Инфернальный реквием (fb2)


Настройки текста:



Петер Фехервари Инфернальный реквием

Моему брату Золтану, который получил шикарное имя и показал, что достоин его. Если бы не твоя въедливая поддержка, я никогда бы не закончил свой первый рассказ и Темный Клубок остался бы нераскрытой истиной.

Сорок первое тысячелетие. Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Терры. Он – повелитель человечества и властелин мириад планет, завоеванных могуществом Его неисчислимых армий. Он – полутруп, неуловимую искру жизни в котором поддерживают древние технологии, ради чего ежедневно приносится в жертву тысяча душ. И поэтому Владыка Империума никогда не умирает по-настоящему.

Даже находясь на грани жизни и смерти, Император продолжает свое неусыпное бдение. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его в бесчисленных мирах. Величайшие среди Его солдат – Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины. У них много товарищей по оружию: Имперская Гвардия и бесчисленные Силы планетарной обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов и многих более опасных врагов.

Быть человеком в такое время – значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить. Забудьте о могуществе технологии и науки – слишком многое было забыто и утрачено навсегда. Забудьте о перспективах, обещанных прогрессом, и о согласии, ибо во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечная бойня и кровопролитие да смех жаждущих богов.

Все мы – тени, жаждущие обрести телесность в долгом кошмаре собственной души.

Икар Мальвуазен, капеллан-бичеватель Ангелов Кающихся

Все, что мы видим или какими мы видимся, – лишь сон внутри сна.

Допотопная терранская ересь

Действующие лица

Заблудшие

Иона Тайт – имперский проповедник

Асената Гиад – сестра-госпитальер ордена Вечной Свечи

Афанасий – Умелец


Серебряная Свеча

Хагалац – настоятельница-когностик

Наврин – сестра-диалогус (помощница Хагалац)

Харуки – сестра-диалогус


Бронзовая Свеча

Акаиси Бхатори – палатина-хирургеон

Соланис – старшая матерь

Анжелика – сервитор-медике


Железная Свеча

Чиноа Аокихара – старшая сестра-целестинка

Индрик Туриза – сестра-целестинка

Женевьева – сестра-целестинка

Камилла – сестра-целестинка

Марсилья – сестра-целестинка


Экзордийские пустотные абордажники, рота «Темная звезда»

Ичукву Лемарш – комиссар

Ванзинт Райсс – лейтенант

Толанд Фейзт – сержант-абордажник

Баннон Пинбах – капрал-абордажник

Чингиз Зеврай – абордажник

Аврам Сантино – штурмовик-абордажник

Больдизар Гёрка – штурмовик-абордажник

Конрад Глике – абордажник

Рем Райнфельд – абордажник


Крестовый поход на Провидение

Отче Избавитель – имперский исповедник

Моргвин – канонисса-истязатель, орден Терния Вечного

Барнабас Рэнд – коммодор Имперского Космофлота

Варзивал Червантес – капитан 9‑й рапсодии Ангелов Сияющих


Добродетели Просветительные

Истерзанный Пророк – воплощение Веритаса (Истины)

Кровоточащий Ангел – воплощение Клеменции (Милосердия)

Измученный Умелец – воплощение Хумилитаса (Смирения)

Слепой Дозорный – воплощение Вигиланса (Бдительности)

Кающийся Рыцарь – воплощение Темперанса (Умеренности)

Горящий Мученик – воплощение Каритаса (Заботы)

Немой Свидетель – воплощение Каститаса (Целомудрия)

Exordium[1] Зарождение

Крепись, путник, ибо избранная тобою дорога будет нелегкой. В странствии ты обретешь только крупицы славы и не изведаешь радости, не говоря уже о надежде на светлое будущее в конце путешествия. Если же ты ищешь безупречно точных ответов, то лучше бы тебе немедленно повернуть назад, ведь подобные бальзамы на душу нужны лишь невинным, невежественным и добровольно поглупевшим людям. Сомнамбулам, что шагают к смерти по утоптанным тропинкам жизни. Выпрямив спину или опустив плечи, ведомые доблестью или сдерживаемые страхом, они вышагивают, ковыляют или ползут к забвению, полные омерзительного блаженства. Ибо неведение воистину блаженно, даже если отдает болью, точно как и блаженство всегда презренно, даже если добыто отвагой.

Лишь Истина режет достаточно глубоко, чтобы заслуживать уважения.

Но ты и так знаешь об этом – если не умом, то сердцем, – иначе никогда бы не вступил на сей извилистый путь, увитый терниями. Немногим хватает прозорливости, чтобы заметить мой след, и еще меньше тех, кто способен отыскать меня, однако те, кому сопутствовал успех, просто не могли поступить иначе. Нет, не нужно отрицаний – голодный блеск в глазах изобличает ложность твоих сомнений! Ты слишком многое увидел и принес в жертву, чтобы утолиться никчемной праздностью, кою даруют вера или здравомыслие. Тебя уже не удовлетворит ничто, кроме честности.

Но здесь кроется первый и самый непреложный ужас, о котором я обязан рассказать тебе: Истина суть многоглавый и изворотливый зверь. Она утратила цельность в ту пору, когда ранние разумные создания взглянули на свой мир с недовольством и спросили: «Почему?», а затем начали войну под девизом «Нет!». На протяжении эпох Истина то распутывалась, то скручивалась вновь, приведенная в беспорядок страстными деяниями тех, кто стремился изловить ее, запереть, упорядочить и восславить. Однако их цель недостижима, поскольку они вечно гоняются за собственными хвостами.

И хвосты те усеяны шипами.

Автор неизвестен

Пролог Скованные ночью

Улей Карцерий на Сарастусе

– Не выходи сегодня вечером, отец, – сказала Мина.

Она не возражала и не умоляла: ее голос звучал слишком безжизненно для таких эмоций.

– Вернусь до комендантского часа, – ответил Иона.

Не оборачиваясь к девушке, он загнал магазин в небольшой увесистый пистолет. Хотя Мину уже почти ничего не волновало, вид оружия беспокоил ее, поэтому он прятал пушку в воздуховоде лачуги, вместе с другими инструментами своей тайной жизни. Стены их квартиры скрывались под слоем заплесневелых молельных свитков, а окна – под плотными железными ставнями. Комнатка больше напоминала келью кающегося, чем жилое помещение, однако Иона все равно отдавал за нее большую часть жалованья ополченца-патрульного. Если бы не приработок между сменами, им обоим пришел бы конец. Впрочем, сейчас у них снова оставалось лишь несколько консервных банок и драгоценных светостержней. Энергию им отключили пару месяцев назад, чтобы хватило мощности для прожекторов, окружающих укрепленный жилблок, где они нашли прибежище. Сейчас питание от генераторов поступало только на верхние этажи, откуда правили командиры ополчения.

– Там плохая ночь, – расплывчато возразила Мина.

Улыбнувшись абсурдности ее слов, Иона тут же устыдился, поскольку девушка не заслуживала насмешек. Она никогда не покидала убежища, а если бы и вышла наружу, то не поняла – не смогла бы понять – истинного положения дел. Мине помешал бы страх, источивший ее изнутри в первые недели их мытарств.

«Так она выживает», – подумал Иона, засовывая пистолет под тяжелую шинель, рядом с обернутой в ткань книгой, привязанной к груди.

Ему не нравилось носить еретический том так близко к сердцу, но более безопасных мест он не нашел да к тому же собирался вскоре избавиться от проклятой штуковины. Затянувшись напоследок палочкой лхо, Иона потушил окурок: пришло время отправляться.

– Я снова видела его, отец, – произнесла Мина.

Иона обернулся, удивленный дрожью в голосе сестры-близняшки. Он давно уже не поправлял ее, поскольку от просьб называть его «братом» Мина только приходила в замешательство. Кроме того, он лучше справлялся с ролью ее родителя, чем их настоящий отец в прошлом. Оба ребенка усердно перенимали фанатизм старого деспота, даже после того как узнали, что он не настоящий священник, но именно Мина – серьезная, лучащаяся слабым внутренним светом, – всегда оставалась любимым отпрыском старшего переписчика Малахии Тайта.

«Он назвал дочь в честь святой, – вспомнил Иона. – Мины из ордена Кровавой Розы…»

В полумраке сестра скорее походила на призрака, чем на святую: ее глаза казались темными мазками на вытянутом пятне бледного лица. Подобно многим из уцелевших обитателей улья, она вела какую-то неопределенную псевдожизнь, застыв между здравомыслием и безумием.

Длинные волосы Мины стали пепельно-белыми – утратили краски, как и ее душа. Хотя с момента Падения никому не удавалось следить за ходом времени, девушке наверняка еще не исполнилось двадцати пяти, однако посторонний мог принять ее за дряхлую каргу.

Но не Иона.

Для него красота Мины осталась нетронутой. Под маской грязи и старости он по-прежнему различал лицо сестры, которая защищала его от побоев отца, когда маленький Иона неверно цитировал псалом или запинался при чтении катехизиса. Позже Мина уже удерживала подросшего брата от ответных ударов, неизменно находя способ усмирить его гнев. Без нее Иона превратился бы в чудовище задолго до того, как чудовища возникли повсюду.

«Я поступаю так ради нее, отец!» – мысленно воскликнул Тайт.

Если бы их папаша пережил начало конца, то, без сомнений, презрел бы своего сына за то, что тот совершал ради выживания, но Иона ни о чем не сожалел. По правде говоря, Падение освободило его.

– Кого ты видела, Мина? – ласково спросил он.

– Изголодавшегося.

Девушка бездумно перебирала бусины четок, висевших на шее. Иногда шарики из цветного стекла занимали ее на несколько часов, но не сейчас. Иона вообще не помнил, когда в последний раз видел сестру такой взволнованной.

– Его лицо всегда скрыто в тени, – продолжила Мина, – но я рассмотрела глаза. Они серебряные. И он уже близко.

«Все тот же сон».

Эти грезы казались девушке более яркими и настоящими, чем реальность. Может, оно и к лучшему… однако Тайту подобное не нравилось.

– Серебро – признак непорочности. – Он взял сестру за руки, хрупкие и холодные на ощупь, словно кости крошечного зверька. – Возможно, тебе приснился один из святых воителей Бога-Императора. Может, даже космодесантник.

Иона не знал точно, верит ли он в самых прославленных защитников Империума и уж тем более в то, что один из них появится на их захолустной планете в час нужды, но Мина всегда обожала притчи об Адептус Астартес.

– Космодесантник? – Она нахмурилась, размышляя над такой возможностью, и ее глаза вдруг засияли. Нужда истощила тело девушки, однако усилила некую потусторонность, присущую ей с рождения. Если Мина и стала призраком, то богоугодным. – Ты правда так думаешь, отец?

– Иначе никак. – Иона выпустил руки сестры, и она вновь неосознанно потянулась к четкам. – Мне нужно идти, Мина.

Ему не хотелось бросать девушку в таком состоянии, но выбора не было.

– Запомни, дверь никому не открывать. – Он улыбнулся. – Ну, разве что твоему среброглазому рыцарю.

«Подобные бальзамы на душу нужны лишь невинным, невежественным и…»

И она сердито оборвал мысль. Ранее он лишь мельком просмотрел первую страницу еретического тома, но содержащиеся там фразы вцепились в его сознание, будто пиявки. Тайт мог процитировать их почти дословно: годы, когда он, напрасно идя по стопам отца, безучастно переписывал священные тексты в консерваториуме Экклезиархии, приучили его вызубривать всякую чушь. Он умел выдавать наизусть не меньшие фрагменты закона Божьего, чем любой церковник, – да еще и превосходил большинство жрецов в притворной пылкости! – но здесь дела обстояли иначе. Эти строчки казались живыми.

И голодными.


«Они исчезнут, как только я отделаюсь от книги», – сказал себе Тайт.

– Иона, – позвала сестра, когда он отодвинул последний дверной засов. Изумленный тем, что Мина произнесла его имя, Тайт обернулся. Девушка прижималась лицом к оконному стеклу, словно могла что-то разглядеть за железными ставнями. – Думаю, он не космодесантник, брат.

«Она очнулась», – размышлял Иона, пробираясь по мрачным, заваленным обломками улицам города. Как обычно, он держался в тенях, но не самых глубоких, где порой поджидали хищники.

«Узнала меня, пусть всего на мгновение».

Тайт прогнал эту мысль, понимая, что сейчас для нее неподходящее время. Ему следовало сохранять бдительность. Да, улей Карцерий умирал, – хотя еще не смирился с этим, – но оттого становился еще более опасным.

В вышине по-прежнему светили прожекторы, встроенные в гигантский купол над мегаполисом, однако их лучи тускнели с каждым годом, пока лабиринт поникших жилых домов и умолкших мануфакториев не окутала апатичная серая хмарь вечных сумерек. Иона сомневался, что и такое освещение продержится долго. За куполом осталась только тьма, и она хотела войти.

«К тому моменту мы уже выберемся», – поклялся Тайт, как поступал всякий раз во время рискованной вылазки на затененные улицы.

Через космопорт Карцерия, управляемый ополчением, все еще сочилась струйка звездолетов. Большинство кораблей принадлежало торговцам, которые обдирали отчаявшихся людей до нитки, но, по слухам, иные из них назначали за билет с планеты честную цену. Какой бы она ни оказалась, Иона заплатит. И книга, украденная из хранилищ консерваториума, существенно приблизит его к цели…

«Ты не изведаешь радости и обретешь только крупицы славы… в конце путешествия», – предупредил том.

– Уж побольше, чем ждет нас здесь, – пробормотал Тайт, входя на площадь, заставленную брошенным транспортом.

Однажды он развлекался тут на шумном празднестве – фестивале, который отец Ионы точно не одобрил бы. И встретил девушку. Трон знает, что с ней потом сталось… и как она выглядела. Тайт позабыл даже имя подруги, хотя отчаянно искал ее первое время после Падения. Затем он осознал суть Ночной Игры и понял, что любовь и тому подобное – рудименты прошлой жизни. Цепляться за них означало проиграть.

«Ты слишком многое увидел и принес в жертву», – согласилась книга.

Иона начал пересекать площадь, укрываясь за трамваем, что превратился в братскую могилу. Сквозь запыленные окна он рассмотрел застывшие на креслах трупы пассажиров, застрявших на полпути в никуда. На их лицах застыли гримасы предсмертного шока, но не ужаса – испугаться никто не успел. Хотя тела мертвецов иссохли, разложение их не тронуло, как и всех, кто скончался в начальный миг идеальной тьмы. Казалось, что незримый удар, убивший людей, сокрушил и естественные процессы распада.

Такая гибель настигла десятки тысяч горожан, от ничтожеств из подулья до аристократов в дворцовых башнях. Нечто поразило их на протяжении выбившегося из ритма удара сердца, за который Истинная Ночь опустилась на Сарастус. Среди них оказался и старший переписчик Тайт. Он испустил дух, трудясь над очередным свитком, а вот его неверующего сына, что работал напротив, миновал такой удел.

«Благословенные Про́клятые…»

Так окрестили умерших в первой волне адепты искупительного культа, который восстал из пепла трезвомыслящей имперской конгрегации улья. Иона считал название бессмысленным, как и вообще все, что имело отношение к жестокому кредо фанатиков. Эти скоты, наверное, при первой возможности обвинили бы Мину в ведьмовстве. Как и его отец, они не распознали бы истинно святого человека, даже будь у него сияющий нимб над головой.

«Истина – изворотливый зверь», – предостерег том, холодивший грудь Тайту.

Иона представил, как из переплета выползают коварные черви, алчущие его плоти.

Выбросив мысли об осторожности в ночь, Тайт покинул укрытие за склепом на колесах и помчался напрямик через площадь. Откуда-то сзади донесся вой – долгий и скорбный крик человека, обращенного в нечто меньшее. Иона впервые слышал подобный звук, но не собирался выяснять, кто именно вопит. Улей теперь напоминал бесконечную кунсткамеру кошмаров.

Добравшись до улицы напротив, Тайт нырнул в тени и продолжил бежать, не думая об опасности. Резкий поворот налево у следующего перекрестка, еще через два – опять влево, потом вверх по стене завода белковых консервов и дальше тихонько по крыше. Только безумец сейчас решился бы идти через преисподнюю цехов…

Как всегда, Иона заранее разработал маршрут, тщательно изучив карты, которые позаимствовал в разгромленном участке Арбитрес вскоре после катастрофы. Тот трофей дорого обошелся Тайту. Ему пришлось впервые в жизни убить человека – умирающего офицера, который выстрелил в юношу, когда тот рыскал в развалинах. Силовик носил броню, и, чтобы прикончить его, потребовалось несколько ударов ломом.

Интересно, после Падения такие поступки вообще считаются душегубством?

«Только если ты наслаждался ими», – заверил себя Иона, как делал всякий раз, отнимая жизнь.

Но сейчас фраза показалась ему очередной цитатой из книги.

– Я убил их всех ради Мины, – сказал Тайт ночи, словно той было не все равно.

Спустившись по трубе на дальнем конце консервного завода, Иона спрыгнул в заваленный мусором дворик и нахмурился. Обстановка здесь ухудшилась по сравнению с тем, что помнил Тайт, но он давно тут не появлялся. Почему? Ответ пришел еще на крыше, когда Иона услышал идущие снизу булькающие шумы, похожие на вздохи. Неизвестно, что именно росло там в пищевых баках, но явно нечто по-настоящему большое.

– Все, хорош, – прошептал он, мысленно ставя крест на этом маршруте.

Как только Тайт полез вверх по груде отходов, нечто колючее вцепилось ему в лодыжку. Он инстинктивно прыгнул вперед, неуклюже приземлился с другой стороны кучи и по инерции немного пробежал. Затем, выхватив пистолет, крутнулся на месте, пригнулся и навел оружие.

Курган отбросов дрожал и трясся, как долго простоявший двигатель при новом запуске. В клубах черного дыма из живой массы вырвалось множество узловатых щупалец. Разбрасывая мусор по округе, отростки хлестали по земле, вереща и хныкая, словно от боли.

Нет, понял Тайт, когда дым немного рассеялся. Вопила не сама груда, а крупный мужчина, застрявший у ее верхушки. Пытаясь вырваться из хватки извивающихся щупалец, он лишь сильнее запутывался в клубке. Секундой позже Иона разглядел его лицо и осознал, что перед ним не человек – по крайней мере, уже давно не человек. Хотя искаженное тело жертвы сохранило антропоидные очертания, ее лицо безудержно разрослось в извилистое скопление опухолей и рядов кривых зубов, под которыми скрылись глаза. На искалеченном существе сохранились клочья комбинезона – формы рабочего в мануфактории.

Тем, кто просто умирал Ночью, еще везло.

– Ты следил за мной, – произнес Тайт, нутром чуя, что не ошибается.

Именно этот урод завывал, заметив Иону на площади, и с тех пор охотился на него. Когда Тайт полез на кучу отбросов, монстр наверняка подбирался к нему со спины, готовясь атаковать через пару мгновений.

– Не этой ночью! – дерзко крикнул Иона павшему городу. – Не здесь!

Он пронаблюдал, как ловец исчезает внутри колышущейся громады, которая, несомненно, выползла сюда с завода. Содрогнувшись в последний раз, куча отходов затихла. Тайт ухмыльнулся, взволнованный своим везением, – нет, чем-то большим, чем везение.

«Случайности происходят только с твоего позволения».

Эту фразу он тоже увидел в томе? Иона твердо знал, что нет, однако не сомневался: такие слова точно есть на одной из страниц. Они подходили книге.

Внезапно Тайту захотелось прочесть весь текст. Половину денег за находку ему заплатили вперед, но, возможно, том стоил дороже, чем вознаграждение, остаток которого Иона собирался получить этой ночью.

Он уже прикоснулся к книге, когда вдруг вспомнил Мину и замер. Даже в нынешнем смятенном состоянии ее приведут в ужас ереси, скрытые под обложкой. Если даже сестра не поймет смысла слов, то ощутит их неправильность.

«Но что, если остались только неправильности? – возразил Иона. – Или всегда были только они?»

Нет, это наверняка ложь. Такое невозможно в мире, где еще живут чистые душой люди вроде Мины. Тайт отдернул руку от тома: до условленного места встречи было еще далеко, и ему не стоило медлить.

– Это ради нее, – повторял Иона, продолжая путь. – Все ради нее.

Но теперь ему казалось, что заверения утратили силу.


Тайт никогда еще не забирался так далеко. Он углубился в окраинные трущобы у закругленной оболочки купола, где хибары высились кривыми рядами, словно дом из кубиков, выстроенный недоразвитым ребенком. Возведенные наобум башни кренились к соседкам, превращая проулки внизу в тесный лабиринт.

«А вот здесь город умирал всегда, – рассудил Иона. – Просто ждал, когда остальной улей к нему присоединится».

В узких проходах мерзко пахло. Разложение миновало только Благословенных Проклятых, а вот миллионы тех, кто позднее сгинул во время бунтов и их подавления, устроенного остатками властных структур, или медленно угас от болезней и голода, гнили быстрее, чем их успевали сжигать. Да, весь Карцерий провонял смертью, но Тайт прежде не ощущал такого смрада, как здесь. Иону обволакивало нечто дурманящее, влажное, почти осязаемое.

И при этом он нигде не замечал трупов.

«Грят, они встают иногда, – однажды заявил ему Фори, напарник по патрулю. – Забывают Ночью, что померли».

Тайт в такое не верил. Он навидался всяких бредовых картин, но трупы оставались трупами даже после Падения. Если нарушится это правило, все вокруг утратит смысл.

– Не думай о них, – велел себе Иона, однако для успокоения слов не хватило. Только не здесь.

Он остановился и, прикрывая огонек зажигалки, запалил палочку лхо. Как правило, Тайт не курил на улицах, но, Трон подери, сейчас он по-настоящему нуждался в паре затяжек. Хотя бы для того, чтобы отогнать вонь.

Втянув целое облако благословенного дыма, Иона двинулся дальше.

Теперь при выборе пути он полагался лишь на указания покупателя, поскольку нужная Тайту часовня отсутствовала на картах. Бандит-посредник с акульими глазами передал ему вместе с задатком рваную муниципальную листовку, заднюю сторону которой покрывали инструкции – рукописные строчки с множеством аккуратных угловатых завитушек на буквах. Иона невольно поразился красоте почерка: он еще не утратил навыки из прежней жизни и мог с первого взгляда опознать работу умелого каллиграфа. Больше того, он почти представил себе автора послания – человека педантичного, но склонного к излишествам в своем стремлении воплотить гармонию на бумаге.

«Или во всем мире?»

Указания неизменно направляли Тайта по самым темным и извилистым проходам, но оказались верными. Часовню он отыскал в конце одной из улочек: приземистое здание касалось внутренней оболочки купола, надежно скрытое от глаз и мыслей посторонних. Случайные нарушители не догадались бы, что перед ними молитвенный дом, поскольку круглая постройка не имела никаких особых черт, за исключением знака над входом – двух косых зазубренных полос, правая чуть выше левой. Никто из тронобоязненных жителей улья не определил бы, что это за метка, однако Иона сразу же узнал ее. Такой же символ, только вытравленный, украшал обложку тома под его шинелью.

«Лишь Истина режет достаточно глубоко».

Тяжелая деревянная дверь часовни была открыта, и наружу сочился свет – мерцающие сине-фиолетовые лучи, которые затеняли, а не озаряли участок перед входом. Тайт помедлил, не желая идти в отвратительное сияние, но решил, что слишком сильно рисковал, чтобы просто так отказываться от гонорара.

Нет, он лгал себе. Дело заключалось уже не в деньгах, а в книге. Иона жаждал избавиться от нее и боялся, что в ином случае том останется с ним навсегда.

Выплюнув палочку лхо, Тайт шагнул внутрь.

Обстановку в комнате за порогом он не рассмотрел, поскольку все его внимание немедленно обратилось в одну точку. Как звезда-коллапсар притягивает к себе обреченные планеты, так и взгляд Ионы приковала к себе немыслимая машина, висящая над полом.

– Трон Святый, – выдохнул Тайт, пытаясь осмыслить увиденное.

Устройство медленно вращалось, выплетая из темноты потоки фиолетового света. Как ни старался Иона, ему не удавалось определить ни расстояние до объекта, ни его точный размер. Казалось, впрочем, что механизм не больше трех ладоней в диаметре. Чутье настойчиво утверждало, что конструкция находится где-то вдалеке, однако Тайт видел ее с болезненной четкостью, словно само присутствие машины умаляло человека.

– Невыносимо, – прошептал он.

Так и было, но ощущения уже не имели значения, поскольку устройство превосходило красотой все, что Иона когда-либо видел во сне или воображал наяву. Основу механизма составляли девять концентрических серебряных колец, обращающихся вокруг длинного и тонкого кристалла с бороздками. Каждое из них двигалось по уникальной траектории, вздымаясь, опускаясь и вращаясь рядом с соседками. В своем непрерывном перемещении они формировали то сферическую клетку, то плоский диск.

Но главная премудрость конструкции таилась отнюдь не в кольцах. Вокруг них стремительно увивались крошечные серебряные шарики и кубики, следующие по запутанным, неуловимым для восприятия орбитам. Проносясь между прутьев стремительно перестраивающейся клетки, они каким-то образом неизменно избегали столкновений. За каждым из предметов тянулся радужный инверсионный след, переливавшийся до тех пор, пока его не пересекала другая полоса. Тогда он исчезал в маленькой фиолетовой вспышке. Даже стертые из реальности, эти узоры сохранялись на сетчатке Тайта, словно фантомные шрамы. Ему мнилось, что неугасимо сияющие послеобразы содержат в себе варианты будущего, одинаково важные и самую чуточку недостижимые.

«И любой из них – ложь».

Работа машины сопровождалась приглушенной симфонией щелчков и жужжания – словно за неким невообразимым горизонтом ярилась буря с заводным механизмом, мощь которой ослабляло не расстояние, но воображение.

«Или чей-то замысел?»

– Грандиозно, не правда ли? – тихо произнес кто-то из пустоты. – И все же перед тобой лишь имитация настоящего устройства. Его отражение, если угодно.

Иона смутно сообразил, что он не один в комнате. В паре шагов от конструкции стоял некто в темных одеяниях, развевавшихся во мраке, запятнанном фиолетовым светом. Но лицо незнакомца сияло, словно призрачный череп. Очевидно, он и был заказчиком, однако подобный термин казался нелепым в столь невероятном месте. Попытавшись сосредоточиться на незнакомце, Тайт понял, что не может отвести глаз от механизма.

– Вы – покупатель? – спросил Иона, придя в себя.

– Коллекционер, – ответил некто. – И творец.

– Это вы построили?.. – Тайт осекся. Ему подумалось, что вслух называть круговорот света «машиной» кощунственно и даже опасно.

– Теневой Планетарий? – подсказал собиратель. – Нет, но со временем, приложив усилия, я разберусь в принципах его работы.

Незнакомец идеально точно произносил каждое слово, как будто высекал их, а не просто излагал мысли.

– Порядок есть во всем, друг мой, – добавил он, – а где порядок – там и способ познать его.

Почти физическим усилием Иона оторвал взгляд от механизма и воззрился прямо на коллекционера. Высоким лбом и длинной гривой седых волос тот походил на старого ученого, но кожа его лица натягивалась так сильно, что словно бы удушала мышцы под ней. Огромные глаза покупателя выпирали из орбит, как будто поглотили столько зрелищ, что им стало тесно внутри, – или же изначально не подходили к этим углублениям. Они быстро поворачивались то к одной, то к другой детали, не желая ни задерживаться на какой-то, ни смотреть вообще мимо машины.

Глаза зависимого человека…

«Он никогда не отворачивается от устройства, – предположил Тайт. – Боится упустить что-нибудь».

Свет изменился, содрав один из слоев обыденной реальности. Теперь Иона видел, что у незнакомца отрезаны веки, а кожа вокруг глазниц оттянута мелкими швами. Неужели он сам провел над собой такую операцию? Неужели его так пугала опасность моргнуть?

«А может, для тебя мы все – просто еще одна помеха? Не ты ли призвал Ночь, чтобы прогнать нас отсюда? Для этого и нужна твоя машина?»

Тайт был уверен, что ответы кроются там, в механической паутине, вместе со всем прочим, что он когда-либо хотел изведать.

«Что там еще?»

Иона едва справлялся с желанием узнать – посмотреть туда.

– Даже уменьшенная, бесконечность охватывает все, – благоговейно выговорил незнакомец. – Желаешь ли ты узреть реальность?

– Нет, – честно ответил Тайт.

– Да, – честно ответил Тайт.

Паутина бешено всколыхнулась. Ионе почудилось, что его рассекли до глубины души, словно некая важнейшая часть его сути раскололась в момент разряда машины. Миг спустя Тайт почувствовал себя чем-то одновременно большим и меньшим: детонация будто разделила его на двух новых людей, полноценных, но уступающих оригиналу в телесности.

«Какой из них я?» – подумал Иона, не вполне понимая собственный вопрос.

– Так часто случается, друг мой, – заметил покупатель, словно прочитав мысли гостя.

Улыбнувшись, он ощерил желтоватые зубы с выгравированными на них оккультными знаками, и почудилось, что во рту у незнакомца два ряда крошечных резных костяшек. Свет изменился вновь, раскрыв второй секрет: по лицу почитателя машины ползли изящные черные татуировки, которые воспроизводили очертания серебряной паутины, но, в отличие от нее, не обладали жизнью.

Даже жилки в выпученных глазах клиента плясали в такт устройству.

«Узоры покрывают его целиком, – скорее каким-то образом почувствовал, чем догадался Тайт. – Снаружи и внутри, вырезанные глубже, чем в плоти и костях, но он не видит их».

Последовала еще одна вспышка света. Вслед за ней радужки творца блеснули холодным серебром.

«Серебряные глаза?»

Иона застонал, вспомнив прощальные слова сестры:

«Он уже близко. Думаю, он не космодесантник, брат».

«Так она старалась предупредить меня», – осознал Тайт. Вздрогнув, он зажмурился, чтобы ядовитый свет не проникал в глаза. Если бы Иона и дальше смотрел на это изысканно изувеченное лицо, то, возможно, заметил бы мысли незнакомца – или даже ощутил их…

– Я принес вашу книгу, – сказал Тайт, отчаянно ища путь к спасению, как тонущий человек, что хватается за соломинку неопределенности в топящей его судьбе.

– Книга твоя, Иона Тайт.

– Она не нужна мне.

– Однако же она твоя.

– Вы мне еще должны! – Не открывая глаз, Иона вскинул пистолет.

– И тебе заплатят положенное, – заверил коллекционер, – но я поручил тебе именно отыскать книгу.

– Я нашел ее!

– Ты только начал.

– Нет…

У Тайта не осталось ничего, кроме отрицаний. Синеватый свет заползал ему под веки, рисуя логические связи, которые Иона не желал проводить. Он хотел только выбраться отсюда. Развернуться, удрать и мчаться, пока…

«Дверь уже исчезла», – с абсолютной убежденностью подумал Тайт.

– Просвещенный человек не может ни сбежать, ни спрятаться, – произнес незнакомец. – Ведь даже если он ослепит себя сиянием тысячи солнц, Истина останется нерушимой.

«Ты неправ, – решил Иона, не представляя, откуда в нем такая уверенность. – В тот миг, когда ты по-настоящему смотришь на истину, она меняется. Снова и снова!»

– Только для тех, кому не хватает зоркости, чтобы увидеть картину целиком, – не отступал творец. – Только для тех, кому не хватает ума, чтобы познать ее истинное значение, и воли, чтобы преобразить ее.

«Их цель недостижима, – насмешливо заметила книга, добавив Тайту убежденности и распалив в нем прежнюю ярость. – Поскольку они вечно гоняются за собственными хвостами».

– Все, что имеет форму, – познаваемо, Иона Тайт. И что бы…

– Это ложь! – прорычал Тайт и выстрелил наугад, целясь по голосу своего мучителя.

Раздался звон разбитого стекла, мелькнула вспышка света. Затем опустились тишина и темнота. Иона стоял, ожидая возмездия.

– Прости меня, Мина, – шепнул он, словно молясь.

Когда воздаяния не последовало, Тайт открыл глаза и узрел непроглядный мрак. Но нет… не совсем. Что-то блеснуло во тьме – белая искорка… она увеличилась… приблизилась – и быстро!

«И хвосты те усеяны шипами».

– Беги! – предупредил кто-то.

Когда Иона узнал говорившего, было уже поздно.

Пуля, заряженная и измененная в своем нечестивом странствии, рикошетом вылетела из имматериума и ударила Тайта между глаз в проблеске серебристого света.

Проповедь первая Исход

Отделение от собственной сути и множества ее дивных заблуждений – первый и самый широкий шаг по дороге к Становлению.

Истерзанный Пророк,
«Проповеди просветительные»

Глава первая. Милосердие

I

Свидетельство Асенаты Гиад – заявление первое.
Залив Исхода, Витарн, 419. M40

Моя досточтимая канонисса, я приступаю к писанию сего документа с определенной неохотой, но со дня моего прибытия на Витарн прошло уже несколько суток, и у меня нет права далее откладывать исполнение данной вам клятвы. По вашему дозволению я отправилась в этот зловещий священный мир и по вашему распоряжению обязана отчитываться обо всем, что обнаружу здесь. Первое наполняет меня радостью, ибо я долго стремилась вернуться на родину, но, должна признаться, второе мне вовсе не по душе. Служить лазутчицей, да особенно среди тех, кто открыл мне глаза на величие Бога-Императора и принял меня в наше благочестивое сестринство, кажется предательством. Я обязана Последней Свече не только жизнью – без ее направляющего света я заблудилась бы задолго до того, как выучилась искать.

Учитывая обстоятельства, верю, что вы поймете, почему я отвергла удобное электростило ради пера и пергамента. По моему разумению, эти освященные веками принадлежности помогают обрести серьезность мыслей, недоступную при использовании менее осязаемых пальцами инструментов. Больше того, они побуждают к прилежанию, создавая ощущение, что ты оставляешь в мире свой след. Если уж я решила написать отчет, так пусть он будет тщательным и долговечным.

Начать следует с некоторых соображений о Последней Свече, какой я знала ее в молодости и какой, не сомневаюсь, она осталась по сию пору, – образце святости, простоявшем больше тысячи лет. Хотя мы с вами подробно обсуждали мою прежнюю секту, я чувствую, что честь обязывает меня формально запечатлеть мои воззрения.

Вам хорошо известно, моя госпожа, что внутри Культа Империалис как единого целого всегда существовали организации с особыми обычаями или интерпретациями Божественной Истины, противоречащие ортодоксальным уложениям. Такие отклонения рождаются, например, из невежества, высокомерия или же искренней тяги к просвещению, однако все их носители неидеальны. Порой изъяны отступников безвредны, но мы безжалостно искореняем их. Иногда они происходят от злонравия и приносят один только вред, и все же мы позволяем ренегатам процветать. Я видела миры, где творятся непроизносимые жестокости, облагороженные именем Бога-Императора, – празднества мучеников, на которых несчастные люди сжигают себя во искупление грехов своих повелителей; парады самобичевания, где участники упиваются своим унижением; даже ритуальные крестовые походы детей (по сути, настоящие массовые убийства)! Подобное варварство позорит Его непрерывное самопожертвование и нашу честь, однако же подозрения у Конвента Санкторум вызвала Последняя Свеча – секта, основанная в нашем благословенном ордене!

Простите меня, ибо я знаю, что мне не по чину проводить границу между допустимым инакомыслием и ересью, но, где бы ни пролегала сия черта, я уверена: Последняя Свеча не пересекала ее. Ни по ошибке, ни по греховному умыслу. На протяжении десятилетия, проведенного в конгрегации, у меня ни разу не возникло повода усомниться в ее набожности. Если у членов моей прежней секты и есть недостаток, то заключается он, конечно, в избытке смирения. Однако же блаженная святая Арабелла говаривала: «Умным женщинам завидуют, поэтому мудрые стараются не привлекать к себе внимания».

Я полагаю, что сестры Последней Свечи и умны, и мудры, а потому служат Империуму в затворничестве, применяя свои таланты к целительству и благочестивым раздумьям, а не к участию в славных крестовых походах насаждения веры. Они взирают на божественное внутри себя!

Чтобы разобраться в особенностях Последней Свечи, вам необходимо понять мир, избранный сектой под пристанище, ибо они неразрывно связаны, как вера и пламя. Хотя я провела вне Витарна больше двадцати лет, образы его истерзанных бурями океанов и устремленных ввысь гранитных островов навеки запечатлены в моем сердце. Ледяной воздух планеты – здесь ведь всегда холодно! – напоен неземной животворной силой, которая обостряет чувства и закаляет дух, побуждая человека проявлять себя с лучшей стороны.

Не сомневаюсь, что в сем мире обитает и тьма. Так, в юности я порой ощущала ее присутствие, словно призрачное пятно на реальности. Я не сумела ни разобраться в его сути, ни выбросить его из головы, но оно – ничто по сравнению с безбрежной благодатью Витарна. Никто из тех, кто странствовал по семи усыпанным храмами шпилям Кольца Коронатус или взирал на увенчанную собором гору, возвышающуюся над ними, не усомнится в непорочности их зодчих. Каждая вершина отведена под восхваление одной из семиединых Добродетелей Просветительных, а окруженный ими колосс – монумент явному предначертанию человечества! Я покорно надеюсь, что однажды Витарн признают истинным миром-святыней Империума. Разве может столь сиятельный край оказаться не богоугодным?

Вновь прошу у вас прощения за дерзкие речи, моя госпожа. Я пишу эти слова под раскаты грома – еще далекие, но приближающиеся с каждой строчкой – и, сознаюсь, предвкушение грядущей бури побуждает меня выражаться прямо. Мало какие переживания горячат человека сильнее, чем нахождение в море во время одного из великих штормов Витарна! Надвигающийся вихрь подвергнет тяжким испытаниям не только наше судно, но и нас, вверивших свои души прочности корабля, однако я приветствую такую проверку!

