм, а другие несли факелы. Люди бежали и кричали, и все было в черном дыму. Это было ужасно! Как будто я сама была там!

— Может быть, с лошадьми так же, как и с людьми, и у одних шестое чувство развито сильнее, чем у других, — предположила Мегэн. — И все же даже у человека должен быть редкостный талант, чтобы он мог видеть все так ясно. Это действительно необычный конь. Мне всегда хотелось знать, как он нашел тебя в Эслинне, когда у тебя началась лихорадка. Облачная Тень была убеждена, что он шел Старыми Путями, и у него действительно хватило ума отвезти тебя в Башню Грез, где Облачная Тень и Бран могли позаботиться о тебе. Сегодня я схожу и поговорю с ним. Посмотрим, может быть, я смогу прочитать его мысли. Риордан уже заглядывал к нему?

— Вряд ли, — ответила Изабо, — но я могу попросить его.

Она доела кашу и неохотно поднялась. Ей нравились комнаты Мегэн в Башне Двух Лун. Прялка в углу, груды свитков и книг, хрустальный шар на когтистых лапах и выцветший глобус другого мира на деревянной подставке — все напоминало ей о доме-дереве, в котором она выросла. Изабо тосковала по безмятежной красоте их укромной долины, где все животные были ее друзьями и каждую щель и пещеру она знала как свои пять пальцев. Ей очень хотелось бы остаться с Хранительницей Ключа, слушая рассказы о героическом прошлом и играя с маленьким донбегом, но у нее впереди был целый день, наполненный обязанностями.

— Погоди, Бо, — внезапно сказала Мегэн. — Я хочу поговорить с тобой. — Изабо радостно села обратно, хотя лицо старой ведьмы тревожно хмурилось. — Я беспокоюсь о дочери Майи, — сказала она. Изабо мгновенно застыла. — Вчера ты не была на совете и не знаешь последних новостей. Они нерадостные. Помнишь Реншо Безжалостного, последнего Главного Искателя? Ну вот, прошлой ночью из Блессема пришли новости о нем. По всей видимости, он собрал армию и поднял против нас Блэйргоури. Они провозгласили Бронвин истинной Банри и называют Лахлана самозванцем. Вчера вечером Ри был в такой ярости, каким я его никогда еще не видела.

Изабо сжала пальцы. Страх холодной гадюкой свернулся у нее в животе. Гита перескочил с коленей Мегэн к ней, похлопывая ее запястье черной лапкой и положив шелковистую головку ей на ладонь. Она не обратила на него внимания.

— Думаешь, он собирается что-нибудь сделать с Бронвин? — спросила она хрипло.

Мегэн заколебалась.

— Не знаю. У меня сердце переворачивается при мысли, что он может обидеть ее, свою собственную племянницу, но он всегда терпеть ее не мог и смотрит на нее волком, особенно после рождения маленького Доннкана. Он думает о ней, как о ребенке Майи, а не Джаспера, и она действительно всегда будет угрожать ему, пока жива.

— Но она же совсем крошка!

— Это ничего не меняет, Изабо. Неужели ты забыла все то, чему я учила тебя об истории и политике? Не забывай, что Джаспер назвал ее наследницей и после его смерти ее провозгласили Банри. Банри всего на несколько часов, верно, но все же Банри. Сейчас, когда страну терзают война, голод и угроза наступления Фэйргов, его положение очень шатко. Ему не нужны соперники в праве на Трон.

— Значит, ты думаешь, он не без причины боится и ненавидит Бронвин! — воскликнула Изабо.

— Ну разумеется, он не без причины ее боится, он же Ри, Изабо, и должен всегда думать о будущем. Эйлианану нужен сильный Ри с неоспоримым правом на престол. Мы не можем одновременно воевать с собственным народом и пытаться отразить угрозу извне! Если не справиться с этими смутами и выступлениями, Эйлианан ждет многолетняя война. Нет, Изабо, он справедливо сердится.

— Что он будет делать? — прошептала она.

— Прежде всего он должен подавить восстание и раз и навсегда уничтожить Реншо. Главный Искатель очень опасный человек, и мы не можем допустить, чтобы искателям открыто выражали сочувствие. Лахлану придется отправиться в Блессем и отбить Блэйргоури. Да, это сейчас некстати, но иначе никак нельзя, поскольку Блэйргоури находится точно на границе территории, занятой Яркими Солдатами, а у нас сейчас не хватит сил, чтобы по кусочкам отвоевывать назад Блессем.

— Я имела в виду, с малышкой.

Мегэн вздохнула.

— Этому молодому ослу следовало бы держать Бронвин на коленях и обращаться с ней ласково, чтобы она его полюбила и ни за что не захотела бы противиться его воле. Они с Доннканом выросли бы вместе, и возможно, полюбили бы друг друга и поженились, и тогда всем спорам был бы положен конец, потому что они правили бы вместе. Но я боюсь, Лахлан не настолько дальновиден. У него всегда был резкий и нетерпеливый характер, а его ненависть к Майе так глубока и сильна, что мне кажется невозможным, чтобы он так легко отбросил свои предубеждения.

— Что мне делать? — прошептала Изабо.

Мегэн протянула свою худую узловатую руку и похлопала Изабо по колену.

— Присматривай за ней и береги ее, моя дорогая. Больше ты ничего не можешь. Я поговорю с Лахланом и напомню ему, что если с малышкой случится какое-нибудь несчастье, подозрения падут на него, и это оттолкнет очень многих, кто мог бы поддержать его власть. Он не совсем болван, а в ближайшие несколько лет ему найдется чем заняться. Как только вся страна окажется в его власти, он перестанет так бояться.

Изабо кивнула и в последний раз погладила бархатистую шерстку донбега перед тем, как передать его обратно Мегэн.

— Мне пора идти, — сказала она. — Мои ученики будут ждать очередного урока о травах, а я еще не заглядывала в лазарет. Когда мы с тобой встретимся в конюшне?

— Сегодня у меня много дел, — ответила Хранительница Ключа. — Давай перед самым закатом, мне все равно нужно будет потом зайти во дворец.

Еще раз кивнув, Изабо поспешила уйти. На сердце у нее было тревожно. Она отправилась обратно в свою комнату за сумкой с травами, торопливо шагая по дворцовым залам, в которых, как обычно, толпился народ. Добравшись до верхнего коридора, она прибавила шагу, услышав громкий плач Бронвин. Она распахнула дверь и потрясенно застыла на пороге. В комнате стоял Ри, гневно нахмурившись и держа малышку над глубоким тазом с водой, причем его пальцы так крепко сжимали ее шейку, что плоть между ними вспухла. С ее голых ручек и ножек на пол капала вода. Золотистые отблески неровного пламени играли на ее чешуйчатом теле, окрашивая его опаловым и жемчужным и подчеркивая ее нежные мягкие плавники. Бронвин повернула голову к двери, узнав шаги Изабо, и молодая ведьма отчетливо увидела, как трепещут у нее под ухом жабры. Ее рот был широко раскрыт в плаче, маленькое личико обиженно сморщилось, глаза были зажмурены.

— Что ты делаешь? — закричала Изабо.

— Проверяю, не подвела ли меня память, — рявкнул Лахлан. — Вижу, что в Самайн я не ошибся! Моя племянница действительно фэйргийка. И они хотят посадить на трон этого проклятого ули-биста! — его пальцы сжались сильнее, и Бронвин закричала еще громче, а ее сморщенное личико стало свекольно-красным.

Изабо бросилась к нему и попыталась выхватить девочку, но Лахлан не отдавал ее.

— И они хотят, чтобы эта девчонка правила страной! — закричал он, встряхивая ее. — Ради нее они собираются лишить наследства меня и моего сына?

Изабо удалось вырвать у него зашедшуюся в плаче малышку, и она крепко прижала ее к груди. Лахлан схватил со стола свой скипетр, так что Лодестар молочно блеснул, и взмахнул им, точно мечом.

— Держи ее подальше от меня! — сквозь сжатые зубы сказал он. — Во имя бороды Кентавра, держи этого ули-биста подальше от меня и моего сына!

Как только он ушел, Изабо без сил опустилась в свое кресло, завернув плачущую девочку в теплую шаль и баюкая ее. Страх так сжимал ей горло, что она еле дышала. Негромкий скрип открывающейся двери заставил ее панически вздернуть голову. Но это оказалась всего лишь Сьюки со стопкой белья в руках и встревоженным выражением на хорошеньком круглом лице.

— Где ты была? — резко спросила Изабо. — Почему оставила малышку одну?

— Это Ри, миледи. Он дал мне поручение и сказал, что присмотрит за девочкой, пока я не вернусь. Я не хотела уходить, ведь эти мужчины вечно все напутают, но он настаивал. — Она заколебалась, потом, запинаясь, сказала. — Прошу прощения, миледи, если я поступила неправильно, но он был такой сердитый, что я не осмелилась спорить, но попыталась справиться с поручением так быстро, как только смогла.

— Его Высочество был сердит? — осторожно спросила Изабо.

— Мрачнее тучи, да, миледи, — пылко ответила Сьюки. — Хмурился как обычно и так вцепился в свой скипетр, что я испугалась, как бы рукоятка не треснула. А малышка надрывалась, просто сил никаких не было это слышать.

Бронвин зашевелилась, потирая закрытые глазки крохотными кулачками и недовольно хныча. Изабо погладила влажные коротенькие волосенки и, попытавшись, чтобы ее голос звучал как можно более спокойно, поблагодарила служанку и отпустила ее. Несмотря на тепло, шедшее от камина, ее била дрожь, и она закуталась в свой плед, поклявшись себе, что никогда больше не оставит Бронвин. Теперь она будет повсюду носить маленькую банприоннсу с собой.


Изабо отправилась в конюшни в тот самый миг, когда солнце коснулось края высокого крепостного вала; малышка была у нее за спиной, завернутая в шаль, которую Изабо связала на плече. Когда она вошла в темную конюшню, до ее слуха донеслось пронзительное ржание Лазаря и стук его копыт по булыжникам.

Там уже был Риордан Кривоногий, опиравшийся на бортик стойла и куривший длинную трубку. Услышав ее шаги, он поднял голову и улыбнулся своей беззубой улыбкой.

— Как дела, Рыжая? — спросил он. — Что-то ты бледненькая. Что, не выспалась ночью?

— Все в порядке, Риордан, а у тебя? — ответила Изабо с вымученной улыбкой.

— Ой, лучше некуда, — отозвался он. — А у тебя отличный конь, хотя горячий и пугливый. Он никого к себе не подпускает, даже меня, а ведь ты знаешь, что я выучил лошадиное слово у самого Тигернана.

Изабо с отсутствующим видом кивнула, и старый конюх продолжил:

— Он сегодня чуть не убил работника, который хотел взглянуть на его копыта, но никак не мог к нему подойти. А когда тот попытался накинуть на него недоуздок, он в тот же миг поддал копытами по задней стене, и бедняга Оуэн получил удар прямо в живот.

— С ним все в порядке? — спросила Изабо, успокаивающе фыркая рыжему жеребцу, который встал на дыбы и всем весом налег на деревянную стену стойла.

— Да, все отлично. К счастью, он проворный парень и успел вовремя убраться с дороги. Но главный конюх рвет и мечет; он говорит, что этот конь своим ржанием беспокоит других лошадей и что он боится за своих людей.

Изабо уложила малышку в сено и вошла в стойло, ободряюще пофыркивая. Лазарь нервно затанцевал, отпрянув от нее.

— Ему не нравится, что его поставили в стойло, — ответила она. — И ему не хочется, чтобы его запрягали незнакомые руки.

— Лучше бы тебе его успокоить, — сказал Риордан, — поскольку главный конюх не позволит ему волновать других лошадей.

Кивнув, Изабо погладила возбужденного жеребца, успокаивая его и говоря, что все в порядке. Он прижался к ней, настойчиво тычась головой ей в грудь. Вдруг звук неуверенных шагов по булыжникам заставил его пугливо отскочить, и Изабо ласково погладила его по носу.

— Значит, это он? — сказала Мегэн, войдя в стойло и встав рядом с Риорданом.

В тот же миг Лазарь взвился на дыбы, его глаза закатились, демонстрируя белки, а передние копыта опасно замолотили в воздухе. Изабо попятилась и упала на спину, когда жеребец бешено взбрыкнул, ударив копытами в деревянную стену сзади. Он бесновался и метался, и где-то в глубине мозга Изабо раздался его вопль: Это ты! Лживая коварная ведьма! Предательница!

Конь всем своим весом обрушился на стену, потом развернулся и ударил в дверь. Дерево затрещало и подалось. Снова и снова он бил своими мощными задними копытами, пока дверь, наконец, не разлетелась в щепки. Потом, бешено взмахнув гривой, он перескочил через Изабо и очутился на воле. Встав на дыбы, он навис над Мегэн, перебирая копытами в опасной близости над ее головой. Она отшатнулась в ошеломлении и ужасе, а Гита на ее плече пронзительно заверещал. С оскаленных зубов жеребца капала пена, он вызывающе заржал, заставив ржать и метаться других лошадей. Изабо вскочила на ноги и попыталась схватить его за голову, но не смогла дотянуться, а он отпрыгнул, взвился на дыбы и яростно бросился на Мегэн, но старая колдунья с криком осела на пол. Он забил копытами над распростертым телом и обрушился бы на нее всем своим весом , если бы Риордан не схватил длинные вилы и не отогнал жеребца. Потрясенная и перепуганная, Изабо звала его по имени, пытаясь подойти поближе и успокоить его, но жеребец отскочил от острых зубцов вил и помчался по конюшне, бешено вращая глазами. Один из конюхов хотел преградить ему путь, но жеребец сбил его с ног и выскочил во двор. До Изабо донеслись крики и бешеное ржание.

— Лазарь! — отчаянно закричала она. — Что произошло?


Далеко за горами свернувшаяся калачиком в гнезде из собственных волос Ишбель Крылатая заворочалась во сне.

— Хан’гарад? — пробормотала она.

Ее глаза медленно раскрылись, и она недоумевающим взглядом обвела комнату в Башне. Ее окружали серые стены, вокруг высоких окон украшенные резьбой в виде изящных однолепестковых роз. Невероятно длинные пряди серебристых волос взметнулись вокруг нее.

— Хан’гарад? — повторила она более уверенно.

Глубоко в ее мозгу прозвенел сдавленный крик ненависти и страха. Лживая коварная ведьма! Предательница!

Ишбель села, выпрямившись.

— Хан’гарад! — позвала она. — Где ты, любовь моя?

Ответом ей было лишь замирающее эхо ее собственного отчаянного голоса, но ее голубые глаза засверкали воодушевлением.

— Подожди, Хан’гарад! — закричала она. — Я иду!


— Мегэн! — закричала Изабо, упав на колени перед лежащим на полу телом колдуньи. Та слабо вздохнула и потянулась рукой к сердцу, потом снова потеряла сознание. Белая как мел, Изабо отчаянно звала на помощь, и на ее крики прибежали конюхи. Мокрая тряпка не помогла привести в чувство старую ведьму, и Изабо со страхом смотрела, как по ее плечу расползается красное пятно. В Самайн Мегэн получила удар в сердце от Майи Колдуньи, и лишь руки Томаса Целителя спасли ее от смерти. Теперь от толчка при падении, должно быть, разошлись края медленно заживающей раны.

Встревоженный донбег что-то чирикал над старой колдуньей, пока ее несли в Башню на носилках, сделанных из старой двери. Изабо, вне себя от отчаяния, склонилась над ней, крепко прижимая к себе малышку.

Томас пришел и положил руки на грудь старой колдуньи, и кровотечение постепенно остановилось, а края раны медленно сошлись. Но он покачал головой и сказал со своей обычной серьезностью:

— Она стара, и сил у нее немного. Не знаю, сколько еще раз я смогу исцелять ее. Она должна лежать спокойно и набираться сил.

Изабо бесшумно заплакала, ибо она знала, что Мегэн никогда не подчинится подобному предписанию. Лахлан и Изолт поспешили к своей старой наставнице, как только услышали, что она упала, и стоило лишь маленькому Томасу выйти из комнаты, как Лахлан напустился на Изабо:

— Ты приносишь одни беды и неприятности! — закричал он. — Ты не должна была подпускать Мегэн к такому дикому существу, как этот твой конь! Только о себе и думаешь!

Изабо была слишком поражена, чтобы защищаться, но Изолт ответила ему тихим укором. Лахлан не стал ее слушать. Шок от последней схватки Мегэн с Гэррод, богиней смерти, был еще слишком свеж в его памяти, он очень устал, а последние новости из страны не принесли ничего, кроме горького разочарования. Покровительство, которое Изабо оказывала маленькой банприоннсе, бессознательно подстегивало его гнев, и Лахлан набросился на нее, давая выход своей досаде.

— Надо пристрелить это чудовище! — рявкнул он, с размаху стукнув кулаком по руке. — Он опасен для всех нас! Мегэн могла погибнуть, и в попытках его укротить шесть конюхов были ранены! Я не могу позволить ему творить в конюшне все, что вздумается. Утром его застрелят! — Он развернулся и вышел из комнаты, хлопнув за собой дверью.

Мегэн повернула голову, что-то пробормотав во сне, и Изолт поднялась, чтобы идти за мужем.

— Прости, Изабо, но так и в самом деле будет лучше для всех, — сказала она. — Он действительно дикое и непредсказуемое животное.

— Как так можно? — воскликнула Изабо, но ее сестра уже возвратилась в мыслях к своему спящему сыну, и, устало улыбнувшись, тоже вышла из комнаты.

Изабо уронила голову в кольцо рук и зарыдала, настолько обессиленная и расстроенная, что все мысли у нее путались. Ощутив мягкое прикосновение к своей руке, она вздрогнула, подняла голову и увидела, что Мегэн смотрит на нее застывшими черными глазами.

— Очень необычный и странный конь, — прошептала колдунья. — Я почти вспомнила… он похож….

— Тшш, Мегэн, — прошептала Изабо, вытирая заплаканные глаза. — Тебе нужно отдохнуть.

— Кажется, я вспомнила… но такого не может быть…

Изабо приподняла голову своей опекунши и дала ей немного успокаивающего сиропа.

— Поспи, Мегэн, — сдавленным голосом сказала она. — Ты должна отдыхать и поправляться. Ты нужна нам.

Казалось, колдунья хотела добавить что-то еще, но потом ее морщинистые веки медленно сомкнулись, и она вздохнула, снова погружаясь в сон.


Из задней двери борделя выскользнула женская фигура, плотно закутанная в плед, и начала пробираться по переулку, с трудом вытягивая ноги, увязавшие в грязи. Несмотря на все усилия, не выпачкать юбки не удалось. С отвращением раздувая ноздри, она пошла дальше, где возможно наступая на сломанные доски и мешки, валявшиеся на земле. Все дальше углублялась она в зловонный лабиринт переулков, продвигаясь к трущобам, которые, точно гнойник, лепились друг к другу на уступе утеса. От мерзкого запаха помоев, мочи и экскрементов тошнота сдавила горло, но она решительно двигалась вперед, прикрывая лицо концом шали.

В конце концов женщина дошла до склада, построенного так близко к водопаду, что она почувствовала на своем лице противную морось. Украдкой оглядевшись вокруг, она толкнула дверь и пробралась внутрь. За дверью оказалась длинная комната, забитая мусором и хламом из закоулков и канализационных труб. В комнате стоял странный дух, похожий на запах давно сдохшей мыши, смешанный с более резким ароматом лаврового листа. Из мрака, шаркая, вышел старик, высоко воздев над головой сцепленные руки. Его мутные глаза, прищурившись, пытались разглядеть ее лицо, скрытое складкой шали.

— Чем могу быть полезен, хозяйка? Рулон материи, почти не покрытой плесенью? Горшок для каши? Табуреточку для ваших усталых костей или веретено?

— Ты знаешь, чего я хочу, старик, — сказала женщина, и при первых звуках ее хрипловатого голоса он отпрянул.

— Да-да, я знаю, знаю, что вы хотите. Заклинания и проклятия, чары и предсказания — все благородные дамы этого хотят. Приворотные зелья и снадобья, заклинания красотки и вызывание духов — все благородные дамы этого хотят.

Она пошла на звук его угодливого шепота из пыльной затянутой паутиной лавки, заваленной сломанной мебелью и попорченными товарами, к буфету, задвинутому в дальний угол. Воровато оглянувшись, старик открыл дверцу шкафа и сделал женщине знак войти внутрь, прикрыв за ней дверь.

Вытянув вперед руку, она отыскала и подняла тайную щеколду, чувствуя, как забилось ее сердце. Задняя стенка шкафа бесшумно поехала в сторону, и она неуверенно побрела сквозь тьму, поднявшись по узкой лестнице, крутой, точно стремянка. Потайная дверь так же быстро закрылась.

Наверху оказалась длинная жаркая комната, завешанная богатыми шелками и обставленная с такой роскошью, которая не уступала дому любого богатого купца. С потолка свисала позолоченная люстра, а все стены были покрыты гобеленами. Женщина пошла вперед, поднимая свои заляпанные грязью юбки, чтобы они не коснулись роскошного ковра с замысловатым рисунком.

— Вы только поглядите, она натащила в мой дом грязи, — раздался высокий обиженный голос. — Эй, эй! Ты что, не могла оставить башмаки у порога?

Из низкого шезлонга у стены вскочил роскошно одетый карлик и суетливо засновал вокруг женщины, требуя, чтобы она сняла грязные башмаки и почистила юбки на лестнице. Он едва доставал ей до пояса и был одет в малиновый камзол с пурпурными и зелеными вставками. Его голова была чересчур большой для тела, и это впечатление еще более усиливалось круглой шапочкой из пурпурного бархата, украшенной перьями банаса. На матово-белой коже его лица виднелись всего несколько тонких белокурых волосинок, так что он походил на какого-то небывалого ребенка.

Он снова развалился в своем шезлонге, причем его короткие ножки заняли едва ли половину обитой бархатом поверхности, и оглядел ее похотливым взглядом.

— Так значит, Маджасма Таинственная пришла навестить своего старого друга, Чародея Вильмота, короля магических таинств. Что на этот раз, красавица?

Женщина села в кресло напротив, позволив шали опуститься на плечи. Яркий свет упал на ее лицо, обнаружив его нечеловеческие черты — плоский нос с выпуклыми ноздрями, тонкий, почти безгубый рот. Ее бледная кожа была влажной и переливалась жемчужным блеском. Одну щеку покрывала еле видная паутинка шрамов. Она бросила на коротышку уничижительный взгляд своих бледных глаз и прикрыла щеку перепончатой рукой.

— Еще одно заклинание красотки, чтобы придать твоим прекрасным чертам очарование юности, красавица моя? Скрыть эти безобразные шрамы, которые пятнают твое совершенство? — он гнусаво захихикал. — Твои любовники от тебя не шарахаются, красавица?

— Не так, как те, кто видит тебя, мой маленький коротышка, — ответила она резко. — Ты знаешь, зачем я здесь, так давай закончим шутки и сразу перейдем к делу.

— Ладно, — сказал он, еще раз пронзительно хихикнув. — Покажи мне золото, и мы начнем вить твое заклинание.

— Зачем тебе золото, Крошка Вилли? — она махнула рукой на роскошь, окружавшую его. — У тебя в доме полным-полно всего, чего душе угодно, ты носишь самые дорогие шелка и душишься самыми редкими духами, а пьешь только лучшее виски. Чего тебе еще хотеть?

Безволосое лицо исказилось в капризном гневе, и он пронзительно заверещал:

— Если хочешь пользоваться моим искусством, то должна заплатить!

Женщина вытащила из корзины небольшой позвякивающий мешочек и презрительным жестом швырнула в карлика. Тот ловко поймал его и сразу же начал пересчитывать монеты, перекладывая их в крошечную ладошку. Пересчитав деньги дважды, он прищелкнул пальцами, и монеты исчезли.

— Этого недостаточно, красавица, — сказал он с похотливой ухмылкой. — Цена на мои услуги поднялась. В Лукерсирее сейчас живется нелегко, а зима была длинной.

— Мы же договорились о цене! — воскликнула она, но в ответ услышала еще один смешок.

— То в прошлый раз, а то сейчас, красавица. Плати или ищи себе другого продавца заклинаний.

Гостья с видимой неохотой вытащила из корзины еще один небольшой мешочек, и коротышка весело сосчитал монеты, подбрасывая их между толстыми и короткими пальчиками и заставляя исчезать одну за другой. Лишь после этого он перекинул ноги через край шезлонга и начал рыться в сундуке, стоявшем у стены. Она наклонилась и внимательно смотрела за тем, что он делает, но он развернулся так, чтобы она ничего не могла увидеть.

Еще раз щелкнув пальцами, он погасил свечи, оставив лишь один четырехсвечевый канделябр на столе. Огонь черных и белых свечей плясал на странных предметах, разложенных на позолоченной поверхности столика.

Там были объемные круг и пентаграмма, жаровня с каким-то странно пахнущим курением, чаши с водой и морской солью, ваза с пеплом, кучки кристаллов и цветных камней и пузырьки с высушенной драконьей кровью, истолченными в порошок травами и сушеными насекомыми.

Когда карлик повернулся к женщине, в руках у него была книга в таком старом переплете, что кожа выцвела и потрескалась. Он водрузил книгу на подставку, сверкая глазами от возбуждения, и протянул свою детскую ручку к женщине, которая неохотно дала ему один свой шелковистый черный волос. Карлик взглянул на нее, непристойно хихикнул и облизнул губы. Раскачиваясь взад и вперед, бормоча какие-то рифмованные строки, он насыпал в бронзовую чашу по щепотке изо всех своих многочисленных бутылочек и баночек, потом помахал над ней руками. Заклубился зловонный дым, и он обрызгал этой отвратительной смесью все лицо и тело женщины.

Несмотря на то, что та собрала всю свою волю, она все же закашлялась, с отвращением вытирая лицо и тело. Колдун сдавленно фыркнул, и перья на его нелепой шляпе затряслись в такт. Наконец, ее кожа стала чистой, и она повелительно протянула руку к зеркалу.

Жабры на ее шее и небольшие плавники, торчавшие из ее рук от запястий до локтей, исчезли, а на лице больше не было видно шрамов. Ее черты и фигура медленно изменялись, становясь все более похожими на человеческие, и выглядели куда моложе. Она резко кивнула головой и натянула на себя одежду, проворными пальцами застегивая пуговицы на лифе платья. Карлик уставился на нее с неприкрытым вожделением, что-то снова пробормотав себе под нос.

Хотя ей очень хотелось поскорее покинуть эту душную малиновую комнату, женщина поколебалась, прежде чем подняться, теребя в пальцах ручку корзины.

— Я слышала, Вильмот Чародей, что ты можешь наводить не только чары, но и проклятия, — сказала она уже гораздо более миролюбивым тоном, чем тот, который взяла сначала.

Он рассмеялся и покрутил кольца, густо унизывавшие его пальцы.

— Ты же знаешь, красавица моя, проклятия — как цыплята, они всегда возвращаются домой на насест. Если Вильмот Чародей идет на такой риск, он требует действительно высокую цену.

— Назови ее, — сказала она хрипло.

Он хихикнул.

— Ты сама, — ответил он, окинув ее таким похотливым взглядом, что не могло быть никакого сомнения в том, что он имеет в виду.

Женщина отпрянула, даже не попытавшись скрыть отвращение.

— Ты шутишь, — ответила она, скривив губы.

Карлик надулся, точно обиженный ребенок, и сказал:

— Ты считаешь, что я шучу, красавица? Это была не шутка. Если хочешь, чтобы я наводил для тебя проклятия, то мне нужно больше, чем просто золото. Я — один из самых богатых людей в Лукерсирее — столько шлюх жаждут купить мои заклинания красотки и столько благородных дам хотят узнать свое будущее. Теперь я хочу от тебя не золота, Майя Колдунья, а твое собственное белое тело. Видишь ли, я знаю, кто ты такая, красавица. Ты считаешь меня ребенком и недомерком, но я Вильмот Чародей, и вижу то, что незримо остальным слепым идиотам. Мне доставит огромное удовольствие посадить свое семя в борозду Мак-Кьюиннов.

Майя невольно вздрогнула, не в силах сдержать мертвенную бледность, разлившуюся по ее губам и щекам.

Колдун довольно захихикал, слез со своего шезлонга и подошел к ней, прижавшись к ее ногам своим приземистым телом.

— О да. Вряд ли новый Ри откажется хорошо заплатить за то, чтобы узнать, где скрывается жена его брата — больше золота, чем ты сможешь заработать со своим хорошеньким лицом и любовными песнями. Видишь ли, я знаю о тебе больше, чем ты представляешь, моя гордая госпожа морей. Так что если хочешь, чтобы я держал свои знания при себе, то раздвинешь свои ноги для меня, как раздвигаешь их для любого прыщавого недомерка, у которого в карманах достаточно золота. Да, и ты станешь стонать и кричать для меня и говорить мне, что я самый лучший любовник, который у тебя когда-либо был. — Говоря все это, он копошился под юбкой, гладя ее ноги своими маленькими горячими ручками.

Майя стояла, точно каменная, ее лицо было белее мела, глаза опущены.

— А если я лягу с тобой, ты наведешь для меня это проклятие? И оно сработает?

— Да, я наведу это проклятие, — захихикал он. — Мне понадобится прядь волос или чешуйка кожи, или обрезок ногтя того, на кого ты хочешь навести это проклятие, ты поняла? Чтобы оно подействовало, у меня должна быть частица его живой плоти.

Она невольно покачала головой.

— Я не смогу достать ничего подобного, — ответила она. — Неужели ты не понимаешь, что я хочу проклясть моего злейшего врага. Я не могу подойти к нему так близко!

— Тебе придется, если ты хочешь, чтобы я навел на него хоть сколько-нибудь сильное проклятие, — сказал он. — Если не можешь достать клочок его волос, какая-нибудь одежда, еще теплая от его тела, или пыль из-под его ног, или даже отпечаток его спящей фигуры на постельном белье все же лучше, чем совсем ничего, хотя я и не могу ручаться, что в этом случае заклинание подействует наверняка. Чем больше ты принесешь мне, тем сильнее будет проклятие, понятно?

Она кивнула, отстраняясь от него. Он ущипнул ее за бедро, сказав резко:

— Ты будешь стонать, поняла? Ты будешь горячей, влажной и уступчивой, и будешь кричать мое имя.

— Наведи мне такое проклятие, которое навсегда уничтожит их дом, и я сделаю все, что ты захочешь, — ответила она холодно. — Хотя, если мне придется заплатить столь высокую цену, то я хочу получить за нее еще кое-что.

Его розовые губки надулись, и он отступил назад.

— Чего еще? — спросил он недовольно.

— Я хочу, чтобы ты научил меня, как наводить такие чары и заклинания красотки, — сказала Майя вкрадчиво, бросив жадный взгляд на его толстую книгу заклинаний.

Он насмешливо расхохотался.

— Чтобы ты сама могла навести иллюзию, да? Ну уж нет, моя прекрасная госпожа! Если бы я раскрывал мои секреты клиентам, то вскоре остался бы не у дел. Кроме того, для этого нужен Талант. Умение тут бесполезно, если нет знания.

Она нахмурилась.

— Я не понимаю.

— Чары и заклинания — простая болтовня и сотрясение воздуха, если у тебя нет силы, — сказал он пренебрежительно. — Они точно концентрируют волю и называют желание, без которых просто не будут работать. И все же без Таланта они остаются всего лишь словами. Талант должен быть рожден внутри тебя.

Не заметив внезапно заблестевших льдисто-голубых глаз Майи, он закрыл толстую книгу и опустил ее обратно в сундук.

— Понятно, — сказала она, приподнимая испачканные в грязи юбки.

Он посмотрел на нее снизу вверх, склонив свою непропорциональную голову набок.

— До встречи, миледи, — сказал он. — Я просто жду не дождусь.

— До встречи, — кротко ответила Майя.


В самое темное время ночи, за несколько часов до рассвета, Изабо в походных штанах и башмаках, в берете на ярких кудрях выскользнула через одну из задних дверей и стала бесшумно пробираться через огороды. На спине она несла маленькую банприоннсу, а в руках — две раздутых сумки.

Две маленькие собачки, вислоухая и пегая, трусили следом, взволнованно тявкая.

— Тише, Пестрый, тише, Черныш, — прошептала она. — Вам нельзя со мной. Оставайтесь здесь с Латифой. — Они заскулили и, припав к земле, поползли за ней на животах.

— Нет. Оставайтесь здесь, — строго сказала она. Собаки повиновались, понуро повесив обрубки хвостов. Она погладила их по головам, насколько это было возможно с ее поклажей, и пошла дальше, чувствуя, как заныло в груди.

Изабо спрятала сумки за заснеженными ульями, потом пошла по темному парку. Две луны заливали ярким светом белую лужайку, прочерченную черными тенями тисовых деревьев. Она дошла до маленького садика, где над замерзшей поверхностью маленького пруда склонялись голые ветви плакучего зеленичного дерева.

— Лиланте, — прошептала она. — Ты меня слышишь?

Ответа не было. Изабо встала перед деревом на колени.

— Мне так жаль, Лиланте, я никогда не хотела причинить тебе боль, — сказала она точно так же, как говорила всякий раз, приходя сюда. — Он ничего для меня не значит — это был просто пряный эль, и то, что я так долго была одинока, и ревность к Изолт, у которой теперь есть все. Пожалуйста, прости меня. Если бы я знала… — ее голос пресекся, потом она порылась в поясной сумке и вытащила оттуда длинную косу, даже в безжизненном свете лун пылающую рыжим огнем.

— Я должна уехать, Лиланте. Мне очень хотелось бы взять тебя с собой, но я не могу ждать до весны, когда ты проснешься. Это слишком опасно… — Она аккуратно спрятала длинную косу в ветвях древяницы. — Чтобы ты могла найти меня, — прошептала она и нежно погладила шершавую кору. Потом встала на ноги, стряхнула с колен снег и бесшумно пошла назад по темному серебристому парку.

В конюшнях было темно, а дежурный помощник конюха мирно спал на соломе. Изабо, видевшая в темноте, как эльфийская кошка, пробралась в стойло, где стоял Лазарь. Он был стреножен и взнуздан так туго, что еле мог двигаться, понуро повесив голову. Она тихонько заржала, и конь зашевелил ушами. Изабо опустила сумки на пол и положила ладонь на его бархатистую переносицу, предупреждая его, чтобы не шумел. Он настойчиво ткнулся в нее носом, едва не сбив с ног.

За считанные секунды она распустила недоуздок и путы. Он дрожал всем телом, но тихо вышел вслед за ней из стойла. Одна из лошадей вопросительно фыркнула, но Изабо тихонько успокоила ее и, подождав, пока конюх не прекратил вздыхать и ворочаться во сне, пошла дальше. Ей пришлось раскрыть дверь конюшни, чтобы огромное тело Лазаря смогло протиснуться сквозь нее, и скрежет дерева по камню разбудил мальчишку. До Изабо донесся его вскрик, и она вытолкнула Лазаря наружу, с грохотом захлопнув дверь. В лихорадочной спешке она засунула под ручки грабли, заперев мальчишку внутри, а потом как можно быстрее повела Лазаря прочь.

Через несколько секунд помощник конюха уже поднял страшный шум, барабаня в дверь и зовя на помощь. Выругавшись себе под нос, Изабо с помощью садовой скамеечки взобралась к Лазарю на спину. И пустила его в галоп. Сумки заколотили его по холке, так что пришлось придерживать их одной рукой, чтобы не свалились на землю.

Изабо собиралась выскользнуть через потайные ворота в задней стене дворцового парка и скрыться в горах, поэтому погнала Лазаря в глубину сада. Она надеялась уйти без лишнего шума, но внезапно раздавшийся бешеный перезвон колоколов привел ее в смятение. Вряд ли конюхи догадались, кто проскользнул в конюшню и вывел лошадь, и уж тем более не знали, что похитительница вдобавок прихватила с собой банприоннсу Бронвин Ник-Кьюинн, но, похоже, они были преисполнены решимости поймать ее. А поскольку ночь была морозной, и отпечатки копыт Лазаря на залитом лунным светом снегу были отчетливо видны, дворцовая стража очень быстро напала на след.

Лазарь перешел на плавный галоп и стремительно мчался через парк. Изабо попыталась направить его к боковой аллее, ведущей к потайным воротам, но он только углубился еще дальше в сад. Увидев бегущих по дорожкам солдат с факелами в руках, она решила, что конь сам знает путь к спасению, и полностью положилась на него. Он проскакал через рощицу по-зимнему голых деревьев, перемахнул через изгородь и рысью помчался по цветнику, где его копыта не оставляли следов. Они приближались к Башне Двух Лун, и Изабо крепче сжала колени, опасаясь, как бы близость населенных духами развалин не вызвала у жеребца новый приступ паники. Но он развернулся и понесся вдоль высокой колючей изгороди, скрывавшей от посторонних глаз лабиринт в центре парка. Раздались громкие крики, и позади показались всадники. Некоторые держали горящие факелы, тогда как остальные целились в них из арбалетов. На Изабо накатила волна ужаса, и она отчаянно ударила Лазаря пятками по бокам. Он перескочил еще через одну изгородь, развернулся на задних копытах и бросился в арочный проход, ведущий в заколдованный лабиринт. Девушке оставалось лишь отчаянно цепляться за его гриву.

Лабиринт, образованный колючими кустами, был посажен многие годы назад, чтобы скрывать и защищать священное озеро в его центре, Пруд Двух Лун. В Самайн Изабо, Изолт и Лахлан проникли в его сердце, чтобы спасти Лодестар и возродить его угасающие силы, окунув в воды пруда. Изабо удалось раскрыть секреты лабиринта лишь с помощью Книги Теней, древнего магического фолианта, в котором хранилось все знание ведьм. Несмотря на то, что в тот день она запомнила замысловатые изгибы и повороты окаймленных живой изгородью тропинок, Изабо сомневалась, что смогла бы восстановить их в угаре той сумасшедшей ночи, когда к тому же все ориентиры были скрыты темнотой.

Но жеребец, похоже, точно знал дорогу. Не замедляя бега, он уверенно выбирал путь между высокими изгородями, оставив своих озадаченных преследователей далеко позади. Время от времени еще слышались крики и мелькали пробивающиеся через темные ветви тисов огни факелов, но по мере того, как беглецы все больше и больше продвигались в глубь лабиринта, погоня оставалась все дальше и дальше.

Наконец они выехали из высоких тисовых коридоров и очутились в саду, окружавшем Пруд Двух Лун. На одном его конце возвышалась темная круглая громада обсерватории, чей купол чернел на фоне светлеющего неба.

— Лабиринт не защитит нас, — прошептала Изабо, наклоняясь, чтобы погладить жеребца по взмыленному боку. — Мы оторвались от солдат, но во дворце есть те, кто знает его секреты. Они будут искать нас.

Лазарь тихонько заржал в ответ, и в ее голове прозвучало слабое: Доверься мне. Он поскакал вперед, сминая копытами скрипучий снег, потом взлетел по широким ступеням, остановившись точно перед арочной колоннадой, окружавшей пруд. Жеребец побежал вдоль этого кольца, пока не оказался перед обращенной на север аркой, и там встал, подняв морду и принюхиваясь к ветру. Изабо еле держалась у него на спине, плечи у нее болели под тяжестью спящей малышки, сердце сжималось от дурных предчувствий. Небо вдоль горизонта уже кое-где было тронуто первыми проблесками света, очертания кустов и деревьев точно выступали из бесформенной тьмы. Жеребец дождался момента, когда над горизонтом показался пылающий край солнца, потом наклонил голову и ткнулся носом в древний выщербленный от времени камень. И лишь после этого вошел под арку.

Изабо к собственному изумлению увидела, что длинная шея и гордо поднятая голова жеребца точно растворились в серебристой дымке, возникшей между колоннами. Не успела она даже ахнуть, как мерцающая дымчатая завеса уже окутала и ее, обдав покалывающим холодком, от которого по всему телу побежали мурашки. Пронизанная зеленым огнем серебристая дымка окружала их со всех сторон. Изабо оставалось только крепче прижаться к шее жеребца, который мчался вперед по туннелю из призрачного огня. Хотя сквозь эту полупрозрачную пелену виднелись смутные очертания деревьев, казалось, с каждым шагом они расплывались все больше и больше. У нее зашумело в ушах, а все тело задергалось, точно в конвульсиях, и его пронзила острая боль. Лишь теплота конского крупа да сладкая тяжесть малышки на спине не дали ей потерять голову.

Позади раздались странные вопли. Оглянувшись через плечо и увидев расплывающиеся фигуры, гнавшихся за ними, она завизжала, и пронзительно закричала малышка. Жеребец, вытянув шею, помчался быстрее, и призраки остались позади с искаженными от невыразимого горя и ужаса лицами, но их жалобные крики все еще звучали в ушах Изабо. Потом путь преградили темные сгорбленные тени, но конь перескочил через них. Кто-то схватил Изабо за щиколотку ледяными пальцами, она отчаянно оттолкнула его и услышала хриплый крик рухнувшей на землю фигуры. От ужаса кровь стыла у нее в жилах, но она могла лишь прижиматься к шее жеребца, который все так же стремительно несся вперед. Серебристо-зеленая тропа под ними вздымалась и пульсировала, а мерцающие стены и потолок качались и шелестели, точно на непрекращающемся ветру. Она смутно заметила, как холмы перетекли в лес, а деревья — в скалистые горы. Впереди виднелся круг из пылающих колонн. Высокая бледная фигура с длинной гривой белых волос поднимала к ним трехглазое лицо. Но Лазарь не замедлил свой стремительный бег; звонко заржав, он промчался мимо, хотя Изабо, обернувшись, смотрела назад, а на губах ее замерло невысказанное имя.

Путь стал темнее, и сгорбленные призрачные фигуры все чаще и чаще выскакивали им наперерез. Лишь проворство и быстрые ноги Лазаря помогали увернуться от них и не дать свалить себя на землю. За мерцающей завесой серебристого огня Изабо различила острые пики гор, возвышающихся повсюду вокруг. Боль в суставах и нервных окончаниях стала сильнее; она из последних сил цеплялась пальцами за гриву жеребца, а ногами сжимала его вздымающиеся бока.

Внезапно раздался какой-то свистящий звук, и Изабо охватил всепоглощающий ужас, от которого похолодело в животе, а все мышцы свело мучительным спазмом. Над их головами на широко распростертых крыльях, тонких и прозрачных, точно шелковая паутинка, парило золотистое чешуйчатое существо. Изабо вскрикнула, и оно спикировало вниз, подняв ветер, который ударил ей в лицо. Угловатая голова повернулась, и золотистый глаз — больше, чем сам жеребец — уставился на них. В его зрачке, казалось, сконцентрировалась вся тьма мира. Изабо начала визжать, и визжала, визжала… Взмахнув гибким хвостом, дракон поднял крылья и взмыл обратно в небо. Все тело Изабо обмякло, и она непременно свалилась бы с коня, не изогнись он так, чтобы повторить наклон ее тела. Она как-то умудрилась удержаться, потом дорога резко пошла вниз, и жеребец поскакал по ней, высекая копытами зеленые трескучие искры.

НА ВОЙНЕ

Оставалось всего лишь несколько часов до полуночи и несколько дней до конца зимы. В дворцовом парке мигали огоньки многочисленных костров — армия Ри устраивалась на ночлег. Большая часть дворца спала, но в окнах верхнего этажа все еще горел свет. Длинный зал советов был заполнен советниками Ри, командующими Телохранителей Ри в синих килтах, а также прионнсами и лордами, собравшимися в Лукерсирее.

Энгус Мак-Рурах сидел рядом с креслом Ри, черная волчица, которая когда-то была его сестрой Табитас, лежала у его ног, а его маленькая дочь сидела, прислонившись к ее мохнатому боку. Рядом с ним сидел Линли Мак-Синн, Прионнса Каррига, с сыном Дугласом на табуреточке у его ног. Айен и Эльфрида сидели рядышком на небольшой софе у другой стены, а Дугалл Мак-Бренн полулежал на обитом атласом кресле по правую руку Ри, поигрывая своим серебряным жезлом.

Коренастая фигура Аласдера Мак-Танаха, Прионнсы Блессема и Эслинна, стояла перед огнем, твердо упершись ногами в пол, массивные руки засунуты за пояс. Как всегда, его зычный голос перекрывал голоса всех остальных, находившихся в зале.

— Когда мы, наконец, выгоним этих мерзких Ярких Солдат из страны? — гремел он. — Каждый нанесенный им удар, был успешен, но я не могу не заметить, что до сих пор мы освободили лишь нижний Рионнаган. А как же Блессем? Я уже почти шесть месяцев нахожусь вдали от своей земли!

— А как же Карриг? — закричал Мак-Синн. — Я уже шесть лет в изгнании, Мак-Танах, а мы не сделали ничего, чтобы вернуть мне мои земли!

— Тихо, милорды! — Лахлан склонился вперед, протянув руки. — Вы же знаете, мы не можем вести несколько битв сразу. Может быть, мы и выгнали Ярких Солдат из Рионнагана, но они занимают весь Эслинн, Блесем и Клахан и контролируют реку и все главные дороги. Мы собрались здесь для того, чтобы спланировать летнюю кампанию, но мы не можем воевать с тирсолерцами, если будем грызться друг с другом.

Когда прионнсы утихомирились, на столах разложили карту, и Ри прижал один ее конец своим скипетром, а Мак-Танах воспользовался своей огромной пивной кружкой, чтобы закрепить другой.

— Как видите, мы окружены со всех сторон, — сказал Лахлан. — Яркие Солдаты все еще прибывают через Эрран и Эслинн, и я слышал, что в Бертфэйн пришел еще один флот с примерно шестью сотнями человек. У нас нет никаких новостей из Равеншо и Тирейча, поэтому мы не знаем, не напали ли на них тоже с побережья. Если нет, то нам, возможно, удастся найти там поддержку нашей армии, но если и эти области заняты, то ничем не смогут нам помочь.

— У нас есть еще одна проблема, — сказал интендант. — Леса кишат бандитами, которые нападают на наши обозы, точно так же, как и на вражеские. Нельзя планировать серьезное наступление на Блессем и Клахан, если мы не можем обеспечить безопасность дорог, по которым подвозят продовольствие. Вы же помните, Ник-Хильд сказала, что Яркие Солдаты жгут за собой все поля и гумна.

На лице Мак-Танаха мелькнуло страдальческое выражение, и он бросил умоляющий взгляд на Эльфриду, которая серьезно кивнула, и сказал:

— Да, они жгут все, что не могут использовать или унести. Единственный способ предотвратить это — выгнать их побыстрее, чтобы они не успели сжечь слишком много.

Изолт кивнула.

— Чтобы одержать победу в войне, нужно уморить врага голодом, — сказала она.

— Замечательный совет, — раздраженно фыркнул Мак-Танах, — только похоже, что это нас морят голодом, Ваше Высочество. Объясните мне, как нам заставить этих мерзких Ярких Солдат поголодать, и я поблагодарю вас за этот совет.

— У нас нет людей, чтобы подавить бандитов, — сказал Лахлан, очень встревоженный. — Они уже много лет хозяйничают в лесах и знают их куда лучше нас.

— А почему бы нам не объявить амнистию? — сказал Мак-Рурах. — Ведь многих из них прогнали со своих ферм Красные Стражи и обвинили в интригах против Колдуньи.

— Да, среди них есть и такие, но большинство из них — воры и убийцы, и обвинения против них заслуженные, — возразил Мак-Танах.

— Это поможет нам увеличить численность нашей армии, — настаивал Мак-Рурах. — Верно, они грубы и недисциплинированны, но я уверен, что многих из них стоит простить за их прошлое и дать шанс начать все заново, а не вешать как преступников.

— А что, неплохая идея, — сказал Лахлан. — Если они начнут воровать и убивать, когда будут под нашим командованием, тогда и будем их наказывать. Камерон, запиши! Мы разошлем гонцов по всем деревням и селам, предлагая амнистию преступникам и бандитам, которые поступят в нашу армию на военную службу.

Канцлер кивнул, усердно записывая. Лахлан задумчиво походил взад-вперед, потом сказал:

— Поясни, что амнистия распространяется также на всех бывших Красных Стражей, Камерон. Все, кого мы сможем привлечь на нашу сторону, намного облегчат нам подчинение страны, а с их военным опытом они нам очень пригодятся.

Дайллас Хромой сказал:

— Мудро ли это, Ваше Высочество? Красные Стражи провели последние шестнадцать лет, сжигая ведьм и волшебных существ. Не можем же мы так легко простить эти ужасные преступления?

В зале послышались согласные возгласы, и Гвилим Уродливый закричал:

— Они никогда не проявляли милосердия к ведьмам, так почему мы должны проявлять его к ним?

Дайллас и Гвилим оба побывали в лапах Оула и пережили жестокие пытки, оставившие их калеками, поэтому их слова вызвали сочувственные возгласы. Изолт наклонилась вперед и сказала:

— Как можно винить обычных солдат за преступления их командиров? Многие просто выполняли приказы, а без этого в армии нельзя. Если мы пообещаем им прощение, они могут склонить соотношение сил к нашей победе; в противном случае они лишь умножат число наших врагов.

Они принялись спорить, причем Гвилим утверждал, что Красных Стражей шестнадцать лет пичкали философией Оула и они вряд ли станут служить ри, который восстановил Шабаш Ведьм.

Изолт устало пожала плечами и ответила:

— В таком случае, они скорее всего так и так присоединятся к Реншо Безжалостному в Блэйргоури. Почему бы нам не предложить им выбор? К нему и так уже примкнуло достаточно много народу.

Послышался приглушенный шепот, поскольку все слышали донесения об армии, которую бывший Главный Искатель собирал в Блэйргоури. Эта новость очень тревожила лордов, ибо исчезновение дочери Майи из дворца породило массу слухов. Хотя Лахлан Мак-Кьюинн и говорил, что сестра Банри, Изабо Рыжая, увезла девочку в безопасное место, очень многие подозревали, что ее отсутствие объясняется куда более пугающими причинами.

Этот шепот заставил Лахлана вспыхнуть, но он обуздал свой гнев, сказав просто:

— Это гнездо гравенингов нужно уничтожить, и побыстрее!

— Да, — согласилась Изолт. — Думаю, Блэйргоури должен стать нашей первой целью. Если мы ударим мощно и молниеносно, то не дадим им собрать слишком большую силу.

Мак-Танах нахмурился. Он очень не одобрял новую Банри, которая говорила и вела себя совершенно не подобающим молодой девушке образом. Ведь ей не было еще и семнадцати, как и его четвертой дочери, которая никогда не осмелилась бы высказывать свое мнение с подобной дерзостью.

— Первым делом нужно отбить гавань и реку, Ваше Высочество, — сказал он резко. — Сейчас Яркие Солдаты могут просто приплыть в Бертфэйн в любое время, привозя подкрепления и контролируя всю реку.

Изолт начала было что-то говорить, но он перебил ее, снисходительно заявив:

— Не то чтобы подавить восстание Реншо в зародыше было плохой идеей, Ваше Высочество, но может быть, лучше сначала снять осаду с Риссмадилла?

Большинство остальных лордов согласно закивало головами, но Изолт сказала отчетливо:

— Нет, милорд. Больше того, подобное действие будет просто глупостью.

Мак-Танах напрягся, его борода угрожающе ощетинилась.

— Не лучше ли вам заняться своим младенцем и прядением, а планирование войны оставить мужчинам, — сказал он грубо. — Наверное, я уж куда лучше в этом разбираюсь, чем простая женщине вроде вас.

— С чего бы это? — парировала Изолт. — Блессем десятилетиями был богатым и мирным краем, а вы если и воевали, то только против чучел и с деревянным копьем. Я — Шрамолицая Воительница, я участвовала во многих битвах и во всех до одной одержала победу. То, что вы советуете нам сосредоточиться на снятии осады с Риссмадилла, только доказывает, что вы ничего не продумали. Мы не только не должны посылать туда еще людей, но должны приказать нашим войскам в городе отступить.

— Отступить?! — разом ахнуло несколько голосов, и Мак-Танах встал в полный рост, явно оскорбленный в лучших чувствах.

Прежде чем он успел хоть что-то возразить, Дункан Железный Кулак поинтересовался:

— Почему вы так говорите, Ваше Высочество? Мне тоже казалось, что освобождение Риссмадилла — одна из наших первоочередных задач.

— Ты забыл про Фэйргов? — спросила Изолт нетерпеливо. — Мы все знаем, что они вернутся с весенним приливом. Мы подойдем к берегам Бертфэйна как раз в тот момент, когда придется обороняться и от Ярких Солдат, и от морского народа одновременно. Почему бы нам просто не позволить Фэйргам сделать за нас всю работу?

— Что вы имеете в виду? — воскликнул кто-то, и Изолт подавила вздох.

— Фэйрги войдут в устье реки сразу же, как только доберутся до наших берегов. — Поскольку Яркие Солдаты уничтожили шлюзы и ворота, их ничто не остановит. Они прорвутся в город и в окружающую его сельскую местность и перебьют всех, кого встретят на своем пути. Вы же не можете не понимать, что оставить там наши войска в это время будет очень глупо? Если мы отступим, Яркие Солдаты ухватятся за эту возможность укрепить свое положение в городе и повторят попытку захватить дворец. Потом им придется отражать натиск Фэйргов, а мы сможем вместо этого бросить все силы на восток, чтобы ударить по Блэйргоури и снять осаду с Дан-Идена…

Мак-Танах открыл было рот, чтобы возразить, но на последнем слове Изолт закрыл его, задумчиво погладив бороду. Его побагровевшие щеки приняли чуть более естественный цвет, и он признал неохотно:

— Да, некоторый смысл в этом есть.

Лахлан не смог удержаться от смешка, поскольку он знал, что Мак-Танаху больше всего хотелось бы освободить свой родной город и выбить Ярких Солдат из Блессема. Чтобы скрыть свою веселость, он проговорил быстро:

— И даже более того, мы покажем людям, что не потерпим неповиновения! Чтобы принести мир нашей стране, мы должны пользоваться безусловной поддержкой в сельской местности; пока мы позволяем искателям мутить воду в стране, сея слухи и устраивая беспорядки, у нас никогда не настанет мир.

Так и решено было действовать. Армия Ри должна была выступить на восток, ударив в самое сердце Блессема, а сторонникам Лахлана следовало передать приказ отступить от реки и морских берегов. После долгих споров опасную задачу отнести эту новость в Дан-Горм поручили Дайду Жонглеру и Катмору Шустрому. Дайд с самого Хогманая ходил мрачный и молчаливый и с пугающей готовностью ухватился за возможность что-то сделать.

Лахлан с беспокойством взглянул на него и спросил:

— Но Дайд, неужели тебе не хочется поехать со мной в Блэйргоури?

— Ты же знаешь, в Дан-Горме у меня полно друзей, — ответил Дайд. — Мы не раз работали вместе, спасая какую-нибудь ведьму или расстраивая очередной план Колдуньи. Они меня знают и доверяют мне.

— Верно, — отозвался Лахлан. — И все-таки мне хотелось бы, чтобы ты был рядом.

— Я вернусь и присоединюсь к тебе, когда смогу, хозяин, — ответил Дайд, немного просветлев лицом. — Давненько уже мы не бились бок о бок. Но все-таки сначала отвезу новости в голубой город — там, должно быть, несладко приходится.

— Я поеду в Дан-Горм вместе с вами, — заявил Дугалл Мак-Бренн, отрываясь от изучения своих колец и поднимая сонные черные глаза.

Дайд и Катмор нерешительно переглянулись. Дугалл, худой апатичныый мужчина, всегда был одет в черные шелка и бархат и с головы до ног увешанным драгоценностями.

— Это опасно, милорд, — сказал Катмор. — Дан-Горм занят Яркими Солдатами, и наши люди нападают исподтишка, когда только могут. Нам придется пробираться по занятой земле и проскользнуть через их ряды. Если нас поймают, все пропало.

Дугалл прикрыл зевок нежной белой рукой.

— Да, я это понимаю, — усталым голосом ответил он. — Возможно, вы вспомните, что я был в Риссмадилле, когда напали Яркие Солдаты, и видел, как они опустошали город. Кроме того, мы уже многие недели почти ни о чем другом не говорим. Как ни странно, я почти все время как-то умудрялся не отвлекаться от военного совета.

— Наше путешествие будет не из легких, милорд, — нерешительно сказал Дайд, пытаясь донести до прионнсы то, что его беспокоит, и при этом не обидеть его. — Скорее всего, нам придется переодеться фермерами или даже нищими…

Дугалл приподнял бровь.