Вы – моя повелительница, но вы также всегда были моей самой верной подругой и второй свечой в ночи. Возможно, только ваша вера помогла мне пережить мою третью смерть и пробудиться к четвертой, прекраснейшей жизни. Я исполню мой долг бдительности перед Конвентом Санкторум без колебаний и предвзятости. Если в Последней Свече действительно вершат ересь, как того страшится наша почитаемая настоятельница, то, не сомневайтесь, я отыщу оную. Однако же я считаю, что мои прежние наставницы покажут себя не просто невиновными, но образцовыми в своей чистоте. Они доверяют мне; молюсь, чтобы мое предательство стало ключом к их оправданию.


Словно желая подчеркнуть последнее слово, в небе прогремел гром. Светосферы, свисающие на цепях с потолка каюты, моргнули и закачались на цепях в такт волнению океана. Путевой дневник пополз со столешницы, но женщина резко придавила его рукой. К счастью, сам стол был привинчен к полу, как и вся прочая мебель, покрытая замысловатыми резными узорами. В заливе Исхода часто свирепствовали бури, и корабли, бороздящие его воды, строили с расчетом на ярость стихии. Тем не менее любому морскому переходу сопутствовали опасности, и здесь ежегодно погибало несколько судов.

– Исход взыщет плату, – сказала Асената Гиад вслух, хотя и находилась в каюте одна. – Пусть же гневный взор Его отсечет нас от неправедности!

Так происходило всегда. Паломники не могли – не имели права – рассматривать путешествие к священному архипелагу Витарна как простую формальность, поэтому единственный космопорт планеты располагался на далеком острове Розетта. Странникам приходилось добираться до Кольца Коронатус через океан, и вояж, продолжавшийся одиннадцать дней, сам по себе был таинством. Пилигримов ожидали испытания на отвагу сердца и крепость желудка, но в первую очередь – на стойкость веры. Хотя принадлежащие секте баржи типа «Всепрощение» отличались прочностью корпусов и проходили торжественные обряды благословения, преодолевали залив они только по милости Императора.

Сквозь вой шквалов пробился звон корабельной рынды: колокол сзывал в часовню монахов-исходников. Им предстояло вновь и вновь читать литанию Исхода, пока шторм не умиротворится… или не взыщет платы. Эти иноки, обязанные служить на судне, имели право говорить только во время обряда, но утверждалось, что слова молитвы всегда звучат в их мыслях.

– В море я бросаю себя, дабы познал Он веру мою, – провозгласила Асената, вспомнив нужные фразы так отчетливо, будто произносила их только вчера. – В буре я бичую себя, дабы ощутил Он пламя мое. – Гиад замешкалась, но не потому, что забыла последнюю строку. – В бесконечность я раскрываю себя, дабы осудил Он меня за грехи.

«Надеюсь, мои прегрешения не обвинят всех нас», – подумала сестра, хотя и полагала такое маловероятным.

Несмотря на все ее недостатки, у Бога-Императора еще имелись замыслы насчет Асенаты: возвратиться на Витарн ее побудил сон, настолько яркий и часто повторяющийся, что его нельзя было не счесть знамением свыше. На родине ее ждала некая миссия, даже если Гиад еще не знала, какая именно.

Каюта вновь покачнулась, и в иллюминаторах сверкнула молния. На несколько мгновений мир превратился в дрожащий черно-белый негатив самого себя. Чуть позже по внешней стене забарабанили капли воды – на судно обрушился дождевой заряд.

Асената осознала, что улыбается. Как же приятно вернуться домой!

Устыдившись своего воодушевления, Гиад снова перевела взгляд на дневник. Стоило ей перечесть текст, как улыбка сменилась хмурой гримасой. Она выбрала неподобающий стиль: в частности, явно перебрала с восклицательными знаками. Обычно сестра не выказывала такой беспечности, такой… порывистости. Несомненно, свою роль здесь сыграл шторм, но гораздо больше влиял на нее сам факт пребывания на Витарне – и, прежде всего, шанс снова увидеть Первый Свет. Считалось, что сакральное пламя, которое уже дольше тысячи лет горело на шпиле великого собора Кольца Коронатус, зажег сам Истерзанный Пророк.

– «Истина – наш первый и последний неугасимый свет», – процитировала Асената. – «Говори лишь о том, что видишь и чего ищешь, ибо все иное – тьма».

Так звучали открывающая и закрывающая строки священного писания секты. Они закольцовывали великий круг откровения ее основателя. С тех пор как девятилетнюю Гиад постригли в Адепта Сороритас, она произносила эти слова каждую ночь – даже в мучительные годы кровавой третьей жизни, – но никогда еще не воспринимала их смысл так отчетливо.

«Мой доклад вызывает тревогу, потому что он честен», – рассудила женщина.

Кто-то захихикал, насмешливо и гортанно.

Резко обернувшись, Асената коснулась приколотого над сердцем значка в форме свечи и осмотрела каюту. Неровный свет не рассеивал тени в углах, однако они пустовали. Гиад была одна, если не считать стилизованных портретов Сестер Битвы, вырезанных на деревянной обшивке стен. Воительницы в броне неодобрительно взирали на нее глазами, раскрашенными эмалью.

Асенате вдруг захотелось уйти отсюда.

«Ну, начало положено», – решила она, закрыв дневник.

Даже если бы Гиад решила продолжить работу, то все равно бы не смогла писать: помещение тряслось, как фанатик в хватке горячечного сна.

Поблагодарив свое перо молитвой, Асената убрала его в футляр, а тот положила в медицинскую сумку. Женщина всюду носила с собой этот писчий инструмент, реликвию из хранилищ ее ордена, пусть и не особенно важную. Его кончик некогда изготовили из резцового зуба давно умершего архиерея, прославившегося красноречием, но большее значение для Гиад имело то, что перо ей вручила на прощание ее госпожа, канонисса Сангхата. Она, повелительница Вечной Свечи, знала, что подарок пригодится беспокойной сестре, – точно так же, как чувствовала, что ее подруга должна отправиться на Витарн, хотя и не понимала почему.

«А согласилась бы Сангхата, если бы я рассказала ей все?»

Асената выбросила этот вопрос из головы: ее ждали безотлагательные дела. В обмен на разрешение совершить паломничество Гиад согласилась не только составить отчет, но и выполнить иную службу. Долг ждал ее в лазарете «Крови Деметра».

В пятидесяти одной ипостаси…


– Не к лицу абордажникам так помирать, – прошипел Фейзт, насупленно глядя в забрызганный дождем иллюминатор возле своей койки. – Лучше бы Резак нас прикончил. Подохнем тут, как землекрысы…

Гвардейцы, собравшиеся вокруг него в импровизированном изоляторе, согласно забормотали. Вокруг Толанда Фейзта всегда собирались гвардейцы, даже сейчас, когда в живых осталось так мало его товарищей. Больше половины выживших бойцов роты лежали в постелях без сознания или на грани обморока, закрепленные ремнями на время качки. Некоторые из ходячих раненых сидели на койках и, съежившись, кое-как переносили скручивающий кишки шторм, прибегая к молитвам или медитациям. Но основная масса солдат стянулась к их сержанту: цепляясь за что попало, они стояли и слушали его последнюю гневную тираду в адрес их судьбы. В мешковатых белых пижамах для выздоравливающих они скорее напоминали ватагу рассерженных привидений, чем воинов Астра Милитарум.

– Если уж тонуть, то по-чистому! – бушевал Фейзт. Его голос превратился в удушливый лихорадочный хрип, но гнев Толанда остался прежним. – Утопите меня в честной пустоте!

Даже в роте здоровяков сержант выглядел великаном: рост чуть выше двух метров, огромные руки и грудь, каким позавидовал бы и сервитор-гладиатор. Организм каждого пустотного абордажника улучшали искусственно выращенными мускулами и генно-метаболическими усовершенствованиями, но с Фейзтом произошел какой-то сбой, и его тело превратилось в грубую карикатуру на человеческую форму. Менее крепкий человек после такого происшествия стал бы изгоем или в лучшем случае ценимым в полку ярмарочным уродом, однако Толанд сотворил из себя легенду.

– Буря голодна, – продолжал он. – Хочет покончить с нами, братья.

Никто иной в роте не называл сослуживцев «братьями». Никто иной не имел такого права.

«Бойцы всегда слушались его, – подумал комиссар Лемарш, наблюдая за группой солдат с койки у входа в лазарет. – Даже когда ими командовал капитан Фрёзе, они слушались Фейзта. И до сих пор поступают так, хотя он быстро угасает».

– Нас тут… не должно быть, – говорил Толанд, выталкивая слова в паузах между все более судорожными вдохами. Он лежал обнаженным до пояса, за исключением бинтов вокруг живота. – Нас поимели. Просто… выкинули.

Его товарищи ответили на это неловким молчанием.

– Сестра Асената сказала, что в Кольце есть госпиталь, – неуверенно произнес специалист Шройдер. – Лекари из Последней Свечи нас залатают, сержант-абордажник.

– А ты слушай больше, брат, – мрачно отозвался Фейзт.

– Она не стала бы врать, сержант, – настаивал Шройдер.

– Она есть Сороритас, да, – категорично добавил абордажник Зеврай со своим характерным акцентом.

– Верно, она не стала бы… – Толанд отвернулся от иллюминатора, и на его морщинистом лице блеснули глубоко посаженные глаза. – Но что, если солгали ей?

– Кто, сержант? – вмешался, нахмурившись, Гёрка.

Этот штурмовик-абордажник с бородой, выкрашенной в зеленый, во всей роте уступал в размерах только Фейзту и дрался поистине свирепо, но не обладал талантами в более возвышенных аспектах бытия.

Например, мышлении.

– Не знаю, – просипел Толанд. – Но кто бы решил построить госпиталь посреди океана… в нескольких днях пути от ближайшего космопорта? – Он покачал головой. – Что-то… не стыкуется.

Лемарш хотел отчитать его, но передумал. Толанд испустит дух еще до того, как судно прибудет в порт, и бредовые речи сержанта умолкнут вместе с ним. Чудо, что Фейзт вообще продержался так долго – благодаря как своей невероятной выносливости, так и заботам сестры-госпитальера, – однако вскоре чудеса закончатся. Обругав умирающего, комиссар ничего бы не приобрел и, возможно, многое бы потерял.

«Пожалуй, он даже попробовал бы убить меня, – холодно рассудил Лемарш. – Или все они».

В роты Экзордийских пустотных абордажников набирали только гвардейцев-ветеранов из обычных полков Астра Милитарум. Они больше напоминали элитных Отпрысков Темпестус, чем простых солдат, за которыми Ичукву Лемарш присматривал ранее. Как следовало из названия подразделения, оно специализировалось на операциях в космосе: штурмах звездолетов или перестрелках в невесомости и вакууме, где «верх» и «низ» становились абстрактными понятиями, а насилие вершилось в почти полной тишине.

«Спаяны кровью, закрыты от пустоты, – так звучал девиз абордажников. – Духом готовы к зачистке!»

За два года службы с бойцами роты «Темная звезда» комиссар Лемарш сражался на самых странных и опасных полях битв в своей долгой карьере. Он бился с эльдарскими налетчиками в безвоздушных недрах полой луны, распадавшейся вокруг неприятелей, и искоренял паукообразных паразитов, расселившихся на обшивке боевого корабля. В тот раз только магнитные ботинки удерживали Ичукву от падения в бездну над ним.

Однажды гвардейцы разрезали корпус пиратского крейсера в районе мостика, тем самым прикончив экипаж без единого выстрела. Комиссар зачарованно смотрел на людей, выброшенных из отверстия: извиваясь и истекая кровью, они проплывали мимо него, вращаясь в полете, как наглядные доказательства победы. Да, Ичукву прошел через потрясающие сражения и ценил память о любом из них. Даже о последнем, в котором он лишился ноги, а рота фактически погибла.

«Резак…»

Из двухсот пятидесяти абордажников, вошедших в ту кристаллическую мясорубку, уцелели всего семьдесят семь, и многие скончались от ран в следующие несколько часов. Бойцы, втиснутые сейчас в лазарет на борту морского судна, были последними из «Темной звезды».

«Из нас», – поправился Лемарш, хотя и знал, что гвардейцы никогда не примут его к себе. Ичукву досконально овладел их методами войны и прошел с ними через пару десятков уникальных преисподних, но так и остался посторонним.

Конечно, так произошло бы в любом полку. Как же еще комиссару исполнять роли судьи, присяжных и палача своих подопечных? Мужчинам и женщинам, носившим алый кушак, полагалось оставаться посторонними. Лемарш жертвовал узами товарищества без колебаний, пока его не направили в роту «Темная звезда», где он наконец отыскал воинов, достойных его самого. Людей, которых Ичукву с гордостью назвал бы равными себе. А в ответ они возненавидели его – не из страха, нет. Просто само присутствие политофицера намекало, что абордажники могут испугаться. Позорило их.

– Вас явно что-то беспокоит, комиссар. Рана по-прежнему болит?

Спрятав удивление за улыбкой, Лемарш повернулся к женщине, стоявшей рядом с его койкой. Она, как всегда, ступала поразительно тихо. Когда она вообще зашла в каюту?

– Фантом моей ноги упокоится только после того, как мне приделают новую, сестра, – ответил Ичукву, указывая на пустоту ниже левого колена. – Но я давно уже не обращаю на него внимания. Жалею только о том, что потерял вместе с ногой сапог – хорошая была обувка…

К изумлению Лемарша, женщина ответила на его улыбку. Прежде сестра только хмурила брови на серьезном бледном лице. Другие мужчины, пожалуй, сочли бы, что в этот миг она стала выглядеть моложе или даже привлекательнее. По мнению Ичукву, улыбка лишь подчеркнула, заострила ее суровость.

Конечно, не потому, что сестра Асената была уродливой. Да, ее лицо не отвечало традиционным понятиям о красоте – слишком длинное, чересчур жесткое, расчерченное множеством шрамов, – но высокие скулы и темные глаза на всех производили впечатление. Просто это лицо не подходило для улыбок.

«Особенно предназначенных мне», – заключил Лемарш.

Он знал, что Гиад презирает его, хотя женщина всегда вела себя подчеркнуто вежливо. Госпитальеры редко относились с благосклонностью к людям его призвания.

– Шторм радует вас, сестра? – рискнул предположить Ичукву.

Ее улыбка исчезла.

– Я лишь приветствую, что Бог-Император судит нас.

Лемарш кивнул:

– Этим так называемым Исходом?

– Вам известно про обряд Переправы? – Судя по голосу, Асената удивилась.

– Сестра, долг требует от меня изучать все угрозы, с которыми сталкиваются мои бойцы. Да, перед высадкой я прочел информационную брошюру.

– И что скажете, комиссар?

– Что этот обычай чрезвычайно… непрактичен. Особенно если путники тяжело ранены.

– На священном архипелаге не рады посетителям, и госпиталь там не предназначен для посторонних, – мрачно произнесла Гиад.

– Но все же мы здесь, сестра.

– Комиссар, вашу просьбу поддержал орден Последней Свечи. Как ваши солдаты, так и их раны совершенно исключительны, поэтому для вас и сделали исключение. Вы поистине благословлены.

– И правда, сестра, – согласился Ичукву. – Кроме того, я сам родился на планете с настолько же необычными традициями. – Лемарш указал на ритуальные шрамы, покрывающие его щеки. Он получил их в шестилетнем возрасте, когда показал себя воином. – Не мне судить чужие обычаи.

– Вы – непредвзятый комиссар?

«Уж не притаилась ли в ее тоне насмешка?»

– Вовсе нет – сосредоточенный на службе. У меня другие обязанности. – Ичукву улыбнулся снова, но уже широкой безрадостной ухмылкой, которой одарял заблудших солдат перед тем, как исполнить свой тяжелейший долг. Он не наслаждался казнями, только хотел, чтобы грешники отправились на окончательный Суд, полностью осознавая собственную бестолковость. – А вы, сестра, что думаете о наших хозяевах?

– Их госпитальеры прекрасно подготовлены, – ответила Асената. – Не сомневаюсь, сестры Бронзовой Свечи изготовят отличный аугментический протез и избавят вас от увечья.

«Я не об этом спрашивал, сестра».

– У них тут столько свеч, – беззаботно произнес он вслух. – Серебряная, бронзовая, железная, но они вечно болтают о «последней». А еще ведь есть «вечная» свеча, символ вашего ордена. – Лемарш показал на герб, вышитый на белой накидке Гиад. – Признаюсь, я окончательно в них запутался.

– Все они – испостаси единого сосуда, ибо каждая свеча пылает вышним огнем Бога-Императора.

– Но наши хозяева не принадлежат к вашему ордену? – не отступал Ичукву.

– Последняя Свеча зажжена от пламени Вечной, но лучится собственным светом. – Гиад склонила голову. – С вашего позволения, комиссар, я займусь другими ранеными.

«Ты не та, кем кажешься, сестра», – подумал Лемарш, глядя, как она подходит к постели напротив.

Ичукву понял это еще несколько месяцев назад – точнее говоря, в первые мгновения их знакомства. Асената и другие госпитальеры встретили изувеченных солдат «Темной звезды» на борту «Асклепия», когда остатки роты доставили туда после боя в Резаке. За время странствия в пустоте Гиад показала себя самой умелой и сострадательной из сиделок, хотя неизменно прятала свою доброту под маской строгости. К тому моменту, как звездолет достиг Витарна, абордажники уже считали Асенату частью подразделения. Кое-кто даже называл ее «сестра Темная Звезда», пусть и за глаза.

«Они любят тебя», – решил комиссар, наблюдая за тем, как светлеют лица гвардейцев при виде женщины, обходящей лазарет. Порхая по содрогающейся каюте с легкостью бестелесного духа, она задерживалась возле каждого раненого и по мере сил облегчала их страдания.

«Они любят тебя, и по праву. Но не видят, кто ты на самом деле, Асената Гиад».

Возможно, сейчас женщина, взявшая солдат под крыло, ступала по пути целительницы, но манера поведения и шрамы указывали, что когда-то она ходила по другим, менее ровным дорогам. Под чопорной белой накидкой и апостольником скрывалась воительница. Вроде бы ничего необычного: Адепта Сороритас перемещались между различными структурами своей организации, если того требовал долг, однако Лемарша тревожила таинственность, окружающая сестру милосердия.

Секреты прятались за любым ее словом и жестом, будто след из теней, ускользающий от взора Ичукву, но ничто не беспокоило его сильнее, чем невольная улыбка, которой Асената сегодня приветствовала шторм. Хотя в первую секунду комиссар не распознал выражение лица Гиад, его озарило во время разговора с ней.

Так не улыбаются лекари или бойцы.

Так улыбаются только палачи.


– Хочу умереть… стоя, – сказал Фейзт невыносимой женщине, которая только что отругала его.

– Сержант, вы умрете, только если сами захотите, – спокойно произнесла она. – Я уже предупреждала вас об опасности ненужных движений.

– Надо было… увидеть ее. – Толанд мотнул головой в сторону иллюминатора. – Бурю.

Товарищи Фейзта смылись, пока сиделка распекала его за то, что он вылез из койки. Толанд их не винил – никто не мог переспорить сестру Темную Звезду.

– Я сохраняла вам жизнь, сержант. Выходит, зря тратила время? Зря тратила благостыни Императора?

– Мне каюк… сестра. – При каждом вдохе ему казалось, что он втягивает в легкие битое стекло. – Догадался… по их глазам.

– А по моим?

– Не понял… о чем вы.

Гвардеец раскачивался, как одурелый, и мир качался вместе с ним – нет, против него, растягиваясь в слишком многих направлениях сразу.

«Вот-вот порвется, – осознал Фейзт. – В любую секунду…»

Сестра Темная Звезда подступила к нему:

– Ты видишь свою смерть в моих глазах, сержант-абордажник?

– Я…

В тени под ее белым апостольником он разглядел только две одинаковых лужицы черноты. И в них не было ничего. Как такое возможно? Они поглотили бы все, что оказалось бы слишком близко к ним. Значит, она – Пустотный Ангел, так?

Толанд яростно затряс головой, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями.

«Мне нельзя тут находиться, – вспомнил он. – Никому из нас».

Фейзт уже не был уверен ни в чем, кроме этого, но когда он попытался сказать сестре – предупредить ее, – то не сумел выдавить ни слова.

– …Ксенофрагменты в твоей груди можно удалить, – говорила женщина. – Бронзовой Свече под силу исцелить тебя, но ты должен бороться.

«Я и… не прекращал!»

Сестра положила ладонь на забинтованное туловище Толанда. Касание холодило льдом, но ее глаза теперь ожили и лучились сочувствием. Оно почему-то терзало солдата сильнее, чем осколки, рвущие ему кишки. Лишь через пару секунд Фейзт понял, в чем причина: жалость Асенаты вызывала в нем стыд.

– Обратись к Свету Императора и наберись сил, – настоятельно произнесла она. Затем выражение лица Гиад вновь ожесточилось, превратившись в насмешливую ухмылку. – Ты трус, Толанд Фейзт? Слишком слабый, чтобы выкарабкаться? Или ты все-таки выживешь?

– Всегда… выживал, – задыхаясь, ответил гвардеец, и у него подкосились ноги.

II

Когда Асената наконец вышла из лазарета, шторм бушевал по-прежнему. Хотя начался он много часов назад, сестра чувствовала, что до пика мощи еще далеко. Им предстояла тяжелая переправа.

Вздохнув, она прислонилась к стене коридора, сползла на палубу и села, задрав колени. Да, недостойная поза, однако Гиад крайне устала – как телом, так и душой, – пока поддерживала образ безупречного целителя, в котором явно нуждались ее пациенты-почитатели. Обходя палату, она ни разу не оступилась и не выдала своих чувств, скрываясь под завесой уверенной походки и безмятежности…

«То не истина, сестра! – пришла к ней незваная, но и неопровержимая мысль. – Твое лицедейство не обманывает никого, и уж точно не тебя саму».

Закрыв глаза, Асената вспомнила, как безотчетно улыбнулась – и кому, этому гаду Лемаршу! – а потом едва не сорвалась в разговоре с Фейзтом. Хотя сержант слыл героем, и Гиад не сомневалась в его силе, упрямство бойца изматывало ее. Комиссар часто намекал, что, возможно, ради блага роты ее неформальному командиру стоило бы поскорее отправиться к Императору, но сестра лишь решительнее принималась спасать жизнь гвардейца. И о Сакральное Пламя, тот нисколько не облегчал ей работу!

Сегодня Асената еще раз вытащила Толанда, пусть и сама почти не понимала, как ей это удалось и сколько еще он протянет. Меняя сержанту повязки, Гиад увидела, что рваные раны под ними воспалены и гноятся. Помогавших ей абордажников чуть не стошнило от смрада, однако сестра даже не вздрогнула.

«Нет, ты бранилась! Весьма красочно и непристойно!»

А потом она простонала, дойдя до Глике. Солдат лежал пластом, и его подушка вымокла от крови, сочившейся из ушей. Поскольку на ощупь тело оказалось теплым, скончался боец незадолго до прихода Асенаты, но никто не слышал, как он умирал. Возможно, Конрад не страдал…

«Опять увертки! Ты же видела его лицо. Может, смерть была и быстрой, но очень мучительной!»

– Исход взыщет плату, – пробормотала Асената, надеясь вернуть прежнюю уверенность.

Фраза показалась ей бессмысленной по сравнению с остекленевшим взглядом Конрада Глике. В глубине души Гиад знала, что обряд Переправы не связан с кончиной солдата. Как и шесть абордажников, испустивших дух по пути к Витарну, он умер из-за чужеродной скверны в организме. Хирургеоны «Асклепия» назвали ее режущим мором.

«Подходящее имя для убийцы!»

– Поганое имя, – поправила себя Асената.

Все выжившие бойцы «Темной звезды» так или иначе пострадали на последнем злосчастном задании роты, но определить степень опасности их ран для жизни оказалось непросто. Одни гвардейцы лишились конечностей, других вскрыли с почти ювелирной точностью. Объединяло пораженные участки то, что они почернели от обморожения и были нашпигованы крошечными, словно кружевными кристаллами. Медике по возможности обработали раны, но удалить осколки просто не сумели. При каждой попытке инородные тела дробились, распространяя заражение и ускоряя гибель пациента. Несколько солдат, в том числе комиссар, получили относительно локализованные травмы, что позволило полностью удалить им порченую плоть. Большинству же бойцов хирургеоны не смогли подать никакой помощи.

«Никакой надежды!»

– Вот уж нет, – возразила Асената.

Если бы абордажники по воле случая попали к более догматичным целителям, их судьба была бы решена, ведь Астра Милитарум никогда не испытывала недостатка в одном ресурсе – живой силе. Даже лучшие гвардейцы считались расходным материалом, не говоря о тех, кто, вероятно, уже никогда не вернется в строй. Однако орден Вечной Свечи резко выделялся даже на фоне других подобных организаций Империума. Его члены в своих делах руководствовались состраданием.

– Часто заявляют, сестра, что есть только война, – сказала канонисса Сангхата, приветствуя ее в ордене. – Наше призвание – доказать иное, пусть мы всего лишь одинокий лучик во тьме.

Ее слова ознаменовали начало четвертой жизни Асенаты Гиад.

«Начало лжи!»

– Или моего истинного искупления.

И все же два десятилетия трудов на поприще целительства не затянули ран в ее душе и не стали бальзамом, что унял бы вытекающие из них кошмары.

«Как ты думаешь, тебя испытывают?»

– Я в этом уверена, – решила сестра, открыв глаза. – Шторм – лишь зримое воплощение Исхода.

Асената заставила себя подняться на ноги, но помедлила, не зная, куда идти. Мысль о возвращении в каюту почти ужаснула ее. Также Гиад не могла выбросить из головы мысли о Конраде Глике – стеснительном парне, который, в отличие от большинства сослуживцев, никогда не хвалился подвигами в боях и обладал редкой кротостью. Один из лучших абордажников…

«Один из слабейших, иначе бы не умер!»

Сколько еще гвардейцев скончаются до того, как Асената сложит с плеч бремя заботы о них? Именно она предложила отправить раненых на лечение в ее прежнюю секту – Последняя Свеча не знала себе равных в целительском мастерстве, превосходя даже родительский орден, – но не собиралась становиться их духом-покровителем. Гиад прибыла сюда не ради этих искалеченных людей.

«Однако же у солдат нет других опор, санитарок и дивных ангелов милосердия, сестра!»

– Меня призвали к более славному труду, – пылко заявила себе Асената.

«Верно, можно примкнуть и к другим ангелам. Они мрачнее, кровавее, ярче – стремись же стать такой!»

Собственная озлобленность смутила женщину. Гиад хотела помолиться, но слова не шли с языка. Ей требовалось нечто осязаемое, способное помочь сосредоточиться. Возможно, судовая часовня? Да, нужно присоединиться к монахам, проводящим обряд. Так она встретит свой Исход праведным образом.


Комиссар Лемарш натянул одеяло на лицо рядового Глике. Труп останется в лазарете до утра – во время бури его не удалось бы перенести с подобающим уважением, особенно учитывая, что койка бойца находилась в дальнем конце каюты. Абордажники встретили известие о смерти Конрада с привычным стоицизмом… но ведь никто, кроме стоящего рядом Райсса, не видел искаженных страданием черт солдата.

– Лейтенант, сестра Асената полагает, что нам лучше не распространяться о подробностях кончины нашего товарища, – тихо сказал ему Ичукву. – Я согласен с ней.

– Хорошо, комиссар, – ответил офицер, но с явной неуверенностью.

– Вы возражаете, лейтенант?

– Мне это не особо нравится, сэр, – признался Райсс, проводя рукой по коротко стриженным светлым волосам. Хотя на кисти не хватало двух пальцев, офицер принадлежал к немногочисленным счастливчикам. Он не получил глубоких ранений, поэтому хворь его не затронула. – Абордажники выживают или гибнут вместе. Между нами нет секретов. «Спаяны кровью», сэр.

– Восхитительный принцип, но в данном случае неразумный. – Лемарш застегнул ремни поверх одеяла. – Как вам известно, боевой дух у нас падает. Учитывая также, что состояние сержанта Фейзта по-прежнему ухудшается…

– Сержант-абордажник выкарабкается. Он всегда… – Райсс умолк, осознав, что дерзко перебил Ичукву. – Виноват, комиссар.

– Продолжайте, лейтенант.

– Этот парень – натуральный космодесантник, сэр. Его нельзя убить.

«Никакой он не космодесантник, – устало подумал Лемарш. – И любого человека можно убить, даже если он из Адептус Астартес».

Иной вариант почему-то казался ему неприятным.

– Проповедник Мурнау говорил, что сержант благословлен Троном.

Почтительное выражение на лице офицера – простом, но привлекательном, с квадратным подбородком, – раздражало Ичукву. Райсс ведь командовал Фейзтом!

– Всякий раз, – продолжал лейтенант, – когда что-нибудь сбивает его с ног, он поднимается, став еще сильнее. По его словам, он так часто дрался со смертью, что в конце концов они побратались.

– Нет ничего дурнее вражды между братьями, – заметил Лемарш, цитируя мемуары лорда-комиссара Артемьева. – Поистине нет распрей более озлобленных и постыдных.

Офицер бессмысленно посмотрел на него, и Ичукву вздохнул. Несмотря на воинские умения, его подопечные были людьми безыскусными. С ними не стоило вести ни изысканных бесед, ни споров.

– Вы будете молчать о том, как умер абордажник Глике. – Лемарш одарил Райсса своей самой ледяной улыбкой. – Вам понятно, лейтенант?

– Так точно, комиссар.

Произнесено с покорностью, но без страха. Впрочем, Ичукву и не ждал чего-то меньшего от единственного выжившего лейтенанта «Темной звезды». Абордажники сейчас нуждались именно в таком лидере – непоколебимом, дисциплинированном и чудесно предсказуемом. Надо только вывести его из тени Фейзта.

– Распорядитесь, чтобы солдаты не трогали тело Глике. – Лемарш подхватил свою трость с навершием в форме орла. – Отдадут ему почести позже.

«Когда от трупа уже избавятся…»

– Сошлитесь на требования гигиены. Скажите им, что так велела сестра Асената.

– Понятно, сэр.

Отвернувшись, комиссар мучительно заковылял к своей койке. Спину он держал прямо, невзирая на качку. Даже для столь краткой официальной процедуры Ичукву ранее надел форменную фуражку и черную шинель поверх больничной пижамы. Он понимал, насколько важны внешние атрибуты власти, но примитивный протез, закрепленный на левом колене, принижал достоинство Лемарша. Искусственная нога постоянно лязгала и волочилась по полу.

«Что убило тебя, Глике?» – задумался комиссар.

Режущий мор никогда не приводил к хорошей смерти, но никто из его жертв не испускал дух с таким выражением лица, как Конрад. Он испытал не только боль, но и ужас. Возможно, в бреде Фейзта таилось рациональное зерно.

Нечто зловещее чудилось Ичукву в океане Витарна, особенно после начала шторма.

Он остановился возле постели сержанта-абордажника. Сестра Гиад велела переоборудовать койку для огромного бойца, однако ступни Толанда все равно вылезали за край. Грудь спящего гвардейца судорожно вздымалась и опадала.

– Толанд Фейзт, ты преданно служил Императору, – прошептал Лемарш.

Великан застонал, будто услышав его слова, но комиссар знал, что это невозможно. В сержанте не было ничего благодатного или неземного, как ни хотели бы его товарищи поверить в обратное. Они примут истину лишь после смерти Толанда.

– Твоя служба окончена. Мир тебе, брат.

Ичукву ценил способности бойца, но в отношении Фейзта постоянно звучали какие-то несуразные высказывания – так идеи о предательстве роятся вокруг незащищенного разума. И еще та история с его странным поведением в битве против резаков, когда сержант словно бы… забылся.

Нет, он стал слишком непредсказуемым, и с этим нельзя мириться. После того как сержант умрет, Райсс укрепит свою власть и восстановит порядок в роте.

«Даже если от роты остался только взвод, – признал Лемарш, – да и тот сокращается…»


Асената почти бежала по качающемуся проходу, хватаясь за леера. Исполинская «Кровь Деметра» могла похвастаться семью обширными палубами, но Гиад быстро разобралась в сплетениях узких коридоров и спиральных лестниц судна. Она не имела права входить только на мостик и в машинное отделение, а также в каюты других – немногочисленных – странников.

В порту Розетты вместе с группой Гиад на борт поднялось отделение Сестер Битвы. По изукрашенной силовой броне серого цвета и специальному оружию Асената узнала в них целестинок, элитных воительниц Железной Свечи. Одна из пяти женщин была ростом со среднего абордажника и почти не уступала им в ширине плеч. В отличие от спутниц, ходивших с обнаженной головой, громадная Сороритас постоянно носила вытянутый к затылку шлем типа «Каститас» и не выпускала из рук мелта-ружье. Как правило, все пять сидели у себя в каютах. Гиад решила не знакомиться с целестинками, уверенно полагая, что не сойдется с ними.

Кроме сестер, она заметила в порту только одного путешественника – высокого мужчину в грубой серой рясе бродячего проповедника. Облик незнакомца скрывал капюшон, но Асената могла представить, как он выглядит. Наверняка у него бритый череп, кустистая борода и свирепые черты, застывшие в кривой гримасе порицания, а взор – пронзительный, выискивающий грешников. Многие служители Экклезиархии обладали такими лицами, и не просто так, однако священный Витарн в них не нуждался, и Гиад не желала встречаться с еще одним пастырем.

– Я устала от них, – призналась себе Асената.

Она уже слышала благозвучные песнопения монахов-исходников. Очевидно, теперь до часовни рукой подать.

Стоило женщине подхватить литанию, как ее дурное настроение развеялось. За следующим поворотом коридор закончился двумя медными дверьми, покрытыми резьбой, изображающей бурные волны Исхода. Перед ними стоял служка, одетый в сутану с высоким воротником и головной убор в форме корабля с деревянной свечой на месте мачты. Его круглое лицо было присыпано белой как мел пудрой, а губы подведены кобальтовой синью и проткнуты парой десятков колец. Подойдя ближе, сестра поняла, что золотые украшения сшиты вместе и мужчина не способен открыть рот. Такой традиции она не помнила. Обычай показался ей чуть безвкусным, но ведь Гиад отсутствовала на Витарне двадцать лет. Разумеется, здесь что-то поменялось.

Асената приветствовала служку знамением Свечной Аквилы, и тот воспроизвел ее жест вычурными волнистыми движениями пальцев. Его ногти, выкрашенные черным лаком, щелкнули друг о друга.

– Я хотела бы присоединиться к исходникам в их молитвах, – официальным тоном попросила сестра.

Поклонившись, мужчина открыл двери, за которыми обнаружилась просторная семиугольная каюта с алтарем в центре. Гиад, коснувшись значка на груди, вошла внутрь и с упоением осмотрела богоугодное место, поражаясь его великолепию. На каждой стене висел шелковый гобелен, изображающий одну из Семи Добродетелей в обличье имперского святого. На створках дверей помещалась часть Веритаса, главнейшего из Воплощений. Ему соответствовал запитанный человек неопределенного пола – Истерзанный Пророк.

– Истина – наш первый и последний неугасимый свет, – прошептала Асената, обращаясь к абстрактной фигуре основателя секты.

Здесь муки Пророка выглядели более жестокими, чем на иконах, к которым привыкла сестра. Помимо картин духовного вспарывания, Гиад видела жуткие узоры крови и потрохов, выдранных из тела человека в рясе. Из темноты под уцелевшим капюшоном на нее пристально смотрел единственный глаз основателя, разбухший и налитый кровью от немыслимой сосредоточенности. Асенате совершенно не нравилась подобная трактовка, но она не могла отрицать, что гобелен производит мощный эффект.

«Откровение через страдание!»

Как бы разнородно ни выглядели Воплощения, каждое из семи держало стилизованную свечу, от пламени которой ореолом расходились круги. Спрятанные за тканью фонарики подсвечивали вышитые огоньки, создавая иллюзию настоящего горения и омывая часовню мягким сиянием.

Гиад перевела взгляд на фигуру Клеменции, добродетели, почитаемой в ее родном ордене. Как обычно, Милосердие символизировал Кровоточащий Ангел – хрупкая женщина в белой накидке и апостольнике сестры-госпитальера, – однако Асенате еще не встречались такие прочтения образа. Святая держала свечу обеими руками, и шесть концентрических окружностей рассекали ее лицо так, что казалось, будто оно распадется на куски от любого резкого движения. Капающая с фитиля кровь собиралась в сложенных чашечкой ладонях целительницы, перетекала через край и вливалась в лужицу у ее босых ног. На поясе госпитальера висели положенные ей хирургические инструменты, но они больше напоминали орудия мясника, а из медицинской сумки свисали влажные завитки кишок. Губы женщины застыли в ласковой улыбке, нисколько не сочетающейся с ее безумно распахнутыми глазами.

«Милосердие переплетено со злобой, сестра, ибо одно невозможно без другого».

От такой мысли Гиад замутило не меньше, чем от картины, и она решила не присматриваться к остальным гобеленам. Очевидно, мастер, украшавший «Кровь Деметра», предпочитал работать в гротескной манере. К сожалению, примеры таких художественных порывов нередко встречались в Империуме, однако Асенату крайне расстроило, что этот стиль добрался до Витарна.

Она повернулась к алтарю, на котором горела одна обычная свеча. Вокруг нее молились, стоя на коленях, семь выбритых наголо людей. В отличие от служки в безвкусно броском наряде, монахи-исходники носили простые набедренные повязки и ошейники из темно-серого чугуна. От кандалов к крючкам, размещенным по окружности престола, тянулись цепи, приковывающие иноков к месту их поклонения. Полуобнаженные монахи были истощены, но, подойдя ближе, Гиад ощутила, что они выносливы и крепки. Голодание как будто не ослабило их, а наделило какой-то глубинной жизненной силой.

И снова Асената столкнулась с чем-то непривычным. Да, исходники всегда соблюдали строгий пост, однако избегали подобных крайностей. Более того, плоть участников обряда покрывали характерные рубцы от самобичевания – ритуала, порицаемого в ордене Вечной Свечи по соображениям как гигиены, так и веры. А уж как несло от их немытых тел… Смешиваясь с ароматом благовоний, что пропитывал часовню, этот смрад превращался в даже худшую вонь, чем запах от ран Фейзта. Сестра громко поперхнулась, и молящиеся разом обернулись.

У каждого из них были сшиты веки.

«Им дозволено видеть только слабый огонек свечи. Он проникает сквозь их стянутую кожу, словно лучи угасающего солнца. Изящная идея, не правда ли?»

Веселые нотки, прозвучавшие в этом соображении, вызвали у Гиад большее отвращение, чем сами увечья, но тем самым она лишь породила новую злорадную мысль:

«Да ладно, дорогая сестра, не ты же их покалечила!»

Пытаясь отыскать источник звука, иноки наугад вертели головой, не прекращая читать литанию. Асената попятилась и подавила желание извиниться за вторжение – несомненно, так она еще сильнее взволновала бы монахов.

«Они скоро забудут о тебе. Души иноков настолько съежились, что их уже не заботит ничто, кроме покаяния».

Отступая к двери, Гиад еще раз мельком взглянула на Кровоточащего Ангела – и застыла. Женщина с гобелена смотрела прямо на нее, кривя губы в клыкастой улыбке. Изо рта святой выползал извивающийся змеиный язык, а кожу покрывали аккуратные чешуйки. Но при всей чудовищности таких искажений самым пугающим оказалось то, что теперь у целительницы было лицо Асенаты.

Что-то вцепилось ей в полу. Опустив глаза, сестра увидела, что один из исходников последовал за ней, натянув цепь до предела. Гиад, зашипев от омерзения, дернулась назад и вырвалась, однако монах продолжал слепо хвататься за воздух и шевелить губами, изрекая покаянные псалмы. Асената помимо воли снова взглянула на гобелен.

Кровоточащий Ангел вернулся к прежнему облику.

«Не стоит всегда верить тому, что видишь, сестра, – посоветовал лукавый внутренний голос. – Доверяй тому, что знаешь!»

Гиад вышла наружу и двинулась прочь по коридору. Служка у дверей не выказывал признаков недовольства. Хотя Асената жаждала как можно скорее убраться из этого гнусного места, шагала она степенно, пока не завернула за угол.

– Как?.. – спросила себя Гиад, прибавив ходу.

Само присутствие в часовне незрячих ничтожеств указывало, что здесь исповедуют Имперское Кредо в его самых жестоких и жалких аспектах. Исходники воплощали собой все, что Асенату научили отвергать ее наставницы из Вечной Свечи, – все, что раньше отвергала и Последняя Свеча. Как ее бывшая секта могла пасть столь глубоко и быстро?

«Может, не так уж глубоко и не так уж быстро…»

Задним умом Гиад поняла, что замечала тревожные признаки перемен еще в Розетте. Древний город-остров, который сестра помнила шумным и процветающим, превратился в тень себя прежнего. Его элегантные здания почти не ремонтировали, а их обитатели стали замкнутыми. Оба порта – космический и морской – охраняли отделения Сестер Битвы, облаченных в синевато-серую броню Железной Свечи и скрывавших лица за выступающими забралами шлемов. В ордене-милитант секты насчитывалось меньше тысячи воительниц, и Асената удивилась тому, как много их размещено в Розетте. Прежде они служили только на Кольце, оберегая сакральное пламя.

Угрюмый священник, который отвечал за отправку группы Гиад, отмахнулся от ее вопросов и пробурчал что-то неопределенное насчет брожений среди жителей порта. «Брожений?» Да в Свечном Мире никогда не было никаких брожений! Всех витарнцев, от нижайшего сборщика даров океана до самой канониссы-просветителя, при рождении крестили по обычаю Последней Свечи, и ее сияние объединяло людей до самой смерти.

«Слепило людей!»

– Я не хотела бы заглядывать в тени, – призналась себе сестра.

Завернув за угол, она остановилась и удивленно посмотрела в конец коридора. Там оказались двери в часовню и расфранченный привратник.

«Они ждут тебя?»

Неблагопристойно фыркнув, Асената развернулась и пошла обратно, раздраженная своей ошибкой. Да, коридоры почти не освещались, а из-за настенных панелей темного дерева в них становилось еще сумрачнее, но ведь Гиад хорошо знала схему судна. Несомненно, она заблудилась по рассеянности.

– Соберись уже, сестра, – пожурила себя Асената.

К счастью, буря успокоилась, и Гиад могла идти достаточно быстро. На ходу она вновь задумалась о сцене в часовне. Женщина часто видела примеры подобного варварства, выполняя задания Конвента Санкторум, но что же вызвало такие радикальные преобразования на Витарне? И как глубоко они проникли? Возможно, Конвент не без оснований подозревал ее прежнюю секту в ереси? Что, если…

Асената сбилась с шага, услышав знакомые песнопения. Неохотно завернув за угол, сестра увидела, что ее поджидают служка с пустым взглядом и открытые двери у него за спиной.

Гиад выругалась – больше от смятения, чем от злости, – и крутнулась на месте.

На третий раз она тщательно следила, куда поворачивает, однако уже через несколько минут снова вернулась к часовне. Застыв, женщина одной рукой коснулась святого значка, приколотого к накидке, а другой – лежащего в ее сумке футляра с пером, ища успокоения в вере и дружбе.

«Как считаешь, это и есть твое испытание?»

– Наверняка, – согласилась Асената, пятясь за угол.

Молясь вслух, она вновь двинулась прочь. Все коридоры казались идентичными, их однообразную цельность нарушали только иллюминаторы в медной оправе, вделанные во внешние стены, и изысканные светосферы, пунктиром тянущиеся по потолку.

Только сейчас Гиад осознала, что по дороге ей не попадаются двери, какой бы маршрут она ни выбирала. И где же трап, по которому сестра спустилась на эту палубу?

«Он прячется… или нечто убрало его?»

Минуя очередной иллюминатор, Асената что-то заметила и вернулась, решив посмотреть наружу. Поглощенная пейзажем, открывшимся ей за грязным стеклом, Гиад затаила дыхание. Молнии лениво извивались на черном небе, будто капли красок, стекающие по холсту, и ярко озаряли волны, медленно ползущие до самого горизонта. Нечто прогрохотало в вышине, и настил мелко затрясся. Лишь через несколько мгновений сестра узнала в протяжном шуме раскаты грома.

«Если буря стихнет окончательно, ты навсегда застынешь в ее оке».

– Никогда! – поклялась Асената.

От ее выдохов стекло покрылось корочкой льда. Гиад ощутила, что температура резко падает: свежесть сменилась холодом, а тот – стужей. Дрожа, сестра отвернулась от статичного зрелища и продолжила путь.

Вскоре она опять услышала песнопения.

– Нет. – Асената развернулась, твердо намеренная бороться с неизбежностью, но через пару коридоров снова вышла из-за угла к молельне.

И снова…

И снова…

«И так будет всегда, дорогая сестра!»

Ее пробрало морозом, более лютым, чем снаружи. Гиад осознала, что расстояние до часовни уменьшается с каждой попыткой сбежать. Время и пространство словно бы сжимались вокруг Асенаты, ведя к предначертанной судьбе, словно пастух агнца. Там сестру ждал Кровоточащий Ангел, сошедший с гобелена и воплощенный в изувеченном теле. Целительница, алчущая поделиться своими секретами с другой сестрой милосердия.

– Я не вернусь туда! – крикнула Гиад, отвергая нечто большее, чем саму часовню.

«Тогда тебе нужно вырваться!»

Метнувшись за следующий угол, Асената тут же прыгнула обратно, надеясь обмануть западню. Там, где секунду назад был только пустой коридор, возник манящий к себе спиральный трап. Бросившись туда с победным кличем, сестра вцепилась в перила, помчалась вверх, преодолевая по две ступеньки зараз, и выскочила на следующий пролет. Если она доберется до палубы уровнем выше, то, возможно, освободится от…

«Думала, все так просто?»

Уровнем выше палубы не оказалось. Лестница бесконечно обвивалась вокруг цилиндрического столба из перекрывающихся медных панелей с вертикальными люмен-полосами. Гиад вообразила, что секции трапа раскручиваются из пустоты где-то вверху и встают на положенные места, как фрагменты некоей механической головоломки, оставаясь за пределами видимости, но безупречно подстраиваясь под темп ее отчаянного бега. Игнорируя ноющую боль в мышцах, она неслась все дальше, пытаясь достичь неуловимого порога, где возникали ступени…

«От себя не убежишь, сестра! А если спрячешься, то тут же себя отыщешь».

Вскоре Гиад определенно поднялась выше верхней точки судна – макушки смотровой башенки, усеянной датчиками, – но по-прежнему не видела конца лестницы.

«И никогда не увидишь!»

Содрогаясь, Асената упала на колени. Ее измученные легкие пылали, с трудом втягивая ледяной воздух. Трап под ней поскрипывал и раскачивался, словно дерево в ураган. Интересно, он продолжал расти после того, как сестра сдалась? Гиад представила, что лестница удлиняется в обе стороны, создавая бесконечную пропасть ступеней как вверху, так и внизу.

«Как внутри, так и снаружи…»

– Мой Император, просвети меня… во тьме моей, – прохрипела Асената. Трясущимися руками она вытащила из медицинской сумки футляр с пером и поцеловала его. – Яви пламя… воли Твоей. – У сестры онемели пальцы, и ей никак не удавалось открыть защелку, но молитва проникала в сердце Гиад и наполняла ее голос силой. – Следуя свету Твоему, я избегну скверны. Следуя воле Твоей, я воздену Меч Справедливости. Следуя милости Твоей…

Осекшись, Асената безнадежно застонала: футляр распахнулся, и она увидела богохульство, таившееся внутри.

«Единственный неугасимый свет – тот, что ты зажигаешь сама, сестричка».

Благословенное перо было измазано в крови.

«Тот, что горит чернотой внутри тебя!»

Мир потух для Асенаты Гиад.


Теневые регенты Империума, эти бесхребетные середнячки, обрекли нас на существование в разоренном краю, где невежество восхваляют как добродетель, а постижение тайн проклинают как бессмертный грех. Пустыми словами и ослабляющими душу символами благочестия они приковывают нас к банальному бытию и тянут за эти цепи, пока мы возимся в мусоре наших отринутых грез, выискивая обрывки наслаждений. Жить по их законам – значит умирать во лжи внутри лжи! Разбей кандалы! Дай выход гневу и живи свободно, сообразно твоей воле и желаниям!

III

С пронзительным яростным воплем Асената вырвалась из тьмы в круговорот ветра и дождя. Высоко наверху раскачивались, словно маятники, громадные рынды, испускавшие, помимо звона, золотистый свет. Колокола-Кадила! Гиад поняла, что находится на верхней палубе судна и с головокружительной скоростью несется к борту Она лихорадочно попыталась остановить падение, но проскользила ногами по мокрому настилу и налетела на ограждение. Мгновение спустя корабль дернулся, толкнув ее вперед. Навалившись животом на леер, сестра повисла над волнами далеко внизу.

– Ну, давай! – прокричала она, взбудораженная собственным ужасом.

Гиад едва не соскользнула за точку невозврата, но в последний миг кто-то схватил ее за накидку и втащил обратно на палубу. Зарычав, она вырвалась и резко обернулась к своему спасителю, машинально принимая боевую стойку. Всего в паре шагов целительница увидела человека в серой рясе, расставившего ноги для устойчивости, и с трудом сообразила, что перед ней священник-воин, поднявшийся на борт в Розетте.

– Прости, сестра! – рявкнул он, перекрывая шум ветра, и поднял руки. – Если ты отвечала на зов Императора, я больше не стану мешать тебе!

Не говоря больше ни слова, мужчина отвернулся и зашагал к трапу, где остановился под металлическим навесом. Хрипло дыша, Гиад смотрела, как он достает палочку лхо и закуривает. Интересно, незнакомец уже стоял здесь, когда она выскочила на палубу, словно умалишенная? Почти наверняка…

«Что ты заметил, проповедник?»

Она затряслась, чувствуя, как исчезает неистовство, подпитанное адреналином. Асената уже промокла до нитки, и усталость вновь навалилась на нее тяжким грузом, но гораздо больше сестру заботило нечто иное. Вопросы носились вокруг нее, словно еще один шторм.

Как она поднялась на верхнюю палубу? Как выбралась из ловушки? Что?..

«Хватит! Не думай! Просто уходи, пока еще можешь».

Когда Гиад подошла к трапу, священник, как будто погруженный в раздумья, не обратил на нее внимания. Асенату подмывало молча проскользнуть мимо него, но, учитывая обстоятельства, такой поступок стал бы непростительным.

– Благодарю вас, проповедник, – сказала она официальным тоном. – Похоже, я обязана вам жизнью.

– Я просто длань Бога-Императора, сестра. Вы уцелели по Его милости. – Последовала пауза. Из-под капюшона рясы заструился дымок. – Однако… всегда пожалуйста.

– Мне хотелось помолиться на открытом воздухе, но, увы, идя по духовному пути, я оступилась на телесном.

Объяснение показалось нелепым даже самой Гиад, но священник воздержался от замечаний.

– Повезло, что наши дороги пересеклись, – добавила она.

– Совпадений не бывает, сестра.

– Тоже верно, сударь.

Асената повернулась к лестнице, но помедлила. Нет, она еще не готова вновь ступить на трап. Что, если капкан захлопнется вновь, как только Гиад коснется первой ступеньки? Что, если на этот раз она уже не выберется?

«Уходи, пока он не начал расспрашивать тебя!»

– Проповедник, что привело вас на Витарн? – вдруг поинтересовалась сестра.

Мужчина какое-то время безмолвствовал – видимо, раздумывал над ответом.

– Книга, – наконец произнес он.

– Значит, вы занимаетесь исследованиями? Витарн – правильный выбор. Во всем секторе не найти такой библиотеки, как в Перигелии.

К собственному удивлению, Асената хотела говорить с ним.

«Ты хочешь исповедаться, дура!»

– Да, я слышал, – отозвался незнакомец.

– Сестры Последней Свечи уже больше тысячи лет посвящают себя рассуждениям о благословенном писании Бога-Императора, – продолжала Гиад. – «От толкования – к размышлениям, от размышлений – к почитанию».

– «Проповеди просветительные»? – Священник повернулся к Асенате, однако она по-прежнему не видела его лица. – Вы хорошо знаете эту планету, сестра?

«Отрицай!»

– Свечной Мир – моя духовная колыбель. Здесь меня постригли в Адепта Сороритас.

– Вы из госпитальеров Бронзовой Свечи?

– Какое-то время я служила в их рядах, но более долгий срок провела с Сестрами Битвы из Железной.

– Так вы воительница?

– Больше нет. – Гиад указала на свой скромный лекарский наряд. – Я уже много лет не держала в руках оружия.

– Но вы по-прежнему похожи на солдата, – заметил незнакомец. – Вижу по вашим глазам, сестра.

– Здесь у вас явное преимущество, сударь.

– Простите, я вел себя неучтиво, – произнес он, стягивая капюшон.

Черты мужчины оказались совсем не такими, как предполагала Асената. Вместо традиционных для проповедников бороды и лысины – гладко выбритые щеки и короткий «конский хвост», перевязанный кожаным шнурком. Хотя волосы священника были совершенно седыми, а вокруг глаз собирались морщинки, Гиад не могла определить, сколько ему лет. Пепельная бледность придавала незнакомцу почти анемичный вид, но худощавое обветренное лицо излучало жизненную силу, говорившую о выносливости, а не болезненности.

«Или о выносливости, обретенной через болезненность», – предположила сестра, распознав загнанное выражение в серых глазах собеседника. На мгновение Асенате померещилось, что между ними расположено третье око, но нет – всего лишь едва заметный круглый шрам, в свете молний казавшийся серебристым.

– Давняя рана, – пояснил мужчина, увидев, куда смотрит Гиад. – Раньше я прятал ее, потом понял, что не стоит.

– Мы носим истинные раны внутри нас. Если прикрывать их, они загниют.

– Верно, сестра?.. – Незнакомец превратил выражение согласия в вопрос.

«Ничего ему не говори! Имена обладают силой».

– Асената, – представилась она.

– Вы мудрая женщина, сестра Асената.

– Всего лишь старая.

– Полагаю, не такая уж и старая. – Проповедник улыбнулся, мелькнули прокуренные зубы. – Кроме того, ум и возраст связаны: уходящие годы дают нам одной рукой и забирают двумя.

– Вы так говорите, пастырь, словно это плохая сделка.

– Просто неизбежная. – Чем дольше они беседовали, тем менее формально вел себя священник. – И нет, не плохая. В войне, которую мы ведем, мудрость важнее физической силы.

– Сердца и умы лучше всего завоевывать словами, – подтвердила Гиад.

Так звучал любимый афоризм канониссы Сангхаты.

– О, сестра, мудрость режет гораздо глубже, чем одни лишь слова!

– Это зависит от слов, – внушительно произнесла Асената. – Не все они одинаковы.

– Да, именно так. – Немного помолчав, мужчина указал на ее накидку с символом ордена. – Вы больше не принадлежите к Последней Свече?

– Я больше двадцати лет отсутствовала на Витарне. Честно говоря, чувствую себя здесь посторонней.

Гиад обрадовалась, что сказала это вслух.

– Может, оно и к лучшему, сестра. Странный тут мир.

– Но благочестивый, – добавила женщина.

«Ты до сих пор в это веришь?»

– Возможно, – отозвался он. – Вы выглядите усталой, сестра Асената.

– Обряд Переправы вышел непростым, – признала Гиад.

– Да, шторм изрядный. – Незнакомец взглянул на корчащееся небо. – Однако мне всегда нравились бури. Поэтому я и прибыл сюда.

Асената вспомнила, как воодушевили ее первые удары стихии. Казалось, с тех пор минула целая жизнь.

«А ты уверена, что это не так?»

Нет, сейчас она ни в чем не была уверена. Гиад едва могла держаться на ногах, не говоря уже о том, чтобы ясно мыслить. Ей требовался сон, и неважно, что ожидало ее на трапе или в грезах.

– Надеюсь, пастырь, мы еще встретимся.

Не дождавшись ответа, Асената шагнула на ступени, но затем обернулась:

– Вы не сказали, как вас зовут.

– Разве? – рассеянно произнес он. – Иона, сестра. Иона Тайт.

Глава вторая. Умеренность

I Свидетельство Асенаты Гиад – заявление второе

Я твердо решила не перечитывать свои отчеты, чтобы не поддаться соблазну переосмыслить, перефразировать или переписать их, нарушив тем самым достоверность доклада. Пусть текст застывает в момент создания, неподвластный правкам, рожденным из чрезмерных раздумий. При изложении моих наблюдений мне надлежит стремиться к сдержанности, но только честной, а не какой-либо искусственной малодушной снисходительности. Если я поступлю иначе, то предам не только дело, которое вы поручили мне, но и саму себя, поскольку мне думается, что данное свидетельство должно служить также моей исповедью. В сладких грехах!

К добру или худу, моя судьба переплетена с уделом Свечного Мира и его хранителей. Если они запятнаны, то, боюсь, и мне не спастись от скверны, хотя я и попытаюсь вычистить ее.

Несомненно, вас удивит то, как изменился мой тон по сравнению со вступительным заявлением. Согласно настольному хронологу, я закончила первую запись, полную надежд, меньше двенадцати часов назад, однако разделяет их широкая пропасть, ибо обряд Переправы невозможно измерить в пережитых днях или преодоленных лигах. Его границы определяются грезами тех, кто дерзает плыть по этим неописуемым волнам, и нет двух странников, что совершили бы полностью одинаковое путешествие.

Большинству людей вояж грозит только расстройством желудка и избыточной порцией дурных снов, но в редких случаях иллюзии покидают сознание человека и обретают форму, становясь осязаемыми очернителями его души. Встретить их – одновременно благословение и проклятие, ведь нет более честной проверки веры, чем посмотреть в зеркало тусклое, как нет и большей опасности для тех, кто не справится с ней. Переправа суть Море Душ в малом масштабе, и от его нечестивости ты защитишься, только если обратишь свою непорочность в броню.

Минувшей ночью я заглянула в глубины зеркала моей души. О том, что я увидела себя настоящую там, напишу, когда мне хватит духу поразмыслить о тех событиях и разгадать их значение. Пока же могу сказать только, что Исход взыскал плату, однако мне неведомо, какую мзду я уплатила и прошла ли испытание. Сейчас хочется не думать об этом. А большего. Гораздо большего!


Асената отложила перо, которое тут же соскользнуло со стола, но не наклонилась за ним. Сегодня она писала обычным запасным инструментом, одним из многих, взятых ею в странствие. Реликвия, подаренная канониссой Сангхатой, пропала – исчезла, когда Гиад потеряла сознание на лестнице, искаженной варпом. Но, честно говоря, по-настоящему она утратила артефакт еще раньше, когда его необратимо запятнала скверна.

– Возможно, кровь в футляре была просто иллюзией, – прошептала Асената, не в силах решить, становится от этого потеря реликвии более или менее страшной. Что, если все случившееся в шторм было миражом? Важен ли ответ вообще… или от него зависит все? И что…

«Отдохни, сестра».

Да, неплохая идея. После разговора со священником Гиад приковыляла в свою каюту, словно лунатик, но не справилась с могучим желанием записать пережитый кошмар. От некоторых дел нельзя увиливать.

Она невольно посмотрела на открытую страницу…

«Нет».

Асената захлопнула путевой дневник. Нет, она исполнит зарок и не позволит себе править текст. Если слова в итоге обвинят ее, так тому и быть. Гиад встала и, покачиваясь, пошла к койке. Откуда-то доносился колокольный звон, удивительно глухой и далекий, словно эхо из другого мира. Сестра подумала, не ждет ли ее там абордажник Глике.


Толанд Фейзт проснулся от бренчания рынды. Оно казалось таким же бессмысленным, как обещания будущей славы, которые сержант давал братьям, когда десантный корабль нес их на бой с резаками.

«Нас тут не должно быть», – попробовал сказать гвардеец, однако гортань не послушалась. Веки повиновались, но открыл их Толанд с таким усилием, будто выжимал собственный вес. Перед ним предстала какая-то потрескавшаяся белая гладь. Что это такое? Хотя он чувствовал, что ответ очевиден, все «очевидное» сейчас словно находилось где-то очень неблизко, вместе с прочими штуками, которые Фейзт раньше принимал как данность.

«Я умер? И это все, что есть… ну, после?»

В поле зрения солдата с жужжанием влетело черное пятно. Больше смотреть было не на что, поэтому Толанд начал следить, как оно мечется зигзагами наподобие крошечного орнитоптера, меняя направление после каждого удара колокола. Наконец клякса по спирали спустилась к гвардейцу и уселась ему на кончик носа. Сосредоточившись, Фейзт сумел отчетливо разглядеть ее.

Муха! Жирная, с торчащими острыми волосками.

Зарычав от омерзения, боец смахнул насекомое. Вернее… только захотел. Его тело уже не могло совершить ни первого, ни второго, хотя Толанд все равно продолжал стараться – просто потому, что так он был устроен и так поступал всегда. И неважно, как они поступали с ним или сколько раз утверждали, что ему кранты.

«Выживай!» – приказала Фейзту сестра Темная Звезда. Как будто он когда-нибудь занимался чем-то другим.

Муха наблюдала за его потугами непроницаемыми выпученными глазами. Они напоминали парные шары из сочлененных кристаллов, и все их грани поблескивали мерзостным зеленым светом. Толанд заметил отражения собственного лица, смотревшие на него из каждой фасетки. Сержант знал, что невозможно разглядеть нечто настолько маленькое, но все равно видел их.

«Семь сторон, – подсчитал он. – У каждой клеточки семь сторон. А у самой мухи семь ног».

Что-то здесь не так, верно?

Насекомое покрутило головой, словно на шарнире, и принялось тереть друг о друга шипастые передние лапки. Фейзт слышал, как они шуршат. Еще одна невероятность, но… какая уже разница?

«Чего ты хочешь?» – произнес Толанд у себя в воображении.

Разумеется, муха не ответила, даже головой не качнула. Да и как иначе? Она же просто мошка. Ничто. Правда, для «ничего» насекомое, чтоб его пустота взяла, подняло чертовски громкий шум, похожий на скрежет обломанных ногтей по листовому металлу. Его лапки двигались вверх и вниз, пока зубы гвардейца не залязгали им в такт. Фейзт ощутил запах этого звука – горько-сладкую вонь покойницкой с нотками вспученных могил и увядших надежд.

«Пошла прочь!»

К удивлению Толанда, муха прекратила свою адскую какофонию, но не улетела, а спустилась по носу. Сержант больше ее не видел, но через пару секунд ощутил, как насекомое щекочет его ноздри, а затем – верхнюю губу.

«Ищет проход внутрь…»

Солдат попробовал закрыть рот, но каждая ниточка между его разумом и телом была перерезана. Все лицо Фейзта казалось куском гнилой плоти.

«Созревшей для яиц мелкой твари…»

Муха уже забралась ему в рот и ползла по сухому языку к пищеводу. Толанд чувствовал каждое касание ее многочисленных лапок – его словно кололи пучком грязных шприцов. От вкуса ножек бойцу захотелось сблевать, но глотку уже не заботили желания хозяина.

– Толанд Фейзт, ты преданно служил Императору, – разобрал он. Или вспомнил, что разобрал. Может, во сне привиделось. В снах сержанта постоянно трындели о чем-то подобном.

Вынесение иллюзорного приговора продолжилось:

– Твоя служба окончена. Мир тебе.

Хотя фразочки звучали красивее, чем большинство прощальных речей, когда-либо адресованных Толанду, содержащееся в них послание он слышал уже сотню раз. И в юности, среди беспричинного насилия в Небесных ульях Тетрактиса, и в зрелости, среди организованных кровопролитий Астра Милитарум…


Ты – пожива для птичек, заморыш… Лети высоко или падай замертво, тросняк… Этот салага – лазпушечное мясо, парни… Пятнадцати часов не протянет… Ходячий мертвец… Вероятность того, что сердце пациента выдержит нагрузку, вызванную сбоем при перестройке метаболизма, составляет всего тринадцать целых и одну десятую процента…


«Ему конец!»

– Нет…

Возражение вырвалось из Фейзта со вздохом, который вытолкнул муху наружу и отдался толчками резкой боли в груди. Гвардеец обрадовался страданию: оно означало, что его тело еще живет. Больше того, Толанд снова тянул себя за ниточки. Боец сжал кулаки, радуясь простой, но драгоценной свободе движений.

Потом он вспомнил о мошке.

«Надо ее найти. – Сержант не знал зачем, но понимал, что дело важное. Возможно, более важное, чем вопросы жизни и смерти. – И прибить».

Фейзт попытался встать, но не сумел – на него словно бы несся водный поток. Какой-то невидимый пресс опустился Толанду на грудь, стараясь выдавить из него дух. Скрипя зубами от боли, солдат нажал в ответ, вложив в рывок нечто большее, чем силу мышц и крепость костей.

«Прибей ее!»

Внезапно сопротивление исчезло, и Фейзт резко сел. Пока он боролся с пустотой, лазарет почему-то окутал мрак. Освещение было выключено, а товарищи гвардейца лежали в койках,’не догадываясь о его битве. В каюте царила угрюмая неподвижность, словно сама реальность пряталась от кого-то. Перемещалась только муха: сержант слышал, как она зудит где-то вверху, подначивая Толанда встать и погнаться за ней.

«О, с радостью, мелкая ты зараза».

Когда глаза сержанта привыкли к темноте, он понял, что в изножье его постели кто-то стоит. Ростом и телосложением незнакомец напоминал абордажника, но силуэт его выглядел каким-то неправильным. Фейзт напрягал глаза, однако не мог понять, что именно не так, пока каюту не озарил разряд молнии. Застыв, вспышка словно бы сковала бесцветным блеском все, что находилось в лазарете, включая незваного гостя.

«Что за хрень пустотная?»

Как оказалось, незнакомец с головы до пят был закутан в одеяло, а по бокам импровизированного савана болтались ремни-фиксаторы. Вроде бы нелепая фигура, наподобие тех неуклюжих привидений из простыней, которыми детишки пугали друг друга с незапамятных времен… но здесь и сейчас смеяться над ней совсем не хотелось. В этом застывшем мгновении бури создание производило настолько же серьезное впечатление, как сам Крадущий Дыхание.

– Ты кто? – прохрипел Толанд.

Не сводя глаз с незнакомца, гвардеец сунул руку под подушку, где лежал его боевой нож. Абордажникам запретили брать в лазарет стволы, но клинки взяли все раненые, кроме самых тяжелых.

– Тебе вопрос задали! – Фейзт выхватил кинжал.

Ответа не последовало. Прогудев над койкой, муха приземлилась на скрытое одеялом лицо существа. Толанд почувствовал, что они оба следят за ним в ожидании следующего хода сержанта.

– Вставайте, братья! – сипло воззвал он к спящим товарищам, затем попробовал снова, сумев выдавить из глотки прерывистый крик, однако никто из бойцов не пошевелился. Фейзт осознал, что зря надрывается: даже если он начнет палить посреди каюты из «Костолома», сослуживцы будут спать дальше. Сражаться ему предстояло в одиночку.

«Как и во всех действительно важных битвах…»

Застонав, Толанд неуклюже поднялся на ноги. Его кишки пронзила острая жгучая боль в открывшихся ранах, но гвардеец проигнорировал ее. Да, сестра Темная Звезда разозлится, однако тут ничего не поделаешь. Пока сержант ковылял к привидению, муха снова начала скрипуче скрежетать лапками, будто насмехаясь над слабостью человека, – призывая его посмотреть…

– Иди к фрагу! – зарычал Фейзт и сорвал с незнакомца одеяло.

II

Прижимаясь к поверхности бушующего океана, «Кровь Деметра» пробивала своим тупым носом дорогу через волны. Самые высокие валы облизывали верхнюю палубу, и неподвижно стоявший там Иона Тайт крепко держался за леера в том месте, где госпитальер едва не свалилась навстречу гибели. С момента ее ухода мужчина угрюмо размышлял о странном поведении женщины. Что-то не сходилось: слова Асенаты совершенно не объясняли ни ее бешеного рывка к борту, ни ее выражения лица в момент вмешательства Ионы. Проповедник носом чуял ложь (и умело сплетал ее языком). Такие навыки проявились у него в неестественной ночи, что поглотила родной мир Тайта, и за последующие долгие годы он только отточил их.

«Она врала, причем крайне неумело, – размышлял Иона, еще раз прогоняя в голове содержание их беседы. – И ее что-то напугало».

– От чего ты убегала, сестра? – спросил он вслух.

Тайт почти не сомневался, что Асенату устрашила не угроза гибели. Донельзя самоотверженные Адепта Сороритас весьма охотно расставались с жизнью за Императора и Империум. Все они страстно желали обрести мученичество, даже целительницы и ученые. Люди говорили: «Сломать их сложнее, чем космодесантников», – и Иона не возражал народной мудрости.

Мужчина не совсем понимал, почему госпитальер запала ему в душу. Может, он заинтересовался ее тайной или надеялся, что знакомство с Асенатой окажется полезным в мире, где у него нет союзников. Так или иначе, сестра чем-то отличалась от всех Адепта Сороритас, которых встречал Тайт, а встречал он их нередко, особенно с тех пор как начал выдавать себя за священника.

– У нее нет брони, – решил Иона. – Или она раскололась.

Тайт имел в виду не стальной или керамитовый доспех, а истинный щит Сестер Битвы. Трещины возникли в самой вере Асенаты. Значит, она испугалась именно этого, и вполне обоснованно, поскольку соратницы безжалостно обвинили бы ее в грехе за такую слабость. Впрочем, опыт подсказывал Ионе, что умение сомневаться может стать преимуществом. Все зависело от твердости характера сомневающегося.

Как бы то ни было, интересный случай.

– Думаю, Мина, она мне нравится, – сказал Тайт потерянной сестре.

Вблизи от него гроза хлестнула по молниеотводу, породив белую вспышку. Ослепленный, Иона моргнул и увидел серебро…


И теперь он вспоминает сверкающую пулю, пока та несется к нему из пустоты, и леденящее жжение, с которым она, пробив кожу и кости, входит в самую его суть. Он вспоминает шокирующее осознание того, что на всей траектории пуля остается на идеально одинаковом расстоянии от обоих глаз, и неопровержимое понимание того, что это имеет некую грозную важность. Ярче всего он вспоминает мучительную боль мига, когда пуля вспыхивает у него в черепе, словно холодная звезда, превращающаяся в сверхновую, и бесследно уничтожает прошлое, настоящее и будущее за одно бесконечное мгновение.

А потом опускается тьма, и Иона вспоминает, что вообще не должен ничего помнить, потому что для этого нужен мозг, а пуля превратила его в ничто.

– Я – ничто, – шепчет он.

– И ничто не происходит случайно. Совпадений не бывает, – отзывается еретический том, который Иона носил с собой вечно.

С бесконечной медлительностью пустота выпускает его на свободу. Сначала он ощущает вес книги на груди… затем стук своего сердца… и то, как кровь струится по жилам. Невероятно, но Тайт все еще жив, однако собственное тело кажется ему каким-то другим. Онемевшим? Нет… «далеким» – более подходящее слово. Лишь том обладает осязаемой тяжестью, поскольку отныне он сжимает Иону в неизмеримо более крепкой хватке.

– Ты. не удержишь меня, – клянется Тайт, обращаясь к ублюдку с серебряными глазами, который заманил его в ловушку. – Ни ты, ни этот мертвый город.

Открыв глаза, он видит, что стоит снаружи проклятого святилища. Две борозды над входом словно раздробились на множество бессмысленных трещинок. Хотя дверь по-прежнему открыта, теперь за порогом одна лишь тьма. Какая бы сила ни обитала здесь, она ушла, оставив только пустую оболочку, однако пятно от ее касания не стерлось. Сама мысль вернуться туда вызывает у Ионы отвращение, но, возможно, внутри он найдет какие-либо подсказки о природе врага. Кроме того, капкан ведь уже сработал…

Включив фонарь с налобным креплением, Тайт заходит в дверь и попадает в круглое помещение. Оно пустует, его серые стены ничем не украшены, но, приближаясь к центру комнаты, Иона слышит скрип и хруст под ногами. Опустив взгляд, он видит, что пол усыпан битым стеклом. Осколки переливаются бесчисленными оттенками, словно кусочки навеки застывшей радуги. Тайт вспоминает, что после его выстрела раздался звон, – возможно, он попал в какое-нибудь витражное окно?

Нагнувшись, Иона поднимает один из фрагментов, стараясь не порезаться об острые края. Пока он изучает осколок, тот мерцает густой синевой.

– Тут было зеркало, – бормочет Тайт, вдруг осененный догадкой. Зеркало, ведущее в другое место или даже в другое время…

Он понимает, что идея верна, с той же необъяснимой убежденностью, которая преследовала его на протяжении всей ночи. Как долго находилась здесь эта западня? Она с самого начала ждала именно Иону, или сгодился бы любой другой глупец?

Повернув фрагмент, Тайт видит, что с другой стороны стекла на него смотрит сестра. Ее глаза распахнуты от ужаса, и она что-то неслышно кричит.

– Мина!

Словно разбитый этим воплем, осколок рассыпается в руке Ионы и обдает его мелким острым крошевом. Резко выпрямившись, Тайт разворачивается к двери, но, чуть задержавшись, подхватывает с пола еще несколько фрагментов, не обращая внимания на порезы. Он не знает, для чего ему кусочки стекла, но позже будет сожалеть, что не взял больше.

Затем Иона выбегает за порог. Выскочив из святилища, он видит, что снаружи собралась целая община жителей ульевых трущоб. Все они мертвы и сохранились отнюдь не в идеальном состоянии. Их лица растеклись вязкими массами гниющей плоти, а нижняя челюсть у каждого отвисла так низко, что касается провалившейся груди. Там, откуда прежде взирали на мир их глаза, зияют дыры, наполненные тлетворным зеленым светом.

«Они и раньше тут стояли, – чувствует Тайт. – Просто я не мог их увидеть».

Иона не замедляет бег. Другой дороги нет, и единственное оружие, способное по-настоящему помочь против толпы, – инерция его собственного тела.

Учуяв его, чудовища стонут и вытягивают странно разбухшие руки, оканчивающиеся пальцами с темными когтями. Отвечая на такое приветствие разъяренным ревом, Тайт прикрывает лицо ладонью и врезается в первого из мертвецов. Существо распадается на завитки мерзкой эктоплазмы, как и следующее за ним. Эти твари бесплотны, словно туман, их тела разваливаются от слабейшего удара, однако их касания все равно пагубны: проносясь через толчею, Иона чувствует, что каждое столкновение с фантомами отнимает у него толику жизненных сил.

Спокойная, расчетливая часть разума Тайта, скрытая под пеленой неистовства, понимает, что без даров заряженной варпом пули он бы уже погиб. С другой стороны, раньше потусторонние создания тоже его не видели. Дары открыли Ионе глаза на кошмары, которые он раньше только воображал, но взамен превратили его в маяк для подобных ужасов. Паршивая сделка, однако благодаря ей Тайт, возможно, получит преимущество над подставившим его интриганом с серебряными глазами.