— Ты удивляешь меня, парень. Неужели ты думаешь, что я отправлюсь на войну в своих лучших шелках? Так ведь и попортить их недолго. Нет, уверяю тебя, мой мальчик, я переоденусь перед отъездом.

Лахлан недоуменно посмотрел на своего кузена.

— Зачем ты хочешь ехать в Дан-Горм, Дугалл? Неужели тебе не хочется поехать со мной на восток?

Дугалл расправил пальцы так, чтобы полюбоваться блеском своих колец.

— Как вы уже упоминали раньше, Ваше Высочество, мы не получали никаких вестей из Равеншо. Последнее письмо от моего дорогого отца пришло шесть месяцев назад, и в нем говорилось лишь о том, что Яркие Солдаты приходили к нему, выражая желание использовать бухты и гавани Равеншо. Вполне естественно, я чувствую сыновнее беспокойство. Мне подумалось, что сейчас самое время навестить владения предков.

— Да, мне хотелось бы узнать, вторглись ли тирсолерцы и в ваши земли, — сказал Лахлан.

Дугалл пожал плечами.

— Меня тоже это немного интересует, Ваше Высочество.

— И ты сможешь передать нам новости, — пробормотал Ри, запоздало вспомнив, что кольца, унизывавшие руки его кузена, служили не просто украшением. Дугалл Мак-Бренн был полностью обученным колдуном, одним из немногих, оставшихся в стране. Его знания вполне позволяли их обладателю войти в Совет колдунов, но прионнса не мог быть его членом, поскольку совет должен сохранять независимость от светской власти.

Кузен Лахлана улыбнулся.

— Ну разумеется, смогу, дорогой мой. Мне также пришло в голову, что стоило бы послать гонцов в Тирейч и посмотреть, как они поживают и не могут ли оказать нам поддержку. Всадники были бы нам сейчас весьма полезны.

— Да, это так, — горячо согласился Лахлан. Одной из его наиболее насущных проблем была нехватка кавалеристов, поскольку лишь Красных Стражей учили воевать верхом на лошадях, а большинство из них скрывалось от нового режима.

— Судя по всему, Кеннет Мак-Ахерн — гордый человек и никому не уступит того, что принадлежит ему по праву. Я видел его, когда он приезжал в Риссмадилл на Ламмасский Собор, и это действительно высокомерный прионнса. Думаю, он с большей готовностью согласится помогать нам, если Ри пришлет к нему своего кузена, а не какого-нибудь скромного гонца.

— Опять верно, — сказал Лахлан, с некоторым скептицизмом оглядывая своего кузена. — Хотя я и очень удивлен, что ты предлагаешь себя самого на роль скромного гонца, Дугалл. Ты уверен, что не хочешь завоевать славу на поле битвы в Блэйргоури?

— Я стремлюсь лишь служить моему Ри, — ответил он с апатичным поклоном. — Хотя должен признать, что надеюсь вернуться с армиями как Равеншо, так и Тирейча за спиной и тем самым заслужить шумное приветствие и ваше одобрение.

— Что ж, если ты сможешь совершить такой подвиг, я буду очень тебе признателен, — отозвался Лахлан. — Хотя мне будет недоставать тебя рядом со мной, когда мы будем биться с Реншо Безжалостным. Судя по всему, нам понадобится каждый колдун и каждый солдат, который у нас есть!

Энгус Мак-Рурах беспокойно заерзал на месте, а волчица села, сбросив сонную девочку, привалившуюся к ней. Шум, с которым та свалилась на пол, привлек внимание Лахлана, и он обернулся к ним.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — сказал Энгус, — но боюсь, что мне тоже придется покинуть вас. Теперь, когда зимние снега уже начали таять, я спешу вернуться в свои земли. Вы же знаете, что прошел почти год с тех пор, как я покинул Рурах, и все это время я не видел ни мою жену, ни моих людей.

— Но ты понадобишься мне, когда мы осадим Блэйгоури, — в некотором смятении воскликнул Лахлан, которого в прошлом уже не раз выручали советы и поддержка Мак-Рураха.

Энгус твердо выдержал его взгляд.

— Я благодарю Ваше Высочество за такую лестную оценку и поеду с вами, если таков будет ваш приказ. Но, как вы знаете, у меня с собой лишь горстка людей. Если я вернусь в Рурах, то смогу навести порядок в моих землях, проследить за тем, чтобы указы против колдовства и волшебных существ были отменены, и собрать армию, которую приведу вам на помощь. И, что более важно, я смогу вернуть Фионнгал в объятия ее матери. Уже почти шесть лет, как ее похитили, милорд, и Гвинет очень переживала ее исчезновение.

Лахлан взглянул на Изолт, лицо которой при словах Мак-Рураха смягчилось. Сама недавно ставшая матерью, она представляла, как горевала Гвинет Ник-Шан, когда ее маленькую дочь похитили по приказу Лиги по Борьбе с Колдовством. Она легонько кивнула, и Лахлан неохотно дал Энгусу разрешение вернуться в Рурах.

— Но ты понадобишься мне, Энгус, так что быстрей завершай свои дела и возвращайся, — сказал он. — Блэйргоури — всего лишь первая из наших целей. Война будет долгой и кровавой, не забывай об этом, и мне понадобится поддержка всех прионнс.

— Я вернусь как только смогу, — заверил его Энгус. — И приведу с собой армию, Ваше Высочество, это я вам обещаю.

Лахлан благодарно кивнул, но тревога так и не сошла с его лица. Ему никогда еще не приходилось планировать войну, поскольку в годы сопротивления они ограничивались лишь короткими вылазками и мелкими стычками. При всей своей практичности ни Мегэн, ни Энит не обладали достаточными знаниями в области тактики и снабжения армии, чтобы помочь ему, а большинство военных советников его брата бежали, присоединившись к армии Реншо. Изолт имела огромный опыт в искусстве Шрамолицых Воинов, но ее опыт включал в себя рукопашную борьбу, а не вооружение и развертывание почти шести тысяч солдат.

Со своим крошечным штабом Лахлан должен был не только командовать войсками, но и организовывать действенные подразделения обслуживания, в которые входили кузнецы, следящие за лошадьми, плотники, строящие осадные машины, и инженеры, проектирующие и возводящие укрепления. Он должен был также попытаться установить надежные линии связи между различными подразделениями и обеспечить обозы со стадами коз и овец, чтобы кормить их всех. И, что труднее всего, необходимо было найти средства, чтобы все это оплачивать. Большая часть казны была брошена в спешке побега из Риссмадилла, а учитывая то, что дворец до сих пор осаждала тирсолерская армия, Лахлану нужно было искать другие источники средств.

К счастью, Лукерсирей был богатым городом, в котором действовало более пятидесяти различных гильдий, от шелкоткачей до часовщиков и гончаров. В обмен на обещание щедрых дотаций в будущем молодому Ри удалось получить достаточные средства на ближайшее время, но он слишком хорошо понимал, насколько поддержка купцов зависит от быстрого успеха в войне.

Главной его проблемой до сих пор оставалось питание солдат, поскольку он был преисполнен решимости не повторять действий Красных Стражей, просто забиравших все необходимое у фермеров. Рионнаган, Клахан и Блессем были богаты зерном, фруктами и мясом, но Яркие Солдаты пролетели над краем, точно саранча, унося с собой то, что было им нужно, и уничтожая все остальное. Те части южного Эйлианана, которые не покорились захватчикам, уже и так надрывались в попытках прокормить тысячи беженцев, наводнивших Лукерсирей и верхний Рионнаган. Лахлан знал, что необходимо как можно раньше начать весенний сев, чтобы к следующей зиме у них была пища, поэтому ему пришлось отрядить часть своей армии помогать фермерам и защищать посевы.

Нахмурившись, Лахлан размышлял, пошел ли бы он на восстание, если бы точно знал, какую ответственность несет на себе Ри. Но теперь уже было слишком поздно задумываться; он был Мак-Кьюинном, Ри Эйлианана и Дальних Островов, хранителем Лодестара, и на его плечах лежало будущее страны. Он вздохнул и снова склонился над картой.

* * *

— До чего же утро сегодня холодное и промозглое, — поежившись, сказала ткачиха, придерживая шаль под подбородком рукой в синеватой сеточке вен. Ее ноги, ступающие по ледяным булыжникам мостовой, были босы, и она переминалась с ноги на ногу в тщетных попытках как-то согреться. В руках она несла длинные рулоны груботканой серой материи.

— Да уж, — с ухмылкой отозвался стражник у дворцовых ворот, — но я с радостью обогрел бы тебя.

— Ну ты и нахал, — сказала она. — Что бы сказал мой муж, услышь он тебя?

— Надавал бы ему зуботычин, насколько я знаю Джимми Сапожника, — сказал второй стражник, дуя на замерзшие руки. Он взглянул на небо, тускло сереющее над городскими крышами. — Похоже, вот-вот закапает.

— Похоже, не просто закапает, если эти тучи подойдут поближе, — заметила еще одна ткачиха, хрипло закашлявшись. — Ох, до чего же в этом году суровая зима!

— Будем надеяться, что весной и погода, и новости будут получше, — сказала третья. — Говорят, лорды с нагорий пообещали Ри свою поддержку, а значит, армия увеличится еще по меньшей мере на тысячу человек.

— Да, но говорят, что этих мерзких Ярких Солдат в одном только Блессеме стоит двенадцать тысяч, а по болотам подходят все новые и новые. Это в два раза больше, чем удалось собрать Ри, — со вздохом сказала ее товарка.

— Эй, эй, женщина! — раздраженно окликнул ее возница с повозки, стоявшей позади них. — Мы что, все утро тут будем ждать, пока ты треплешь языком о том, в чем ничего не смыслишь?

Ткачиха окинула его пренебрежительным взглядом, но все же прошла через городские ворота вместе со своими спутницами, с головой закутанными в пледы, чтобы защититься от пронизывающего ветра, и так же, как она, несущими рулоны серой материи. Они уверенно двинулись по длинной обсаженной деревьями аллее, перекликаясь с солдатами, тренирующимися неподалеку. Ткачихи были во дворце частыми гостьями, выполнявшими различные работы для Туарисы Швеи. Серая ткань, которую они несли, была соткана в гильдии ткачей Лукерсирея и предназначалась на килты и плащи для солдат. Обмениваясь шутками и смеясь, они вошли в огромный вестибюль дворца и направились в восточное крыло, превращенное в штаб армии.

Никто не заметил, как одна из них отстала, крепко придерживая плед под подбородком. Рулоны материи, которые она несла, закрывали ей почти все лицо, так что из-за них можно было разглядеть только два серебристо-голубых глаза. Подождав, пока ткачихи не скрылись за дверью, одинокая фигурка метнулась через двор и нырнула в боковую дверь.

Сердце Майи колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, но она не поднимала низко опущенного лица, прикрывая его рулонами материи. Если бы кто-нибудь остановил ее, она просто притворилась бы, что заблудилась, и позволила бы отправить себя в восточное крыло. Она была готова своим пением заставить любого забыть все, поскольку не утратила способности очаровывать людей и подчинять их своей воле даже после того, как разбилось зеркало Лелы. Но те, кто обладал сильной волей или даром ясновидения, могли не поддаться ее чарам, поэтому на тот маловероятный случай, если ее магия не сработает, она несла в рукаве узкий кинжал, хотя и отчаянно надеялась, что ей не придется его использовать. Майя еще ни разу не убила никого собственными руками, хотя и обрекла на смерть очень многих. У нее было беспокойное чувство, что не так-то легко будет сохранить маску холодного безразличия, если придется самой нанести удар.

Майя благополучно преодолела людные дворцовые коридоры, хотя несколько раз узнавала кого-то из своих прежних слуг и советников, так что ей приходилось повыше поднимать свои рулоны, чтобы прикрыть лицо. Она очень жалела, что не знает заклинание красотки и не может замаскироваться. Снова обратиться к карлику она побоялась, поскольку слишком хорошо знала его злобный характер и жажду власти. В миг раздражения он вполне мог решить выдать ее, а Майя не хотела давать ему ни малейшего повода к этому до тех пор, пока на Мак-Кьюинна не будет наведено проклятие.

Вид Дункана Железного Кулака, спускающегося по лестнице, вогнал ее в панику, и она нырнула в какой-то коридорчик, подождав, пока он не скрылся из виду. Прошло еще некоторое время, прежде чем ее бешено колотящееся сердце немного успокоилось, ибо она не сомневалось, что в случае разоблачения ее ждет суд и публичное унижение, а потом и неизбежная казнь. Если повезет, это будет быстрая смерть под топором палача; если же нет — смерть на костре, к которой она приговорила многие тысячи ведьм по всей стране.

При этой мысли ее кожа стала холодной и липкой, и ей пришлось вцепиться рукой в столик, чтобы не пошатнуться. Но она не колебалась, проверила, пуст ли коридор, и продолжила свой путь. Веская причина завела ее так далеко, и она не могла позволить страху ослабить ее решимость.

После штурма дворца, который произошел в Самайн, Майя бежала, в буквальном смысле слова, в чем была. По какому-то немыслимо неудачному стечению обстоятельств она даже была вынуждена оставить в руках врага свою дочь. Нырнув в Пруд Двух Лун, она ожидала, что девочка поплывет следом за ней, как инстинктивно делали все маленькие Фэйрги. Но Изабо Рыжая схватила Бронвин, и Майя потеряла дочь, а вместе с ней и последний шанс вернуть свою власть. Без Бронвин Майя была всего лишь Вдовствующей Банри, которую ненавидел ее деверь и которой больше не было места в стране, где еще так недавно ее любили и восхищались ею.

В ту ночь уходящая вода увлекла ее за собой в подземные каналы, а потом выплюнула, израненную, замерзшую и почти без сознания, у входного отверстия одной из огромных сточных труб. Там ее и нашла старая уличная проститутка, чьи давно ушедшие молодость и красота лишали ее возможности найти приют в одном из многочисленных лукерсирейских борделей. Рябая Молли когда-то была одной из самых высокооплачиваемых шлюх в Лукерсирее, но возраст и сифилис взяли свое, и теперь она была худой морщинистой старухой с многочисленными болячками, обезображивающими ее лицо, губы и руки. Однако же годы жизни на улице, в течение которых ей приходилось продавать свое тело за корку хлеба или горстку медяков, не ожесточили ее доброе сердце, и Майе не составило никакого труда очаровать ее. Охваченная жалостью, Рябая Молли дотащила Майю до кучки грязных и рваных одеял, служивших ей домом и постелью, и выхаживала ее, пока к ней не вернулось сознание и силы. Молли так и не задумалась над причинами своего непреодолимого желания помочь и защитить подобранную фэйргийку, несмотря даже на то, что в результате этого она сама чуть не умерла с голоду.

Разлетевшиеся осколки волшебного зеркала оставили на лице Майи глубокие порезы, но к ее собственному изумлению паутина ран на щеке чудесным образом зажила, оставив лишь еле заметную сеточку шрамов. Однако иллюзия человеческой красоты, которую она создала и поддерживала с помощью зеркала, рассеялась, и лицо, смотревшее на нее из зеркального осколка старой проститутки, вне всякого сомнения было лицом Фэйрга. Майя очень боялась, ведь она знала, что за ее голову будет назначена высокая цена, а в Лукерсирее слишком многие были бы счастливы получить такую награду. У нее не было ни одежды, ни денег, ни друзей, а зима стояла лютая. Бывшей банри не оставалось никакого выбора, кроме как послушаться совета Рябой Молли и искать убежища в борделе. Именно Молли отвела ее к карлику и заплатила за наложение первого заклинания красотки своими собственными трудно заработанными грошами, и Молли же представила ее Черному Донафу.

Всю зиму Майя, подавляя в душе гордость и отвращение, продавала свое тело за золото. В конце концов, говорила она себе горько, чем иным она занималась последние шестнадцать лет? Она соблазнила Джаспера Мак-Кьюинна, когда тот еще едва вышел из мальчишеского возраста, и все эти годы удерживала его красотой своего тела и мастерством в искусстве любви. Не ради золота, разумеется, хотя Мак-Кьюинны были богаты, и она, будучи его женой, ни в чем не нуждалась. Ради власти и отмщения за своего отца она обольстила его и вышла за него замуж, околдовала его и высосала из него все жизненные силы. Ради власти и величия Фэйргов.

Но все эти шестнадцать лет интриг и обольщения были напрасны. Джаспер был мертв, как и планировалось, но она не правила вместо него, а проклятый Шабаш Ведьм каким-то образом снова собрался и опять стал силой в стране. Майя потерпела поражение и потому не осмеливалась вернуться к своему собственному народу. Король Фэйргов никогда не прощал поражений. Лучшее, на что она могла надеяться, это снова стать пешкой в руках ее отца, сексуальной игрушкой для того мужчины, который находился в фаворе у короля. В худшем случае он скормил бы ее своему морскому змею, если бы ему пришла охота взять на себя этот труд. При мысли о столь мрачном будущем Майя скрипела зубами и копила золото, дожидаясь удобного случая получить обратно свою дочь, а вместе с ней и возможность вернуть себе власть.

Хотя тем холодным утром в коридорах дворца было полно народу, Майе посчастливилось без помех добраться до прачечной. Она стащила из аккуратных стопок на полках чистый фартук и чепец, затолкав свои рулоны материи за корзину с грязным бельем. Ее сердце забилось быстрее, когда она направилась обратно в главное крыло дворца, поскольку теперь она не могла больше прятаться за своими свертками и чувствовала себя обнаженной. Но она знала, что знать редко удостаивала дворцовую челядь взглядом, и была уверена, что с легкостью доберется до верхнего этажа и никто ее не остановит. Единственная опасность заключалась в том, что ее мог увидеть кто-нибудь из управляющих и понять, что она не служанка. Увидев забытые кем-то в углу ведра с мыльной водой и швабру, она схватила их и понесла швабру так, чтобы ее щетинистая головка скрывала ее лицо.

Она как раз доставала из гардероба рубаху, когда услышала за спиной скрип открывающейся двери. Упав на колени, она притворилась, что натирает пол, в тот самый момент, когда по полу послышались быстрые легкие шаги.

— Ты что, только сейчас убираешь комнату Ри? — сердито спросил молодой женский голос. — Разве ты не знаешь, что он вот-вот вернется с плаца? Это нужно было сделать еще несколько часов назад!

Майя что-то забормотала в ответ, не поднимая лица. Слишком очевидно было, что комнаты уже были тщательно убраны, поскольку под кроватью не было ни пылинки, не говоря уж о клочке волос или обрезке ногтя. Она надеялась хотя бы застать постель Ри незастеленной или его грязную одежду валяющейся на полу, но ее ждало разочарование. Однако ей было так нужно найти что-нибудь, что можно было бы отнести Крошке Вилли, что даже несмотря на то, что рубахи в гардеробе были чистыми, по длинным прорезям на спине она определила, что они принадлежат Лахлану, и прихватила одну из них в надежде, что на ней все-таки остались какие-нибудь следы его тела.

Шаги остановились рядом с ней, и на ее плечо опустилась маленькая шершавая рука.

— Выметайся отсюда, девушка! Ри очень рассердится, если обнаружит тебя здесь, ты же знаешь, что в последнее время он не в духе!

Майя кивнула и сказала:

— Ох, да, я только закончу.

Но рука, оказавшаяся неожиданно сильной, подняла ее с колен.

— Я что, не ясно сказала, чтобы ты выметалась отсюда! — прозвучал сердитый голос.

Потом рука резко упала и раздался удивленный возглас. К изумлению и радости Майи, служанка воскликнула:

— Ваше Высочество! Что вы здесь делаете? Разве вы не знаете, что вас убьют, если обнаружат?

Майя посмотрела в полные обожания голубые глаза и почувствовала, как ее охватывает удовлетворение и радость. Похоже, не все слуги Лахлана Крылатого были рады его правлению. За шестнадцать лет своего пребывания у власти она потратила немало времени на то, чтобы очаровать всех, кто общался с ней, искусно накладывая на них чары принуждения, чтобы они беспрекословно подчинялись ее воле. Жрицы Йора называли такую способность ледой, и она не раз выручала Майю, в особенности тогда, когда помогла подавить волю Латифы Кухарки, которая провела ее по лабиринту к Пруду Двух Лун.

— Значит, ты знаешь, кто я такая? — спросила она мягко. — Ты знаешь, кто я такая, и не выдашь меня? Ты знаешь, кто я такая, но не позовешь стражу?

— Я знаю, кто вы, но не выдам вас, — послушно повторила служанка.

— Ты будешь помогать и служить мне? — спросила Майя, и ее хрипловатый голос запульсировал силой. — Ты будешь верна и поможешь мне?

— Я буду помогать и служить вам, — отозвалась та.

— И никому не скажешь, что видела меня.

— И никому не скажу, что видела вас.

— И будешь приходить ко мне и рассказывать обо всем, что происходит во дворце?

Служанка опять повторила то, что велела Майя, и та облегченно вздохнула. С этой девушкой ей пришлось приложить лишь совсем немного усилий, поскольку ее воля и желание уже и так были подчинены Майе. Похоже, она была одной из тех многочисленных служанок в Риссмадилле, которые были так преданы своей Банри, что бережно хранили обмылки из ее купальни и ссорились за честь чистить ее туфли. А если среди слуг и последователей Ри была одна, которая до сих пор любила ее, то найдутся и другие. Подорвать власть молодого ули-биста будет куда легче, чем она ожидала.


Лиланте открыла глаза и огляделась вокруг. По ее сучьям прыгали солнечные зайчики, и она ощущала, как под гладкой корой начинают шевелиться первые почки. Над ней громко заливалась какая-то птица, но древяница чувствовала, что ее грызет непонятная боль. Понадобилось немало времени, чтобы понять, что ее мучает, поскольку она еще не успела стряхнуть с себя зимнее оцепенение. Потом она вспомнила и зажмурилась, пытаясь снова погрузиться в благословенную дремоту. Но солнце пригревало, и земля под ней бурлила новой жизнью. Лиланте больше не могла спать.

Она нерешительно потянулась, потом пошевелила корнями, отряхивая с них землю и подставляя ветви теплому ветру. В воздухе витал запах весенней зелени, и против ее воли все соки в ней побежали быстрее. Несмотря на то, что Лиланте чувствовала себя глубоко несчастной, ей очень хотелось есть.

При первых же неловких шагах что-то соскользнуло с ее ветвей и упало на землю. Удивленная, она отступила назад и увидела лежащую на траве длинную рыжую косу. Она нерешительно нагнулась и подняла ее, сразу же поняв, что коса принадлежит Изабо. Перед ее мысленным взором промелькнул посеребренный луной снег и в ушах зазвучали извинения молодой ведьмы, прятавшей косу в ветвях Лиланте. В ее раскосых зеленых глазах засверкали слезы, а в душе вспыхнул такой гнев, что она чуть было не отбросила косу.

Лиланте любила Изабо как сестру, ее теплота и щедрость заполнили холодную ноющую пустоту в душе Лиланте. И все же с тех пор, как прошлой весной Лиланте повстречалась с Дайдом, вся тоска древяницы по любви и нежности сосредоточилась на неунывающем ясноглазом циркаче.

То, что она скрывала и подавляла свои чувства, лишь подхлестнуло ее страсть. Обнаружить Изабо с Дайдом в столь близком и горячем сплетении было для нее двойным предательством, ни в коей мере не смягчаемом тем фактом, что ни один из них не подозревал о ее чувствах. Вопреки всему, Лиланте больше винила Изабо. Она всегда так сочувствовала и так понимала переживания древяницы; она должна была знать, упрямо думала Лиланте. Она должна была догадаться.

Ее пальцы сжались на рыжей косе, и Лиланте снова услышала полный раскаяния шепот Изабо. Лишь тогда до нее дошло, что Изабо прощалась с ней, и в тот же миг ее страдание померкло перед более острой, более неотложной тревогой.

— Ох, Изабо, — прошептала она. — Куда ты ушла? Зачем?

Она остановилась в нерешительности, не зная, что же ей делать. Ее человеческий желудок раскатисто заурчал, и она, наклонившись, подобрала зеленое бархатное платье, в котором была в ту ночь. От долгого лежания на сырой земле оно измялось и перепачкалось, но никакой другой одежды у древяницы не было. Она через голову натянула его и спрятала косу Изабо подальше в один из длинных широких рукавов.

Снег уже почти растаял, и бледно-голубое небо было совершенно ясным. Лиланте нерешительно отправилась на кухню, выискивая в толпе людей, деловито снующих вокруг, хотя бы одно знакомое лицо. Раньше она довольно часто бывала в дворцовой кухне, но всегда вместе с Изабо, и сейчас боялась попросить еды у Латифы. Она неловко застыла у огромной двери, испуганная суетой и шумом множества слуг, работавших внутри.

— Лиланте? — спросил неуверенный голос.

Она робко подняла глаза и увидела, что к ней, дружелюбно улыбаясь идет хорошенькая служанка Изабо. Лиланте с облегчением улыбнулась в ответ, поскольку уже несколько раз встречалась со Сьюки в те несколько недель, которые предшествовали ее бегству в сад.

— Ты вернулась! — воскликнула Сьюки. — Все так беспокоились о тебе. Дайд Жонглер везде искал тебя, и Хранительница Ключа Мегэн очень волновалась. Где ты была?

— Спала, — ответила Лиланте, обнимая себя за плечи тонкими, точно прутики, руками, потому что в тени огромного здания было холодно.

Сьюки сняла свою шаль из козьей шерсти и заботливо накинула ее на плечи древяницы.

— Пойдем, я принесу тебе что-нибудь поесть, — сказала она. — Прошло уже больше месяца с тех пор, как ты пропала, и мы все думали, что ты могла уйти вместе с Рыжей, ведь казалось так странно, что вы обе исчезли примерно в одно и то же время. Но Рыжая говорила, что ты в саду… Ты знаешь, что она пропала?

Лиланте кивнула и показала Сьюки рыжую косу, спрятанную у нее в рукаве.

— Она оставила мне косу, чтобы я могла найти ее, если понадобится.

— Рыжей сейчас все недовольны, — прошептала Сьюки, — потому что она забрала с собой маленькую банприоннсу, а среди лордов многие опасаются, что Ри затеял это все, чтобы убрать ее со своего пути. Все знают, что Его Высочество не… не испытывал добрых чувств к малышке, учитывая обстоятельства. — Она заколебалась, но лишь на миг, потом продолжила. — Но я знаю, что это все неправда, потому что Рыжая любит маленькую банприоннсу и никогда бы не позволила причинить ей зло, это точно.

Лиланте послушно пошла за круглолицей служанкой, которая подвела ее к табуретке у длинного стола. Спрятав свои сучковатые ноги под подолом платья, Лиланте набросилась на овощное рагу, которое принесла ей Сьюки, внимательно слушая маленькую служанку, просвещавшую ее относительно того, что происходило во дворце.

— Теперь, когда Кандлемас прошел и празднества по случаю дня рождения Банри закончены, мы все будем готовиться к выступлению армии, — сказала она. — Представляешь, я еду с ними, потому что меня взяли в няньки к маленькому прионнсе.

Эти слова вызвали у Лиланте восклицание, ибо она не знала ни о рождении Доннкана, ни о смерти его сестренки. Сьюки вздохнула и покачала головой, печально рассказывая о маленькой мертворожденной девочке, но тут же начала восхищаться силой и красотой оставшегося в живых мальчика.

— У него крылья, представляешь; удивительно, правда? А глаза у него не голубые, как у всех младенцев, а желтые, как у птицы.

— Как у его отца, — сказала Лиланте.

— Да, — согласилась Сьюки, немного поколебавшись, прежде чем продолжить. — Они берут малыша с собой, представь, берут такого кроху на войну. Вот почему я тоже еду, чтобы присматривать за мальчиком и ждать Ее Высочество. — Она хихикнула. — Мак-Танах аж побагровел, когда Ее Высочество сказала, что тоже поедет. Он сказал: «Что это будет за военная кампания, если мы потащим с собой женщин и детей?» А она просто посмотрела ему в глаза и ответила: «Победоносная, потому что я буду там и позабочусь об этом». Она такая странная, эта новая Банри, правда?

Лиланте сказала:

— Да я не знаю, я всего несколько раз ее видела.

Сьюки залилась краской и принялась вертеть в пальцах край своего фартука.

— Ну, я хотела сказать, что она не такая, как большинство благородных дам, которые весь день сидят, болтают, орудуют иглами и занимаются всякой ерундой. А Ее Высочество следит за обучением лучников, выступает на военных советах и отдает приказы Телохранителям. Просто она так смешно говорит и все время такая серьезная, вот что я имела в виду.

Лиланте дочиста выскребла миску, Сьюки продолжала:

— Ну, например, как когда Его Высочество попытался оставить ее в Лукерсирее с малышом. Она взглянула на него этим своим взглядом и сказала: «Но Лахлан, ты же знаешь, что я не могу остаться здесь, когда ты едешь на войну. На мне лежит гис перед тобой, разве ты забыл? Я поклялась никогда не расставаться с тобой».

— А что такое гис ? — спросила Лиланте, и хорошенькая служанка, хихикнув, пожала плечами и сказала:

— Не знаю, но Ри покраснел и ничего не сказал, так что я думаю, это какой-то договор, который они заключили, никогда не расставаться. Правда, здорово? — И она снова захихикала.

— Глядите, девочки, кто снизошел до того, чтобы навестить нас, простых судомоек, — прозвучал громкий насмешливый голос. — Никак это королевская нянька Сьюки собственной персоной! А я-то думала, что она возгордилась и больше носу к нам не кажет!

Лиланте подняла глаза, съежившись на своей табуретке, потому что подобный тон был ей очень хорошо знаком. Перед ними, уперев руки в полные бедра, стояла девица в грязном переднике и с очень красными обветренными руками. За ней, усмехаясь, стояло несколько кухонных служанок.

Сьюки вспыхнула и вскочила на ноги.

— Я не виновата в том, что меня попросили присматривать за малышом, — сказала она, оправдываясь. — Не злись на меня, Дорин, ты же знаешь, что я никогда не лезла вперед других и никем таким себя не воображала.

— Ну где уж нам знать, — презрительно протянула пышнотелая девица, — таких проныр как ты, которые подлизываются к новому ри и забывают старых подруг.

— Это все потому, что я помогала Рыжей с маленькой банприоннсой, поэтому они знали, что я умею обращаться с малышами…

— Да, конечно, — сказала Дорин. — Такая тощая малявка? Да я готова биться об заклад, что ты никогда раньше и младенца-то на руках не держала! Просто ты уж своего не упустишь.

Сьюки открыла было рот, чтобы что-то сказать, но тут вступила еще одна служанка:

— Вот уж я удивилась, что ты согласилась нянчить ведьмино отродье, Сьюки. И как тебе не страшно?

— Он ведь совсем крошка, Элси, как ты можешь такое говорить, — еле слышно возразила Сьюки, а остальные девушки начали боязливо оглядываться по сторонам и зашикали на подругу.

— Придержи язык, милая, — сказала Дорин, — а не то сейчас эта старая клуша Латифа придет и напустится на всех нас.

Элси тряхнула головой в белом чепце, голубые глаза непокорно сверкнули.

— Что бы ты там ни говорили, а он ведьмино отродье, да еще и ули-бист, с такими-то крыльями и глазами.

Лиланте почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, и невольно скрестила ноги, заметив, какие косые взгляды бросают на нее служанки. В своем перепачканном платье с длинной гривой волос-прутиков, на которых начали пробиваться первые листики, она знала, что действительно выглядит как настоящий ули-бист. И снова ей страстно захотелось оказаться где-нибудь в лесу, подальше от всех, кто презирал и ненавидел тех, в чьих жилах текла не человеческая кровь.

Сьюки, должно быть, почувствовала, что творится в ее душе, поскольку сказала горячо:

— Ты же знаешь, что нельзя так говорить, Элси; Ри издал указ против этого, и у тебя будут большие неприятности, если кто-нибудь передаст ему твои слова.

— Вы только послушайте ее, — восхищенно сказала Элси, — она уже двумя руками за новый порядок. Быстро же птичка запела по-новому.

Круглые щеки Сьюки покраснели, в глазах блестели слезы.

— Моя бабушка всегда говорила, что новая метла чище метет, — ответила она, высоко подняв подбородок. — А вам, девушки, лучше не забывать об этом.

Сьюки подобрала юбки и сказала:

— Пойдем, Лиланте, я знаю, что Хранительница Ключа очень хочет поговорить с тобой, и Его Высочество, думаю, тоже. Не обращай внимания на этих завистливых куриц, они просто скудоумные злюки. — Высоко подняв голову, она гордо прошла мимо служанок, и Лиланте тихо последовала за ней, не глядя им в глаза.

— Фу-ты ну-ты, маленькая да удаленькая, — насмешливо протянула у них за спиной Дорин, но Сьюки не обратила на нее внимания, быстро ведя Лиланте по коридорам кухонного крыла.

В конце концов они обнаружили Изолт и Лахлана в жилище Мегэн в Башне Двух Лун. Старая колдунья, несмотря на свою слабость, отказалась лежать в постели, сославшись на то, что у нее слишком много дел, чтобы позволять всем суетиться вокруг и нянчиться с нею. Она сидела в своем кресле с высокой спинкой, такая же прямая, как всегда, с узкими черными глазами, так и сверкающими нетерпением, слушая бесконечные жалобы Лахлана. Изолт сидела у окна, кормя грудью маленького Доннкана, а у очага, поджав ноги, пристроился клюрикон Бран, крошечными умелыми стежками зашивая рубаху.

— Ну, Лахлан, если бы да кабы, да во рту росли грибы, то был бы не рот, а целый огород, — отрывисто сказала Мегэн. — Невозможно ковать мечи и наконечники стрел из ничего; видит Эйя, мне бы очень этого хотелось! Придется обойтись тем, что есть. Ты же знаешь, мы отправили пленных на рудники в Сичианских горах, и скоро у нас будет больше металла для кузниц. А до тех пор солдаты должны довольствоваться имеющимся у них оружием.

— Но как мне вести войну, если моя армия — горстка необученных, неопытных, недисциплинированных и невооруженных детей? — раздраженно воскликнул Лахлан.

— Мудро и отважно, — отрезала Мегэн. — А как еще может вести войну Мак-Кьюинн?

Она одним мановением руки заставила его проглотить язвительный ответ и улыбнулась Лиланте.

— Значит, ты вернулась к нам, милая? Надеюсь, зимний сон придал тебе сил?

С беспокойством раздумывая, знает ли Хранительница Ключа, почему она так поспешно сбежала в парк, Лиланте кивнула, робко улыбнувшись в ответ.

Донбег, свернувшийся калачиком на коленях Мегэн, ободряюще пискнул, и она механически ответила ему.

— Нам недоставало твоих рассказов о лесных существах, хотя это побудило меня поручить нескольким из наших учеников разыскать упоминания о древяниках, ниссах и клюриконах в тех немногих книгах, что у нас остались, — сказала Мегэн. — Я выяснила кое-какие интересные вещи, которых не знала раньше. Скажи, Лиланте, ты слышала о Летнем Дереве?

Донбег взволнованно заверещал и, взобравшись по длинной седой косе Мегэн, уселся у нее на плече. Лиланте пожала плечами.

— Нет, миледи.

Мегэн вздохнула.

— Обидно, а я надеялась, что ты сможешь добавить что-нибудь к тем скудным сведениям, которые я нашла. Ну да ладно.

Клюрикон положил иглу, его мохнатые ушки встали торчком. Он торжественно затянул:


Десять тысяч ребятишек я родил на свет,

Только я вот все живу, а их уж нет.

До чего ж красивы были дочери мои,

Погубили те их, кому были дороги они.

Крепкими и сильными были сыновья,

Только скоро высохли, жив один лишь я.

Но по ним я не горюю и не плачу, нет,

Скоро дети новые явятся на свет.

Сильные, красивые, дочки, сыновья,

Когда песнь купальскую вновь услышу я.


Все удивленно уставились на него, и он сказал:

— Летнее Дерево, Поющее Дерево.

Мегэн проговорила медленно:

— В одном из упоминаний, которые я смогла отыскать, описывается «сад с огромным деревом, покрытым цветами, ароматными, точно розы, которое поет на ветру».

— Летнее Дерево, Поющее Дерево, — повторил клюрикон.

Мегэн впала в задумчивость. Все молча ждали, только Лахлан слегка ерзал на стуле да у груди Изолт посапывал малыш. Очнувшись, Мегэн оглянулась, точно удивленная тем, что они все еще здесь.

— Ты знаешь, что Изабо покинула нас? — спросила она внезапно.

Лиланте кивнула, а Сьюки сказала, задыхаясь:

— Рыжая оставила ей свою косу, правда, странно? Чтобы можно было снова найти ее, так она сказала.

Взгляд Мегэн стал более острым, а Лахлан сжал кулаки.

— Это так? — спросила старая ведьма. Лиланте неохотно кивнула и, вытащив свернутую в кольцо косу, показала им. Мегэн повелительно протянула руку. Древяница отдала ей косу еще более неохотно. В комнате что-то изменилось; она почувствовала, как молчание стало более напряженным, и это обеспокоило ее. Мегэн с отсутствующим видом пробежала по косе пальцами.

— Ты можешь сказать, где она? — спросил Лахлан. Когда Мегэн не ответила, он устремил испытующий взгляд желтых глаз на лицо Лиланте, и та сказала неуверенно:

— Она очень далеко. Где-то на севере.

— Изабо направляется в тайную долину? — он бросил взгляд на Мегэн. — Неужели ей удалось так быстро преодолеть такое большое расстояние? Почему ни один мой патруль не нашел никаких следов? Даже если бы у нее был плащ-невидимка, неужели он смог бы скрыть ее вместе с этим проклятым конем?

— Плащ-невидимка может стать таким большим или маленьким, как понадобится, — сказала Мегэн, — но я готова поклясться, что плаща у нее нет. — Ты же помнишь, что мы долго искали его после того, как Майя уплыла, но так и не нашли. Кроме того, мы все видели следы копыт жеребца в лабиринте, и они вели только в одну сторону. Даже Изабо не могла заставить лошадь идти обратно по своим собственным следам всю дорогу из лабиринта.

— Но она точно сквозь землю провалилась, — разъяренно сказал Лахлан. — Должно быть, у нее все-таки был плащ-невидимка, никакого другого объяснения нет.

— Она сказала бы нам, если бы нашла его, ведь мы все вместе искали, — сердито сказала Мегэн, потом нахмурилась. — Хотя в этом плаще скрыты странные темные силы, которые искажают ум и волю, — сказала она тихо. На миг она задумалась. — Нет, полагаю, она каким-то образом использовала Старые Пути. Я уверена, что жеребец может знать о них, хотя и не представляю, как ему удалось там пройти. Совершенно ясно, что жеребец Изабо — не простой конь.

— Нет, это бешеная и неуправляемая тварь, — сердито сказал Лахлан. — Надо было его пристрелить на месте!

— Очень странно, — пробормотала Мегэн, — но на миг, когда я увидела его, мне показалось… да нет, этого просто не может быть. Уже почти семнадцать лет прошло. — Она сверкнула глазами на Лахлана, который с угрожающе нахмуренным лицом грыз ноготь на большом пальце. — Даже не думай о том, чтобы тратить людей и силы на преследование Изабо, — предупредила она. — Путь в тайную долину долгий и трудный, кроме того, не забывай, что никто, кроме нас с Изабо, не знает проходов через пещеры. Ты и так вечно жалуешься, что у тебя мало людей, так что не стоит бросать их на заведомо невыполнимое дело. У Изабо своя судьба; когда настанет время, Пряхи снова пересекут наши нити. — С этими словами старая колдунья скатала косу и убрала ее в свой мешок.

Лиланте невольно протестующе дернулась. В этой комнате явно чувствовалась какая-то недоговоренность, которой она не понимала и которая тревожила ее. Древяница застенчиво поджала ноги, но все же сказала:

— Изабо сама отдала мне эту косу, Хранительница. Это все, что у меня осталось от нее. Она хотела, чтобы коса была у меня. — Она протянула руку, хотя ее веснушчатое лицо пылало от смущения.

Пальцы Мегэн сжались, а ее черные глаза впились в Лиланте. Та заставила себя не отводить взгляд, и Мегэн, вздохнув, неохотно протянула рыжую косу древянице.

Она сказала строго:

— Береги ее, милая, ибо если она попадет в недобрые руки, Изабо грозит большая беда. Всегда нужно быть очень осторожным с тем, что когда-то было частицей твоего тела, ибо по ней тебя могут найти или выследить, или даже навести на тебя проклятие, будь то даже обрезок твоего ногтя или пятно пота. — Она отдала косу, и Лиланте снова спрятала ее к себе в рукав.

— Мы хотели дать тебе задание, если ты не против, — сказала ведьма. — Ведь ты все еще хочешь работать с нами, да? — Лиланте еле заметно кивнула, чувствуя, как у нее свело пальцы ног. — Я вижу, что ты несчастлива здесь, во дворце, — сказала Мегэн, улыбнувшись ей. — Ты дитя леса, и несмотря на все наши указы и декларации, осталось еще много таких, кто не доверяет волшебным существам и обижает их. Мне пришло в голову, что ты, возможно, захочешь вернуться в лес и поискать кого-нибудь из своих сородичей.

Лиланте не верила собственным ушам. Это действительно было ее давней мечтой, но как Хранительница Ключа узнала об этом?

— Я часто искала, — сказала она тихо, — но древяники неуловимые создания, и они редко собираются вместе. Их нелегко найти.

— Возможно, если бы ты знала, где искать, то тебе повезло бы больше, — сказала Мегэн. — Я говорила тебе, что велела нескольким ученикам исследовать повадки древяников и других жителей леса. Похоже, древяники собираются вместе по меньшей мере один раз в год, на Купалу, чтобы увидеть цветение Летнего Дерева. Судя по тому, что мне удалось узнать о нем, оно цветет раз в году, и то всего лишь один день и одну ночь. Его цветы священны и обладают особой силой.

— Разве Летнее Дерево — не символ клана Мак-Эйслинов? — спросила Лиланте, внезапно вспомнив, что Дайд как-то рассказывал ей что-то подобное. — Гиллиан носит на шее бляшку с эмблемой цветущего дерева.

— Да, точно, — ответила Мегэн довольно. — Они с сестрой и матерью последние, кто остался от клана Мак-Эйслинов; они наследницы Эслинна и Башни Грезящих, хотя прошло уже несколько десятилетий с тех пор, как Мак-Эйслины правили Эслинном, благодаря амбициям Мак-Танахов. — Она снова замолкла, и Изолт передала насытившегося малыша Сьюки, чтобы та перепеленала и укачала его, а сама встала рядом с Лахланом, положив ладонь на его напряженную руку.

— Значит, вы хотите, чтобы я отправилась на поиски древяников в Эслинн. Зачем? Что вам от них нужно?

— Я хочу, чтобы ты договорилась о поддержке лесных жителей, — сказала старая ведьма. — В прошлом древяники были могущественными союзниками Мак-Эйслинов и сражались на их стороне. Когда мой отец Эйдан Белочубый пытался установить мир в Эйлианане, древяники были среди тех волшебных существ, которые поклялись подчиняться Пакту о Мире, а один из них поставил под документом свою метку. Мы хотим продлить Пакт о Мире, но после шестнадцати лет гонений многие волшебные существа подозрительно относятся к людям, и не без оснований. Мне кажется, они поверят тебе, Лиланте, и ты сможешь убедить их оказать нам поддержку и помощь.

— Они не станут меня слушать. Они презирают меня точно так же, как и вы, люди. — В ее раскосых зеленых глазах показались слезы.

— Но они не будут бояться тебя, Лиланте, и может быть, ты сможешь научить их верить тебе и принимать тебя. По-моему, стоит попытаться. Подумай об этом, пожалуйста, ведь действительно нужно, чтобы они поверили нам, или в этой стране никогда не будет мира.

Лиланте, казалось, не убедили ее слова, но она кивнула, бессознательно погладив косу Изабо, лежавшую у нее в рукаве, и сказала:

— Я подумаю об этом.


— В планировании и возделывании плодоовощных и зерновых культур одним из главных факторов является почва, — бубнил Мэтью Тощий. — Почва является источником питательных веществ и воды и поглощает отходы, накапливающиеся в корневой системе растений.

Диллон вздохнул и уставился на деревья, качающиеся в саду за окном. Почва не интересовала его, но Мэтью Тощий, очень серьезный и исполненный самых благих намерений колдун, считал ее исключительно захватывающей темой и изо всех сил старался заразить своим энтузиазмом учеников. Он был земляным колдуном, который в молодости учился в Башне Благословенных Полей. Получив кольца с лунным камнем и яшмой, он поселился в небольшой деревушке, где каждый год благословлял посевы фермеров и занимался исследованием способов увеличения их урожаев.

Когда началась охота на ведьм, он бежал из своей деревушки, в конце концов отыскав себе новый дом далеко на юге, где никто не знал, что он колдун. Все семнадцать лет после Дня Предательства он провел, возделывая свой крошечный клочок земли и выращивая на нем такие крупные и вкусные овощи, что соседи начали его подозревать. Он вполне мог быть обвинен в колдовстве, если бы не его поведение, исполненное рассудительного достоинства, и не его готовность делиться с соседями-фермерами знаниями по применению удобрений, взращиванию семян и орошению.

Он был бы вполне рад прожить до конца своих дней в той деревушке, но Мэтью Тощий был человеком долга и знал, что Шабаш Ведьм нуждается в нем. Поэтому, когда до него дошли новости о победе восстания, он собрал свои скромные пожитки и вернулся в Башню Двух Лун, чтобы помочь ведьмам в их борьбе. Через несколько дней наиболее молодые и сильные ведьмы и колдуны должны были выступить в поход вместе с армией Ри, и Мэтью Тощий был преисполнен решимости вбить в голову своих студентов как можно больше за оставшееся ему короткое время.

В длинной классной комнате сидело примерно пятьдесят ребят от десяти до пятнадцать лет, и на лицах большинства из них была написана такая же скука, как и на лице Диллона. Некоторые что-то вырезали на деревянных столах перочинными ножичками; другие перешептывались или передавали друг другу сладкие леденцы из древесного сока; третьи заплетали в косички бахрому своих пледов или ногтями отскребали грязь с босых пяток. Диллон выругался себе под нос и принялся раздумывать, разрешат ли ему обучаться военному делу со старшими мальчиками. Он мечтал когда-нибудь поступить в Телохранители, собственную гвардию Ри, которая скакала вслед за ним в бою, а в мирное время охраняла его. Сведения о составе почвы были совершенно ни к чему Синим Стражам, как обычно называли Телохранителей.

Дверь открылась, и в класс вошел высокий мужчина с кудрявыми каштановыми волосами и окладистой рыжей бородой. С ним была девочка, одетая в подбитый мехом оливковый бархатный костюм и черный плед тонкой работы, повторявшие цвета килта и пледа мужчины. На руке у нее сидела крошечная черная кошка с кисточками на ушах, а по пятам за ними шагала огромная черная волчица.

Мэтью вскочил на ноги, поклонившись и рассыпавшись в приветствиях.

Прионнса Рураха и Шантана склонил голову, сказав:

— Спасибо, любезный. Прошу прощения, что прервал ваш урок, но сегодня мы уезжаем в Рурах, и моя дочь хотела бы попрощаться со своими друзьями.

— Конечно, конечно, — ответил колдун и сделал жест по направлению к классу, полному изумленных ребятишек.

Диллон проворно вскочил на ноги, махнув остальным членам Лиги Исцеляющих Рук, чтобы последовали его примеру. Первым поднялся Джей Скрипач, малиновый от смущения, а Аннтуан и Эртер хотя и отстали, но совсем ненамного. Единственной, кто хоть с каким-то интересом слушал лекцию, была Джоанна, поскольку она знала, что твердые познания в растениеводстве необходимы, если она хочет осуществить свою мечту стать целительницей. Тем не менее, она тоже хотела попрощаться с Финн, поскольку они почти не виделись с ночи восстания, когда та узнала, что она — дочь Мак-Рураха, похищенная Оулом в шестилетнем возрасте. Отданная в ученичество грабителю и наемному убийце, она постигала такие науки, от которых ее высокородные родители были бы совершенно не в восторге, пока наконец не сбежала на улицу, где и познакомилась с остальными. Они были самой проворной и ловкой шайкой попрошаек во всем Лукерсирее, пока не встретились с Йоргом Провидцем и его маленьким учеником Томасом и не образовали Лигу Исцеляющих Рук. Лига немало поспособствовала успеху восстания, произошедшего в Самайн, и последовавшие за ним месяцы казались ребятишкам довольно пресными после напряженного и богатого событиями прошлого года.

Ребята довольно неловко стояли вокруг нее, не зная, что сказать этой закутанной в меха и бархат девочке, так не похожей на оборванную бродяжку, которую знали раньше. Финн, казалось, тоже было неуютно, и она сказала:

— Ну что ж, прощайте, по крайней мере, на какое-то время.

— Может быть, на многие годы, — скорбно сказала Джоанна. — Ты теперь банприоннса, и у тебя не будет времени на таких, как мы.

— Не говори глупостей, — грубо сказала Финн. — Ну разумеется, будет.

— Но ты же будешь в Рурахе, а мы — здесь, — заметил Джей, — так что кто знает, когда мы снова увидимся.

— Я заставлю их привезти меня обратно, — сказала она. — Ведь это единственная Теургия во всей стране, а надо же мне как-то получать образование. — Эта перспектива явно не вызывала у нее никакого воодушевления, но она только помрачнела, когда Диллон сказал быстро:

— Не глупи, Финн, банприоннсы не ходят в школу, у них есть учителя, гувернантки, и все такое.

— Ну а у меня не будет! — воскликнула Финн. — Мало того, что меня тащат в Рурах, так еще и это терпеть придется? Ну уж нет!

— Неужели ты не хочешь ехать? — любопытно спросила Джоанна. — Мне казалось, что тебе понравится быть банприоннсой, ходить в бархате и в украшениях, и чтобы служанка расчесывала тебе волосы, а паж носил платок…

— Это тебе нравятся такие глупости! — яростно воскликнула Финн. — Скучища смертная! Мне гораздо больше хотелось бы учиться наводить чары и стрелять из лука, как вы.

Веснушчатое лицо Диллона помрачнело еще больше.

— Ага, только нас ничему такому не учат, говорят, что слишком маленькие. Магии начинают учить только в шестнадцать лет, и то после того, как пройдешь какое-то дурацкое испытание. Нас учат только каким-то глупостям про грязь.

— Грязь? — непонимающе спросила Финн.

— Да, этот старый зануда только про нее и треплется. Про грязь. Представляешь?

— Ну, Диллон, это же не про грязь, а про то, как выращивать всякие растения! — воскликнула Джоанна. — Нас и другим вещам тоже учат, вроде истории и математики, — сказала она Финн. — Они мне не очень нравятся. Тебе повезло, поедешь в Рурах и будешь жить в замке.

Финн вздохнула.

— Мне хотелось бы лучше остаться здесь, где так много всего происходит.

— Но неужели тебе не хочется увидеть свою маму и снова быть одной семьей?

Джоанна была потрясена. Они с младшим братом Коннором были сиротами, и Джоанна мечтала о том, чтобы это оказалось какой-то ужасной ошибкой, их отец и мать на самом деле остались живы и они снова могли бы жить все вместе. Поскольку именно так и получилось с Финн, ее отношение удивляло девочку.

Финн слегка порозовела и пожала худеньким плечиком.

— Конечно, хочется, — ответила она. — Просто Рурах так далеко. А я ничего не помню.

— Ну, по крайней мере, ты будешь жить в замке, у тебя будут слуги и столько жареной оленины, сколько захочешь, а мы будем болтаться здесь и зубрить всякие глупости, вроде того, как делать компост, — надувшись, сказал Диллон.

— Да, наверное, это здорово, — сказала Финн. — А мой дайаден говорит, что научит меня охотиться, так что на худой конец я научусь стрелять из лука, как Изолт.

— Ну вот, вечно так! — взорвался Диллон. — Ты просто глупая девчонка; тебя будут учить, а нас с Аннтуаном — нет, потому, что мы еще слишком маленькие! Тебе-то зачем уметь стрелять, если ты потом выйдешь замуж за какого-нибудь жирного прионнсу и нарожаешь кучу ребятишек? А я хочу быть солдатом, но нас маринуют в этой идиотской Теургии, а к луку даже подходить не разрешают. Мне и не позволили учиться драться мечом, который Лахлан подарил мне за помощь в восстании!

Аннтуан и Эртер согласно шмыгнули носами, а старший из них сказал:

— Да, это нечестно!

— Пылающие яйца дракона! — воскликнула Финн. — Почему это девочкам нельзя учиться стрелять из лука? Посмотрите на Изолт! Она дерется куда лучше, чем все эти великие солдаты. Ничего удивительного, что тебя держат в Теургии, раз ты такой глупый задавака!

Они сердито переглянулись, и эльфийская кошка на руках у Финн выгнула спину дугой и зашипела. Мак-Рурах подошел и положил руку на плечо Финн.

— Ну, Фионнгал, ты готова ехать?

— Да, вполне, — пренебрежительно ответила она.

Ее отец ласково улыбнулся ребятишкам, сказав:

— Что ж, я понимаю, что Фионнгал грустно расставаться с вами, но вы же знаете, что в замке Рурахов вам всегда будут рады. Надеюсь, когда-нибудь вы приедете навестить нас.

Когда Финн вслед за отцом пошла к выходу, они зашептались и зашевелились. Она не удостоила их прощальным взглядом и прошествовала к двери, прямая, как тростинка.

Джей поколебался, потом позвал ее:

— Если я научусь читать, ты будешь писать мне, Финн?

Она оглянулась на него через плечо, и на лице у нее промелькнула прежняя усмешка.

— Ты научись сначала!

И ушла.


Лахлан и Изолт гуляли в саду, обсуждая свои планы, когда ветви деревьев над их головами внезапно зашуршали, и маленькая фигурка выпрыгнула из листвы, приземлившись перед ними на четвереньки. Изолт мгновенно встала в оборонительную стойку, но тут же опустила руки, узнав ее.

— Диллон! — воскликнул Лахлан. — Что ты здесь делаешь?

Мальчик встал на ноги, не обращая внимания на перепачканные в земле колени и ладони, и сказал:

— Ой, Лахлан, то есть я хочу сказать, Ваше Высочество, прошу прощения, что напугал вас, но меня не пропустили к вам.

— Да, как ни странно, мы были очень заняты, — сухо ответил Лахлан. — Ну, что у тебя такого срочного, что понадобилось подкарауливать меня в кустах?

Веснушчатое лицо Диллона залилось легким румянцем, но он сказал упрямо:

— Ваше Высочество, пожалуйста, возьмите меня с собой, когда будете выходить в поход. Я хочу служить вам.

Лицо Лахлана, которое до того было довольно суровым, разгладилось, и он улыбнулся, хотя выражение лица Изолт так и осталось серьезным и внимательным.

— Да, мой мальчик, я понимаю, почему тебя зовут Дерзким. Прости, Диллон, но мы едем на войну, а не на званый вечер. Будет гораздо лучше, если ты останешься здесь и займешься учебой. Ты еще успеешь навоеваться, когда станешь взрослым.

— Я уже взрослый, — ответил мальчик сердито. — Кроме того, Йорг сказал, что вы берете Томаса, а он ведь совсем мальчишка.

— Но ты же знаешь, что Томас нам понадобится, — раздражаясь, сказал Лахлан. — У нас и без того мало людей, чтобы еще терять их от ран и воспалений. Томас сможет исцелить их и снова сделать сильными. — Он развернулся, собираясь уйти, и бросил через плечо, — Ты должен быть на занятиях, мой мальчик, а не лазать по деревьям в саду. Возвращайся за книжки.

Диллон покраснел еще больше и сказал с достоинством:

— Я довольно рослый парень для своего возраста, Ваше Высочество, и я могу быть вам полезным, вы же знаете. Разве я не помог вам в Самайн?

— Очень помог, — сказала Изолт, и в ее голосе послышалась не свойственная ей обычно теплота.

Диллон продолжил горячо:

— Вам понадобятся оруженосцы, Ваше Высочество, чтобы быть у вас на посылках, и стеречь вашу лошадь, и чистить доспехи… — на миг он запнулся, не зная, что бы еще придумать, потом быстро продолжил, — и мы могли бы нести ваше знамя. — Глаза у него засверкали, и стало совершенно ясно, что его воображение уже рисовало картины того, как он героически и отважно мчится в бой перед самим Ри, неся стяг с оленем Мак-Кьюиннов.