Мысль о мучителе вновь распаляет гнев Ионы, и, ощутив прилив сил, он прорывается через последний ряд фантомных паразитов.

Пошатнувшись, Тайт резко разворачивается. Призраки уже восстанавливаются, но, похоже, потеряли интерес к человеку. Сплетая глухие голоса в нестройный хор страдания, они шаркают к двери. Чутье подсказывает Ионе, что мертвецы ненавидят это место так же сильно, как он сам.

– Вырвите сердце святилища! – кричит Тайт вслед фантомам.

После тяжкого испытания он дрожит и ощущает ломоту во всем теле, как при лихорадке. Желание отдохнуть почти неодолимо, однако Иона вспоминает искаженное ужасом лицо сестры. Свирепо выругавшись, он бросается бежать.


– Я иду, Мина, – пообещал Тайт в тот же миг, как его искаженное вспышкой молнии зрение прояснилось.

Откинув капюшон, Иона поднял лицо к беснующемуся небу, навстречу ливню. Удары капель по коже казались притупленными, словно воспоминания об ощущениях, испытанных в далеком прошлом. Осязание Тайта вело себя так с той судьбоносной – смертоносной? – ночи в святилище. Хотя иногда Ионе мнилось, что призрачная пуля убила его тело, и душа застряла в нечувствительной оболочке, почему-то продолжавшей ходить, он знал, что его недуг вызван не состоянием плоти. Все адепты медике и биологис с рынка подпольных услуг, у которых он обследовался за прошедшие годы, подтвердили, что с организмом Тайта все в порядке. Причины его сенсорного расстройства крылись где-то глубже. Каждый эксперт, кроме одного, видел корень проблем в мозге пациента, однако Иона не сомневался, что правильно именно то, особое мнение: «Это проклятие души, Трехглазый».

В раздумья Тайта вторгся пронзительный перезвон. Гранитные горгульи, расставленные вдоль палубы, сверкали красными глазами-индикаторами, а из их пастей-ревунов доносился набат.


Кто-то молотил в дверь каюты так, словно хотел перекрыть вой настенного динамика. Совместными усилиями они все же вынудили спящую прервать странствие по краю забытья.

«Там не было Глике, – подумала Асената, проснувшись. – И вообще никого. По крайней мере никого из людей…»

Сестра помнила лишь, как взбиралась сквозь белую пустоту по черной дороге, закрученной спиралью, и ощущала уверенность, что за ней ступает нечто неизъяснимо жуткое. Этот бессмысленный кошмар преследовал Гиад уже больше года.

В дверь застучали еще настойчивее.

– Да слышу я! – рявкнула Асената, перекрыв какофонию.

Спрыгнув с койки, сестра потянулась за отсутствующим оружием. Гиад не носила его уже много лет, но священник не ошибся, увидев в ней воительницу. Некоторые старые привычки отказывались сдаваться, хотя их время давно ушло. Набат означал опасность, а опасность горячила Асенате кровь и призывала к оружию. Вот только оно вряд ли бы помогло госпитальеру: сигнал тревоги, скорее всего, извещал о какой-то морской катастрофе. Возможно, корабль шел ко дну…

Гиад взглянула на хронолог. Хотя с того момента, как она уступила необходимости поспать, минуло лишь два часа, ее мысли уже не метались, как больной в жару. Исчезла лихорадочность, терзавшая сестру с начала шторма. Хотя судно по-прежнему кренилось в хватке бури, ее око уже не смотрело на Асенату.

«Мой Исход завершен?»

Хлопнув по медному личику херувима-динамика, Гиад отключила тревогу, после чего открыла дверь. Снаружи стояла женщина в доспехах; одну руку она как раз заносила для очередного стука, в другой держала изукрашенную болт-винтовку. Края серых пластин ее брони были отделаны черной сталью, а белый герб Последней Свечи, четко выделявшийся на кирасе, символизировал чистоту воительницы. Пепельно-светлые волосы, коротко постриженные в традиционном стиле Сестер Битвы, обрамляли лицо, подобные которому встречались на пропагандистских плакатах по всему Империуму. Красивое и очень бледное, словно светящееся, с холодными голубыми глазами и пухлыми губами, оно казалось одновременно манящим и неприступным. Девушки мечтали обрести такие черты, а юноши жаждали умереть за них.

«Но у нее нет шрамов, – подметила Асената. – Их невозможно заработать в Свечном Мире».

– Ты пойдешь со мной, госпитальер, – без всякого вступления заявила гостья. – Требуются твои услуги.

– Куда мы идем? – спросила Гиад, подхватив медицинскую сумку. Она с болезненной ясностью понимала, какой растрепанной выглядит рядом с безупречной воительницей – несомненно, одной из целестинок, виденных ею в Розетте. – Набат…

– Нельзя терять время! – огрызнулась Сестра Битвы, отворачиваясь. – За мной!

– Наш корабль в опасности? – Асената последовала за незнакомкой по коридору.

Ревуны умолкли, но тревожные красные огоньки еще пульсировали вдоль стен.

– Мы преодолеваем Исход, – с нажимом произнесла целестинка. – Уже забыла «Проповеди просветительные», госпитальер Гиад?

– Ты знаешь, кто я?

– Знаю. Ты неудачно выбрала время для возвращения в Свечной Мир, отрекшаяся.

«Отрекшаяся?»

Давнее обвинение обрушилось на Асенату, как струя ледяной воды. Его мощь не ослабла за годы; оно отдавало утратой, стыдом и разорванными узами товарищества.

– Я здесь по делам милосердным, – сказала Гиад. – Орден Бронзовой Свечи ответил согласием на мою просьбу о помощи. Я направляюсь в Сакрасту-Вермилион.

– Сакраста – не обычная больница.

– А мои подопечные – не обычные солдаты, – парировала Асената. – И они получили крайне необычные раны.

– Последняя Свеча должна заботиться о своих, отрекшаяся.

– Я не «отрекшаяся», потому что никогда не отвергала «Проповеди просветительные», сестра.

– Мы с тобой не сестры.

– Тогда я ничем тебе не обязана.

Гиад развернулась, но не успела сделать и шаг, как рука в латной перчатке схватила ее за плечо и остановила.

– Мне отдан четкий приказ: привести тебя или притащить, отрекшаяся, – предупредила целестинка.

– Я должна заняться своими пациентами.

– За твоими спутниками наблюдают.

– «Наблюдают»? – недоверчиво переспросила Асената.

– Не испытывай моего терпения. Пока ты тут пустословишь, там умирает верный слуга Бога-Императора. Ты нарушишь свой нынешний долг, как нарушила прежний?


– Отойди, – велела Адепта Сороритас, стоявшая у выхода из лазарета, и подняла свое громоздкое оружие.

– Сестра Индрик, я – комиссар Астра Милитарум, – спокойно произнес Лемарш, не обращая внимания на закопченное дуло ее мелта-ружья. – И вы будете выказывать мне подобающее уважение.

– Со всем уважением, отойдите от двери, комиссар.

Голос, донесшийся из закрытого шлема, показался Ичукву совершенно не женственным. С другой стороны, и статью воительница тоже напоминала мужчину. На голову с лишним выше Лемарша, она не уступала шириной плеч никому из абордажников и в своей серой броне казалась скорее чугунной статуей, нежели живым человеком.

Сестра Битвы пришла вскоре после того, как зазвенел набат. Она недвусмысленно дала понять, что не позволит никому покинуть каюту, но больше ничего не объяснила – только назвалась.

– У меня тут один боец умер, а другой пропал, – не отступал Ичукву. – Безопасность лазарета нарушена, сестра. Моим солдатам нужно оружие.

– Не бойтесь, я вас защищу, – серьезно сказала Индрик. – А теперь отойдите.

Лемарш коротко кивнул и выполнил приказ. Взмахом руки он показал, чтобы столпившиеся позади гвардейцы последовали его примеру. Ходячие абордажники неохотно отошли в направлении дальней стены лазарета. Все они что-то бормотали, обходя накрытый одеялом труп, который лежал напротив койки Фейзта. Когда комиссар заковылял следом, лейтенант Райсс отозвал его в сторону.

– Надо его убрать, комиссар, – тихо, но настойчиво сказал офицер, указывая на мертвеца.

– Нет, пока сестра Асената не обследует останки. Даст Император, она прольет немного света на это зверство. Кроме того, каждый солдат, способный встать, уже видел тело, лейтенант.

– Я не предлагаю ничего прятать, сэр. Просто неправильно оставлять товарища-абордажника вот так.

– Меня больше заботят живые, лейтенант.

«Живые и начинающие сдавать», – добавил Ичукву про себя.

Гвардейцы «Темной звезды» не боялись врагов, против которых могли выйти с пушкой или клинком, но ползучий неуловимый убийца, заразивший плоть солдат, уже обглодал их дисциплину до костей. Тот факт, что, проснувшись от набата, они обнаружили посреди каюты изувеченный труп, также не слишком положительно повлиял на боевой дух.

Пока абордажники спали, кто-то протащил тело Глике через весь лазарет и разрезал на куски, умудрившись никого не разбудить.

И еще непонятная ситуация с сержантом-абордажником. Постель Толанда оказалась пустой, и в каюте его не нашли. К досаде комиссара, солдат это ошеломило сильнее, чем случившееся с Глике.

«Их сплачивал только Фейзт, – признал Лемарш, глядя на сбившихся в кучку гвардейцев. – Они видели в нем неумирающего поборника, толика неуязвимости которого переходила каждому из них».

Полный бардак. Именно поэтому Ичукву осуждал героев: они вносили нестабильность в подразделение, на поле боя вели себя нестандартно до непредсказуемости, а их гибель становилась тяжелым ударом для сослуживцев. Неизменно проницательный Артемьев в своих мемуарах окрестил таких солдат «восхитительными часовыми бомбами разлада».

«И ты, вне всяких сомнений, уже взорвался, Толанд Фейзт», – рассудил Лемарш, прислушиваясь к болтовне гвардейцев.

– Женщина всех не остановить! – с резким акцентом заявил рассерженный Гёрка. – У ней только один выстрел есть!

– Слушай, Орк, это же пустотой драная мелта! – насмешливо ответил другой штурмовик-абордажник, Сантино. – Один выстрел нас всех насквозь прожжет.

Говоря, темнокожий боец тряхнул головой, и его дреды эффектно рассекли воздух на слове «всех».

– А если и нет, мы все равно ее снарягу никак не вскроем. Она руками нас на куски порвет.

– Говорить о таких вещах нечестиво есть, да, – вмешался Зеврай.

Его бритую голову покрывали завитки сакральных татуировок, сходившихся к золотому клейму в виде аквилы на лбу. Чингиз, переведенный из Оберайских Искупителей, был самым старшим и самым богобоязненным солдатом в роте, из-за чего получил прозвище Дьякон. Сантино придумал его в насмешку, однако Зеврай относился к нему совершенно серьезно.

– Вы погубите нас, товарищи, – сурово добавил он.

Стоя вне круга спорщиков, Лемарш ждал, когда Райсс наконец вмешается, но лейтенант просто держался возле него, такой же растерянный, как и прочие абордажники.

«Подобное совершенно недопустимо», – решил комиссар.

Он дернул пальцами, мечтая о пистолете. С тех пор как Ичукву присоединился к роте «Темная звезда», у него не возникало поводов для казней, а сейчас расстрел стал бы напрасной тратой жизней, однако он невольно принялся обдумывать варианты. Кого из бойцов стоило бы выбрать? Чья гибель послужила бы самым наглядным примером для остальных?

– Мы найти способ! – прорычал Гёрка. – Если надо, я суке голыми руками башку отвер…

Фраза завершилась сдавленным вскриком: Лемарш ударил Больдизара тростью по горлу, лишь немного сдержав руку, чтобы не убить его.

– Кажется, ты только что угрожал одной из дочерей Императора? – беззлобно поинтересовался комиссар, пока огромный гвардеец хватался за шею и пучил глаза.

Что примечательно, Гёрка выпрямился и попробовал ответить, но сумел лишь придушенно захрипеть. Ичукву оглядел остальных солдат, задерживая взор на каждом по очереди, и остановился на Райссе. Если абордажники вообще собираются нападать на политофицера, то либо сделают это сейчас, либо не отважатся никогда. Как ни странно, подобная перспектива взбодрила Лемарша.

– Лейтенант, ваши бойцы – какая-то шпана?

– Нет, комиссар!

– Тогда прошу вас постараться, чтобы впредь они не вводили меня в заблуждение, поскольку я не выношу шпаны.

– Есть, комиссар! – Помедлив лишь мгновение, офицер добавил: – Но мы должны найти сержанта-абордажника, сэр.

Гвардейцы согласно забормотали.

«Наконец-то немного металла в голосе, Райсс», – с одобрением подметил Ичукву.

– Да, – согласился он, – и мы так и поступим, но не опозорим при этом имени Астра Милитарум. Адепта Сороритас – наши верные союзницы.

– Нам нужны наши пушки, сэр, – осторожно произнес Шройдер. – Что бы ни расчекрыжило Глике, оно может вернуться.

– Кто бы, – поправил Лемарш, ткнув тростью в сторону бойца.

– Это сделал сержант, – просипел кто-то у него за спиной. – Я все видел.

Обернувшись, комиссар понял, что абордажник Райнфельд вылез из койки. Мало кто из солдат получил более тяжелые ранения, чем этот специалист по взрывчатке: Рему полностью отсекло правую руку, а также половину лица. Его кожу покрывала серебряная глазурь из чешуек, симптом режущего мора в последней стадии, а радужка уцелевшего глаза почти утратила цвет.

– Вернись в постель, абордажник Райнфельд! – приказал комиссар.

Он все колол, – забормотал умирающий, и с его потрескавшихся губ потекла слюна, – но Глике не падал. Просто стоял там, принимал удары… пока сержант не снес ему голову.

– Трон Святой, обереги нас, – прошептал Зеврай, осенив себя знамением аквилы.

– Это мухи, – продолжал Рем. Он постоянно оглядывал каюту, следя за чем-то невидимым. – Они влезли в Глике, а теперь летают повсюду.

– Ты ошибаешься, боец, – сказал Лемарш, ковыляя к нему. – Здесь нет мух.

– Сожгите все, что осталось, – прохрипел Райнфельд, указывая на труп. – Надо сжечь… чтобы оно опять не вернулось. – Уцелевшей рукой он вцепился в шинель комиссара, едва не повалив его. – Так нужно, для верности!

– Пожалуй, довольно, абордажник. – Ичукву с отвращением высвободился. От гвардейца тянуло мерзкой вонью.

«Испорчен так, что уже не спасти», – заключил бы на его месте Артемьев.

Умирающий солдат внезапно пришел в ужас:

– Вы… вы и меня должны сжечь… когда… я…

Закатив глаз, Рем рухнул навзничь.

Лемарш даже не попытался поймать его.

– Отнесите абордажника Райнфельда в его койку, – приказал он остальным. – И на сей раз пристегните как следует.

Пока комиссар поправлял шинель, что-то прожужжало мимо его уха.

III

Асената молча следовала за элегантной целестинкой. Хотя набат умолк, чрезвычайная ситуация явно продолжалась: пока сестры спускались по палубам, мимо них пробегали мужчины и женщины в форменных серых кителях корабельных Свечных Стражей. Многие из них были вооружены арбалетами и короткими мечами. Более внушительным оружием на Витарне разрешалось владеть только Адепта Сороритас, что обеспечивало им перевес в огневой мощи, невзирая на малую численность.

– Вы взошли на борт, чтобы присматривать за нами? – спросила Гиад.

– Ты переоцениваешь свою важность, отрекшаяся, – холодно ответила воительница. – Мое отделение отозвали в Перигелий. Наши дороги пересеклись по совпадению.

Судя по тону, она больше не желала обсуждать эту тему.

«Ты полна гордыни, женщина, – рассудила Асената. – Железная Свеча явно снизила требования, если кого-то вроде тебя сочли достойной звания целестинки».

Подобная служба требовала идеального баланса воинских умений и духовной умеренности, которого могли достичь лишь очень немногие Сестры Битвы. Каждый орден Адепта Сороритас по-своему выявлял действительно исключительных личностей, и четко определенного пути к вершине не имелось. Случалось, что воительница, пролившая кровь тысячи еретиков на сотне полей брани, не обладала каким-либо трудноопределимым, но обязательным качеством, поэтому ее, доблестного и верного солдата, не принимали в целестинки.

Что до сестер Железной Свечи, которым не доводилось вести войны или повергать осязаемых врагов, то они проходили чрезвычайно необычный, хотя и столь же неумолимый отбор. По крайней мере, так было во времена Асенаты. Она прекрасно знала содержание Ордалий[2] Непостижимых, поскольку некогда сама стояла на пороге возвышенного внутреннего круга секты. Вот почему ее уход так остро переживали – и, видимо, дурно вспоминали.

«У меня не было выбора, – подумала Гиад, желая заявить это в лицо своей заносчивой спутнице. – Отче Избавитель попросил меня войти в его свиту. Отказать ему стало бы грехом».

Однако она не сумела произнести эти слова вслух: да, в них содержалась правда, но не вся. Тогда Асената хотела улететь. Разве могло бесконечное замкнутое бдение в Свечном Мире сравниться со славным крестовым походом архиисповедника, который, следуя пророчеству, направлялся в систему Провидение?

Внезапно сестре показалось, что она открыла какую-то незримую дверь, откуда хлынул поток воспоминаний, сметающий все годы, минувшие с тех пор.


И вот Асенате Гиад снова двадцать два. Сегодня начинается ее вторая жизнь, хотя сама сестра еще об этом не знает.

Крепко прижимая болтер к нагруднику, она стоит на Дороге Пророка, облаченная в серый доспех, который начищен до блеска и украшен церемониальными лентами. Асената подобна зеркальному отражению двух Сестер Битвы, находящихся по бокам от нее, и шестисот других, выстроенных вдоль горного серпантина в знак почтения к их гостю.

Досточтимый исповедник выбрал благоприятный день для восхождения к собору Светильника, ибо непрерывные бури Витарна утихли и все вокруг заливает двойной свет парных солнц: радостные охряные лучи Избавления смешиваются с гневно-красным сиянием Проклятия. Подобное случается редко. Воздух настолько чист, что заметны все семь окружных гор Перигелия, хотя до них множество лиг. Асената никогда еще не наблюдала такой картины, и она жаждет повернуться по кругу, чтобы насладиться видами, но подобное стало бы непростительным нарушением дисциплины. Кроме того, Бог-Император одарил этим зрелищем не ее.

Единственная вершина в поле зрения Гиад – Темперанс, иначе Строгий шпиль. Он самый мрачный из семи, поскольку там целестинки ее ордена проводят обряды отбора для сестер-кандидаток. Эти мытарства предназначены для закаливания духа, а не тела: они призваны укрепить сознание против искусов гораздо более страшных, чем любые мирские соблазны. Недавно Асената провела там много времени, поэтому считает, что видеть Темперанс сейчас – к добру. Сестра даже не думает, что могла оказаться лицом к нему по простой случайности. Согласно ее вере, совпадений не бывает. Во всем есть порядок и смысл.

Гиад слышит громогласную симфонию, сопровождающую кавалькаду, и ее сердце поет, но она подавляет желание повернуть голову и проследить за приближением процессии. Асената поглядит на посетителей, когда они пойдут мимо нее, и в какой-то момент, несомненно, увидит даже отче Избавителя. Его флот завернул к Свечному Миру перед долгим странствием в языческую систему Провидение. Что примечательно, посольству исповедника разрешили не преодолевать Исход и высадиться на самом Кольце Коронатус. Такое почти неслыханное нарушение ритуала явно свидетельствует, как велика святость их гостя. Возможность узреть столь праведного поборника Света Императора – редкое благословение.

Сдерживая пыл, Гиад без лишних раздумий ждет, когда посольство возникнет в ее зоне видимости.

Первым появляется экспедиционное подразделение Адепта Сороритас из ордена Терния Вечного, авангардный отряд крестового похода исповедника. Их белые латы сияют в лучах двух солнц, посрамляя тускло-серую броню Асенаты. Целестинки и серафимы этого сестринства выделяются черными табардами и замысловатыми наспинными знаменами, где изображен багряный цветок, увитый терниями. Их возглавляет седовласая женщина в траурно-темном плаще, на силовом ранце которой цветет живой розовый куст, знак различия канониссы-истязателя. Ее лицо, похожее на топор, искривлено гримасой свирепой веры; печатая шаг, она подозрительно оглядывает серых воительниц Железной Свечи. Когда женщина проходит мимо, Гиад замечает среди шипастых лоз на ее ранце человеческий череп, глазницы которого заполнены кроваво-красными лепестками. Позже сестра узнает, что он принадлежал предшественнице канониссы.

За Сестрами Битвы следует бронемашина «Экзорцист» с блестящим корпусом, над которым вздымаются позолоченные трубы пышно украшенной пусковой установки. Впрочем, сегодня из танка вылетают только резонирующие органные ноты какого-то имперского марша. На крыше «Экзорциста» лежит мягкая подушка, и сидящая там женщина неземной красоты в шелковых одеяниях играет на золотой арфе. Неизвестно как, но изысканные звуки, извлекаемые ею, прекрасно слышны сквозь рев органа.

За боевой машиной шагает группа монахов в белых рясах, которые с идеальной синхронностью помахивают дымящимися кадилами. Подняв выбритые макушки к небу, они сопровождают музыку баритонным хором. Сервиторы-херувимы с пухлыми личиками, что застыли в отсутствующих улыбках, порхают вокруг иноков на механических крыльях и стучат в крохотные барабаны, привязанные к их тельцам.

Асената невольно ахает при виде закованных в броню великанов, которые маршируют вслед за монахами. Исполинов всего трое, но они затмевают собой всю остальную процессию, виденную сестрой, поскольку они – мифы, обретшие плоть. Конечно, сестра никогда не сомневалась в существовании Адептус Астартес, но шанс увидеть, как они идут по ее миру, – несравненный дар, ведь космодесантники, разумеется, важнейшее из творений Бога-Императора. Само их присутствие словно соединяет Гиад с далеким прошлым ее расы и предназначением, провозглашенным ее неумирающим богом. И кроме того, гиганты просто прекрасны.

Их доспехи непрерывно переливаются разными цветами, словно их распирает какая-то внутренняя энергия, мешающая остановиться на единственном оттенке, однако при этом трио воинов всегда смотрится гармонично. Со своей позиции Асената не видит их левых наплечников – с гербом ордена. Но правые поистине великолепны: каждая из выгнутых пластин покрыта уникальной и мастерски выполненной росписью. У космодесантника, идущего слева, изображены огромные фьорды под белой крепостью с высокими башнями, пронзающими облака. У его товарища справа – портрет женщины, вся красота которой заключена в загадочности улыбки.

Но глубже всего впечатляет сестру работа на оплечье центрального великана. На первый взгляд абстрактный узор из геометрических фигур приглушенных оттенков кажется незатейливым, однако в нем скрыта безграничная утонченность – нечто такое, чего Асената никогда раньше даже не воображала, но к чему всегда стремилась душой. Осознание этого необратимо изменяет Гиад, хотя она сама не понимает, как именно.

Посмотрев на лик воина, подарившего ей откровение, сестра видит то, что и ожидала: правильные царственные черты без единого намека на высокомерие. Широко расставленные глаза исполина сияют от восхищения великолепием Перигелия, на губах играет неопределенная улыбка, а волосы цвета воронова крыла стянуты серебряным венцом. С его силового ранца струится багряный плащ, самую малость не достающий до земли. Отныне, думая о своем Императоре, Асената всегда будет видеть перед собой этого дивного воина.

В ее поле зрения неожиданно входит четвертый великан, ступающий в нескольких шагах позади остальных. Хотя его латы изукрашены так же вычурно, цвет брони меняется в пределах оттенков синего: от чернильно-фиолетового до королевской лазури. Спинная часть доспеха, дугой поднимаясь над затылком, переходит в пластинчатый капюшон, который обрамляет лицо. Волосы космодесантника скрыты, однако Гиад не сомневается, что он сед: воин не менее красив, чем его спутники, но излучает настороженность и замкнутость, характерные для тех, кто повидал слишком многое. Его личный герб – каркасная сфера из переплетенных серебряных линий, кажущаяся почти трехмерной, как голограмма. Если абстрактный узор на плече командира привел Асенату в упоение, то это изображение вызывает у нее неприязнь, и тоже по непонятным причинам.

Затем полубоги скрываются из виду, и остается только человек, одиноко шагающий в хвосте процессии. Даже если бы он не следовал по стопам гигантов, то все равно показался бы непримечательным. На нем простая коричневая ряса, прихваченная на поясе куском веревки, и сандалии на босу ногу. Из религиозных символов священник носит только безыскусную деревянную аквилу на шее. Несмотря на торчащую бороду и тонзуру рукоположенного проповедника, он сравнительно молод – немногим старше тридцати пяти. Его кожа оттенком напоминает полированную медь, а с обоих сторон высокого лба мудреца свисают угольно-черные волосы, пронизанные седыми прядями.

Сестра пытается сообразить, что это за непонятный тип, но ее мысли тут же обращаются к более важному вопросу: как она пропустила отче Избавителя? Может, он где-нибудь дальше по дороге? Гиад почти уступает стремлению обернуться и посмотреть, однако в ту же секунду молодой священник останавливается и задумчиво взирает прямо на нее янтарными глазами. Потом проповедник идет к Асенате, что лишь усиливает ее замешательство.

– Ты живешь в необычном месте, сестра, – произносит он, встав перед ней. – Знамения и чудеса теснятся на сей горе, как ненаписанные слова, дожидающиеся автора. Куда бы я ни поглядел, мне открываются очертания чего-то непознаваемого.

Священник говорит с полной откровенностью, как будто доверяясь старому другу.

– На фоне здешней тихой благодати моя процессия выглядит постыдно. Большинству миров нравятся такие представления, но здесь оно кажется вульгарным. Мне следовало бы прибыть одному.

Заметив смятение собеседницы, мужчина сухо улыбается, и Гиад осознает, что он весьма красив. Если бы сестру не ошеломило величие постчеловеческих воинов, прошедших здесь ранее, она сразу это заметила бы. И в тот момент Асената точно понимает, кто перед ней.

– Прости, но я готов поспорить, что ты ожидала увидеть какого-нибудь импозантного старого архиерея в дорогом облачении и шапке с самоцветами. – Улыбка растягивается в веселую ухмылку, и Гиад приходится собрать всю волю, чтобы не ответить тем же. – Уверяю тебя, сестра, в Экклезиархии вдосталь подобных мужчин, да и женщин, однако я оставляю такую показуху моим последователям, а сам избегаю ее, чтобы не сбиться с пути. – Помрачнев, исповедник совершенно серьезно добавляет: – Слишком многие уже заблудились в себе самих.

– Тяжелее всего носить корону нищего, – повинуясь порыву, Асената цитирует «Проповеди просветительные». – Смирение – наилучшая из Семи Добродетелей, потому как самая хрупкая.

– Вцепись в него слишком крепко, и оно расколется подобно стеклу, – отзывается священник, мгновенно уловив смысл ее фразы. А потом, прищурившись, смотрит мимо Гиад, стараясь разглядеть что-то вдали. – Добрая сестра, прямо за тобой находится один из ваших священных пиков. Скажи мне, какой именно?

– Вигиланс, – говорит она, не оборачиваясь. – Бдящий шпиль.

Исповедник кивает, словно ждал такого ответа. Затем снова поднимает на нее глаза, лучащиеся искренностью.

– Это еще один знак, вроде того, что привлек меня к тебе. – Он кладет руку на правое плечо Асенаты. Для любого другого человека такой поступок – непростительное прегрешение, но Гиад уже не уверена, что перед ней простой смертный.

– Ты послужишь мне в роли Бдящего Паладина, сестра? – спрашивает отче Избавитель. – Ты пойдешь со мной?


– Второй раз спрашивать не стану, отрекшаяся, – неласково произнес кто-то. – Если придется, потащу тебя.

Гиад уставилась на женщину в броне, пытаясь вспомнить, кто это такая. Это место – и время – казались невещественными, как приближенная копия реальности. Потом Асената узнала коридор, обшитый деревянными панелями, и вспомнила, что ждет за следующим углом.

«Нет!»

Внезапно пробудившийся ужас окончательно выдернул сестру из хватки прошлого, и она попятилась.

– Приятная встреча, сестра Камилла! – воскликнул кто-то позади нее.

Развернувшись, Гиад увидела, что к ним подходит другая целестинка – в сопровождении седого проповедника.

– Сестра Марсилья! – приветствовала ее провожатая Асенаты. – Вижу, ты наконец отыскала нашего заплутавшего священника.

– Ты так говоришь, словно я умышленно прятался, – нахмурившись, сказал мужчина.

«Иона! – вспомнила Гиад. – Его зовут Иона».

Как же она могла забыть?

– Он вышел наружу в шторм, – ответила Марсилья другой целестинке.

Асената заметила, что у обоих воительниц пепельно-светлые волосы, а вновь прибывшая очень похожа на Камиллу, только моложе и черты ее лица мягче. Предположив, что настолько близкого сходства невозможно добиться искусственно, Гиад решила: перед ней сестры по крови. На Витарне насчитывалось менее миллиона душ, поэтому родственницы нередко служили в одном и том же ордене, однако то, что обе прошли отбор в целестинки, было уже куда менее вероятным.

– Я займусь ими обоими, Марсилья, – сказала старшая из сестер. – Неси дозор на мостике. Его нужно защитить.

– Есть, Камилла, – отозвалась младшая и посмотрела на Асенату, скорее с любопытством, чем с враждебностью.

Тут же заметив неодобрительный взор другой целестинки, Марсилья поспешила уйти.

– Сестра Асената, – произнес Иона, кивнув ей, – я не ожидал, что мы увидимся вновь так скоро.

– Я тоже, пастырь. Вы знаете, что происходит?

– Полагаю, не больше вашего.

– Идем! – вмешалась Камилла. Жестом она показала, что ее подопечные должны шагать вперед. – Мы и так уже слишком задержались.

«Выбора у меня нет», – решила Гиад.

Как ни странно, в присутствии священника ей стало спокойнее. Возможно, он не позволит ловушке захлопнуться.

Собравшись с духом, Асената завернула за угол и взглянула на ненавистную часовню. Оказалось, что медные двери заперты и взяты под охрану парой здоровяков из числа Свечных Стражей. Прежний их хранитель полулежал, привалившись к косяку, и из его правой глазницы торчала большая свеча. Увидев его, Гиад испытала скорее злорадное облегчение, нежели отвращение.

Как только она подошла ближе, эти чувства сменились изумлением.

Мертвец, несомненно, был тем самым служкой, которого Асената встретила ранее, но… не совсем. Его экстравагантный наряд сменился простой монашеской рясой, забрызганной спереди кровью и жидкостью из пробитого глаза. Головной убор в форме судна исчез, а рядом с телом лежала скромная голубая феска. Черты лица мужчины остались прежними, однако Гиад не заметила ни следа грима, как и колец в губах или стягивавших их ниток.

«Как такое возможно?» – подумала Асената, пристально глядя на труп.

– Жестокая смерть, но быстрая, – мягко сказал Иона. Очевидно, священник неверно определил причину беспокойства Гиад. – Он недолго мучился, сестра.

– Да, мучения выпали тем, кто находится внутри, – заявила Камилла, открывая двери. – Предупреждаю, зрелище богопротивное.

«Я не хочу это видеть! – безмолвно крикнула Асената, но ее тело считало иначе. Сестра попыталась замереть, но ноги сами переступили порог часовни. Гиад попробовала закрыть глаза, однако веки не подчинились. – Я не хочу знать!»

Но разве ей когда-либо предлагали выбрать незнание?

Прежде всего Асената увидела кровь, поскольку ее в часовне пролилось очень и очень много. Жизненная влага покрывала стены и потолок неровными пятнами и полосами, которые образовывали геометрические узоры, как на абстрактном полотне, выполненном исключительно в красном цвете. Слой телесных соков на полу достигал в высоту десятка сантиметров, а на его поверхности плавали клубки бледных кишок и темные сгустки. На стенах висели трупы монахов-исходников, завернутые в изрезанные гобелены – по одной жертве на каждую добродетель. Именно содержимое их вскрытых животов теперь наполняло каюту. Хотя на алтарь кровь не попала, из центра его крышки торчал кинжал, вбитый до середины клинка в том месте, где раньше сияла благодатная свеча.

«Боевой нож абордажников», – поняла Гиад, несмотря на шок. Она узнала характерную рукоять оружия.

– Сюда, госпитальер! – позвал кто-то с другой стороны часовни.

Возле очередного изувеченного тела стояла еще одна целестинка, по лодыжку утопавшая в телесных соках. Судя по семисвечному светильнику на силовом ранце – командир отделения.

– Быстро!

Асената повиновалась и, словно сомнамбула, побрела к ней через каюту. Под сапогами хлюпала кровь.

– Вот этот еще жив, – сказала старшая целестинка.

Как ни поразительно, она была права. Несмотря на кошмарные раны, висевший на стене бритоголовый мужчина до сих пор дышал, хотя и находился без сознания.

«Его глаза не зашиты, – подметила Гиад. – И где ошейник с цепями? Что…»

– Госпитальер! – рявкнула командир.

– Травмы слишком тяжелые, – покачала головой Асената. – Я ничем не смогу ему помочь.

– Я сама знаю, как выглядят смертельные раны. Мне и не нужно, чтобы ты спасала его.

– Тогда…

– Разбуди его! Мне надо знать, что он видел.

«Но ведь он же не мог ничего увидеть», – подумала Гиад, глядя на лицо монаха.

Сестра помнила, что сталкивалась с ним в часовне, но умирающий человек уже не был одним из тех слепых истощенных вырожденцев, от которых Асената с отвращением сбежала. Как и убитый служка снаружи, он превратился в альтернативную, незапятнанную версию самого себя.

– Можешь привести его в чувство? – настаивала старшая целестинка.

– Он ощутит немыслимую боль.

– Все равно это необходимо. Подобное кощунство нельзя оставлять безнаказанным, сестра.

«Сестра?»

Командир отделения вела себя бесцеремонно, но без всякой враждебности. Гиад впервые внимательно посмотрела на нее. Оказалось, что они примерно одного возраста, но в черных волосах воительницы нет седины, уже коснувшейся Асенаты. Судя по чуть смуглой коже и наличию эпикантуса[3], женщина была чистокровным потомком икирю – «аборигенов» Витарна. Большинство представителей туземной расы погибли во время великой эпидемии, терзавшей планету все второе десятилетие правления Пророка, и немногочисленные выжившие считались святыми.

– Да, я из Живых Призраков, – сказала старшая целестинка, заметив выражение лица Гиад. – Так ты поможешь мне, сестра?

– Я попробую, – ответила Асената, открывая медицинскую сумку.

Пока она доставала один из пузырьков, то обратила внимание еще на одну странность. Вышитое на гобелене лицо, обращенное к ней из-за плеча раненого монаха, несомненно, принадлежало Кровоточащему Ангелу Милосердия, но из глаз святой исчезло прежнее безумие. Вероятно, портрет, как и остальные шесть, глубоко преобразился и в других отношениях.

«Что со мной творится?» – спросила себя Гиад, придя в полное смятение.

Как широка область этих изменений? Они ограничены территорией часовни, или трансформировался весь ее мир?

– Наши сердца тверды… – выжидательно произнесла воительница.

– Наши цели ясны, – завершила Асената девиз Железной Свечи, хотя ни о какой «ясности» для нее сейчас речь не шла.

– Отыщи для меня ответы, – сказала целестинка, отворачиваясь.

«Нам нужно узнать от него истину, – прошептал без голоса отче Избавитель, положив руку на плечо Гиад. Он всегда поступал так, прося сестру о чем-то немыслимом. Хотя его касания уже утратили осязаемость, Асената по-прежнему чувствовала их – и так будет всегда. – Сделай все, чтобы вытащить ее на свет, мой Бдящий Паладин».

Пока Тайт изучал оскверненный алтарь, воительница оставила сестру Асенату заниматься ее лекарскими делами и подошла к нему.

– Старшая целестинка Чиноа Аокихара. Я приняла на себя командование этим судном, – сообщила она.

– Счастье, что вы указываете нам путь в сей темный час, почтенная сестра, – с поклоном ответил Иона.

– Что думаете об этом кощунстве, брат Тайт?

– Оно – гнусный грех против Бога-Императора, – осторожно произнес мужчина.

– Пастырь, я вызвала вас не для того, чтобы слушать банальности.

«Дело опасное», – подумал Иона, перебирая варианты действий.

Он не мог доверять никому из адептов Последней Свечи, даже ее целестинкам. Безопаснее всего было бы придерживаться легенды: мол, он скромный ученый, прибывший на Витарн для изучения каллиграфических приемов секты. Такой человек в критической ситуации растеряется и сможет только возмущаться. С другой стороны, кораблю предстояло еще долго плыть до Кольца Коронатус, а Тайт сомневался, что устроившие это святотатство еретики (один здесь точно не справился бы) утолили свою жажду резни. В прошлом Иона видел и худшие богохульства, но редко.

Ружалка…

Воспоминание, переполненное яростью и резким запахом рыбы. Перед мысленным взором Тайта промелькнули разбросанные тела, истерзанные и промерзшие, но почему-то все равно воняющие кровью. Нет, об этом Иона думать не хотел, тем более здесь, однако тот случай стал для него уроком. Разумно ли сейчас остаться в стороне?

– Старшая целестинка, я предупреждала тебя, что он всего лишь писец, – с пренебрежением сказала Камилла.

Она стояла на пороге, явно не желая пачкать сабатоны в крови.

– Это так, брат Тайт? – Аокихара пристально посмотрела на него.

«Она уже знает, – решил Иона. – Не всю истину обо мне, но ее очертания, и поэтому раскусит откровенную ложь».

– Здесь совершено ритуальное осквернение, – заявил он. – Кровопролитие было лишь орудием, с помощью которого еретики нанесли настоящую рану – рану на теле самого мира.

– Согласна. Часовню можно освятить заново?

– Порез слишком глубок: даже если зашить его, рана загноится. Нет ничего более нечестивого, чем порченая святость. Вот почему Архивраг особо ценит такие победы. – Тайт осенил себя знамением аквилы. – Алтарный камень необходимо разбить, а все помещение очистить огнем. Вместе с телами.

– Но ведь часовня – душа корабля! – возразила Камилла.

– Тогда советую вам затопить судно, после того как мы доберемся до Кольца, – сурово проговорил Иона, не сводя глаз со старшей целестинки. Только она здесь заслуживала внимания. – А еще лучше – сжечь его. Поступив иначе, вы навлечете на себя беду.

– Я снова согласна, пастырь, – сказала Чиноа. – Так и сделаем.

«Она не раздумывала, – заметил Тайт. – Значит, уже приняла решение и захотела проверить меня».

– Извини, старшая целестинка, – начала Асената, подойдя к ним, – но я не сумела привести монаха в чувство. Он ушел к Свету Бога-Императора.

– Досадная новость, – отозвалась Аокихара, обратив испытующий взгляд на госпитальера. – Не сомневаюсь, сестра, ты старалась как могла.

– Мне знаком этот нож. – Гиад указала на кинжал, торчащий из алтаря. – Клинок абордажников.

– Сообщалось, что из твоего нечестивого стада кто-то пропал, – вмешалась Камилла. – Похоже, отрекшаяся, ты привела в Свечной Мир еретика.

– Или кто-то украл нож? – предположил Иона. Нагнувшись над престолом, он изучил оружие. – На рукояти есть инициалы – «К. Г.». Они вам что-нибудь говорят, сестра Асената?

Когда женщина ничего не ответила, Тайт поднял голову и увидел, что она побледнела.

– Госпитальер, ты знаешь, что это за имя? – обратилась к ней Чиноа.

– Конрад Глике, – тихо вымолвила Гиад. – Так звали умершего.

Глава третья. Мужество

I Свидетельство Асенаты Гиад – заявление третье

Случилось многое, а времени у меня мало, поэтому писать отчеты буду кратко, однако не осмелюсь прерывать исполнение долга, иначе затем мне не хватит духу продолжить. Изобличить саму себя – безрадостное поручение, но изобличать целый мир и его чудеса, которые оставили отпечаток на твоей душе, – в тысячу раз хуже. Я с радостью отдала бы жизнь на службе Императору, но что, если эта служба потребует от меня убить планету и ее обитателей? Что, если мои показания обернутся для Свечного Мира приказом об Экстерминатусе?

Ну, пусть мелкие тираны придут и попытают счастья!

Тьма здесь зловреднее и гораздо сильнее, чем я опасалась. Душу моего судна подвергли чудовищному осквернению – такому, что рождается из расчетливой ереси, а не из слепого безрассудства. Кто-то или что-то (а вероятнее всего, некто, порабощенный чем-то нечестивым) действует на этой планете, активно расплетая узы, что скрепляют здравый ум и непорочность ее жителей. Мне неведомы ни цели врага, ни то, как широко распространилась скверна, но я верю, что еще не поздно предотвратить надвигающуюся катастрофу: очевидно, именно поэтому меня призвали вернуться сюда. Несомненно, такая роль отведена мне в Его замысле!

Так я начинаю мою настоящую исповедь, ибо я – рабыня со съежившейся душой! к возвращению в родные пенаты меня на самом деле побудила не сентиментальность, а сон. Впервые он пришел ко мне чуть больше года назад и с тех пор уже не покидал. Хотя я не могу точно определить, что послужило толчком к моим видениям, у меня ни разу не возникало сомнений в их важности, ибо они наполнены кристальной ясностью бытия, какой не отыскать наяву. Грезы и бодрствование для меня словно поменялись местами.

Вещий сон всегда принимает одну и ту же лаконичную форму. В нем я иду по раскручивающейся спиральной дороге из уплотнившейся тьмы, поднимаясь сквозь абсолютное белое ничто, где нет ни зримых образов, ни звуков. Босыми ступнями я ощущаю, что поверхность похожа на отполированное стекло: она холодная как лед и скользкая, что вынуждает меня шагать с осторожностью. Воздух настолько неподвижен, что его словно бы и нет, однако дышится там без затруднений.

Я бесконечно долго преодолеваю эту дорогу и не вижу ей конца, но не могу – не имею права – остановиться даже на секунду, поскольку я не одна в той пустоте.

Нечто следует за мной с самого начала никогда не начинавшегося пути, ступая шаг в шаг, но стремясь приблизиться. Оно преисполнено невообразимого голода, и, что страшит меня, расстояние между нами в видении не остается неизменным – в отличие от всего остального. Как тщательно я ни старалась сосредоточиться, мое восприятие притупляется в той бездне забвения, и дорога уходит из-под ног; и всякий раз, когда я оступаюсь, моя алчущая тень сокращает разрыв. Хотя в каждом сне я спотыкаюсь лишь раз или два, ошибки накапливаются, их груз растет, и ночь за ночью преследователь подбирается все ближе.

Поймаю, коль могу, поймай ты, да не сможешь!

О природе настигающей меня сущности мне известно лишь одно: она полна злобы. Оглядываясь, я неизменно вижу только пустую дорогу, но знаю, что это не так, поскольку ощущаю голод ловца, как губительные лучи, впивающиеся мне в спину. Чудовище реально, оно идет за мной, и если схватит меня, то я потеряю нечто большее, чем жизнь, – ведь охотнику нужны не безыскусные плоть и кровь.

Из тел выходят мелкие марионетки! Только ломаются уж очень легко…

Среди наползающего забвения сверкает лишь одна надежда – далекий свет впереди. Как и в случае с преследователем, я скорее ощущаю, нежели вижу его, ибо сияние это невидимо, но непреложно. Два фантома воплощают собой переплетение противоположных уделов, избавления и проклятия, борющихся за мою бессмертную душу. И этот трофей откроет им дверь к чему-то намного более важному.

И кто же ты тогда, дорогая сестра? Ключ или замок?

Я понимаю, что должна прийти к свету раньше, чем моя тень настигнет меня, однако ни проворство, ни выносливость не помогают мне приблизиться к благословенному маяку, поскольку разделяет нас не физическое расстояние. Как и в обряде Переправы, дорога к искуплению лежит внутри человека, там, где скрыты все истинные откровения. И в глубине души я сознаю, что сияние вдали – сакральное пламя на вершине Перигелия, а значит, избавление ждет меня в Свечном Мире.


– Так было всегда, – прошептала Асената, – но гордыня мешала мне увидеть это.

Она закрыла дневник, вновь справившись с порывом вернуться к написанному. Путь вел ее вперед. Как и во сне, сестре надлежало двигаться к цели, пока она не получит ответ. Пока же ее место было среди больных подопечных в лазарете.

К некоторому удивлению Асенаты, старшая целестинка Чиноа позволила ей беспрепятственно заниматься своими делами. В отличие от горделивой Камиллы, командующая отделением относилась к Гиад вежливо, пусть и не совсем уважительно.

– Уважение нужно заслужить! – пожурила себя госпитальер. – Я не должна разочаровать ее.

После кошмарной сцены в часовне Асенате совсем не хотелось оставаться у себя в каюте, и вернулась она сюда не только из-за дневника. Встав со стула, Гиад подошла к дорожному сундуку у своей койки, покрутила кольца кодового замка и после щелчка подняла тяжелую крышку. Порывшись среди аккуратно сложенных предметов облачения, она нашла позолоченный металлический футляр и дрожащими руками вытащила его.

– У меня нет выбора, – сказала себе Асената.

В футляре, на подкладке из красного бархата лежали болт-пистолет и один магазин к нему. Оружие с элегантными обводами украшала серебряная филигрань – тернии, обвивавшиеся вокруг ствола, словно живые. В сплетении мерцали капельки крови и крошечные розы из толченых рубинов.

Ничто не напоминало Гиад о ее второй жизни, кроме шрамов и этой ручной пушки.


– Ее имя – Тристэсс, – нежно произносит отче Избавитель, – что означает «скорбь», ибо именно это чувство она несет тем, кто отвергает волю Бога-Императора. Перед тобой – реликвия Терния Вечного, подаренная мне нашей грозной сестрой, канониссой-истязателем. – Исповедник печально улыбается. – Но я не воин, поэтому передаю оружие тебе, мой Бдящий Паладин.

Они находятся в покоях священника на флагмане крестового похода. В любом ином случае немыслимо было бы, чтобы Асената осталась наедине с мужчиной. Каюта обставлена скромно, как келья простого монаха, ибо отче Избавитель уверен, что уют ведет к слишком тесной привязанности между душой и ее тленной оболочкой.

– Довольна ли ты? – торжественно спрашивает пастырь.

– Оно… она прекрасна, – отвечает Гиад с благоговением в голосе, рассматривая изысканное оружие.

Их соединению предстояли долгие недели странствий в варпе. Асената лишь недавно поступила на службу к исповеднику и еще не имела возможности проявить себя. Но отче Избавитель уже назначил ее своим личным поборником, возвысив над целестинками Терния Вечного, которые годами сражались рядом с ним. А теперь и это…

– Я недостойна, ваше преподобие, – говорит сестра и, собрав всю волю до последней йоты, протягивает оружие обратно.

– Если ты недостойна, то и я таков же, ибо я избрал тебя среди бессчетного множества других, Асената Гиад. – Священник кладет руку ей на плечо. – Ты считаешь меня недостойным, сестра моя?


– Мы все были недостойны, – ответила Асената.

«Все, кроме Ангелов Сияющих, поэтому они и отреклись от нас».

Как только Гиад вынула болт-пистолет из футляра, ее палец легким движением скользнул в спусковую скобу, будто сестра никогда и не расставалась с оружием. Тристэсс сверкала в руке хозяйки, жаждая вновь стать исполнителем ее приговоров. Асената вздрогнула, ощутив приступ радостного возбуждения. То, что она заменила любимый дар – перо – на ненавистный, напоминало предательство, но для борьбы со скверной, поразившей судно, пистолет пригодится больше. Неразумно отказываться от такого оружия сейчас. Кроме того, тьма уже уничтожила подарок ее канониссы.

Загнав магазин в гнездо, Асената убрала болт-пистолет в медицинскую сумку. Действие показалось ей символичным: возможно, она стала еще на шаг ближе к искаженному образу Милосердия, который видела в часовне?

«У нее было мое лицо…»

– Нет, я скорее умру, чем превращусь в нее, – пообещала себе Гиад, направляясь к двери.

II

– Взвод «ТЗ-красный», начинайте высадку, – воксировал пилот десантного корабля. – Абордаж по схеме «Эшер»!

– Спаяны кровью! – проревел Толанд Фейзт, распахивая люк.

Он выпрыгнул из неподвижно зависшего судна, прижимая болт-винтовку к кирасе, и жестко приземлился на ксеноструктуру. Материал глухо заскрипел от удара. Опустив взгляд, боец увидел свои босые ноги и деревянный паркет. Он моргнул от удивления, и реальность исказилась обратно: теперь окованные железом сапоги Толанда стояли на белой кристаллической поверхности совершенно чуждого мира. Полупрозрачное вещество внизу пронизывали серебряные нити, пульсирующие голубым светом.

«Оно живое, – с омерзением подумал Фейзт. – Вся эта чертова штуковина живая».

Когда остальные абордажники с гулким стуком десантировались вокруг него, сержант осмотрел сверкающий ландшафт впереди. Если издали ксеноаномалия выглядела как серебристый шар, висящий в космосе, то вблизи больше напоминала сферическую паутину из стекловолокна. Ее пряди завивались одна вокруг другой и, закручиваясь вверх и вниз внутри структуры, образовывали лабиринт взаимосвязанных троп. Толанд не видел ни прямых линий, ни острых углов; казалось, все здесь состоит из единого живого кристалла и структуру в целом не собрали, а сплели.

«Или вырастили?»

На периферийном участке сферы, где высадилась рота «Темная звезда», пряди скрутились в широкое плато, но дальше они многократно разветвлялись, утончаясь при каждом разделении. Фейзт прикинул, что ближе к ядру объекта абордажникам придется идти колонной по одному. Не слишком заманчиво, однако обстановка ничем не отличалась от тесных коридоров и тоннелей, по которым гвардейцы пробирались на других заданиях.

«Ну нет, – поправил себя Толанд, ощутив холодок дурного предчувствия. – Ничего подобного мы еще не видели».

– Обнаружена атмосфера, сержант-абордажник, – воксировал специалист Шройдер на частоте взвода. – Ледяная, как кровь локсатля, но дышать можно.

– Неважно, – бросил Фейзт, разглядывая черное ничто между прядями. Хотя объект не защищали от вакуума ни стены, ни энергетические заслоны – по крайней мере, заметные для человеческих глаз или приборов, – тут имелась сила тяжести, а возможно, и воздух приемлемого качества. Но только дурак стал бы вдыхать его. – Остаемся закрытыми от пустоты, братья! Повторяю, закрытыми от пустоты!

В его шлеме пропищали подтверждающие вокс-сигналы от других взводных командиров, включая капитана Фрёзе, который возглавлял группировку, развернутую на дальней стороне сферы. Вообще говоря, такие решения следовало принимать старшему офицеру, однако во время миссии Фрёзе всегда прислушивался к мнению Толанда.

И это всякий раз шло на пользу делу, даже если и не радовало гребаного комиссара. Лемарш, как обычно, потащился в бой вместе со взводом Фейзта, негласно пометив его как слабейшее звено из подразделений «Темной звезды». Панцирная броня Ичукву, помеченная алыми полосами, казалась ярким пятном на репутации «ТЗ-красного», но прямо сейчас Толанд не мог отвлекаться на такие мысли. Если повезет, их тень вообще не выберется с задания живой…

– Стройся вокруг меня, братья! – скомандовал сержант, когда приземлился последний боец его взвода и десантный корабль с ревом унесся прочь. – Стандартным клином! Сантино, готовь «Костолома»!

– Уже занялся, шеф! – воксировал штурмовик-абордажник.

– Мы в нечестивом краю, – произнес Зеврай с суеверным трепетом в голосе. – Надо было зачистить его из космоса, товарищи.

Он стоял рядом с Фейзтом, но говорил по каналу связи, поскольку герметичная броня заглушала обычную речь. Когда абордажник «закрывался от пустоты», спасательными тросами ему служили вокс и кислородный резервуар, закрепленный на спине.

– По-любому пара плазменных ракет тут все развалят, – заметил Аврам Сантино, который закончил сборку взводного болтера на треноге. – Нам только надо трещинок понаделать для начала.

– Вот только с ксенотехом точно не скажешь, – предостерег Шройдер. – Он всегда прочнее, чем кажется.

– Да и задание в любом случае не такое, – вмешался Толанд. – Мы должны идти внутрь, братья.

– Знаю, шеф, – отозвался Сантино, с лязгом вставляя в громадное оружие ленту боепитания, – только смысла в том нет.

«Именно так, брат, – мысленно согласился Фейзт. – По крайней мере, для нас…»

Рота «Темная звезда» направлялась к орбитальным станциям Экзордио для отдыха и пополнения ресурсов, когда получила приказ явиться в сектор Аскеллон для выполнения особо важной операции. Инструктаж перед заданием оказался настолько отрывочным, что его, считай, и не было, и пошли разговоры о том, что за ниточки тянут откуда-то сверху – возможно даже, из Инквизиции. Такое уже случалось, причем ублюдки всякий раз оставались в тени, чем бы ни заканчивалась миссия. Слепой мужчина в изумрудно-зеленых одеяниях, который поднялся на борт крейсера абордажников для «наблюдений», выглядел замкнутым и изворотливым, а Толанд Фейзт знал по опыту, что именно от таких типчиков неприятностей только и жди.

– Кто-то хочет понюхать потроха этой штуковины, а мы – его нос, братья. Так всегда… – Осекшись, сержант нахмурился.

Кристаллический клубок перед ним внезапно задрожал, словно Толанд смотрел на него сквозь марево. А что там вдруг появилось внутри? Прищурившись, Фейзт разглядел мерцающий проход с деревянной обшивкой, словно совмещенный с миром чужаков. От такой картины у Толанда возникло ощущение, что его выворачивают наизнанку.

– «ТЗ-красный», видите это? – воксировал он. Никто не ответил.

– Я спросил…

Внезапно живот сержанта пронзила невыносимая боль, лишившая его дара речи. Фейзту почудилось, что в брюхо ему угодил болт-снаряд. Он отшатнулся… и ударился о стену.

– Что за?.. – мучительно прошипел Толанд, пытаясь разобраться в чепухе, которую ему скармливали собственные глаза.

Гвардеец стоял в проходе, раньше замеченном им сквозь толщу кристалла. Оглядевшись вокруг, Фейзт увидел вместо своих бойцов штабели ящиков и какое-то темное помещение вроде склада. Он смутно припомнил, что заполз сюда во время набата.

Стоп… какого набата? Что это за место и где его отряд?

– «ТЗ-красный», как слышите? – произнес Толанд и лишь затем понял, что вокс тоже исчез. Вместе со шлемом и панцирной броней. Хуже того, из оружия у него остался только кинжал. Причем окропленный кровью – той же самой, в которой была вымочена просторная белая пижама его хозяина.

«Я убил Глике, – вспомнил абордажник. – Только к тому времени Конрад уже умер».

Нет же, бред какой-то. Конрад Глике был жив и здоров еще пару минут назад, на десантном корабле. Они с Толандом проверяли друг у друга кислородные резервуары.

«Это все чертово логово ксеносов, – осознал Фейзт. – Оно компостирует мне мозги».

– Не доверяйте ничему, что видите, братья! – прорычал он в несуществующий вокс.

– Хватит, сержант-абордажник! – приказал ему комиссар Лемарш по закрытому каналу.

В тот же миг иллюзорный коридор словно схлынул, как волна при отливе, унося с собой мучительную боль в животе. На его месте возник кристаллический мир. Вернулись и товарищи Толанда – бойцы стояли вокруг него, целясь в направлении горизонта. Их лица скрывались за тонированными визорами, но Фейзт представлял, как они напряжены.

– Глике, отчет! – повинуясь порыву, скомандовал Толанд.

– Абордажник-восемь спаян кровью! – отозвался Конрад.

– Что ты видел, сержант-абордажник? – спросил Зеврай.

Он поглаживал золотую аквилу, приклеенную скотчем к нагруднику. Хотя сам боец утверждал, что грешно прятать святой символ под броней, все они знали истину: Чингиз Зеврай боялся, что талисман не сработает, если его прикрыть.

– Пока там ничё не движется, шеф, – доложил Сантино, водя вдоль горизонта стволом своего тяжелого оружия.

– Сержант-абордажник, объясни свое поведение! – потребовал капитан Фрёзе на главном канале.

Фейзт помедлил, заметив, что к нему подошел комиссар. Гвардеец не хотел лгать братьям, однако, услышав правдивый ответ, Лемарш мог счесть его безумцем или, пуще того, колдуном. Да и верил ли сам Толанд в то, что хотел сказать?

«Пошло оно все в пустоту, – решил боец. – Не знаю, что я видел, но ко мне в голову явно пытались залезть».

– Оно знает, что мы здесь, – предупредил Фейзт, перейдя на общую частоту роты. – Это место выглядит тихим, но оно только притворяется мертвым. Будьте начеку, братья. Чистого абордажа у нас тут не выйдет.

– Принято к сведению, сержант, – ответил капитан Фрёзе. – Твое подразделение на позиции?

Толанд понял, что до сих пор не сообщил о развертывании своей команды. Выругавшись про себя, он отправил сигнал.

– Подтверждение получено, «ТЗ-красный». Всем взводам приступить ко второму этапу. Действуем без спешки, абордажники.

– «ТЗ-красный», вперед! – скомандовал Фейзт. – Сантино, удерживай точку эвакуации.

Взвод начал продвижение, построившись наконечником стрелы с Толандом на острие. С обеих сторон от него шагали по две дюжины солдат. Каждый фланг замыкали штурмовики-прорывники в укрепленной броне и с тяжелыми стабберами, возле которых шли специалисты с ауспиками. Сержант знал, что три других взвода точно так же продвигаются к ядру структуры с равноудаленных точек на ее периметре. По расчетам корабельного когитатора, диаметр сферы составлял около девяти с половиной километров. Вроде бы идти недалеко, однако никто не знал, насколько усложнится переход, когда гвардейцы покинут внешнюю часть аномалии, – особенно если дорога начнет увиваться спиралью вверх и вниз. Почему-то Фейзт сомневался, что все пройдет легко.

«Конечно нет! Нас ждет гребаная мясорубка!»

Убежденность в этом обрушилась на Толанда с такой силой, что он замер. Сержант не чуял неприятности нутром, а твердо знал, что большинство людей, вошедших в лабиринт, останутся там навсегда.

«Надо развернуть бойцов, пока этого не произошло… снова», – подумал Фейзт.

«Снова?»

Впереди него кристаллическое полотно уже начинало расплетаться на многочисленные пряди. Вскоре Толанду придется разбить взвод и направить отделения по разным маршрутам в надежде, что хоть кто-нибудь отыщет путь к центру.

«Никто не сумеет», – предсказал он.

Или вспомнил?

Уже очень скоро, когда гвардейцы безнадежно заблудятся в этом клубке, кристаллический мир примется петь. И тогда за ними придут Режущие Огни.

«Режущие Огни?» – Фейзт сдвинул брови, стараясь разгадать смысл словосочетания. Боец чувствовал – нет, знал, – что оно означает нечто ужасное, однако не мог разглядеть таящийся в нем образ.

– Сержант-абордажник, почему ты остановился? – требовательно спросил Лемарш.

– Реза… – успел произнести Толанд.

Нечто с ошеломительной силой врезалось в него. Опустив взгляд, Фейзт увидел, что из его левого плеча торчит короткая железная стрела, но боль от этой раны не шла ни в какое сравнение с вновь нахлынувшим терзанием в животе.

– Тебе велели не двигаться, иномирянин! – крикнул кто-то.

Толанд недоуменно поднял глаза. Он вновь стоял в иллюзорном проходе, но уже не в одиночестве. На него орал бритоголовый мужчина в сером кителе, размахивавший коротким мечом. Рядом женщина в такой же форменной одежде перезаряжала арбалет.

«Свечные Стражи», – как-то отстраненно вспомнил Фейзт, выдергивая стрелу.

– Брось оружие и встань на колени! – завопил мужчина. – Сейчас же!

Не сомневаясь ни секунды, гвардеец вскинул кинжал и бросился в атаку. Женщина с округлившимися от паники глазами поспешно выпустила второй болт[4]. Толанд попробовал уклониться, однако тело неохотно подчинялось командам, и стрела оцарапала ему левую щеку. Пока стражница неуклюже тянулась за новым снарядом, Фейзт врезался в нее, будто шаровой таран, и сбил с ног. Одновременно с тем, как арбалетчица треснулась затылком о пол, сержант парировал рубящий выпад мужчины боевым ножом. Проскрежетав по клинку кинжала, меч застрял в загнутом кверху эфесе. Зарычав, абордажник рывком выдернул у противника оружие и впечатал кулак ему в лицо.

– Меня тут не должно быть! – проревел Толанд.

Хотя одного попадания вполне хватило бы, чтобы вырубить стражника, гвардеец продолжил молотить его, разъяренный тем, что эти подонки как-то отрезали его от взвода. На третьем ударе послышался треск: Фейзт сломал противнику шею. Тот рухнул, конвульсивно дергая ногами. Сержант оглянулся на женщину – та лежала без сознания.

– Верни меня! – крикнул Толанд, адресуясь к самой Вселенной, и зажмурился. Открыв глаза, он увидел, что по-прежнему находится в коридоре. – Верни меня, сволочь!

Вселенная снова не послушалась.

Откуда-то сверху донеслись раскаты грома, почти не приглушенные деревянными стенами. Вместе с шумом нахлынули воспоминания, хотя Фейзт и не представлял, настоящие они или нет. Сержант находился на океанском корабле – еретическом судне, которое везло его в сторону лжи. И не только его. Где-то здесь были и братья Толанда… по крайней мере, то, что от них осталось. Почему гвардеец бросил их?

– Муха, – с ненавистью вспомнил Фейзт. – Мне надо было прибить муху.

Тварь выманила сержанта из лазарета, после того как он разобрался с ее гниющей марионеткой. Бедный дважды мертвый Глике выглядел так, словно разлагался уже несколько дней: его молочно-белые глаза глубоко утопали в распадающемся лице. Ходячий труп не отбивался, пока Толанд резал его на куски, а вот насекомое носилось вокруг них с радостным жужжанием, будто наслаждаясь представлением. Потом Фейзт охотился за мухой по всему кораблю, ведомый абсолютной уверенностью, что должен прихлопнуть ее, однако мелкая скотина то и дело ускользала в последний момент. Дразнила его. Заманивала все дальше.

Ударом кулака Толанд расщепил стенную панель.

– Надо вернуться, – прохрипел он. – Предупредить их. «Кого?» Славный взвод, готовый войти в гнездо Резаков, или изувеченных призраков, вышедших с другой стороны? Как возможно, что и те, и другие реальны?

У сержанта застучало в висках, жар и боль накинули удавку на мысли. Пока он пытался распутать узел, из-за угла спереди выбежал еще один Свечной Страж. Заметив павших товарищей, он сбился с шага, остановился и вскинул арбалет. Фейзт метнул кинжал, и мужчина вскрикнул – клинок пробил ему грудь.

«Похоже, их тут многовато для меня, – подумал Толанд. Пошатываясь, он подошел к умирающему врагу и выдернул боевой нож. – Мне нужны мои братья».

Разумная идея. Вместе они сумеют захватить этот корабль-призрак и развернуть его, может, даже найдут способ вернуться в ту кристаллическую западню до пробуждения Режущих Огней.

Фейзт помедлил, осознав, что понятия не имеет, где находится лазарет. И почему судно такое большое?

– А, к фрагу, – буркнул он и, случайным образом выбрав направление, заковылял по качающемуся коридору.

III

Завершив охранительную молитву, Иона повесил на дверях часовни свиток осуждения. Рабочие заварили створки и укрепили их железными брусьями, но подобные мирские предосторожности не сдержали бы паразитов из варпа, пожелай те вырваться наружу. Хотя оскверненный алтарь уже уничтожили, само место богохульства сияло тьмой в Море Душ, словно маяк для невообразимых созданий. Появись они на судне, сдержать их удалось бы только верой или пламенем. Последнее предоставили бы сестра Женевьева и ее трижды благословленный огнемет – в случае, если бы начертания Тайта не сработали, – однако он сомневался, что до такого дойдет. Хотя Иона не верил ни единому слову Имперского Кредо, его молитвы и обереги всегда имели вес. Их наполняла силой не догматичность, а убежденность, а за прошедшие годы убежденность Тайта сравнялась по твердости с камнем, даже если его взгляды и не совпадали с мнением большинства тронобоязненных людей.

– Не прикасайся к дверям, сестра, – предупредил Иона стоявшую рядом женщину в доспехах. – Что бы тебе ни послышалось изнутри.

Сестра Женевьева кивнула, сохраняя умиротворенное выражение лица. Старшая целестинка Чиноа заранее предупредила Тайта, что пятая воительница ее отделения связана обетом молчания, который можно нарушить только в самой критической ситуации. Клеймо в виде языка пламени под правым глазом Женевьевы выдавало в ней целестинку-игнис, превыше всего почитающую очистительные свойства огня. Несомненно, сестра весьма скрупулезно применила свою страсть на практике, когда сжигала трупы монахов в часовне. Смрад горелой плоти как будто не вызывал у нее отвращения, и Иона, к собственному удивлению, понял, что слегка нервничает рядом с огнеметчицей.

«Она напоминает мне тебя, Мина», – подумал Тайт.

Хотя Женевьева обладала безупречно черной кожей, в ее облике проскальзывало нечто воздушное, неземное, что и воскрешало в памяти Ионы его бледную сестру. Разумеется, сейчас Мина была бы намного старше, чем эта женщина…

Тайт осознал, что пристально смотрит на безмолвную воительницу.

– Оставляю тебя нести сие бремя, доблестная целестинка, – сказал он, благословляя ее жестом. – Да устережет тебя во время бдения Бог-Император.

«Но особо на это не рассчитывай», – добавил про себя Иона, уходя.

Он полагал, что далекому божеству Империума наплевать на подданных. Больше того, Тайт почти не сомневался, что древний мошенник давно уже мертв, хотя великая афера, провернутая им с человечеством, развалится еще не скоро. Украденная Ионой еретическая книга была права: только глупец проглотит ложь о явном предначертании человечества или вообще о какой-нибудь высшей цели. Единственные истины – те, что написаны самими людьми, но даже самые лучшие из них выведены на песке…

«А верил ли ты сам собственному вранью?» – спросил Тайт у Бога-Трупа, которому якобы служил. Вряд ли кто-то знал или когда-нибудь узнает ответ, и уж точно не фанатики из Экклезиархии.

– Но молоть языком вы умеете, братья, – признал Иона, взбираясь по трапу к лазарету.

Ранее сестра Асената попросила его поговорить с пациентами – возможно, успокоить их проповедью и парой благословений. Благодаря опыту Тайт теперь мог устроить подобное представление и во сне, однако вдохновляющие слова чудотворно влияли на простой народ. Именно так Империум ежедневно одурачивал миллионы своих граждан, отправляя их на бессмысленную гибель.

«Вот так и ходим по кругу, – мрачно подумал он. – Даже нет, вниз по спирали».

Завернув за угол, Иона столкнулся с чудовищем. Уродливое, увитое мышцами туловище возвышавшегося над ним здоровяка покрывали пятна крови. С морщинистого лица, на котором отразилось такое же удивление, что и у самого Тайта, смотрели воспаленные глаза. Иона хотел попятиться, однако незнакомец схватил его за рясу, поднял и поднес к себе.

– Жить хочешь, пастырь? – прорычал монстр, приставив кинжал к горлу жертвы.

– Я не боюсь смерти, – ответил Тайт, стараясь как можно быстрее понять, кто перед ним. Существо носило перепачканную белую пижаму и, несмотря на искаженное тело, было человеком. Значит, пропавший гвардеец… – Но ты не хочешь убивать меня, солдат.

– Неужели?

Дыхание бойца смердело разложением.

«Он болен, – решил Иона, – едва стоит на ногах».

– Так почему же, пастырь?

– Мы оба – посторонние на этом корабле, – произнес Тайт, ища верный подход. Ему следовало соблюдать осторожность.

Незнакомец обладал чуткостью хищника, которую не притупила хворь. Напротив, гвардеец стал еще опаснее.

Иона решил сыграть на его паранойе:

– На судне обретается что-то нечестивое, солдат. Мы с тобой чувствуем это.

– Тут ты прав, – прохрипел боец.

– Я здесь, чтобы уничтожить зло! – Тайт добавил металла в голос. В тот же миг его озарило: – Мне помогает сестра Асената.

На мгновение здоровяк засомневался, но затем прижал нож еще сильнее.

– Должен… освободить моих парней… – Он судорожно закашлялся, однако кинжал не шелохнулся. – Заблудился. Не нахожу… обратной дороги.

– Я знаю путь. Мы пойдем вместе, друг, – пообещал Иона.

Больше ему ничего в голову не пришло.


– Труп нужно сжечь без промедления, – заявила Гиад, отступив от тела на полу лазарета.

Останки под одеялом уже начинали разжижаться и тошнотворно воняли, но гораздо больше Асенату беспокоило нечто иное. В ее практике еще не встречались случаи такого быстрого разложения. Творилось нечто беспрецедентное. Неестественное.

Собравшиеся вокруг гвардейцы молчали, следя затравленными глазами за каждым движением госпитальера. Их бравада бесследно исчезла, и казалось, что с момента прошлого визита сестры бойцы постарели лет на десять. Только их комиссара словно не затронуло случившееся: Ичукву Лемарш облачился в полную полевую форму и закрепил протез ноги, превратив себя в воплощение порядка среди вверенных ему пропащих душ. В кои-то веки Асенату радовало его присутствие.

– Нас такая же судьба ждет, благая сестра? – спросил Зеврай, облекая в слова страх, наполняющий сердца бойцов: «С нами уже такое происходит?»

– Целители Бронзовой Свечи – одни из самых умелых в Империуме. Они помогут вам, – заверила Гиад.

– Нельзя нам тут оставаться, – просипел Гёрка сквозь поврежденную гортань. – Только не здесь!

– Орк прав, сестра, – поддержал Сантино. – Вы должны перевести нас. Нечистое тут место.

– Тут мухи, – добавил Гёрка, сплюнув от омерзения.

– Ты ошибаешься, боец, – сказал Лемарш. – Нет здесь никаких мух.

– Да и я ж их слыхал, комиссар! – возразил Сантино. – Жужжали вокруг моей койки ночь напролет.

Его слова как будто прорвали невидимую дамбу, и еще несколько солдат закричали то же самое. Их голоса сливались в беспорядочный галдеж.

Ичукву ударил тростью в пол:

– Здесь нет мух!

В каюте воцарилось молчание. Абордажники осторожно поглядывали друг на друга, ожидая, что кто-нибудь опровергнет сказанное.

– Я очищу воздух освященным фимиамом, – пообещала Асената. – И уже попросила одного пастыря благословить лазарет. Скоро он придет сюда.

Сама Гиад не видела мух, но бойцы определенно верили в наличие паразитов, и это само по себе создавало опасную ситуацию.

– Спасибо вам за труды, добрая сестра, – произнес Лемарш. Он указал тростью на труп. – Сантино, Гёрка, вынесите нашего павшего товарища наружу. Сестра Асената позаботится, чтобы вас пропустили.

– Не, я к нему не притронусь, – пробормотал Аврам, пятясь от тела.

Больдизар, у которого округлились глаза, молча кивнул.

– Мы сожжем останки прямо здесь, – поспешно вмешалась Гиад, заметив, что глаза комиссара блеснули гневом.

Сейчас неразумно было давить на бойцов, к тому же труп, скорее всего, развалился бы, попробуй они переместить его.

– Сестра Индрик! – позвала она охранницу. – Тут нужна твоя помощь.

Внушительная воительница появилась на пороге, держа мелта-ружье направленным внутрь каюты.

– Я не могу покинуть пост, – прогромыхала она из-под забрала шлема.

– Как тебе известно, старшая целестинка передала мне право решать вопросы с лазаретом, – ровным тоном произнесла Асената. – Я ручаюсь за благородство этих людей. Они не попытаются сбежать. Я права, комиссар Лемарш?

– Совершенно, – отозвался Ичукву. – Мы все здесь товарищи по оружию, сестра Индрик. – Он повернулся к Райссу. – Лейтенант, велите бойцам отойти.

– Прошу, сестра, – пригласила Гиад целестинку, пока солдаты брели в дальний конец каюты. – Надо покончить с этим сейчас, пока скверна не распространилась.

Помедлив секунду, воительница зашагала к ней.

«Почему она все время скрывает лицо? – спросила себя Асената. – Что прячет под шлемом?»

Уже все в родном мире казалось сестре подозрительным. Везде, куда ни повернись, она видела тайны, ложь и намеки на разложение.

Индрик с неожиданной грациозностью опустилась на одно колено и направила оружие так, чтобы не прожечь пол. Последовала яркая вспышка, свист перегретого воздуха, и труп превратился в груду пепла, из которой торчали обугленные кости.

– Брось мелту! – раздался чей-то грубый голос.

Обернувшись, Асената увидела, что в дверях стоит Толанд Фейзт. Одной рукой сержант держал поперек туловища Иону Тайта, а другой прижимал кинжал к его горлу.

– Сейчас же, не то я отправлю пастыря в пустоту!

«Здесь полно мух», – думал Фейзт, с омерзением разглядывая лазарет.

Насекомые сновали практически всюду. Хотя они огромными черными тучами роились над прикованными к постелям ранеными, даже ползали по некоторым ходячим бойцам, никто словно не обращал на них внимания. Лица братьев Толанда выражали изумление, облегчение, радость, смятение – все из-за него, – но не отвращение, неизбежное в такой обстановке.

«Их вижу только я один», – осознал Фейзт.

Вот почему та первая муха выманила его из каюты. Она была королевой-маткой и потом, проникнув обратно, незаметно размножилась. Высосала из братьев сержанта все соки, пока он не мог защитить их, выпила досуха их тела и души…

– Толанд! – Подняв руки, сестра Темная Звезда встала перед женщиной в броне и с мелта-ружьем. – Ты должен отпустить пастыря.

– Скажи… ей… бросить… пушку!

Фейзт яростно тряхнул головой: он с трудом находил нужные слова, не говоря уже о том, чтобы складывать их в предложения. Шипящее гудение и суетливое жужжание в лазарете, напоминавшие оркестровую версию сольного выступления первой мухи, вгрызались ему в разум и выедали мысли, не давая им оформиться.

– Тебе что-то чудится, верно? – спросила Асената, медленно подходя к нему.

– Мухи… вижу мух.

«Но не возле тебя», – заметил гвардеец. Нет, насекомые держались подальше от сестры Темной Звезды.

– Они не настоящие, Толанд.

– Не настоящие… – эхом отозвался Фейзт, глядя мимо нее на роящихся тварей.

– Мне тоже кое-что чудилось. – Гиад остановилась в паре шагов от него. – Нечто ужасное.

– Мухи?

– Хуже мух, – честно сказала Асената. – Но все это ненастоящее.

– Ты ошибаешься.

Толанд скрипнул зубами, услышав новый звук, который перекрыл какофонию насекомых. По каюте разнеслись диссонирующие стоны, режущие, как битое стекло, похожие на скорбный плач кого-то немыслимо искалеченного, но продолжающего жить. Среди гвардейцев, собравшихся в дальнем конце лазарета, мелькнула сине-фиолетовая искорка.