Лахлан чуть было не рассмеялся и не велел ему заняться своими книгами, но Изолт положила ладонь ему на руку, и в ее глазах промелькнуло сочувствие.

— Тебе действительно понадобятся оруженосцы, Лахлан, — сказала она.

Ри бросил на нее скептический взгляд, потом пожал плечами.

— Ты говоришь «мы», Диллон. Полагаю, что ты имеешь в виду всех ребят из Лиги Исцеляющих Рук?

— Да, Ваше Высочество.

— Хм, Мегэн будет недовольна, да и Энит тоже. Они считают, что у этого вашего Джея есть Талант, — сказал Лахлан.

— Значит, мы можем поехать с вами? — воскликнул Диллон.

— Ну, поскольку я не вижу другого способа отвязаться от тебя, то да, — сказал Лахлан, улыбаясь.

Диллон восторженно завопил и неуклюже перекувырнулся колесом, тут же завалившись на спину.

— Пылающие яйца дракона, вот ребята обрадуются! — закричал он.


Мчась по коридору впереди Аннтуана, Эртера и маленького Парлена и чуть не спотыкаясь о мохнатого Джеда, Диллон услышал западающий в память напев виолы Джея. Даже Диллон, который почти не разбирался в музыке, понимал, насколько улучшилась игра его друга за те несколько месяцев, в течение которых его учила старая циркачка. Энит Серебряное Горло не хотела оставаться в стенах Башни Ведьм, пока не услышала, как играет Джей; тогда она улыбнулась и сказала:

— Ладно, останусь, пока у меня снова не начнется зуд попутешествовать, а в моем возрасте кто знает, когда это случится?

С тех пор, как она взяла Джея к себе в ученики, Диллон и остальные мальчики виделись с ним лишь на дневных занятиях, обязательных для всех учеников Теургии. Все оставшееся время Джей проводил в комнатах старой циркачки, слушая ее пение или помогая ее сыну Морреллу учиться играть на скрипке. Джей даже отказался участвовать в ежевечерних баталиях во дворе у башни, когда они доставали свои выструганные из старых деревяшек мечи и бились друг с другом, воображая себя Синими Стражами.

— А вдруг Энит снова захочется попутешествовать, когда придет весна, — говорил Джей, — и что тогда я буду делать? Она единственная, кто знает колдовские песни.

Диллон забарабанил в дверь, и звуки виолы затихли, а за ней и нежный мелодичный голос Энит. Джей с виолой в руке открыл дверь, зажав под мышкой смычок. Он был явно раздосадован тем, что его прервали.

Диллон возбужденно пустился в объяснения. Он не замечал выражения лица Джея, пока у него не кончились слова; тогда он воскликнул негодующе:

— Да что с тобой такое, балда? Язык проглотил? Неужели тебе не хочется пойти на войну вместе с нами?

— Да нет, не то чтобы, — принялся оправдываться Джей. — Просто если я пойду, то не смогу учиться у Энит. Она осталась здесь только для того, чтобы учить меня — она говорит, что не может жить в доме, в четырех стенах ей неуютно. Если я уйду с тобой и с ребятами, она сядет в свой фургон и опять отправится странствовать.

Диллон не верил своим ушам.

— Ты хочешь сказать, что лучше останешься здесь учиться играть на скрипке, чем станешь помощником Ри и будешь носить в бой его стяг?

— Я не просто учусь играть на скрипке, — ответил Джей, и его худые смуглые щеки окрасились смущенным румянцем. Он прижал к себе виолу. — Знаешь, это виола д’амур, одна из величайших реликвий клана Мак-Синнов. Они считают, что ее сделала сама Гвиневера Ник-Синн, а ведь это она воссоздала арфу Синнадар. Для меня огромная честь даже просто прикасаться, не говоря уже о том, чтобы играть на ней.

Диллон взглянул на виолу, которую Джей держал в руках. Он никогда раньше не замечал, что это действительно очень необычный инструмент. У нее было девять струн, натянутых на искусно сделанную деревянную подставку. Ее длинный гриф был вырезан в виде фигуры и лица прекрасной женщины с распущенными волосами и повязкой на глазах.

Он знал, что Хранительница Ключа Мегэн очень рассердилась, когда Лахлан позволил Лиге Исцеляющих Рук в награду за помощь в восстании выбрать себе семейные реликвии из хранилища. Диллон выбрал меч прекрасной работы, который явно имел какое-то историческое значение. Аннтуан тоже выбрал меч, Эртер — украшенный драгоценными камнями кинжал, Джоанна — прелестный браслет, а ее брат Коннор — музыкальную шкатулку с секретом. Парлену приглянулся серебряный кубок с кристаллом хрусталя, вставленным в ножку, а Финн взяла себе охотничий рог, который оказался военным рогом Мак-Рурахов, реликвией ее собственного семейства, вызывавшим дух воинов из прошлого. Хотя в то время она еще этого и не знала, она прихватила и плащ-невидимку, который сначала скрыл Лахлана, когда ему понадобилось проникнуть во дворец к умирающему брату, а потом помог Майе Колдунье незамеченной пробраться через лабиринт к Пруду Двух Лун. После этого плащ исчез, и несмотря на то, что Мегэн организовала тщательные поиски, его так и не обнаружили.

Исчезновение плаща очень встревожило Мегэн, и она сурово выбранила Лахлана. Мечи и кинжал у ребят она отобрала, резко сказав, что они слишком опасны для детей. Теперь, когда они стали оруженосцами Ри, Диллон надеялся, что им позволят носить свое оружие, однако Мегэн настрого запретила это, к огромному расстройству мальчиков. Но Лахлан сжалился над ними и пообещал, что мальчикам дадут маленькие мечи, более подходящие для их возраста и сложения, если они научатся правильно обращаться с ними. Поскольку именно об этом Диллон и мечтал, он не мог понять, почему Джей предпочел обучение игре на виоле, пусть даже старинной и священной.

— Ну и пожалуйста, оставайся здесь и учись играть на своей глупой старой развалюхе, — сказал он с отвращением. — Тогда ты больше не можешь быть моим лейтенантом. Придется назначить вместо тебя Аннтуана.

Джей густо покраснел и выдавил:

— Ну и ладно. Если это именно то, чего тебе хочется, замечательно. Только нечестно вышвыривать меня из Лиги только потому, что я не хочу быть оруженосцем. Хранительница Ключа говорит, что я сделаю для Шабаша больше, если буду учиться тому, к чему у меня есть способности. Она говорит, что очень немногие владеют Талантом петь колдовские песни и что когда-нибудь я стану великим колдуном и буду очаровывать людей своей музыкой.

— Да ничего у тебя не получится, — усмехнулся Диллон.

— А Мегэн считает, что получится, а она ведь Хранительница Ключа, и Энит считает, что получится, а она…

— Просто старая цыганка, — парировал Диллон, разозлившись при мысли, что его лейтенант осмелился перечить ему.

Джей крепче прижал к себе смычок, его губы превратились в тонкую полоску. Послышался голос Энит, зовущей его, и он сказал отрывисто:

— Мне нужно идти. Прости, что не могу пойти с вами, но мое место здесь. Берегите себя.

Раскаиваясь, что вышел из себя, Диллон начал придумывать, что бы ему сказать, но Джей уже вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.


Лиланте разбудило острое ощущение опасности. Она стояла неподвижно, не шевеля ни единой веточкой, и прислушивалась. Поблизости кто-то был. Совсем близко. Она чувствовала его дыхание на своей коре. Пальцы пробежались по стволу, раздвинули ее ветви. По ее жилам медленно заструилась человеческая кровь, и она смогла открыть глаза и вглядеться в темноту. Внезапно ее пронзила мучительная боль. Лиланте беззвучно вскрикнула. Снова и снова она чувствовала, как в ее древесину вонзается холодный огонь, и вскинула вверх все ветви, почти падая. Она ощутила, как коса Изабо выскользнула из глубины ее ветвей. Нападающий бросил топор и схватил косу, потом раздался топот поспешно удаляющихся ног.

Последняя стадия ее превращения закончилась как раз вовремя, чтобы она успела увидеть высокую фигуру, растворяющуюся в сумраке сада, но не узнала ее. Лиланте наклонилась, глядя на то, как из глубоких порезов на бедре вытекает кровь-живица. От боли так кружилась голова, что она еле держалась на ногах. Она вложила все оставшиеся у нее силы в мысленный призыв. Бран, помоги мне…

Цепляясь за соседнее дерево и пытаясь остановить липкую зеленую кровь, Лиланте глотала запоздалые слезы боли и ужаса. Почему на нее так вероломно напали? Кому настолько понадобилась коса Изабо? Кто бы это ни был, он знал, что древяница собиралась покинуть дворец на следующее утро и выехать с отрядом солдат Ри в Эслинн и, возможно, к Летнему Дереву.

Последние несколько недель Лиланте провела в спорах с самой собой. Даже если она и сможет найти в Эслинне каких-нибудь древяников, они скорее всего отвергнут ее, считая полукровкой, думала она. Даже если они и примут ее, то все равно не послушают. Почему волшебные существа из леса должны доверять представителю ненавистных людей, которые рубят деревья и пашут землю, грабительски лишают ее всех металлов и минералов?

И все же Лиланте хотела встретиться с сородичами своей матери и втайне надеялась, что они примут ее, пусть даже отвергнутую сородичами отца. Поэтому Лиланте пришла в этот дальний угол парка, чтобы в последний раз пустить корни в его жирную почву, потому что это, возможно, будет очень нелегко сделать во время путешествия по враждебному краю. Она спрятала рыжую косу глубоко в свои плакучие ветви, понимая, что очень важно, чтобы она была в безопасности. И все же коса исчезла, а Лиланте получила жестокие раны. Она прижала руки к зияющему порезу, и мука сжала ей горло так сильно, что перехватило дыхание. Увидев маленького клюрикона, со всех ног бегущего ей на помощь, древяница печально подумала, что чем скорее она покинет человеческое общество, тем будет лучше. Люди никогда не приносили ей ничего, кроме боли и горя.

ОСНОВА И УТОК

БИТВА ПРИ БЛЭЙРГОУРИ

Ри стоял на помосте, возвышаясь над толпой, с гордо распростертыми крыльями. Рядом с ним стояла Изолт, одетая в простое белое платье, с волосами, упрятанными в льняную сетку. По обеим сторонам расположились прионнсы, все до единого одетые в фамильные тартаны и распахнутые пледы, из-под которых виднелись кирасы из дубленой кожи. За спинами у них были массивные палаши, а из-за поясов и голенищ высовывались кинжалы. Сбоку сгрудился совет колдунов с угрюмыми морщинистыми лицами. Диллон, Аннтуан, Эртер и Парлен гордо стояли с другой стороны, держа квадратные стяги, изображающие эмблему Мак-Кьюиннов, белого оленя в прыжке на оливково-зеленом фоне с золотой короной на ветвистых рогах.

На огромном дворе собрались восемь тысяч мужчин и женщин, выстроившихся шеренгами и каре. Примерно тысяча была вооружена длинными алебардами или пиками из ясеня с острыми наконечниками, сделанными специально для того, чтобы прокалывать тяжелые латы тирсолерских всадников. С другой стороны расположились ряды лучников, часть из которых держала изогнутые луки в собственный рост, а другая опиралась на арбалеты. Сзади выстроились мечники, над их головами виднелись двуручные рукоятки огромных палашей. Всадники стояли рядом со своими скакунами, и ряды кавалерии щетинились деревянными копьями, точно молодой лесок.

Несмотря на то, что с ясного неба светило солнце, батальоны не сверкали, как можно было ожидать. Не было ни пластинчатых лат, ни кольчуг, которые блестели бы в ярких солнечных лучах, ни надраенных шлемов или металлических копий, ни даже стальных мундштуков или удил на конской упряжи. Огромная толпа мужчин и женщин, стоявшая навытяжку перед Ри, была одета в собственную груботканую одежду из некрашеной шерсти и плащи цвета камней, диких трав и серой колючки, трудноразличимые в горах. Туариса Швея и ее помощницы-ткачихи вплели в каждый плащ скрывающие и маскирующие заклинания, так что даже в ярком свете дня войска, казалось, сливались с серыми камнями дворца. Это была идея Изолт. Она никогда не понимала, зачем Красные Стражи носят такую яркую форму, которая превращает их в мишень для стрельбы. На Хребте Мира все Шрамолицые Воины одевались в белое, хотя это и обрекало на смерть множество раненых, которые терялись в ослепительной белизне вечных снегов, пропадая в них навсегда.

— Шрамолицый Воин движется стремительно и бесшумно, как ветер, появляется и исчезает так же непостижимо, как облака, и обрушивается на свою жертву так же внезапно и смертоносно, как молния, — сказала она. — Когда идешь в бой, не стоит одеваться, как болван на ярмарку.

И, что более важно, было решено не тратить металл на декоративные детали и тяжелые пластинчатые латы, которые лишь замедляли передвижение солдат в походе, когда следовало как можно более полно использовать эффект внезапности и мобильности. Вместо этого латы и гетры солдат были сделаны из дубленой кожи, а все оружие было легким и удобным. Хотя многие считали армию Лахлана серой и унылой, дразня солдат Серыми Плащами, в результате этих новшеств войска могли двигаться и быстро, и бесшумно.

С Луком Оуэна в одной руке и сверкающим Лодестаром в другой, с эмблемой Мак-Кьюиннов, скрепляющей зеленые складки пледа, Лахлан выглядел как Ри с головы до пят. Он гордо стоял на помосте, расправив крылья, и звонким голосом обращался к своим солдатам. Достигнув пика своей речи, он поднял Лодестар так, что тот засиял, точно звезда, ослепив зрителей своим блеском. Он кивнул головой, подавая знак Изолт выйти вперед, она повернулась и, взяв из рук Сьюки маленького сына, высоко подняли его.

Войско приветственно зашумело, и солдаты застучали своими кинжалами по кожаным щитам, пока не загремел, казалось, весь двор. Малыш, испугавшись грохота, взмахнул ручонками, и его золотистые крылышки раскрылись. Толпа снова взревела, и Лахлан обнял жену и сына. Изолт положила голову ему на плечо, но он вдруг с криком шарахнулся от нее.

— Что с тобой? — спросила она. — Что случилось?

— Какая-то внезапная боль, — ответил Лахлан, недоуменно нахмурившись и потирая небольшое пятнышко на крыле. — Наверное, пчела ужалила.

— Это недобрый знак, — сказала Мегэн. — Пчелы очень мудрые существа и очень верные. Они почитают свою собственную королеву и не стали бы просто так кусать ри всей страны. Хотела бы я знать, что это значит.

Он пожал плечами и сказал:

— Это значит, что меня укусила пчела, Мегэн. Такое случается сплошь и рядом, и незачем искать в этом что-то большее.

— Надеюсь, что ты прав, — сказала она, а Лахлан отдал войскам приказ выступать.


Вздымающееся и опускающееся зеленое море лугов отступило, открыв взорам серые стены Блэйргоури, построенного на крутом холме, откуда вся местность просматривалась на многие мили окрест. За толстыми городскими стенами сгрудилось множество остроконечных крыш. В каждом углу возвышалась величественная башня, возведенная на массивном выступающем основании, чтобы свести на нет любые попытки подорвать фундамент крепости. На зубчатых стенах развевались сотни малиновых флагов и знамен, на каждом из которых виднелось изображение золотого кларзаха. Это зрелище заставило Лахлана в ярости заскрежетать зубами.

— В демонстрации своей преданности они не стесняются, — заметил Дункан Железный Кулак, погоняя коня по извилистой дороге, ведущей к городу. Скудный свет ранней весны золотил вспаханные и только что засеянные поля по обеим ее сторонам, хотя на юге небо над невысокими холмами было обложено тяжелыми облаками. — Интересно, где они отыскали такую уйму знамен Майи Колдуньи? Здесь их, наверное, три или четыре сотни.

— Если слухи не врут, все бывшие Красные Стражи в стране примкнули к Реншо, чтоб им пусто было, — сказал Гамиш Горячий, один из наиболее способных офицеров Лахлана. Прозвище это он получил за свой вспыльчивый характер и готовность спорить по любому поводу, в отличие от Гамиша Холодного, известного своим спокойным нравом и хладнокровием. Оба уже несколько лет боролись на стороне Лахлана, хотя все это время за исключением нескольких последних месяцев знали его как Бачи Горбуна.

Лахлан с Дунканом назначили генеральный штаб из двенадцати офицеров Телохранителей, вознаградив наиболее преданных и способных из тех, кто помог Ри взойти на престол. Кроме двух Гамишей, в него вошли Айен Эрранский, Дайд Жонглер, Мердок Секира, Катмор Шустрый, Бирн Смельчак, Шейн Мор, Диглен Плешивый, Ниалл Медведь, Финли Бесстрашный и Бернард Орел. Все, кроме Дайда, Катмора и Ниалла, участвовали вместе с Лахланом и его батальоном в походе по северному Блессему, тогда как двое первых отправились в Дан-Горм, а последний сопровождал с Лиланте в Эслинн.

На пути к Блэйргоури войско Лахлана встретило лишь несколько отрядов Ярких Солдат, которых они ошеломили стремительными атаками и столь же стремительными отступлениями, так что тирсолерцы так и не поняли, сколько было нападающих и с какой стороны они налетели.

Тем временем Мак-Танах с четырьмя тысячами человек выступил прямо на юг, двигаясь вдоль русла Риллстера, как будто направляясь прямиком на Дан-Горм и дворец. В обозе у них было несколько длинных повозок, запряженных шестерками ломовых лошадей и нагруженных каркасами осадных машин и башен, которые были построены в безопасных стенах Лукерсирея. Офицеры разведки Лахлана уже доложили, что Яркие Солдаты уходят из окружающей сельской местности, чтобы защищать Дан-Горм и гавань и усилить свои войска, стоящие у Риссмадилла. Мак-Танаху было приказано лишь в самый последний момент изменить направление и двинуться в противоположную от моря сторону до того, как с весенним приливом побережье заполонят Фэйрги.

Лахлан осадил своего вороного жеребца и оглядел неприступные серые стены Блэйргоури, возвышающиеся прямо над ним. Он различил несколько фигурок, спешивших по крутому склону, и мрачно улыбнулся. Даже если часовые не заметили длинные колонны приближающихся солдат, местные фермеры наверняка позаботились о том, чтобы предупредить город о приближении Серых Плащей.

В город вело всего двое ворот, каждые из которых защищали массивная навесная башня, длинный проход и опускающаяся решетка. Даже с расстояния было видно, что ворота усиленно охраняются, а всех, кто пытается войти, останавливают и тщательно допрашивают, прежде чем пропустить внутрь. Войско Лахлана, растянувшееся на значительное расстояние, остановилось, увидев, как массивные, обитые железом двери захлопнулись за последней группой крестьян. В Блэйргоури знали, что они здесь.

— Разбить лагерь, ребята, и на этот раз попытайтесь без лишних разговоров! — прокричал Дункан. — Позаботьтесь о том, чтобы окружить весь город — у нас не должно оставаться ни одного слабого места. Вы меня слышали?

Ряды солдат рассыпались — одни побежали в обоз за палатками, другие стали привязывать коней, а большинство просто бродило вокруг, не зная, чем заняться.

Лахлан спешился, ожидая, что кто-нибудь примет его коня, но оруженосцы, раскрыв рты, уставились на толстые стены, зловеще темневшие на фоне клубящихся облаков. Он прикрикнул на Диллона, тот схватил уздечку и повел жеребца прочь, все еще ошеломленный городскими укреплениями. Лахлан оглянулся, но его палатку еще не поставили. Не было даже кресла, в которое можно было бы сесть. Остро ощущая многочисленные взгляды, устремленные на него со стен, он сердито закричал, требуя внимания. В конце концов молодому Ри принесли бревно, на которое он опустился, дожидаясь, когда его оруженосцы поставят королевский шатер.

Солнце уже почти село, а в лагере все еще царила полная неразбериха. Успели поставить только половину палаток, и офицеры, багровые от гнева, расхаживали вокруг, выкрикивая приказы. Лахлан строго наблюдал за всем происходящим от входа своего шатра, потом взял подзорную трубу, которую нашел в обсерватории у Пруда Двух Лун. На городской стене четко виднелись темные фигуры, наблюдающие за ними. Он зажал трубу под мышкой и зашагал вперед, намереваясь выбранить Дункана, у которого был совершенно задерганный вид. Некоторое время они спорили, потом Лахлан бросился в свой шатер, велев Аннтуану принести ему вина. К тому времени, когда стало совсем темно, город окружило кольцо мигающих костров, но многие люди заснули, растянувшись прямо на своих плащах, а повозки так и остались неразгруженными.

Через несколько дней, когда лагерь наконец разбили по-настоящему и укрепили наспех вырытыми рвами, Лахлан со своими офицерами по дороге, петляющей по крутому склону, подъехали к городским воротам. Диллон гордо нес знамя Ри, а мохнатый пес скакал по пятам за его пони. На Лахлане был тартан Мак-Кьюиннов с зеленой бархатной курткой и шапочкой, в руке он нес Лук Оуэна, а колчан со стрелами висел у него между крыльев. Выпрямив спину, он сидел на своем вороном жеребце, а Гамиш Холодный кричал, обращаясь к собравшимся на городских стенах, в то время как остальные офицеры обступили его, чтобы защитить от выстрелов сверху. Их приближение было встречено взрывами презрительного хохота. Нимало не смутившись, Гамиш вытащил длинный свиток пергамента и стал читать во все горло.

— «Вы, жители Блэйргоури, не подчинились приказам Лахлана Оуэна Мак-Кьюинна, Ри всего Эйлианана и Дальних Островов, и тем самым превратились в бунтовщиков и преступников. Мы требуем, чтобы вы немедленно сдались Его Монаршему Высочеству. Если это требование будет выполнено, против города не будет предпринято никаких действий, при условии, что предатели и бунтовщики, скрывающиеся внутри, будут взяты под стражу и подчинятся законной власти Ри. Все желающие могут поступить на службу к Ри и бороться против захватчиков из Тирсолера; те же, кто предпочтет не служить Ри и своей стране, могут быть свободны при условии, что они больше не поднимут оружия против Его Монаршего Высочества. Предводители этого гнусного восстания будут отданы на суд Его Монаршего Высочества, вершителя всей справедливости в стране, и понесут то наказание, которое он сочтет необходимым».

Пока он говорил, солдаты, перевешивающиеся через крепостные стены и выглядывающие из узких бойниц, постоянно насмехались над ним. Гамиш не обращал на них никакого внимания, продолжая зачитывать условия и требования Лахлана, и закончил, словами:

— Вы должны сдаться до рассвета завтрашнего дня, иначе мы сровняем этот город с землей.

— Чем? — закричал один из защитников. — Ногтями?

— Вы, наверно, шутите! — выкрикнул другой. — У вас что, нет глаз? Отправляйтесь домой, болваны! Вам не взять Блэйргоури!

— Поглядите только на этого милашку с луком и стрелами! Думаешь, ты далеко с этим уйдешь, сладенький? Чтобы напугать нас, нужно побольше оружия.

Командир гарнизона свесился со стены, крича так же громко, как и его люди.

— Никак это Самозванец собственной персоной! Можешь уже сейчас катиться домой, недомерок, а не то мы выйдем и так тебя отделаем, что до самой смерти не забудешь. Его Преосвященство Главный Искатель Оула милосерден и дает вам сроку до завтрашнего рассвета, чтобы собрать свои манатки и убраться отсюда. В противном случае он выступит от имени законной Банри, Бронвин Ник-Кьюинн, и когда мы притащим вас в город как вероломных собак, каковыми вы и являетесь, мы повесим вас на городских стенах.

— Я законный ри! — голос Лахлана задрожал от гнева, и солдаты немедленно разразились насмешками.

— Вы гляньте, наш малыш сейчас заплачет, бедняжечка!

Лахлан сжал кулаки и воскликнул во весь голос:

— Я владею Лодестаром, а по древнему закону, тот, кто владеет Лодестаром, правит и страной. Я — Ри!

— А что если Лодестар похищен? — спросил сверху бархатный голос.

Лахлан поднял глаза и увидел стоящую на стене высокую фигуру, одетую в длинное малиновое одеяние.

— Бронвин Ник-Кьюинн была названа наследницей престола ее отцом на смертном одре, а ты заполучил Лодестар и трон лишь хитростью и гнусным колдовством. Джаспер Благородный разоблачил тебя и назвал дьяволом и ули-бистом…

— Нет, это неправда! — воскликнул Лахлан, и голос у него сорвался. — Я получил Лодестар в честной борьбе, и законный ри я, а не это фэйргийское отродье! Это она ули-бист, а не я!

Реншо поднял руки, и они увидели, что он держит маленькую девочку, примерно шести месяцев от роду, одетую в великолепный красный бархат с золотой вышивкой. В кудрявых черных волосах змеилась белая прядь.

— Вот она, Бронвин Ник-Кьюинн, законная Банри всего Эйлианана и Дальних Островов! — закричал он, и из-за городских стен донеслись приветственные возгласы и звон кинжалов о щиты. — Она не ули-бист, это прелестное дитя. Разве у нее есть крылья, как у какого-нибудь демона из старинных сказаний? Разве глаза у нее желты, точно у стервятника? Нет, глаза у нее голубые, как и подобает всем нормальным младенцам, и у нее белый локон, который показывает, что она держала в руках Лодестар, что под силу лишь истинному Мак-Кьюинну. Ты украл его у беззащитной малютки и попытался умертвить ее…

— Это ложь!

Лахлан был вне себя от гнева и погнал бы своего жеребца к воротам, если бы Дункан Железный Кулак не ухватил его уздечку. Ри хлестнул Дункана по руке вожжами, но тот не разжал пальцы.

Реншо презрительно рассмеялся.

— Ты должен убраться отсюда до завтрашнего рассвета, мой самоуверенный петушок, а не то мы выйдем отсюда и на поле битвы докажем право Банри управлять страной. Думаешь, тебе удастся победить нас с такой армией? Думаешь, я не знаю, что твои солдаты — простые крестьяне, которые только и умеют, что вилами размахивать, да дурачки, жаждущие славы? Взгляни на свой лагерь! Вы не смогли даже палатки поставить как надо. Да у тебя еще молоко на губах не обсохло, а ты уже возомнил, что можешь оспаривать могущество Оула?

— Оула больше нет! — фыркнул Лахлан. — От него остались одни воспоминания, а скоро и их не будет!

Реншо снова расхохотался.

— Думаю, вы скоро обнаружите, что Оул жив и процветает, — ответил он. — Это от твоих жалких попыток править страной скоро останутся одни воспоминания. Мы не дадим тебе пощады, ули-бист. Ты умрешь, и все те, кто поддерживает тебя, тоже. — Реншо снова поднял малышку, закричав: — Да здравствует Бронвин Ник-Кьюинн, да здравствует Банри!

Красные Стражи разразились приветственными криками и подхватили его слова, снова заколотив кинжалами по щитам. Лахлан и его отряд поехали обратно по склону холма, и в ушах у них стоял этот насмешливый шум. В ту ночь кольцо из костров было куда более тонким, а в его пламенеющей гирлянде зияли темные дыры.


Глядя вниз на осаждающих, командир гарнизона Блэйргоури улыбнулся, опершись локтями на парапет.

— Взгляни, эти трусливые собаки уже начали бросать Самозванца. Его Преосвященство был прав, когда говорил, что его армия разбежится перед мощью Правды. Прорвать их блокаду будет не труднее, чем отшлепать ребенка, — сказал он своему капитану.

Капитан ухмыльнулся и снова наполнил стаканы виски.

— Тогда давай выпьем за триумф Оула! Мы раздавим этого недомерка как таракана.

— За триумф Оула! — эхом отозвался командир, со свирепой улыбкой проглотив свое виски.


Майя тщательно следила за своим лицом, чтобы на нем не отразилось переполнявшее ее ликование. Ее дочь и победа так близки! Она слышала толки о том, что маленькая банприоннса находится у Реншо и Красных Стражей, но до сих пор не решалась поверить в эти россказни. Казалось невероятным, чтобы Изабо Рыжая отдала Бронвин врагам Лахлана. Куда более реальной казалась возможность, что Бронвин убили по приказу молодого Ри, и при этой мысли Майю начинало терзать беспокойство. Если Бронвин погибла, то с надеждой вернуть власть можно было распрощаться, ибо она не была так наивна, чтобы считать, что эйлиананцы возведут ее на трон просто потому, что она вдова прошлого Ри.

Она уткнула нос в кружку с элем и, не поднимая глаз, прислушивалась к тому, как солдаты вокруг нее обсуждали противостояние Лахлана и Реншо и вероятность того, что завтра утром они победят. Серые Плащи были очень самоуверенны, напоминая друг другу, что у молодого Ри есть в запасе несколько магических фокусов, хотя Майя видела, что по большей части их уверенность была простой бравадой. Ее собственная вера в успех была тверда, чем когда-либо после смерти Джаспера. За последние шестнадцать лет она была свидетельницей очень многих столкновений, и смятение в оборванческой армии Ри вызывало у нее удивление и даже некоторое раздражение. Да, он был совсем молодым и неопытным, но многие его советники служили еще при его отце, Партете Отважном, и должны были понимать, что к чему.

Майя покинула Лукерсирей вместе с армией, как и многие ее коллеги-проститутки. В Сияющем Городе остался лишь незначительный гарнизон, а те, кто шел за солдатами, могли заработать неплохие деньги, хотя работа была грязной и трудной. Они нашли жилье в небольшом городке в нескольких милях к северу от Блэйргоури и наняли повозку, которая отвозила бы их в лагерь c наступлением темноты. Они знали, что многие молодые солдаты хорошо заплатят за то, что могло стать их последними объятиями. На самом деле деньги Майю не интересовали, хотя любая монета, которую можно было добавить к ее ревностно охраняемым сбережениям, не была лишней. Она пыталась получить новости о дочери и понимала, что для этого нужно оставаться поблизости от Мегэн и молодого Мак-Кьюинна.

Майя была в ужасе, когда горничная из дворца сказала ей об исчезновении Бронвин. От маленькой баннприонсы осталось лишь немного одежды и украшенная драгоценными камнями погремушка, которую Майя спрятала под своей юбкой в надежде, что Крошка Вилли сможет с ее помощью найти Бронвин. Она отнесла игрушку к колдуну через несколько недель после того, как армия покинула Лукерсирей, посчитав, что уже может не опасаться предательства. Ей пришлось дождаться, пока обе убывающие луны совсем не потемнели, поскольку именно это время было самым лучшим для такой черной магии, как наведение проклятия.

В ту ночь улицы Лукерсирея были пустынны, освещенные лишь случайными фонарями на углах. Майя закуталась в шаль по самые глаза, ибо ночи все еще оставались холодными, хотя весна была уже в самом разгаре. В узких просветах между крышами виднелось густо усеянное звездами темное небо, но она не удостоила его красоту своим взглядом. Каждый мускул в ее теле был напряжен, точно туго натянутая струна, и ей пришлось усилием воли заставить себя разжать пальцы, вцепившиеся в мешочек, который она прижимала к своему телу. Если бы его украли, она потеряла бы всякую возможность отомстить молодому Мак-Кьюинну. Но если бы кому-нибудь из солдат городской стражи вздумалось обыскать ее, ее бы арестовали и казнили. В мешке был лоскуток от тартана Мак-Кьюинна, клок черных и серебристых волос, снятых с расчески Ри, и, что самое важное, длинное блестящее перо, выдернутое из его крыла. Горничная постаралась на совесть.

В лавке было темно, окружающие ее улицы были безлюдны. Грохот водопада заглушал все звуки, но Майя все равно долго прислушивалась, не в состоянии отделаться от тревожного чувства. Она решительно сказала себе, что карлик не предаст ее. Вожделение, плескавшееся в его глазах в их последнюю встречу, было неподдельным, а Майя не впервые вызывала любовь, превращавшуюся в наваждение. Разумеется, он лучше выполнит свою часть сделки, чтобы вынудить ее выполнить свою, чем нарушит слово за золото, которое все равно не сможет потратить. Она напомнила себе, что Ри и его Шабаш Ведьм очень далеко, потом перешла дорогу и тихонько постучалась в дверь лавки.

Старик впустил ее, держа лампу так, что лишь тонкий лучик света упал на землю. Что-то бормоча себе под нос, он провел ее через груды старья и сломанной мебели к потайной двери. Везде было тихо, и даже мышиная возня не нарушала эту тяжелую тишину. Майя попыталась унять бешено пульсирующую в ушах кровь, высоко держа голову и напряженно прислушиваясь. Когда дверь шкафа закрылась, ей послышался какой-то слабый звук, точно кто-то издал давно сдерживаемый вздох. Она медленно поднялась по лестнице и вошла в жаркую комнату карлика, небрежно отодвинув стул, так что он остался стоять у двери.

Карлик поднялся ей навстречу, улыбаясь и потирая пухлые ручки. На нем был длинный халат из пестрого шелка, распахнутый на безволосой впалой груди, и пурпурные туфли на ногах.

Майя отвела взгляд.

— Видишь, я пришла, как мы и договаривались. Ты готов выполнить свое обещание?

Он налил ей вина, сказав любезно:

— К чему так спешить, миледи? Давайте выпьем и немножко расслабимся.

Она неохотно взяла вино и сделала глоток. Он притянул Майю к себе на шезлонг и одной рукой жадно провел по ее груди, но она отстранилась.

— Сначала дело, — сказала она, пытаясь не выказать отвращения.

— Нет, сначала плата, — ухмыльнулся он. — Я жду этого с нетерпением.

Майя покачала головой.

— Нет. Сначала выполни то, что обещал.

Он пытался спорить, но она встала со словами:

— Я слышала, что в Лукерсирее полно злыдней, которые тоже наводят проклятия за деньги. Я пойду к ним, если ты не поможешь мне.

Карлик надул губы и пожал плечами.

— Ну, если ты хочешь, чтобы эту работу сделали злыдни… только учти, у них нет ни силы, ни опыта Чародея Вильмота.

— Зато берут они куда меньше, — грубо ответила она и подняла свой мешок, точно собираясь уходить.

Он схватил ее за запястье.

— Нет, не спеши так. Скажи мне, что тебе нужно.

Она подозрительно взглянула на него, потом медленно вытащила из мешка украшенную драгоценными камнями погремушку.

— Можешь сказать, где находится дитя, которое держало ее?

Карлик взял погремушку, на миг прикрыв глаза, потом покачал головой.

— Я не знаю, где может быть это дитя, — сказал он. — Либо она слишком далеко, либо нас разделяют горы, море или какой-то вид магической защиты.

Майя поджала губы, испуганная и раздосадованная.

— Можешь сказать, жива ли она?

Он сжал погремушку в пухлых пальцах, сосредоточиваясь, потом пожал плечами.

— Нет, не могу. Возможно, она была слишком мала, чтобы вложить достаточно своей энергии в игрушку.

Майя забрала погремушку, чувствуя, как вокруг ее сердца сжимаются холодные пальцы. Потом вытащила длинную косу из медно-рыжих волос. Колдун изумленно уставился на нее, но взял в руки, как Майя велела, и сосредоточился. Через миг он снова пожал плечами и сказал:

— Коса, разумеется, лучше, чем простая погремушка, но все-таки наверняка сказать трудно. Я чувствую холод… и одиночество… но где, сказать не могу. Я же не Мак-Рурах.

Чувствуя жгучее разочарование, Майя опустила рыжую косу обратно в мешок, жалея, что больше не может приказывать Мак-Рураху, как раньше. Хотя он все равно предал ее, как и остальные прионнсы. Теперь ей оставалось полагаться лишь на такое ненадежное средство, как этот карлик.

Крошка Вилли ухмыльнулся и попытался снова схватить ее за грудь, сказав:

— Так вы готовы скрепить нашу сделку, миледи? Полагаю, вы не передумали?

Майя отступила от него на шаг, сказав:

— Сначала наведи проклятие.

— Ты принесла прядь волос или обрезки ногтей?

Она медленно запустила руку в мешок и вытащила оттуда блестящее черное перо.

Он мгновенно узнал его.

— Но это же государственная измена!

— А кого, как ты думаешь, я имела в виду, когда говорила, что хочу проклясть своего самого смертельного врага? Разумеется, я говорила о Крылатом Самозванце, — нетерпеливо сказала Майя, обеспокоенная странной ноткой, прозвучавшей в его голосе.

— Я думал, что это какая-нибудь другая шлюха или владелец борделя, — резко ответил Вильмот. — Ты представляешь, как опасно проклясть Мак-Кьюинна? Его окружают самые могущественные колдуны страны, и говорят, что он сам владеет колдовским искусством. Его должны охранять от подобной порчи, и проклятие просто вернется ко мне самому. Я отказываюсь.

— Мы же заключили договор, Вильмот, — принялась уговаривать его Майя, слегка наклонившись вперед так, что вырез платья открыл ее грудь. — Разве ты не такой же умный, как все эти ведьмы из Башни? Разве ты не такой же сильный, как они?

— Я сильнее! — похвалился карлик, и она изящно села в шезлонг, подобрав юбки, так что больше не возвышалась над ним. Опустив глаза, она затянула:

— Неужели ты не поможешь мне, Вилли? Неужели ты не спасешь меня? Я знаю, что ты можешь наложить проклятие огромной силы. Неужели ты не поможешь мне?

Не в силах отвести глаз от бледной кожи, мерцающей в глубоком вырезе ее платья, карлик заколебался.

— Сильный разум и воля могут отразить все проклятия, какой бы сильный колдун их ни наложил, — сказал он медленно. — Для этого нужна не только сила, но и хитрость.

— Разве ты не великий Чародей Вильмот? — воскликнула она. — Я знаю, что это тебе по силам.

Он сморщился, точно капризный ребенок, против воли польщенный. Очень тихо, так что ему даже пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать, она промурлыкала:

— Ты нужен мне, Вилли, пожалуйста, помоги мне.

На миг ей показалось, что она сломила его, потому что он слегка покачнулся, его глаза остекленели. Потом он бросил быстрый взгляд на дверь и сказал громко:

— Нет, я не сделаю этого. Я законопослушный гражданин и не причиню зла законному ри. Ты просишь меня совершить государственную измену!

Все подозрения Майи мгновенно воскресли. Быстрее молнии она вскочила на ноги и пинком отшвырнула стул к двери.

— Ты хотел предать меня? — прошипела она.

Он съежился от страха и пронзительно заверещал:

— Скорее! Она догадалась! На помощь!

Майя услышала топот торопливых шагов по ступенькам, потом в дверь, подпертую стулом, заколотили. В глазах у нее потемнело от ярости и, вытащив из рукава кинжал, она изо всех сил обрушила его на грудь карлика. Сверкнула сталь, и кинжал, с легкостью пронзив плоть, с тошнотворным хрустом наткнулся на кость и скользнул в сторону, увязнув по рукоятку. Брызнула кровь, и карлик посмотрел на нее долгим удивленным взглядом. Какой-то миг она смотрела прямо ему в глаза, потом они закатились, и он упал навзничь.

Майю замутило, и ей пришлось постоять неподвижно, глубоко дыша носом, чтобы не вырвало. На руках у нее были пятна крови, на подоле тоже. Она механически вытерла пальцы о юбку, потом застыла на месте, тупо уставившись на мертвого карлика у своих ног. Хотя ее мозг вопил об опасности, веля уходить как можно скорее, она не могла сдвинуться с места.

Дверь разлетелась в щепки. Майя схватила черное перо и бросила обратно в мешок. Оглянувшись вокруг безумным взглядом, она смахнула все колдовские принадлежности с маленького столика в сундучок и захлопнула его, защелкнув замок, потом подняла и со всех сил швырнула в окно в дальнем конце комнаты. В тот миг, когда в комнату ворвались солдаты, она выскочила в разбитое окно и полетела вниз, увлекаемая водопадом, обрушивающимся вниз со скалы.

Сияющие Воды низвергались в озеро, лежащее в двухстах футах внизу, и Майя летела вместе с ними. Несмотря на то, что она приняла свою морскую форму в тот же миг, как оказалась в воде, поток бушующей воды был настолько мощным, что ее оглушило, и она чуть не потеряла сознание. С чудовищной силой она врезалась в поверхность озера, но, автоматически выпрямив тело и руки, пронзила ее, точно стрела.

Она погружалась все глубже и глубже, и ее ноздри инстинктивно сомкнулись, не давая воде проникнуть внутрь, а жабры по бокам шеи, затрепетав, раскрылись. Фэйрги могли нырять на глубину больше трехсот футов без ущерба для себя, рефлекторно замедляя сердцебиение и снижая потребление кислорода. Хотя вода увлекала ее в глубь озера, Майя в конце концов смогла замедлить свой спуск, а потом изогнулась и поплыла к поверхности.

Вода под водопадами бурлила, точно в водовороте, и ей пришлось сопротивляться, чтобы снова не уйти на дно. Бешено колотя руками по воде, она задела крутящийся сундук колдуна и вцепилась в него, как в спасательный круг.

В конце концов ей удалось выбраться на берег озера, дрожа от холода и изнеможения. Силы, которые придала ей ярость, иссякли, и ее снова затошнило при воспоминании о том, как нож вошел в плоть карлика и как он посмотрел на нее, точно удивленный ребенок. Наконец она заснула прямо там, где упала, мокрая до нитки, и каждая косточка ее тела ныла от усталости.

Проснувшись от холода на рассвете, Майя принялась рыться в сундучке. К ее удовольствию, оказалось, что он битком набит кошельками с монетами и камнями, а среди колдовских принадлежностей нашлись бутылочки с драгоценной драконьей кровью, корни мандрагоры и, что было лучше всего, толстая книга с заклинаниями. Сундучок был сделан так искусно, что внутри все осталось сухим, так что Майя смогла без труда разобрать убористые записи, покрывавшие страницы книги.

От одной мысли о карлике ее снова затошнило и бросило в дрожь. Ей пришлось заставлять себя переворачивать страницы, пытаясь разобраться в записанных там магических формулах и заклинаниях. Майя всегда была уверена, что именно магия Зеркала Лелы давала ей возможность скрывать свои фэйргийские черты и превращать врагов в птиц, лошадей, волков, крыс и любых других существ по своему желанию. С тех пор, как карлик сказал ей, что способность к магии может быть только врожденной, она не раз пробовала сама набросить на себя заклинание красотки, но из этого ничего не вышло. Создание иллюзий не принадлежало к умениям Фэйргов, поэтому ее никогда не учили это делать.

Она украла сундучок колдуна, потому что именно там он хранил свою книгу заклинаний, и считала, что стоит лишь найти нужное место в тексте, выполнить все указания, и она снова окажется в безопасности, надежно замаскированная заклинанием красотки. Но все оказалось вовсе не так просто. Понадобился почти месяц постоянных упражнений, прежде чем Майя смогла создать иллюзию и удержать ее больше чем несколько секунд. Все это время она была вынуждена постоянно прикрывать лицо шалью, как будто была так же ужасно обезображена, как Молли Рябая, и прятаться где возможно, в сараях и за кустами, чтобы не быть обнаруженной.

Как-то раз Майя пробормотала заклинание, раздраженно глядя на свое отражение в воде стоячего пруда. К ее изумлению и восторгу, черты ее лица изменились, хотя и всего лишь на миг. В тот же день она купила на деревенском базаре ручное зеркальце и к концу недели смогла создать иллюзию, с которой можно было без опасения ходить по улицам.

После этого она немедленно отыскала армию Ри, отчаянно цепляясь за каждую возможность узнать новости о дочери и нанести удар своим врагам.

Теперь, когда к ее собственным сбережениям прибавились еще и сокровища карлика, необходимость продавать свое тело за деньги отпала, но маска шлюхи была для нее отличным прикрытием. Никто из солдат, пьющих эль вокруг костров, ни за что не поверил бы, что еще недавно она была их Банри. И все же если бы она перестала заниматься своим ремеслом, то могли возникнуть подозрения, так что когда молоденький прыщавый солдат застенчиво подошел к ней, она улыбнулась, допила свой эль и пошла за ним к его походной постели. Завтра он может погибнуть, а удача — отвернуться от Майи. Она не стала отказывать бедняге в последней ночи удовольствия.


Дайд зевнул и потянулся, слыша, как захрустели усталые кости. Раздался шум марширующих ног, и он снова съежился в темноте.

— Ну, похоже, нам наконец удалось усмирить этих непокорных ублюдков, — сказал солдат с невыразительной интонацией всех тирсолерцев. — За три последних ночи мы не заметили ни души, а сержант говорил, что они улепетывали из города как последние трусы.

— Похоже, они что-то затевают, — сказал его товарищ, стуча каблуками по булыжной мостовой. — Уже шесть месяцев, как мы высадились в Дан-Горме, и все это время они были наглыми, как подвальные крысы, а теперь они вдруг поджали хвосты и побежали. Не нравится мне это.

— Может быть, просто поняли, что нечего и надеяться победить нас. Сержант говорит, что теперь в наших руках весь город и скоро мы возьмем дворец, — сказал первый солдат. Они завернули за угол и пропали из виду.

Дайд хмуро улыбнулся. Отход бывших повстанцев из Дан-Горма прошел гладко, как и планировалось, и теперь город был пуст, точно брошенный дом. Остались лишь те купцы, которые вели торговлю с Яркими Солдатами и не хотели упускать возможность получить прибыль, а их не жалко было бросить на произвол судьбы. Дайд, Катмор Шустрый и горстка их людей в последний раз обходили городские причалы и склады, чтобы предупредить всех, кто мог еще там остаться, прежде чем самим отступить обратно в сельскую местность. Затем они должны были отвести свои войска к Дан-Идену, осажденной столице Блессема, встретившись там с Мак-Танахом и Лахланом и по возможности захватив тирсолерскую армию врасплох.

Когда-то величественный город Дан-Горм теперь лежал в руинах. Постоянные пушечные обстрелы Ярких Солдат камня на камне не оставили от множества домов, а большая часть оставшихся пострадала от пожаров. Разбитые и обугленные корабли усеивали гавань, а на месте ворот, которые некогда защищали Бертфэйн с моря, теперь зияла дыра, точно от выбитого зуба. Голодные собаки, сбившись в стаи, рыскали по улицам в поисках еды, а огромные кучи земли на незастроенных участках служили братскими могилами бессчетным погибшим в борьбе против Ярких Солдат.

Дайд бесшумно пробирался вдоль стены, внимательно оглядываясь по сторонам в поисках солдат. В сером рассветном сумраке тускло поблескивала вода, набегая на разбитые камни у него под ногами. Он взглянул на устье реки и внезапно застыл, охваченный ужасом.

По заливу плыл морской змей, высоко подняв маленькую голову и рассекая извилистым телом зеленоватую воду. На шее у него сидела чешуйчатая фигура с клыками, как у морского бычка, и с длинным трезубцем в перепончатой руке. За змеем неслась толпа фэйргийских воинов на морских конях, черные морды которых то выступали над пеной, то снова скрывались в воде. По обеим сторонам от них по волнам мчались еще Фэйрги, и до Дайда донесся пронзительный свист, а фигура, сидящая на морском змее, указала своим остроконечным трезубцем на реку. В открытом море виднелось еще несколько змей, а гладкую поверхность воды в некотором отдалении от них разбивало длинное щупальце гигантского осьминога, плывущего следом. Волны были черны от блестящих темных голов Фэйргов, выносимых прибоем на берег и прижимающих к своим переливчатым бокам длинные копья и трезубцы.

На миг Дайд замер, не в силах сдвинуться с места, кровь оглушительно застучала у него в ушах. Потом он со всех ног бросился бежать по причалу, не думая о том, что его могут увидеть или услышать. Домчавшись до угла, он остановился ровно на столько, сколько потребовалось, чтобы вложить в рот два пальца и пронзительно свистнуть, и снова побежал. За спиной у него раздался протяжный вой — змей заплыл в гавань; потом зазвонил набат. Дайд снова засвистел и с облегчением услышал ответный свист. Из сгоревшего здания склада выскочил Катмор Шустрый, в худом лице которого не было ни кровинки.

— Нужно убираться отсюда, и поживее, — закричал он. — Видел, что принес с собой прилив?

Они пронеслись по улицам и, добежав до своего укрытия, где их поджидали товарищи, коротко объяснили им, что случилось, и отвязали лошадей, поспешно приторочив к седлам мешки. Трое еще не вернулись, но остальные, не колеблясь, вскочили на лошадей и помчались галопом. Истории о том, как прошлой осенью Фэйрги пронеслись по реке, уничтожая все живое по ее берегам, слышали все. Фэйргийские воины могли до шести часов прожить без воды и использовали это время, чтобы проникнуть в глубь побережья как можно дальше. На суше они были столь же смертоносными, как и в воде, и почти столь же быстрыми. И, что хуже всего, они проплывали по подземным водоемам и сточным канавам, выныривая в крестьянских колодцах и убивая всех людей и животных, до которых могли добраться. Дайд и его люди не намерены были оставаться в Дан-Горме ни на миг дольше, чем это было необходимо, от всей души надеясь, что им хватит времени бежать из города до того, как волна морских воинов достигнет берега. За спинами у них раздался вой морского змея, а потом крики и звон оружия.

— Что ж, по крайней мере, они на некоторое время займут Ярких Солдат, — с ухмылкой прокричал Дайд Катмору, с гиканьем пришпорив коня.

— Да, но на сколько? — отозвался Катмор и пригнулся к шее своего скакуна.


Вскоре после рассвета под оглушительный рев труб ворота Блэйргоури распахнулись, и оттуда выехала кавалькада Красных Стражей, за которыми шли латники с тяжелыми пиками наперевес. Это зрелище заставило помрачнеть даже Дункана Железного Кулака. Учитывая, что под покровом темноты армия Лахлана изрядно поредела, у них осталось чуть больше двух тысяч человек, и всего восемьсот из них были верхом. У Главного Искателя Реншо было преимущество как в численности, так и в позиции, поскольку за спиной у них был холм и город, куда они могли отойти, если бы дела пошли плохо. У армии Лахлана же были лишь наспех вырытые рвы, беспорядочно расставленные палатки и ряды кольев. Брезентовые стены были не слишком хорошей защитой от пик и мечей.

Все нескончаемое утро вокруг города кипел бой, и земля превратилась в кровавое месиво, усеянное телами убитых и раненых. Поле битвы было окутано густым туманом, так что несколько часов войска Лахлана удерживали свои позиции, сражаясь с бесшабашным мужеством и пылом, и их серые плащи сливались с туманом. Однако вскоре после полудня превосходящий опыт и выучка Красных Стражей медленно, но неумолимо заставили армию Ри отступить. Пошел дождь, и с каждой минутой земля становилась все более и более скользкой. Все больше и больше людей Лахлана падали, не в силах выдержать напора кавалерии. Сначала один, потом несколько, потом множество Серых Плащей дрогнули и побежали в попытках избежать бойни, спотыкаясь о тела своих товарищей. Лахлан попытался сдержать эту волну, но в конце концов и сам с отчаянным криком пришпорил лошадь, погнав ее прочь с поля боя. По пятам за ним скакал Айен.

Командир Красных Стражей улыбнулся и подхлестнул своего коня.

— В погоню! — закричал он. — Можете убивать чернь, но ули-бист нужен мне живым!

Всадники понеслись по полю, преследуя Лахлана и его людей, пробирающихся к узкому проходу в окружающих холмах. Когда командир въехал в лощину, он увидел всего лишь в нескольких ярдах Лахлана, исчезающего в клубящемся тумане. Он поднял меч, с триумфальным криком погнав своего скакуна в галоп, а войско понеслось вслед за ним, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь пелену усиливающегося дождя.

Внезапно он почувствовал, что падает вперед, а его лошадь по самую холку ухнула в болото. Сзади на его коня наскочил другой, толкая его дальше в болото, и командир Красных Стражей испуганно закричал. Но его голос утонул в общем крике остальных всадников, пытавшихся выбраться из густого засасывающего ила. Лишь тогда командир припомнил, что небольшой ручеек, который бежал по лощине, на некоторых ее участках петлял по заболоченной земле. Сильный дождь превратил болотце в настоящую трясину. Извиваясь в седле, он видел, как многие его солдаты свалились в грязь и медленно ушли в глубину под тяжестью своих доспехов, а других растоптали перепуганные лошади. Внезапно длинные косые штрихи дождевых струй превратились в стрелы, полетевшие сверху. Испуганные возгласы сменились криками боли. Пока те, кому посчастливилось оказаться в конце строя, отчаянно пытались вытащить своих товарищей из болота, солдаты в серых плащах высыпали из-за кустов и валунов, за которыми скрывались, и напали на них сзади. В тот самый миг, когда острая стрела, пробив латы, вонзилась ему в грудь, командир понял, что его заманили в ловушку.


Лахлан натянул поводья и резко осадил лошадь, спрыгнув из седла.

— Получилось? — с беспокойством крикнул он. — Они пошли за нами в болото?

— Да, получилось, — ответила Мегэн, открывая глаза и расслабляясь.

Они вглядывались в туман, который вызывали Мегэн с помощью других колдунов и ведьм, и устало улыбались. Они ужасно рисковали, согласившись на этот план, предложенный Изолт, но на долгую осаду не было ни времени, ни сил, так что надеяться оставалось только на хитрость. Если бы Реншо не послал своих людей за ворота сразиться с Серыми Плащами, у Лахлана не было почти никаких шансов выйти из этого положения. Они могли провести под крепкими стенами Блэйргоури целый год, как Яркие Солдаты — у стен Риссмадилла и Дан-Идена. Постепенно болезни, недостаток пищи и чистой воды вместе с уходящей надеждой подкосили бы людей Лахлана точно так же, как и защитников города. Лахлану нужна была громкая победа, и немедленно. И хотя это далось ему очень нелегко, он проглотил свою гордость и притворился тщеславным молодым болваном, у которого задиристости больше, чем здравого смысла. Это Изолт уговорила его. Подняв на военный совет свои серьезные голубые глаза, она сказала:

— Если хочешь победить, обманывай.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Мак-Танах, невольно заинтригованный ее словами.

— Если хочешь победить, обманывай, — повторила она. — Если можешь напасть, притворись, что не можешь. Если что-то затеваешь, притворись, что бездействуешь. Если ты близко, сделай так, чтобы казалось, что ты далеко. Если же ты далеко, пусть кажется, что ты близко. Так ты одержишь победу.

Совет во все глаза уставился на нее, чувствуя себя не в своей тарелке, поскольку подобная тактика совершенно не соответствовала их понятиям о чести. Изолт прочитала их мысли и презрительно улыбнулась.

— Вы хотите выиграть эту войну?

Они кивнули, и она снова мечтательно повторила:

— Если хочешь победить, обманывай.

Так Серые Плащи разыграли скрупулезно продуманную пьесу, рассчитанную на то, чтобы убедить Реншо и его людей в своей слабости и неопытности и подтолкнуть их к опрометчивым действиям. Результат превзошел все ожидания.

— Я не поверила своим ушам, когда услышала, что Главный Искатель дал тебе время до рассвета, чтобы убраться, и пригрозил, что в противном случае будет сражаться, — сказала Мегэн. Ее седые волосы прилипли к голове, несмотря на плед, которым она прикрывалась, чтобы защититься от дождя. — Я думала, нам придется несколько недель проторчать здесь, притворяясь, что возводим осадные машины и делаем подкопы под стены, пока он наконец не потеряет терпение. Он оказался куда более самонадеянным, чем мы думали!

— У него были для этого все причины! — взвился Лахлан. — Изабо предала нас. Она отдала это фэйргийское отродье нашим врагам! Да полстраны переметнется на сторону Реншо, если они попадутся на его грязную ложь!

— Я не верю этому! — воскликнула Мегэн.

— А придется! Я видел девчонку собственными глазами, как и весь мой отряд. Реншо не удивился, когда узнал, что число моих людей уменьшилось — он ожидал, что половина армии дезертирует, услышав такую новость. Я удивлен еще, что куда больше не сбежало на самом деле, вместо того, чтобы просто притвориться!

— Я т-тоже видел д-девочку, — мрачно сказал Айен. — У нее была б-белая прядь Мак-Кьюинов, это т-точно.

— Должно быть, это какой-то фокус, — сказала Мегэн. — Изабо никогда не отдала бы Бронвин в руки твоих врагов. Она так же хорошо понимает последствия этого, как и ты сам.

— Ее могли поймать, — сказал Гвилим. Его лицо прорезали суровые морщины. — Я уверен, что она не отдала бы девочку в руки Реншо по собственной воле.

— Что могло с ней случиться? — озабоченно спросила Мегэн. — У меня не было предчувствия опасности.