– Они идут! – предупредил Фейзт, глядя, как вспышка разрастается в быстро вращающийся плоский диск из текучего кристалла. Чуть меньше метра в диаметре, он постоянно менял очертания и сверкал так ярко, что болели глаза… Впрочем, никто другой все равно его не замечал. Как и в случае с паразитами, круг видел только сержант.

«Но нет… не совсем…»

Мухи тоже обратили внимание на диск и теперь с лихорадочным жужжанием метались вокруг него, явно разъяренные вторжением на их территорию. Все твари, подлетавшие слишком близко к объекту, взрывались тлетворными зелеными облачками.

– Послушай меня, Толанд. Что бы ты ни видел, не смотри на это, – настойчиво попросила Асената. – Так ты сделаешь видение реальным.

Оторвав взгляд от сражающихся кошмаров, Фейзт различил в сияющих глазах сестры пугающую жалость, уже знакомую ему. Тогда-то боец и понял, что Гиад – лучшая и худшая среди всех них.

– Толанд…

«Выживи…»

– П… поздно, – прохрипел он.

Издав какой-то электронный вскрик, диск устремился к Фейзту, беспрепятственно проникая через любые предметы на своем пути – кроме мух, которые гибли целыми стаями. Когда круг прошел сквозь Асенату и опустился на Толанда, тот зажмурился.


– «ТЗ-красный», повтори, – воксировал капитан Фрёзе. – Кто опоздал?

«Я», – подумал сержант.

Открыв глаза, он увидел кристаллический ад и вспомнил этот момент. Откуда-то издали донеслись лязг его ножа, упавшего на пол, и голоса кричащих друг на друга призраков из времен, которые еще только настанут, – Фейзт даже ощутил, как священник вырвался из его хватки. Но он не стал прислушиваться к этим звукам. Ничто в том мире не имело значения. Место гвардейца было здесь.

Во время его отсутствия братья продолжали обреченное наступление. Они уже заметно углубились в лабиринт: разделенные и рассредоточенные группы солдат шагали по разным прядям. Фейзт шел во главе единственного отделения по настолько узкой тропе, что один неверный шаг привел бы к падению в пустоту. Пульс паутины убыстрялся, отзываясь на появление захватчиков, и она только что завела свои темные рулады. Вероятно, уже поздно было пытаться что-то изменить, однако Толанд не мог не попробовать.

– Всем отрядам, отступать к периметру! – передал Фейзт, внимательно осматривая мерцающую сеть. – Бегом марш!

– Приказ отменен! – рявкнул Лемарш, занимавший позицию позади сержанта. – Выполнение задания не прерывать!

– Вижу усиление активности прямо впереди, – воксировал лейтенант Шульце, командир взвода «ТЗ-синий». Его голос почти утонул в помехах.

Толанд вспомнил, что отделение Шульце ближе всех подошло к сердцевине сферы. Никто из них не выбрался живым.

– Нечто вроде синих огоньков. Они появляются из паутины и движутся…

Сообщение лейтенанта оборвалось в резком всплеске белого шума. Несколькими секундами позже лабиринт задрожал от отголосков зловещей какофонии – звуков стрельбы, превратившихся в нечто почти мелодичное.

– Множество целей, – передал капитан Фрёзе. – Неопознанные ксенообъекты. Вступаем в бой.

«Это не ксеносы, – лихорадочно подумал Фейзт. – Нечто гораздо худшее».

– Не атаковать! – поспешно воксировал он. – Отступайте!

– Не понял тебя, «ТЗ-красный».

Комиссар Лемарш навел на Толанда плазменный пистолет:

– Согласно данным мне полномочиям, я объявляю…

Крупный диск текучего света взмыл из паутины и с электронным воплем ринулся к отделению. Пока люди вскидывали оружие, он разрубил абордажника Геркенберга в области поясницы и понесся в направлении кристаллического клубка на другой стороне. Открывшись, рана солдата изрыгнула клубы черного дыма и языки голубого пламени. Верхняя половина злополучного бойца свалилась в пропасть, однако ноги по-прежнему стояли прямо, удерживаемые трещащими вокруг них разрядами таинственной энергии. Его товарищи по отделению обстреляли убийцу, но все болт-снаряды взорвались, коснувшись сияющего ореола вокруг объекта. Через пару секунд он исчез – растворился в кристаллическом сплетении, словно призрак. Снаряды раздробились о паутину в точке исчезновения Режущего Огня, даже не поцарапав ее стеклянистой поверхности.

– Нам их ничем не взять! – рявкнул Фейзт, отдергивая Ичукву от метнувшегося к нему второго диска.

«Этот отсек ему ногу, – припомнил Толанд. – Я что-то изменил!»

Пистолет Лемарша сверкнул, выпуская жгучий сгусток плазмы в улетающую сущность. Заряд врезался в край Режущего Огня, и тот взорвался, как миниатюрная новая звезда, испустив потоки света.

«В прошлый раз он так и не успел выстрелить, – осознал Фейзт. – Они все-таки уязвимы!»

Но один полезный ствол не особо поможет – только не в бою с таким множеством врагов, что скоро обрушатся на них. В воксе Толанда уже трещали срочные донесения других отделений: масштабы атаки возрастали по всей сфере.

– Комиссар, надо уходить! – потребовал он.

Не успел Ичукву ответить, как из поверхности под ним вырвался еще один Режущий Огонь, наклонно стоящий на ребре. Лемарш отскочил в сторону, но диск все равно зацепил его и отсек правую ногу чуть ниже колена. Наполовину выступая из толщи кристалла, объект устремился к другим бойцам отделения, будто призрачная циркулярная пила.

Абордажник, стоявший позади комиссара, отпрыгнул вовремя, однако не удержался на ногах и рухнул в бездну, а Режущий Огонь устремился дальше. Впившись в следующего бойца, диск разрубил его от диафрагмы до паха. Человек завопил, чувствуя, как его тело рвется надвое под собственной тяжестью.

– За Императора! – воскликнул искалеченный Ичукву, падая наземь, и выстрелил вновь.

Плазменный сгусток уничтожил Режущий Огонь вместе с пронзительно кричащим гвардейцем.

«Это же Шройдер! – понял Фейзт, когда обугленный труп опрокинулся в бездну. – Но ведь Шройдер выжил… в первый раз».

События действительно менялись. Лемарш потерял другую ногу, а солдат, прежде уцелевший, погиб.

– Выводите наших товарищей, сержант-абордажник, – приказал Ичукву.

– Пошли! – заорал Толанд на свое отделение, помогая комиссару подняться.

Тот находился на грани обморока, из обрубка конечности хлестала кровь. Местная атмосфера все-таки пригодилась: в вакууме подобная рана привела бы к гибели за считанные секунды. Вытащив из хватки Лемарша плазменный пистолет, Фейзт вдруг помедлил.

«На сей раз можно бросить его тут. Черт, я даже могу швырнуть ублюдка в пустоту!»

– Я понесу его, сержант-абордажник, – сказал Глике, словно услышав мысли командира, и переложил руку Ичукву на свое плечо. Даже посреди бойни обреченный гвардеец говорил спокойно.

«Лучше бы ты сгинул здесь, брат», – печально подумал Толанд, вспомнив разлагающееся нечто, которое он разрубил – или разрубит? – на куски в судовом лазарете. Впрочем, возможно, и судьбу Конрада удастся изменить…

– Мы потеряли капитана, – прокаркал вокс. – Повторяю, капитан Фрёзе погиб!

– Всем отделениям выйти из боя и отступать! – передал Фейзт, бросаясь за Глике.

Пока люди убегали по лабиринту, вокруг них сновали Режущие Огни, но движения объектов становились все более хаотичными, как будто они замечали добычу лишь урывками. Хотя время от времени какой-нибудь диск устремлялся к отделению и Толанд встречал его плазменным зарядом, агрессивность стражей явно снижалась по мере удаления команды от ядра.

– Что же там? – прошептал себе под нос сержант. Раньше этот вопрос его не беспокоил, однако теперь Фейзт постоянно возвращался к нему. Он думал о слепце, из-за которого произошло это побоище. Ублюдок наверняка следил за ходом битвы из безопасного отсека на ротном крейсере и бесился, слыша, как ускользает его трофей. – Что ты искал?

Ближе к периметру абордажники начали сталкиваться с остатками других отделений «ТЗ-красного». Все они понесли тяжелые потери, а уцелевшие солдаты были покалечены. Судя по поступающим докладам, остальным взводам повезло не больше. Как и ожидал Толанд, «ТЗ-синий» не отзывался. Как и раньше, никто из бойцов лейтенанта Шульце не вернулся. Как и раньше, капитан Фрёзе погиб вместе с большей частью роты.

– Что мне вообще удалось изменить? – спросил Фейзт.

Его отделение легко отделалось благодаря плазменному пистолету Лемарша, но в целом бойня следовала примерно тому же сценарию.

«Меня не порезали», – вдруг сообразил Толанд и стукнул кулаком по неповрежденной кирасе. На сей раз диски не сумели подобраться к нему, однако это не отменяло кровавой расправы над товарищами по роте.

«Может, я сумею попробовать еще, – подумал он. – В следующий раз лучше выйдет!»

– Нет! – донесся из какой-то немыслимой дали женский вопль.

Голова Фейзта словно взорвалась от боли, мир на мгновение вспыхнул белизной, и гвардеец снова оказался в лазарете. Перед ним стоял Ичукву, который с безразличным выражением лица поднимал для повторного удара трость с металлическим набалдашником. Вокруг фуражки комиссара нечестивым нимбом кружили мухи, а рот его шевелился, произнося неслышимые Толанду слова. К Лемаршу подходила сестра Темная Звезда: протестующе вскинув руки, она что-то беззвучно кричала, а за ее спиной держался тот самый пастырь. Еще дальше сержант разглядел лица ошеломленных товарищей, в том числе пару-тройку тех, кого раньше тут не было. Но не Шройдера… Нет, Стефан Шройдер исчез, стертый из этого варианта будущего, словно и не существовал никогда.

«Какой же бардак!» – думал Фейзт, глядя на разыгрывающуюся перед ним сцену.

Все вокруг подернулось синевой и двигалось так медленно, словно каждую секунду растягивали до точки разрыва. Казалось, весь мир пытается плыть вверх по реке, вода в которой сгустилась и уплотнилась.

– Меня… тут… не должно быть…

Слова выползли из Толанда протяжным стоном одновременно с тем, как Ичукву вроде бы ленивым, но жестоким ударом опустил трость на его череп.

Отшатнувшись, сержант упал…

…обратно в Резак – и за край тропы, на которой стоял.

Время резко проснулось и ускорилось, наверстывая упущенное. Фейзт летел в пропасть так быстро, что кристаллические пряди вокруг сливались в размытое пятно. Пока он несся сквозь паутину, промчавшийся мимо Режущий Огонь полоснул его по животу. Абордажник рассмеялся сквозь боль, понимая, что рана окажется точной копией той, которую он получил в первый раз. Спасения нет, и шансов больше не представится. Слишком поздно было с самого начала.

– Выживи, Толанд Фейзт! – услышал он призыв сестры Темной Звезды.

Нет… голос принадлежал не Асенате. Сержант вообще слышал не голос или что-то подобное, а жужжание, но смысл его понимал совершенно точно. Когда на краях поля зрения Толанда собралась тьма, а мысли начали угасать, боец осознал, что к нему обращается та самая муха.

И что она внутри его шлема.

Глава четвертая. Благочестие

I Свидетельство Асенаты Гиад – заявление четвертое

Два дня минуло с тех пор, как я закончила предыдущий отчет. Буря ушла, и вместе с ней – безумие, что осаждало наши души. Хотя до Кольца Коронатус еще около пяти суток пути, я уверена, что наш Исход наконец завершился. Под началом старшей целестинки Чиноа на судне царит настороженное спокойствие, но никто из нас пока не считает, что все закончилось. Осквернившие «Кровь Деметра» еретики залегли на дно, однако, вне сомнений, по-прежнему скрываются среди нас.

Ой, только не это!

Сестра Камилла, к коей я уже питаю неприязнь, попробовала обвинить в поругании часовни сержанта Фейзта, заявив, что его искаженное обличье – признак порчи, но я поставила ее на место. Да, психика абордажника явно не выдержала испытаний в заливе Исхода, что привело к трагической гибели двух Свечных Стражей, однако я не верю, что Фейзт способен совершить подобное зверство. Художество! Товарищи обожают сержанта, и по рассказам о его подвигах у меня сложился образ грубого, но достойного человека, который никогда не впал бы в ересь. Так или иначе, Толанд Фейз почти наверняка скончается до нашего прибытия на Кольцо. Его старые раны загноились, а новые, с таким рвением нанесенные комиссаром Лемаршем, могли обернуться непоправимым ущербом для головного мозга. Впрочем, с уверенностью этого сказать невозможно, поскольку сержант не просыпался после инцидента в лазарете. По настоянию старшей целестинки его заперли в отдельной каюте под постоянным надзором.

Что до прочих моих подопечных, то среди них восстановлено некое подобие порядка. При всей нелюбви к комиссару Лемаршу должна признать: его компетентность в вопросах дисциплины деспотии неоспорима непростительна. Но я уверена, что гораздо большей благодарности за повышение боевого духа абордажников заслуживает странствующий с нами пастырь.

Иона Тайт для меня загадка. Прежде я знала лишь одного мужчину, который так талантливо обращался к пастве, сплавляя пылкость и дружеский подход в нечто несокрушимое, однако достаточно гибкое, чтобы каждый слушатель думал, будто слова предназначены только ему. Однако, хотя эффект от проповедей Тайта крайне полезен, их подача тревожит меня. Возможно, события моей второй жизни отвратили меня от такой риторики, но всякий раз, когда он выступает перед верующими, я вижу актера, а не человека, говорящего от сердца. Тем не менее я убеждена, что в нем есть и толика благородства. Он поддержал мою просьбу о снисходительности к Фейзту, после чего долгими часами усердно помогал мне в тяжелом труде по стабилизации состояния раненого. Если его благочестие и фальшиво, то сочувствие представляется искренним. Впрочем, в священнике меня привлекает не противоречивость его личности.

А ну-ка поподробнее, сестра!

Я догадываюсь, что Иона Тайт, как и я сама, прибыл на Витарн с особой целью, значительно более важной и масштабной, чем «исследования» (нехитрая ложь, коей он прикрывается). Неизвестно, кто он такой, но уж точно не ученый-книжник, и я уверена, что наши дороги пересеклись не по совпадению. Решение принято: до того, как мы причалим на Кольце, я определю, кем Тайту суждено стать для меня в грядущей борьбе – другом или врагом.


– Вот так подъем, сестра, – заметил Иона.

Забравшись в фонарный отсек маяка, он закрыл за собой тяжелую крышку люка.

– Но усилия того стоят, – отозвалась Асената, все так же изучая виды внизу.

С вершины смотровой башенки океан выглядел зеркально гладкой поверхностью темного вина, безупречность которой портил только угловатый серый корабль. Закисло ли это вино? Под ярким чистым небом Витарна такое казалось невозможным, но порой безмятежность – самый искусный из обманщиков.

– Такое зрелище исцеляет от гордыни, – сказал Тайт, встав рядом с сестрой на краю площадки, обнесенной стеклянными стенами. – Я еще не бывал на планетах с двумя солнцами.

Круглое помещение наверху маяка представляло собой верхнюю точку судна, если не считать сенсорных антенн и громоотводов, торчащих на бронзовом куполе вышки. Середину отсека занимала громадная многогранная светосфера, покрытая вытравленными кислотой строчками из святого писания. Снаружи на длинных брусьях висели семь тяжелых колоколов, размещенных через равные промежутки друг от друга. Во время каждого шторма они раскачивались на цепях, словно гигантские кадила, испуская свет, благовонный дым и звон, что оберегали корабль от зла.

– Говорят, что Истерзанный Пророк всегда преодолевал Исход, стоя в башенном маяке того корабля, на котором Они странствовали, – церемонно произнесла Гиад.

– «Они»?

– Да, так мы называем Пророка. Никто не знает, кем был Первый из Последних – мужчиной, женщиной или же неким благословенным слиянием двух ипостасей. – Речь сестры стала плавной и мелодичной, как у сказительницы. – Многие верят, что Последнюю Свечу основали близнецы, брат и сестра, происходящие от позабытой святой, которая узнала о Витарне во сне. Другие утверждают, что Пророк – она, архимагос Адептус Механикус, получившая исходный код «Проповедей просветительных» из анализа тайных геометрических соотношений Кольца Коронатус. В ходе трудов она разделила свой разум на семь независимых парадигм, и поныне хранящихся в Семи Шпилях. По мнению сестер Железной Свечи, основатель – он, падший воин Адептус Астартес, очистившийся победой над демоном в сердце мира. Наградой ему стало возвышение через божественное откровение, однако тело его осталось искалеченным после битвы… Всего существует девять основных историй происхождения секты и бесчисленные вариации этих мифов.

– Наверняка есть какие-нибудь записи, – недоверчиво предположил Иона. – Последней Свече едва ли тысяча лет.

– О, записей много. – Женщина водила пальцами по запотевшему стеклу перед собой. – В поисках ответа ты найдешь там немало сведений, но ни одного надежного доказательства, ибо именно так замыслил Истерзанный Пророк.

– А во что веришь ты, Асената Гиад?

– В то, что все это неважно. Значение имеет не истинность ответа, а искренность его искателя. Неопределенность побуждает благочестивых к обретению себя в Свете Бога-Императора.

– Имперское Кредо не слишком склонно к неопределенности, сестра.

– Да, и поэтому адепты Последней Свечи редко делятся своими размышлениями с посторонними. Невежи видят скверну во всем, чего не способны понять.

– Так мог бы сказать и еретик.

– Да, мог бы, – согласилась Асената, стирая линии, которые вывела на стекле. – Я даже встречала кое-кого из них, кто так и говорил, и предала мечу не одного подобного отступника.

Гиад понимала, что они вступают на опасную территорию, но знала, что иначе никак не сумеет разобраться в Ионе. Если окажется, что чутье подвело ее и пастырь – закоренелый фанатик, лучше будет закрыть вопрос прямо сейчас. Именно поэтому сестра выбрала для встречи столь уединенное место.

– Ты считаешь меня еретичкой, брат?

Вот он, момент истины для Тайта. Асената крепче сжала рукоять болт-пистолета, спрятанного под облачением.

– Судя по твоим словам, ты до сих пор верна Последней Свече, – осторожно ответил Иона.

– Да, я по-прежнему верна ее принципам. Мы считаем, что вышний замысел Бога-Императора изящнее, чем его версия в изложении ортодоксов. Истинная цель Его исказилась за долгие эпохи раздора.

– И в чем она состояла?

– Несомненно, пастырь, ты имел в виду «состоит»? – Гиад наконец повернулась к нему. – Бог-Император вечен, как и Его планы.

– Именно так. – Тайт склонил голову, но теперь в его тоне звучала горечь. Очевидно, Асената затронула больную для него тему. – Тогда скажи мне, сестра, что Он на самом деле готовит для человечества?

– Последняя Свеча стремится разгадать ответ с момента создания секты. Таков ее священный долг.

– То есть ты не знаешь.

– Истерзанный Пророк получил в дар семена откровения, но их нужно взрастить, чтобы они принесли плоды. Лишь путь напряженных раздумий и почтительности приведет нас к просвещению! – Асената сама удивилась силе своей убежденности. Несмотря на все тревожные явления, виденные ею с момента возвращения, она сохранила веру в предназначение своей прежней секты. – Мы считаем, что человечеству суждено править звездами, но не признаём, что наш удел – война без конца.

– Необычно слышать такое от Сестры Битвы.

– А для проповедника необычно слушать, – парировала Гиад.

Она не стала поправлять Иону, поскольку заслуживала такого именования. Сестра вновь стала воительницей, как только извлекла оружие из футляра. Тристэсс словно вздрагивала в ее хватке, горя желанием нести правосудие.

«Я слишком долго держала ее на цепи, – ощутила женщина. – Возможно, ты первым утолишь ее голод, Иона Тайт».

Собеседники молча смотрели друг на друга. Через какое-то время пастырь достал из кисета палочку лхо.

– Зачем мы вообще разговариваем? – спросил он. – Чего ты хочешь от меня, сестра Асената?

– Хочу знать, почему ты прибыл в Свечной Мир.

– Я ведь уже сказал: из-за книги.

– Ты не исследователь.

– А я этого и не утверждал. – Иона тонко улыбнулся. – По крайней мере, тебе. Должен признать, что именно такую басню я рассказал чернильным крысам в космопорту.

– Удивительно, что тебе разрешили посетить Кольцо. Как правило, Последняя Свеча редко привечает посетителей.

– Меня пригласили.

– «Пригласили»? – Гиад не сумела скрыть изумления. – Кто?

– Некий Ольбер Ведас.

Асената нахмурилась. Она не знала такого человека… и все же…

Воспоминание о нем возникло из ниоткуда и заняло положенное место. Хотя сначала оно казалось аномальным, лишенным каких-либо логических объяснений, чем дольше сестра концентрировалась на этом образе, тем убедительнее он становился. Факты и впечатления расползлись от имени, словно отростки нейронов, проникая все глубже в память Гиад. Через несколько секунд Асената уже идеально представляла, кто такой Ольбер Иммануил Ведас. По сути, ее даже шокировало, что она забыла самого видного из ныне живущих богословов секты. Уже почти семьдесят лет Ведас был одним из путеводных огней Последней Свечи.

Следом расцвело еще одно стихийное воспоминание: сейчас Ольбер служит ректором в Люкс-Новус, схоле прогениум секты.

– Что-то не так? – поинтересовался Тайт, сузив глаза.

– Все в порядке. Как ты узнал о теологе-экзегете[5]?

– Мы давние знакомцы, сестра. – Иона пристально наблюдал за ней. – А вот ты не знала его, верно? Еще минуту назад это имя казалось тебе пустым звуком.

– Бред.

– Да, – согласился Тайт, – но вот так это иногда работает.

– Как что работает?

– Мир. – Иона покачал головой. – Он весь спутан в клубок. Или даже сломан. Я наблюдал, как события и люди меняются и меняются вновь, будто их перетасовывают, как колоду. Не осталось ничего незыблемого, если вообще было когда-то. Чем внимательнее ты смотришь, тем больше трещин замечаешь. – Мужчина глубоко затянулся дымом лхо, и Асената заметила, что у него дрожат пальцы. – Ты тоже видела эти… поругания, сестра, даже если не распознавала их.

– Я… – Гиад замешкалась, вспомнив искривления реальности во время ее Исхода и тягучую неестественность повторяющегося кошмара. Да, слово «поругание» здесь вполне подходило.

– Дай угадаю: ты здесь для того, чтобы все исправить. Фраза прозвучала как обвинение.

– Если на то будет воля Бога-Императора, – ответила Асената. – А у тебя иные намерения, пастырь?

– По-моему, ничего нельзя исправить. Я просто хочу найти здесь кое-кого.

– Ведаса?

– И его тоже. – Тайт щелчком выбросил палочку лхо. – Мы идем по одной дороге, сестра, и, скорее всего, встретим на ней одних и тех же врагов, поэтому я буду с тобой сотрудничать. Может, мы сумеем помочь друг другу, но уж точно не останемся вместе до конца. – Иона улыбнулся одними губами. – Как тебе такая сделка, Асената Гиад?

Сестра поразмыслила над предложением. Доверяла ли она Тайту? Не очень. Был ли он вообще в своем уме? Маловероятно. Имело ли это значение?

«Нет, никакого, – решила Асената. – По крайней мере, пока».

Она убрала палец со спускового крючка Тристэсс.

– Я согласна, Иона Тайт. Мы будем способствовать друг другу, пока наши пути не разойдутся.

Кивнув, он направился к люку, но остановился.

– Ты знаешь, они ведь следят за нами. Даже здесь.

– Мне об этом известно. – Гиад давно уже заметила блеск магнокля на палубе внизу. – Однако мы тут посторонние, и после всего случившегося старшая целестинка не имеет права слепо доверять нам.

– Может, и так, но и ты не ошибись, доверившись ей. – В голосе Ионы звучала ядовитая злость. Нет, не просто злость: беспримесная ярость. – Все уже не то, чем кажется.

После его ухода Асената еще какое-то время стояла у окна, обдумывая их беседу. Хотя они оба служили Экклезиархии, большинство соратников, несомненно, обвинили бы их в крамоле.

– Ересь таится в сердцах, – процитировала Гиад. – Не…


– …Не в неосторожных словах, – заявляет отче Избавитель, обращаясь к советникам, которые сидят вокруг стола в командном отсеке его флагмана.

– Неосторожные слова зарождаются в нечистых сердцах! – возражает канонисса Моргвин из Терния Вечного. Ее продолговатое лицо присыпано белой пудрой: так четче выделяются царапины от шипастых лоз, свисающих с венца на голове. – Эти язычники отвергли святое писание Бога-Императора. Перед тем как дать им шанс на искупление, их нужно сокрушить на наковальне Его гнева!

– Армада, собранная против нас Арканским Союзом, на первый взгляд кажется внушительной, однако совершенно незначительна с тактической точки зрения, – чинно рассуждает коммодор Рэнд, старший офицер флотилии. – Согласно данным сканирования, их корабли обладают плачевно примитивным оружием и щитами. Да, они десятикратно превосходят нас в численности, но один имперский крейсер способен истребить всю их группировку без вреда для себя… хотя, должен признать, времени на это уйдет много!

Он смеется, словно отпустил удачную шутку.

Асената, стоящая навытяжку за спиной отче Избавителя, скрипит зубами при звуках гнусавого гогота коммодора. Сестра не сомневается, кто именно будет управлять звездолетом-палачом: Барнабас Рэнд из тех людей, что наслаждаются безопасными сражениями. А если сегодня все сложится так, как хотел флотский, позже он будет рассказывать совершенно иную историю. Гиад не понимает, каким образом это аморальное существо столь высоко вознеслось в благословенном Империуме.

«Не пристало мне судить», – порицает себя Асената и мысленно возвращается к текущему вопросу. Крестоносный флот наконец достиг внешних границ системы Провидение, где его встретило соединение архаичных боевых космолетов. Почти сразу же имперцы получили строгое предупреждение: убираться или пенять на себя.

– Промедление позорит нас, ваше преподобие, – напирает канонисса Моргвин. – Клянусь Троном и Тернием, мы должны вырезать на их душах кровавые буквы урока, который они выучат навеки!

– Я склонен возразить против таких действий, – разносится над столом глубокий, но сладкозвучный голос. – Эти арканцы. – не ксеносы и не вырожденцы, а такие же, как мы, люди достойного происхождения. Их цивилизация насчитывает многие тысячи лет и, возможно, зародилась еще во времена Старой Терры.

Странно слышать подобные соображения от создания, которое уже не вполне человек. Однако они не удивляют Асенату, поскольку произносящего их космодесантника окружает ореол благородства, блистающий ярче его роскошной брони. Даже сидя, Варзивал Червантес – капитан-творец Ангелов Сияющих – возвышается над всеми присутствующими, но по-настоящему возносит его над смертными не телесное, а духовное величие. Эффект, производимый им на сестру, не ослабел с тех пор, как она впервые заметила воина в составе процессии отче Избавителя, поднимавшейся на Перигелий. Абстрактное изображение на его правом наплечнике переливается в полумраке, оставаясь таким же мучительно загадочным, а на левом виднеется герб ордена: фигура в рясе с капюшоном, поднявшая руки. Гиад часто спрашивала себя, что означает такая поза – почтение или озарение.

– Наши поступки определят характер всех последующих отношений, – продолжает Варзивал. – Разве мы отправились к этим затерянным мирам не для того, чтобы добром пригласить заблудших сородичей в Империум? Выбрав войну, мы добьемся от них повиновения, но ожесточим их сердца против нас.

– Они – безбожные подонки, плюющие на Имперское Кредо! – рычит Моргвин. – Такое не должно пройти безнаказанным!

– А вы желаете ответить на невежественность резней? – спокойно интересуется Червантес. – Неужели их агрессия так удивляет вас? Мы приказали им встать на колени перед пустыми словами.

– «Пустыми словами»?! – шипит канонисса-истязатель и, сверкая глазами, поднимается с места.

– Они останутся пустыми, пока мы не наполним их смыслом, моя госпожа.

– А какой смысл в твоих словах? – вызывающе спрашивает Моргвин. – Зачем ты примкнул к нашему крестовому походу, Сияющий? Что тебе нужно от этих арканцев? Твой орден не славится благочестием.

– Мы служим Золотому Трону по-своему.

– Лепите безделушки и малюете картинки!

– Вы думаете, этим все ограничивается?

Хотя космодесантник говорит по-прежнему вежливо, его манера держать себя слегка меняется, и Асената затаивает дыхание. Сестра вдруг ясно осознаёт, что Варзивал Червантес – самое опасное создание, которое когда-либо встретится ей в жизни. Она общалась с воином лишь однажды, вскоре после отправления крестового похода. Тогда капитан-творец с наивным, почти детским восхищением задавал ей вопросы о Свечном Мире.

Сейчас он ничем не напоминает ребенка.

– Вы никогда не видели Сияющих в битве, не так ли, канонисса? – тихо спрашивает он.

– Думаю, что никогда и не увижу, – насмешливо отвечает Моргвин.

Несмотря на драматизм ситуации, Гиад испытывает скорее радостное возбуждение, чем беспокойство. Больше всего на свете ей хочется поглядеть, как великолепный воин сдержит слово и будет сражаться, поскольку зрелище наверняка окажется восхитительным.

– Довольно! – Отче Избавитель бьет кулаком по столу. Он утратил самообладание в первый раз на памяти Асенаты, но далеко не в последний. – Все мы – вестники Света Бога-Императора. Подобными разногласиями мы оскорбляем Его доверие.

– Признаю свою ошибку, отче, – бормочет Моргвин.

Канонисса садится, осенив себя знамением Кровоточащей Аквилы, однако Гиад не чувствует в ней искреннего раскаяния. Больше того, поведение женщины кажется почти… презрительным… хотя, конечно же, подобное невозможно.

Грозное выражение лица исповедника сменяется знакомой доброжелательной улыбкой.

– Похоже, дети мои, что мы стоим на распутье, – произносит он. – В чем замысел Бога-Императора? Должно нам встретить этих язычников огнем или начать переговоры?

– Ваше преосвященство, мы склонимся перед вашей мудростью, – заверяет его коммодор Рэнд.

– А я склонюсь перед чутьем моей Троном благословленной поборницы. – Поднявшись, отче Избавитель кладет руку на плечо Асенаты. – Скажи, мой Бдящий Паладин, что ты выберешь? Открытую длань или гневный клинок?


– Зачем ты возложил на меня сие бремя? – прошептала Гиад. – Разве вправе я была решать?

И все же она решила, ответив после недолгого замешательства. В тот момент сестра верила, что через нее говорит Бог-Император, – верила, потому что хотела, чтобы так и оказалось. Позднее, когда бойня подобно лесному пожару охватила планеты, которые имперцы прилетели спасти, сквозь пелену ее убежденности засверкали первые лучики сомнений, однако Асената плотно затворила от них разум. К тому времени она уже нуждалась в вере.

– Ты хотел услышать такой ответ? – спросила Гиад своего наставника.

Но какая теперь разница? Так или иначе, выбор оставался за ней.

Сестра заметила мужчину в серой рясе, пересекавшего палубу далеко внизу. Иона. Асената понаблюдала за ним. Тайт, казалось тоже погруженный в мрачные размышления, остановился у лееров. Его вспышка ярости в конце беседы встревожила Гиад сильнее, чем его слова.

«Кто же ты на самом деле, Иона Тайт?» – подумала сестра.

Зацепившись взглядом за какую-то точку вдали, Асената прищурилась. На горизонте появился маленький выступ – возможно, просто игра двойного освещения, однако Гиад заподозрила, что видит цель их странствия. Еще несколько дней назад от такой перспективы у нее запела бы душа, но теперь сестра ощутила один лишь ужас.


Сжав ограждение палубы так, что побелели костяшки пальцев, Иона резко выдохнул. Он пытался усмирить ярость, извивавшуюся у него в кишках, словно живое существо – шипастый змий из раскаленных докрасна углей, готовый грызть, раздирать и прожигать, чтобы вырваться на свободу.

– Нет! – прорычал Тайт сквозь сжатые зубы. – Еще рано.

Он ошибся, прямо заговорив о метафизической болезни мира. Облеченная в слова, хворь бытия вышла на свет и стала более реальной. И это, в свою очередь, распалило гнев, который Иона так долго держал в узде.

– Мина! – прошипел он.


И вот Тайт снова несется по лабиринту улиц скованного ночью улья, совершенно позабыв о скрытности и осторожности. Сейчас для него важна только скорость. Искаженное страхом лицо сестры мелькает перед ним с каждым ударом сердца, словно импульсные сигналы чувства вины. Тип с серебряными глазами, одержимый машиной, обманул Иону – заманил подальше от Мины.

– Ты не получишь ее! – вновь и вновь клянется Тайт в паузах между неровными вдохами.

В результате безумной гонки он покрывает расстояние до жилблока-убежища вдвое быстрее, чем добирался оттуда к святилищу, но все равно опаздывает, в чем не сомневался с самого начала.

Дверь их убогой комнатушки заперта, однако девушки там нет. Ее одежда лежит под окном с закрытыми ставнями – там, где Иона в последний раз видел сестру, – словно она просто вышла через стекло, сбросив по пути все лишнее. По куче тряпья разбросано какое-то цветное крошево. Тайт лишь через несколько мгновений догадывается, что перед ним раздробленные бусины любимых четок Мины, и еще пара секунд у него уходит на то, чтобы осознать: кто-то тщательно сложил осколки в кривоватые буквы.

Послание простое: «Закончи ее».

– Так и сделаю, – обещает Иона. – А потом приду за тобой.

Упав на колени, он вытаскивает ненавистный том из-под куртки. Хотя Тайт уверен, что его ждет еще одна ловушка, он рискнет открыть себя любой ереси и кошмарам внутри книги, если это приведет его к добыче. Несомненно, в том и состоит цель текста.

«Закончи ее».

Иона читает вводный пассаж, хотя уже может цитировать его наизусть, как молитву. Потом медлит, догадываясь, что дальше обратного пути уже не будет.

– Все равно не к чему возвращаться, – говорит он и переворачивает страницу.

Следующий разворот пуст, как и идущий за ним. С растущим неистовством Тайт пролистывает том, но не может отыскать ни строчки. Если не считать загадочного предисловия-экзордиума, книга абсолютно пуста.

Иона безвольно выпускает ее из рук. Лишь гораздо позже он сообразит, чего требует от него злейший враг.


«Ты действительно здесь, Мина? – спросил себя Тайт. – Или этот мир – просто очередной тупик?»

Нет, на сей раз все будет иначе. В послании, призвавшем его на Витарн, содержалось слишком много аутентичных сведений… да и курьер оказался крайне своеобразным, поэтому Иона не мог отказаться. Он не сомневался в личности отправителя и к тому же теперь знал одно из имен.

– Твоя книга у меня, среброглазый ублюдок, – угрожающим тоном произнес Тайт.

Том и сейчас находился при нем, закрепленный над сердцем. Все долгие годы, прошедшие с ночи того судьбоносного заказа, он носил книгу именно там. Она сопровождала Иону повсюду и стала такой же частью его существа, что и бьющийся под нею орган.

– Я почти закончил, – добавил Тайт, положив руку на мертвенно-тяжкий том. – И я иду за тобой.

Проповедь вторая Толкование

Прошлое всегда присутствует в наших мыслях, столь же зыбкое и изменчивое, как и будущее, ибо существует лишь та реальность, какую мы воображаем себе, а воображение – самое непостоянное из всех качеств.

Истерзанный Пророк,
«Проповеди просветительные»

Глава пятая. Сострадание

I

Свидетельство Асенаты Гиад – заявление пятое

После многих испытаний наше путешествие наконец-то подходит к концу. Я пишу эти строки в башенном маяке корабля, на финальном отрезке пути к Кольцу Коронатус. Две ночи назад мне удалось разглядеть отблеск Первого Света у самого горизонта. Это к добру, ибо я уже начала бояться, что священное пламя на вершине Перигелия угасло, а с ним и мои надежды на благополучный исход.

Поздно спохватилась!

С тех пор я каждое утро возвращаюсь на мой наблюдательный пост и смотрю, как горы благословенного архипелага становятся чуточку выше, словно каменные пальцы, тянущиеся из океана. Вершина Перигелия в самом центре круга первой явила себя, ибо она почти вдвое выше меньших собратьев. Она возносится над водой почти на целый километр, и нижние двести метров склона со всех сторон практически отвесные. Когда-то давно самые отважные из Сестер Битвы нашей секты взбирались по крутому склону Перигелия, подвергая испытанию свою веру, но этот обычай запретили, когда погибших стало чрезмерно много. Неизменно благоразумная канонисса Агнета Бодрствующая заметила: «Не столь обильна обитель наша, чтобы девами юными рыб кормить». ХА! Три дня назад Перигелий открылся нам во всем великолепии. Вершину горы покрывает беломраморная шапка – огромный собор, именуемый Светильником, в центральном минарете которого находится семигранный фонарный зал, где заключено священное пламя. У подножия этой парящей в облаках башни здание разворачивается множеством куполов, облепивших скалу, словно серебряные грибы. Согласно заветам «Проповедей просветительных», собор представляет собой семиугольник, каждая сторона которого смотрит в направлении одной из семи окружных гор Кольца. В стены вделано по одному цветному витражу с изображением, прославляющим соответствующую добродетель.

Словно семь кандалов рабства, сковавших душу!

Там, где заканчивается собор, начинается священный город София-Аргентум. Его кварталы плотно облегают верхнюю часть горы каскадом элегантно расставленных зданий, где имеется все, что необходимо процветающему сообществу. Среди самых выдающихся достопримечательностей стоит отметить Библиариум Профундис и Метафизический музей Серебряной Свечи, что неудивительно, так как город живет под покровительством несравненных ученых – сестер-диалогус.

И хотя сестры Железной Свечи защищают нас, а сестры Бронзовой – заботятся о страждущих, у Последней Свечи нет более ценных слуг, чем женщины из Свечи Серебряной, исполненные многих знаний. Ведь это они беспрерывно размышляют над записями нашего основателя, Истерзанного Пророка, изыскивая детали, выстраивая связи и истолковывая каждое его наблюдение во всей полноте их взаимовлияющих смыслов. С тех самых пор, как исчез пророк, они неустанно стремятся ощутить возвышенную гармонию понимания, даруемую лишь истинным откровением. Если Первый Свет – душа нашей секты, то Серебряная Свеча – ее разум.

Вот только эти душа и разум схоже скучны и слепы!

Этим утром плиты спиральной Дороги Пророка были отчетливо видны с корабля. Она берет начало на окраине города и спускается, опоясывая гору девятью громадными витками, прежде чем окончиться у зубчатой стены Верхнего порта, куда наше судно и направляется. А если точнее, мы движемся к Нижнему порту, который располагается у подножия отвесной скалы прямо под своим близнецом. Две крепости соединяет механизированная канатная дорога, по которой движется гигантская серебряная клеть, возносящая путешественников наверх или же спускающая к морю. Это единственный безопасный путь наверх, поэтому все, за исключением самых безрассудных душ, проходят через Зеркальные порты.

До сих пор я почти ничего не написала о Семи Шпилях, хотя в них божественная тайна Кольца Коронатус воплощена даже более явно, чем в самом Перигелии. Словно цифры на поверхности допотопного терранского устройства для измерения времени, они окружают центральную гору, находясь на совершенно одинаковом расстоянии не только от нее, но и друг от друга. Каждый пик – отдельный остров, но все они связаны с Перигелием широкими каменными мостами, и требуются многие часы, чтобы перейти любой из них пешком. От подножия каждого из шпилей вверх устремляется дорога – проходя сквозь вереницу святилищ и святынь, выдолбленных прямо в скале, она обрывается у храма, венчающего – уродующего! – гору.

Хотя пики примерно равны друг другу высотой и охватом, каждый из них посвящен одной из Семи Добродетелей, которая определяет его суть как в эстетическом, так и в практическом смысле. Например, Клеменция, или Милосердный шпиль, находится во владении Бронзовой Свечи. Его мрачные храмы посвящены Кровоточащему Ангелу, и там же расположен госпиталь ордена, Сакраста-Вермилион, куда мы и направляемся, чтобы умереть!

Сакраста-Вермилион представляет собой весьма обширное многоэтажное поместье, почти такое же древнее, как и сама Последняя Свеча. Оно построено в толще горы прямо напротив моста Клеменции. Его просторные залы, лаборатории, операционные блоки и учебные аудитории покажутся непосвященному истинным лабиринтом, а логику их расположения понимал только давно сгинувший зодчий. Припоминаю – здание казалось удивительно неприятным не только глазу, но и душе, и это особенно странно, если учесть, что здесь должны помогать страждущим. Как и все молодые послушницы сестринства Последней Свечи, я провела первые годы учебы под опекой Бронзовой Свечи, познавая основы искусства исцеления в этом давящем месте, окутанном тенями.

Должна признать, мои воспоминания о тех временах безрадостны.


– Мне не нравится, как оно выглядит, – произнес Иона, когда их грузовик проехал во двор госпиталя через ворота из кованого железа.

– Мне тоже, – ответила сидящая рядом Асената.

Сквозь залитое дождем стекло она разглядывала древнее здание. Сакраста-Вермилион выглядела еще менее гостеприимной, чем ей помнилось. Гипсовый фасад поместья растрескался и покрылся пятнами грязи, а кое-где проглядывала кирпичная кладка. Две декоративные башенки обрушились, и остроконечная крыша постройки напоминала кривую щербатую ухмылку. Из черепицы зубочистками торчали громоотводы, качающиеся на сильном ветру, а из водостоков свешивался шпильевой вьюн, рваными шторами ложась на стрельчатые окна внизу. Во многих из них не было света, другие скрывались за металлическими ставнями. Видимо, сразу несколько флигелей было опечатано.

– Все изменилось, – прошептала Асената. Хотя в юности она наблюдала первые ростки этого упадка, скорость, с которой он распространился, ужаснула ее. Гиад взмолилась, чтобы это гниение не затронуло живущих здесь целителей.

«Почему они так запустили здание?» – взволнованно размышляла она.

Дернувшись, грузовик остановился перед двойными дверями госпиталя. Над ними нависала статуя Кровоточащего Ангела, истертая почти до идеальной гладкости. Лицо ее износилось до такой степени, что превратилось в невнятную абстракцию, а крылья сиротливо поникли.

Во мраке двора зажегся свет, двери Сакрасты распахнулись, и из них появилась группа госпитальеров. Лучи их фонарей тут же отбросили на плиты двора длинные тени.

– Подъем, абордажники! – гаркнул лейтенант Райсс позади Асенаты.

Пока набившиеся в машину бойцы выполняли приказ, она подхватила сумку и встала. Сестру заверили, что остальные ее вещи скоро доставят, но все по-настоящему важное она носила с собой. Забросив сумку на плечо, Гиад ощутила успокаивающую тяжесть Тристэсс и направилась к выходу.

Несмотря на ее опасения, путь от «Крови Деметра» не доставил проблем. Три грузовика медике уже ждали их в Верхнем порту, причем к двум из них прицепили большие фургоны, где стояли каталки для тяжелораненых. Машины сопровождало отделение санитарок в полосатых бело-алых накидках Бронзовой Свечи под командованием торопливо суетящейся полноватой сестры-госпитальера.

– Мы обо всем позаботились, сестра Асената, – произнесла женщина с ноткой официоза. – Отделение готово, и лучшие из наших целительниц осмотрят ваших пациентов сразу же по прибытии.

Она назвалась сестрой Соланис, старшей матерью крыла Алеф. Судя по всему, женщина гордилась своим званием, но оно ничего не значило для Гиад. Каждый из орденов Последней Свечи придерживался собственной иерархии, довольно запутанной.

– И каждый сам для себя закон, – пробормотала она, выходя вслед за Ионой из грузовика. – Что, если узы, связывающие их воедино, уже расплелись?

Асената вздрогнула, спустившись во двор, открытый всем ветрам. Их путь по осыпающейся горной дороге вокруг Перигелия, а затем через мост к шпилю Клеменция занял почти шесть часов. Уже успели сгуститься сумерки, сопровождаемые непрерывным мелким дождиком.

– Нужно сейчас же перенести раненых внутрь, – обратилась Гиад к матери Соланис, раздающей приказы санитарам.

– Я за этим прослежу, сестра, – ответила женщина. – Ты можешь идти. Палатина-хирургеон Бхатори просила, чтобы ты посетила ее сразу по прибытии.

– Бхатори? – в замешательстве переспросила Асената.

«Но ведь Акаиси Бхатори умерла несколько десятилетий назад! – Знание вспыхнуло в ней словно из ниоткуда. – Сестра-послушница Орланда обезумела и вытолкнула старую каргу из окна ее кабинета. В наказание за грех Орланду сбросили с вершины Клеменции, а новой госпожой ордена назначили матерь Шилону Кроткую».

– С тобой все в порядке, сестра? – поинтересовалась Соланис.

Асената подняла на нее невидящий взгляд, пытаясь распутать клубок памяти. Воспоминания разваливались на небылицы, а те, в свою очередь, оборачивались горстью выдумок, прежде чем ей удавалось за них ухватиться. Гиад ощутила, как прошлое позади нее сдвигается, разрывая ее память на куски и переписывая заново, чтобы создать иную, более мрачную реальность.

«Орланда перерезала себе горло, так что Бхатори не погибла. И живет до сих пор…»

– Сестра Асената?

– Извини, – пробормотала Гиад. – Я просто рада слышать, что с палатиной все хорошо.

– И верно, сестра, – просияла Соланис, но глаза ее остались безжизненными, словно раскрашенные стекляшки. – Наша досточтимая госпожа тоже изъявила желание поскорее увидеть тебя. Она хорошо тебя помнит.

«Жду не дождусь», – подумала Асената с тревогой. Во время ее обучения между ними не было теплых чувств, и Гиад сомневалась, что прошедшие годы смягчили сердце Карги. Даже мысль об этом показалась нелепой.

– Мой главнейший долг – мои пациенты, матерь Соланис, – произнесла Гиад. – Я уверена, палатина простит мне эту задержку.

– Как пожелаешь, – отозвалась полноватая сестра-госпитальер. – Тогда пойдем. – Она повернулась к грузовику, из которого уже выгружали первые носилки с ранеными.

– Ты уверена, что привела нас в нужное место? – спросил Иона, подойдя к Асенате. Он согласился проследовать с ней до Сакрасты и помочь разместить бойцов.

– Теперь все не так, как нужно, – ответила Асената. – И ты сам это прекрасно знаешь.

Но, когда ее взгляд снова скользнул по мрачному зданию госпиталя, Гиад осознала, что гадает, насколько здесь все не так.

II

– Не могу я это жрать, – заявил абордажник Сантино, раздраженно перевернув ложку.

Зеленая масса, которую санитарки поставили перед бойцами, секунду повисела на столовом приборе и плюхнулась обратно в миску.

– А по мне, так вкусно, – проворчал Гёрка с дальнего конца стола.

Он увлеченно уплетал размазню, как будто не ел несколько дней, и даже перемазал бороду.

– Дык у тебя во рту и так сортир, Орк, – предположил Сантино. – Вкуса фиговее ты уже не почувствуешь.

– Лекарство – лечить, не радовать, товарищ, да! – упрекнул его Зеврай.

– Но тут ведь не лекарство, а, Дьякон?

– Оно его содержать, Сантино, – ответил Зеврай. – Мы есть обязаны доверять нашим благодетелям и возблагодарить Бога-Императора за спасение, да.

Ходячих раненых – таких осталось всего тринадцать – усадили за стол в трапезной лечебницы. За исключением стоящих у дверей санитарок, больше здесь никого не было, и голоса бойцов отдавались зловещим эхом в дальних уголках просторного зала.

«Мы что, здесь единственные пациенты?» – гадал Ичукву Лемарш, прислушиваясь к перепалке солдат.

Вероятность этого усиливала беспокойство, которое грызло его с самого приезда, хотя комиссар и не мог подобрать для него очевидной причины. Несмотря на ветхий внешний вид госпиталя, его хранители выглядели компетентными. Они провели самых здоровых солдат по череде коридоров в отделение на первом этаже, а затем привезли на каталках их менее везучих товарищей. Как комиссару, Лемаршу полагалась отдельная палата, но он от нее отказался. Его место было рядом с бойцами.

«Теперь нас осталось всего сорок восемь», – размышлял Ичукву.

В последние дни плавания режущий мор забрал Франке и Хомбаха, но хотя бы без непотребства, сопровождавшего смерть Конрада Глике. И правда, стоило утихнуть шторму, как жизнь снова подернулась долгожданной рутиной. Даже одержимость бойцов несуществующими мухами исчезла без следа. Все доводы рассудка говорили, что худшее уже позади, но Лемарш не мог отделаться от чувства, что положение каким-то образом стало более опасным.

– Как вам они, комиссар? – тихо спросил Райсс из-за правого плеча Лемарша. – Ну, сестры?

– А вам, лейтенант?

– Они – Адепта Сороритас. Я знаю, мне не следует в них сомневаться… – Райсс замялся.

– Но?.. – подсказал комиссар.

– Это место… оно какое-то нездоровое, сэр.

«Нездоровое. Ха, как надушенный труп», – мрачно подумал Лемарш.

Сквозь повсеместный запах священных масел неизбежно пробивалась сырая гниловатая вонь Сакрасты. Здание пахло не как госпиталь, а как мавзолей.

– Этой ночью мы понесем дозор, лейтенант, – произнес комиссар. – Пока только вы и я. Нет смысла беспокоить бойцов.

– Так точно, сэр. – Райсс явно приободрился.

«Чутье имеется, но он ему не доверяет», – рассудил Лемарш.

Его разочарование в Ванзинте Райссе росло день ото дня. Резак отсек у офицера нечто более важное, чем плоть и кости, и это могло стать источником проблем.

– А куда они забрали сержанта, хотел бы я знать?! – воскликнул капрал Пинбах. – Всех остальных они закатили вслед за нами, но не его.

За столом согласно забормотали.

Лемарш вздохнул. Неужели эти люди не в силах выбросить из головы своего непутевого лидера? Даже после всего, что случилось тогда в лазарете, вера в сержанта-абордажника оставалась неизменной. До конца морского путешествия Фейзта держали отдельно, но сестра Асената ежедневно рассказывала о нем абордажникам, не давая их мании угаснуть.

«Надо было крепче стукнуть, – подумал Лемарш. – Добить его».

Но он и так ударил дважды, оба раза в полную силу… и безрезультатно. Толанд Фейзт просто отказывался умирать. Даже режущий мор никак не мог его прикончить.

В памяти комиссара с неожиданной свирепостью вспыхнуло воспоминание: обреченный отряд абордажников отступает сквозь чужеродный лабиринт, убегая от крутящихся дисков света, затем Фейзт ревет от боли – когда что-то невидимое ударяет в него и сбрасывает в пропасть между двумя кристаллическими тропами, когда до спасения уже рукой подать.

Когда десантный корабль Лемарша улетает прочь, забирая с собой уцелевших, Резак расцветает спиралью сине-фиолетового цвета и исчезает – очевидно, возвращается в породившую его преисподнюю. Но на его месте возникает сигнал имперского маячка, притягивая внимание сенсоров корабля к одинокой фигуре, зависшей посреди пустоты. Это абордажник, и его броня, как ни поразительно, сохраняет герметичность и работоспособность, а жизненные показатели хоть и нестабильны, но упорно не желают угасать.

Лемарш понимает, кто этот выживший, еще до того, как его подбирают, потому что он просто не может оказаться никем иным. Так… случалось всегда.

– Разве так все произошло? – пробормотал Ичукву.

Воспоминание было ярким, но ускользающим, словно запомнившийся обрывок сна во время горячки. Все еще зарождающимся…

– Простите, комиссар, я не понял, – сказал Райсс.

«Я тоже, – мысленно согласился Лемарш. – Фейзт, почему твоя броня уцелела, если плоть под ней вскрыли словно скальпелем, а?»

– Неважно, – ответил он лейтенанту, закрывая глаза и чувствуя, как воспоминание уплотняется под давлением его мыслей. Хотя Ичукву и не мог сомневаться в подлинности сцен, разыгравшихся в его сознании, он все же сомневался.

«Почему ты еще жив, Толанд Фейзт?»


Мир судорожно мерцает, и возникшее в нем смятение проникает не только в видимые и слышимые слои бытия, но и гораздо глубже. Человек, которому по всем правилам следовало бы умереть, не обращает на это внимания. Он уже приноровился к головоломкам Резака или, возможно, слишком устал, чтобы их разгадывать. После столь долгого пребывания в этом чистилище непонятно, есть ли разница.

Он ощущает спиной твердость кристалла, но также и некую мягкость. Лежит совершенно неподвижно, но одновременно движется, несомый чем-то, что катится с лязгом и скрипом, и эти звуки переплетаются с электронным воем рыскающих вокруг Режущих Огней… Его глаза закрыты, но время от времени он замечает яркие силуэты, проносящиеся перед веками. Он не представляет, что это – диски из текучего света или просто светильники, а открыть глаза ему не под силу. Да и зачем? Если стражи этого места обернутся против него, то будь что будет. Он все равно не сумеет им помешать.

Еще здесь разносятся голоса, иногда человеческие, иногда нет, а порой они сливаются в нечто абсолютно иное. Он не понимает ни слова, однако уверен, что неизвестные говорят о нем. Рассуждают о нем. А почему бы и нет? В конце концов, он всегда давал врагам пищу для размышлений.

В буйном бурлении быстро меняющихся ощущений одно остается неизменным – беспрерывное жужжание семиногой мухи, провалившейся в кошмар вместе с ним. Из шлема она перебралась к нему в голову и теперь дотрагивается до его рассудка в самых сокровенных местах. Муха отведала его самого жгучего стыда – узнала, что несчастье, так исказившее его тело, произошло совсем не случайно. Нет, он умышленно перебрал стимуляторов, украв лишние дозы у своих товарищей, чтобы сотворить из себя нечто большее, чем они. Возвыситься над ними!

Муха видит правду, но не осуждает его. Время здесь течет странно; после нескольких мимолетных секунд, длившихся столетиями, он понимает, что заблуждался насчет этого создания. Никто другой не был так предан ему и так щедр. Существо принесло с собой бесценный дар, и нужно лишь найти в себе храбрость, чтобы принять его. А взамен муха просит лишь выжить.

И дать ей войти.

– Нет, – говорит Толанд Фейзт, как и в предыдущую тысячу раз. Вот только он уже не помнит, почему. – Нет.


Когда Асената наконец удовлетворилась тем, как разместили ее пациентов, уже наступила ночь. В отведенной им палате пол, стены и потолок были выложены красными и белыми плитками – только стройные ряды кроватей у стен прерывали рисунок. Молчаливые госпитальеры ходили между постелями, готовя лежачих бойцов ко сну. Комиссар и ходячие раненые еще не вернулись из трапезной, но Гиад решила, что неразумно заставлять владелицу Сакрасты ждать дольше, чем нужно.

С неохотой она все же направилась к двери. Старшая матерь Соланис подтвердила, что кабинет палатины Бхатори находится все там же, на верхнем этаже, прямо под центральной башней лечебницы. «Гнездо Карги» – так Асената и другие послушницы звали это место. Вызов туда никогда не сулил ничего хорошего, ибо означал, что какой-то проступок удостоился внимания палатины и теперь последует кара. Наказания, которые отмеряла Бхатори, в лучшем случае оказывались суровыми, а то и мстительными, но Гиад по наивности тогда не понимала этого. Позже ей открылась истина: Акаиси Бхатори нравилось мучить людей.

«Этот урок ты хорошо запомнила, сестричка…»


– Я не могу, ваше преподобие, – умоляет Асената, осознав, чего от нее хочет ее покровитель. – Пожалуйста, не просите меня об этом.

– Прости меня, дочь моя, но я должен, – отвечает отче Избавитель. – Сестры Терния Вечного с радостью взяли бы на себя эту обязанность, но, боюсь, они скорее пылки, чем искусны в подобных… процедурах. Я сомневаюсь, что они склонят нашего пленника к сотрудничеству до того, как он испустит дух.

Священник печально опускает взгляд:

– К сожалению, подобные занятия требуют особого мастерства.

Они снова одни в его аскетичных покоях на борту флагмана. Исповедник призывает ее сюда каждый раз, когда тревожится, а сейчас для этого есть веские основания.

Несколько недель прошло с тех пор, как их флот уничтожил армаду Арканского Союза, но вопреки предсказанию коммодора Рэнда победа не далась бескровно. Более того, самую высокую цену за успех заплатил сам Рэнд – офицер погиб, когда флагман арканцев протаранил мостик его крейсера в отчаянной попытке отомстить. С этого момента ситуация постоянно ухудшалась: сопротивление Имперскому Кредо росло по всей системе Провидения. Арканцы не имели шансов одолеть даже ничтожную крупицу военной мощи Империума, но отказывались сдаваться.

– Мы ошиблись, когда спустили на них Ангелов Сияющих, – тихо произносит отче Избавитель. – Я ошибся.

Пять дней назад он приказал космодесантникам атаковать одну из главных крепостей врага. Имперцы рассчитывали, что столь жестокая бойня неимоверно ошеломит врагов и внушит им благоговейный страх, вследствие чего удастся избежать неуправляемого разрастания конфликта. Капитан-творец Червантес высказался против, но подчинился.

Затем пятьдесят штурмовых десантников обрушились на элиту Арканского Союза с небес, десантировавшись с нескольких «Громовых ястребов», которые легко ускользнули от примитивных сенсоров форта. Бой длился не более десяти минут. В итоге погибли тысячи вражеских солдат, а их командующего офицера взяли в плен. Адептус Астартес потерь не понесли.

Прежде Гиад мечтала увидеть, как сражаются их величественные союзники, но, послушав жуткие кровавые истории об этой резне, сестра возблагодарила Бога-Императора за то, что не видела битву своими глазами.

– Ангелы Сияющие ушли, – бормочет отче Избавитель, взглянув на нее со слезами на глазах. – Они покинули нас.

Асената замирает на месте. Наверняка тут какое-то недоразумение.

– Хуже того, мой Бдящий Паладин, – продолжает отче, – арканцы не вняли нашему последнему предупреждению. Они заявили, что будут бороться до самой смерти, и теперь канонисса-истязатель настаивает, чтобы мы исполнили их желание. – Исповедник умолкает, и губы его дрожат. – Она также потребовала, чтобы мы попросили Ордо Еретикус прислать охотника на ведьм.

– Но арканцы не еретики, – возражает потрясенная Асената.

– Возможно, не для нас, но даже не сомневайся: охотник на ведьм не увидит здесь ничего, кроме ереси. Всю систему сожгут, и все пойдет прахом!

Затем, как и ожидала Гиад, он кладет руку ей на плечо и убедительно смотрит на нее:

– Только ты можешь предотвратить катастрофу, дочь моя. Пленный, которого доставили нам Сияющие, обладает значительным влиянием на арканцев. Воспользуйся своим талантом и обрати его в Имперское Кредо. Сделай его нашим глашатаем, и, возможно, его народ последует за ним.

Асената удрученно качает головой. Почти сразу после того, как ее призвали в крестовый поход, она исповедалась в том, что изучала у палатины Бхатори ужасные искусства. Вернее, достигла в них мастерства. Когда отче Избавитель отпустил ей грехи, сестре показалось, будто из ее души вытащили железный шип.

Нынешняя просьба звучит для нее как предательство.

– Вы сотворите из меня чудовище, отче.

– Нет, спасительницу! – Его взгляд светлеет. – Спасение через муки! В этой ипостаси ты будешь зваться сестрой Милосердие, ведь ты несешь дар искупления. – Пастырь нежно гладит ее по щеке. – Даю слово, что больше не попрошу тебя ни о чем подобном, дочь моя.

Асената закрывает глаза, и внутри нее расползается ледяное спокойствие. Когда выбора нет, выбирать легче.

– Мне понадобятся иглы, – произносит она.


– Император, прости меня, – шепчет Асената.

Гиад осознала, что стоит у кабинета палатины. Пока разум сестры блуждал, ноги сами принесли ее сюда.

«Они слишком хорошо помнят дорогу».

Дверь перед ней украшало абстрактное изображение человеческой мускулатуры, с нездоровым усердием вырезанное самой Бхатори. Глядя на растрескавшуюся деревянную створку, Асената снова почувствовала себя послушницей, тревожно ждущей наказания. Эта мысль разозлила Гиад, и она постучала громче, чем собиралась.

– Войди, – раздалось изнутри.

«Она больше не властна надо мной», – сказала себе Асената, подчиняясь.

Темное и тесное гнездо палатины совсем не изменилось со времен юности Гиад. Вдоль стен впритык стояли стеллажи с толстыми книгами и медицинскими инструментами неизвестного назначения. Между ними были втиснуты запечатанные стеклянные банки с анатомическими образцами, плавающими в какой-то жидкости. По слухам, в одной из них хранился мозг сестры Орланды, которая покончила с собой из-за болезненной меланхолии.

«А ведь я дружила с ней, – нервозно подумала Асената, вспоминая ту девочку – скромную, но с дикими глазами, принятую в сестринство вместе с ней. – Ну, или что-то вроде того».

Дальний конец комнаты занимал массивный стол, расположенный под стрельчатым окном с красными стеклами. Там сидела женщина, которая, как и сама комната, ничуть не изменилась за минувшие годы. Она держалась прямо и неподвижно, ее руки с шишковатыми пальцами лежали на поверхности стола, словно гигантские пауки, а длинные ногти поблескивали сталью. Исхудалое тело старухи окутывали алые одеяния с вышитым символом ее ордена – свечой, обвитой двойной спиралью, – увешанные разнообразными скальпелями, щипцами и маленькими молоточками. Голову ее венчал вытянутый назад апостольник, завязанный под подбородком. Он наподобие бинта стягивал лицо, изрезанное глубокими морщинами.

Палатина-хирургеон Акаиси Бхатори еще тридцать лет назад выглядела как мумифицированный труп, и всеобщий распад до сих пор ее не затронул. Ее кожу покрывала белая пудра, а строго сжатые губы, пронзенные шпильками из красного стекла, – черная помада. Она происходила из коренных витарнцев, но глаза, способные указать на ее принадлежность к народу икирю, давно заменила вычурная аугментика. Зубчатые бронзовые кольца, обрамлявшие линзы, провернулись со щелчком, и взгляд Бхатори сфокусировался на Асенате.

– Сестра Гиад, – произнесла женщина. Ее иссушенный голос усиливался речевым имплантом в глотке. – Ты заставила себя ждать.

– Прошу извинить, почтенная палатина, но я не могла бросить своих пациентов. Уверена, вы меня понимаете. – Бхатори не удостоила ее ответом, поэтому Асената торопливо продолжила: – Позвольте выразить благодарность за все, что вы для нас сделали.

– Есть претензии к условиям содержания?

– Они выше всяких похвал, ваша милость.

– Первичное обследование назначено на завтра, – заявила Бхатори. – Я лично за ним прослежу.

– Это честь для нас, палатина, – ответила Асената, скрыв тревогу. – Никому не сравниться с вами в познаниях.

– Я изучила направленные тобою отчеты, сестра. Мне интересна этиология данного недуга. Ты считаешь, что он чужеродного происхождения?

– По моему мнению, это самая вероятная причина.

– И ты уверена, что риск его распространения незначителен?

– Опасность минимальна, – сказала Асената, подражая деловому тону палатины. – Заражение возможно в случае контакта с патогеном в тканях пациента, но стандартных мер предосторожности вполне достаточно.

– Приемлемо. Досадно, что вы сожгли тех, кто умер в пути. Полное вскрытие дало бы нам лучшее понимание особенностей болезни. Когда ожидается ближайший летальный исход?

– Извините, палатина?

– Меня устроит примерный срок.

– Я не рассматривала такую возможность. – Асената нахмурилась. – Я верю, что нам удастся предотвратить дальнейшие смерти.

– Крайне маловероятно. – Погрузившись в размышления, Бхатори побарабанила по столу металлическими кончиками пальцев. Затем ее оптические имплантаты щелкнули, а внимание снова вернулось к Асенате. – Ты разочаровала меня, сестра Гиад.

– Ваша милость?

– Ты все так же позволяешь своим чувствам брать верх над разумом.

– Но я же не техножрец с шестеренками вместо сердца. – Асената все больше нервничала. – Я считаю…

– Нет, ты рукоположенный госпитальер ордена Адепта Сороритас. Твоя служба – сохранение жизни подданных Бога-Императора. И она требует от тебя мириться с потерями. – Ногти Бхатори со скрежетом сомкнулись, словно пять пар ножниц. – Мы не можем спасти всех, сестра. Стремиться к этому – значит тешить гордыню. Наша реальность – война, и не важно, ведется она оружием, пером или скальпелем. Всегда есть издержки.

«И тебя это полностью устраивает, не так ли?» – с горечью подумала Асената. Неужели она думала, что этого спора удастся избежать?

– Я…

– За время пребывания в Сакрасте-Вермилионе ты продемонстрировала значительную предрасположенность к искусству медике, – продолжила Бхатори. – Я значительно вложилась в твое развитие, а ты пренебрегла этим ради пути воительницы.

«Чтобы сбежать от тебя!»

– Меня порадовала весть, что ты вернулась к своему предназначению, сестра Гиад, но твои взгляды остаются прискорбно узкими.

– Верования моего нового ордена отличаются от ваших, палатина. – Теперь Асената старалась сдержать гнев. Она поступила бы безрассудно, поссорившись с этой злобной старухой, от расположения которой зависели жизни абордажников. – Но я признаю свою неправоту и готова учиться.

Она покаянно склонила голову, ненавидя себя за такой жест.

– Принимается с испытательным сроком, – рассудила Бхатори. – Ты свободна, сестра.

Асената задержалась на пороге:

– При всем уважении, я обязана узнать о судьбе сержанта-абордажника Фейзта. Его не привезли в отделение к другим моим подопечным.

– Его действия во время вашего плавания пробудили во мне любопытство. Я направила его в Реформаториум с целью провести полное обследование.

«Реформаториум…»

Гиад резко побледнела, вспомнив о пропитанных болью камерах в подвале Сакрасты.

– Но за этих людей ответственна я, – возразила Асената.

– Уже нет, сестра, – ответила Бхатори. – Ты можешь идти.

«Почему я привезла их к ней?» – спросила себя Гиад, выходя из комнаты.

«Потому что она была мертва, – пришел ответ, – и я ожидала встретить здесь палатину Шилону».

Бессмыслица какая-то. У нее не имелось никаких причин считать, что Бхатори умерла.

«Потому что эти причины украли… развоплотили!»

Асената попыталась ухватиться за хвост своей интуиции, но та ускользнула, как порыв ветра.

– Поругание, – выдохнула Гиад, вспомнив предупреждение Ионы. В мире не осталось ничего нетронутого.

III

Иона сидел в своей комнате. Склонившись над столом, он пристально смотрел на пустую страницу, одну из последних в томе. Она сопротивлялась. Перо Тайта раздраженно зависло над бумагой, словно хищная птица, которая ищет жертву, – жаждет схватить добычу, но теряется перед богатым выбором. Слишком много путей и перемен можно связать, слишком много узлов из надежд, страхов, любви и ненависти можно развязать.

«Да и на кону стоит слишком многое», – лихорадочно подумал Иона.

С недовольным вздохом он всадил перо в ладонь левой руки. Острие пронзило кожу до крови, но Тайт ощутил лишь тупую ломоту. Он снова проткнул плоть, хотя прекрасно осознавал, что ничего не изменится, и ненавидел определенность этого знания.

Ненавидел себя за потребность знать, что…


– Это проклятие души, Трехглазый, – произносит карлица-недочеловек, закончив исследовать вечно онемелое тело Ионы. – Но проклятие только потому, что тебе мозгов не хватает разобраться в нем, и кишка тонка, чтобы его использовать.

– Я хорошо разбираюсь в нем, – отвечает Иона, вставая с металлического стола посреди ветхого лабораториума хирургеона-еретика.

Подземное логово заполняют толпы вырожденцев, поклоняющихся Мутантрице Иморо, причем многие из них изменены ею лично. Каждый из них уникален, но при этом все одинаково мерзостны. Их мутации зашли настолько далеко, что на поверхности существ немедленно приговорили бы к сожжению. Даже в такой захолустной дыре, как Харам, не станут открыто терпеть подобных выродков, однако Иона забрался так далеко именно ради встречи с их госпожой. После бесчисленных неудач она стала его последней надеждой на исцеление.

– Как мне от него избавиться? – спрашивает Тайт.

– Никак. Оно глубоко внутри, гораздо глубже, чем ты думаешь, пупсик. – Иморо хитро смотрит на него, облизывая длинным языком острые, как у акулы, зубы. – Твоя плоть ваще ниче не чует потому, что ты борешься с даром. Когда на тя дуют ветра Плетельщика Плоти, надо согнуться, и тогда получишь благословения. А иначе сломаешься, как крысожук в сливном потопе. – Она ухмыляется, пуская черные слюни. – Или хуже! В этой жизни всегда может быть хуже, Трехглазый.

– Меня зовут иначе, мутант.

– А вот и нет! – настаивает хирургеон, проводя по его руке своей иссушенной культей. – Только это имя сейчас имеет значение. Если истинное прозвание нашло тебя, от него уже не отвязаться!

– Выходит, ты ничего не можешь сделать, – произносит Иона, сжимая кулак так сильно, что ногти пронзают кожу.

Тайт чувствует на них кровь, а также тихий отголосок благословенной боли. Такие бессильные движения уже стали привычкой – или даже страстью. Его другая рука, ведомая иным стремлением, вытаскивает пистолет из-под истрепанной куртки.

– Ты не можешь мне помочь.

– Я могу помочь тебе обрести себя, пупсик. Показать, как… изменить пути своей жизни!

Мутантрица Иморо снова хихикает, словно ее позабавила понятная лишь ей шутка.

– А если хорошо заплатишь, я, того и гляди, даже…

Иона всаживает лазерный заряд ей в глотку. Пока карлица падает, а бессмысленно бормочущая свора ее последователей бросается к нему, Тайт успевает открыть шквальный огонь, истребляя вырожденцев, как вшей. Ему хорошо. Здесь, в глубине жалкого технозакутка, в окружении чудовищ и отвратительной правды о самом себе, Иона почти сдается под напором неизменной ярости. Она всегда с ним, тлеет под оболочкой его мыслей, как жаркий уголь под слоем пепла. Если он поддастся, последуют несколько секунд вины, а затем лишь сладкое алое забвение гнева и долгая расплата за все те страдания и ненавистные загадки, что спустила на него Галактика. Капитуляция и триумф, сплетенные вместе.

– Гори, – произносит Иона, пристрелив безногого человека-слизняка, который вцепился в его ботинки. На лице Тайта – широкая улыбка. – Пусть все сгорит! – кричит он, убивая жилистого мужчину с тремя сращенными лицами. Одно из них смеялось, второе плакало, а третье злобно рычало.

Как и всегда, Иону спасает сестра. За миг до того, как поддаться безумию, он видит перед собой образ Мины, исполненный скорби, и успевает опомниться. Если впустить в себя неистовство, дать ему по-настоящему впиться зубами в душу, от него уже не избавиться. И тогда Тайт не сможет найти сестру, потому что перестанет искать. Забудет о ней. Этого нельзя допустить.

Поэтому Иона заметает раскаленный уголь своей души пеплом и снова обращается в лед.

– Я – ничто, – произносит он, и становится по слову его.

Он бездумно истребляет оставшихся мутантов – стреляет, перезаряжает и убивает с эффективностью боевого сервитора, исполняющего протокол ликвидации. Такое случалось уже много раз и наверняка произойдет вновь. Тайт не меньше шести лет брел по длинной, залитой кровью дороге из Карцерия, скованного адской ночью, в трущобы мутантов на Хараме, но подозревает, что скитания только начались.

Окончив зачистку, Иона обнаруживает, что Мутантрица Иморо почему-то еще жива. Стоя над ней, он слышит бульканье из опаленной и разодранной глотки карлицы. Иона не сразу понимает, что тварь смеется.


Темные капли крови оросили страницу. Спустя мгновение они исчезли, поглощенные голодным пергаментом. Тайт с отвращением отдернул руку. Книга давно присосалась к его душе, но будь он проклят, если согласится включить в договор еще и жизненную влагу.

«Проклят?» – хмуро усмехнулся Иона.

– Думаю, поздновато об этом беспокоиться, а? – по секрету признался он еретической книге.

Конечно же, теперь еретиком был сам Тайт, ведь именно он заполнил большую часть страниц словами, родившимися из его впечатлений и озарений. Таинственный пролог тома стал семенем, откуда произросло все остальное: и текст, и странствия. Одно вело за собой другое, каждый пассаж, давшийся тяжким трудом, намекал на новые неизведанные горизонты, где неизменно таились новые ужасы и темные откровения, которые предстояло записать, а затем поразмыслить над ними. Иона приносил самого себя в жертву повествованию, ведущему не иначе как в бездну, и оно утягивало автора за собой с каждым исписанным листом, с любым сделанным шагом.

«Книга твоя, Иона Тайт, – заявил когда-то самопровозглашенный творец с серебряными глазами. – Закончи ее».


Угрюмо обдумывая встречу с палатиной, Асената добралась до своей комнаты, но затем прошла по коридору к соседней двери. Во второй раз за ночь она замерла в нерешительности перед чьей-то дверью.

«Мне нужно с ним поговорить», – решила Гиад.

Робко, но настойчиво она стучалась почти минуту, пока Иона наконец не открыл. Его лицо обмякло, а мутные глаза словно смотрели куда-то вдаль. На секунду Асената испугалась, что он не узнаёт ее, но в то же мгновение во взгляд Тайта вернулась острота.

– Сестра Асената, – пробормотал он, – тебя явно что-то беспокоит.

– Как часто они случаются? – спросила Гиад без всякого предисловия. – Поругания?

Иона устало тряхнул головой и отступил в сторону:

– Ты лучше зайди.

Воздух в комнате вонял чем-то посильнее его обычных палочек лхо. Возможно, обскурой? От висящего в комнате дыма у Асенаты закружилась голова, в которой и так неудержимо вертелись сбивающие с толку мысли.

«Неудивительно, что он был не в себе», – рассудила сестра.

Внимание Гиад привлекла яркая лампа на столе. Рядом с ней лежала толстая книга, раскрытая почти у самого конца. Гиад успела заметить, что изящно выведенные буквы заполняют лист где-то до середины, но Иона захлопнул том, прежде чем Асената успела что-либо прочитать. Синий кожаный переплет книги украшали два серебристых разряда молнии, один чуть повыше другого. При всей простоте символа казалось, что он наполнен… чем? Значимостью? Возможностями?

– Ты что-то пишешь? – спросила Асената, указав на письменные принадлежности на столе. Очевидно, священник, как и она сама, предпочитал перо и чернила.

– Я говорил тебе, что все из-за книги, – ответил Иона, убрав том в ящик. – А что касается твоего первого вопроса, то у меня нет ответа, сестра. Как часто они случаются? Слишком часто, я бы сказал, но это только мои догадки. Мы можем ощущать изменения, но не отслеживать их.