— Нужно поторопиться в Блэйргоури, прежде чем новость о ловушке дойдет до Реншо, — сказал Лахлан. — Я должен вернуть девчонку обратно.

Они поскакали на поле битвы и увидели, что Серые Плащи одержали убедительную победу. Те из Красных Стражей, которые не утонули в болоте, были сражены лучниками, спрятавшимися в скалах над лощиной, или пехотинцами, которые подождали, пока Красные Стражи не промчались мимо них, а потом напали на них сзади. Серые Плащи быстро вырвали красные флаги из рук знаменосцев и переоделись в изорванную и окровавленную форму убитых Красных Стражей. Выманить гарнизон из города еще недостаточно; Лахлану нужно было взять сам город и наказать всех не подчинившихся ему, если он хотел завоевать уважение и поддержку тех, кто до сих пор колебался в своих предпочтениях.

Под проливным дождем они поскакали обратно в Блэйргоури, распевая песни и стуча кинжалами по щитам, как победоносная армия, возвращающаяся домой. На улицах толпились горожане, приветственно крича и размахивая флагами, а солдаты склоняли головы и принимали их восхищение, не поднимая забрал шлемов. Никто не преградил им дорогу до того момента, когда Лахлан спешился во дворе замка и откинул просторный красный командирский плащ, обнажив черные крылья. Завязался жаркий бой — несколько солдат, оставшихся охранять Главного Искателя, отчаянно пытались задержать Серых Плащей. Но все было напрасно, поскольку в город уже проникло больше четырех тысяч вражеских солдат. С одной стороны Дункан Железный Кулак направо и налево размахивал палашом, а с другой Мердок наносил страшные удары своей двуглавой секирой, расчищая Лахлану дорогу в главную башню.

Когда он распахнул дверь в главный зал, послышались истошные вопли разбегающихся слуг, но некоторые схватились за оружие, пытаясь защититься, хотя в глазах у них и читалась безнадежность. По традиции любой осажденный город или крепость, взятые штурмом, безжалостно грабили, а всех обитателей убивали за сопротивление. Слуги Крепости Блэйргоури ничуть не сомневались, что этот крылатый прионнса с горящими золотистыми глазами и гневным взглядом не пощадит их.

Лахлан схватил насмерть перепуганного пажа за шкирку и потряс его.

— Где предатель Реншо? — рявкнул он.

Мальчик отказался отвечать, и Финли Бесстрашный, выругавшись, вытащил кинжал.

Дункан покачал головой и сказал негромко:

— Не стоит умирать за этого никчемного мерзавца, сынок. Вот истинный Ри. Мы не причиним тебе зла, если скажешь правду.

Паж сглотнул и трясущейся рукой показал на лестницу.

— Комнаты Главного Искателя на третьем этаже, за позолоченными дверями, — выдавил он.

— Не называй его Главным Искателем! — вспылил Лахлан. — Оул мертв, мой мальчик, и больше никогда не поднимет свою безжалостную голову в моей стране!

Он пустился бежать, потом, к изумлению съежившихся слуг, взмахнул крыльями и взмыл на галерею третьего этажа. Переглянувшись и пожав плечами, Дункан, Айен и Финли поспешили по лестнице, а Плешивый Диглен замкнул шествие, сердито браня стремительность Ри. Они обнаружили Лахлана стоящим посреди пустой анфилады комнат с палашом в руке, и в каждой черточке его напряженного тела и крыльев читалась досада и ярость.

— Этот змей опять ускользнул, — раздраженно сказал он.

На полу валялась смятая куча малинового бархата — Главный Искатель бросил свое одеяние. В колыбели у окна еще виднелась вмятина на матрасике, где лежало маленькое тельце. Дункан Железный Кулак подошел и положил ладонь на простыни. Они были еще теплыми.

— Он не мог уйти далеко, — сказал он. — Финли, Диглен, закрыть крепость. Обыскать все чуланы и все комнаты и проверить каждого мужчину, женщину и ребенка в этой проклятой Эйя крепости. Живо!

Но было уже слишком поздно. Реншо Безжалостный бежал, а вместе с ним пропала и малышка с белой прядью, девочка, которую он называл Банри.

РОЗЫ И ШИПЫ

Серые Плащи взяли Блэйргоури с легкостью и дисциплинированно. Против ожиданий горожан, не последовало ни грабежей, ни изнасилований, ни казней. Местных торговцев и крестьян побуждали приносить на продажу свои товары и давали за них справедливую цену. Погибших с обеих сторон похоронили с надлежащими ритуалами, к огромному облегчению местного населения, которое опасалось паразитов и болезней, всегда бывших неминуемым последствием любой крупной битвы, поскольку убитых и раненых побежденной армии обычно оставляли гнить там, где они упали, на радость стервятникам из числа как животных, так и людей.

Что было еще более удивительным, раненых Красных Стражей отнесли в Блэйргоури и ухаживали за ними точно так же, как и за ранеными Серыми Плащами. Обычно тяжелораненые лежали среди трупов до тех пор, пока сами не пополняли их число, иногда убитые мародерами, охотящимися за любыми мало-мальски ценными вещами, но чаще просто отброшенные в сторону, чтобы забрать кинжал или снять ботинки. Потом стервятники и шакалы до костей обгладывали мертвые тела, пока от них не оставалась лишь маленькая кучка костей, которую много лет спустя извлекал из земли плуг земледельца.

Милосердие Лахлана ошеломило тех, кто привык к небрежной жестокости Оула, а вскоре распространились слухи об исцеляющих руках маленького мальчика, который путешествовал в обозе Лахлана Крылатого. Через несколько дней местные крестьяне уже приносили Томасу Целителю своих больных и увечных, чтобы он прикоснулся к ним, и множество людей, считавших всех ведьм только носителями зла, обнаружили, что их убежденность изрядно пошатнулась.

Тех из Красных Стражей, которые отказались встать под знамена Лахлана, под надежной охраной отвели в Лукерсирей, чтобы отправить на рудники или на работы по восстановлению Башни Двух Лун. Однако очень многие с радостью перешли на сторону молодого ри, пораженные легкостью его победы под Блэйргоури и довольные тем, что он регулярно выплачивал их солдатские шиллинги. Реншо Безжалостный не платил им ничего, обещая вознаграждение сразу же, как только Оул обретет былую власть. Конечно, за ними пристально наблюдали, и любое нарушение дисциплины строго наказывалось, но это лишь укрепило их свежеобретенное уважение к Ри и его штабу.

Многих коней Красных Стражей удалось вытащить из болота, а оружие сняли с мертвых перед погребением, так что войско Лахлана было вооружено лучше, чем когда-либо до этого. После битвы при Блэйргоури Серые Плащи могли не позволить себе долгий отдых, поскольку окружающая местность была почти полностью занята Яркими Солдатами, и Лахлан рвался начать поход против них.

Мегэн и Айен удерживали на небе низкие грозовые облака, поскольку тирсолерцы, отступая, жгли поля и фермы, а ведьмы хотели сохранить от пожаров как можно больше угодий. В результате большую часть битв в последующие несколько недель пришлось вести под дождем и в тумане, и Яркие Солдаты в своих тяжелых латах с трудом удерживались на ногах в скользкой грязи.

При виде зловеще темного неба тирсолерцев начинал охватывать ужас, ибо Серые Плащи возникали из тумана, нападая неожиданно и исчезая так же загадочно, как и появились. И, что хуже всего, порох Ярких Солдат постоянно отсыревал, делая бесполезными их пушки и аркебузы и лишая их одного из главных преимуществ. Когда весна перетекла в лето, Ярких Солдат оттеснили обратно к побережью, и они оказались зажатыми между Серыми Плащами и Фэйргами, точно в клешнях гигантского краба.

Морские обитатели обрушились на Дан-Горм внезапно, захватив Ярких Солдат врасплох. Прежде чем они успели отступить в глубь суши, большинство тирсолерцев, расквартированных в голубом городе, были насажены на трезубцы Фэйргов или утащены в воду гигантским щупальцем и захлебнулись. Морские змеи потопили все корабли, стоящие на приколе в гавани, обвивая их своими длинными телами и раздавливая в щепки.

Фермеры Клахана тем временем отошли в скалистые утесы, окаменевшими пальцами торчавшие над прибрежными равнинами. На вершинах этих утесов остались древние города, обнесенные высокими стенами, которые были построены многие столетия назад, когда каждый год ранней весной высокие приливы затапливали берег, принося с собой полчища Фэйргов, охотящихся на голубых китов. За четыреста лет, прошедшие с тех пор, как для сдерживания приливов построили Стену Эйдана, клаханцы расселились по всей равнине, строя свои города и деревни там, где хотели. Теперь все они стеснились в старых городах, оставив свои поля и деревни без присмотра.

Фэйрги велели своим морским змеям и гигантским осьминогам снести огромный участок мола, рассыпавшегося от многолетней запущенности, и волны снова властвовали там, где еще недавно зеленели возделанные поля. Батальоны Ярких Солдат, марширующих через Клахан, были застигнуты врасплох. Некоторые утонули, когда море хлынуло на равнину; другие погибли в отчаянном бою, когда Фэйрги приняли свою сухопутную форму и бесчинствующей ордой напали на них. Ошеломленные и измученные тирсолерцы в панике отступили в Блессем, где их встретили организованные и хорошо отдохнувшие войска Лахлана.

Когда прилив обрушился на Бертфэйн, унеся множество разбитых кораблей, усеивавших бухту, бурлящая вода хлынула на улицы разоренного Дан-Горма. Фэйрги по извилистому руслу Риллстера домчались на приливной волне до Лукерсирейского озера, так что солдаты, оставшиеся охранять город, глядя с крепостных стен, увидели, что озеро далеко внизу кишит чешуйчатыми телами, точно дворцовый пруд для разведения рыбы. Некоторые из Фэйргов попытались перепрыгнуть Сияющие Воды, но водопад почти в двести футов падал по отвесному утесу, и даже самые сильные Фэйрги не могли преодолеть такую высоту. Другие вышли из воды, приняв свой сухопутный вид, и попытались атаковать город с суши, но Лукерсирей, стоявший на острове между двумя огромными реками, был неприступен. После того, как множество Фэйргов погибло в попытках преодолеть Мост Семи Арок, морские жители отступили и сосредоточились на Ярких Солдатах, у которых не было таких надежных укреплений.

Теперь, когда моря кишели кровожадными Фэйргами, тирсолерские корабли больше не могли плавать вдоль побережья и заходить в гавань Дан-Горма, оставляя там свежие подкрепления и оружие. Морские змеи и гигантские осьминоги потопили немало кораблей, прежде чем Филде извлекла урок и прекратила отправлять в плавание свои суда. Вместо этого она начала переправлять батальоны Ярких Солдат в Южный Эйлианан через болота Эррана. В результате армия Лахлана подверглась нападению с тыла и была вынуждена отступить обратно в Рионнаган, чтобы не оказаться запертой между двумя армиями тирсолерцев, одна из которых была в гневе и отчаянии от того, что удача отвернулась от них, а другая была необстрелянной, зато жаждущей показать себя с лучшей стороны.

Айен Мак-Фоган смотрел в окно крепости Блэйргоури и устало качал головой, глядя на раскаленное голубое небо. С наступлением лета им с Мегэн становилось все труднее контролировать погоду. Облака, которые они вызывали, рассеивались под теплыми солнечными лучами, и Серые Плащи больше не могли скрываться в пелене дождя и тумана. Порох у Ярких Солдат высох, и они снова могли палить из своих пушек и аркебуз по войскам Лахлана. Морские воды схлынули, а вместе с ними и Фэйрги ушли охотиться на голубых китов в летних морях. На мягком песке Стрэнда женщины Фэйргов рожали свою молодь под защитой молодых мужчин. Не боясь нападения Фэйргов, Яркие Солдаты снова смогли мобилизовать свои силы, и армии Лахлана пришлось отражать серьезный натиск. Бои прокатились по всем полям и лугам Блессема, деревни были выжжены дотла, фермеры перепуганы или убиты, а весенние посевы вытоптаны.

Вцепившись худыми пальцами в подоконник, Айен с тяжелым сердцем вспоминал последний кровавый бой. В нем погибло множество хороших людей, которых он стал считать своими друзьями. Он не мог понять, что за навязчивая идея двигала его матерью. Почему она позволила тирсолерским солдатам пройти через ее землю в Южный Эйлианан, сея гибель и разорение, не укладывалось у него в голове.

Эрран был прекрасной и загадочной страной, с непроходимыми топями, где шелестели тростник и камыш, с ленивыми реками и мелкими озерами. Белоснежные гуси и лебеди с малиновыми крыльями летали в небесах; песни гигантских лягушек эхом отдавались над спокойной водой, а сквозь осоку огромными блестящими глазами смотрели робкие болотники. Но эта страна не была богатой. Большую ее часть покрывали озера и болота, поэтому в ней было не слишком много земель, пригодных для земледелия, в отличие от Блессема с его пшеницей и кукурузой, пышными пастбищами и ломящимися от плодов садами. Не было в нем и богатых залежей железа и золота или развитых производств, как в Рионнагане.

Но, не будучи столь богатым, как Блессем или Рионнаган, Эрран не был и бедной страной. В его болотах в изобилии водились дичь и рыба, и, кроме того, у него была монополия на продажу семян райса, нектара цветков золотой богини, действующего как могущественный афродизиак, и таинственного гриба под названием мурквоуд, который не рос больше нигде и был известен своей замечательной целебной силой. Эти три товара делали мать Айена богатой и могущественной женщиной. Башня Туманов была наполнена всевозможной роскошью, а у Маргрит Эрранской было множество слуг, выполнявших малейшую ее прихоть.

Более того, Маргрит была могущественной колдуньей, обладавшей умением наводить иллюзии и способностью управлять водой и воздухом. Могущественнее ее была только Мегэн Повелительница Зверей, но Хранительнице Ключа было четыреста двадцать восемь лет, и силы ее были на исходе. Пожелай Маргрит, и она могла бы поддержать Шабаш в его борьбе против Колдуньи и помочь ведьмам вернуть свою власть. Вместо этого она встала на сторону Майи и убедила серокрылых месмердов поставить свои непонятные способности на службу Красным Стражам.

Еще более непостижимым для Айена был договор, который она подписала с Филде Тирсолера, позволяющий Ярким Солдатам проходить через болота в Блессем. Тирсолерцы ненавидели и боялись ведьм точно так же, как Майя со своей Лигой по Борьбе с Колдовством, и поклялись искоренить его; и все же Маргрит Эрранская оказала поддержку им, а не Шабашу.

Она даже использовала свою силу, чтобы расстроить планы Шабаша, удерживая дождь и туман над своей страной и тем самым мешая Айену с Мегэн вызвать их для прикрытия передвижений Серых Плащей. Мать Айена была хозяйкой Башни Туманов, и никто не мог соперничать с нею в управлении ветром и дождем. Все великие погодные ведьмы погибли в Сожжении, и хотя Мегэн обладала небольшой способностью контролировать давление воздуха, до Маргрит ей было далеко. По милости Банприоннсы Эррана Блессем и Южный Рионнаган изнемогали от жары, а на небе не было ни облачка, тогда как болота окутывал густой туман.

Айен вздохнул и оглянулся на свою комнату, где Эльфрида кормила их новорожденного сына. Ее лицо светилось нежностью, и его сердце сжалось от пронзительной любви. Все, чего хотел Айен, это жить в мире и покое: читать, заниматься и смеяться со своими друзьями; любить свою жену, чье нежное белокожее тело вызвало у него такую страсть, которая удивляла и даже иногда пугала его самого; смотреть, как в мире и веселье и с уверенностью в том, что его любят, растет и мужает его сын. Все то, чего он сам в детстве был лишен.

Мать Айена унижала, притесняла и оскорбляла всю его жизнь. Когда, бежав из Эррана, он хотел навсегда разорвать ненавистные путы, но теперь понял, что никогда не освободится от ее пагубного влияния, пока она будет править в Башне Туманов, плетя сети зла и интриг, точно паук-мрачник. По мере того, как крепла любовь Айена к своей семье, крепла и его ненависть к матери.

Он отошел от окна и присел перед креслом Эльфриды, крепко обняв ее и прижавшись щекой к пушистой головенке своего малыша. Жена ласково погладила его по мягким каштановым волосам, угадав его мысли.

— Не бойся, любовь моя, — прошептала она. — Она никогда не сможет причинить зло тебе или Нилу. Мы выиграем войну, и ее власти придет конец. Тогда все мы сможем быть спокойны.

Он кивнул, но его лицо все еще было мрачным.

Нил Лахлан Стратклид Мак-Фоган родился в Блэйргоури спустя три недели после их победы, в День Дураков, и его родители искренне надеялись, что это никак не скажется на его характере и интеллекте. Названный в честь отца Айена, Нил был маленьким и хрупким ребенком с пушком белокурых волос на головке. Как только Лахлан и Мегэн сочли, что путешествие в Блэйргоури будет безопасным для Изолт, она тут же перевезла туда своего сына Доннкана. Разница в возрасте малышей была всего лишь три месяца, и как Айен, так и Лахлан горячо надеялись, что мальчики подружатся, как и их отцы.

Кланы Мак-Фоганов и Мак-Кьюиннов многие столетия враждовали, и Айен мог предполагать, что действиями его матери руководит желание навредить Мак-Кьюиннам. Но ему не передалась ее всепоглощающая ненависть; по сути, все вышло совсем наоборот. После двух месяцев сражений бок о бок с Лахланом Айен с крылатым ри стали близкими друзьями. Они были примерно одного возраста, оба недавно женились, и у обоих были новорожденные сыновья. Оба унаследовали магическую силу вместе с благородным именем и правом на власть и остро осознавали ответственность, которую это наследие на них налагало. И, возможно, самое главное обстоятельство, сблизившее их больше всего, состояло в том, что оба были очень застенчивы: Лахлан — поскольку долгие годы прожил в облике калеки, а Айен — из-за своего заикания.

Изолт и Эльфрида, однако, подругами не стали, несмотря на сходный возраст и жизненные обстоятельства. Банри презирала кротость и покорность Эльфриды, и ей нередко приходилось брать себя в руки, чтобы не выказать свое раздражение. Роды у Эльфриды были нелегкими, и ей понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и восстановить силы, тогда как Изолт не находила себе места, злясь на правила приличия, которые удерживали ее в Блэйргоури, в то время как Лахлан уехал на войну. Хотя она и любила своего крылатого малыша, но все равно никак не могла взять в толк, почему наличие маленького ребенка должно мешать ей сражаться бок о бок с мужем. Она знала, что подобные взгляды шокировали и вызывали недовольство многих лордов, поэтому попыталась обуздать нетерпение и обратить свою энергию на планирование походов и организацию питания и вооружения такой большой армии.

Весть о том, что дочь Майи Бронвин оказалась в руках Реншо Безжалостного, очень встревожила Изолт. Она отказывалась верить в предательство Изабо, о котором настойчиво твердил Лахлан.

Финли Бесстрашный отправился по следу Реншо, и все надеялись, что ему удастся разузнать, как Главный Искатель заполучил маленькую банприоннсу. Это было опасное задание, ибо бывший Главный Искатель бежал на юго-восток, прямо в сердце территории, захваченной Яркими Солдатами. В ожидании хоть каких-нибудь сведений Мегэн мучилась беспокойством за безопасность Изабо и Бронвин, часто пытаясь связаться с молодой ученицей через хрустальный шар. Но в нем она видела одни лишь клубящиеся облака, и это ее очень смущало.

— Я не могу ничего понять, — однажды утром сказала она Изолт, меряя шагами пол королевских покоев в Крепости Блэйргоури. — Печать, скрывавшую третий глаза Изабо, я сняла еще в прошлом году и должна была бы без труда связаться с ней. То есть, если, конечно, она не находится невообразимо далеко или не скрыта от меня какими-нибудь магическими средствами. — Мегэн сжала свои узловатые руки, и Гита успокаивающе ткнулся ей в шею.

Эльфрида с сочувствием посмотрела на старую ведьму. Она сидела на полу и играла со своим сыном, пока Сьюки пыталась переодеть Доннкана — нелегкая задача, если учитывать, что малыш как раз начал пробовать свои крылья.

Мегэн вздохнула.

— Жаль, что она так сбежала. Ей следовало довериться мне, я позаботилась бы о девочке. Ну да ладно, если мы доберемся до Дан-Идена, я смогу использовать для поисков магический пруд в Башне Благословенных Полей. Надеюсь, что она в безопасности.

— Может быть, Финли скоро вернется с новостями о Реншо, и мы узнаем, попала ли ваша сестра в плен или стала союзницей Красных Стражей, — сказал Гвилим.

— Лахлан все еще уверен, что Изабо перебежала к нашим врагам, — заметила Изолт, поднимая глаза от своих записей.

Латифа сидела рядом с ней, помогая подсчитать, сколько провианта нужно закупить, прежде чем Серые Плащи снова пойдут на Блессем. Лицо старой кухарки расстроенно сморщилось, и она возразила:

— Я в это не верю. Изабо не предала бы Шабаш!

— Нет, она не такая, — решительно сказала Мегэн. — Лахлан должен это знать. Глупый мальчишка, он так и не забыл, что Изабо спасла его от Оула, поэтому вечно обвиняет ее во всех смертных грехах. Может, Изабо и импульсивна, но она не предательница. Изолт, между вами всегда была сильная связь. Ты не можешь сказать, где твоя сестра?

Тонкие медно-рыжие брови Изолт сошлись на переносице.

— Ей не больно, это точно. Я уверена, что почувствовала бы, если бы ее ранили или убили. Я не могу сказать, где она находится. Все, что я чувствую, это одиночество и печаль. Где бы Изабо ни была, вряд ли она счастлива.


Изабо медленно пробиралась через заросли шиповника, обрывая грозди ягод и складывая их в мешочек на поясе. Через каждые несколько шагов ей приходилось отрубать длинные зеленые побеги, расчищая себе дорогу. Хотя светило солнце, было холодно, и Изабо накинула на плечи старый плед.

Ее лицо было бледным и печальным, а под глазами залегли темные тени. Время от времени девушка вздыхала, с усталым безразличием оглядываясь вокруг, прежде чем заставить себя продолжать работу. Позади виднелась разрушенная, поросшая мхом у основания арка из серого камня, обрамлявшая квадрат недавно вскопанной и засеянной земли. За ней возвышалась стена, множество камней которой раскрошились или вывалились. Вся арка и стена были оплетены длинными ветвями шиповника, ощетинившегося грозными шипами. Там и сям тугие бутоны уже начали превращаться в розы, чьи белые лепестки были окаймлены красным, точно их окунули в кровь.

Прошло уже почти три месяца с тех пор, как Лазарь по Старому Пути примчал сюда цепляющуюся за его спину Изабо и Бронвин. Когда дракон спустился с небес, чтобы посмотреть на них, гнедой жеребец помчался вперед с еще большей скоростью и по магической дороге добрался до второго кольца из пылающих колонн, точно такого же, как тот, что окружал Пруд Двух Лун. Изабо, прижавшись влажной щекой к шее Лазаря, еле дышала, в таком напряжении были ее сердце и легкие. Их окружала мерцающая пелена серебристо-зеленого огня, и Изабо плакала, чувствуя, как она обжигает кожу. Потом жеребец вырвался из огненного туннеля, и они оказались в круге из древних камней. Не в силах больше держаться, Изабо соскользнула с конской спины и упала на колени в снег, слыша отдающиеся эхом пронзительные вопли малышки.

Прошло немало времени, прежде чем она пришла в себя. Отвязав малышку и прижав ее к плечу, она изумленно оглядела горизонт. Во всех направлениях тянулись заснеженные луга и леса, над которыми возвышались зубчатые горные вершины. Два огромных изогнутых пика утыкались в небо, точно скрюченные пальцы. Морозный воздух обжигал легкие. Хмельной, точно терновое вино, он ударил ей в голову, и сердце у нее учащенно забилось. Хотя небо на востоке только начало слабо светиться, они каким-то образом очутились высоко в горах, так высоко, что от резкого перепада давления у Изабо закружилась голова. Она села обратно в снег, пережидая приступ дурноты, потом медленно поднялась на ноги. Над ней нависали два пика, невероятно похожие на узкую вершину Драконьего Когтя, и Изабо охватило какое-то странное чувство нереальности окружающего мира. Казалось невозможным, что всего лишь за одну ночь они проделали такой большой путь, и все же форма двух пиков была столь тревожно знакомой, что Изабо оставалось лишь потрясенно смотреть на них и верить. Они были в Проклятой Долине, по другую сторону Драконьего Когтя от укромной долины, где она когда-то жила с Мегэн. Это был Тирлетан, собственная страна Изабо.

Гнедой жеребец стоял неподвижно, понурив голову. Его бока ходили ходуном, от них шел пар, тонкие ноги дрожали, и Изабо положила малышку на свою шаль, чтобы обтереть его. Она чувствовала слабость и головокружение, но превозмогла свою дурноту, потому что прежде всего следовало позаботиться о коне. Лазарь снова спас ее, и она знала, как опасен морозный воздух в его разгоряченном и изнуренном состоянии. Призвав на помощь свою колдовскую силу, она растопила снег в оловянной миске, напоила его и укутала своим пледом. Потом подняла недовольную малышку, чьи пеленки уже промокли насквозь. Необходимо было как можно скорее найти какой-нибудь приют и развести огонь, чтобы переодеть и покормить плачущую девочку, и всем немного обогреться.

Она беспомощно оглядывалась по сторонам, когда вдруг заметила стройную белую фигуру, летящую к ним по светлеющему небу. Изабо прикрыла глаза ладонью и смотрела на нее с изумлением и радостью. Это была женщина с длинными серебристыми волосами, которые плыли за ней, точно венчальная вуаль банри. Она летела легко и быстро, как снежный гусь, вытянув перед собой руки, и ее тонкое платье трепетало на морозном ветру. Глаза Изабо расширились, узнавая, и женщина с легкой грацией опустилась в снег.

— Ишбель! — воскликнула Изабо и протянула к ней руки, чувствуя, как глаза защипало от слез. Она видела свою мать всего один раз и тогда еще ничего не знала об их родстве. Счастье затопило ее — наконец-то они могли встретиться как мать и дочь и наверстать эти долгие шестнадцать потерянных лет.

Но Ишбель, казалось, едва заметила ее. Она сделала несколько неверных шагов по направлению к жеребцу, который поднял голову и протяжно заржал.

— Хан’гарад? — прошептала Ишбель. — Нет, не может быть!

Жеребец затанцевал, тряся рыжей гривой. Ишбель умоляюще протянула к нему руки, а потом, к ужасу Изабо, пошатнулась и упала на землю.

Рыжий жеребец подошел к лежащей женщине, тычась в нее носом и осторожно касаясь губами ее щеки. Потом он развернулся к Изабо и, глядя на нее огромными темными глазами, сказал: Помоги ей! Пожалуйста, дочка, помоги ей.

Изабо вздохнула, вспоминая этот день, потом отрубила последние колючие ветви и очутилась на берегу озера. Волны с тихим плеском подбегали к самым ее ногам. Она наклонилась и, набрав в горсть воды, поднесла ее ко рту. Вода была пресной и очень холодной. Изабо выпила все до капли и оглядела спокойную гладь озера, в которой отражались Проклятые Вершины, возвышающиеся на другой его стороне. По берегу гуляли Ишбель и гнедой жеребец, и ее рука ерошила его гриву. Изабо снова вздохнула и села на землю, глядя на них и опустив босые ноги в воду.

Когда Ишбель спустилась с неба, а потом упала без чувств, первые минуты прошли словно в каком-то ошеломляющем круговороте. После ужаса и изнеможения прошедшей долгой ночи и отчаянного побега по Старому Пути это для Изабо было уже чересчур. Она просто опустилась на колени рядом с матерью, переводя взгляд с ее бледного отрешенного лица на не находящего себе места жеребца. Озираясь вокруг безумным взглядом, Изабо поняла, что действительно находится в Проклятой Долине. Изолт описала ей это место с его пиками-близнецами, рекой и озером и двойной Башней, скрытой в сердце колючей чащи. Изабо видела черную замерзшую поверхность озера, уходящую вдаль от подножья холма, и его противоположный берег, заросший густым шиповником. Над голым по-зимнему лесом вздымались две высокие башни, и Изабо решила, что сможет в них найти убежище.

Но сначала необходимо было отдохнуть, поесть и позаботиться о маленькой банприоннсе, поэтому она укрыла спящую колдунью одеялами, набрала хвороста и сварила горшок каши, которую они разделили с малышкой. К тому времени, как они поели, над гребнями гор собрались тяжелые дождевые тучи, и ветер начал крепчать. Изабо поспешно сделала из сучьев грубые салазки, скрепив их веревкой из своей сумки и покрыв одеялами и пледом. Когда ей наконец удалось переложить туда бесчувственное тело своей матери, и запрячь жеребца, она дрожала от усталости.

Но ее тяжелый путь только начинался. Солнце уже давно зашло, когда усталая процессия в конце концов дотащилась по снегу до опушки леса. В полдень на них обрушился буран, и Изабо непременно заблудилась бы в рое кружащихся снежинок, если бы не свет, горевший в окнах одной из Башен. Каждый раз, когда колени готовы были подломиться под ней и ноги отказывались идти, стоило лишь задержаться взглядом на этом маячке, и она чувствовала прилив свежих сил. Изабо понимала, что все они умрут, если она поддастся непреодолимому желанию заснуть под этим мягким снежным покрывалом.

И все же они могли так и не отыскать дорогу через колючую чащу, если бы встревоженный Фельд не искал в темноте Ишбель. Это он зажег свет во всех комнатах Башни, чтобы помочь ведьме найти дорогу домой, а когда буря усилилась, вышел в морозную ночь с фонарем в руке, выкрикивая ее имя.

Изабо так устала, что еле передвигала ноги, вцепившись в веревку, которой привязала салазки к Лазарю. Его ржание заставило Изабо очнуться, и она подняла заледеневшее лицо, оглядываясь вокруг. Увидев колеблющийся огонек, она из последних сил хрипло закричала.

Старый колдун поспешил к ним, и свет от высоко поднятого фонаря придавал его морщинистому лицу с всклокоченной бородой какой-то странный демонический вид.

— Клянусь Бородой Кентавра! — воскликнул он. — Изолт, это ты? Что ты здесь делаешь?

Свет фонаря упал на салазки, где под толстой снежной шапкой лежали Ишбель и Бронвин. Фельд снова охнул, но все-таки взял себя в руки и вывел замерзшую группку к Башням Роз и Шипов; там он кормил путников и позаботился о них не хуже, чем мать о своем новорожденном ребенке. Вскоре он разглядел, что эта перепачканная с головы до ног молодая женщина — не Изолт, но так ничего и не понял из ее сбивчивых объяснений.

— Не беспокойся об этом сейчас, девочка, — ласково сказал он. — Давай я отведу тебя в теплую постель и принесу горячего поссета, чтобы ты согрелась, а рассказы оставим на завтра. Не беспокойся о коне, я позабочусь о нем, обещаю, и о малышке тоже.

Старый колдун отнес Ишбель обратно в ее комнату. Изабо пошла с ним, не в силах отвести глаз от бледного лица спящей матери. Когда они дошли до комнаты Ишбель, в которой не было никакой мебели, Фельд просто отпустил ее, и она всплыла в воздух, а серебристые пряди волос окутали ее хрупкую фигурку мягким коконом. Невероятно длинные, они щекотали лицо и шею Изабо, и когда она одной рукой отмахнулась от них, поплыли обратно и обвились вокруг спящей женщины. Ишбель вздохнула и подложила руки под худую щеку.

— Хан’гарад, — пробормотала она, потом повернулась и уютно улеглась в гнездо из своих серебристых волос.

Первые две недели своего пребывания в долине Изабо приходила к матери каждый день и просто смотрела на нее. Она легко приспособилась к однообразию жизни в башне, уходя на поиски еды в долину, вскапывая землю и сажая растения в садике, ухаживая за малышкой и читая книги, которые нашла в библиотеке, где Фельд проводил большую часть времени. Такая жизнь очень походила на ту, что она вела с Мегэн в их укромной долине, и это только обостряло чувство нереальности, как будто время и пространство сдвинулись и она снова была маленькой девочкой, жаждущей любви и приключений.

Изабо оказалось почти невозможно постичь тот факт, что она находилась здесь, в Башнях Роз и Шипов, вместе со своей давно потерянной матерью, которая снова погрузилась в глубины зачарованного сна. Еще труднее было поверить, что гнедой жеребец, который унес ее так далеко и таким странным способом, на самом деле оказался ее отцом, томящимся в теле коня, точно так же, как Лахлан когда-то был заперт в теле дрозда.

Несмотря на то, что это объяснило бы очень многие вещи, удивлявшие ее в Лазаре — их мгновенно установившееся взаимопонимание и постепенно усиливающуюся связь, его отчаянные слова, звучавшие, пусть и не так много раз, у нее в мозгу, его способность путешествовать по Старым Путям — ее разум просто отказывался принять такое объяснение. Снова и снова Изабо пыталась убедить себя, но ее сердце только начинало биться быстрее, а ладони покрывались потом. Она заглядывала в темные блестящие глаза жеребца и умоляла его как-то подтвердить это, но он просто отскакивал прочь, тряся гривой, а когда пыталась поговорить с ним мысленным голосом — лишь тыкался в нее мягким носом, негромко фыркая. Она повторяла себе, что Лазарь — потомок Энгарара, одного из шести жеребцов, которых Кьюинн Львиное Сердце взял с собой в Великий Переход, но каждый раз вспоминала, что это сказала Майя, а ей доверять не стоило.

Наступил Кандлемас, нарушив монотонное течение их жизни, а с ним и семнадцатый день рождения Изабо. День выдался холодным и дождливым, и озера было почти не видно в густом тумане. Глядя в окно и кутаясь в плед, Изабо тихонько напевала:


Коль ясен и светел будет Кандлемас,

Зима возвратится к нам еще раз.

А если с небес прольются дожди,

В этом году ее больше не жди.


Она криво усмехнулась, повторив тихонько:

— В этом году ее больше не жди.

Эти слова наполнили ее сердце тоской, а глаза — слезами. Столько всего произошло за год с ее прошлого дня рождения! Она пронесла Ключ Шабаша через всю страну, потеряла два пальца левой руки в пыточных камерах Оула, была шпионкой повстанцев в собственном дворце Майи Колдуньи. Она провела Изолт и Лахлана по лабиринту Пруда Двух Лун и видела, как луны поглотили друг друга. Она смотрела, как Лодестар погружали в колдовские воды пруда, и сама нырнула в него, спасая маленькую банприоннсу. Она узнала, что и сама была банприоннсой, наследницей Башен Роз и Шипов, и нашла своих потерянных мать и отца.

Боль, колючая и холодная, точно осколок льда, пронзила ее. Мать не удостоила ее даже взглядом. Изабо мечтала воссоединиться с ней, с тех самых пор, как узнала, что Ишбель жива, но та смотрела лишь на гнедого жеребца. И что за жестокая насмешка судьбы найти своего отца — заключенным в теле лошади. Это было даже хуже, чем вообще не знать, жив он или умер. Он слишком долго был жеребцом, и Изабо очень опасалась, что в нем уже совсем ничего не осталось от человека. Она знала, что Лахлану было очень нелегко снова привыкнуть к жизни в человеческом облике, а ведь он провел в теле дрозда всего лишь четыре года. Каково же будет Хан’гараду, который был конем семнадцать лет?

Совершая вместе с Фельдом обряды Кандлемаса, Изабо пыталась отогнать мрачные мысли. Когда они закончили, старый колдун ласково потрепал ее по плечу, поздравил с днем рождения и вернулся в свою огромную темную библиотеку, заставленную книгами тысячелетней давности, чудесным образом сохранившимися в сухом холодном воздухе гор.

Остаток дня Изабо провела в одиночестве, переходя из одной пыльной и затянутой паутиной комнаты в другую со спящей малышкой на руках. В отличие от других Башен, которые видела Изабо, древнюю красоту этих зданий уничтожил не огонь, а века запустения. Во многих комнатах до сих пор сохранилась мебель, но гобелены на стенах истлели до такой степени, что рассыпались от одного прикосновения, а древесина, прогрызенная древоточцами, стала хрупкой, словно яичная скорлупа. В подушках поселились крысы и мыши, и все было покрыто пометом белых сов.

Часто внезапное касание мягких крыльев так пугало Изабо, что она еле удерживалась, чтобы не вскрикнуть. В Башнях сов гнездилось множество — огромные белые буранные совы, достаточно большие, чтобы схватить Бронвин и проглотить ее целиком; белоснежные рогатые совы, не дававшие крысам и мышам бесконтрольно размножаться, и крошечные карликовые совы, питающиеся мотыльками и пауками. Их странные отдающиеся в ушах крики звенели в Башнях по ночам, когда они летали по темным залам в поисках добычи. Днем большинство из них спало на стропилах, спрятав голову под крыло и нахохлившись. Изабо приходилось следить за тем, чтобы не наступить на их катышки, усеивавшие пол, причем некоторые из них были больше ее кулака.

Она спустилась по широкой винтовой лестнице на нижний этаж и вошла в просторный тронный зал. За окнами так густо разрослась ежевика, что все утопало в зеленоватом сумраке, и в комнате было почти так же темно, как ночью. Лишь необыкновенно острое зрение позволяло Изабо видеть пыльные клочья паутины, свисающие со сводчатого потолка и прилипающие к рукавам, когда приходилось отводить их руками. Она стояла перед двумя высокими тронами, глядя на герб, вырезанный на камне над ними, и видела уже знакомые ей розы и шипы, переплетающиеся под стилизованной фигурой дракона с поднятыми крыльями и занесенными когтями. Под гербом было знамя с девизом клана Мак-Фэйгенов, написанном на латыни. Хотя Изабо не могла читать на древнем языке, она знала от Фельда, что означают эти слова.

— «Те, кто хотят сорвать розу, должны не бояться шипов», — повторила она и печально огляделась. На миг ей показалось, что она видит зал таким, каким он, наверное, был когда-то — полным людей, разговаривающих, смеющихся и танцующих. Менестрели играли веселую музыку; гобелены были пышными я яркими, а молодой мужчина жонглировал бельфрутами, которые взял из вазы на буфете. На троне справа восседал старик, закинувший поседевшую рыжую голову назад и расхохотавшийся, прежде чем протянуть руку и передвинуть коня на красно-белой шахматной доске. Мало похожая на человека женщина, с которой он играл, отбросила со лба белую гриву и пожала плечами, признавая поражение, а он наклонился и поцеловал ее длинные суставчатые пальцы.

Потом Изабо услышала крики и топот бегущих людей. Она увидела старую женщину с безумно всклокоченными длинными рыжими волосами, тронутыми обильной сединой, и с кинжалом в руке; увидела, как кинжал поднимается и падает, поднимается и падает… Кровь потекла по резному дереву трона, заполняя желобки и разлетаясь брызгами по камням.

Через миг видение померкло. Изабо заморгала и огляделась: вокруг лишь сумрачные арки, изорванные гобелены и тяжелые пыльные клочья паутины. Она поежилась, обняв себя за плечи, и развернулась, собираясь уйти. Какой-то предмет у подножия тронов привлек ее внимание, она нагнулась и подняла его, обтерев о юбку. Это оказалась шахматная фигура — конь, искусно вырезанный из сердолика, с рубинами, вставленными в глазницы.

Пошарив в пыли, Изабо нашла мраморную королеву и сердоликовую ладью, а потом задела ногой шахматную доску, разломанную пополам и валяющуюся у ступенек тронов. Она удивленно собрала все предметы вместе, и на миг ей снова послышались отчаянные крики. Суеверно вздрогнув, она положила шахматные фигурки в карман и поспешила прочь из населенного призраками тронного зала.

Но, похоже, каждая комната и каждый зал в старых Башнях могли рассказать историю скорби и безумия, и Изабо бродила по ним долгие часы, все глубже и глубже погружаясь в уныние, пока не обнаружила, что плачет. Таково было ее королевское наследие — этот разрушенный и покрытый паутиной замок, заброшенный сотни лет назад. Такова была ее гордая история.

Она присела на ступеньку, глядя на обветшалую роскошь, и задумалась, что же стало с тем блестящим будущим, которое представлялось ей в мечтах. Она была искалечена, одинока, обречена на добровольное изгнание из круга своих друзей и не имела никакого будущего, кроме перспективы всю жизнь быть нянькой и служанкой при ребенке, который даже не был ее собственным.

Запищала Бронвин, и Изабо встала на ноги, пытаясь отогнать плохое настроение. Они обе замерзли и проголодались, и она довольно уныло подумала об их пустом погребе. В этом году придется отмечать день рождения без праздничного угощения. Она представила торжества, которые должны были проходить в Лукерсирее в честь Изолт, и почувствовала укол зависти. А ведь ты могла остаться и быть с ними на празднике , сказала она себе и попыталась заглушить мысль, которая тотчас же пришла следом, хотя все равно он был бы в честь Банри Изолт, а не в мою.

Внезапно ее охватил гнев. Изабо подумала о матери, спящей в гнезде из волос. Семнадцать лет назад Ишбель родила своих дочерей, и лишь драконы были рядом, чтобы облегчить ей муки страха и боли. Это произошло через неделю после Дня Предательства, и Ишбель избежала сожжения в Башне Двух Лун, пролетев полстраны, чтобы отыскать народ своего возлюбленного. Терзаемая родовыми муками, она рухнула на землю и погибла бы, если бы драконы не подхватили ее и не отнесли в безопасное место. Родив девочек-близнецов, Ишбель впала в свой сверхъестественный сон и проспала семнадцать долгих лет.

Кипя от гнева, Изабо взлетела по величественной винтовой лестнице и распахнула дверь в комнату матери. Ишбель парила в воздухе, немыслимо бледная, и даже в ее губах не было ни кровинки. На миг Изабо утратила свою решимость, но потом пробралась сквозь кокон белых волос и энергично потрясла мать. В конце концов глаза Ишбель медленно открылись и она непонимающе огляделась.

— Пора вставать! — закричала Изабо. — Хватит, ты уже выспалась.

Ишбель взглянула на нее и зевнула, потом потянулась, подняв руки над головой. Ее глаза, такие же ярко-голубые, как и глаза Изабо, снова начали закрываться. Изабо затрясла ее еще сильнее.

— Ты должна проснуться!

В глазах женщины медленно забрезжила какая-то мысль.

— Изолт?

Изабо чуть не разрыдалась от досады.

— Нет, это я, Изабо! Неужели ты не можешь различить нас, своих родных дочерей? Мегэн вот может, а ведь она даже не наша мать. Ты не должна была засыпать так надолго.

— Изабо, — тихо сказала Ишбель и снова зевнула. — Что ты здесь делаешь? — Она оглядела каменные стены, окружающие ее, и ее глаза наполнились слезами. — Мне снилось, что я нашла вашего отца, но он ужасно изменился… ужасно изменился. — Ее нежные губы задрожали и она закричала: — Хан’гарад, почему ты не отвечаешь мне?

Изабо открыла было рот, собираясь ответить сухо: «Потому что он превратился в коня», — но тут же закрыла его, не в силах произнести эти слова. Она посмотрела на худое бледное лицо и сказала ласково:

— Мама, тебе пора уже проснуться. Прошло семнадцать лет. Ты должна смириться с реальностью того, что произошло. Мы, твои дочери, нуждаемся в тебе. Пожалуйста, не спи больше.

Ишбель протерла мокрые глаза кулаками, сказав жалобно:

— Ты не понимаешь…

— Нет, понимаю, правда, понимаю. Я знаю, что ты любила нашего отца и до сих пор оплакиваешь его. Он здесь, но не такой, каким ты его знала, и я думаю, что больше никогда таким не будет. Майя заколдовала его, и он до сих пор под ее заклятием.

— Так это был не сон, — ответила Ишбель, содрогнувшись. — Нет, я не могу этого вынести! Он не мог стать конем! Это слишком ужасно! Только не мой Хан’гарад!

— Думаю, Майя сочла это забавным, — криво усмехнувшись, сказала Изабо.

Ишбель снова содрогнулась и прикрыла глаза руками.

— Нет, нет, — забормотала она.

Изабо схватила ее за плечи и снова тряхнула.

— Не смей больше спать! — предупредила она. — Я никогда не прощу тебя, если ты заснешь еще на семнадцать лет. Просыпайся и позволь мне покормить тебя. Ты такая худая и холодная.

— Я должна увидеть Хан’гарада, я должна убедиться, что это правда, — пробормотала Ишбель. — Где он?

Так Ишбель проснулась. Хотя каждое утро Изабо боялась обнаружить ее снова погрузившейся в зачарованный сон, она каждый раз просыпалась, ела завтрак, который готовила для нее Изабо, а потом гуляла на озере с гнедым жеребцом, стараясь восстановить взаимопонимание. Изабо часто заставала ее рыдающей, прижавшись к рыжему боку или смотрящей в его большие темные глаза, настойчиво пытаясь поговорить с ним. Иногда Хан’гарад отвечал несколькими мысленно произнесенными словами; но чаще он просто тряс гривой и ржал. Вероятно, лишь грозящая опасность могла расшевелить человека, скрывающегося глубоко внутри.

Шли недели, и Ишбель, казалось, смирилась с судьбой своего возлюбленного. Проводя почти все дневные часы с жеребцом, вечерами она оставалась с Фельдом и Изабо, и молодая ведьма начала, наконец, налаживать отношения со своей матерью.

Дни удлинялись, приближалось лето, и Изабо обрела какое-то подобие покоя. Ее дни были так заняты поисками еды и заботами о маленькой Бронвин, что она почти забыла, что Эйлианан охвачен войной. У Фельда было небольшое стадо коз, которые паслись в заросшем саду, так что у них не было недостатка в молоке и сыре, а каждые несколько недель Хан’кобаны оставляли на краю долины кучу кореньев, зерна и овощей — что-то вроде дани. Фельд сказал, что так повелось с тех самых пор, как он пришел в Башни Роз и Шипов, чтобы заботиться об Ишбель. Он рассказал: когда в Башнях жила Изолт, она охотилась и готовила для них пищу, сам же он вечно забывал поесть. Раз или два в день он пытался накормить Ишбель жидкой кашей, которую варил из диких злаков, оставленных Хан’кобанами, но она, как правило, проглатывала лишь несколько ложек, прежде чем отвернуть от него спящее лицо.

Теперь Ишбель проснулась и снова ела с аппетитом, и Изабо с удовольствием готовила для всех. К счастью, была весна, и долина изобиловала всевозможными травами, грибами, кореньями, ранними ягодами и листвой. Ученица ведьмы нашла дупло, где жили дикие пчелы, и уговорила их перелететь в новый улей, поставленный в саду. Многие обнаруженные ею травы и овощи она пересадила в ту часть сада, которую очистила от сорняков и шиповника, и семена еще многих растений собирала, чтобы посадить позднее, когда земля будет хорошо прогрета солнцем. Главной проблемой Изабо было найти соль, чтобы добавлять ее в воду для купания Бронвин. Фэйрги были морскими жителями и умирали, если слишком долго находились вне соленой воды. В Лукерсирее недостатка в соли не было. Она являлась одной из главных статей экспорта в Клахане и использовалась для вяления рыбы, соления овощей, дубления шкур и изготовления стекла и эмалированных украшений. Среди аристократок даже стало модным принимать ванны с солью в подражание Майе, поэтому ее продавали на рынках в маленьких холщовых мешочках, подмешивая туда розовые лепестки или душистые травы. Но в Тирлетане не было соляных озер, а море находилось за многие сотни миль. Убегая, Изабо прихватила мешок с солью, но запас подходил к концу, и она беспокоилась, что будет делать, когда мешок совсем опустеет. Она предполагала, что озеро у подножия Башен, как множество озер в горных районах, может быть богато солями и минералами, но теперь знала, что оно было таким же чистым и пресным, как и озеро в их укромной долине.

Изабо нахмурилась, поболтав в воде ногами и разбив безмятежное отражение белых и красных роз. Она отвернулась от Лазаря и Ишбель, все еще гулявших на другом берегу, и загляделась на пики-близнецы Драконьего Когтя.

Высоко над остроконечными вершинами, сияя в солнечных лучах яркой медью, парил дракон. У Изабо инстинктивно свело мышцы живота, сердце бешено заколотилось. Она вытащила из ледяной воды закоченевшие ноги и обтерла их краем пледа.

По пути обратно в Башни Изабо обдумывала свою проблему. Если она в самое ближайшее время не найдет источник соли, Бронвин заболеет и умрет. Единственным решением, которое видела Изабо, было перебраться вместе с Бронвин назад в укромную долину. Там глубоко под горой было подземное озеро, где извилистыми колоннами росли сталактиты и сталагмиты, а вода была горькой. Изабо очень надеялась, что купание в его богатых минералами водах поможет Бронвин избежать обезвоживания и лихорадки. В противном случае ей не оставалось ничего другого, как отправиться обратно к побережью, и как можно быстрее; не для того она спасала Бронвин от опасности в Лукерсирее, чтобы тут же поставить ее в гораздо более угрожающую ее жизни ситуацию.

Изабо не знала точно, как собирается совершить длинное и трудное путешествие в укромную долину. Судя по рассказам Мегэн, похоже, единственной дорогой была Великая Лестница, которая вела прямо через долину драконов. Она до сих пор вздрагивала от страха при воспоминании о драконе, которого видела, когда скакала на Лазаре по Старому Пути. Изабо не представляла, насколько ужасными и грозными были эти огромные огнедышащие существа. Несмотря на то, что девушка большую часть жизни провела у Драконьего Когтя, она видела драконов всего дважды, да и то они были просто тенями, на миг заслонившими луны. Она знала, что Мегэн взошла по Великой Лестнице, чтобы попросить совета у королевы драконов, но была совершенно уверена, что у нее самой не хватит на это смелости.

Изабо вымыла шиповник и положила его в котелок вариться вместе с медом, потом процедила сироп и поставила его остывать. После этого она отправилась по холодным темным коридорам в библиотеку на шестом этаже, где, как она была уверена, сидел старый колдун.

Это была огромная комната с каминами в каждом конце и двумя изящными винтовыми лестницами, сделанными из стального кружева, которые вели на верхние галереи. Тремя этажами выше стены от пола до расписных потолков были расчерчены полками, заваленными книгами, свитками, письмами. Окна и камины обрамлял все тот же узор из однолепестковых роз и шипов, а над каминными полками были изображены стилизованные фигуры драконов с поднятыми крыльями и изогнутыми хвостами. Фельд сидел за огромным письменным столом в одном конце комнаты. Позади него в жаровне дотлевали угли, свеча бросала неверный свет на страницы книги, которую он читал. Сощурившись, он снял очки, потер глаза, потом снова сощурился.

Изабо взмахнула рукой, и свеча на каминной полке и угли в очаге снова вспыхнули огнем.

— Я сделала тебе целую кучу новых свечей специально для того, чтобы ты не напрягал глаза, но ты и не думаешь зажигать их, — упрекнула она. — Я могла бы и не беспокоиться.

— Прости, милая, боюсь, я вечно забываю, что они здесь, — рассеянно ответил Фельд. На нем был длинный бархатный халат, изрядно поеденный молью вокруг рукавов и по подолу, надетый поверх шерстяной куртки и штанов, а длинная седая борода была заткнута за пояс халата, чтобы не путалась между страницами. Его шея была замотана неумело связанным шарфом, свисавшим на спину, а на одной руке была надета перчатка. Обут он был в ветхие туфли с дырами в подошвах. Тут же на полу лежала Бронвин, энергично дрыгая ножками и размахивая ручками.

Изабо поставила рядом с его локтем чашку чая и примостилась сбоку у стола.

— Фельд, ты не знаешь, есть здесь где-нибудь поблизости соленые озера или пруды, или какие-нибудь месторождения каменной соли?

— В горячих источниках в долине драконов вода соленая, — ответил колдун, заложив пальцем страницы книги, чтобы не забыть, где читал. — Я видел поблизости в скалах вкрапления соли и не раз собирал ее, чтобы использовать в разных обрядах или добавлять в кашу. Без соли у каши совсем не тот вкус, верно?

Изабо извиняющимся тоном согласилась, поскольку не солила никакую еду ни своей солью, ни солью Фельда с тех самых пор, как бежала из Лукерсирея. Она берегла ее для Бронвин.

— Значит, только в долине драконов? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Иногда в вулканических областях вроде этой можно найти залежи хлорида натрия, но это бывает нечасто. Я уверен, что где-нибудь в горах должна быть каменная соль, но я никогда ее не видел. Я неприхотлив и редко хочу соли.

Изабо вздохнула. Похоже, единственное, что ей оставалось, это бросить вызов драконам. Она знала, что ее сестра восемь лет служила этим огромным волшебным существам и часто летала на спине самого младшего дракона. Многие годы назад ее отец спас жизнь маленькому дракону и завоевал их дружбу. Но если драконы принимали ее отца и сестру, это не значило, что примут и ее. От одной мысли о том, чтобы столкнуться с ними лицом к лицу, Изабо стало дурно.

Она взглянула на малышку, которая внимательно смотрела на нее странно сияющими в свете камина бледными глазами. Лицо Бронвин озарила широкая улыбка. Изабо пронзила мучительная нежность, и она поняла, что должна отправиться в долину драконов. Ей оставалось лишь надеяться, что прием будет не слишком враждебным.


— Дорогу солдатам Ри! — возвестил зычный голос. — Дорогу!

Лиланте раздвинула занавеси и выглянула из окошка. По обеим сторонам экипажа ехали, выпрямив спины, двенадцать всадников, одетые во все серое, с палашами за спиной. Впереди со знаменем Ри в руках ехал Ниалл Медведь, чей синий плед и куртка свидетельствовали о том, что это один их Телохранителей Лахлана Крылатого. Его огромный жеребец гарцевал, точно наслаждаясь необычайно теплым вечером, а пораженные ребятишки смотрели на него во все глаза.

Впереди в лощине притулилось селение Гиллибрайд — небольшой процветающий городок, расположенный неподалеку от границы Эслинна. Дорога петляла по широкой равнине, а по обеим ее сторонам тянулись золотые ячменные поля. У реки лениво вращалось колесо ветряной мельницы, а на западе виднелись голубые воды озера Гиллислен, омывающие подножие горы Тамблдоун-Бен. Скалистые основания крутых холмов, поднимавшихся на севере, густо поросли лесом. Вид зеленеющих деревьев вызвал у Лиланте смешанные чувства. С одной стороны, ей очень хотелось снова оказаться под покровом леса, мирно пуская корни в почву и без боязни разыскивая своих сородичей. Но с другой стороны, ее терзали сожаление и горечь поражения, ибо Лиланте отчаянно хотела быть принятой в человеческое общество. Она надеялась, что победа Шабаша Ведьм сделает это возможным, но, похоже, люди Эйлианана пока еще не были готовы снова открыть сердца волшебным существам.

Клюрикон высунул мохнатую мордочку из другого окошка, наслаждаясь вечерним ветерком. Она оттащила его со словами:

— Лучше спрячься, Бран, не нужно, чтобы нас кто-нибудь видел.

Его ушки тревожно повернулись, и он спросил:

— Почему они ненавидят нас, Лиланте? Ведь мы же не испытываем к ним ненависти.

— Иногда я ее испытываю, — отозвалась она с горечью.

Повозка с грохотом въехала на главную площадь Гиллибрайда. Спрятав свои покрытые листочками волосы под плотным капюшоном, Лиланте с тоской смотрела на лотки, пестревшие овощами и банками с джемом и повидлом. Гиллибрайд находился достаточно высоко в горах, чтобы нападение Ярких Солдат не затронуло его, поэтому рыночная площадь являла собой вполне мирное зрелище. Женщины в грубых пледах и деревянных башмаках стояли на улицах, болтая в теплых сумерках, а их босоногие ребятишки сидели на корточках на булыжной мостовой, играя в кости. У побеленного здания постоялого двора стояла телега, нагруженная бочонками, а возница с трубкой в углу рта, наклонившись, о чем-то толковал с хозяином. Высоко над городом маячила бесплодная вершина Тамблдоун-Бена, озаренная золотистым вечерним светом.

Кавалькада остановилась перед постоялым двором, на вывеске которого красовались пышные ячменные снопы. Конюхи подбежали распрячь лошадей и предложить всадникам выпить, и те блаженно спешились, потягиваясь и пересмеиваясь.

Ниалл Медведь постучался в дверь.

— Пожалуй, мы остановимся здесь, девушка, — сказал он своим добрым хриплым голосом. — Солнце уже садится, а нам нужно зачитать воззвание Ри и повидаться с городским советом. Кроме того, постоялый двор «Ячменный Сноп» славится своим виски, а у моих ребят от дорожной пыли пересохло в горле.

— А тебе не кажется, что здесь слишком много народу? А вдруг они решат закидать нас камнями, как в Гленморвене?

— Ну, теперь мы в горах, а горцы всегда теплее относились к волшебным существам, чем эти тупые блессемцы, — успокоил он ее. — Кроме того, жители Гиллибрайда всегда были верны Мак-Кьюиннам и не станут поднимать бунт из-за древяницы и маленького клюрикона. Да когда я был здесь в последний раз, на этом постоялом дворе клюрикон показывал фокусы за деньги, а время от времени ему перепадал и стаканчик виски.

— И сколько лет назад это было, Ниалл? — устало спросила Лиланте. — Бьюсь об заклад, что сейчас здесь нет клюрикона.

— Может, ты и права, но сейчас у нас новые порядки, и они об этом узнают. Поэтому не беспокойся, мы защитим тебя, девушка. — Ниалл ласково улыбнулся ей, сверкнув белыми зубами. Это был высокий крепко сбитый мужчина с буйной гривой темно-каштановых волос и такой же бородой, в которых уже начала пробиваться седина, и с такими широкими плечами, что, казалось, его синяя куртка вот-вот треснет по швам. Однако, в отличие от большинства мужчин его сложения, он двигался очень легко, с грацией эльфийской кошки.

Лиланте улыбнулась и поблагодарила его. Поплотнее закутавшись в свой новый зеленый плащ, она подождала, пока он откроет дверцу экипажа, помогая ей выйти. Бран выскочил следом, тоже натянув на голову капюшон, прикрывавший его мохнатые ушки. Солдаты образовали вокруг них плотный барьер и провели их в здание постоялого двора, и все же ноги у древяницы подкашивались.

Хозяин постоялого двора радушно вышел навстречу, ничем не выказав любопытства при виде двух закутанных фигур, стоящих в кругу одетых в серое солдат. Он тепло приветствовал их, потом велел своей дочери отвести гостей в комнаты и принести им теплую воду и полотенца. Комната Лиланте оказалась маленькой, но безукоризненно чистой, с видом на городскую площадь. Она сидела у окна, глядя на то, как сгущаются сумерки и сторож с колотушкой начинает обходить город, зажигая фонари. Ей было неспокойно. Хотя вся эта сцена так и дышала сельским покоем, Лиланте чувствовала глубоко скрытые ужас и боль. Улыбающиеся женщины, восторженно вопящие ребятишки, играющие у пруда — все скрывали какое-то сильное чувство, которое улавливало острое восприятие древяницы.

Она выглянула из окна, осматривая площадь и мысленно прощупывая ее. При виде толпы ребятишек, тыкающих палками в клетку, висящую на ветке ивы, все ее тело напряглось. Клетка бешено раскачивалась, а внутри нее сжалась в комочек насмерть перепуганная маленькая нисса, пытаясь защититься от острых палок.

Лиланте вскочила и так быстро, как только могла, поковыляла к двери, кипя такой яростью, что даже забыла прихватить с собой свой новый плащ.

Ниалл услышал ее тяжелые шаги и выглянул из двери. Увидев, что она побежала по лестнице, он позвал ее, но Лиланте не ответила, опираясь на перила и спускаясь настолько быстро, насколько ей позволяла ее изувеченная нога.

Ниалл позвал своих людей и поспешно побежал за ней, схватив свой огромный обоюдоострый меч. Услышав шум, маленький клюрикон выскочил из своей комнаты и помчался вслед за всеми, возбужденно размахивая хвостом.

В группе было одиннадцать детей от четырех до тринадцати лет. Босоногие и дочерна загорелые, они были упитанными и здоровыми и вооружены палками и прутьями. Услышав возмущенный крик ковыляющей через площадь Лиланте, они обернулись и уставились на нее, подняв свои палки. На этот раз она без колебаний направилась прямо к ним.

— Вы соображаете, что творите? — набросилась она на них. — За что вы так мучаете бедную маленькую ниссу? Она ведь ничего плохого вам не сделала. Только взгляните на нее! Жестоко держать ее в такой маленькой клетке, тыкать в нее палками и обзывать.

Клетка была настолько крошечной, что прутья со всех сторон сжимали малышку, не давая ей двинуться больше чем на несколько дюймов. Она была едва ли больше ладони Лиланте, а ее треугольное личико покрывали синяки и порезы. Один яркий глаз затравленно смотрел через спутанные космы грязных волос, а другой заплыл и склеился, покрытый липкой зеленоватой кровью. Ее радужные крылья смялись о прутья клетки, а переливчатый газ одного из них был разорван и висел клочьями. Услышав слова Лиланте, нисса взвизгнула и отчаянно бросилась на стенку клетки.

Самая старшая из ребятишек, плотная веснушчатая девочка, громко засмеялась.

— Глядите, древяница! Только посмотрите на ее волосы, все в листьях, ни дать ни взять ива! Где отцовский топор? Здесь дров на всю зиму хватит!

Эта шутка была знакома Лиланте, но на этот раз она почему-то не оказала на нее обычного действия, от которого зеленая кровь древяницы застывала от ужаса. Она выпрямилась в полный рост.

— Такая маленькая и уже такая подлая! — сказала она. — Верно, я древяница, но это не значит, что я чем-то хуже тебя. Придержи язык, девочка, а то когда-нибудь пойдешь в лес и обнаружишь, что деревья, у которых ты будешь искать тени, не друзья тебе. Ты увидишь, как они двигаются вокруг тебя, и услышишь их ужасную песню и тогда пожалеешь, что не уважала тех, кто не принадлежит к твоему роду. Ведь жители леса были здесь задолго до того, как вы, люди, пришли на наши берега со своими топорами и кострами, и будут здесь еще долго после того, как ваши кости станут пищей для наших корней.

Над людной площадью повисло молчание, и все глаза были устремлены на Лиланте. Дети казались перепуганными, а один или два всхлипывали, выпустив из рук забытые палки.

Древяница вызывающе откинула за плечи гриву зеленых волос и, беспрепятственно миновав примолкших ребятишек, распахнула дверцу плетеной клетки. Нисса метнулась в ее ладонь и задрожала там. Ее сломанное крыло безжизненно висело. Лиланте нежно прижала малышку к себе.

— Только взгляните на эту бедную крошку! — воскликнула она. — Посмотрите, что вы с ней сделали! Она должна летать по лесу со своими сородичами, собирая цветочный нектар и дразня белок.

— Она просто нахалка, которая таскает зерно из мешков и хлеб у нас из рук, — закричала одна из женщин.

— Я знаю, что ниссы иногда ведут себя дерзко, — ответила Лиланте, — но разве хорошо держать ее в клетке и позволять детям тыкать в нее палками? Эта страна когда-то была лесом, изобиловавшим орехами и семенами, которыми питаются ниссы. Теперь здесь одни лишь поля, а для тех, кто жил здесь первым, не осталось лесов. Она умерла бы с голоду, если бы не ела ваше зерно и хлеб! Так-то вы благодарите тех, кто позволил вам забрать их землю и поверил вам, когда вы обещали им свою дружбу? Думаете, кто-нибудь из нас, волшебных существ, позволил бы вам жить, если бы мы знали, что вы сделаете с нами и с тем, что когда-то принадлежало нам? Когда-то нас было много, а вас всего ничего, и вы умирали с голоду. Мы посчитали, что плодов земли хватит на всех, и пригласили вас взять все, что вам нужно. За это вы вырубили наши дома и изнасиловали нашу землю своими плугами и топорами, заразили нас своими болезнями и привезли сюда этих жадных крыс, которые отбирают у жителей леса то, что по праву принадлежит им! Но даже этого вам было мало; вы стали убивать нас ради забавы и развлекались, глядя, как мы горим в ваших кострах. И вы еще удивляетесь, за что мы ненавидим вас!

Лиланте замолчала, тяжело дыша, ее щеки горели. Ниалл Медведь и его люди стояли позади нее, положив руки на мечи, но никто из собравшихся на площади не полез в драку. Они молчали, пристыженно опустив глаза. Несколько человек возмутились, но все слышали, как городской глашатай зачитывал новые указы Ри, и знали, какое наказание ждет тех, кто не подчинится им. Лиланте огляделась вокруг. Гнев уже начал покидать ее, и она почувствовала, что вот-вот расплачется. Не видя на лицах окружавшей ее толпы ничего кроме неприятия, она развернулась и торопливо зашагала обратно в гостиницу, бережно держа маленькую ниссу в ладонях. Малышка просунула между пальцев Лиланте крошечную головку и высоким пронзительным голосом дразнила горожан.

У Лиланте не было целительского таланта Изабо, но она как умела перевязала разорванное крыло и дала малышке воды и хлеба. Щеки древяницы были мокры от слез — она оплакивала ту боль, которую пришлось пережить ниссе, и свою собственную печаль и одиночество. Она знала, что малышка никогда больше не сможет летать, и ласково укачивала ее, охваченная жалостью.

Но ниссу переполняло торжество, и она болтала не умолкая на своем пронзительном языке.

Мы будем жалить этих теплокровных гигантов, будем писать в их воду и бросать в их еду отравленные ягоды, мы загоним их, рыдающих и умоляющих, в море!

— Нет, — устало сказала Лиланте. — Нельзя так делать. Люди должны остаться здесь. Они живут здесь уже тысячу лет и пустили свои корни в эту землю так же глубоко, как твой или мой народ. Да и не все из них злы и невежественны. У меня есть друзья среди людей.

Нисса неодобрительно взвизгнула.

Лиланте сказала:

— Лучше научить их любить и уважать нас, чем позволить им заразить нас своими дурными обычаями. Древяники — миролюбивые существа. Все, что нам нужно, это бродить по стране, пробовать землю и праздновать смену времен года.

Нисса кровожадно ухмыльнулась, продемонстрировав острые как иглы клыки, так что Лиланте против воли не удержалась от улыбки.

— Надеюсь, ты сможешь простить этих глупышей, они ведь действительно не понимали, что делают. Может быть, теперь они немного задумаются и в следующий раз не будут так жестоки.

Нисса улеглась на столе, вылизав крошечные ручки длинным раздвоенным язычком и дочиста вытерев лицо. Потом издала высокую насмешливую трель.

— Такова моя задача, — мягко объяснила Лиланте. — Я выполняю поручение Шабаша Ведьм, чтобы помочь людям и волшебным существам прийти к миру и согласию. Я отправилась на поиски Летнего Дерева в надежде, что смогу привлечь обитателей леса на нашу сторону и убедить их, что Шабаш хочет им только добра.

Нисса вздернула головку и окинула Лиланте любопытным взглядом. Ее глаз горел, точно зеленое пламя. Лиланте отщипнула ей от своего куска еще немного крошек, и малышка схватила одну, целиком запихнув ее в рот. Я знаю, где цветет Летнее Дерево. Сок его цветков исцелит мое крыло, и я снова смогу летать.

— Ты отведешь меня к нему? — воскликнула Лиланте, и ее веснушчатое лицо озарилось надеждой.

Со сломанным крылом я не могу летать. Так что я провожу тебя туда, если ты меня понесешь. Но нам нужно спешить, ибо Летнее Дерево цветет всего один раз, когда Селестины воспевают возрождение солнца. Лишь раз в году зацветает Летнее Дерево, а потом его цветки сморщиваются на ветке, и мне придется ждать до следующего года.

Лиланте кивнула.

— Отлично, мы выезжаем завтра же. Не бойся, теперь, когда ты будешь показывать дорогу, мы найдем Летнее Дерево. Возможно, это займет много времен, но в конце концов мы обязательно найдем его.

ДВОРЕЦ ДРАКОНОВ

— Видишь, как орел использует ветер, чтобы летать? Смотри, он едва двигает крыльями, и все же парит в сотнях футов над землей. Он чувствует силы воздуха и использует их. И ты тоже должна это делать, если хочешь летать, — сказала Ишбель.

Они с Изабо сидели на скалистом уступе, глядя на орла, парящего в вышине. Далеко внизу волновались зеленые луга Проклятой Долины, разрезанные пополам голубой лентой реки, которая, петляя, вытекала из озера. Со всех сторон возвышались остроконечные пики гор, простираясь так далеко, насколько хватало взгляда. На севере виднелся ледник, сверкавший на солнце так ослепительно, что на него было больно смотреть. Изабо полными зависти глазами следила за парящим орлом, раздумывая, что чувствуешь, когда так легко и без усилий плывешь над миром. Внезапно птица сложила свои крылья и спикировала на землю. Через миг она уже снова поднималась в воздух, взмахивая могучими крыльями и сжимая в когтях кролика.

— Но как же мне научиться чувствовать ветер? — спросила Изабо, тоскливо глядя на то, как ее мать взмыла на фут над землей, поджав под себя ноги. Изабо держала на коленях Бронвин, и девочка дергала ее за яркие золотисто-рыжие волосы, заплетенные в косу и переброшенные через плечо. Рядом с ними на лугу щипал пышную траву Лазарь, а Фельд лежал под деревом, по своему обыкновению читая книгу.

— Не знаю, — ответила Ишбель. — Думаю, частично это происходит инстинктивно, частично приходит с опытом. Ты должна наблюдать за ветром и прислушиваться к нему, чувствовать его всей кожей.

— И как же мне наблюдать за ветром? — в некотором раздражении спросила Изабо. — Воздух невидим. Это же не земля, которую можно потрогать, понюхать и попробовать. — Она раскрошила в пальцах комок земли, поднесла его к носу и вдохнула сильный торфяной запах. Бронвин протянула пухлую ручонку, ухватила комок грязи и попыталась запихнуть его в рот. Изабо с улыбкой прижала ее к себе.

— Ты можешь потрогать, понюхать и попробовать и ветер тоже, — отозвалась Ишбель. — Неужели ты не чувствуешь его прикосновения к твоей коже?

Изабо некоторое время сидела неподвижно, пытаясь понять, что ее мать имела в виду.

— По-моему, чувствую, — сказала она медленно. — Хотя сегодня так тихо, что я чувствую не слишком много.

— Это ничего не меняет, — ответила Ишбель. — Сейчас тепло и тихо, но орел все-таки находит потоки воздуха, в которых парит. Откуда дует ветер?

Изабо заметила, как гнутся и раскачиваются стебельки одуванчиков на лугу, как листья деревьев поворачиваются вверх своими серебристыми нижними сторонами. Она почувствовала, как волоски на ее голой руке еле уловимо шевелятся.

— С юга, — ответила она неуверенно. — Может быть, с юго-востока.

— Верно, — ответила Ишбель. — А теперь взгляни на облака. Посмотри на их форму, размеры, на их высоту, цвет и плотность. Облака — это вода, которую переносит воздух. Они тоже скажут тебе, как дует ветер. Видишь, какие они маленькие и как низко висят? Сегодня не будет дождя. А теперь понюхай ветер. Чем он пахнет?

— Травой, — через несколько секунд ответила Изабо. — Теплой травой. — Она вспомнила уроки, которые давала ей Латифа Кухарка, заставляя определять различные блюда только по их вкусу и запаху. Она закрыла глаза и сосредоточилась. — Хвоей гемлока от того дерева внизу, — сказала она через некоторое время. — Клевером, одуванчиками и колокольчиками. Землей, жирной землей, покрытой гниющей растительностью. Водой. Только стоячей водой, а не дождем.

— Очень хорошо, — сказала Ишбель. — Сделай глубокий вдох. Попробуй воздух. Научись различать мельчайшие оттенки вкуса и состава. Скоро ты будешь понимать, дует ли ветер постоянно и сильно, или же это капризный бриз, на котором трудно летать.

— Это напоминает мне рассказы Сейшеллы о том, как вызывать ветер, — сказала Изабо. — По ее словам, для того, чтобы управлять погодой, нужно понимать, как дует ветер.

— Я помню Сейшеллу Зовущую Ветер, — мечтательно сказала Ишбель. — Она была ученицей Табитас тогда же, когда я была ученицей Мегэн. — Все считали, что в один прекрасный день она станет великой погодной ведьмой, как в былые времена. Что с ней случилось?

— Ее убил месмерд, — сурово сказала Изабо. — Разве ты не помнишь? Она была на моем Испытании и погибла, когда на нас напали Красные Стражи. Я думала, что ты разобьешься, когда просто шагнула со скалы, но ты полетела так же легко, как пушинки этих одуванчиков.

— Я помню, — тихо сказала Ишбель. — Мне жаль, что она погибла.

— А ты можешь управлять погодой? — спросила Изабо. — Многое из того, что ты говоришь, совпадает с ее словами, но она не умела летать. Я спрашивала ее.

Ишбель пожала плечами.

— На самом деле я никогда и не пыталась использовать силы воздуха таким способом. Погодная магия также связана и со стихиями воды и огня. Возможно, ты можешь управлять погодой, но я не думаю, чтобы твоим Талантом было умение летать. Прости, но большему я тебя научить не смогу.

— Но Изолт же ты научила, — сказала Изабо с обидой в голосе.

— У нее есть Талант, — ответила Ишбель. — Просто она слишком привыкла использовать свои собственные физические силы и энергию, а не силы воздуха. У тебя есть сила, я чувствую это, и знаю, что Мегэн тоже всегда так считала. Но она отличается от моей. Ты кажешься сильной во всех стихиях, а я так и не научилась обращаться с огнем и землей.

Изабо взглянула на ее руки. На безымянном пальце правой руки Ишбель блестел голубой топаз, свидетельствующий о том, что она сильнее всего в стихии воздуха, а на среднем пальце было надето кольцо с лунным камнем, которое Лахлан дал ей на своем Испытании. На левой руке блестели сапфир и опал, указывающие на то, что она прошла Испытание Колдуньи в стихии Воздуха и Духа.

— Ты должна была получить свои кольца колдуньи в очень молодом возрасте, — сказала Изабо.

— Да, так оно и было. Мне не было еще двадцати, а, как тебе известно, обычно приходится ждать до двадцати четырех лет, прежде чем тебя допускают к Испытаниям Стихий. Но мой Талант был таким необычным и сильным, что Шабаш сделал исключение. Некоторые другие ведьмы были недовольны, но Мегэн настояла.

Изабо вздохнула и потянулась, любуясь блеском колец на собственных руках. На среднем пальце правой руки у нее тоже было кольцо с лунным камнем — это было первое кольцо, которое получала любая ведьма — а на левой она носила кольцо с драконьим глазом, которое драконы подарили ей при рождении. Его вид ободрил ее, и она поднялась на ноги.

— Нам лучше продолжить подъем, если мы хотим добраться до Великой Лестницы до завтрашнего рассвета, — внезапно сказала она.

Фельд, Ишбель и Изабо начали подъем накануне, а маленькая Бронвин, как обычно, висела в перевязи у Изабо за спиной. Молодая ведьма почему-то не могла больше ездить верхом на Лазаре с тех самых пор, как узнала, что он ее отец. Поэтому она шла пешком, держа в руках огромный букет душистых роз, чьи нежные белые лепестки были окаймлены кроваво-красным. Это была розовая десятина, дань, которую Мак-Фэйгены должны были платить драконам за их дружбу и терпимость. На одном из ветхих гобеленов в главном зале был изображен Фудхэген Рыжий, преподносящий королеве драконов розу, которую он легкомысленно сорвал и вставил в петлицу. Этот дар так понравился королеве драконов, что она оставила дерзкому человеку жизнь, и так началась дружба между колдуном и драконами.

Обычай платить розовую десятину прервался на многие столетия, но Фельду было разрешено остаться в долине лишь при условии, что он возродит эту древнюю традицию. Когда Изолт жила в Башнях, срезать букет роз и относить его во дворец драконов в день летнего солнцестояния было ее обязанностью, так что теперь эту задачу поручили Изабо. Она выбрала самые крепкие бутоны и обрызгала их ледяной водой, чтобы они не завяли за время долгого подъема на Проклятые Вершины. Их еле уловимый нежный аромат окутывал ее, и, шагая по скалистой тропке, она размышляла, удастся ли получить из роз душистую эссенцию, чтобы добавлять в свечи и масло для купания.

Тропка стала круче, но вид был таким живописным, что медленный подъем вполне устраивал Изабо, и она время от времени останавливалась подождать Фельда, часто отстававшего, чтобы рассмотреть цветок или камень или прочитать абзац из своей книги, которую нес под мышкой. На Фельде был длинный бархатный плащ, тщательно вычищенный и заштопанный Изабо, а поношенные домашние туфли он заменил парой столь же ветхих башмаков. Шею он замотал длинным полосатым шарфом, чьи драные концы болтались у него на спине, а бороду заткнул за пояс. На голове у него была побитая молью шляпа, надвинутая на самые уши, и его седые волосы выбивались из-под нее, точно солома, вылезающая из слишком туго набитого мешка. За стеклами очков поблескивали рассеянные и добрые глаза, которые с любопытством ребенка не переставали высматривать что-нибудь новое и интересное.

Ишбель не шла, а летела над их головами, бесцельно, как воробей, иногда присаживаясь на дерево, чтобы подождать их, иногда приземляясь, чтобы пройтись рядом с жеребцом. Лазарь шел впереди, переходя на галоп, когда тропинка пролегала через луг, и с развевающейся яркой гривой скакал кругами, чтобы позвать их с вершины холма.

В тот вечер они расположились на ночлег под нависающим выступом скалы, и Изабо, щелчком пальцев вызвав огонь, приготовила вкусное рагу из припасов, которые Лазарь вез в сумках на спине. Жеребец улегся в траву рядом с ними, и Изабо блаженно прислонилась к его теплому боку. Прямо за крутым утесом находилась массивная каменная арка, отмечавшая начало Великой Лестницы. Каменные драконы, распростершие крылья по обеим сторонам арки, были для Изабо зловещим напоминанием о том, что ожидало ее впереди. Она изо всех сил пыталась думать о предстоящей встрече с уверенностью и оптимизмом, снова и снова напоминая себе, что Мак-Фэйгены всегда были друзьями драконов. Но глубоко внутри засел зудящий страх, что эти огромные существа сочтут ее недостойной их внимания как калеку и неудачницу.

Лучи рассветного солнца на заснеженных вершинах представляли собой ошеломляющее зрелище, и Изабо застыла, глядя на суровое великолепие гор с трепетом и чувством собственной незначительности. Она молча съела несоленую кашу и выпила чай, а потом взяла свой букет и направилась к Великой Лестнице.

В одиночестве она вошла в сумрак арки, глядя на розовеющее небо со страхом, смешанным с предвкушением. Хотя глаза ее не отрывались от горизонта, свист драконьих крыльев над головой все-таки застал ее врасплох, и она с нечленораздельным криком шарахнулась прочь. Сложив крылья вдоль гибкого тела, дракон спикировал вниз, точно пылающая стрела, потом раскрыл крылья прямо над ее головой. Воздушная волна чуть не сбила Изабо с ног. Когда она восстановила равновесие, тот уже сидел на изгибе арки, несколько раз обвив хвостом каменный выступ и положив узкую голову на изящно скрещенные лапы.

Ярко-топазовые глаза оглядели ее с интересом. Если не считать еле заметного покачивания кончика хвоста и слабой пульсации кремового горла, дракон был неподвижен.

Изабо подавила ужас, который заставлял каждую мышцу и каждый орган в ее теле дрожать. Она глубоко вздохнула и сделала реверанс, не поднимая глаз.

Приветствую тебя, о Великий! — сказала она неуверенно на самом древнем и трудном из всех языков. — Я принесла вам розовую дань от имени Мак-Фэйгенов, как драконы повелели многие годы назад, и надеюсь, что вековая дружба между моим кланом и кланом драконов будет расти и процветать, как эти розы.

К ее неописуемому ужасу, дракон зевнул, продемонстрировав между рядами острых, точно иглы, зубов длинный гибкий язык цвета летнего неба. Потом положил угловатую голову обратно на лапы и закрыл глаза. Каждая черточка его тела выражала скуку и презрение.

Изабо положила ветку с розовыми бутонами на первую ступеньку и отступила назад, хотя ее ладони были липкими от пота, а колени ослабли. Последовала долгая тишина, потом дракон снова зевнул и принялся разглядывать свои когти сквозь полуприкрытые веки. Кончик его длинного зубчатого хвоста закачался чуть быстрее.

Изабо усилием воли успокоила свое дыхание и попыталась припомнить все то, что рассказывал ей Фельд. Он изучал драконов с тех самых пор, когда был еще юным учеником, и теперь знал об этих огромных волшебных существах больше чем кто бы то ни было.

Я знаю, что для драконов я не больше чем комар или блоха, которая раздражает их плоть и которую они справедливо могут раздавить лапой. Я скромно прошу их снизойти до меня во имя моего предка Фудхэгана Рыжего и позволить мне выразить свое почтение Кругу Семи и припасть к источнику их мудрости. Я принесла дары, хотя они и меркнут перед величием драконов.

Медленно двигаясь, со все еще смиренно склоненной головой, Изабо вытащила пригоршню предметов, которые собрала в Башнях. Среди них была нарукавная повязка, украшенная неграненым рубином величиной с голубиное яйцо, золотая статуэтка, изображающая дракона в полете, длинная нитка молочно-белых жемчужин, потир с выгравированными на нем магическими рунами и серебряный кинжал, такой почерневший и зазубренный, что в нем еле-еле угадывались следы великолепной работы.

В Башнях Роз и Шипов было множество подобных вещей — некоторые были свалены в сундуках и комодах, другие лежали на полу, покрытые пылью, паутиной и совиным пометом, как будто просто выпали из чьей-то руки. Фельд помог Изабо выбрать подарки для драконов, проведя руками над кучей и сведя вместе кустистые брови в попытке сосредоточиться. Изабо повторила его движение и с ошеломлением почувствовала, как вещи отзываются под ее руками — некоторые дрожью радости или отвращения, другие каким-то ощущением или образом, таким мимолетным и неуловимым, что озарение пропадало почти сразу же, как возникло.

Изабо переполняло волнение. Похоже, пелена, покрывавшая ее третий глаз, полностью сошла, открыв в ней дар ясновидения, который ей всегда так хотелось иметь. Ведьма без ведьминого чутья не была ведьмой, и Изабо с трудом проглотила обиду на Мегэн, которая запечатала ее третий глаз без ее согласия и даже вообще без ее ведома.

Рубиновая наручная повязка оставила у нее образ высокого мужчины с косматой рыжей гривой и бородой, чуть тронутыми сединой, скорого на смех и на гнев, с руками, выдающими в нем искусного мастера, с сильными длинными пальцами. Вместе с повязкой лежало кольцо с ограненным в форме квадрата рубином, которое Фельд долго держал в ладони, а потом со вздохом положил обратно в сундук, сказав:

— Возможно, в свое время оно нам пригодится, девочка. Лучше отдай драконам жемчуга — они отлично подобраны и стоят огромных денег, а драконы, будучи существами огня и воздуха, восхищаются дарами моря.

Кинжал Изабо нашла, когда расчищала сад у подножия северной Башни. При первом же прикосновении к нему, ее захлестнул водоворот эмоций, настолько сильный, что на миг у нее даже закружилась голова. Всепоглощающая ненависть и ревность, горе, ярость, пронзительная боль — все это разом нахлынуло на Изабо, так что она в приступе паники отшвырнула кинжал прочь. Позже, когда ее бешено колотящееся сердце немного успокоилось и вихрь эмоций утих, она снова нырнула в кусты в поисках кинжала. Найдя, она ухватила его краем своего пледа и на вытянутой руке отнесла в библиотеку, чувствуя его и ощущая его запах даже через толстую шерсть.

Фельд спустился со стремянки с толстой книгой под мышкой и со смутным сомнением в близоруких глазах взял нож у нее из рук. В тот же миг его брови взлетели вверх, и он отбросил кинжал, как будто ужаленный.

— Ничего себе! Где ты это нашла?

Изабо объяснила, и он, поджав губы, внимательно рассмотрел почерневший нож.

— Интересно… Говоришь, ты нашла его у подножия северной Башни?

Изабо кивнула, и он проговорил задумчиво:

— Знаешь, это ведь была Башня Сорхи. Возможно, это ее нож. От него так и разит убийством. — Фельд слегка вздрогнул, и они уставились на нож зачарованным взглядом. Казалось, он пульсирует какой-то недоброй энергией, от которой волосы на голове вставали дыбом.

— И что нам теперь делать? — спросила Изабо. — Думаю, я не вынесу, если он будет находиться где-нибудь поблизости. Может быть, закопаем его в землю или бросим в огонь?

— Давай отдадим его драконам, — ответил Фельд. — Эта вещь как раз из тех, которые доставляют им удовольствие.

Поэтому Изабо завернула кинжал в промасленную тряпку, стараясь не коснуться его пальцами, и затолкала сверток на самое дно мешка. Вынула она его с точно такой же неохотой, выложив вместе с другими предметами на камень и отойдя от него, как будто зазубренное лезвие действительно пахло кровью и смертью.

Дракон с молниеносной гибкой грацией распрямил тело и так стремительно слетел на землю, что Изабо в инстинктивном страхе отпрянула. Обвив хвостом задние ноги, он склонил свою огромную угловатую голову и понюхал кинжал, и его красные ноздри затрепетали. Дракон зашипел. Из-под опущенных ресниц Изабо увидела, как резко расширился его узкий зрачок. Потом глаза дракона обратились на нее, и копье его золотистого взгляда пригвоздило Изабо, точно бабочку на булавке.

Изабо знала, что ни в коем случае нельзя смотреть в глаза дракону, потому что при этом человек теряет разум и волю, вмиг становясь таким же беспомощным, как кролик, загипнотизированный взглядом саблезубого леопарда. Во время их разговора она старательно отводила глаза, несмотря на то, что это огромное блестящее чешуйчатое существо и его опасная гибкая грация восхищали ее, но один быстрый взгляд свел на нет все ее старания. Изабо тонула в золоте этого огромного неподвижного глаза, зачарованная его пылающей красотой.

Она видела фонтаны огня, небеса, проливающиеся дождем пепла, каменную реку. Она видела, как расцветают звезды, как летят ледяные кометы, как бесчисленные солнца погружаются в водоворот тьмы, как разворачивается тугая пружина времен.

Пламенеющая тьма бешено вращалась вокруг нее. Все чувства исчезли. Изабо казалось, что земля под ногами закружилась. Впервые она ужасающе отчетливо ощутила всеми фибрами своего существа, что планета несется сквозь пространство, точно каштан, запущенный ребенком. Казалось, земля мчится ей навстречу, угрожая раздавить ее. Она потеряла сознание лишь на миг, но нахлынувшее чувство головокружительного перемещения и путаницы было настолько сильным, что, очнувшись, она не могла понять, кто она и где находится. Потом увидела лежащую на замшелом камне собственную руку без двух пальцев, с безжизненно повисшим и слегка скрюченным большим пальцем и белыми блестящими рубцами — следами пережитых пыток. Рассудок снова обрушился на нее.

Она лежала на холодном камне. Руку пронзала острая боль. Изабо пошевелилась и увидела, что ее ладонь упала на букет роз, и острые шипы впились глубоко в кожу. Она медленно села, потирая голову. У ее ног стояла огромная лапа, возвышаясь, точно колонна из слоновой кости. От ужаса кровь застыла у нее в жилах. Она подняла глаза и увидела нависающего над ней дракона размером с самое высокое дерево в лесу. Его чешуя горела начищенной бронзой, на груди и животе бледнея и превращаясь в кремовый атлас. Он наклонил огромную угловатую голову и уставился на Изабо своими зачаровывающими золотыми глазами, и она посмотрела на него в ответ, не в силах противостоять желанию снова утонуть в его взгляде.

Только храбрый человек отваживается смотреть в глаза дракону , сказал он неожиданно нежным голосом. Ты принесла нам воистину щедрые дары, и такие, которые имеют значение для твоего клана. Именно те дары, которые отрывают от сердца, радуют нас больше всего. Встань, Изабо Рыжая. Знай, что тебе даровано разрешение взойти по Великой Лестнице и предстать перед Кругом Семи. Твои спутники должны ждать твоего возвращения здесь.

Изабо, слегка расстроенная, открыла было рот, чтобы возразить, поскольку знала, как сильно Фельд и Ишбель жаждали тоже получить аудиенцию у совета драконов, но все слова застыли у нее на губах от близости этой опасной сияющей красоты, и она просто кивнула головой в знак согласия. Дракон присел, собрался с силами и, широко взмахнув крыльями, взвился в воздух, чуть не сбив Изабо с ног. Она пошатнулась и ухватилась за каменную колонну, чтобы не упасть, долго смотрела ему вслед, чувствуя в горле тугой комок чего-то похожего на слезы. Она нагнулась и подобрала свои подарки, сложив их обратно в мешок, подняла с земли рассыпавшиеся розы и пошла к Фельду и Ишбель, чтобы передать им слова дракона.

Фельд очень расстроился, что ему не позволили сопровождать ее. Он провел всю жизнь, изучая и наблюдая драконов, но так и не удовлетворил свою жажду познания. Лишь изредка ему позволяли совершить путешествие во дворец драконов и отвечали на множество его вопросов, и он горько сожалел, что с приходом Изабо лишился своей обязанности относить королеве драконов розовую дань. Но куда сильнее его беспокоило то, что Изабо может забыть его уроки и советы и нечаянно разгневать драконов.

Ишбель же скорее обрадовалась, что должна остаться внизу, несмотря на то, что отчаянно хотела спросить у драконов, как снять заклятие с Хан’гарада. Она до боли сжала руку Изабо и попросила дрожащим голосом:

— Спроси их вместо меня, ладно? Если кто-то и может победить эти злые чары, то только драконы.

Изабо, кивнув, сказала:

— Позаботьтесь о Бронвин. Она будет скучать по мне и может немного покапризничать.

Наклонившись, она взяла малышку на руки и крепко обняла ее. Бронвин прижалась теплым личиком к шее Изабо, лепеча «Бо-Бо-Бо», поскольку пока еще не могла правильно выговорить имя Изабо.

— Мы присмотрим за ней, не беспокойся, — заверил ее Фельд. — Будь внимательна и осторожна, ладно, Изабо?

Она печально улыбнулась, закинула на плечо сумку и, помахав рукой, пошла к арке. Снова войдя в ее тень, она начала подъем.

Дорога была вымощена крупной брусчаткой, пригнанной друг к другу так плотно, что лишь редкие сорняки пробивались в щели между камнями. По обеим сторонам стояли высокие стены, украшенные резьбой, представляющей сцены с участием людей, животных и волшебных существ, которые разделял и окаймлял бордюр с уже знакомым ей узором из роз и шипов. Поднимаясь по лестнице, Изабо увлеченно разглядывала барельефы, изображавшие, по всей видимости, сцены из истории и мифов. В одном из них она узнала легенду о Фудхэгане и драконах, поскольку там был высокий мужчина, стоящий на коленях и протягивающий великолепную изваянную из камня розу огромному крылатому существу, возвышающемуся над ним. Изабо заметила, что на руке коленопреклоненного мужчины была точно такая же повязка, как и та, которую она несла в своем мешке, и ее глаза изумленно расширились. Значит, рубиновое кольцо и повязка принадлежали Рыжему Колдуну — ничего удивительного, что дракон был доволен ее дарами.

Выше по дороге располагалась серия панелей, изображавших строительство города, которым руководил мужчина с большим луком и серьезным лицом, а над головой у него была высечена падающая звезда. Другой ряд панелей изображал танцующих древяников и древяниц с покрытыми листьями волосами, разметавшимися на ветру, и мужчину с оленьими рогами, стоящего со склоненной головой под цветущим деревом. Еще выше находился барельеф, на котором морской змей обвивал своим длинным телом корабль со сломанной мачтой, а вздымающиеся волны вокруг кишели гладкими телами и клыкастыми лицами Фэйргов.

Один или два раза в день Изабо взбиралась на стену, чтобы заглянуть через нее, но видела лишь нескончаемые вереницы заснеженных гор, простиравшиеся насколько хватало взгляда.

Дорога шла по горе тремя длинными крутыми пролетами, каждый поворот которых был отмечен широкой платформой с высокой аркой, охраняемой двумя каменными драконами. Изабо обнаружила, что если не терять времени, как раз успеваешь к наступлению ночи достичь следующей платформы, получая более удобное место для ночлега. К концу третьего дня она добралась до вершины горы.

Она вступила под арку и увидела, что эта платформа намного длиннее и шире остальных и с востока, севера и запада огорожена невысокой стеной. С взволнованно бьющимся сердцем Изабо поспешила через площадку, чтобы взглянуть на долину драконов.

Она облокотилась на стену и посмотрела вниз. Вершина напротив была все еще ярко освещена заходящим солнцем, но тень той горы, на которой стояла она, падала на кратер, так что Изабо не удалось разглядеть ничего, кроме отвесных стен, уходящих в туманную темноту. Разочарованная, она развернула свое одеяло и опустила палец в миску с овощным супом, чтобы подогреть его. Она приготовила этот суп перед тем, как отправиться в путь, положив туда столько различных овощей, кореньев и зерна, сколько смогла найти. Поскольку Изабо питалась этим супом несколько раз в день, ее уже тошнило от его вкуса, но на этой каменистой дороге нельзя было найти ничего съедобного, а она не хотела тащить на себе еще и запасы разнообразной еды. По той же причине она не стала брать с собой и дрова, поэтому не могла развести костер. Как только солнце садилось и становилось темно, ей не оставалось ничего другого, как лечь на твердые каменные плиты и смотреть на звезды, сверкавшие в небе над ее головой. К счастью, стояла середина лета, и небо было ясным, а ночной воздух лишь слегка дышал прохладой. Изабо знала, что Мегэн поднялась на эту гору, когда снег еще покрывал землю, и представляла себе, каким холодным и мучительным должно было быть путешествие старой ведьмы. Она спрашивала себя, страшилась ли Мегэн встречи с драконами, но невозможно было представить, чтобы ее несгибаемая опекунша могла чувствовать что-то настолько недостойное, как страх.


Мегэн проснулась со сверхъестественным ощущением опасности, о которой говорили все ее чувства. Вокруг было тихо и темно. Она немного полежала, прислушиваясь и своим ведьминым чутьем прощупывая окрестности, раздумывая, отчего же страх холодной струйкой ползет по ее спине. Через миг она откинула одеяло и тяжело поднялась на ноги. Гита сонно пискнул и забрался поглубже под подушку, когда колдунья откинула полог палатки и выглянула наружу.

В армейском лагере клубился туман, плавая между палатками и размывая огни костров. Мегэн нахмурилась. Лето было в самом разгаре, и погода уже много недель была жаркой и ясной, мешая ведьмам вызвать дождь, чтобы намочить фитили Ярких Солдат и прикрыть передвижения Серых Плащей. Им приходилось очень нелегко, и они отвоевывали города и деревушки лишь затем, чтобы через неделю снова отдать их противнику. В ту ночь они разбили лагерь на берегу реки Арден, оттеснив Ярких Солдат обратно в южный Блессем.

Хотя Мегэн должна была бы радоваться, увидев, что погода переменилась, ее лоб прорезали глубокие морщины, а рот был угрюмо сжат. Через миг она наклонилась, подобрала свой посох и плед и, закутавшись в толстую шерстяную шаль, вышла в туман.

Она двигалась так бесшумно, что часовые, сидящие вокруг королевского шатра, не услышали ее приближения и не увидели, как ее маленькая темная фигурка выскользнула из тени. Колдунья подошла к ним сзади и напугала одного, положив руку ему на плечо.

— Шейн, ты видел или слышал что-нибудь подозрительное? — спросила она тихо.

Крепкий солдат подавил испуганный вскрик и покачал головой.

— Нет, Хранительница, все спокойно, — ответил он.

— Туман начал подниматься примерно пять-десять минут назад, — сказал второй часовой, темноволосый мужчина по имени Бирн Смельчак. — Но кроме этого, мы не слышали даже мышиного писка.

Колдунья кивнула.

— Будьте начеку и поднимайте тревогу при малейшем намеке на что-то неладное, — велела она. — У меня очень плохое предчувствие.

Они встали, подняв оружие и бдительно вглядываясь в туман. Она поколебалась, потом скользнула к одной из близлежащих палаток и, подняв полог, позвала негромко:

— Гвилим…

Он так же тихо ответил ей.

— Прости, что разбудила, но, боюсь, ты мне понадобишься, — прошептала она.

— Я не спал, — ответил он сипло. — Не знаю даже, почему, ведь после вчерашних заклинаний я с ног валился. Но мне как-то не по себе…

— И мне тоже, — прошептала она. Гвилим подошел к пологу палатки, тяжело опираясь на свою дубинку.

— Туман, — сказал он хрипло и понюхал воздух. — Пахнет болотом, — заметил он, и в его голосе зазвенел испуг.

— Мне тоже так показалось, — сказала она тихо. — Месмерды?

— Будем молить Эйя, чтобы это оказалось не так, — ответил он хмуро.

Внезапно послышались хриплые крики. Мегэн обернулась.

— Королевский шатер! — воскликнула она.

Ковыляя изо всех сил, старая колдунья и одноногий маг поспешили к высокой белой палатке, в которой спали Лахлан и Изолт. В густом тумане было ничего не разглядеть, потом загорелся серебристый свет, озаривший весь лагерь. Они увидели высокую призрачную фигуру, склонившуюся над поникшим телом широкоплечего мужчины. За ее спиной колыхалась тень длинных прозрачных крыльев. Мегэн невнятно вскрикнула, охваченная ужасом. Потом пробормотала:

— Нет, Лахлан должен быть жив, ведь весь этот свет излучает Лодестар, а кроме Лахлана, никто не может поднять его!

Они добежали до шатра и увидели Шейна Мора, лежащего на спине у входа в королевский шатер с блаженной улыбкой на мертвом лице. Мегэн и Гвилим не остановились, чтобы осмотреть его, лишь прикрыли пледом рот и нос и, перешагнув через тело, бросились в палатку.

Внутри по периметру палатки парило десять серых крылатых существ; их жесткие прозрачные крылья жужжали, огромные фасетчатые глаза мерцали зеленым металлом в свете Лодестара, сиявшего в руке Лахлана, как звезда. Они с Изолт, оба обнаженные, прижимались спинами к столбу, поддерживающему шатер. Лахлан сдерживал напор нападавших, угрожая им Лодестаром и сжимая в другой руке небольшой нож. Изолт успела выхватить свой восьмиконечный рейл, но он повис в ее пальцах, в то время как она завороженно глядела на парящих в воздухе болотных жителей. Бирн Смельчак лежал в нескольких шагах от входа в палатку с той же восторженной улыбкой на запрокинутом лице.

Когда Гвилим и Мегэн ворвались в шатер, месмерды как один повернули свои прекрасные нечеловеческие лица в их сторону. В тот же миг Лахлан бросился вперед и вонзил свой кинжал в глаз ближайшего к нему месмерда. Тот разлетелся в пыль, и Лахлан отскочил назад, прикрыв рукой нос и рот.

Было ясно, что он уже убил двоих месмердов, поскольку их тела превратились в две маленькие пирамидки серой пыли, от которых Мегэн и Гвилим старались держаться подальше.

Мегэн взглянула на зачарованное лицо Изолт и раздраженно прищелкнула языком. Колдунье хотелось встряхнуть Банри, чтобы вывести ее из мечтательного оцепенения, но половина месмердов бросилась к ней, и пришлось не теряя времени отбиваться от них. Одного она отбросила своим посохом, другой взорвался, сверкнув вспышкой голубого пламени, а третьего снесло ветром, который прилетел словно бы ниоткуда.

Гвилим убил одного из призрачных существ метким броском своей дубинки, но потерял равновесие и упал, поскольку его деревянная нога потеряла опору на земляном полу. Лежа на боку, он метнул в воздух голубую дугу ведьминого огня, испепелившего еще одного месмерда, который бросился к нему. Серый призрак горсткой пепла осыпался на землю, и Гвилим перекатился на другой бок, прикрыв лицо пледом.

Мегэн тем временем собрала переливающийся шар из голубого огня и швырнула его в месмерда, который спикировал вниз в попытке схватить колдуна. Когда месмерд рассыпался в пыль, Гвилима отнесло в сторону, и он врезался в голые ноги Изолт, сбив ее с ног, и клубком покатился вместе с ней по земле.

Лахлан прыгнул вперед и с размаху опустил Лодестар на месмерда, угрожавшего ему сбоку. Когда тот осел завесой серой пыли, Лахлан снова рванулся вперед, и белый свет сияющего шара беспощадно, как меч, уничтожил еще одного. Пока Гвилим и Изолт пытались встать на ноги, Лахлан с Мегэн вдвоем напали на троих оставшихся месмердов. Но теперь крылатые существа были осторожны и двигались с такой внезапной стремительностью, что каждый раз им удавалось избежать судьбы остальных своих сородичей.

Падение вывело Изолт из мечтательной задумчивости. Еще не до конца стряхнув оцепенение, она согнула запястье и метнула блестящую восьмиконечную звездочку рейла. Та завертелась, врезавшись в лапу и твердый панцирь одного, радужное крыло другого и край плаща третьего, прежде чем вернуться обратно к ней в ладонь. Лахлан добил одного из раненых ударом кинжала в глаз, а Гвилим сбил с ног другого своим посохом. Изолт снова метнула рейл, но последний оставшийся в живых месмерд ловко увернулся от него, стремительно бросился прочь из палатки и растворился в тумане.

Задыхаясь и кашляя от заполнившей палатку пыли, они выбрались на свежий воздух. Ни Лахлан, ни Изолт не замечали, что они оба совершенно обнажены. Мегэн, закашлявшись, подобрала посох, потом кинула Изолт свой плед, чтобы та прикрылась — из тумана выбежали полуодетые Дункан Железный Кулак и Камор Шустрый с обнаженными палашами.

Шум борьбы и яркий свет Лодестара разбудил спящих людей, и лагерь бурлил.

— Где опасность? — воскликнул Дункан. — Кто напал на вас, Ваше Высочество? Как они проникли в ваш шатер? Я с этих бестолковых часовых лично голову сниму!

Гвилим наконец отдышался и сказал хрипло:

— Часовые тут ни при чем, Дункан, месмерды приходят и уходят, когда пожелают, не издавая ни звука. Не зря их прозвали Серыми Призраками.

Изолт куталась в темно-зеленый плед Мегэн, пытаясь унять дрожь, бившую ее, и тяжело опиралась на Лахлана; в лице у нее не было ни кровинки. Запах умирающих месмердов больше всех подействовал на нее.

И, что хуже всего, она чувствовала стыд и унижение, потому что не смогла отреагировать на их нападение.

— Я — Шрамолицая Воительница, — пробормотала она. — Но я стояла и пялилась на них с разинутым ртом, точно глупое дитя. Я не могу этого понять!

Мегэн сказала мрачно:

— Думаю, это все потому, что ты чуть не умерла в их объятиях тогда, в Лесу Мрака. Похоже, они могут гипнотизировать свою жертву, а поскольку ты уже попадала к ним в лапы, видимо, теперь ты стала более восприимчивой. Не переживай, Изолт, они очень могущественные и опасные существа.

— Но что если они снова нападут на нас? — сказала Изолт. — Кажется, они не оставили идею отомстить нам. Как я буду охранять Лахлана, если падаю в обморок от одного их вида и запаха? — Она слегка вздрогнула при воспоминании об их сыром болотистом духе.

— Я буду охранять тебя, — самоуверенно сказал Лахлан. — Было довольно приятно ради разнообразия в кои-то веки увидеть мою Шрамолицую Воительницу прячущейся за меня и беспомощной.

Изолт с отвращением фыркнула и довольно резко сказала Дункану:

— Пусть кто-нибудь уберет в нашем шатре. Мне уже надоело стоять здесь полуголой и смотреть, как пол-лагеря на меня пялится.

Плед действительно почти не прикрывал ее, и многие солдаты зачарованно смотрели на ее длинные голые ноги и всклокоченные рыжие волосы.

— Конечно, Ваше Высочество, — почтительно ответил Дункан.

— Позаботься, чтобы солдаты не вдыхали пыль и не позволяли ей попасть на кожу, — предупредила Мегэн. Он кивнул и принялся отдавать приказы, а она сжала пальцы на своем посохе с вырезанным узором из цветов и пристально вгляделась в туман. — Вот и еще одиннадцать месмердов прибавились к нашему счету, — мрачно сказала она. — Я думаю, что они действительно никогда не отступятся от своей мести.

— Месмерды никогда ничего не прощают и не забывают, — хрипло сказал Гвилим. — Я это испытал на собственной шкуре. Они с Маргрит Эрранской — отличная компания.

Изабо проснулась, точно от толчка; плед сбился ей на лицо и мешал дышать. Она скинула его, сначала не понимая, где находится. Потом снова легла, глядя на ночное небо и приходя в себя. Она еще не успела стряхнуть с себя остатки сна, который уже видела раньше. Изабо вспомнила лицо, склоняющееся над ней, прекрасное нечеловеческое лицо с огромными мерцающими глазами. Это было лицо возлюбленного и убийцы, оно притягивало и отталкивало одновременно. Она вздрогнула, пытаясь отделаться от кошмарного воспоминания. Немного полежав, она собрала вещи и пошла дальше, потому что боялась, что сон вернется снова, стоит только уснуть.

В тот день Изабо наконец добралась до конца Великой Лестницы. Волнение и опасения ускорили ее шаги, сердце забилось быстрее. Она разглядела гигантский изгиб арки и каменные фигуры драконов с распростертыми крыльями. За ними виднелась лишь скала и клубящиеся щупальца тумана. Изабо поспешно спустилась на платформу и остановилась, глядя широко распахнутыми глазами на долину. Формой она походила на глубокую чашу, как будто какой-то великан ложкой снял верхушку горы. Большую часть котловины занимало яркое зеленое озеро, над поверхностью которого плавали клубы пара. Изабо пришлось заткнуть нос, поскольку в воздухе стоял запах тухлых яиц. По водной глади иногда пробегала легкая зыбь, точно от ветра, но воздух в кратере был тихим, тяжелым и теплым. Время от времени на поверхности булькали пузыри, так что Изабо забеспокоилась, не живет ли в глубинах озера какое-нибудь чудовище.

В северной стене кратера виднелись семь арочных проходов, каждый из которых был окаймлен замысловатым узором из шишечек и завитков. От арок расходились широкие круглые ступени, похожие на окаменевшие волны и ведущие вниз на широкую вымощенную площадку перед озером. Все было окутано теплым сернистым туманом, придававшим озеру и зияющим темным аркам зловещую таинственность.

Изабо попыталась собрать в кулак все свое мужество, чтобы сойти с помоста в долину, но обнаружила, что ноги не держат ее. Она крепко сжала розовый букет и стала вспомнить то, что Фельд и Мегэн рассказывали о драконах. Стоит ли подождать здесь до тех пор, пока ее не позовут, или рискнуть навлечь на себя их гнев и войти в их владения без церемоний?

Внезапно по долине раскатился оглушительный рев, и Изабо увидела, как из центральной арки вылетела маленькая принцесса драконов, широко расправив изогнутые когтистые крылья и молотя хвостом. Она три раза облетела долину и легко приземлилась перед девушкой, сложив крылья по бокам. Она была меньше, чем тот дракон, которого Изабо видела в последний раз, а ее гладкие чешуйки сверкали зеленым огнем. Топазово-золотые глаза щурились, а украшенный зубчатым гребнем хвост хлестал по бокам, точно кошачий.

Внезапно ноги у Изабо подломились, и она рухнула на четвереньки.

Ты мудра для человека, если преклоняешь передо мной колени , сказала принцесса, высоко задрав нос. Мудрее, чем большинство твоих сородичей, которые считают себя повелителями земли и небес. Вижу, ты принесла моей матери-королеве розы, как повелел Великий Круг почти тысячу лет назад.

Изабо кивнула, глядя на упавший букет. Цветы уже полностью раскрылись, и несколько лепестков опало, рассыпавшись по камням точно окровавленные снежинки.

Королеве-матери любопытно взглянуть на тебя, и она уделит тебе немного времени, чтобы ты могла преклонить перед ней колени и принести дань.

Благодарю тебя, Великая , неуверенно ответила Изабо, не поднимая головы. Близость дракона наводила на нее невольный ужас, и она почувствовала, как лоб и ладони покрылись потом.

Тебе дозволено войти во владения драконов, сказала маленькая королева. Я провожу тебя во дворец драконов. Меня зовут Кайллек Эсрок Эйри Теллох Кас.

Это имя врезалось в разум Изабо, отозвавшись всплеском силы, от которого по всему ее телу пробежала дрожь. Она знала, что никогда не забудет эти странные низкие звуки, которые, казалось, раскаленным клеймом прожгли ее память.

Ты должна понимать, что я не называю свое имя первому встречному, но ты дочь великодушного Хан’гарада, который спас меня от смерти, когда я была всего лишь глупым детенышем. Я отношусь с некоторой теплотой к твоему клану, который всегда служил драконам, поэтому называю тебе мое имя и позволяю садиться ко мне на спину и звать меня, когда ты захочешь взлететь в небеса.

Изабо охватило ликование. Она будет летать на драконе, как Изолт, и называть драконью принцессу другом. Она забормотала горячие слова благодарности, а маленькая принцесса, широко зевнув, добавила: Если я не буду спать, купаться или играть с братьями, то могу прилететь, потому что люди меня забавляют. Твоя сестра часто меня развлекала. С тех пор, как она ушла, мне не с кем поговорить, кроме моих братьев, а даже люди куда лучшая компания, чем они.

Изабо ошеломленно кивнула, не в силах отделаться от мысли, что маленькая принцесса считала ее чем-то вроде нового забавного зверька. Принцесса слегка подпрыгнула и развернулась, чтобы отнести Изабо в пещеру. Внутри оказался широкий коридор, спиралью опускавшийся в глубь горы. Все было в точности таким, как описывала Изолт: сумрачный полоток, на котором сияли звезды, луны и кометы; изогнутые стены, расписанные изображениями деревьев, цветов, волшебных существ и всех жителей леса. Коридор вел в огромную утопавшую во мраке пещеру с толстыми колоннами и сводчатым потолком.

У Изабо перехватило дыхание, когда она увидела семь огромных бронзовых драконов, стоявших на часах вдоль стен. В одном из них она узнала того самого дракона, который говорил с ней у подножия Великой Лестницы. Он склонил голову, насмешливо блеснув топазово-золотыми глазами. Остальные не обратили на нее никакого внимания, хотя их длинные хвосты заходили ходуном, а глаза сузились.

По всей длине коридора горели факелы, блестя на шкурах драконов и на огромной куче сокровищ, возвышающейся на помосте в дальнем конце зала. На потускневших монетах, ожерельях, чашах и драгоценных камнях спала огромная старая королева размером с гору. Ее сгорбленная спина терялась в сумраке, а толстый хвост обвивал кучу сокровищ и тянулся по коридору. Когда ее ноздри затрепетали, выдыхая, Изабо обдало сернистым ветром, растрепавшим ей волосы и взметнувшим юбку. Когда же громадная старая королева сделала вдох, Изабо почувствовала, что ее потащило вперед, а волосы разметались по лицу, застилая глаза.

Медленно, шаг за шагом, Изабо шла по коридору, чувствуя, как гулко бьется сердце, как взмокли и стали липкими ладони, и как ее волосы относит то вперед, то назад. Чем ближе она подходила к спящей королеве драконов, тем медленнее и неувереннее становились ее шаги. Она всей кожей чувствовала самцов-драконов, возвышающихся за ее спиной, а однажды заметила на стене перед собой огромную тень изогнутого когтистого крыла, когда один из них потянулся. Это движение так потрясло Изабо, что каждый нерв в ее теле задрожал, а ноги чуть не подкосились. Лишь упрямая гордость удержала ее на ногах, хотя ей и пришлось прижать ладони к груди, чтобы успокоить мучительно колотящееся сердце.

Наконец она дошла до подножия ступеней и, склонив голову, встала на колени. Повисла долгая тяжелая тишина, и единственными нарушающими ее звуками были гулкое дыхание королевы и раздающийся время от времени шелест крыльев других драконов. Маленькая принцесса Эсрок свернулась калачиком в стороне и чистила свои острые зубы когтями. В конце концов Изабо набралась мужества и подняла глаза.

У королевы драконов зеленовато-бронзовая чешуя была гораздо грубее, чем у ее сыновей и дочери, голова размером напоминала дом, мощные лапы по толщине могли сравниться с вековыми деревьями, а когти были длиной в рост Изабо. Точно почувствовав изумленный взгляд девушки, толстое морщинистое веко поднялось, и глаза Изабо взглянули прямо в золотое око дракона.

И снова она ощутила кружащееся перемещение, потерю себя. Казалось, что драконий глаз заключал в себе все тайны вселенной. Она увидела, как жизнь зарождается в огненном зерне, которое росло и кружилось, точно пылающее колесо. Она увидела время и пространство, переплетенные в прозрачной сфере, которая унеслась прочь размытым пятном галактик и скоплением звезд, и ее собственный мир был лишь мельчайшей пылинкой в огромном океане вселенной. В этой пылающей тьме, в этой кружащейся безмерности он был крошечным и незначительным, точно личинки комаров, копошащиеся в дождевой луже.

Изабо попыталась сохранить ощущение себя, чувство собственной важности, но глубоко внутри нее засело мучительное сомнение, которое перед лицом необъятности вселенной выросло и расцвело пышным цветом. Слезы хлынули из ее глаз, и она зарыдала, закрывая лицо ладонями, но невольно вспомнила о своем увечье, ощутив на щеке рубцеватую ладонь. Она сжала пальцы, три на одной руке, пять на другой, раздирая кожу на лице ногтями и тряся головой из стороны в сторону. Почему, почему? — беззвучно закричала Изабо. Сквозь искалеченные пальцы она снова встретилась взглядом с королевой драконов и снова против воли утонула в ее взгляде.

Она увидела голенького младенца с рыжим пушком на голове, лежащего в расселине между корнями дерева и полуприкрытого сухими листьями; потом маленькую девочку на постоялом дворе, указывающую пальцем на кости, которые перевернулись еще раз; молодую девушку, слезающую с дерева в темноте, чтобы освободить чернокрылого мужчину; и, наконец, рыжего жеребца, несущегося по гребню зеленого холма.

У Изабо перехватило горло — она снова переживала свое пленение и пытку, и ее искалеченная рука сжималась и разжималась. Она видела саму себя, бредущую через лес в беспамятстве от лихорадки, увидела, как Селестина лечит ее под звездами в разрушенной башне. Видения сменяли друг друга все быстрее и быстрее, повторяя перед ее глазами всю ее жизнь. На миг круговерть образов стала такой быстрой, что у Изабо закружилась голова и она почти перестала что либо понимать. Сова летела над заснеженной равниной, а внизу мчался снежный лев. Огонь и лед пожирали друг друга. Морщинистое лицо Мегэн заливалось слезами. Комета со зловещим красным хвостом летела высоко над морем, и волны вздымались, затапливая темнеющий лес. Перья и огонь, вода, листья и золотисто-рыжие волосы сплетались в один клубок, потом Изабо внезапно увидела женщину с суровым лицом, склоняющуюся над Ключом Шабаша, висящим у нее на груди. Вздрогнув, Изабо узнала искалеченную руку, бережно сжимавшую шестиконечную звезду в круге, и ярко-голубые глаза, исполненные скорби и мудрости.

В этот самый миг видение померкло. Изабо вернулась обратно в свое тело, обнаружив, что оно дрожит от напряжения, а камень под ее коленями холодный и твердый. Смолистые факелы все еще горели, а драконы-самцы смотрели на нее прищуренными глазами, и Эсрок все еще приводила себя в порядок, любовно полируя извилистым голубым языком тусклые чешуйки передней лапы.

Изабо неуверенно подумала: Вы хотите сказать, что когда-нибудь я стану Хранительницей Ключа?

Королева драконов шевельнулась на груде сокровищ, и драгоценности разлетелись по полу.

Вы хотите сказать, что…. Я не просто так потеряла пальцы? Неужели все это произошло по какой-то причине?

Драконья королева прикрыла глаза. Причина? — сказала она, и древние слова выразительного языка драконов прозвучали в мозгу Изабо, точно гром. К чему тебе причины? Ты думаешь о судьбе как об игре, в которую играет какой-то безликий игрок, чьей воле подвластна вся вселенная. Но все же ты сама выбрала свой путь и сама прошла его.

Значит, вы хотите сказать, что я сама виновата в том, что меня пытали и искалечили? — спросила Изабо, чувствуя, как по всему ее телу разливается холодный страх.

Королева драконов вздохнула, и ее сернистый выдох отбросил рыжие кудри Изабо с заплаканного лица. Зачем ты ищешь виноватых и причины? Ты выбираешь свой путь, но не свое назначение. Судьба свита из твоей воли и силы обстоятельств. Это одна нить, сплетенная из множества прядей.

Изабо кивнула. Это было ей понятно. Хотя, возможно, спасение Лахлана столько месяцев назад было необдуманным поступком, не она сомкнула пальцедробитель на собственной руке. Это был выбор барона Ютты, результатом которого стала его гибель. В этот момент внутри нее что-то отпустило, исчезло ставшее уже привычным напряжение, она больше не чувствовала его. Она посмотрела на свою изувеченную руку и спросила тихо: Значит, я никогда не исцелюсь, да?

Твоя душа постепенно исцелится , сказала королева драконов. Она не похожа на плоть или материю, которые если разорваны, то навсегда. Это субстанция, из которой создана вселенная, как вода или огонь, она не имеет постоянной формы. Ты исцелишься.

Изабо склонила голову, показывая, что поняла. Ее мысли вернулись к видению, в котором она держала в руках Ключ Шабаша.

Возможно , ответила королева драконов.

Но драконы ведь видят в обе стороны нити времени , возразила Изабо.

Все драконы зашевелились и забормотали, а Эсрок рассмеялась, и от этого смеха у Изабо снова заледенела кровь. Она невольно вспомнила Йорга, съежившегося у костра, темные тени, танцующие на его слепом старом лице. Она спросила тогда, может ли он видеть будущее, и он ответил своим ласковым голосом: «Я могу видеть будущие возможности. Будущее — как спутанная кудель, которая дожидается, когда из нее вытянут первые пряди и совьют их в нить».

Значит, вы видите лишь будущую возможность , задумчиво сказала Изабо. Что я когда-нибудь стану Хранительницей Ключа . Ее охватило возбуждение, и сердце вспыхнуло честолюбием.

На этот раз рассмеялись все драконы, и Изабо в ужасе прижалась к плитам пола.

Королева драконов насмешливо послала видение Изабо, сгорающей в языке пламени дракона, потом еще одно, в котором она падала с крепостной стены, пронзенная стрелой прямо в сердце.

Но…

Драконы видят многие вещи , сказала королева драконов. Зачем ты спрашиваешь у меня то, что и так знаешь? Твое нетерпеливое любопытство мне надоело. Мой сын сказал, что ты принесла мне дары. Покажи!

Изабо посмотрела вниз и в смятении увидела, что уронила букет роз, который так берегла в течение всего подъема. Он лежал у ее ног, раздавленный и смятый. Ее охватил ужас.

Мне так стыдно… Я не…

Королева драконов стала на задние лапы, и из ее пасти вырвался язык пламени, опаливший ступени. Изабо, завизжав, отпрянула.

Когда она, наконец, отважилась поднять лицо, то увидела, что розы превратились в пепел. Она ошеломленно уставилась на старую королеву.

Расцвет и смерть розы для драконов всего лишь миг , холодно сказала королева. Мы видели расцвет и смерть звезд.

Но… пролепетала Изабо боязливо, снова вспомнив видение, в котором она сама превращалась в горстку тлеющих углей.

Мне важно было, чтобы ты принесла дань , сказала королева. Неужели ты думаешь, что мне нужны розы, когда я сплю на ложе из драгоценных камней?

Изабо была в таком смятении, что могла лишь тупо смотреть на огромную темную тушу. Через миг она неловко открыла свою сумку и дрожащими пальцами вытащила оттуда свои подношения. Одно за другим она разложила их на каменных ступенях и услышала за спиной шипящее дыхание драконов. Королева драконов поднялась и тяжело спустилась по ступеням, разбросав сокровища в разные стороны и сметая хвостом золотые потиры, украшенные драгоценными камнями броши, потускневшие короны и скипетры, точно они были обычным мусором.

Она изящно обнюхала все дары, подцепив наручную повязку кончиком одного когтя и намотав жемчужное ожерелье на другой. Потир она несколько раз подкинула в воздух, потом равнодушно отшвырнула назад, в кучу сокровищ. Потом лизнула окровавленный кинжал длинным гибким небесно-голубым языком и улыбнулась драконьей улыбкой.

Это воистину тщательно выбранные дары , проурчала она. Зажав кинжал в пасти, она забралась по ступеням и принялась крутиться на куче сокровищ, прежде чем улечься на нее. Потом свернулась так уютно, точно ее ложе было из шелка и бархата, а не из жестких и неудобных предметов, и снова принялась лизать кинжал, жмурясь от удовольствия.

Изабо набрала в грудь побольше воздуха. Я принесла эти дары как дань уважения мудрости и ясновидению драконов , начала она, мысленно поблагодарив Фельда за то, что заставил ее несколько раз повторить эту речь. Если бы не это, она сейчас ни за что не сумела бы подобрать нужные слова. Мой клан всегда почитал драконов, зная, что они величайшие из всех существ, самые опасные и самые могущественные. Мне очень хотелось бы прибегнуть к вашей мудрости, Королева Великих, и я надеюсь, что согласие между нашими кланами, длившееся веками, сохранится еще на многие столетия.

Драконья королева склонила голову, на миг оторвавшись от наслаждения кинжалом.

Говорят, у меня есть Талант , торопливо сказала Изабо, и все же никто не знает, в чем он заключен. Я обладаю множеством незначительных Умений, вроде способности вызвать огонь или передвигать предметы, но многие знахарки и знахари могут делать то же самое. Я не умею летать, как моя мать или Изолт; я не могу приручать животных, видеть будущее, вызывать ветер или создавать иллюзии. Я не умею делать ничего важного!

Последовало долгое молчание, и ее охватило разочарование. Потом королева драконов подбросила нож в воздух и снова поймала его. Чтобы понять любое живое существо, нужно проникнуть внутрь и почувствовать биение его сердца , сказала она. Чтобы разгадать тайны вселенной, ты тоже должна почувствовать, как бьется ее сердце.

Королева повернула свою огромную голову и внимательно посмотрела на Изабо. Та взглянула на нее в ответ. Око королевы было огненным морем, а ее узкий зрачок — огромным, необъятным космосом. Изабо услышала, как кровь стремительно несется по камерам ее собственного сердца, услышала его ровный ритм, похожий на барабанный бой. Ей показалось, что она различила более глубокое эхо, звучащее у нее в груди — медленное биение, которое потрясло ее своей непреклонной силой.

Чтобы понять вселенную, ты должна сначала узнать саму себя , сказала королева драконов. Ты должна всегда искать, задавать вопросы и отвечать на них; ты должна прислушиваться к сердцу мира и к своему собственному сердцу. Ты должна отыскать своих предков и узнать то, чему они могут научить тебя; ты должна узнать свою историю, прежде чем сможешь узнать свое будущее.

Изабо кивнула.

Твою сестру вырастил народ твоего отца, а тебя — народ твоей матери. Теперь твоя сестра сидит у ног Мегэн Повелительницы Зверей и внимает ее мудрости. Настало время тебе сесть у ног Зажигающей Пламя Прайда Огненного Дракона. Твоя сестра проводила белые месяцы года, месяцы действия, с Прайдом Огненного Дракона, а зеленые месяцы года, месяцы отдыха, с Фельдом Драконьим и твоей матерью, Ишбель Крылатой. Ты должна сделать то же самое.

Глаза Изабо расширились. Хотя она знала, что народ ее отца обитал на снежных вершинах за Проклятой Долиной, ей никогда не приходило в голову разыскать их. Ее мысли мгновенно устремились к Бронвин.

Я не могу — она погибнет , сказала она бессвязно.

Королева драконов зевнула и положила голову обратно на лапы. Повисла долгая тишина.

Изабо сказала робко:

Вы знаете, что у меня дитя Колдуньи? Я не могу допустить, чтобы она умерла. Ей нужна соленая вода, чтобы плавать, ибо она из морского народа. Я привезла ее так далеко, я должна и заботиться о ней. Вы поможете мне?

Королева драконов не ответила, а ее сыновья зашипели и беспокойно задвигались за спиной у Изабо.

Изабо сжала зубы и непокорно подумала: Вам было известно, что моего отца превратили в коня? Почему вы не сказали об этом Мегэн, когда она была здесь? Или Изолт?

Не открывая глаз, королева драконов ответила: А почему я должна была сказать?

Изабо ответила, еще более бессвязно, Но вы должны были знать, как долго мы искали его… Осознав, насколько путано должны были прозвучать ее мысли, она сказала более осторожно: Семнадцать лет мой отец томился в теле коня, не в состоянии ни рассказать об этом, ни бежать. Если бы мы только знали…

И что бы вы сделали? В голосе королевы драконов прозвучало легкое любопытство.

Мы могли бы попытаться разрушить чары , воскликнула Изабо.

Кончик хвоста старой королевы заходил ходуном. Чары может снять лишь та, которая их наложила. Кроме того, знание судьбы Хан’гарада вполне могло изменить судьбы всех вас. Знать о том, что может произойти, часто означает сделать так, чтобы это действительно произошло. Мы предпочитаем не вмешиваться в судьбы глупых суетливых людей.

Она явно давала понять, что аудиенция закончена, а огромный с зубчатым гребнем хвост заметно раскачивался.

Изабо склонила голову. Благодарю вас за ваши слова и ваше милосердие. Через нескончаемо длинный и страшный миг Изабо нашла в себе мужество спросить: Скажите, вы считаете, что я была не права, когда увезла Бронвин ?

Ответа не было.

Изабо в отчаянии закричала: Прошу вас, скажите мне, где можно найти соль, чтобы она не погибла!

Королева драконов пошевелилась и вздохнула, сбив Изабо с ног силой своего выдоха. На первое время можешь соскрести соль с камней в долине и взять ее с собой. Потом, если ты заглянешь в северный конец Долины Двух Башен, то найдешь соль в скалах и в бурлящих озерах, схожих с озером в нашей долине. Ты можешь купать дитя Фэйргов в этих озерах, и она будет жить.

Спасибо, спасибо , залепетала Изабо, но королева уже снова закрыла глаза, положив голову на зазубренный и почерневший кинжал. На нетвердых ногах возвращаясь к выходу по длинному сводчатому коридору, Изабо услышала, как королева драконов снова гулко захрапела.

ХРЕБЕТ МИРА

Изабо взбиралась по заснеженному склону, спрятав руки в варежках под плед и низко натянув свой берет на уши. Глубокая неровная цепочка следов у нее за спиной была единственной отметиной в первозданном пейзаже — свежевыпавший снег укрыл все мягким покрывалом.

Над головой синело безоблачное небо, но воздух был пронзительно холодным, и от дыхания Изабо у нее перед лицом висело белое облачко. Всюду, насколько хватало глаз, простирались высокие белые горные пики, а за спиной у нее остались лесистые долины.

Послышалось бешеное гиканье, и Изабо, испуганно вздрогнув, подняла глаза. По склону неслось множество высоких белых фигур, скользящих по снегу столь же стремительно и грациозно, как птицы в полете. Изабо замерла от страха и восхищения одновременно. Она смотрела, как они один за другим вылетали со снежной горы и кувыркались как акробаты, чтобы тут же продолжить свой головокружительный спуск.

Когда люди были уже недалеко, она поняла, что они едут на небольших деревянных салазках, лишь немногим больше их башмаков. Днища салазок были расписаны свирепыми красными драконами, изрыгающими пламя. Когда люди прыгали и взмывали в воздух, казалось, что нарисованные драконы устремляются в полет, но лишь для того, чтобы через миг окунуться в снег, когда эти странные фигуры снова опускались на землю.

Издав еще один вопль, их предводитель, описав кривую, резко остановился перед Изабо, обдав ее вихрем снежного крошева. Это был высокий худощавый мужчина с суровым смуглым лицом, состоявшим, казалось, из одних прямых линий и углов, глазами, полуприкрытыми тяжелыми веками, и длинной косой грубых белых волос. Голову его по обеим сторонам лба украшала пара массивных закрученных в тугую спираль рогов.

Склонив голову, он приветствовал ее ритуальным жестом Хан’кобанов — стремительным движением приложил два пальца сначала ко лбу, потом к сердцу. Изабо нерешительно повторила этот жест, и он недоуменно нахмурился.

Она испугалась, не сделала ли что-нибудь не так. Фельд попытался как умел научить ее языку Хан’кобанов, но это был очень странный язык, в котором жесты и интонации имели такое же значение, как и сами звуки. К счастью, Изабо привыкла говорить на языках зверей и птиц, которые тоже включали в себя не только сложную систему звуков, но также позы и жесты. У нее были способности к языкам, и она усердно училась, поэтому к тому времени, когда Изабо отправилась из Башен Роз и Шипов на Хребет Мира, она знала все, чему Фельд мог научить ее. Но предстоящая зима все-таки пугала ее, поскольку она знала, насколько отличается жизнь Хан’кобанов от привычной ей жизни, и уже начала скучать по Бронвин, оставленной на попечении Фельда.

Хан’кобанский воин заговорил с ней, издав несколько резких звуков, больше походящих на нечленораздельные возгласы, чем на слова. Он сказал что-то о Зажигающей Пламя, сделав быстрый размашистый жест в сторону вершины холма. Изабо кивнула и улыбнулась в знак того, что поняла, но он смотрел на нее столь же презрительно.

Остальные Хан’кобаны тоже остановились вокруг нее, коротко переговариваясь между собой и делая странные отрывистые знаки руками. Потом они снова понеслись по снегу на своих салазках, взволнованно улюлюкая. Но их предводитель не ушел. Вместо этого он нагнулся, развязал ремешки, снял с ног салазки и привязал их к спине. Не говоря ни слова, он махнул по направлению к вершине холма и быстро и без усилий зашагал по склону. Изабо побрела за ним, тяжело дыша и с трудом вытаскивая глубоко увязавшие в снегу башмаки. Время от времени он останавливался и ждал ее, и Изабо изо всех сил старалась не выказать обиды на его холодную и суровую вежливость.

Солнце уже почти зашло, когда они наконец добрались до вершины горы, и ноги у Изабо горели, а все тело дрожало от холода и усталости. Они поднимались на один обледенелый склон за другим, оставив долину далеко позади. Хан’кобан ни разу не заговорил, и Изабо очень радовалась этому, поскольку и так задыхалась. Над ними на фоне розовеющего неба виднелись темные валуны, и подолом белого бархатного плаща уходили вниз длинные заснеженные склоны. Он дожидался ее, стоя прямо под огромным круглым камнем, его смуглое лицо было бесстрастным. В конце концов она подошла к нему и остановилась, хрипло дыша, одной рукой держась за бок, а другой утирая нос, из которого лило ручьем. Он дал ей лишь, чуть-чуть перевести дух, потом повел вдоль скалы.

У Изабо перехватило дыхание. Тропинка, по которой они шли, вела через обледенелую каменную арку ко входу в гигантскую пещеру, над которой нависала отвесная горная вершина. Внизу расстилалась широкая долина, с трех сторон окруженная вздымающимися к небу утесами. С одной стороны от входа в пещеру грохотал водопад, низвергаясь в озеро, почти полностью замерзшее, за исключением того места, где бурлил пенистый поток. Вода там была сине-зеленой и очень прозрачной, а полынью окаймляли огромные глыбы льда. Маленький мальчик привел на водопой стадо больших похожих на коз косматых животных с плоскими копытами и ветвистыми рогами, и они сгрудились у края воды, почти сливаясь с белизной снега.

Внезапно от арки отделился высокий Хан’кобан. Изабо, вскрикнув, отпрянула, поскольку в своих белых мехах он был почти невидим на белом снегу. Ее провожатый произнес какое-то гортанное слово, и часовой ударил ладонью одной руки по краю другой. Провожатый Изабо кивнул один раз и провел ее в арку.

Вход в пещеру зиял высоко над ее головой, окаймленный бахромой сосулек. Натянув плед на окоченевшие щеки, Изабо вошла внутрь вслед за Хан’кобаном. Пещера уходила далеко в глубь горы, а от главного зала ответвлялось множество неглубоких ниш и маленьких пещерок. Вдоль одной стены бежал ручеек, образовывая несколько мелких заводей, часть из которых по краям покрылась корочкой льда. На земляном полу горело множество костров, каждый из которых окружала куча шкур и груды кухонной утвари, оружия и грубых деревянных плошек. У самой дальней стены пылал большой костер, дым которого уходил в отверстие высоко над их головами. Там и сям из каменных стен торчали горящие факелы, но их свет почти не разгонял темноту.

От дыма у Изабо заслезились глаза, и ей пришлось щуриться. Она разглядела множество мужчин и женщин с прямой осанкой, сидевших, поджав ноги, у костра. Все они были одеты в длинные облегающие штаны из мягкой белой кожи, вязаные рубахи и кожаные куртки. Многие кутались в длинные плащи из меха разных животных — Изабо узнала косматого медведя, волка, арктическую лису и густой белый мех гэйл’тиса. Была среди них даже роскошная пятнистая шкура саблезубого леопарда со свирепой головой и кривыми клыками и белая шкура снежного льва.

Старая женщина в плаще из снежного льва сидела на толстой стопке шкур, отбросив на спину капюшон в виде оскаленной морды с белой гривой, окаймленной черным. В отличие от остальных женщин, сидящих вокруг костров, ее лицо было явно человеческим, несмотря на резкие черты и высокие скул. Ее глаза были такими же голубыми, как у Изабо, а в длинных волосах, откинутых со лба, поровну смешались седина и рыжина. Когда Изабо приблизилась к костру, женщина подняла глаза и окинула ее властным взглядом.

Изабо уже давно с огромным нетерпением предвкушала момент, когда увидит свою прабабку, и первым ее импульсом было броситься вперед, обнять и расцеловать старую женщину. Но холодное властное лицо обескуражило ее, и она просто сделала приветственный жест. И снова ее охватило беспокойство, не допустила ли она какой-нибудь ошибки, поскольку лица воинов застыли, а Зажигающая Пламя нахмурилась. Потом она указала на Изабо, а после этого на пол у своих ног.

— Сядь, — сказала она гортанно.

Изабо послушно опустилась на пол, гадая, что же ее ожидает. Она очень робела и чувствовала себя не в своей тарелке, несмотря на то, что ни один из множества Хан’кобанов в пещере, казалось, не заметил ее присутствия. Все вокруг продолжали прясть, вязать, вырезать или ковать что-то, не удостоив ее ни единым взглядом. Даже Совет Шрамолицых Воинов не обращал на нее внимания, хотя они сидели так близко, что она чувствовала их резкий запах и видела странный бесцветный блеск их глаз.

Но Зажигающая Пламя все еще продолжала пристально ее рассматривать, и Изабо ответила ей столь же любопытным взглядом. Тонкие губы старой женщины стали еще тоньше, а ее рука внезапно взметнулась вперед, ударив Изабо по лицу.

— Бесстыжая, смотришь, — сказала она.

Изабо ошеломленно приложила руку к щеке.

— Но вы же на меня смотрите!

Старая женщина снова ударила ее по лицу.

— Бесстыжая, пререкаешься!

У Изабо глаза наполнились слезами, но она опустила их и больше не подняла. Через некоторое время она скорее почувствовала, чем увидела, что Зажигающая Пламя сделала выразительный жест и позвала:

— Хан’калил!

От соседнего костра поднялась женщина и подошла, встав на колени перед Зажигающей Пламя с опущенной головой и сложенными перед собой руками. Она произнесла несколько гортанных звуков, и Изабо разобрала:

— Да, Зажигающая Пламя?

Старая женщина отдала какие-то приказы, но настолько быстро, что Изабо ничего не поняла.

— Да, Зажигающая Пламя, — снова ответила Хан’калил, но на этот раз немного с другой интонацией. Изабо напряженно прислушивалась, исполненная решимости как можно лучше изучить этот язык. В противном случае ее жизнь в следующие несколько месяцев обещала быть очень тяжелой и одинокой.

Внезапная увесистая оплеуха застала ее врасплох. Зажигающая Пламя указала на женщину и сказала:

— Иди. Хан’калил научит тебя манерам. Вернешься, когда будешь вежливой.

Изабо подавила желание запротестовать и, во всем подражая хан’кобанке, сказала:

— Да, Зажигающая Пламя.

Старая женщина кивнула, давая понять, что разговор окончен, но Изабо почувствовала ее одобрение и молча пошла за высокой гибкой фигурой. Хотя холодный прием прабабки довел ее почти до слез, Изабо смогла сдержать обиду и разочарование, исполненная решимости не выказывать никакой слабости перед этими суровыми угрюмыми чужаками. Хан’калил жестом указала на стопку шкур, и Изабо покорно села. Не говоря ни слова, хан’кобанка передала ей каменную ступку и пестик, и Изабо начала перетирать находящееся внутри зерно.

Толстые спиральные рога были только у мужчин-хан’кобанов, а Хан’калил, как и остальные Хан’кобаны, была высокой, с кожей оливкового цвета, роскошной гривой белых волос и четырехсуставчатыми пальцами, но резкое с выдающимися чертами и глубоко посаженными глазами лицо явно выдавало ее принадлежность к другой расе.

Вскоре она поняла, что Хан’калил находилась в самом низу их иерархии, будучи лишь немногим выше служанки у воинов, сказителей, кузнецов и хранителей огня, которые были наиболее почитаемыми людьми прайда. У Хан’калил был всего лишь один шрам — грубая стрелка на левой щеке, а ее имя означало «крольчонок» и носило на себе отпечаток ласковой снисходительности. Тот факт, что Зажигающая Пламя произнесла ее имя перед Изабо, показывал, насколько малым уважением она пользовалась. Имена держали в тайне, открывая их лишь друзьям и родне. Будучи посторонней, Изабо не имела права знать ничьего имени, а именовать их можно было по титулу и позиции в иерархии.

Самым уважаемым и почитаемым лицом в прайде была Зажигающая Пламя. Ей доставались лучшие куски мяса; она занимала самое удобное место у костра, и все — даже Первый из Шрамолицых Воинов — приближались к ней со склоненной головой. Это был тот самый воин, который носил плащ из меха саблезубого леопарда, и каждую его щеку рассекали три тонких шрама, а еще один прорезал лоб, оканчиваясь на переносице. Скоро Изабо узнала, что он был вторым по могуществу лицом в прайде, и была жестоко избита за то, что выказала неуважение, встретившись с ним взглядом.

Никто никогда раньше не бил Изабо, и жестокость Хан’кобанов стала самым тяжелым моментом в ее новой жизни. Они не знали ни жалости, ни доброты, ни прощения, ни снисхождения. Нарушителей хан’кобанского кодекса чести оставляли на высокой скале Белым Богам, и если они не погибали от голода и холода, то становились добычей диких зверей или хищных птиц. Даже самые незначительные нарушения карались оплеухами, побоями или лишением тепла и еды.

В следующие несколько недель Изабо сопровождала Хан’калил повсюду, безмолвно наблюдая и слушая, и первым делом она научилась держать глаза опущенными, а руки неподвижными. Поскольку каждый жест имел определенное значение, случайная жестикуляция могла ввести в заблуждение, и Изабо наделала немало глупых ошибок, прежде чем привыкла постоянно держать руки сложенными на коленях.

Ее задачу усвоить хорошие манеры очень затрудняла невозможность задавать вопросы и смотреть слишком пристально. Любой намек на любопытство считался в высшей степени оскорбительным. После нескольких оплеух Изабо научилась не просить объяснений и не интересоваться причинами, не смотреть ни на кого прямо и не спрашивать об их имени, не приближаться к чужому костру без приглашения, не прикасаться к другим, не начинать есть прежде чем поели старшие, и ни с кем не заговаривать, если к ней не обратились. В условиях такой скученной жизни эти правила обеспечивали неприкосновенность личного пространства членов прайда, но Изабо, общительная и любопытная, постоянно невольно кого-то оскорбляла.

Она не осознавала, насколько строгой была социальная иерархия прайда. Поскольку Изабо не прошла испытания и инициации, она считалась ребенком и поэтому имела более низкий статус, чем все остальные взрослые в группе, даже младше ее по возрасту. То, что она была правнучкой Зажигающей Пламя и дочерью почитаемого Хан’гарада, который когда-то был Первым Воином и летал на спине дракона, ничего не меняло. Она была им чужой и, следовательно, изгоем, к тому же неинициированной, и поэтому не имела ни имени, ни положения в прайде.

Как и всех остальных детей, ее звали просто «Хан». Ей приходилось спать совсем далеко от костра и позволялось есть лишь тогда, когда все остальные насытились. После этого общий горшок и ее собственную миску и ложку ритуально очищали, чтобы избавиться от скверны ее прикосновения. Единственными людьми, к которым Изабо дозволялось обращаться по собственной воле, были другие ребятишки, которые еще не совершили путешествие к Черепу Мира. Поскольку большинство проходило испытание и инициацию в свою тринадцатую долгую тьму, это означало, что большую часть времени она проводила с более младшими детьми. Большинство взрослых Хан’кобанов игнорировало ее, лишь время от времени бросая ей те или иные короткие приказы, но несколько человек из недавно инициированных взяли за обыкновение унижать ее при каждом удобном случае.

Хотя Изабо старательно пыталась изучить обычаи прайда и уже понимала почти все из того, что ей говорили, с ней до сих пор обращались как с отверженной. Очень часто она чувствовала себя как будто невидимой, чем-то вроде призрака, реющего на краю прайда. Иногда ей хотелось завизжать, запрыгать и замахать руками, крича: «Посмотрите на меня! Я здесь, я существую!» Вместо этого она прикусывала язык, опускала глаза и привыкала к тому, что ее называли ребенком.

Изабо была отчаянно одинока и несчастлива, и ее часто душили слезы, которые она изо всех сил старалась скрывать. Несмотря на изоляцию, ей приходилось выполнять тяжелую работу наравне с остальными членами прайда. Она помогала им в повседневных заботах: откапывала из-под снега съедобные коренья, пряла с помощью примитивной прялки, ухаживала за лохматыми ульцами, молола зерно и прибирала за взрослыми.

Однажды в лютый мороз Изабо сидела в пещере, кутаясь в плед. Снаружи завывал ветер, швыряя в отверстие пещеры колючий снег и пронизывающими сквозняками гуляя по всем углам пещеры. Костер Хан’калил был ближе всех к выходу, что указывало на ее низкий статус. Сидя на ледяном ветру, Изабо пыталась прясть белую шерсть ульца такими окоченевшими руками, что они казались каменными.

Огонь постепенно проигрывал битву с ветром, а Хан’калил пыталась поймать своего шалунишку сына, который утащил один из ножей и изображал из себя Шрамолицего Воина. Не подумав, Изабо подпитала затухающий огонь собственной энергией. Золотистые языки теплого пламени взметнулись вверх, и она блаженно протянула к огню замерзшие руки.

В Гавани обычно было тихо, поскольку Хан’кобаны не отличались разговорчивостью, но Изабо мгновенно почувствовала, как изменилась эта тишина. Она подняла глаза, и ее охватил страх, когда она увидела гнев в глазах Хранительницы Огня и ужас на лице Хан’калил. Даже Зажигающая Пламя поднялась со своих шкур, и ее голубые глаза были полны холодного неодобрения. Все Хан’кобаны в пещере смотрели на Изабо, а их руки в кои-то веки замерли.

Поспешные оправдания и объяснения завертелись у Изабо на языке, но она проглотила их и склонила голову в мольбе.

Хранительница Огня была высокой женщиной, которая сторожила главный костер и носила тлеющие угли в маленькой сумочке на поясе, когда прайд покидал Гавань и отправлялся кочевать, так что, разбивая лагерь, они всегда могли рассчитывать на то, что огонь обогреет их и отпугнет диких зверей. Ее титул был одним из немногих в прайде, столетиями передававшихся по наследству, от матери к дочери, как и титул Старой Матери.

Вскочив на ноги, Хранительница Огня указала длинным многосуставчатым пальцем на Изабо и завопила полным возмущения голосом:

— Хан зажгла огонь! А как же закон Хранительницы Огня? Она попрала мой закон и нанесла мне оскорбление.

Повернувшись к Хан’калил, она сказала презрительно:

— Этот глупый крольчонок не уберегла свой костер и бесстыдно обошла род Зажигающей Пламя, сама разведя огонь, вместо того, чтобы обратиться ко мне, как велит обычай и закон. Я требую наказания и возмещения, ибо меня принизили и обошли.

Хан’калил упала на колени, разбросав руки и прижавшись лицом к полу. Она не сделала никакой попытки защититься. Ее маленький сын бросился ниц рядом с ней, выронив из рук воображаемый меч. Зажигающая Пламя тяжело спустилась со своего помоста и встала над ними, и Изабо торопливо приняла точно такую же позу.

Зажигающая Пламя отдала несколько коротких отрывистых приказов, и Изабо услышала свист и стук ударов — один из Шрамолицых Воинов бил Хан’калил. Женщина не закричала и не издала ни единого слова протеста, но Изабо с каждым новым ударом все сильнее и сильнее вжималась в пол. Потом шаги приблизились к ней. Девушка сжалась, но ни единого удара не упало на ее плечи. Вместо этого на нее обрушился котел ледяной воды, заставив ее взвизгнуть. Еще один котел воды вылили в костер Хан’калил, погасив разожженное Изабо яркое пламя.

Изабо лежала неподвижно, дрожа от страха и холода. Хранительница Огня подошла и ткнула ее башмаком.

— Бесстыжая Хан, нахалка и гордячка. Три дня никакого огня для тебя и три дня никакого огня для крольчонка и ее семьи. Через три дня, если вы не умрете, придете ко мне с дарами и извинениями, и я дам вам уголь, из которого вы можете разжечь пламя.

Когда Хранительница Огня удалилась, Изабо села, глотая слезы и пытаясь растиранием согреть свои ледяные и мокрые руки. Хан’калил подползла к ней вместе с жавшимся к ней маленьким сыном, и все трое безутешно уставились на мокрые черные угли.

Три дня без огня были действительно суровым наказанием, особенно потому, что их спальное место находилось так близко ко входу в пещеру и было таким беззащитным перед стихиями. Без огня они не могли ни обогреться, ни сварить еду, ни разогнать ночную тьму. Хранительница Огня не преувеличивала, когда говорила «Если вы не умрете».

Безостановочно дрожа в мокрой одежде, уже начавшей леденеть, Изабо изо всех сил пыталась выразить свое раскаяние. Хан’калил покачала головой, сказав отрывисто:

— Мой огонь, моя ответственность.

Порывшись в своем грубом деревянном сундуке, она вытащила из него сухую одежду и дала ее Изабо.

Первые несколько недель своего пребывания в Гавани прайда Изабо ужасно страдала от холода, поскольку отказывалась носить тяжелые кожу и мех, в которые кутались Хан’кобаны. Она сидела, завернувшись в свой плед и пытаясь унять дрожь, полная решимости ни за что не надевать шкуры убитых животных. Хан’калил на это только пожала плечами, хотя ее дети дразнили Изабо и обзывали «ульцеголовой» . Но теперь женщина настояла, сказав хрипло:

— Ульца не убивали, ульц умер, когда пришло его время.

Изабо кивнула и с благодарным жестом взяла ворох шкур. Она непременно умерла бы, если бы осталась в своей мокрой одежде. Действительно, Хан’калил сказала ей правду. Этот ульц умер от старости, а не под ножом.

Ульцев никогда не убивали, поскольку они были полезнее живыми — давали молоко и шерсть и тащили салазки, когда прайд покидал Гавань и отправлялся кочевать. Лишь когда ульцы умирали, их шкуры сушили и натирали жиром, чтобы делать из них водонепроницаемые штаны, куртки и плащи, которые носили здесь все.

Следующие три дня стали для них суровым испытанием. Лишь прижимаясь друг к другу в своих мехах, они могли спастись от замерзания. Изабо делала для всех жидкую кашу из зерен и трав, а когда они начинали дрожать слишком сильно, она давала Хан’калил и ее семье глоток целительного митана, который всегда носила в своем мешке. Жгучая жидкость согревала их тела и заставляла слабеющие сердца снова забиться быстрее. Лишь это помогло им пережить долгие темные дни своего наказания.

На третий день вечером Изабо подошла к Хранительнице Огня и распростерлась перед ней на полу, прося прощения за свою самонадеянность и невежество и протягивая дары — лучший нож Хан’калил с настоящим металлическим лезвием, горшочек травяного крема, который она сделала, чтобы облегчить боль в ревматических суставах Хранительницы Огня, и связку рыбы, наловленной детьми Хан’калил.

Хранительница Огня приняла дары и без единого слова и даже взгляда признательности сунула Изабо тлеющий уголь из своего костра. Изабо бережно отнесла уголь к спальному месту Хан’калил и принялась осторожно подкармливать его сухими листьями и прутиками, пока наконец не вспыхнуло яркое пламя.


— Эй, да никак это Финли Бесстрашный! Как дела, приятель? — воскликнул Ниалл, остановившись в дверях стратроуэнского постоялого двора, чтобы стряхнуть с плаща снег.

Молодой человек, пускавший к потолку кольца дыма, взглянул поверх них и поднял одну красивую бровь.

— Сдается мне, что я слышу рев медведя, — проговорил он задумчиво. — Похоже, мы действительно забрались в глухомань, если медведи бродят по деревням как хотят. Может быть, позвать на помощь? Нет, говорят, что если наткнешься на косматого медведя, лучше всего не шевелиться. Пожалуй, последую-ка я этому совету.

Он выпустил еще одно кольцо дыма и смотрел, как оно поднимается вверх и рассеивается под низким потолком. Хотя он был одет точно в такой же синий офицерский мундир, как и Ниалл, на его мундире не было ни единого пятнышка, ни морщинки, и он сидел на молодом человеке, как влитой. Его ботинки были из мягчайшей лайки, а плед скрепляла на плече алмазная брошь. Остроконечная бородка была аккуратно подстрижена, а волосы спадали на плечи шелковистыми локонами.

— Только посмотрите на него, прямо картинка. Можно подумать, мы до сих пор в Лукерсирее, а не на лесной опушке! Только не говори мне, что ты взял с собой лакея! — добродушно пробасил Ниалл.

— Ну да, — безмятежно отозвался Финли. — А что бы он стал делать, если бы я оставил его в Сияющем Городе? Просадил бы все свои заработки на девок и виски, как пить дать! Нет уж, пусть лучше едет со мной и честно отрабатывает свой хлеб. Кроме того, дорогуша, ты же не думаешь, что я сам буду чистить себе ботинки и расчесывать волосы?

Ниалл громко фыркнул и уселся рядом с Финли. Кресло затрещало под его тяжестью. Лиланте смотрела на них от дверей, ее плащ и капюшон были все в снегу. Через минуту она робко проковыляла внутрь, откинув капюшон, и на голых прутьях ее волос закачалась нисса. Молодой солдат, приподняв бровь, оглядел ее с ног до головы, но ничего не сказал. Когда в зал вприпрыжку вбежал Бран, бровь поднялась еще выше.

— Что это у нас здесь? — спросил он. — Ты теперь дружишь с волшебными существами, Ниалл?

Лиланте застыла на месте, а маленькая нисса угрожающе обнажила клыки. Ниалл откинулся на спинку кресла, попыхивая трубкой.

— Да, Его Высочество оказал мне честь сопровождать Леди Лиланте и клюрикона Брана в Эслинн. Они ведут поиск друзей и союзников, которые вполне могут склонить чашу победы на нашу сторону. Миледи, этот невоспитанный молодой человек — Лорд Финли Джеймс Мак-Финли, маркиз Таллитэй и Киркудбрайт, виконт Балморран и Стратрейр, единственный сын герцога Фалькгленского. Мы зовем его Финли Бесстрашный, поскольку он полный сумасброд и вечно лезет в самое пекло.

Молодой маркиз поднялся и отвесил Лиланте изящный поклон, коснувшись пальцами пола. Ее веснушчатое лицо вспыхнуло, и она серьезно кивнула, хотя и почувствовав насмешку. Похоже, даже в рядах собственных телохранителей Ри находились люди, не жаловавшие тех, в чьих жилах текла кровь волшебных существ.

— Не встречались ли мы раньше, милорд? — спросила она.

Он улыбнулся и ответил любезно:

— Что-то не припомню, миледи, а я уверен, что, встретившись с вами, я не забыл бы об этом.

Лиланте покраснела еще гуще, не понимая, насмехается ли он опять или говорит серьезно. Он подвинул ей стул, и она села, с недоумением глядя на молодого человека. Его мысли были тщательно защищены, и она не могла прочитать их, что само по себе наводило на тревожные мысли. Но ведь он был солдатом, привычным вести себя невозмутимо, поэтому она обернулась к огню, чтобы обогреться, а Лорд Финли налил им с Ниаллом горячего пунша с виски.

Всю осень они медленно колесили из одной деревеньки в другую, и Лиланте пользовалась этой возможностью, чтобы попутно беседовать с крестьянами о волшебных существах. Хотя в толпе находились такие, кто насмехался над ней, отряд солдат, стоявших навытяжку рядом с застывшими лицами, быстро отбивал у насмешников всю воинственность. По мере того, как осень склонялась к зиме, древяница чувствовала себя все более уверенно, а душевное волнение придавало ей красноречия, так что многие в толпе начинали раскаиваться в своей неприязни к волшебным существам. Сама же Лиланте обнаружила, что, дав волю своим долго сдерживаемым эмоциям, она обрела какое-то подобие покоя и даже удовлетворенности.

Однако, когда они покинули низины Рионнагана и вступили в Блессем, настроения изменились. С наступлением зимы они добрались до окраин Эслинна и укрылись от ранних метелей в деревушке Кроссмагленн на краю леса. Нервозность Лиланте вернулась, поскольку теперь она находилась всего лишь в неделе езды от Гленморвена, городка, где не так давно наткнулась на Главного Искателя. Местное население встретило их неприветливо, бросая на волшебных существ враждебные взгляды и оттаскивая своих детей подальше от Лиланте. Ниаллу Медведю пришлось воспользоваться данной ему властью, прежде чем хозяин постоялого двора позволил им остановиться под своей крышей, но прием тем не менее был очень холодным. Если бы не снежная тьма за окнами и не усталость, Лиланте настояла бы на том, чтобы продолжить путь, но вместо этого приняла миску с едой, которую с грохотом швырнули перед ней на стол, и печально отправилась спать.

Утром Ниалл Медведь радостно приветствовал ее, сообщив новость о том, что чуть южнее батальон солдат Ри стал на зимние квартиры в маленькой деревушке Стратроуэн. Хозяин не слишком любезно предложил им отправиться туда и присоединиться к своим товарищам. Спеша покинуть его негостеприимный дом, они наскоро перекусили и уехали, на этот раз не собрав жителей на площади для встречи Лиланте. День был холодным и безрадостным, под копытами лошадей скрипел снег, и Лиланте казалось, как будто вернулись все ее старые невзгоды.

Вскоре они увидели разбитый за деревенской оградой солдатский лагерь, над которым на столбе развевался стяг Мак-Кьюиннов вместе с еще каким-то знаменем, неизвестным Лиланте. Но Ниаллу оно явно было знакомо, поскольку тот удивленно присвистнул и погнал своего коня рысью. Он обменялся приветствием с лейтенантом, наблюдавшим за учениями, а потом въехал в деревню, чтобы увидеться с капитаном, который сейчас сидел, откинувшись в удобном кресле, пуская кольца дыма и разглядывая свои безупречные ногти.

— Но что ты здесь делаешь, Финли? — спросил Ниалл, сделав изрядный глоток пунша. — В последний раз, когда я тебя видел, ты уезжал в Блэйргоури вместе с Его Высочеством.

— Да, что это была за битва! Мы обхитрили изменников и въехали в самое сердце Блэйргоури как нечего делать! — Глаза Финли возбужденно загорелись. — Его Высочество был великолепен! Я готов поклясться, что половина ребят была уверена, что он действительно вел себя как спесивый зеленый юнец, а не просто притворялся, но он бросился в бой, как демон, как только мы выманили этих мерзких Красных Стражей из-за городских стен.

— Значит, восстание Оула задавили в зародыше?

— К несчастью, нет. Реншо Безжалостный бежал с девочкой, которую называл Банри. Мы получили донесения, что он со своими сторонниками перегруппировывается где-то на границе Эслинна с Блессемом. На самом деле, именно поэтому я здесь. Меня отправили выследить Главного Искателя, но он хитер, как лис. Прошло уже восемь месяцев, но я так и не напал на его след.

Ниалл нахмурился.

— Это плохая новость. Я надеялся, что его быстро поймают, и мы сможем спокойно заняться Яркими Солдатами. Что ты успел разузнать?

— Я прошел за ним примерно на двадцать миль к западу отсюда, но он где-то скрылся, а я не могу найти, где. Подозреваю, что он бежал сюда потому, что в этой части страны у него много сторонников. Яркие Солдаты пока не проникли так далеко на север — они сейчас на Блессемском тракте, так что местные жители не нуждаются в защите Ри. Желающих дать нам какие-то сведения совсем немного, покарай их Эйя. Я уже по горло сыт этими деревенскими дурнями, скажу я тебе. Если их спрашивают, какие новости, в ответ они только бессмысленно таращат глаза, открывают рты. Похоже, никто ни сном ни духом не ведает о Реншо и его передвижениях, и все-таки я знаю, что он пошел сюда!

Лиланте беспокойно пошевелилась, ее длинные волосы зашелестели.

— Я проезжала через верхний Блессем, когда мы путешествовали из Эслинна с Дайдом Жонглером и Энит Серебряное Горло, — сказала она робко. — Главный Искатель скрывался в городке Гленморвен, всего в нескольких днях езды от края леса. Похоже, в сопротивление Ри вовлечены очень многие. Может быть, он вернулся обратно туда?

Финли выпрямился в своем кресле.

— Гленморвен, говорите? Возможно, вы дали мне тот самый ключ, который я ищу, моя лесная леди, и я благодарю вас за это.

Лиланте не ответила на его улыбку. Под маской его легкомысленного безразличия она почувствовала какую-то тревогу, и это ее обеспокоило. Он грациозно поднялся на ноги и отвесил Ниаллу шутовской поклон.

— Что ж, завтра утром мы выезжаем в Гленморвен, и надеюсь, найдем там Безжалостного! Ты присоединишься к нам, мой старый косматый медведь?

— У нас есть другие дела, — серьезно ответил Ниалл, поднимаясь и пожимая руку Финли. — Ты будешь осторожен? Оул до сих пор пользуется поддержкой в сельской местности, а под знамя Реншо встало много Красных Стражей. Если ты обнаружишь, что он собрал большую армию, не нападай на него сам. Отправь гонцов к Его Высочеству, и он пришлет тебе подкрепление. Обещаешь?

Финли расхохотался.

— Ох, ты ничуть не изменился, старый ворчун. Ну разумеется, не обещаю. Бежать в Блэйргоури из-за какой-то жалкой кучки Красных Стражей? Ну уж нет! Мне и моим ребятам уже давно не терпится пощекотать своими мечами их старые жесткие шкуры. Нет, мы победим Реншо Безжалостного и его фальшивую Банри и привезем их Мак-Кьюинну в кандалах. И тогда я стану фаворитом Его Высочества, вот увидишь.

— Очень на это надеюсь, приятель, — ответил Ниалл. — Хочется верить, что я не увижу вместо этого твой окровавленный труп.

Молодой лорд сказал насмешливо:

— Может быть, мы заключим пари, мой косматый? Хотя не могу обещать, что ты получишь свои деньги, если выиграешь. Мой отец поклялся лишить меня наследства за то, что я спускаю все денежки на девок и побрякушки, и может отказаться оплачивать выданный вексель. Будем надеяться, что я выиграю и смогу рассчитывать на то золото, которое получу от тебя. Какие шансы ты мне даешь, дорогуша?

— Ну уж нет, я не буду бросать с тобой кости, — спокойно ответил Ниалл. — Ты удачлив, как и всякий молодой сумасброд, а мое золото мне еще пригодится! Только не забывай, что Реншо Безжалостный — хитрый старый лис, и береги себя, вот и все, о чем я тебя прошу.

Финли лишь рассмеялся, выпустив еще одно кольцо дыма.


За окнами Башни Двух Лун кружился снег, а ветер выл, словно банши. Лахлан поежился и потер ладонями предплечья.

— Клянусь, с каждым годом зимы становятся все хуже и хуже, прокляни их Эйя!

Мегэн подняла глаза от своей прялки.

— Ну, нельзя же весь год играть погодой и не ожидать никаких последствий, — отозвалась она спокойно. — Чертополох все лето и осень продержала в южном Эйлианане сухую и безоблачную погоду, а Эрран так и остался в тумане. Все это должно было как-то сказаться.

— Я только хочу, чтобы проклятая метель наконец закончилась! — взорвался Лахлан.

Изолт встревоженно посмотрела на мужа. Он с трудом переносил вынужденное бездействие и с каждым днем становился все более и более беспокойным. Изолт даже начала бояться, что он выкинет какую-нибудь глупость просто для того, чтобы разрядить напряжение.

Последние несколько месяцев прошли в непрерывных сражениях, и все устали и немного пали духом. Несмотря на остроумную тактику и отвагу, армия Ри все же сильно уступала противнику в численности и выучке, и они потерпели столько же поражений, сколько одержали побед. Когда зима накрыла страну своим холодным снежным покрывалом, Лахлан и его свита вернулись в Лукерсирей, чтобы прийти в себя, оставив большую часть войск охранять завоеванные территории.

— Сегодня неподходящая ночь, чтобы пытаться воспользоваться магическим прудом, — заметил Йорг.

Мегэн ласково взглянул на него.

— Да, в такую непогоду установить связь будет нелегко, это точно. И все-таки магические пруды были созданы именно для этого, а Дугалл очень могущественный колдун, у него должно получиться передать свои мысли на такое расстояние. Вот насчет Энгуса я сомневаюсь, хотя он обещал мне приехать в Башню Пытливых и попытаться связаться с нами. Мне действительно не терпится узнать, какие у них новости и какую поддержку они могут нам оказать.

— А что такое магический пруд? — спросила Изолт, пытаясь высвободить свои яркие локоны из ручонки сына. Он завопил и лишь ухватился за них крепче.

— Если хочешь, можешь пойти с нами, — сказала старая ведьма. — Магический пруд был построен при каждой Башне — это самый быстрый и легкий способ, которым ведьмы Шабаша могли общаться между собой, в особенности те, кто не был лично знаком друг с другом.

Мегэн взглянула на часы на стене.

— Уже почти полночь, — сказала она. — Можно спускаться. — Она с трудом поднялась на ноги и встала, опираясь на свой посох. В ее косе серо-стального цвета, свисавшей до колен, змеилась белая прядь. Она снова взглянула на Йорга. — Ты пойдешь с нами, старый друг?

Тот покачал головой. Его морщинистое лицо было мрачным.

— Нет, ты же знаешь, что в Самайн завеса между двумя мирами тоньше всего. Я хочу заглянуть в будущее.

— Тогда будь осторожен, — предостерегла она. — Ты же знаешь, что Башня до сих пор кишит духами. — Он кивнул. — Может быть, Изолт лучше остаться и присмотреть за тобой, — сказала старая колдунья. Изолт постаралась скрыть свое разочарование, ибо ей было очень любопытно увидеть магический пруд.

Йорг, разумеется, почувствовал ее настроение и ласково улыбнулся.

— Ступай с Мегэн, девочка, — сказал он. — Со мной останется Лига Исцеляющих Рук. Они присмотрят за мной. Пора уже этим оруженосцам Лахлана заняться чем-нибудь более полезным, чем поедать лакомства Латифы и озорничать.

— Хорошо, тогда я пошлю за Диллоном, — сказала Мегэн и медленно направилась к дверям. Из ее кармана высунулся черный нос Гиты и тут же скрылся обратно.

Оставив Доннкана со Сьюки, Изолт и Лахлан пошли за старой ведьмой по лестнице, по которой гуляли сквозняки, потом через главный зал. Он был заполнен учениками, собравшимися у огня, пытаясь обогреть руки или играя в шахматы и триктрак на низких столиках, расставленных между потертыми, но удобными кушетками. Служанки только что внесли подносы с дымящимся сидром, приготовленными из яблок, меда, виски и специй, и многие с наслаждением припали к кружкам и ели маленькие кексы, испеченные Латифой по случаю Самайна в невероятном количестве.

Перемены, произошедшие всего за год, не могли не потрясти Изолт. В прошлый Самайн они собрались в этом длинном зале, замерзшие и испуганные, а Лахлан обезумел от горя при вести, что его брат умирает. Они вызвали бурю при помощи Книги Теней и под прикрытием ее ледяных ветров пробрались во дворец, чтобы дать бой Майе Колдунье. Теперь в огромном зале было тепло и весело, звучали шутки и смех, а окна запотели, так что холодная ночь за ними была забыта. Она взглянула на Лахлана, и тот улыбнулся ей еле заметной улыбкой общего воспоминания.

После того, как оруженосцы Лахлана, хотя и довольно неохотно, отправились в комнату Мегэн, она со своими спутниками прошла в широкий внутренний дворик, с четырех сторон обрамленный изящной колоннадой и перекрытый недавно возведенным хрустальным куполом. Как только они вышли из коридора, то тут же очутились на морозе.

В самом центре четырехугольного дворика находился круглый пруд, окруженный каменной оградой, покрытой переплетающимися линиями и рельефными рисунками. По четырем сторонам света стояли низенькие каменные скамьи, края которых украшала резьба в виде лун и звезд.

Изолт опустилась на одну из них и вгляделась в сердце черно поблескивавшего пруда. Мегэн села рядом, а Лахлан принялся безостановочно расхаживать вокруг.

— В каждой из тринадцати Башен есть свой магический пруд. Они фокусируют волю и разум, точно так же, как мой хрустальный шар или чаша с водой, только пруды специально сделаны так, чтобы стократно усиливать мысленный голос, — сказала старая колдунья. — Должна сказать, что вы не учились пользоваться магическим прудом, как следовало бы. Ну же, Лахлан, не ершись, я знаю, что на войне вам было совершенно не до того! Я вовсе не обвиняю вас.

Лахлан состроил гримасу и сел на скамейку напротив.

— Что ты от нас хочешь?

— Попытайся вспомнить все, что я рассказывала тебе в прошлом году о пользовании магическими кристаллами. Ты должен отрешиться от повседневных забот, очистить свою душу и избавиться от всех мыслей. Попытайся расслабить каждую мышцу в своем теле. Смотри в пруд, позволь своей душе свободно парить, думай о том, кого ты хочешь увидеть. Думай о своем кузене Дугалле, представь его лицо перед своим мысленным взором и услышь его голос.

Когда все трое сосредоточились, темная вода в пруду медленно заволновалась, и неотчетливые отражения снега и хрусталя расплылись, уступив место бледному лицу, черным волосам и бороде Дугалла Мак-Бренна. Позади него Изолт различила лишь очертания разбитой арки и белизну падающего снега.

— Приветствую тебя, Лахлан, — поздоровался Дугалл. — Отличная ночка, чтобы одному бродить по населенным духами развалинам. Полагаю, тебе так же холодно и неуютно, как и мне.

Лахлан ухмыльнулся.

— Что за манера обращаться к своему господину и Ри? — строго вопросил он. — Неужели ты не собираешься называть меня «Ваше Высочество» и осведомиться о моем здоровье?

— Надеюсь, ты подхватил насморк и ревматизм, — мстительно отозвался Дугалл. — Именно это произойдет со мной, когда я вернусь обратно к теплому камину и стаканчику виски! Прошу тебя, давай оставим любезности. Здесь холодно, точно в брюхе у Гэррод, а эта проклятая куча камней воняет кровью и убийством. Я хочу вернуться к своему стакану как можно быстрее.

— Что ж, я рад видеть тебя живым и по обыкновению любезным, — рассмеялся Лахлан. — Расскажи мне, что нового?

Дугалл стряхнул с бороды несколько снежинок и принялся кратко рассказывать, как провел девять месяцев со дня отъезда из Лукерсирея. Он взял в оруженосцы Оуэна Мак-Бренна, одного из мальчиков, спасенных из Башни Туманов, узнав, что у них была общая прабабка. Вдвоем они отправились в Равеншо, и им потребовалось немало хитрости, чтобы не попасться в лапы Ярким Солдатам, наводнявшим леса.

К немалому смятению, они обнаружили в заливе Сифорт стоящие на якоре тяжелые корабли тирсолерцев, а это означало, что Яркие Солдаты угрозами или подкупом добились сотрудничества кого-то из местных рыбаков, поскольку бухта пользовалась дурной славой. Белые флаги реяли над стенами портового города Таллимуира, а на берегах реки был разбит лагерь.

Дугалл с Оуэном, скрываясь, поспешно поехали через лес к Равенскрейгу, небольшому замку, который стал Мак-Бреннам домом с тех пор, как они покинули замок в Риссмадилле. Но Равенскрейг оказался в осаде, а на лугу перед высокой скалой, на которой стоял замок, как грибы росли белые палатки и внушительные осадные башни Ярких Солдат.

Когда Дугалл наконец смог связаться со своим отцом — старый Мак-Бренн в совершенстве умел общаться через воду или кристалл, но был настолько рассеянным, что до него часто было просто не достучаться, — то узнал, что большая часть приморских городов потеряна, но Яркие Солдаты пока не смогли пробиться в горы. Каждую весну и осень залив и реку наводняли Фэйрги, поэтому Ярким Солдатам было нелегко удержать территорию, которую они отвоевали. Мак-Бренн с радостью предоставил тирсолерцам вместо него сражаться с кровожадным морским народом, а сам тем временем трудился в своей лаборатории и играл с многочисленными собаками.

Ох, мы еще долго сможем их сдерживать , сынок, спокойно сказал старый Мак-Бренн. На самом деле, я даже рад, что они здесь, поскольку изобрел новую катапульту, которая может метать валуны на добрых четыре сотни ярдов! Задать перцу этим мерзким бертильдам куда веселее, чем стрелять по нарисованным мишеням.

Поэтому Дугалл предоставил отцу развлекаться в свое удовольствие и поскакал в Тирейч. Ему понадобилось немало времени, чтобы отыскать Мак-Ахерна, поскольку тирейчцы были кочевниками и путешествовали по прериям, как и когда хотели. В своих фургонах травяного цвета, запряженных огромными местными собаками, которых называли цимбарами, они были столь же неуловимы, как виловиспы. Но в конце концов Дугалл с Оуэном выловили Кеннета Мак-Ахерна, Прионнсу Тирейча, и убедили его прийти на помощь Лахлану Крылатому.

— Значит, всадники скачут нам на помощь? — воскликнул Ри. — Ох, какой же ты молодец, Дугалл!

— Им понадобится некоторое время, чтобы собрать армию и провизию для похода, но Мак-Ахерн обещал, что будет с тобой часть следующего года, — сказал Дугалл, дуя на свои руки в перчатках. — По пути они помогут выбить этих мерзких Ярких Солдат из Равеншо, так что, возможно, мы зажмем их между нашими армиями, как блоху между ногтями.

— Тирейчцы видели в своей стране кого-нибудь из тирсолерцев? — спросила Изолт.

— Очень немногих на побережье, но всадники говорят, что без труда водили их кругами до тех пор, пока те не устали, и тогда разбили их. В Тирейче совсем немного городов и деревень, которые можно захватить, и хотя я уверен, что Яркие Солдаты были бы рады заполучить их коней для своей кавалерии, тигернаны с легкостью защитили свои стада.

Они обсудили еще некоторые детали плана и даты, потом Дугалл Мак-Бренн прервал связь, взмахнув рукой.

— Ну что ж, это воистину хорошая новость, — сказала Мегэн. — А теперь давайте посмотрим, придут ли нам на помощь Рурах и Шантан.

Колдунья наклонилась вперед и принялась вглядываться в черный пруд. Ее лоб прорезали глубокие морщины. Сквозь блеск воды пробилось лицо и снова исчезло, потом снова появилось. Это был Мак-Рурах, встревоженный и озабоченный. Он несколько минут пытался установить с ними связь, но никогда раньше не делал этого, поэтому не был уверен в результате, несмотря на силу магического пруда.

Энгусу нечем было их порадовать. Фэйрги совершали опустошительные набеги на все побережье, и удаленные от моря районы были наводнены беженцами. Все крупные реки с ранней весны до поздней осени становились несудоходными, что очень затрудняло доставку припасов из одной части страны в другую. К тому же, как назло, в Шантане разразился бунт, и Мак-Рурах провел все лето в попытках получить поддержку у своих лордов и баронов и усмирить бунтовщиков.

— Мне очень жаль, Ваше Высочество, но у меня едва хватает людей, чтобы подавить восстание, не говоря уже о том, чтобы оказать вам какую-либо помощь. Кроме того, конклав искателей мутит здесь воду и собирает сторонников Реншо и маленькой банприоннсы. Даже те, кто поддерживает меня, беспокоятся о малышке Ник-Кьюинн, и я должен убеждать их в вашей правоте. Боюсь, как бы мне не пришлось просить вас о поддержке , вместо того, чтобы самому прийти вам на помощь, как я надеялся.

Лахлан нахмурился и сжал рукоятку Лодестара в кулаке.

— Покарай Эйя этих проклятых искателей, удастся мне когда-нибудь избавиться от них или нет?

— Энгус, в чем причины бунта в Шантане? Они все еще недовольны созданием Двойного Престола? — спросила Мегэн.

Энгус кивнул.

— Да, боюсь, что так. Мои родители считали, что поступают на благо обеих стран, когда объединяли престолы, но из этого не вышло ничего, кроме проблем.

— А почему бы тебе не разделить Двойной Престол? — предложила Мегэн. — Ведь твоя жена Ник-Шан, почему бы тебе не позволить ей действительно править страной? Или твоей племяннице, как бишь ее, Брангин или Бригин? Она ведь выросла в Шантане, верно?

Энгус пожал плечами, его лицо приняло упрямое выражение.

— Ты же знаешь, я никогда не одобряла объединения престолов. Шантану нужен собственный правитель, который будет ставить свой народ на первое место и понимать его нужды. Ты ведь никогда не проводил там много времени и не пытался узнать тамошних людей.

— Это так, — признал Энгус.

— Так что подумай об этом. Не забывай, твоя жена не перестала быть Ник-Шан, а создание Двойного Престола отняло у нее наследственные права. Я никогда не могла понять, почему она до сих пор не потребовала, чтобы ты вернул их обратно.

— Но она же моя жена и Банприоннса! — возразил Энгус, потом воздел руки к небу. — Ну-ну! Не смотри на меня так сердито! Я подумаю об этом.

— Что, больше совсем никаких новостей? — спросила Мегэн, и ее угрюмо сжатые старые губы раздвинулись в улыбке.

Энгус ухмыльнулся.

— Да уж, от твоих глаз ничего не скроешь, верно, Мегэн? Да, это так. Гвинет снова носит дитя, и это после двенадцати долгих лет бесплодия!

— Ох, какая радостная новость! — воскликнул Лахлан. — Поздравляю, Энгус!

— Ну вот видишь, — сказала Мегэн. — Твоя дочь унаследует престол Рураха, а второй ребенок — Шантана. Проблема решена.

На лицо Энгуса снова легла тень.

— Если не считать того, что Фионнгал не имеет ни склонности, ни желания быть банприоннсой. Она грозится сбежать на море и стать пиратом, если ее будут вынуждать принять престол.

Лахлан рассмеялся, и даже Изолт слегка улыбнулась.

— Ну что ж, значит, тебе придется произвести на свет еще одного наследника, — сказала Мегэн. — У меня такое чувство, что твоя дочь в конце концов может решить вступить в Шабаш. У нее очень яркий Талант.

Энгус нахмурился.

— Но она же мой первенец! — возразил он. — Она должна унаследовать трон, как и я.

— Можно подумать, ты изо всех сил упираешься при мысли о том, чтобы произвести на свет еще наследников, — поддразнил его Лахлан. — Неужто эта задача тебе не по вкусу?

Энгус ухмыльнулся в ответ и пожал плечами.

— Еще было бы у меня на это свободное время, Ваше Высочество, так совсем было бы хорошо, — ответил он. — На самом деле, я столько времени провожу в разъездах, что совсем не часто вижу Гвинет и Фионнгал. Еще не родившееся дитя было зачато в ту неделю, когда я вернулся в замок Рурах, а после этого мне удалось побывать дома всего лишь дважды.

— Будем молить Эйя, чтобы мир как можно скорее вернулся в Эйлианан, — серьезно сказала Мегэн. — Чтобы все мы смогли отдыхать, играть со своими детьми и быть рядом с теми, кого любим.

Они все сделали знак благословения Эйя — сомкнули в круг два пальца левой руки и пересекли его одним пальцем правой. Потом, после того, как помрачневший Лахлан пообещал послать в Рурах батальон солдат, Энгус попрощался с ними и пожелал удачи, и связь разорвалась. Некоторое время они сидели с грустными лицами, глядя в темную воду магического пруда, потом Мегэн пошевелилась и подняла глаза.

— Нужно поискать Изабо, пока мы здесь. Я очень беспокоюсь о ней. Может быть, мне удастся вызвать ее, все-таки сегодня Самайн, и сменяются волны силы.

— Зачем беспокоиться? Мы знаем, что она перебежала к нашим врагам, — горько сказал Лахлан.

— Мы ничего подобного не знаем, балда — вспылила Изолт. — Почему ты так и не перестал думать о ней самое худшее?

У Лахлана хватило такта сделать вид, что ему стыдно. Он что-то пробурчал себе под нос.

— Просто тебя мучает чувство вины за ее искалеченную руку, — упрекнула его Изолт. — Ведь Изабо пытали из-за того, что она спасла тебя от Оула. Но тебе следовало бы быть с ней великодушным, а не выходить из себя и подозревать ее во всех грехах.

Лахлан нахмурился и отвел взгляд. Его стиснутые пальцы побелели.

— А зачем она так легкомысленно отправилась в Карилу? — выпалил он. — До этого она была хитрой, как донбег, когда уходила от Глинельды. Почему она сделала такую глупость?

— Это моя вина, — угрюмо сказала Мегэн. — Изабо ничего не знала ни о тебе, ни о восстании, ни о состоянии дел в Эйлианане. Она считала, что это все игра. Я не должна была отправлять ее в такое опасное путешествие, не рассказав ей всего.

Колдунья вздохнула и уставилась на воду. Изолт почувствовала, как она собирает волю, и сделала то же самое. В этот самый миг до них донесся топот ног по каменному коридору, и во внутренний двор ворвался бледный как мел Аннтуан.

— Хранительница Ключа, там Йорг…

— Что с ним случилось? — воскликнула Мегэн.

— Он пытался увидеть будущее, как обычно, но на этот раз он весь оцепенел и закричал, а потом упал, и теперь лежит там, неподвижный и холодный, а глаза у него совсем белые и смотрят! О Эйя! Наверное, он умер или умирает! — забормотал мальчик, и на его веснушчатом лице отразился ужас.

Вскрикнув, Мегэн поднялась на ноги и поковыляла в Башню. Лахлан тоже вскочил и нетерпеливо побежал впереди нее. Изолт осталась сидеть на каменной скамье. Хотя она знала, что Мегэн и Лахлан любят старого слепого провидца, ей до сих пор так и не удалось до конца преодолеть отвращение к его недостатку. Картины, только что описанной Аннтуаном, было достаточно, чтобы по спине у нее побежали мурашки омерзения, и ей не хотелось огорчать Мегэн проявлением своих чувств. Она знала, что будет только путаться под ногами, поэтому сидела тихо и смотрела в пруд, думая об Изабо.

Медленно-медленно в глубине воды начало появляться изображение. Оно было нечетким — какой-то клубок силуэтов и теней, постоянно расплывающийся, точно кто-то разбивал его рукой.

Изолт напряженно вглядывалась в пруд, чувствуя, как ее сердце начало учащенно биться. Она увидела Изабо, сидящую, поджав ноги, у огня, который почти не мог разогнать плясавшие вокруг тени. Ее руки лежали на коленях ладонями вверх, глаза были закрыты, а по бледным щекам текли слезы. Отблески огня играли на ее лице, искажая его черты. Изолт охватило такое сильное чувство одиночества и отчаяния, что она инстинктивно наклонилась вперед и позвала сестру по имени. Глаза Изабо распахнулись. Изолт? На миг, казалось, их взгляды встретились, и Изолт ощутила острый приступ тоски. Потом изображение расплылось, и Изолт уже не удалось снова вызвать его.

Она сидела так еще долгое время, не чувствуя холода, думая и гадая. Потом поднялась и медленно пошла прочь от темного пруда, теребя кольцо с драконьим глазом на левой руке.

Когда Изолт вернулась в покои Мегэн, Йорг, бледный и осунувшийся, лежал в постели старой колдуньи, а Хранительница Ключа держала его за руку и строго приказывала ему выпить ее митана и лежать спокойно. Лига Исцеляющих Рук сгрудилась вокруг него, а на краю кровати сидел Томас, сжав руки на коленях. Его голубые глаза были полны слез, нижняя губа дрожала. Хотя мальчик и знал, что ему нельзя прикасаться к слепому провидцу, поскольку его прикосновение излечило бы и слепоту, Томасу было невыносимо видеть своего любимого хозяина таким слабым, и он еле сдерживался, чтобы не возложить на него свои целительные руки.

Изолт тронула Мегэн за локоть, и Хранительница Ключа нетерпеливо обернулась к ней.

— Что еще? — рявкнула она.

— Я видела Изабо. — Изолт говорила так тихо, чтобы никто, кроме старой колдуньи, не мог ее услышать. Мегэн мгновенно встрепенулась и схватила Изолт за плечо.

— Где она была? Она в безопасности? Дочь Майи с ней? Что ты разглядела?

— Я не разглядела ничего, кроме Изабо. Там было холодно, страшно холодно, и она была очень несчастна. Насколько я могла видеть, малышки с ней не было.

— Где? Где она была?

Изолт на миг заколебалась, потом покачала головой.

— Не знаю. В какой-то пещере. Там был огонь — я видела, как отблески играли у нее на лице и на полу.

Глубокие тревожные морщины на лице Мегэн стали еще глубже, но в этот миг Йорг беспокойно закрутил головой, что-то забормотав, и она снова обернулась к нему.

— Пламя, — прошептал старый провидец. — Пламя вспыхивает, снег кружится.

— Тише, старый друг, — сказала Мегэн. — У тебя будет полно времени рассказать мне о своих видениях, когда твои силы восстановятся. — Она подняла его голову, чтобы он мог сделать глоток из чеканной серебряной фляги. Старик отхлебнул, потом закашлялся — целительное снадобье обожгло ему горло. Джоанна передала Мегэн флягу с водой, и Йорг благодарно приник к ней губами, потом со вздохом упал обратно в подушки.

— Я видел ужасные вещи, — жалобно сказал он. — Эта война затянется на годы, Мегэн, и многие, очень многие люди погибнут. Я видел, как чешуйчатое море поднялось и затопило землю, а Красный Странник кровавой раной зиял на небе. Вот когда они придут… Когда красная комета поднимется снова…. — его голос зазвенел громче, и Мегэн убрала седые волосы у него со лба.

— Тише, Йорг, тише. Поспи.

Старец послушно закрыл глаза, хотя его косматые седые брови так и не разошлись, а костлявые пальцы судорожно вцепились в одеяло.

— Пламя вспыхивает…. — пробормотал он, содрогнувшись.


Ровно через месяц после прихода Изабо наконец позволили есть из общего котла, и впервые ее миску и ложку мыли вместе с остальными, не очищая их предварительно снегом и золой. Это означало, что с нее сняли табу, и Изабо воспрянула духом.

В тот вечер ей снова позволили предстать перед Зажигающей Пламя. На этот раз она не допустила ни одной ошибки, сидя с поджатыми ногами, склонив голову в белой шапке и сложив руки неподвижно.

Ее прабабка, очень прямая, сидела на шкурах и внимательно осматривала Изабо. Ее взгляд задержался на изувеченной руке, которую та прикрывала ладонью другой руки. Повелительным жестом Зажигающая Пламя приказала Изабо вытянуть руку и дать ей посмотреть. Покраснев, Изабо подчинилась. Она знала, что Хан’кобаны питают отвращение к любым физическим недостаткам. Считалось куда более милосердным прикончить тяжело раненного воина, чем оставлять его жить калекой. Слабых, больных и родившихся с уродствами младенцев оставляли в снегу Белым Богам, а тем, кто становился слишком старым и дряхлым, чтобы самостоятельно заботиться о себе, давали питье из ядовитых ягод.

Зажигающая Пламя внимательно осмотрела ладонь Изабо, поворачивая ее в своих худых руках, покрытых синими узлами вен. Потом она подняла опущенное лицо Изабо и провела пальцем по шраму между ее бровями.

— Я хочу задать тебе вопрос, Хан. Ответишь ли ты на него полно и правдиво? — спросила она, используя ритуальное выражение Хан’кобанов.

— Да, Зажигающая Пламя, — на том же языке ответила Изабо, радостно затрепетав. Заданный вопрос означал возможность задать ответный, а у Изабо накопилось множество вещей, о которых она хотела бы расспросить.

— У тебя шрамы на руке и на лбу. Расскажи, как случилось, что ты так изуродована.

Изабо развернула руки ладонями кверху, положив их на колени, и несколько раз глубоко вздохнула, успокаиваясь, собираясь с мыслями и подбирая слова. Когда она заговорила, ее речь зазвучала не в обычной манере, а ритмичным напевом. Время от времени запинаясь в поисках подходящего слова или жеста, она объяснила, как ее поймали и пытали, а потом судили.

Когда она закончила, Зажигающая Пламя погрузилась в раздумья.

— Значит, ты получила шрамы после испытания, — после долгого молчания проговорила она, потом указала на шрам на лбу Изабо. — Этот шрам, полученный тобой — седьмой. По закону народа Белых Богов это означает, что ты обладаешь силой и к тебе должны относиться с почтением.

Глаза Изабо удивленно расширились, хотя она изо всех сил старалась не выказать никакой реакции. Ей никогда не приходило в голову, что этот небольшой треугольный рубец между бровями можно рассматривать как один из ритуальных шрамов Хан’кобанов. Она знала, что отметки на лбу удостаивались лишь самые выдающиеся в своей области, как, например, Первый из Шрамолицых Воинов.

— Но все же ты чужая среди нас, искалеченная и безымянная. Мать Мудрости и Совет Шрамолицых Воинов пытались разрешить эту проблему с тех самых пор, как ты пришла. Поскольку твое чело отмечено знаком Матери Мудрости, та, что скользит среди звезд, особенно обеспокоена. Она бросала кости, и они сказали ей, что ты должна найти свое имя и тотем, ибо, хотя и дитя среди нас, ты отмечена Белыми Богами и, следовательно, в их глазах не дитя.

Изабо сидела неподвижно, раздумывая над словами Зажигающей Пламя и пытаясь понять их значение. Она никогда раньше не слышала названия «Мать Мудрости» и не была уверена, правильно ли истолковала это слово, хотя уже видела раньше и с горстью старых костей — женщину с треугольными шрамами на щеках и на лбу. Она тоже спала в дальнем от входа конце пещеры и получала еду одной из первых, вместе с воинами и сказителями. Самыми странными были слова о том, что она скользит среди звезд, в особенности потому, что Изабо ни разу не видела, чтобы та выходила из пещеры.

Мысль о том, что она должна найти имя и тотем, взволновала Изабо. Она знала, что ее сестра Изолт прошла испытание и инициацию и что вторая часть ее имени «Хан’дерин» означает «свирепая, как саблезубый леопард». Это было высокое и уважаемое имя, указывающее на то, что Изолт обладала бесстрашием, силой и мужеством.

— Если ты собираешься отправиться на Череп Мира и спросить у Белых Богов свое имя, следует быть правильно подготовленной к этому. Некоторые из Совета Шрамолицых Воинов считают, что ты должна отправиться в путь прямо сейчас, ибо твое чело уже носит высокий знак. Первый, Мать Мудрости и я, Зажигающая Пламя, не согласны. Долгая тьма уже спустилась, а ты чужая в нашей стране и дитя в наших глазах. Мы никогда не послали бы дитя на встречу с Белыми Богами без знаний и оружия, и тебя тоже не пошлем. Но дети Белых Богов учатся этому с самого рождения, ты же среди нас совсем недавно, поэтому должна начать обучение. Перенеси свою постель от костра крольчонка к костру Матери Мудрости. Она станет учить тебя своему искусству, тот, кто привел тебя в Гавань, будет учить тебя искусству Шрамолицых Воинов, а я передам тебе мудрость и знание Зажигающей Пламя. Когда будешь готова, ты совершишь путешествие к Черепу Мира.

Изабо сделала знак, что все понимает и согласна. Зажигающая Пламя сказала:

— Я задала тебе вопрос, на который ты ответила полно и правдиво. Хочешь услышать какую-нибудь историю в ответ?

Немного подумав, Изабо сказала:

— Расскажите мне историю о Матери Мудрости, пожалуйста.

Зажигающая Пламя нахмурилась и сказала с неохотой:

— Эту историю должна рассказывать Мать Мудрости.

— Я чужая здесь и всего лишь дитя в ваших глазах. Если я должна сидеть у ног Матери Мудрости, разве не нужно мне знать ее историю, чтобы не оскорбить ее по незнанию?

Зажигающая Пламя склонила голову, повернула сложенные на коленях руки ладонями вверх и начала:

— Мать Мудрости — та, что скользит среди звезд, та, что говорит через расстояния, та, что бросает кости, та, что предсказывает и пророчит. Мать Мудрости может читать затаенные мысли и видеть скрытое в самой глубине сердец. Одной среди всего Народа ей дано слышать беззвучные речи Белых Богов. Отметка на ее челе — знак их когтя.

— До того, как была рождена Зажигающая Пламя, силы и знания всех прайдов были равны. Старая мать, матери мудрости, шрамолицые воины и сказители советовались друг с другом и таким образом управляли своими прайдами. Хранительницы огня берегли угли, кузнецы ковали оружие, ткачи делали одежду, а дети пасли ульцев и собирали коренья и листья. Все в прайде имели свое место.

— Потом родилась первая Зажигающая Пламя, и все перемешалось. Она могла вызывать огонь, из-за чего священная обязанность хранительниц огня потеряла свою важность. Она могла говорить через расстояния и видеть сердца тех, кто ее окружал, поэтому матери мудрости начали ревновать и завидовать. Она могла отвести в сторону брошенный рейл или кинжал и чувствовала, где скрывается дичь, так что шрамолицые воины стали казаться глупыми и ненужными. Все были сердиты и недоумевали, зачем Белые Боги послали к ним рыжую.

— Мать Мудрости Прайда Огненного Дракона бросила кости и слушала слова богов, которые сказали ей, что рыжая — дар народу Хребта Мира, посланный ему в награду за долгое изгнание, чтобы принести в одинокую ночь тепло и свет, чтобы защитить людей прайдов от их врагов. Она была для них не госпожой, но служанкой. Тогда старые матери и шрамолицые воины, матери мудрости и сказители собрались вместе и установили законы и границы для Зажигающей Пламя, которые она должна поклясться соблюдать. Вот почему у каждого прайда до сих пор есть своя хранительница огня, которая носит угли и бережет их, и лишь в том случае, если хранительница не может дать огонь своим людям, Зажигающая Пламя вызывает его для прайда, а они должны заплатить ей за это.

Изабо склонила голову, услышав эти слова, ибо наконец-то поняла тот ужас, который она вызвала у Хан’кобанов, когда зажгла огонь. Зажигающая Пламя кивнула и сделала быстрый жест своей худой узловатой рукой.

— Но среди Зажигающих Пламя были и такие, которые тоже могли скользить среди звезд или предвидеть будущее, и большинство из них умеют говорить через расстояния или повелевать птицами и зверями. Поэтому матери мудрости до сих пор грустят о своей утраченной власти и косятся на тех, кто принадлежит к роду Зажигающей Пламя. Такова история Матери Мудрости.

Руки Зажигающей Пламя расслабленно соскользнули с колен, и она на миг встретилась взглядом с Изабо, прежде чем жестом отпустить ее. Изабо склонила голову, поблагодарила ее, а потом поднялась, чтобы выполнить приказание.

Она скатала свои одеяла и, взяв их под мышку, подошла и преклонила колени перед костром Матери Мудрости. Она не поднимала глаз, не сделала ни единого жеста и не произнесла ни одного приветственного слова. Так она стояла на коленях примерно десять минут, прежде чем Мать Мудрости подняла глаза и поднесла руку к своему лбу, потом к сердцу, потом опустила ее. Изабо скрестила руки на груди и склонила голову. Мать Мудрости сделала ей знак сесть, и Изабо раскатала свои одеяла и снова уселась на пол, поджав под себя ноги.

Мать Мудрости оказалась женщиной средних лет, с темной кожей и длинным узким лицом с еще более резкими чертами, чем это было характерно для ее расы. Ее веки были такими тяжелыми, что из-под них только иногда пробивался холодный блеск глаз. Она была болезненно худой, а ее руки и ноги казались тонкими, как у птицы. Вокруг шеи у нее висели нанизанные на шнурок птичьи когти, а в кожаной сумке, привязанной к поясу, она носила кости — странную смесь костей животных, обломков скелетов, когтей и окаменелостей.

Мать Мудрости была молчалива, но в каждом ее движении чувствовалась сила. Как и у сказителей, на каждый случай у нее находилась притча или пословица. Изабо было разрешено задавать своей наставнице сколько угодно вопросов и просить рассказать какие угодно истории. Однако же, это означало, что и она должна была отвечать на все вопросы, которые задавала ей Мать Мудрости, а некоторые из них были глубоко личными.

Изабо уже поняла, что она не должна уходить от ответа или отвечать уклончиво, но многие вопросы Матери Мудрости заставляли ее заливаться мучительной краской в попытке ответить на них полно и правдиво.

Первое, о чем спросила ее Мать Мудрости, это сохранила ли она девственность. Вопрос был довольно странным, потому что Хан’кобаны относились к своей сексуальности весьма просто и без излишней скромности. Поскольку все жили в маленьком общем пространстве, уединиться было практически невозможно, и Изабо достаточно сильно потрясло открытие, что Хан’кобаны редко хранили верность своим избранникам, зачастую каждую ночь деля ложе с кем-то другим. Единственным табу были отношения между детьми и родителями и между братьями и сестрами.

Изабо знала, что колдуны и колдуньи в Шабаше редко женились и выходили замуж, но те, кто вступал в брачные отношения, обычно делали это надолго, а беспорядочные связи были не в обычае.

После того как она, краснея и бледнея, ответила на этот вопрос, чувствуя огромное облегчение, что Лиланте прервала их с Дайдом именно в последний момент, Изабо спросила Мать Мудрости, почему ее девственность так важна.

— Ты всего лишь дитя в наших глазах, и у тебя нет имени, — ответила женщина, — но, что более важно, боги не открывают свои самые важные тайны тем, кто слишком рано поддается зову плоти. Когда ты станешь старше такие вещи могут привести к более глубоким уровням понимания, но сначала нужно думать лишь о том, что лежит вне тела, а не внутри него. А сейчас учись и храни молчание.

Изабо понимающе кивнула. Она помнила, как Мегэн как-то раз сказала нечто подобное об Ишбель Крылатой, еще до того, как Изабо узнала, что легендарная летающая колдунья приходится ей матерью. Мегэн очень расстроилась, когда Ишбель влюбилась в таком юном возрасте, поскольку она могла бы стать великой колдуньей, если бы дождалась, когда ее силы достигнут полного расцвета.

Многие из уроков Матери Мудрости очень походили на уроки Мегэн, в особенности медитация и гадание на магическом кристалле. Изабо всегда было трудно долго сидеть неподвижно, а отгородить свой разум от всех мыслей — и того труднее. Даже если ей и удавалось подавить свою неуемную энергию, в голове продолжали крутиться обрывки мыслей, грез, какие-то идеи, случайные воспоминания и повседневные заботы. Мегэн всегда настаивала на том, чтобы Изабо хотя бы понемногу медитировала каждый день на рассвете, и Изабо не раз выдерживала долгое ночное Испытание, но расставшись со своей опекуншей, утратила привычку к регулярным медитациям.

Она обнаружила, что Мать Мудрости куда более строгая наставница, чем когда-либо была Мегэн. Женщина могла часами сидеть неподвижно, не меняя положения, не изменяя вздохами постоянного медленного ритма своего дыхания. Поскольку всю еду собирали и готовили, всю одежду ткали, все оружие и посуду делали для нее другие, она могла целые дни проводить в молчаливых медитациях.

Изабо, однако, привыкла к жизни, наполненной делами и заботами, и сначала ей пришлось очень трудно. Но Мать Мудрости держала в руке тонкий прут, и после того, как несколько дней подряд Изабо получала этим прутом каждый раз, когда изменяла положение тела, стонала или подглядывала из-под ресниц, она научилась сохранять, по крайней мере, подобие неподвижности, пока ее мысли крутились и перескакивали друг через друга.

Однажды Мать Мудрости вытащила небольшой барабан, украшенный перьями и мазками золы и охры.

— Когда я буду бить, дыши, — скомандовала она.

Изабо послушно села, выпрямив спину и положив развернутые ладонями вверх руки на бедра. Закрыв глаза, она услышала, как Мать Мудрости медленно и ритмично застучала по барабану одной рукой. Сначала Изабо было трудно подлаживать свое дыхание под барабанный бой. Он был слишком медленным, так что к тому времени, когда раздавался следующий удар, она уже начинала задыхаться. Но через какое-то время она наконец уловила нужный ритм, вдыхая очень медленно и задерживая дыхание на последние мучительные секунды, когда, казалось, ее грудь готова была разорваться от давления, и так же медленно выдыхала, пока снова не превращалась в выпустившую весь воздух волынку. Когда барабанный бой наконец прекратился, Изабо заметила это не сразу, настолько ее поглотил ритм собственного дыхания. Потом у нее закружилась голова, а пещера вокруг стала казаться очень яркой и шумной, хотя до этого она всегда подавляла ее своей темнотой и тишиной.

— Начало, — сказала Мать Мудрости, отложив барабан.

Стояла темная и холодная середина зимы, и солнце показывалось всего лишь на несколько часов в день. Эти несколько часов скудного света девушка проводила с Хан’кобаном, который привел ее в Гавань, постигая коварную натуру снега. К изумлению Изабо, у сдержанных во всем остальном Хан’кобанов было больше тридцати слов для обозначения замерзшей воды. Слова «снежинка», «сугроб», «буран», «снежок», «сосулька», «мороз», «наст», «град», «метель», «вьюга», «пурга» и «лавина» и близко не подходили к тому, чтобы выразить множество оттенков и нюансов снега.

Суровый воин научил ее, как узнать толщину снежного покрова — всего лишь несколько дюймов или много футов; когда под обманчиво мягким склоном скрываются скалы и когда самое легкое дуновение ветерка может вызвать лавину. Изабо научилась различать следы оленей, кроликов, сурков, лисиц, белок, серебристого горностая, горной рыси, снежных львов, медведей и волков — на снегу все они выглядели совершенно не так, как на голой земле. Она узнала, как определить, что начинается буран, и как остаться в живых, если все-таки в него попадешь.

Она ходила вся в синяках, когда училась держаться на салазках. Первый раз, когда она с легкостью пронеслась вниз по склону, стал самым головокружительным ощущением в ее жизни. Впервые, казалось, она испытала чувство полета. В тот день Изабо первый раз увидела Шрамолицего Воина улыбающимся, и эта улыбка просто озарила его обычно угрюмое смуглое лицо. Он ударил правым кулаком по левому — знак триумфа, и тут же в пух и прах раскритиковал ее за недостаток грации и изящества. Изабо только усмехнулась в ответ и с того момента не упускала ни единой возможности, чтобы попрактиковаться, несмотря на синяки и ноющие мышцы.

Постепенно до Изабо дошло, что ее учитель был единственным из всех Шрамолицых Воинов, кто никогда не уходил из Гавани. Остальные большую часть времени добывали мясо для прайда, торжествующе возвращаясь с убитыми оленями, кроликами, птицами и рогатыми гэйл’тисами . В честь их возвращения костры взвивались особенно высоко, устраивались ликующие пляски, и все, кроме Изабо с наслаждением пировали.

Однажды, когда она и ее Шрамолицый Воин шли по заснеженному лесу, Изабо нерешительно спросила:

— Учитель, я хотела бы задать вам вопрос.

На миг ей показалось, что он откажет ей, но потом он сделал отрывистый жест согласия.

— Учитель, почему вы остаетесь здесь, в Гавани, когда все остальные Шрамолицые Воины почти все время охотятся?

Некоторое время висело молчание, потом он сделал ей знак сесть, отстегнул от спины салазки и сел на них, поджав ноги.

— Хотя мне очень хочется выйти на снежные поля, скользя по снегу с моими товарищами и чувствуя жаркую страсть охоты и убийства, на мне лежит гис твоей родственнице, Зажигающей Пламя. Так она велела мне исполнить свой долг чести. Очень давно моя дочь заблудилась в белую бурю, когда сверкали молнии и бушевал снег. Я был тогда далеко, сражаясь против прайда Косматого Медведя. Зажигающая Пламя укротила бурю, и моя дочь, которая дорога моему сердцу, нашлась. Напряжение обессилило Зажигающую Пламя, и мы долго боялись, что она заблудилась. Лишь Мать Мудрости смогла найти, исцелить и вернуть ее дух обратно в прайд. Зажигающая Пламя была готова отдать свою жизнь за мою дочь, и на меня лег гис . Поэтому, хотя меня и терзает необходимость оставаться в пещере, как ребенок, потерять зиму войны и охоты, а вместе с ней возможность получить еще один шрам, я остаюсь в Гавани и учу и наставляю тебя, как повелела Зажигающая Пламя.

Повисло молчание. Он снова неподвижно сложил руки на коленях и сказал:

— Я ответил на твой вопрос полно и правдиво, а теперь ты ответь на мой.

Изабо сделала утвердительный жест, хотя и не без трепета. Она уже поняла, что вопросы Хан’кобанов обычно были непредсказуемы и зачастую смущали.

— Почему ты отвергаешь дар Белых Богов — кровь и плоть? Я видел, как ты бледнела и давилась, когда мы пировали, прижимала ладонь ко рту и отворачивалась. Ты ешь одни лишь семена и дикие зерна, точно мотылек. Те, кто ест мясо, становятся сильными, свирепыми и горячими. Питающиеся семенами становятся слабыми, худыми и беззащитными.

Изабо печально улыбнулась ему. Она действительно с трудом находила себе достаточно еды на этих заснеженных вершинах. Основная часть запасов зерен, плодов и орехов в прайде делалась летом и хранилась в огромных каменных сосудах в Гавани. Изабо не могла просить, чтобы ей давали больше, чем всем остальным, из этих ревностно охраняемых запасов, в особенности потому, что она не принимала участия в их сборе. Поэтому она часто оставалась голодной и привыкла отыскивать под снегом упавшие орехи и съедобную кору, чтобы поддержать свои силы.

Ритмично, аккуратно подбирая слова и жесты, она ответила:

— Моя первая наставница, мудрая, как Мать Мудрости, могущественная, как Зажигающая Пламя, научила меня чтить любую жизнь. Каждая птичка, каждое семечко, каждый камень наполнены жизненной силой, душой, единственной в своем роде и одновременно такой же, как у всех других. Уничтожить эту жизненную силу все равно что ослабить вселенную.

— Но разве ты не делаешь то же самое, когда ешь растение? — Шрамолицый Воин искренне недоумевал.

Изабо покачала головой.

— Мы едим лишь его плоды и листья, позволяя самому растению расти и процветать. Мы никогда не отнимаем у растения все и не вырываем его с корнем, поэтому оно может распространять семена и продолжать свой жизненный цикл. Мы не убиваем животных ради их шкур, но собираем их шерсть, чтобы прясть. Мы не рубим деревья, чтобы добыть дрова, а собираем опавшие ветки. Мы пьем молоко наших коз и овец, но не выдаиваем их полностью, чтобы их детеныши не умерли от голода. Я ношу эти шкуры лишь потому, что животные, которым они принадлежали раньше, больше не нуждаются в них, ибо умерли в свой час, и если бы я не приняла их дар, то сама умерла бы. Я благодарю Эйя, нашу мать и отца, что это так.

Хан’кобан озадаченно покачал головой.

— Все это очень странно, — сказал он. — С такой философией ты никогда не получишь свои шрамы воина и охотника.

Изабо улыбнулась ему.

— Я знаю.

Он встал и протянул свои суставчатые пальцы, помогая ей подняться.

— Твое чело уже носит седьмой шрам Матери Мудрости, а я часто замечал, что Мать Мудрости добровольно голодает, прежде чем бросать кости или скользить среди звезд. Мать Мудрости может не охотиться и не убивать, так что, может быть, Белых Богов не оскорбит твоя странная вера, потому что они знают, что ты не презираешь их и их дары.

— Воистину надеюсь на это, — вздрогнув, ответила Изабо. Она уже знала, какими жестокими могут быть эти горы.

— И все же ты должна постичь искусство Шрамолицых Воинов, если хочешь пережить свое путешествие к Черепу Мира, — сказал Хан’кобан, ведя ее по глубокому снегу. — Скоро наступит долгая тьма. Когда ледяные бури начнут дуть без остановки, а Белые Боги будут бродить по миру, я начну учить тебя.

Прошло не так уж много дней, непрекращающиеся бури снега и тьмы полностью поглотили краткие светлые часы. Снега намело столько, что вход в пещеру был почти скрыт. Сосульки свисали с его края, точно прозрачные клыки, и все Хан’кобаны ревностно охраняли свои костры. Дни Изабо разделялись между неподвижными — с Матерью Мудрости и подвижными медитациями со Шрамолицым Воином. Но оба учили ее контролировать каждый свой вздох, сужать свое сознание до одной пламенеющей точки.

К своему изумлению Изабо обнаружила, что медленные плавные движения Шрамолицых Воинов назывались адайе, точно так же, как и боевые упражнения, которым она училась девочкой. Каждая из тридцати трех стоек и движений носила то же самое название в честь горных хищников: снежных львов, саблезубых леопардов, рысей, медведей, волков и драконов. Она задумалась, как ведьмы Шабаша научились адайе, если люди и Хан’кобаны столько лет жили разобщенно. Потом она вспомнила, что ее собственный отец за многие годы до ее рождения спустился с гор в Башни Роз и Шипов, и подумала, не он ли научил этому искусству Шабаш.

Против ожиданий Изабо, искусство Шрамолицых Воинов заключалось не в том, чтобы обрушить всю свою силу на противника и превзойти его. Наоборот, оно учило отступить в сторону или назад, искушая соперника потянуться и в результате потерять равновесие. Оно заключалось в том, чтобы сохранять равновесие и внутреннюю гармонию и оставить нападающего один на один с его внутренним хаосом.

— Будь как снег, — учил ее Шрамолицый Воин. — Снег нежен, снег безмолвен, снег безжалостен. Сколько бы ты ни боролась со снегом, он всегда окутает тебя своей мягкостью и безмолвием. Покорись снегу, и он растает перед тобой.

Так проходила долгая тьма, и Изабо постепенно становилась снегом: тихой, нежной, безжалостной и холодной.

АНГЕЛ СМЕРТИ

Прелестные девы, вставайте, вставайте,

Пришедшее лето скорее встречайте,

Пусть в ваших глазах горит огонек

В этот радостный майский денек.


По серым предрассветным улицам Блэйргоури шла, пританцовывая, процессия мужчин и женщин с факелами в руках. На головах у них красовались короны, сплетенные из листьев и весенних цветов. Впереди всех танцевал Дайд Жонглер; к его рукам и ногам были привязаны зеленые ветки, голову венчала пышная гирлянда из листьев. Кружась и подпрыгивая, он пел сильным чистым голосом:


Эй, парни-задиры, вставайте, вставайте,

Пришедшее лето скорее встречайте,

Пусть серебром ваш звенит кошелек

В этот радостный майский денек.


Лахлан и Изолт наблюдали за шествием с крепостной стены, улыбаясь и кивая собравшейся внизу толпе. Маленький прионнса Доннкан сидел на коленях у Банри, радостно хохоча при виде того, как проходящие мимо мужчины и женщины кланяются и приседают. Мегэн и Йорг стояли рядом, с улыбкой глядя на Майскую процессию, вьющуюся по городским улицам. Немало времени прошло с тех пор, как в последний раз на рассвете Бельтайна на каждом холме зажигались костры, образуя огненную цепь, уходящую вдаль насколько хватало глаз. Хотя в это утро Блессем и Клахан оставались темными, на всех холмах в Рионнагане должны были запылать костры, и старая Хранительница Ключа Шабаша чувствовала себя очень гордой и счастливой.

Изолт наклонилась ближе к мужу и прошептала:

— Беда в том, что Яркие Солдаты подступают с востока через Эрран, с севера через Эслинн и с побережья идут на Бертфэйн. Что бы мы ни делали, наша армия будет расколота. Если бы только найти способ перекрыть хотя бы одно из этих направлений!

— Испепели их Эйя, эслиннские леса такие густые, а дорог в них так мало, что мы можем потратить годы, чтобы пробраться туда, а потом все равно пройдем в миле от их лагеря и не заметим его, — отозвался Лахлан, и улыбка его стала натянутой. — А болота и того хуже, даже несмотря на то, что Айен и Гвилим могут показать нам тропы. К тому же я не уверен, что у нас уже достаточно сил, чтобы сразиться с Маргрит и ее мерзкими Серыми Призраками. Пока болота охраняют месмерды, цена, которую нам придется заплатить, слишком высока, не стоит даже пытаться.

— Да, верно, месмерды с нами не в ладах, — вздрогнув, ответила Изолт. Несмотря на то, что прошло уже два года с тех пор, как эти болотные существа впервые напали на них в Лесу Мрака, она знала, что они не забыли и не простили гибели стольких своих сородичей. Их прошлогоднее нашествие было достаточно убедительным тому доказательством.

— Ну, по крайней мере, Фэйрги снова на подъеме и не дают Ярким Солдатам вывести свои корабли в море, — сказал Лахлан, улыбаясь и кланяясь каким-то девушкам из толпы, кинувшим в него пригоршней роз.

— Кто бы мог представить, что мы когда-нибудь будем благодарны этим проклятым морским дьяволам?

— Думаю, необходимо начать наступление на Дан-Иден, — сказала Изолт. — Ты же знаешь, что Мегэн хочет отбить как можно большую часть Блессема, чтобы они с Мэтью Тощим смогли засеять поля. А Мак-Танах сходит с ума от беспокойства за свою мать, которая все это время провела в осаде. Должно быть, они все там голодают, но вдовствующая банприоннса поклялась, что не сдастся.

— Вот старая упрямица, — одобрительно заметил Лахлан. — Кто бы подумал, что она сможет так долго сдерживать Ярких Солдат?

— Нам необходимо сохранить поддержку Мак-Танаха, — сказала Изолт, пересаживая сына на другое колено, чтобы дать отдых руке. — Если мы потеряем его, то потеряем и блессемских лордов со всеми их людьми. Это почти половина всех наших войск. Кроме того, думаю, это застанет Ярких Солдат врасплох. Они не хуже нас знают, что наши войска разделены. Они будут ждать, что мы так или иначе сосредоточим силы, чтобы заставить их отступить, а не ударим прямо в центр, чтобы расколоть их армию.

— Ох, поскорее бы! — воскликнул Лахлан, встряхивая крыльями. — Прошел уже год, как мы отвоевали Блэйргоури, и с тех самых пор ползаем по Блессему взад вперед, как раки! Похоже, стоит нам отрубить одну голову этой гидре, как у нее тут же отрастает две новых!

— Такова война, — хмуро ответила Изолт, глядя, как смеющаяся и поющая толпа под ними выходит из городских ворот и спускается по холму.

Лахлан наклонился и, подняв розу, подал ей.

— Может быть, мы в конце концов восстановим мир, леаннан, и тогда сможем отдыхать, растить нашего сына и не тревожиться ни о чем другом, кроме того, на что употребить нашу ламмасскую дань.

Изолт слабо улыбнулась и вставила розу в корсаж.

— Хан’кобаны говорят: «Хочешь мира, готовься к войне», — отозвалась она. — Пойдем, давай подумаем, как можно освободить Дан-Иден, а о мире будем беспокоиться тогда, когда он настанет.


Мегэн вздохнула и глотнула вина из своего бокала.

— Ну же, милорды, сколько можно спорить? Ри принял решение, теперь ваша задача сделать так, чтобы его приказы были выполнены. Эта война тянется уже полтора года, и пора нам нанести еще один решительный удар. У кого-нибудь есть идеи, как можно разорвать осаду Дан-Идена?

Ей ответил хор сердитых голосов, и она со вздохом всплеснула руками. Военный совет заседал уже несколько дней, и лорды лишь спорили да препирались. Ко всеобщему изумлению, Эльфрида наклонилась вперед и сказала своим звонким детским голоском:

— Вы ни за что не заставите тирсолерцев отступить и побежать всего лишь силой оружия, Ваше Высочество. Им с детства внушают, что единственно достойная смерть — это смерть с мечом в руке.

— Значит, если мы не можем заставить их отступить, придется разбить их силой, — пробасил Мак-Танах.

— Но, милорд, вы же знаете, что у нас более чем вполовину меньше народу, даже если мы отзовем всех людей Мак-Синна с востока и бросим их на подкрепление, — сказала Изолт, призвав на помощь все свое терпение.

Снова разгорелся спор, и Эльфриде пришлось повысить голос, чтобы перекрыть шум.

— А если бы вам удалось заставить их обратиться в бегство?

Изолт устало повернулась к ней.

— Но мне показалось, ты только что говорила, что они ни за что не отступят и не сдадутся. Значит, они такие же, как Шрамолицые Воины. Что толку мечтать о том, чего не может быть.

— Я сказала, что сила оружия не заставит их отступить. Но я не говорила, что ничто не заставит.

Взгляд Изолт стал напряженным.

— Если не сила, что же тогда?

Эльфрида пожала плечами, немного смущенная.

— Ну, вы же знаете, что я много беседовала с тирсолерскими пленными, убеждая их перейти на нашу сторону.

Изолт и Лахлан кивнули, а Мегэн погладила мягкую коричневую шерстку Гиты. Лицо ее было усталым.

— Так вот, похоже, Яркие Солдаты считают вас чем-то вроде воплощения Нечистого, — продолжила Эльфрида. Ее лицо пылало.

Мегэн подняла на нее глаза, в которых сквозил интерес, хотя Лахлан нахмурился и переспросил:

— Кого-кого?

— Нечистого, — повторила Эльфрида. — Сатаны, Князя Тьмы.

Ри и Банри озадаченно переглянулись.

— Тирсолерцы верят во всемогущие силы абсолютного добра и абсолютного зла, — пояснила Мегэн с легким оттенком сарказма в голосе. — Они называют свою идею о воплощении зла Сатаной, в числе множества прочих имен.

Лицо Лахлана потемнело.

— Хочешь сказать, что они считают меня чем-то вроде злого духа?

Эльфрида кивнула, залившись краской еще сильнее.

— И какие же злодеяния я совершил? — воскликнул Лахлан. — Я не вторгался в их страну и не жег их дома! Я не требую от своих женщин-солдат отрезать себя грудь или отказываться от семейной жизни! Я не приношу младенцев в жертву кровожадному богу!

— И мы тоже не приносим! — воскликнула Эльфрида. — Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь из священников убил ребенка!

Ри вскочил на ноги, лицо его исказилось.

— Я покажу им зло! — рявкнул он, ударяя кулаком по ладони. — Они у меня поймут, что такое злодеяния!

— Тише, леаннан, — прошептала Изолт, тоже поднявшись на ноги и положив на его напряженную руку успокаивающую ладонь. — Ты же всегда знал, что это священная война. Ну разумеется, их жрецы и бертильды попытались сделать из тебя воплощение зла и греховности. В этом нет ничего удивительного, и леди Эльфрида не стала бы заговаривать об этом, если бы не видела способа обернуть это в наше преимущество.

Щеки Эльфриды приняли обычный цвет, и она отрывисто кивнула.

— Да, Ее Высочество права. Я не хотела оскорбить вас, Ваше Высочество, честное слово.

Лахлан остался стоять, сжав челюсти от гнева.

— Ну, и что же нам проку в том, что Яркие Солдаты зовут меня этим Князем Тьмы?

— Это довольно трудно объяснить, потому что вы почти ничего не знаете о наших… то есть о тирсолерских верованиях, — медленно проговорила она. — Действительно, нас учат, что существует злая сила, которая всецело посвящает себя тому, чтобы низвергнуть Отца нашего Небесного. Как наш Господь окружен множеством ангелов, которые поддерживают его, так и Сатана окружен множеством помогающих ему демонов. Говорят, что Князь Тьмы был первым ангелом, который согрешил. Священники говорят, что он обманул весь мир и был изгнан на землю, и все его ангелы вместе с ним. С тех самых пор он в своей грешной гордыне и честолюбии постоянно пытается вернуть себе место на небесах.

— Не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне!

— Это из-за ваших крыльев, — сказала Эльфрида. — И все знают, что когда-то у вас были когти, как у птицы. На некоторых старых рисунках у Сатаны были копыта, как у козла, а на других они похожи на когти. Нас, тирсолерцев, учат, что мы должны сопротивляться этому падшему ангелу, который хочет совратить нас с пути истинного. Пока Яркие Солдаты верят, что вы Князь Тьмы, они будут сражаться с вами до последнего вздоха, а не то наказанием им будет вечное проклятие.

Лахлан тяжело опустился на свое место, но его блестящие черные крылья все еще были напряжены.

— Значит, это будет борьба насмерть.

— Не обязательно, — ответила Эльфрида, наклоняясь вперед. — Мы действительно можем использовать это обстоятельство себе на пользу. К Нечистому относятся с таким ужасом, что мы можем устроить в их рядах повальную панику, и по меньшей мере некоторые сдадутся и побегут. Но у меня есть идея получше. — Она некоторое время помолчала, собираясь с мыслями, потом продолжила. — Как вы знаете, я выросла в тюрьме и никогда не выходила на свободу и не видела всего неба целиком до того, как меня повезли в Эрран в жены Айену.

Все лорды закивали, и на лицах многих было написано сочувствие.

— За несколько лет до того, как меня освободили, в Черную Башню, где я находилась, привели еще одного узника. Там держали самых опасных заключенных, тех, которые больше никогда не должны были увидеть свет. Я очень многое слышала об этом человеке от тюремщиков. Это был пророк Киллиан Слушатель, получивший свое прозвище за то, что слышал голоса ангелов. Киллиан Слушатель говорил, что Всеобщее Собрание стало заносчивым и развращенным, что священники отошли от истинного значения Божьего Слова и ищут лишь собственной власти и материального благополучия. Он прославился в Брайде тем, что стоял на ступенях собора и изобличал Филде, когда она шла к мессе.

— Киллиан Слушатель предупреждал, что Отец наш Небесный не потерпит их гордыню и порочность. Он говорил, что чернокрылый ангел смерти придет со своим огненным мечом и сбросит их с позолоченных алтарей, и тогда люди Яркой Земли будут свободны от их ужасной тирании. За свою дерзость он и потерял уши и свободу, поскольку священники утверждали, что божественный глас, который он слышал, принадлежал Сатане, а не Господу.

— Ему отрубили уши? — поразился Лахлан.

— Да, хотя он и говорил им, что слышит этот глас ушами не тела, но души.

— Но какое отношение этот безухий пророк имеет к освобождению жителей Дан-Идена? — рявкнул Мак-Танах.

— Она предлагает заставить Ярких Солдат думать, что Лахлан и есть тот самый ангел, — сказала Изолт, не отрывая своих серьезных голубых глаз от лица молодой женщины. Эльфрида кивнула, радуясь, что ее так быстро поняли.

— Но разве ты не назвала его ангелом смерти? — воскликнул Лахлан. — Чем он лучше, чем тот, другой, о котором ты говорила? Ну, тот, падший?

— Ангел смерти — не дух зла, — ответила Эльфрида. — Он стоит по правую руку от Бога и называется Князем Света, как Сатана зовется Князем Тьмы. Это воинствующий ангел, ангел мести, который оберегает истинно верующих. Он — вестник Бога на земле. Если нам удастся заставить тирсолерскую армию поверить в то, что вы и есть ангел смерти, они падут перед вами ниц и опустят оружие. Разумеется, бертильды будут кричать, что все это проделки Нечистого, и строго наказывать тех, кто поверит, но тирсолерцы всегда жаждали быть мучениками. Как только они убедятся, что Отец наш Небесный гневается на Филде и священников, они поднимут оружие против них, я уверена!

— И как же мы убедим их в этом? — скептически осведомился Лахлан. — Они уже прошли тысячи миль в своей священной войне. Думаешь, они отправятся домой, как только я велю им?

— Вполне могут, — серьезно ответила Эльфрида. — В особенности если какой-нибудь другой провидец подготовит почву. В Яркой Земле к пророкам относятся с почтением и трепетом. Вы рассказывали мне, как Йорг странствовал, разнося весть о том, что крылатый воин придет и спасет страну. Почему бы ему опять не заняться этим? Если я научу его языку огня и серы, он непременно сможет привлечь Ярких Солдат на нашу сторону, рассказывая им свои пророчества.

— Нет! — воскликнула Мегэн. — Это слишком опасно! Что бертильды сделают с ним, если поймают? Должен быть какой-нибудь другой способ.

Йорг повернул к ней свое слепое лицо.

— Лучшего способа нет, — сказал он тихо. — Не волнуйся, старая подруга. Я видел, как должен поступить. Как Ник-Хильд говорит, так и сделаем.

Мегэн снова возразила, обеспокоенно хмурясь, но слепец был непоколебим. Со времени своего обморока в начале зимы он так до конца и не пришел в себя. Его белые глаза глубоко запали, руки и ноги стали тонкими, точно прутики. Доброе старое лицо теперь часто омрачала тень печали, и он признавался Мегэн, что спит беспокойно, а сны его полны крови и огня. Но он не захотел вернуться в безопасный Лукерсирей, несмотря на все уговоры, поскольку знал, что его способности очень понадобятся Лахлану. Когда Мегэн стала настаивать, что он слишком нужен всем и не должен подвергаться такому риску, старец покачал седой головой и улыбнулся.

— Ты не можешь так говорить, дорогая, если сама каждый день рискуешь собой. Что я буду делать в Лукерсирее, когда все, кто мне дорог, находятся здесь, на войне? Нет, оставь меня в покое, Мегэн. Чего хочет Эйя, того не миновать.

Военный совет снова пустился в обсуждения и споры. После нескольких минут бурных дебатов Изолт наклонилась вперед, и ее лицо с белыми ниточками шрамов слегка покраснело от усилий сдержать раздражение.

— Если хочешь победить, обманывай, — сказала она. — Эльфрида, что еще нужно для того, чтобы заставить этих Ярких Солдат поверить, что Лахлан и есть ангел света?

Эльфрида улыбнулась.

— Мне придется научить его нескольким новым песням, — сказала она. — Здесь есть кто-нибудь, кто умеет играть на трубе?


Йорг оперся на посох, пытаясь унять дрожь в старых руках и прислушиваясь к цокоту конских копыт по дороге. Он подождал, пока отряд не поравнялся с ним, потом вышел из тени деревьев. Две лошади, шедшие первыми, испуганно шарахнулись, громко заржав. Их всадники выругались и осадили своих скакунов. Йорг поднял слепое лицо и указал прямо на бертильду.

— С крыльями черными, словно ночь, и глазами, горящими как пламя, ангел смерти поразит вас, ибо вы забыли Слово Божье, — воскликнул он. — Зубы диких зверей будут глодать вас, когти птиц будут терзать вас, яд ползучих тварей будет отравлять вашу кровь. Ибо вы дали увлечь себя лживыми словами и лживыми обещаниями! О вы, кто называет зло добром и добро злом, вы, кто принимает тьму за свет и свет за тьму, вы, кто путает сладкое с горьким и горькое со сладким! Стрелы Отца нашего Небесного поразят вас.

Бертильда шарахнулась в суеверном ужасе, но почти сразу же взяла себя в руки. Выхватив из ножен меч, она пришпорила лошадь, крича:

— Умри, лживый пророк, порождение Сатаны! Деус вулт!

Пронзительно закричал ворон, хлопая черными крыльями по голове бертильды. К ее ужасу, лошадь взвилась на дыбы и выбросила ее из седла. Она тяжело приземлилась на дорожные камни, прямо под ноги Йоргу. Слепец указал на нее своей тонкой рукой и сказал:

— Гнев Господа Нашего не знает границ. Сотрясутся горы, моря поднимутся и хлынут на сушу, ураган соберет свою страшную жатву, и его гнев не иссякнет, пока ваши вероломные правители не исчезнут с лица земли, и тогда он снова явит вам свою истину и божественную милость.

Бертильда хотела подняться, но точно какие-то невидимые узы держали ее. Она попыталась заговорить, но язык не подчинился ей. Йорг наклонился, коснувшись ее лба между бровей, и она упала на землю без чувств. Выпрямившись, он обвел остальной отряд белыми незрячими глазами.

— Ангел возмездия грядет, — сказал он негромко, потом развернулся и пошел прочь.

Солдаты с ужасом переглядывались. Большинство из них знало о Киллиане Слушателе, и его слова, услышанные из уст другого пророка, произвели ошеломляющее действие. Помнили они и сообщения о птицах и зверях, сражающихся бок о бок с их врагами. Они слышали о полчищах крыс, выскакивающих из сточных труб и нападающих на батальоны, осаждающие города, или роях ос, накидывающихся на Ярких Солдат, марширующих по полям, о кавалерийских лошадях, без причины пугавшихся и сбрасывавших своих седоков в самый разгар боя. Они слышали, что собаки всех пород и размеров сражались на стороне языческих воинов, и что волки повиновались их приказам. Некоторые собственными глазами видели чернокрылого воина с золотыми глазами и не могли не беспокоиться, не были ли слова этого пророка правдой и не является ли он действительно вестником Бога.

К тому времени, когда солдаты пришли в себя, старый слепец уже исчез в лесу. Капитан послал разведчиков отыскать его, но они не обнаружили ни согнутого прутика, ни следа, ни даже потревоженного листика, которые свидетельствовали о том, что он вообще прошел там. Лишь ворон реял над ними в недосягаемой вышине, точно черная дыра, зияющая в небесной синеве, доказывая, что это был не сон.

Не к добру это , подумал капитан и почувствовал, как по спине у него побежали мурашки.


Зловеще багровел рассвет; редкие облака пятнали размытые отблески малинового солнца, выползавшего из-за низких холмов. Яркие Солдаты, строгими рядами и кругами расположившиеся вокруг Дан-Идена, смотрели на небо с беспокойством. Они привыкли рассматривать изменения погоды как знамения, предвещающие будущее. Ясное небо и сияющее солнце были хорошим знаком. Когда горизонт был обложен дождевыми облаками или над полями поднимался туман, это предсказывало одни неприятности.

Внешние стены Дан-Идена лежали в развалинах, и узкие улочки города патрулировали солдаты в серебряных кольчугах и длинных белых плащах. Многие городские здания сгорели или были разрушены, оставшиеся служили укрытием бертильдам и офицерам. На верхушках крыш и палаток развевались белые стяги с алыми крестами. Лишь один флаг бросал вызов господству алых крестов. Зеленый с золотом, с косой Мак-Танахов, он непокорно реял над стенами замка, дразня солдат, маршировавших внизу.

На зубчатой стене стояла старая женщина, плотно закутанная от ветра в желто-зеленый плед. Ее лицо было очень худым и бледным, костлявый нос выдавался из запавших щек, точно нос корабля, но карие глаза горели решимостью. Она погрозила осаждавшим кулаком, как будто это была рука в латной перчатке, а не худенькая, изогнутая, покрытая сеточкой синих вен птичья лапка. Рядом стояла женщина средних лет, которая когда-то была полной, а теперь кожа на ней висела складками. Ее лицо стало серым от утомления, но губы были угрюмо сжаты, а от уголков рта к костлявому подбородку сбегали глубокие морщины.

— Пойдемте отсюда, миледи, — настаивала она. — Не нужно вам стоять на таком ветру. Если Мак-Кьюинн скачет нам на помощь, мы скоро его услышим. Вам нужно отдыхать и беречь силы. Если с вами что-нибудь случится, то и наши сердца тоже не выдержат, и тогда замок уж точно падет.

Старая женщина сердито повернулась к ней.

— Не говори глупости, Мьюир, — рявкнула она. — Мы уже почти двадцать два месяца держим здесь этих жестокосердных ублюдков. Неужели ты думаешь, что я позволю вам сдаться сейчас, пусть даже сегодня ночью я умру? Да я бы достала тебя даже из могилы и придушила, если бы такая мысль закралась в твою глупую голову. Мак-Кьюинн придет, не сомневайся, и эти недоделанные солдаты, скуля и зажав хвост между ногами, поползут домой. Разве не твоя подруга-цыганка предсказала это?

Мьюир кивнула, хотя тревожная морщинка между ее бровями стала глубже. Прошел уже почти месяц с тех пор, как она в последний раз разговаривала с Энит Серебряное Горло через чашу с водой, и Мьюир никак не могла унять растущее беспокойство, терзавшее ее ежедневно и ежеминутно. В Дан-Идене не было достаточного для такой длительной осады запаса провизии, поскольку уже несколько сотен лет в Эйлианане царил мир, а Яркие Солдаты напали совершенно неожиданно. Замок был переполнен народом из города и прилегающей сельской местности, и большинство составляли старые и дряхлые или же маленькие и слабые. Весь цвет Дан-Идена полег за стенами города на поле боя. Осталась лишь горстка солдат, защищавших стены замка, и несмотря на все слова мужественной Вдовствующей Банприоннсы, Мьюир знала, что они не смогут долго сдерживать осаду Ярких Солдат. Голод и болезни собирали свою дань. Каждый день все новые и новые трупы перебрасывали через стены замка в надежде, что болезнь распространится по лагерю и поработает вместо стрел, которых в Дан-Идене уже не осталось.

— Какова бы ни была цена, мы должны нести эту ношу, — сказала старая женщина. — Я не допущу, чтобы про клан Мак-Танахов говорили, что мы не вынесли тяжелого испытания. Мой сын придет, и Мак-Кьюинн вместе с ним, и мы заново отстроим Дан-Иден.

— Да, миледи, — сказала Мьюир. — Но почему бы вам не уйти со стены? Похоже, собирается дождь, и никому из нас не будет лучше, если вы заболеете, а мне придется ухаживать за вами.

Старая женщина рассмеялась и позволила служанке увести ее со стены.

Кроваво-красное солнце поднялось над горизонтом, а над руинами города начал моросить серый дождь. Солдаты, заправлявшие аркебузы, со вздохами закутались в плащи, поняв, что сегодня атаки уже не будет. От дождя порох и фитили отсыреют, снова сделав аркебузы совершенно бесполезными. Они вполголоса бранили Филде, по словам которой поля Блессема лежали, открытые и доступные, под ласковым солнышком. Никогда еще им не приходилось сталкиваться с таким скверным климатом и такими упрямыми защитниками, и им отчаянно хотелось домой, в Тирсолер.

На самом краю лагеря отряд Ярких Солдат совершал утренний обход. Их лица были такими же унылыми и безрадостными, как и у аркебузиров. Перед ними, насколько хватало глаз, тянулись вытоптанные поля, окровавленные и выжженные. Не было видно никаких живых существ, не слышалось ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Небольшое озерцо, расположенное в низине, было завалено отбросами, его берега превратились в полужидкое месиво. Там и сям высились груды золы, обозначавшие места, где каждый день жгли погребальные костры. На них сжигали не только убитых с обеих сторон, но и тирсолерских солдат, которые попытались дезертировать или отказались подчиняться приказам, или же были слишком серьезно ранены, чтобы продолжать сражаться. Хотя никто в отряде не обсуждал этого, все слышали о мальчике с исцеляющими руками, который излечивал больных и раненых независимо от расы и религии. Все втайне надеялись, что в случае ранения их отыщут враги, а не свои, иначе они могли рассчитывать лишь на быструю смерть от кинжала и похороны в общем костре.

Боевой дух Ярких Солдат пал ниже некуда. Они уже многие месяцы не ели приличной пищи; им осточертела война, их пугали сообщения о слепом пророке, бродящем по дорогам к югу от Дан-Идена. Слова пророка вполголоса повторяли у вечерних костров, и лагерный пастор начал произносить против него пылкие проповеди. Бертильды как никогда свирепствовали в своих наказаниях, и все пойманные при попытке к бегству умирали медленной и мучительной смертью. Патрули, обходившие лагерь, ровно настолько же предназначались для защиты от атак снаружи, как и для того, чтобы удержать людей от дезертирства, и эта задача явно не доставляла солдатам утреннего патруля никакого удовольствия.

Внезапно унылую промозглую тишину разорвал звук фанфар. Солдаты, апатично передвигавшие ноги, встрепенулись, оглядываясь по сторонам; зазвенели выдергиваемые из ножен мечи. Послышался хор небесных голосов, поющих:

— Славься, славься, аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!

Облака разошлись, и с неба ударил широкий солнечный луч, ослепивший всех. Солдаты прикрыли лица руками, почувствовав, как заколотились их сердца. Их зрачки расширились при виде мужской фигуры, парящей в этом луче. Одетый во все белое, мужчина держал огромный палаш, сияющий ярко, как маяк. Его длинные крылья были черными, а горящие глаза — золотыми. Он парил в воздухе перед ними, держа свой меч, точно крест. Поющие голоса достигли торжествующего крещендо и умолкли.

— Падите ниц перед ангелом Господним, ибо вы согрешили, — вскричал ангел, и его голос громовым эхом раскатился вокруг. Солдаты как один рухнули на колени, закрыв лицо руками. — Эта война — злодеяние, потакание ненависти, зависти и честолюбию. Истинно, истинно говорю вам: те, кто творит такие деяния, не войдут в Царство Божье, ибо плод духа — любовь, радость и мир. Если мы живем духом, то по духу и поступать должны!

Снова загремели фанфары, и ангел пригвоздил съежившихся солдат пылающим взглядом.

— Вы превратились в младенцев, колеблющихся и увлекающихся всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения. Невежество и ожесточение ваших сердец отвратили вас от жизни Божией.

Солдаты рыдали от страха, вжавшись лицами в грязь. Снова загремели фанфары, и ангел занес свой сверкающий меч, залив все вокруг золотым светом.

— Обрати свой гнев на лживых правителей, которые обманывают тебя; излей на них ярость Твою, и пламень гнева Твоего да обымет их. Преследуй их, Господи, гневом и истреби их из поднебесной! О порождения ехиднины, они бегут от грядущего гнева!

— Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней дьявольских. Потому что наша брань не против крови и плоти, но против мироправителей тьмы века сего. Для сего приимите всеоружие Божие, дабы вы могли восстать в день злый, и все, преодолевши, устоять; итак станьте, препоясавши чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности, и обувши ноги в готовность благовествовать мир. Подымите высоко щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого, который гласит лживыми устами ваших правителей. И шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть слово Божие, и ниспровергните этих лживых священнослужителей, этих гордых, тщеславных и коварных правителей!

Ангел опустил меч и протянул вперед руку.

— Облекитесь в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение. Снисходите друг другу и прощайте взаимно, как Он простил вам. Ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое, человеческое и небесное. Все создано Им и для Него, и Он есть прежде всего и все им стоит.

В воздухе зазвенел ликующий хор голосов. Ангел склонил голову и запел таким чистым голосом, что у солдат на глазах выступили слезы:


О ветер буйный, неба сын,

О облаков тяжелый клин,

Его божественную власть

Восславьте, аллилуйя!

О свет зари, свой глас возвысь,

О солнца око, распахнись,

Его божественную власть

Восславьте, аллилуйя!

Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!


Не прекращая петь, ангел медленно поднялся в сияющий воздух. Облака сомкнулись вокруг его тела, и он исчез из виду. Еще миг доносилась его песнь, а потом все стихло.

Солдаты, шатаясь, поднялись на ноги и побежали к лагерю с совершенно преобразившимися лицами, а их забытые мечи остались лежать в грязи.

Наконец они с горем пополам добрались до ограды лагеря. Их встретили криками тревоги и изумления. Многие слышали фанфары и пение и видели золотой свет, озаривший холм. Некоторые разглядели и чернокрылого ангела, парившего в облаках. Участники утреннего патруля, запинаясь, описали все, что видели. На них обрушилась лавина вопросов и восклицаний, и скоро вокруг собралась толпа, беспокойно переминающаяся и перешептывающаяся. Многие месяцы они слушали толки о чудесах и удивительных явлениях. И действительно, вражеская армия сражалась так, как будто за их плечами была божественная сила, одетая в бурю и пламя, ударяющая столь же стремительно и неотвратимо, как молния. Звери лесов и полей и птицы небесные сражались на их стороне, а там, где ступали их ноги, наливались поля и цвели сады. Оглядываясь же вокруг себя, солдаты видели одни сожженные луга и развалины, и многие чувствовали, что усталость и опустошение, поселившиеся в их сердцах, превращаются в гнев.

Из своей палатки вышла бертильда и грозно осведомилась о причинах шума и беспорядка. Это была высокая женщина с суровым лицом и бесформенным от давнего перелома носом. На ней были кольчужные штаны, но нагрудник она сменила на рубаху из грубой козьей шерсти — таким образом бертильды обычно умерщвляли плоть. Без лат асимметрия ее груди была особенно заметна. Солдаты, заикаясь от страха, рассказали ей о случившемся.

— Богохульство! — воскликнула она. — Вы попались в сети Дьявола! Эти проклятые ведьмы отправили к вам фальшивых посланцев, которые сбили вас с толку. Как вы осмелились усомниться в словах священников? Вы сейчас же встанете на колени перед святым крестом и поклянетесь, что все увиденное вами — гнусная ложь, а потом будете бить себя плетями до крови в наказание за свою невежественную слабость.

Сначала казалось, что ей удалось восстановить свою власть, потом один из солдат с криком бросился вперед.

— Нет! Мы видели ангела Господня! Это ты орудие Дьявола!

Его рука метнулась к рукоятке меча, но ножны были пусты, поэтому он одним быстрым движением схватил с земли камень и швырнул в бертильду. Камень попал ей в скулу, оставив кровавый след. Она остолбенело уставилась на него, недоверчиво ощупывая рану. Эта выходка точно воспламенила толпу. Солдаты разразились радостными воплями. Некоторые настолько осмелели, что принялись закидывать бертильду комьями грязи и камнями. Один молоденький солдатик, которому особенно часто от нее доставалось, вытащил кинжал и ударил ее в бок. Она отшатнулась, потом, с бранью выхватив свой собственный кинжал, одним ударом убила обидчика. Ее сопротивление только еще больше распалило толпу. Несмотря на крики о помощи, она быстро упала, орошая кровью изрытую землю.

Безумие мгновенно распространилось по толпе, точно волна от брошенного в воду камня. Вскоре в сражение был вовлечен весь лагерь. Из палатки вытащили пастора, голого и умоляющего о пощаде, а рядом с ним, пытаясь прикрыться одеялом, рыдала одна из лагерных проституток. Обоих нещадно избили, а офицеров, пытавшихся защитить их, убили. Нескольких бертильд избили до потери сознания или до смерти, а комендант лагеря и его офицеры забаррикадировались в одной из гостиниц, когда восстание, точно огонь, распространилось по всему городу.

В замке на холме Вдовствующая Банприоннса перегнулась через стену, изумленно глядя на побоище.

— Они что, спятили? — воскликнула она.

— Кто знает? — пожал плечами командир гарнизона, и его единственный уцелевший глаз, еле видный среди бинтов, покрывающих голову, ярко засверкал. — Может, они наелись испорченного зерна или надышались воздуха, отравленного запахом трупов. Что бы ни вызвало это безумие, возблагодарим Правду за то, что все произошло именно так!

— Возблагодарим Эйя, — строго поправила Вдовствующая Банприоннса, и он кивнул, угрюмо встретившись с ней глазами.

— Да, возблагодарим Эйя, — согласился он.

— Взгляните, миледи! — воскликнула Мьюир. — Глядите, там, на холме!

Старая женщина потерла глаза. Сначала она различила лишь сияющий блеск на краю невысоких холмов на севере, потом увидела, что по склону марширует армия с занесенными мечами, сверкающими в солнечных лучах, обрушивающихся на землю через просвет в облаках. Перед ними в грязных полях моросил небольшой дождик, но там, где шагала армия Ри, не упало ни капли.

Командир гарнизона громко завопил от радости, и его солдаты — израненные, перебинтованные и серые от усталости — взволнованно гомоня, облепили стены. Они принялись стучать своими кинжалами по щитам, а волынщик трясущимися руками начал наигрывать торжествующую мелодию. Армия все маршировала и маршировала, и вскоре до защитников осажденной крепости донесся грохот барабанов и пение труб, и стало можно различить цвета знамен, реявших над батальонами.

— Смотрите, это же стяг Мак-Кьюинна! — воскликнула Мьюир. — И наш зеленый с золотом — ваш сын здесь, миледи! Мак-Танах вернулся!

По морщинистым щекам старой женщины струились слезы, но она ничего не сказала. Все зрители, стоявшие на крепостной стене, закричали:

— Мак-Танах вернулся! Мак-Танах вернулся!

Внизу, в огромном зале, многие из тех, кто уже чувствовал на своем челе дыхание Гэррод, поднялись на локтях и начали прислушиваться, сначала со страхом и беспокойством, потом с растущей надеждой и ликованием.

За стенами, в стане Ярких Солдат, началась суматоха. Одни побросали свое оружие и побежали. Другие упали на колени или бросились лицом в кровь и грязь. Некоторые попытались сплотить ряды для защиты лагеря, но остались в одиночестве или даже подверглись нападению со стороны своих же товарищей.

Лахлан и Изолт подъехали прямо к воротам города, не нанеся ни единого удара. Ри по-прежнему был одет во все белое, его палаш был высоко поднят, черные крылья гордо расправлены. Многие Яркие Солдаты в страхе взывали к нему, моля о пощаде и прощении, и он величественно склонял голову. Тех нескольких тирсолерцев, которые все еще сопротивлялись, его люди быстро и ловко разоружили и взяли в плен. Потом по лагерю прошлись лекари Ри, оказывая помощь многочисленным больным и раненым. Томас возлагал руки на тех, кто был ближе всего к смерти, чудесным образом возвращая жизнь и здоровье в их терзаемые болью тела, а Джоанна со своей командой целителей помогали тем, чьи раны были не очень серьезными.

Мак-Танах, скакавший по правую руку от Лахлана, оглядел развалины родного города, и на его широком красном лице явственно проступило отчаяние. В городе почти не осталось целых зданий. Из узких улиц под замком доносился тошнотворный запах, и ему приходилось прикрывать нос и рот перчаткой. Повсюду в грязи, точно выброшенные куклы, валялись трупы, их руки и ноги были выкручены под неестественными углами, черепа раскололись при падении. Мак-Танах с трудом сдерживал тошноту и горе; челюсти, прикрытые латной перчаткой, были судорожно стиснуты. Изолт с интересом оглянулась на него и к некоторому своему изумлению заметила, что в их свите очень многие побледнели и покрылись испариной, и ее муж тоже.

— Они правильно поступали, сбрасывая мертвецов со стены, — сказал Дункан Железный Кулак в попытке утешить Мак-Танаха. — Все равно их нельзя было бы по-человечески похоронить в стенах замка, а там и так должно быть полно больных.

— Во имя Кентавра, — выдохнул Мак-Танах, — что они должны были пережить, запертые в этом замке больше шестисот дней! Ох, плохим же я был господином, если им пришлось так долго ждать освобождения.

— А что еще мы могли сделать? — раздраженно спросил Лахлан. — Мы же не сидели сложа руки и восхищаясь видом. Этот год выдался нелегким, и я потерял множество отличных ребят, отвоевывая твою страну.

— А теперь мы подъезжаем к самым воротам без единого удара, — с почти детским удивлением сказал Мак-Танах. — Только взгляните на их осадные машины! Просто чудо, что мой замок не превратился в кучу камней, как весь остальной город.

— Да, твои предки хорошо выбрали место, — сказал Дункан, спешиваясь у городских ворот. — Его трудно атаковать, приходится подниматься в гору, да к тому же весь город оказывается на пути. Смотрите, они все раскопали, пытаясь заминировать стены. И судя по виду этих ям, они пытались прорыть туннель под самый холм.

Мак-Тонахан подошел к воротам, намереваясь забарабанить в них своим внушительным кулаком, но не успел поднять руку, как они распахнулись изнутри, и какой-то донельзя худой старик упал перед ним на колени.

— Наконец-то вы здесь, милорд! — воскликнул он. — Ох, какое величественное было зрелище, когда вы спускались с холма под звук фанфар, со всеми знаменами.

По его запавшим щекам струились слезы, а пальцы, вцепившиеся в край килта Мак-Танаха, безудержно тряслись. Прионнса поднял его и обнял. Его лицо тоже было мокрым от слез.

Защитники замка гурьбой бросились в ворота. Все они были страшно худыми, и в их запавших окруженных черными тенями глазах явственно читалось напряжение этих двадцати месяцев. Они упали на колени перед Лахланом и Изолт, плача от облегчения и благодарности. Лахлан быстро спешился и начал поднимать их, приказав своим солдатам подогнать телеги с провиантом, который они привезти защитникам замка.

— Моя мать, где моя мать? — закричал Мак-Танах.

— Ох, милорд, все эти месяцы она была такой сильной и стойкой, она поддерживала надежду в наших сердцах даже в те минуты, когда начинало казаться, что мы не сможем продержаться следующую ночь. И все же в тот миг, когда стало ясно, что мы спасены… — В руку Мак-Танаха вцепилась женщина средних лет, плача навзрыд.

— Что, Мьюир, что такое?

— Она упала на месте, милорд, и мы не смогли поднять ее, хотя она все еще дышит. Боюсь… — но Мьюир не успела договорить, поскольку Мак-Танах уже вырвался из ее рук и неуклюже побежал, скрипя своими кожаными латами.

Лахлан обернулся и подозвал своих оруженосцев.

— Диллон, Эртер, приведите Томаса, живо! Скажите, что он срочно нужен в замке. И Джоанну с ее целителями тоже приведите. Сначала мы должны помочь нашим собственным людям! Аннтуан, поезжай и привези ко мне Мегэн и эту старую толстуху-кухарку тоже! У нас здесь люди умирают от голода, так что самое время ей показать, на что она способна.

— Да, Ваше Высочество, — отсалютовали мальчики и развернули своих пони, галопом поскакав по холму.

Лахлан и Изолт задержались ровно на столько, чтобы отдать поспешные приказания Телохранителям Ри, после чего последовали за Мьюир во внутренний дворик. Она повела их по замку, ни на минуту не умолкая.

— Да, Ваше Высочество, мы уже много размышляли о том, чтобы сдаться, такое уныние охватывало нас, — расстроенно рассказывала служанка, — но она никогда не позволяла нам дрогнуть. Это моя дорогая госпожа следила за распределением тех ничтожных запасов провизии, которые у нас были, и приказывала наказать любого, кто нарушал правила. Это она придумала вытащить булыжники из мостовых и стрелять ими из катапульт, она разорвала все свои сорочки и собственными руками перевязывала раненых….

Они поднялись по узкой лестнице на вершину башни и вышли на открытую всем ветрам крепостную стену. На свежем ветру реял зеленый с золотом квадратный флаг клана Мак-Танахов. Около входа в караулку собралась толпа, и до Изолт с Лахланом донесся умоляющий голос Мак-Танаха.

Внутри лежала старая женщина, такая худая, что сквозь ее тонкую, коричневую, словно парча, кожу резко проступали кости. Ее губы были неподвижны и перекошены, а одна сторона лица казалась застывшей, но глаза под выцветшими набрякшими веками горели, точно два изумруда.

— Мы выдержали, сын мой, — прошептала она, вцепившись в рукав Мак-Танаха рукой, больше похожей на птичью лапку. — Хотя ноша была действительно тяжкой, мы не дрогнули.

Мак-Танах не сдерживал слез. Наклонившись, он прижал хрупкую фигурку к груди и шептал ей на ухо слова ободрения. Ее сияющие глаза повернулись к Лахлану, и она что-то пробормотала, потом собралась с силами.

— Значит, это и есть молодой Мак-Кьюинн, — сказала она отчетливо. — Мы очень рады вас видеть, Ваше Высочество. Хотя вы пришли не слишком быстро.

Лахлан склонился над ней и сказал:

— Мы пришли так быстро, как только могли, но мне очень жаль, что вышло так долго.

Она улыбнулась непослушными искривленными губами.

— Ничего. Мы выдержали.

Лахлан тоже улыбнулся и сжал ее руку.

— Да. Вы выдержали, — отозвался он, но женщина не ответила на его пожатие, а глаза под набрякшими веками остекленели.

Когда безутешная Мьюир прикрыла лицо Вдовствующей Банприоннсы пледом, Мак-Танах опустил лицо в ладони и зарыдал.

— Будьте вы прокляты, Яркие Солдаты! — закричал он. — Вы разрушили мой дом и отняли жизнь у моей матери! Я не остановлюсь до тех пор, пока вы все не станете такими же холодными и безжизненными, как она!

ОЖИВШИЙ ЛЕС

Под нависающими деревьями было прохладно, и Лиланте блаженно потянулась, подняв тонкие белые руки к небу. Нисса Элала цеплялась за ее покрытые цветами волосы, а Бран целеустремленно шагал вперед, громко звеня своей странной коллекцией блестящих предметов, висящих у него на шее. Ниалл Медвель шел за ними по пятам, а нисса то и дело поворачивалась и строила ему рожи, сопровождая их оскорблениями на своем языке. Хотя великан не понимал ни слова из того, что она говорила, тон и выражение лица малышки были достаточно красноречивыми, и его лицо горело от смущения.

Они переждали зимние вьюги в Стратроуэне, деревушке, где встретились с Финли Бесстрашным и его солдатами, а с началом оттепели сразу же продолжили свое путешествие в Башню Грезящих в Эслинне, и маленькая нисса от нетерпения верещала все громче и громче по мере того, как они приближались к лесу.

Башня Ведьм была точно такой, какой Лиланте ее помнила. Сидя на старой кухне, пока Бран хлопотал, готовя им еду, она погрузилась в воспоминания, думая о том, где сейчас Дайд и чем он занимается. Когда они были здесь в последний раз, он спал, свернувшись под изодранным одеялом, и его смуглые щеки разрумянились от тепла. При этом воспоминании древяницу пронзила нежность, более острая, чем горе. Она вздохнула, и широкие растопыренные пальцы ее ног скрючились. Подбежал Бран и, потершись головой о ее руку, протянул пятнистое яйцо лазоревки, которое только что нашел.

В Башне Грезящих они оставили лошадей с остальными солдатами, поскольку нисса предупредила, что в саду Селестин солдатам не будут рады. Малышка хотела, чтобы и Ниалл тоже остался, но великан настоял на своем. Его Ри вверил Лиланте и Брана его заботам, сказал он, и он не допустит, чтобы в опасном лесу Эслинна с ними что-нибудь произошло. Лиланте втайне была очень рада, потому что ей нравился этот большой неразговорчивый человек, и она хотела, чтобы он был рядом на тот случай, если на них нападут свирепые сатирикорны.

Но пока они не видели никаких следов этих рогатых волшебных существ. Ниалл считал, что многочисленные батальоны Ярких Солдат, проходившие через Эслинн, распугали их. Оказавшиеся на пути несколько лагерей тирсолерцев они без труда обошли стороной. Хотя Ниалла было трудно не заметить, он знал лес почти так же хорошо, как и Лиланте. Он спокойно объяснил, что вырос в лесу, поскольку его отец был дровосеком. Это признание вызвало злобное шипение Элалы и заставило вздрогнуть Лиланте, но Ниалл просто улыбнулся и сказал:

— Не бойся, милая, он никогда не поднимал топор на древяницу.

До летнего солнцестояния оставалось лишь несколько дней, и Лиланте ждала его со смешанной тревогой и радостью. Теперь они уже углубились довольно далеко в лес, оставив дороги и тропы позади. Древяница знала, что Ниалл временами подозревал, что нисса из озорства или по злобе завела их не туда, но сама она полностью верила малышке, зная, как отчаянно хочется Элале, чтобы ее крыло исцелили, и она снова смогла летать.

Внезапно до них донеслись пронзительные вопли радости, и из-под ветвей выпорхнула стайка нисс. Они метнулись к путникам, быстрые, точно шершни, хрупкие, как стекло, радужные, словно солнечные зайчики на воде. Промчавшись мимо, ниссы подергали Ниалла за волосы и бороду, оттаскали клюрикона за уши и так ущипнули Лиланте за руку, что она вскрикнула от боли. Элала приветственно заверещала. Ее уцелевшее крыло бешено трепетало, как будто она тоже хотела вспорхнуть в воздух. Ниссы развернулись и снова пронеслись мимо — только крылья сверкнули серебром.

До сада Селестин уже недалеко , сказала Элала.

Лиланте почувствовала, как ее сердце учащенно забилось. Она часто мечтала о том, чтобы найди какой-нибудь из легендарных садов Селестин, но за долгие годы скитаний по лесам ей так и не удалось наткнуться ни на один из них. Говорили, что они воистину прекрасны, полны покоя и невиданных чудес. Ее древяница-мать рассказывала ей сказки о Селестинах, и она знала, что когда-то этих садов, рассыпанных по всем лесам, было множество, но уцелели лишь немногие.

Ниссы порхали впереди, ведя их по аллее моходубов. Земля между толстыми выпирающими корнями была покрыта мхом и лишайниками, заглушавшими шаги. Они осторожно пробирались между переплетениями корней, часть из которых была тонкой и извилистой, как змеи, а другая серебристо-серой волной вздымалась выше их голов. Там и сям проглядывали чахлые деревья, которым удалось уловить скудный свет, просачившийся через кружевные переплетения мхов.

Путники примолкли, с трепетом оглядываясь вокруг. Под огромными деревьями стояла полная тишина, и было трудно следить за временем, поскольку сюда почти не проникали солнечные лучи. Прошло, должно быть, не меньше шести часов утомительного пути, прежде чем тусклый зеленый свет наконец уступил место золотому сиянию солнца, и аллея заросших мхом деревьев вывела путников на луг, покрытый немыслимо яркими цветами. Клюрикон поскакал вперед, нетерпеливо прядая острыми ушками, а ниссы огненными стрелами метнулись обратно.

Сбоку петлял коричневый ручей, заросший стелющимися зеленичными деревьями и цветущим боярышником. Массивный замшелый валун был высечен в виде изящной женской фигуры, а ее колени служили удобным сиденьем. На дальнем конце луга сооружение из трех высоких камней привлекало взгляд к просвету в деревьях, за которыми открывался бескрайний голубой простор. Лиланте никогда не видела ничего прекраснее и жадно впитывала запахи и яркие цвета. Элала возбужденно заверещала, раскачиваясь на волосах Лиланте, как будто на увитой цветами веревке.

Под деревом сидела Селестина, одетая в просторное одеяние из бледного мерцающего шелка. Белая, как лунный свет, грива густых волос, ниспадавших по ее спине, а глаза, прозрачные, как вода, без радужной оболочки и зрачка, безмятежно смотрели на пришедших. Кожа в центре ее лба собиралась морщинами.

Лиланте почувствовала, что Селестину терзает такое глубокое и сильное горе, что ее собственные глаза наполнились слезами сочувствия. Но та ласково улыбнулась, увидев отряд усталых путников, и поднялась им навстречу с приветственным гулом, низким и звонким, а ее тонкие суставчатые пальцы прикоснулись к складчатой кожаной воронке между бровями. Ниссы запорхали у нее над головой, образовав сверкающую корону.

Добро пожаловать в сад Селестин , сказала она. Мы ждали вас. Солнце уже почти заходит. Вы, должно быть, устали, пойдемте со мной, мы приготовили место, где вы можете отдохнуть и подкрепиться. Через два дня солнце достигнет своей ближайшей точки над нашим миром, и мы все будем воспевать его. Потом зацветет Летнее Дерево, и все лесные народы сойдутся вместе, чтобы отпраздновать начало поры зелени и роста. Мы приглашаем вас всех, даже того, в чьих жилах течет человеческая кровь, ибо мы чувствуем, что вы находитесь в гармонии с нашей землей и не желаете никому из нас зла. Не бойтесь гнева и ненависти других жителей леса, ибо в нашем саду все живут в мире.

Лиланте увидела, что в глазах у Ниалла Медведя стоят слезы.

— Благодарю вас от всей души, миледи, — сказал он хрипло. — Я знаю, что мне оказали огромную честь, позволив вступить в ваш сад. Всю жизнь я мечтал увидеть Селестин, и вот наконец моя мечта исполнилась. Мое сердце трепещет, ибо вы воистину очень красивы, намного красивее, чем я воображал.

Селестина улыбнулась ему и протянула руку, намереваясь дотронуться до его лба. Тугой завиток складок между ее бровей раскрылся, обнажив темный сверкающий глаз. Ниалл отшатнулся, но она ободряюще загудела. Тогда он позволил ей прикоснуться к себе, и слезы потекли по его обветренному лицу, исчезая в косматой бороде.

Можешь называть меня Облачной Тенью , сказала Селестина, ибо я знаю, что вы, люди, придаете большое значение именам и определениям.

Облачная Тень привела путников к заросшей цветами беседке у воды, где их уже ждало угощение из орехов, ягод и плодов, разложенных на широких зеленых блюдах. Они выпили воды с медом из чаш-листьев и с жадностью набросились на еду. В ту ночь они спали крепко и без сновидений, а когда проснулись на следующее утро, то обнаружили, что блюда из листьев снова полны вкусных лесных плодов.

Следующие несколько дней гости провели, гуляя по залитым солнцем лужайкам и лесным аллеям, болтая с Селестинами, ухаживая за цветами и деревьями и смеясь над проделками дерзких маленьких нисс, порхавших над их головами, куда бы они ни пошли. Бран с радостью обнаружил множество своих сородичей, живущих в саду, и с восторгом присоединился к их играм и соревнованиям в загадывании загадок. Все клюриконы очень любили музыку и прекрасно играли на барабанах, флейтах и маленьких круглых струнных инструментах, которые называли бану. Многие клюриконы были дикими, поскольку никогда не покидали леса, хотя некоторые из них подолгу жили среди людей. Все они с испуганными криками разбежались и попрятались, увидев Ниалла, и Брану пришлось убеждать их в том, что этот большой бородатый человек не причинит им зла.

В саду жило множество других видов волшебных существ, часть из которых были очень робкими, тогда как другие — нахальными, как крошечные ниссы. Лиланте видела семейство хобгоблинов, таскающее камни, чтобы устроить Селестинам клумбу, и одноглазых корриганов, сидящих под деревьями и очень похожих на валуны. Каждый вечер у них над головами слышались пронзительные крики гравенингов, летящих на свои насесты на высоких горных ясенях, а шедоухаунды прокрадывались сквозь кусты на краю сада, сверкая зелеными глазами, яркими, словно свечи. Стадо рогатых женщин боролось на лугу, а мужчины-сатирикорны отдыхали в тенечке и наблюдали за ними. При виде их у Лиланте сильно заколотилось сердце, но они не обратили на нее никакого внимания, громко заулюлюкав, когда одна рогатая женщина перебросила другую через голову, и та с грохотом рухнула наземь.

В воде резвились никси, еще более крошечные, чем малютки ниссы, и куда более робкие, а в маленьком, но глубоком озерце в сердце сада жил конь-угорь. В ветвях качались волосатые фигуры араков, а маленькие уродливые существа, называвшиеся брауни, выглядывали из кустов, тут же скрываясь в листве, если их замечали. Хотя многие из волшебных существ были плотоядными, похоже, в саду Селестин действовало соглашение о мире, и в пределах его границ никого из волшебных существ и животных не убили и не ранили.

В день накануне летнего солнцестояния Лиланте гуляла по саду, когда вдруг заметила стройную девушку с зелеными волосами, покрытыми листьями, как у нее самой, и будто вырубленного из камня одноглазого мальчика, сидящих рядышком у ручья. Она удивленно и обрадованно вскрикнула и подбежала к ним.

— Корисса! Каррик! Что вы здесь делаете? — спрашивала Лиланте. Она познакомилась с этими двумя ребятишками, наполовину людьми, наполовину волшебными существами, в Эрране, где они оказались среди спасенных из Башни Туманов. Потом они бежали из Эррана вместе с другими студентами Теургии Маргрит Ник-Фоган, но решили не идти с остальными в Рионнаган, слишком сильно опасаясь снова возвращаться в человеческое общество.

И полудревяница, и мальчик-корриган сказали, что Облачная Тень нашла их в лесу и пригласила прийти на цветение Летнего Дерева.

— Волшебные существа со всего Эйлианана прошли Старыми Путями, чтобы присутствовать при этом, — воскликнула Корисса, и ее ясные зеленые глаза заблестели от волнения. Она куда больше походила на дерево, чем Лиланте, и в ее угловатых чертах можно было уловить лишь смутное сходство с человеческими предками. — Селестинам приходится проводить их, ведь не все знают секрет Старых Путей.

— Облачная Тень говорит, что Старые Пути все еще опасны, несмотря на силу летнего ключа, который забил два года назад, — вмешался Каррик. У этого приземистого мальчика кожа на лице была серой и шершавой, а единственный глаз глубоко посажен. — Говорят, что последние несколько лет было нелегко совершать обряды Летнего Дерева, ведь Селестин осталось совсем немного, и большинство из них боятся путешествовать Старыми Путями. Они удовольствовались тем, что остались в своих садах и пели свои песни, а воспевание Летнего Дерева оставили семье Звездочета. Я слышал, что это очень дорого им обошлось.

— Кто такой Звездочет? — спросила Лиланте.

Корисса бросила на нее удивленный взгляд.

— Облачная Тень — внучка Звездочета, — ответила она. — Они — семья Селестин, которые живут здесь, в этом саду. Это Звездочеты несли на себе всю тяжесть жертвоприношений Летнему Дереву последние шестнадцать лет, а я слышала, что их и так после Сожжения уцелело совсем немного. Они всегда слишком легко верили этим проклятым людям.

Лиланте слегка покраснела, и древяница одарила ее насмешливым взглядом.

— Твоя мать что, ничему тебя не научила? — спросила она.

— Я не очень часто с ней виделась, — печально ответила Лиланте. — Она оставила меня с отцом и ушла. Когда я находила ее, она часто стеснялась и не доверяла мне, считая, что я слишком похожа на человека. — Она вздохнула и больше не задала ни одного вопроса, предпочтя проводить время с Ниаллом Медведем. Как и ее подругу Изабо, его, казалось, ничуть не волновал тот факт, что она не человек и не волшебное существо.

День клонился к вечеру, и Лиланте все больше мучилась сомнениями, не зная, то ли она хочет встречи со своими сородичами, то ли боится ее. Чем ближе был закат, тем многолюднее становилось в саду, пока все полянки и рощицы не стали кишеть лесными жителями, каждый из которых прихватил с собой горсть орехов или гроздь спелых ягод, чтобы внести свою лепту в праздничный пир. Ниссы плели цветочные гирлянды, которые развешивали на деревьях, а стаи светлячков носились в воздухе, таинственно мерцая.

Когда солнце опустилось в голубую дымку, из леса начали выходить древяники. Лиланте стеснялась и робела, поэтому просто смотрела на них, застенчиво скрестив ноги. Некоторые были толстыми и высокими, точно вековые кедры, с головами, увенчанными игольчатыми листьями и яркими золотистыми ягодами, и корнями, толстыми и узловатыми, как у дубов. У других кора была исчеркана чем-то похожим на детские каракули, а третьи были стройными, бледными и гладкими, с ниспадающими волосами, покрытыми крошечными зелеными листочками, как у самой Лиланте. В ту ночь они танцевали среди деревьев, наклоняясь и раскачиваясь, точно лес в грозу, а клюриконы играли на своих барабанах и флейтах, и маленькие ниссы порхали над их головами, возбужденно вереща.

Лиланте смотрела, как зачарованная. Когда древяники затянули свою странную неистовую песню, она обнаружила, что покачивается в медленном и величавом ритме, а ее корни поднимаются и притопывают. Кто-то взял ее за руку, кто-то еще — за другую, и она радостно поклонилась, танцуя вместе с ними, и зеленая кровь-живица стучала в ее венах. Она видела, что Ниалл, с вплетенными во взъерошенные волосы и бороду цветами, тоже танцует, а на каждой руке у него висит по хобгоблину. Бран сидел на суку, играя на своей деревянной флейте, потом кувырком полетел вниз и принялся плясать джигу вместе с ней.

Всю ночь волшебные существа танцевали под неистовую, западающую в память музыку. Один или два раза, кружась и раскачиваясь, Лиланте замечала, что процессию вел высокий мужчина, увенчанный ветвистыми рогами, точно олень. Освещенное лишь лунным светом и хаотическими огоньками светлячков, его лицо было изборождено тенями. Рядом с ним танцевала самая младшая из Селестин, та, которую звали Облачной Тенью, и из всех трех ее глаз текли слезы.

Они танцевали всю благоуханную ночь напролет, углубляясь в потайное сердце сада. Лиланте никогда не забиралась так далеко, поскольку Селестины каждый раз мягко, но настойчиво уводили ее с ведущих туда тропинок. Она завороженно оглядывалась, увлекаемая процессией по аллее моходубов на широкую поляну. Высокие камни, точно часовые, стояли по кругу, и каждый из них был увенчан еще одним, образуя грубую арку. Внутри каменного круга возвышалось дерево, его листья казались черными на фоне звездного неба, а корни, извиваясь, тянулись в стороны, точно щупальца гигантского осьминога.

Цепочка танцующих вилась между камнями и в конце концов, тяжело дыша и смеясь, опустилась на теплую траву. Когда рассвет начал нежными красками расцвечивать небо, Селестины выступили вперед. Их бледные одеяния так мерцали, как будто отражали звездный свет. Волшебные существа замолкли, увидев, что Селестины взялись за руки вокруг огромного дерева. Там было почти пятьдесят этих высоких и тонких существ, но даже изо всех сил вытянув руки, они еле обхватили его. Мужчина с ветвистыми рогами, возглавлявший танцующую процессию, тоже был среди них, и Облачная Тень все еще держала его за руку. Он повернулся и наклонил голову, и Лиланте увидела, что рога привязаны к маске, скрывающей глаза. Из-под маски спадала густая белая грива, как у всех Селестин, а губы его были сурово и печально сжаты.

В тишине раздался низкий мелодичный гул, отозвавшийся эхом где-то внутри Лиланте. Она наклонилась вперед, напряженно вслушиваясь, а рядом Ниалл сжал большие руки, склонив голову. Гимн солнцу разносился по поляне, и тьма начала медленно рассеиваться пока, наконец, первые лучи не позолотили листья, венчающие дерево. Широкие и глянцевитые листья были пурпурными и зелеными, с серебристой нижней стороной, и когда дул ветер, сверкали, точно яркая чешуя рыб, собравшихся у берега. Среди листьев виднелись гроздья кремовых почек размером с голову Лиланте каждая. Когда солнечные лучи коснулись их, они стремительно раскрылись, наполнив воздух благоуханием. Раздались изумленные возгласы.

Селестины опустили руки и стояли, склонив головы перед деревом. Лиланте вдыхала густой пряный аромат, ощущая, как он наполняет все ее существо. Хотя от танцев всю ночь напролет она должна была бы валиться с ног от усталости, но чувствовала себя гораздо более живой и энергичной, чем когда-либо. Тысячи нисс с радужными крыльями порхали в ветвях, собирая цветы и бросая их вниз, так что земля как будто покрылась снегом.

Рогатый мужчина упал на колени перед деревом, широко раскинув руки. Снова поднялся гул, но на этот раз он был печальным, точно погребальная песнь. Облачная Тень выступила вперед и засунула руку в гладкий ствол дерева, пока она не погрузилась туда до запястья. Когда она вытащила руку, в ней был зажат длинный волнистый кинжал, сделанный из дерева, с резной рукояткой, покрытой перламутром. Лиланте напряглась, почувствовав такое горе и сожаление, что на ее глаза снова навернулись невольные слезы.

— Нет, — прошептала она. — Я считала Селестин мирной расой.

— Что случилось? — прошептал Ниалл, но древяница не ответила, с болезненным вниманием глядя на сцену, разыгрывающуюся перед ними.

Облачная Тень поднесла кинжал к губам и поцеловала его, затем склонилась и схватила распростертого Селестина за рога, оттянув ему голову так, чтобы перерезать горло. На разбросанные перед ним кремовые лепестки хлынула кровь, и толпа дружно ахнула. Лиланте громко всхлипнула. Рогатый Селестин, обмякнув, упал вперед. Кровь из ужасной раны впитывалась в землю, и все Селестины рыдали. Их негромкий напев превратился в нестройный, рвущий душу плач. Облачная Тень тоже рыдала, упав на колени рядом с мертвым мужчиной и сжимая его в объятиях. Ее бледное одеяние было залито кровью.

Старый Селестин с морщинистым лицом подошел к ней и попытался поднять. Сначала она отчаянно сопротивлялась, потом позволила помочь ей встать. Слезы оставляли на ее лице серебристые дорожки. Остальные Селестины собрались вокруг, пытаясь ее утешить. Облачная Тень взяла себя в руки и выпрямилась, воздев окровавленные руки к рассветному небу. Окровавленное одеяние сорвали с ее плеч, и она осталась совершенно обнаженной. Лиланте с изумлением увидела, что у Селестины три пары грудей. Все они набухли от молока, а живот казался непомерно раздутым, и было несомненно, что Облачная Тень беременна.

Другая Селестина набросила на нее одежду мертвого мужчины, а самый старший благоговейными пальцами снял с него маску и прикрыл ею заплаканные глаза Облачной Тени. Убитый оказался молодым Селестином с гладким лицом, если не считать складок кожи вокруг третьего глаза. Они усыпали его грудь мокрыми от крови цветками, и, все так же гудя, унесли его прочь. Облачная Тень пошла следом, низко опустив рогатую голову.

Лиланте очнулась от своего оцепенения и со слезами спросила Элалу, сидевшую у нее на колене: Зачем они убили его? Я считала, что Селестинам ненавистно всякое насилие. Кто он такой?

Это Древесная Кровь , ответила Элала, повесив изорванные крылья. Селестины всегда должны убивать возлюбленного, чтобы расцвело Летнее Дерево.

Но я считала, что они ненавидят любое насилие , возразила Лиланте.

Нисса кивнула. Ее треугольное личико было печальным. Они скорбят об убийстве Древесной Крови, они воистину скорбят о нем.

Кто он такой? Зачем им понадобилось делать это? Лиланте смотрела вслед поникшей фигуре молодой Селестины, медленно выходящей за погребальной процессией из каменного круга.

Ее возлюбленный, ее супруг.

Ты хочешь сказать, что он был ее мужем? Отцом ребенка?

Возлюбленная всегда должна убивать Древесную Кровь , сказала нисса и прижала к себе искалеченные крылышки.

А твое крыло? — спросила Лиланте. Разве цветки Летнего Дерева не исцеляют? Почему ты не возьмешь себе немного лепестков?

Звездочеты вылечат и починят мое крыло , ответила Элала. Цветы принадлежат им, ибо их кровь пролилась, чтобы благословить Дерево.

Когда солнце добралось до зенита, волшебные существа снова собрались у каменного круга. У подножия массивного старого дерева опять образовалась длинная процессия Селестин. На этот раз ее возглавляла Облачная Тень, снова одетая в белый шелк и с ребенком на руках. На ее измученным лице застыло выражение умиротворения, а в волосы были вплетены душистые белые цветы Летнего Дерева. Под аккомпанемент негромкого звучного гудения она подняла младенца вверх. Три его глаза были широко открыты и казались удивленными, и толпа разразилась радостными восклицаниями и смехом.

Взгляни на мою дочь , раздались слова Облачной Тени в мозгу у Лиланте. Возможно, когда-нибудь ей тоже придется умертвить своего возлюбленного, чтобы Летнее Дерево продолжало расти и цвести. Таково бремя, возложенное на нас, и моя душа исполнена горя.

Сердце Лиланте разрывалось от сочувствия, и она заметила, что Ниалл Медведь тоже глотает слезы. Она протянула ему руку, и он крепко сжал ее.

Принеси мне Элалу , сказала Облачная Тень. Теперь, когда я вкусила цветов Летнего Дерева, я сильнее чем когда-либо прежде. Это награда за ту цену, которую я заплатила.

Лиланте пронесла маленькую дрожащую ниссу сквозь толпу на лужайку, где сгрудились Селестины. Она увидела, что ее примеру последовали многие другие волшебные существа с увечьями и ранами, которые хотели, чтобы их исцелили Селестины. Лиланте увидела злыдней и сатирикорнов, и очень удивилась, что кроткие Селестины не отказывают в помощи даже этим злобным существам.

Сад Селестин открыт для всех, если они пришли без ненависти в сердцах , объяснила Облачная Тень. То, что они будут делать, когда покинут наш сад, дело их собственного характера и совести.

Селестина положила ладони на лоб маленькой ниссы, и изорванные лохмотья ее крыла снова срослись, став единым целым, хрупким и прозрачным. Элала пронзительно взвизгнула и взмыла в воздух. Она порхала и кувыркалась в вышине, а все остальные ниссы тут же присоединились к ней, возбужденно галдя.

Чтобы вылечить всех желающих, понадобилось немало времени, ибо среди толпившихся на поляне были также белки, олени, косматые медведи и волки. Облачная Тень была не единственной Селестиной, исцелявшей наложением рук, потому что целительную силу, а также дар предвидения и ясновидения обретали все вкусившие цветов.

В жилах всех Селестин течет сок Летнего Дерева, ибо как только мы проглатываем его, он проникает в глубь самой материи наших тел. Но в каждом поколении его могущество убывает, и лишь те Селестины, которые вкусили цветов, обладают наибольшей силой , сказала Облачная Тень.

Лиланте изумилась способности Селестины читать ее мысли, и та устало улыбнулась ей через толпу. Я всего час назад вкусила цветов Летнего Дерева, и его сок бурлит в моих жилах. Я слышу мысли всех, кто здесь находится, и мысли тех, кто находится очень далеко отсюда. В ушах у меня гудит от шума, а сердце грохочет в груди.

К тому времени, когда поток больных и раненых иссяк, Облачная Тень была страшно бледна, а под глазами у нее залегли черные тени. Она подошла к Лиланте и протянула ей один из огромных белых цветков Летнего Дерева. Его золотая сердцевина источала густой пряный аромат, а на шелковистых лепестках все еще виднелись пятна крови. Я отдаю этот цветок тебе. Ты должна хранить и беречь его как зеницу ока. Когда придет время, ты поймешь, что делать с цветком Летнего Дерева.

Лиланте невольно покачала головой, мгновенно вспомнив о косе Изабо. Селестина вложила цветок ей в руку. Ты будешь хорошо его охранять, я не боюсь и не сомневаюсь в этом. Ты должна поверить в себя. Как можно верить другим, если в твоем сердце нет доверия к себе?

Древяница поднесла цветок к лицу и глубоко вдохнула его восхитительный аромат. Слезы, навернувшиеся на ее глаза, мгновенно высохли, а комок в горле растаял. Спасибо тебе, я буду хорошо его охранять.

Младенец, которого положили в колыбель из окровавленного шелка, чтобы все могли поприветствовать и разглядеть его, начал плакать от голода и усталости. Облачная Тень легла на покрытую цветами скамью и начала кормить его, тихо сказав Лиланте: А теперь ты должна говорить, если хочешь, чтобы все волшебные существа жили в мире. Летнее Дерево настраивает всех на согласие, а мы потратили немало сил и энергии, чтобы собрать здесь стольких сразу для тебя. Из всех лесных народов лишь мы, Звездочеты, доверяем Шабашу, и мы принесли много жертв, нашу кровь и нашу любовь, чтобы помочь тебе сегодня. Говори же хорошо, дитя живицы и крови, и мир повернется к солнцу.

Лиланте охватила паника. Она поняла, что огромная толпа существ, как животных, так и волшебных, смотрит на нее и ждет ее слов, и испугалась, что же такое сказали им Селестины. Ниалл, тепло улыбнувшись, тоже поднялся, встал у нее за спиной и кивнул толпе. При виде его многие зарычали или зашипели, и это подтолкнуло Лиланте начать свою речь.

— Не все люди несут с собой зло, — убеждала она, — точно так же, как и не все волшебные существа. Зло прорастает в сердце, независимо от того, принадлежит ли оно человеку или волшебному существу. Говорят, что все злыдни злые, но здесь сегодня их собралось очень много, а мы все знаем, что тем, у кого злое сердце, нет входа в Сад Селестин. Разве Звездочеты пригласили бы Ниалла Медведя, если бы не знали, что он хороший человек, с добрым сердцем и сострадательной душой? Да, плохих людей действительно немало, как немало и плохих медведей и плохих древяников. Да, люди действительно совершили много зла и причинили вред очень многим. Но разве должно зло порождать все новое и новое зло? Если мы позволим ненависти ослепить наши сердца, значит, Майя Колдунья действительно добьется своего, и вся страна утонет в крови и проклятиях.

Она напомнила им о золотых днях правления Эйдана Белочубого, когда люди и волшебные существа выполняли Пакт о Мире, живя друг с другом в мире и согласии.

— Лахлан Крылатый — прямой потомок Эйдана Белочубого, и он поклялся заключить новый Пакт о Мире и вернуть Эйлианан к тем дням, когда волшебные существа были желанными гостями в домах людей, их уважали и прислушивались к их мудрости.

Она рассказала о том, что драконы пообещали помощь Мегэн Повелительнице Зверей и что войска Лахлана Крылатого преследуют Искателей Оула и заставляют их расплачиваться за свои злые деяния. Многие из собравшихся слышали рассказы о крылатом юноше и о том, как он вместе с Селестинами пел для летнего ключа, и ручей забил сильнее и чище, чем многие годы до того. Услышав ее слова, все волшебные существа повернулись друг к другу и принялись перешептываться.

— Неужели вы не окажете помощь молодому Ри? — спросила она. — Как вы и я, он тоже был гонимым и преследуемым, его обзывали ули-бистом и чудовищем. Он взял в жены одну из Хан’кобанов и произвел на свет малыша с крыльями, как у птицы. Он принял в свою свиту полудревяницу и клюрикона, оказывал нам почет и просил нас учить его народ тому, что мы знаем о волшебных существах леса. Он пообещал, что волшебные существа снова смогут жить без страха, и поклялся, что любой, кто поднимет на нас руку, будет сурово наказан. Но без нашей помощи он не сможет упрочить свою власть, ведь Эйлианан раздирает гражданская война, и если Лахлан Крылатый потерпит поражение, вместе с ним придет конец и всем нашим надеждам на мирную жизнь.

Когда она закончила свою речь, разгорелись жаркие споры, и Лиланте с огорчением обнаружила, что очень многие сочли ее обманутой или введенной в заблуждение ведьмами. Но Корисса и Каррик поднялись и подтвердили все сказанное, описав свое спасение из Башни Ведьм. Но они тоже были лишь наполовину волшебными существами, и многие не стали их слушать. Тогда еще одна корриганка по имени Санн описала, как она познакомилась с Мегэн Повелительницей Зверей и новым Ри в Лесу Мрака, и заверила, что они были искренними в своих намерениях. Слова Санн выслушали с уважением, поскольку ее тоже, как и многих из них, люди побили камнями и выгнали из дома, так что у нее было столько же причин ненавидеть людей, как и у всех остальных. Элала тоже присоединила свои пронзительные вопли к общему хору, и тогда вперед выступил старый-престарый Селестин, которого звали Звездочетом, такой дряхлый и хрупкий, что казался кучкой костей и морщинистой кожи.

Он загудел, и стоявшие позади него Селестины тоже присоединились к нему. Там, где всех остальных ораторов перебивали и заводили с ними яростные споры, Селестин слушали с огромным уважением. Слезы потекли по лицу Лиланте, когда Селестины заговорили о долгих годах утрат и изгнания, об их стараниях сохранить свою древнюю культуру и заботиться о лесе и его жителях, как они делали всегда, и спасти свою расу от полного исчезновения. Многие слушатели были тронуты точно так же, как она. Потом Селестины запели о прощении и дружбе, и Лиланте увидела, что многие в толпе обнимались и держались за руки, а их крики, рычание и шелест почти заглушали монотонную мелодию Селестин.

Когда песня Звездочета затихла, Селестины ушли в потайное сердце Сада, чтобы в одиночестве предаться горю. Волшебные существа и животные постепенно разбрелись, и многие по-прежнему переговаривались и спорили. Лиланте почувствовала беспокойство, поскольку надеялась получить от толпы более четкое обещание помощи.

Ниалл положил ей на плечо свою большую шершавую руку и сказал ласково:

— Им нужно время подумать, миледи. Ты говорила очень мудро, и у меня нет никаких сомнений в том, что они пойдут за тобой. Пойдем поедим и отдохнем, ведь сегодня у нас была долгая ночь и еще более долгий день.

Но на следующее утро, когда Лиланте и Ниалл Медведь собирались покинуть гостеприимный покой озаренного солнцем сада, они с горьким разочарованием обнаружили, что он пуст. Вопреки надеждам никто не пообещал им помощь и поддержку. С тяжелым сердцем они пошли по аллее мохо