– Потому что сами преображаемся вместе с ними, – произнесла Гиад, интуитивно следуя за ходом его мыслей. – Они преображают нас.

– Одно такое тебя только что крепко достало, да? – вздохнул Иона, по-стариковски опускаясь в кресло. – Но уже ускользает из твоей памяти.

– Почему так происходит?

Они часто разговаривали в оставшиеся дни путешествия, и между ними даже завязалось нечто вроде осторожной дружбы, но раньше Гиад никогда не поднимала эту тему. Слишком нелегко допустить вероятность того, что пространство и время – сама реальность – могут занемочь. Как лечить такую болезнь?

– Почему? – настойчиво повторила Асената. – В чем причина?

– Я не знаю. Может, кто-нибудь дергает нас за ниточки, и мы танцуем. Или рвет их, желая посмотреть, что получится. – Иона кисло улыбнулся ей. – Или же все расплетается само собой, и в происходящем нет никакого смысла.

– Но ты в это не веришь.

– Нет, – согласился Иона, неожиданно становясь серьезным. – Нет, я не верю. Я думаю, что источник здесь и твой гребаный экзегет сидит в нем по самые уши.

– Ольбер Ведас – глубоко верующий человек и утонченный мыслитель! – возразила Гиад, сама поражаясь своей убежденности. – Многие считают его святым.

– Давай сойдемся на том, что я смотрю на него иначе. Каждый может пасть, сестра. И чем выше ты забираешься, тем сильнее ударишься оземь… Не исключено, что даже расколешь фундамент. – Иона потер белесый шрам между глаз, и Асената заметила у него на руке засохшую кровь. – Так или иначе, завтра я все узнаю.

– Ты решил посетить Люкс-Новус, – догадалась Асената. – Думаешь, это разумно?

– Я ради этого и прибыл.

– Подожди пару дней, – предложила Гиад. Я сумею пойти с тобой, как только удостоверюсь, что мои пациенты в безопасности.

– О, так ты на самом деле заботишься о несчастных ублюдках?

– Тебя это удивляет, пастырь?

– Нет, и вот это для меня сюрприз. – Иона посмотрел на нее долгим задумчивым взглядом. – Так, минутку…

Шаркая подошвами, он подошел к сундуку, стоящему в изножье кровати, и вытащил оттуда металлический ящик с угловатой аквилой, выдавленной на крышке.

– Я не всегда работал один, – произнес он, ставя коробку на стол. – Тут снаряжение Астра Милитарум. – Он отщелкнул задвижку, и крышка распахнулась. Под ней оказался внушительный с виду вокс-передатчик. – Настрою его как ретранслятор и оставлю здесь включенным. Зоны покрытия должно хватить на добрую половину Кольца, а может, и больше, если только шторм не начнется. Тогда никаких гарантий.

На передатчике висели две переносные гарнитуры. Иона протянул одну Асенате и положил вторую в карман. Гиад не стала спрашивать, как Тайт раздобыл оборудование, выпущенное для Милитарум. Его окружал ореол куда менее прозаичных тайн.

– Покажи, как работает, – попросила Гиад.

Иона быстро проинструктировал сестру. Манерой поведения он больше напоминал солдата, чем священника.

«Ты сыграл много ролей, Иона Тайт, – подумала Асената, – кроме себя настоящего».

Несмотря на их долгие разговоры, Гиад все еще понятия не имела, кто он на самом деле.

«Или что».

– Выходим на связь каждые шесть часов после рассвета, – заключил Иона. – Или если что-то случится. Только не привлекай внимания.

– Я поняла.

– Хорошо. Значит, поговорим где-то в полдень, сестра.

– То есть ты не станешь ждать? – требовательно спросила Асената. – Ты твердо намерен завтра встретиться с экзегетом.

– Да, – признал он. – Я уже заждался.

– Тогда я буду молиться, что наши пути разойдутся не здесь, Иона.

– Они все равно совьются в одну дорогу, Асената, – ответил он, а затем улыбнулся. В кои-то веки получилось искренне. – Хотя… мне-то откуда знать?


Абордажник Рем Райнфельд пластом лежал в кровати, обливаясь потом. Изнывая от тупой боли, он вслушивался в ночь. Его товарищи спали беспокойно. Кашель, храп и стоны сливались в заунывный хор, почти заглушавший настойчивый скрип и шорохи старого здания, но бойца интересовали совсем другие шумы.

– Пропали, – удивленно пробормотал он.

Хотя в последние дни плавания мухи куда-то скрылись, Рем продолжал слышать их коварное жужжание, но здесь… оно смолкло. Гвардеец ухмыльнулся. Он так настрадался, ужасаясь мыслям о том, что паразиты захватят его, как случилось с Глике, но уж теперь можно расслабиться. Наконец-то.

– Они пропали, – повторил Райнфельд с болезненной улыбкой.

Боец взглянул на лейтенанта, сидящего в кресле в дальнем конце палаты. Тот дремал, уронив голову на грудь. Райсс и комиссар дежурили по очереди, не говоря ничего остальным. Неужели они не знают, что все наконец закончилось? Неужели они не слышат?

Райнфельд обернулся на шелест, с которым открылись двойные двери палаты. В проеме возник силуэт высокой нечеловечески худой женщины. Руки она держала перед грудью, сложив ладони, а выпуклые линзы над ее глазами тускло светились в сумраке. Гвардеец замер. Женщина вошла и двинулась вдоль кроватей. Ее шаги громко звенели, словно она носила обувь с металлической оковкой, но никто даже не пошевелился.

Она останавливалась у каждой кровати, внимательно изучала пациента и шла дальше, совсем как добрая сестра Темная Звезда. Но эта женщина, хотя и носила такое же красное одеяние госпитальера, была совсем иной. Усиленное горячкой чутье Райнфельда не могло подвести.

– Крадущий Дыхание, – прошептал он.

Боец был слишком слаб, и на большее его не хватило. Он судорожно закрыл глаза и стал ждать, отлично понимая, за кем пришли на сей раз.

Глава шестая. Усердие

I

Свидетельство Асенаты Гиад – заявление шестое

Прошлой ночью в моем повторяющемся кошмаре впервые случился неожиданный поворот. Взбираясь по спиральному пути в никуда, я услышала, что преследователь зовет меня по имени, произнося его как ласковое проклятие. Изумившись, я резко обернулась, поскользнулась на гладкой дороге и неуклюже рухнула навзничь. Так перед моими глазами впервые предстала неотступная сущность – высокая и очень худая фигура, сплетенная из теней. Силуэт, пусть и совершенно черный, словно очерченный на фоне белой пустоты, определенно принадлежал женщине. Пока она широко ступала ко мне на острых ногах-ходулях, над ее плечами развевалась копна неприбранных волос, подобная непроглядной туманности. Руки ее свободно покачивались у талии, а расставленные пальцы, оканчивающиеся длинными иглами, сочились тьмой. На каждом шагу тело создания мерцало, как будто оно рывками продиралось сквозь время.

– Теперь ты видишь меня, сестричка, да еще как! – промурлыкало существо. Его голос показался мне скрежетом ногтей по кровоточащему металлу. – А та, кого увидели, уже не скроется из виду, нет-нет!

Застонав от ужаса, я кое-как поднялась на ноги и ринулась прочь от демоницы – не сомневаясь, что за мной гонится именно такая сущность. Но, даже напрягая все силы, я понимала, что не сумею увеличить разрыв между нами. Однажды утраченного уже не вернуть.

Неизмеримо долгое время спустя я обернулась, молясь, чтобы моя преследовательница вновь растворилась в незримости, но и такой милости меня лишили. Как она и обещала, увиденное богохульство уже не станет невидимым и не сгинет невоспетым! Несомненно, теперь создание будет являться мне еженощно, все прочнее укрепляясь в яви с каждым моим взглядом на него. А взамен, серая сестра, я подарю тебе немножечко СТИЛЯ.

Достигнув наконец Кольца Коронатус, я приблизилась к искуплению, но, словно для сохранения некоего губительного равновесия, ко мне сразу же подобралось проклятие. Чего бы ни требовал от меня Бог-Император, мне нужно исполнить Его поручение быстро, иначе тьма во мне пересилит свет. Но что же нашей гонке конца нет? И чего стоит победа?

Однако мне нужно открыть вам еще кое-что, моя госпожа. Никогда прежде я не рассказывала вам о палатине-хирургеоне Бхатори, повелительнице Бронзовой Свечи, и не имею намерения рассуждать о ней сейчас, но думаю, что именно встреча с ней усугубила мой кошмар. Вне сомнений, Акаиси считает себя верной слугой Трона, а также не имеет себе равных на выбранном поприще, и все же я ненавижу ее каждой клеточкой своего существа. Именно она посеяла во мне семена мрака и, вполне возможно, грехопадения. Раскрепощения! Если со мной произойдет что-либо неблагоприятное, призываю вас в первую очередь заподозрить палатину Бхатори, ибо расследование я поведу в отношении нее.


Асената закрыла путевой дневник. Чтобы исполнить замысел, ей следовало поторопиться. Близилась Первая заря, а значит, Акаиси скоро приляжет отдохнуть на несколько часов, что даст сестре свободу действий. Правда, если палатина отошла от прежнего распорядка дня, Гиад рисковала серьезно осложнить себе жизнь.

– Все нормально, – заверила себя Асената. – Карга никогда не менялась.

Выйдя в коридор, сестра покосилась на дверь Ионы. Скорее всего, он давно уже ушел и сейчас находился на полпути к шпилю Веритас, где располагался Люкс-Новус. Неужели ректор схолы и в самом деле причастен к медленному разложению Витарна, а то и управляет оным? Гиад не помнила, встречалась ли когда-нибудь с теологом-экзегетом, хотя период учебы ярко запечатлелся в ее памяти. Как и всех перспективных отпрысков Свечного Мира, сестру записали в Люкс-Новус семи лет от роду. Последующие три года сложились для нее из непрерывных уроков, молебнов и испытаний, призванных отсеять просто одаренных ребят от исключительно талантливых. Непростые времена, но и вдохновляющие: именно тогда Асената обрела глубокую веру в священное предназначение человечества. Казалось невероятным, что в подобном заведении – или человеке, определяющем его курс, – может завестись скверна.

Гиад выбросила эти мысли из головы. У нее имелись более неотложные дела. После сегодняшнего кошмара стало ясно, что срок, отведенный сестре, подходит к концу.

Выпрямив спину, она двинулась к цели. Как и предполагала Асената, лечебница не спала даже в ранний час, однако пара-тройка сотрудниц, встретившихся ей, или вежливо поздоровались, или промолчали. Очевидно, они решили, что сестра направляется к своим пациентам. Пусть и посторонняя здесь, Гиад оставалась старшим госпитальером, а ореол властности служил лучшей маскировкой в таких ситуациях.

Асенату удивило другое – то, как хорошо она помнит все углы и закоулки в лабиринте коридоров. Впрочем, если подумать, то ничего странного…

– Я пять лет провела здесь, словно в тюрьме, – пробормотала Гиад, с отвращением взирая на нескончаемое полотно из красного и белого кафеля, перемежавшегося бронзовыми декоративными деталями.

Здесь не прогрессировало ничего, кроме распада, который мелькал повсюду, рыская среди трещин, пятен сырости и наростов черной плесени, благоденствующей в щелях между плитками. В отдельных местах тошнотворно-сладкий запах гнили усиливался так, что казалось, будто в стенах сейчас раскроются – или расцветут – некротические язвы.

«Здание должно выглядеть совсем иначе», – вдруг осознала Асената, но ничем не смогла подкрепить свою интуицию. Все, что подтвердило бы догадку, уже стерли из ее воспоминаний.

– Сейчас на это нельзя отвлекаться, – напомнила себе Гиад. – Сосредоточься.

Когда сестра спустилась на нижний этаж, ее задача усложнилась, поскольку дальнейший маршрут пролегал в заднюю часть комплекса, а отделение абордажников располагалось в другой стороне. Решив не таиться, Асената бодро зашагала дальше, пока не добралась до лестницы в подвал. Если бы Гиад заметили сейчас, она уже не сумела бы вразумительно объяснить, зачем пришла сюда.

Поэтому женщина торопливо сбежала вниз по ступенькам и проскочила во вращающуюся дверь. Коридор за ней оканчивался Т-образным разветвлением, где висела табличка, указывающая, что левый проход ведет к Мортифакторуму, предназначенному для ухода за умершими, а правый – к Реформаториуму.

– Размещены рядом, чтобы обслуживать друг друга, – угрюмо заметила Асената, поворачивая вправо.

Сюда допускали только избранных помощниц палатины, и Гиад подозревала, что за прошедшие годы их численность сократилась, а не возросла, поскольку Бхатори ревниво охраняла свои исследования.

Сестра остановилась у пластального люка с чеканной эмблемой в виде свечи, стилизованной под двойную спираль. На дверце не имелось ни ручек, ни замков – только стеклянная сенсорная пластина, вделанная в рельефный язычок пламени. Затаив дыхание, Асената приложила руку к датчику. Если ее доступ отозвали, дальше никак не пройти. Робкой частью своей души Гиад надеялась, что так и окажется.

Но устройство засветилось и одобрительно прозвенело. С шипением пневматических сервоприводов преграда отъехала в сторону, открыв взгляду большой круглый зал. В его стенах находилось еще семь дверей, каждая с выдавленным изображением одной из Добродетелей Просветительных. Возле них стояли блоки диагностического оборудования, на экранах которого постоянно обновлялись сведения о состоянии пациентов в камерах. Между ними, словно призрак в багряном облачении, металось одинокое создание. Кратко задержавшись у какого-нибудь люка, оно изучало данные, вносило небольшие поправки и устремлялось к следующему.

Асената знала, что смотритель Реформаториума бесконечно повторяет этот цикл, прерываясь лишь в те моменты, когда встроенные датчики требуют от него подзарядить батареи или принять питательную смесь из кормовых раструбов у входа.

– Привет, Анжелика, – шепнула Гиад с брезгливостью, не ослабевшей за долгие годы.

Разумеется, полуразумное существо не обратило на нее внимания. Оно интересовалось лишь тем, что попадало в рамки строгих директив, неизгладимо вписанных в его лоботомированный мозг.

Сервитор-медике работал здесь и тридцать лет назад, однако Бхатори намекала, что киборг намного старше – возможно, создан еще во времена основания Сакрасты. Хотя выглядела конструкция как высокая и неестественно стройная женщина, никто не знал, что именно скрывается под просторными красными одеяниями или фарфоровой маской, заменявшей лицо. В отличие от всех прочих сервиторов, когда-либо встречавшихся госпитальеру, Анжелика двигалась с почти пугающим изяществом: будто скользила по полу, как огромная змея в рясе. Кожаные рукава на ее гибких предплечьях незаметно переходили в перчатки, не обнажая и полоски плоти.

– Это просто марионетка, – сказала себе Асената и зашла внутрь.

«Но знаешь ли ты настоящего кукловода, сестра?»

Люк задвинулся у нее за спиной с необратимостью подписи под скверной сделкой. Гиад неохотно перевела взгляд на истинный кошмар Реформаториума. Как и хранитель зала, «Чистая доска» – Tabula Rasa[6] – нисколько не изменилась.

«С чего бы? Она – воплощенный идеал, как и всегда».

Массивный хирургический стол громоздился на возвышении в центре зала, прямо под скоплением чашевидных операционных ламп. Его вычурный металлический каркас щетинился многозвенными серворуками с клинками, дрелями и игловидными зондами. Их вид предвещал скорее боль, чем избавление. Несколько инструментов уже углубилось в живот уродливого великана, распластанного на стальной поверхности.

– Фейзт… – выдохнула Асената, подходя к площадке.

Хотя гвардеец лежал без сознания, его надежно приковали к столу за руки и ноги. Голову Толанда охватывало нечто вроде клетки с зажимами впереди – они фиксировали челюсти бойца, чтобы он не перекусил тубы, вставленные в горло. Другие трубочки и провода вились от предплечий сержанта к пощелкивающей когитаторной кафедре и нескольким модулям жизнеобеспечения, установленным возле стола. Его окружали мониторы на треногах, которые пульсировали, пищали и жужжали, отображая жизненные показатели солдата.

Впрочем, Гиад и без них поняла, что Фейзт в очень тяжелом состоянии. Поскольку с его туловища сняли повязки, стало видно, насколько сильно загнила рана под ними с тех пор, как сестра в последний раз чистила ее. Края разреза сочились гноем, а кожу рядом с ними покрывали бесчисленные нарывы и высыпания.

– Скоро ты упокоишься с миром, брат, – произнесла Асената больше с облегчением, чем с грустью.

Даже если бы абордажник выжил, то почти определенно повредился бы разумом, а для человека вроде Толанда Фейзта такая судьба оказалась бы хуже смерти. Правда, это не оправдывало действий Бхатори.

Как и ожидала Гиад, палатина не справилась с любопытством, заполучив столь уникального субъекта. Очевидно, она всю ночь корпела над новым экземпляром, ведомая в своих трудах жаждой знаний, а не состраданием. Несомненно, Акаиси считала бойца мясной упаковкой для загадки режущего мора – очередной головоломкой, которую следует ощупать, прозондировать, анатомировать и выбросить, как и всех остальных, кто попадал на «Чистую доску» раньше…


– Границы наших возможностей в жизни прежде всего определяются фактором смерти, – вещает палатина Бхатори своим избранным ученицам. – Чтобы безупречно понимать и сберегать первую, необходимо узнавать, уважать и упорядочивать вторую. К сожалению, способность достичь подобного мастерства зачастую перечеркивается предрасположенностью к излишней чувствительности.

Ненадолго умолкнув, Акаиси обводит темными линзами послушниц, собранных вокруг операционного стола. Взор Карги задерживается на сестре Орланде, которая недавно по секрету поведала Асенате о своих сомнениях. Стоящая рядом Гиад чувствует ужас подруги и мысленно призывает ее сохранять спокойствие.

– Безусловно, мы обязаны сопротивляться таким порывам, – наконец продолжает Бхатори, – поскольку они в равной мере ошибочны и непродуктивны. Вам понятно?

– Да, госпожа, – отвечает Асената хором с другими девочками.

Ей всего тринадцать лет, и, даже успев возненавидеть палатину, Гиад по-прежнему думает, что их занятия здесь идут на благо людям. Разве возможно иное?

Асената опускает взгляд к добровольцу, лежащему на «Чистой доске». Хотя мужчина прочно зафиксирован, его круглое лицо безмятежно, что указывает на полное доверие сестринству. Гиад не представляет, кто он такой или откуда прибыл, но уже видела достаточно уроков повелительницы, чтобы сознавать: живым незнакомец отсюда не выйдет. Эта мысль печалит девочку, но она понимает, что своим самопожертвованием пациент заслужит себе место подле Бога-Императора.

– Наиболее патологически сентиментальность проявляется в рождаемом ею нежелании причинять муки, – заявляет Бхатори. – Оно иррационально, поскольку боль – всего лишь ухищрение рассудка, рефлекторный отклик на неблагоприятный физиологический раздражитель. Хотя страдания зачастую вызывают активную реакцию организма, фактически они играют минимальную роль в процессе умирания. По сути, нередко происходит так, что человек испытывает запредельные мучения, но остается в живых. – Акаиси выбирает одну из поблескивающих игл, приколотых к ее рясе. – Сейчас я продемонстрирую.


Закрыв глаза, Асената вспомнила вопли и, хуже того, лицо добровольца, которое исказилось от изумления перед внезапным предательством, когда Бхатори приступила к работе.

– Чтобы исцелять без колебаний, мы должны надежно оградить себя от суматошных чувств, – отрешенно процитировала Гиад. – Боль – просто иллюзия.

Впоследствии сестре потребовалось применить наставления палатины на практике, и не один, а много раз. Усердно причиняя страдания, она приучалась не отвлекаться на внешние обстоятельства. Там, где другая послушница, Орланда, потерпела неудачу, Асената добилась превосходных успехов. Больше десяти лет спустя, когда Гиад уже долгое время надеялась, что подобные грехи остались в прошлом, ей пришлось столь же безупречно использовать свои умения на службе отче Избавителю. И снова. И снова…

«Потому что ты вкусила истины, – с хитринкой заметил внутренний голос. – Нет ничего, кроме ощущений, и важно лишь одно: довести их до идеала».

– Неправда.

«Себя ты не обманешь, маленькая грешница! Я ведь вижу нас насквозь!»

По залу разнесся хохот, насмешливый и злобный, но неоспоримо задушевный. Асената в сердцах огляделась по сторонам, однако не увидела никого, кроме Фейзта и Анжелики.

«Анжелика…»

Гиад пристально посмотрела на сервитора в багряной рясе. Тот стоял неподвижно, обратив на нее безразличный взор. Фарфоровое лицо существа – кажущееся женским, как и тело, – обладало почти царственными чертами, словно создатель киборга похитил для него посмертную маску какой-нибудь сраженной героини. Ровную поверхность личины с гладкими овалами глаз не марал ни один видимый датчик.

– Ты замечаешь меня, – прошептала Асената. Лишь через несколько секунд она осознала, что смех прекратился. – Может, и понимаешь?

Подняв правую руку, Анжелика указала на люк изолятора сбоку от нее. Рельефный рисунок на двери камеры изображал Измученного Умельца шпиля Хумилитас – Воплощенную Добродетель всех, кто трудился без признания и стремления обрести оное.

Шесть костлявых рук аватара, симметрично вытянутых в разные стороны, образовывали кольцо вокруг его изможденного тела. В каждой из них Умелец держал тот или иной инструмент с крошечным, но очень важным изъяном, который лишил бы его творения безупречности. Хотя благородное лицо сущности, обрамленное длинными прямыми волосами, исхудало от голода и неудач, на нем по-прежнему виднелась слабая улыбка.

– Чего тебя от меня надо? – спросила Гиад, хотя ответ был очевиден. – Нет!

Она покачала головой, припомнив искаженных созданий, которых палатина запирала в изоляторы. «Особо значимых пациентов» Бхатори…

– Я не хочу видеть дело ее рук, – добавила Асената.

«А вот и хочешь!»

Сервитор наклонил голову, словно услышал мысли гостьи.

«Разве ты пришла сюда не за ответами, сестра? Где же еще их искать?»

Гиад извлекла Тристэсс из сумки и осторожно подошла к киборгу. Тот никак не отреагировал на оружие, даже не проследил глазами за Асенатой, пересекающей зал. Просто глядел в пустое пространство, где только что стояла сестра.

– Почему именно эта? – пробормотала Гиад, встав перед люком.

Над барельефом имелось смотровое окошечко, закрытое шторкой и завешенное свитком с претенциозным текстом. Слова высокого готика, начертанные на документе, сплетались из причудливых букв в замысловатые фразы, однако их значение оказалось вполне понятным.

– Колдун! – прошипела Асената, гадливо отшатнувшись от двери.

«Какой именно?»

– У нас в Свечном Мире нет колдунов.

«Или тебе о них не говорили!»

Анжелика вновь обратила на Гиад взор пустых глаз и застыла в немом ожидании.

«Что там Пророк сказал об истине, сестра?»

Неохотно протянув руку, Асената взялась за рычажок ставня. Тот был холодным на ощупь.

– Истина – наш первый и последний неугасимый свет, – провозгласила Гиад.

И отдернула шторку.

II

Иона пересек мост шпиля Клеменция как раз к началу Первой зари. Кирпично-красное сияние Проклятия излилось на гору подобно мутной крови, пробудив мир и преобразив его в абстрактный пейзаж преисподней.

Остановившись, Тайт прищурился и взглянул на разбухшего алого гиганта, нависшего над далекой вершиной.

Страннику доводилось видеть и более уродливые светила, однако Проклятие словно излучало гнев, смешанный с ленью. Казалось, ему нужен лишь один последний толчок, чтобы превратиться в новую звезду и испепелить всю систему.

– Может, ты меня ждало? – дерзко спросил Иона у гибнущего солнца.

Тайт иногда терял счет планетам, по которым ступал, и годам, на протяжении которых странствовал в космосе, меняя имена и биографии. Со временем он перестал отмечать в памяти и людей, погубленных им, – порой умышленно, но чаще всего ненамеренно. Когда-то список смертей беспокоил его, потом мучил, но в конце концов Иона сумел выбросить мысли об убитых из головы и с тех пор думал только о дороге впереди. А что еще оставалось?


– Ты мог бы просто уйти, – разумно предлагает офицер, преградивший путь Тайту.

– Что? – растерянно спрашивает Иона.

– Проваливай, говорю! – рычит военный, поведение которого меняется так резко, словно в мозгу у него щелкнули переключателем. – Тут запретная зона, гражданин!

Подчиненные офицера тут же наводят на Тайта автовинтовки с костяными прикладами. Бойцов десятеро, и они стоят на продуваемой ветром темной улице рядом с нужным Ионе строением. Все солдаты. – крупные мужчины с густой бородой, одетые в белые шинели и меховые шапки-ушанки. Несмотря на их полевую форму, странник понимает, что перед ним – лишь привилегированные бандиты без единой толики кинжальной отваги в душе. Органы безопасности в этом жалком мире больше привыкли держать собственный народ в узде, чем биться с врагами, способными дать отпор, – не говоря уже о сущностях вроде той, что затаилась в охраняемом здании.

– Я не гражданин твоей планеты, – ровно отвечает странник, – а полномочный агент Священной Инквизиции, получивший задание искоренить ересь вон там! – Он тычет пальцем в постройку. – Считай, что перешел под мое командование.

Тайт нагло лжет, причем даже не стремится к правдоподобию и не показывает бойцам фальшивую инквизиторскую печать. Он слишком устал и невероятно напряжен, чтобы тратить силы на глупцов, воняющих страхом. Тем более что солдаты хотят только одного – избавиться от штуковины внутри здания. Вернее, чтобы кто-нибудь другой избавил их от нее.

– Инквизиция, – бормочет офицер. В выражении его лица надежда борется с растущим ужасом. – Я не хотел оскорбить вас, господин!

– Когда все случилось? – резко спрашивает Иона.

– О происшествии доложили пару часов назад, господин. Раньше всех сюда добралось отделение сержанта Торана. Они… они зашли внутрь. Когда мы прибыли, то услышали крики и… еще что-то. Нечто…

– Больше туда никто не входил?

– Нет, господин.

– Стой здесь, никого не пускай.

– Есть, господин! – Во взгляде офицера читается такое облегчение, что при других обстоятельствах оно позабавило бы Тайта.

Не уделяя внимания перепуганным рядовым, Иона внимательно изучает постройку. Перед ним рыбозавод – громадная безобразная коробка, кое-как собранная из листов гофрированной пластали. Она мало чем отличается от других зданий в промышленном районе города, но обладает некоей… настороженностью. Хотя Тайт впервые видит эту конструкцию, он мгновенно узнаёт ее. Путник уже описывал строение с лихорадочной ясностью, занося на страницы книги подробности о нем и планете, обреченной породить его.

С тех пор минуло больше двух лет, и почти все это время Иона скрывался в здешних трущобах, ожидая, когда скованный льдом город, зовущий себя ульем, даст жизнь пророчеству из тома. Но теперь, когда час настал, Тайт медлит. Да, после бегства из Сарастуса он предрек и затем узрел бессчетное множество кошмаров, однако нынешний ощущается как-то иначе.

– Ты знаешь, что я приду, не так ли? – шепчет Иона существу внутри.

– Мой господин? – переспрашивает офицер.

– Не ходи за мной, – приказывает Тайт. Вероятно, он еще никогда не отдавал настолько ненужных команд.

Вытащив гротескную «Элегию», Иона снимает антикварный пистолет с предохранителя. Пусть однозарядный, он превосходит в убойной силе обычное личное оружие, а патрон в стволе даже более грозен, чем сам пистолет. Пуля громадного калибра – из тех шести, которые Тайт выплавил и благословил лично, напитав их до последнего атома своим презрением ко всему чужеродному и искаженному. Порох смешан с растертым в порошок стеклом, одним из фрагментов зеркала, подобранных путником в первую ночь его бесконечного похода. За прошедшие годы Иона прекрасно понял, сколь драгоценны эти осколки.

Не говоря ни слова, Тайт проталкивается мимо охранников и отодвигает металлическую дверь-гармошку рыбозавода. Внутри царит почти полная тьма, но он больше не мешкает.

– Что еще остается? – спрашивает Иона, шагая вперед.


– Приятная встреча, пастырь!

Тайт резко обернулся, застигнутый врасплох. Перед его глазами по-прежнему плыли круги от хмурого сияния звезды. Он слишком долго смотрел на Проклятие, хотя некоторое время назад перестал видеть солнце. Пока странник пребывал в непрошеном забытье, позади него на окружной дороге остановился какой-то транспорт.

Как только зрение прояснилось, Иона разглядел небольшую двухместную машину, тарахтящую мотором на холостом ходу. Открытый кузов возвышался на широких усиленных шинах, явно подходящих для езды по пересеченной местности, – пожалуй, даже по крутому серпантину шпилей. Помятый голубой корпус покрывали засохшие брызги грязи, но герб на капоте – пирамидальная свеча внутри вертикально повернутого глаза – сверкал, как отполированный.

– Ты извини, не хотела тебя напугать, – заявила сидевшая за рулем женщина без капли раскаяния в голосе. Говорила она сипло, с необычным гортанным акцентом. – Просто на Первой заре редко кто выходит наружу, особенно на виа Корона. Городские думают, это к несчастью.

– И все же ты здесь, – указал Тайт.

– А я редкая птица. – Незнакомка презрительно фыркнула. – И у меня нет времени на суеверия, когда вокруг полно настоящих тайн.

Судя по фамильярному тону шофера, на вежливость ей тоже времени не хватало. Ее манера поведения, как и грубые черты лица с квадратной челюстью, указывали на прямоту характера, граничащую с воинственностью, однако в живых синих глазах плясали веселые искорки. Белые волосы она стригла в кружок, выше ушей, одно из которых усиливал имплантат, испещренный сенсорами. То, что ее лазурная ряса с серебряной отделкой была перепачкана не меньше автомобиля, не мешало женщине излучать резкую властность.

– Сестра, ты принадлежишь к Серебряной Свече? – официально спросил Иона.

– Да, пастырь, за грехи мои! – подтвердила она. – Мне суждено гоняться за разгадкой истины, которая будет ускользать от ловцов и тогда, когда мою тленную оболочку давно сгложут черви. – Заметив, что Тайта изумила ее непочтительность, диалогус свирепо ухмыльнулась. – О, не сомневайся, для меня нет в жизни более славного призвания. Мой труд угоден Императору.

– Воистину так, сестра.

Незнакомка распахнула пассажирскую дверцу:

– Садись.

– Зачем же?

– Потому что пешком до шпиля Веритас добираться долго, проповедник Тайт!


Ее звали Хагалац. Иона не понимал, имя это или фамилия – а собеседница больше ничего о себе не сказала, – но четко сознавал, что перед ним не простая сестра-диалогус и встретились они не случайно. Как только машина тронулась с места, Тайт приготовился к допросу, однако Хагалац после формального знакомства и обещания подбросить пастыря к Веритасу словно потеряла интерес к попутчику. Что-то немузыкально напевая себе под нос, она вела автомобиль на огромной скорости, не беспокоясь из-за отвесного обрыва с правой стороны узкой горной дороги.

«Что у тебя на уме, женщина?» – спрашивал себя Иона.

Тайта не слишком удивило, что сестра-диалогус знала его имя и то, куда он направляется. Эти сведения он изложил портовым чиновникам в Розетте, затем повторил целестинкам на борту «Крови Деметра», так что информация неизбежно попала бы к хранительницам Кольца. Учитывая, насколько бурным вышло плавание, вопросы к Ионе возникли бы с той же неотвратимостью.

Поэтому Тайта озадачивало, что Хагалац их не задает.

– А почему «Проклятие»? – заговорил он сам, повинуясь порыву. – У вас же священная планета. Зачем так называть одно из ее солнц?

– Ради смирения, – пояснила сестра. – Чтобы мы не забывали: знание может порезать, как обоюдоострый нож.

– И все же твоя секта стремится к нему.

– Мы должны! А еще темное солнце напоминает нам, что произойдет, если мы потерпим неудачу.

– В чем?

– В поисках ответа, пастырь.

– На что?

– Горы вопросов! – воскликнула Хагалац, эмоционально хлопнув ладонями по рулю.

Иона не совсем понял, удовлетворила сестра его любопытство или намекнула, что пора умолкнуть, но решил больше ее не волновать. Вряд ли стоило отвлекать водителя, так разогнавшего машину. Конечно, Тайт серьезно сомневался, что многолетний поход завершится падением в океан с полукилометровой высоты, однако с его-то везением – или уделом – могло произойти всякое.

К тому же он слишком устал, чтобы наседать на свою эксцентричную спутницу. Иона проработал всю ночь, надеясь закончить книгу до противостояния с теологом, но плодом усилий стали всего три запутанных абзаца.

«Подожди», – предостерегала его Асената, и Тайт понимал, что сестра права. Он еще не готов.

Иона исподтишка посмотрел на левую ладонь. Как и следовало ожидать, порезы от пера уже исчезали. К полудню они пропадут бесследно, подобно неисчислимому множеству других ран, полученных Тайтом за минувшие годы. Давнее проклятие разрешало ему носить только один шрам – по крайней мере на теле.

«Подожди».

– Не могу, – печально сказал путник.


– Что еще остается? – спрашивает Иона, вновь проглоченный ждавшей его тьмой.

Странника окатывает смрад от рыбы второй свежести, перемешанный с вонью куда более свежей крови. Если на улице было просто холодно, то в здании такой лютый мороз, что пощипывает даже вечно онемелую кожу Тайта – возможно, потому, что стужа тут неестественная. Чутье яростно требует от путника забыть о здешнем откровении и найти другой способ продолжить книгу.

– Я не могу, – одновременно отказывается и подтверждает Иона.

Дрожащими пальцами он вытягивает из кармана шинели кожаный мешочек, а оттуда – цветной осколок стекла, которых осталось всего пять. Этот кусочек поблескивает на ладони желтизной. Тайт почти уступает желанию раздавить фрагмент зеркала и впитать его жестокую жизнетворную суть, но преодолевает себя.

– Только если придется, Мина, – обещает он сестре-двойняшке, осторожно сжимая зазубренный осколок в кулаке. Большим пальцем другой руки Иона включает люмен на длинноствольном пистолете и рассекает лучом темноту.

Он находится в гигантском помещении без внутренних стен, уставленном длинными металлическими столами, где разложена рыба всевозможных форм и размеров. К потолочным крюкам прицеплены более крупные туши с распоротым брюхом, а на железных поддонах внизу валяются их потроха. Впрочем, не насилие над морской живностью пробуждает в Тайте гнев и отвращение.

Повсюду в цехе лежат тела людей, растерзанные и разбросанные, как в порыве бешенства. Многие работники промысла распластаны рядом с океанскими созданиями, из которых вынимали кости всего несколько часов назад. Некоторые окровавленными мешками висят на стропилах под крышей, куда их зашвырнул бесновавшийся убийца. Отдельные мертвецы еще сжимают ножи или секачи, попавшиеся им под руку: оружие примерзло к их пальцам. Среди истребленных рыбников виднеются останки Железнобоких Гусар сержанта Горана – их изорванные шинели из белых стали красными. Все вокруг покрыто слоем инея, а жизненная влага, стекавшая с потолочных балок и разделочных столов, застыла багряными сосульками.

– Трон Святый… – выдыхает Иона, от ужаса забыв о своем цинизме. Пожалуй, здесь больше сотни трупов. И ни одного – возле выхода. – Почему вы не пытались убежать?

Словно в ответ ему из темноты доносится сдавленное хихиканье. Оно звучит с дальнего конца цеха, куда не достигает луч люмена.

– Кто здесь? – кричит Тайт.

И вновь продребезжал смех, безумный и порочный. Он напоминал бульканье гнилой трясины, грозящей погибелью страшнее всех иных смертей.

Иона опасливо продвигается по залу, пока не отыскивает пятном света мужчину, скорчившегося за перевернутым столом. Незнакомец рывком поднимает голову и моргает, ослепленный лучом. На его грубом морщинистом лице вырезаны три концентрических круга с центром в невидимой точке между глаз. Они еще кровоточат, в отличие от всех прочих ран, нанесенных жертвам адской бойни.

– Это вы, братья? – с мольбой в голосе спрашивает выживший. – Вы услышали наш зов?

Его тщедушное тело почти обнажено, за исключением пары рваных тряпок, но Тайт достаточно разбирается в угнетенных жителях этого мира, чтобы определить в мужчине крепостного труженика. Впрочем, здесь лучше подойдет слово «раб».

Иона останавливается в паре шагов от него:

– Что тут произошло?

– Освобождение, брат. – Мужчина мечтательно вздыхает. Его глаза уже привыкли к свету, и он пристально смотрит на Тайта. – Но… это не ты.

– Может, все-таки я. – Странник приседает на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. – Я пришел, потому что услышал зов. Как тебя зовут… брат?

– Меня? – Пару секунд выживший неуверенно разглядывает Иону, после чего ухмыляется. – Верлок. Я борец!

– Борец за свободу? – предполагает Иона.

– Разумеется, брат! – Верлок неистово кивает. – Близятся перемены. Я видел их – вот здесь! – Он хлопает себя по лбу. – И еще я видел освободителей, но они пока что далеко. Слишком далеко, чтобы заметить нас.

– А кто они, брат Верлок? Это всё они сделали?

– Освободители? – Выживший явно удивляется, словно Тайт сказал какую-то нелепость. – Нет, брат, это сделали мы. Все вместе – чтобы призвать освободителей!

Мужчина понижает голос, будто хочет поделиться секретом:

– Остальные, конечно, ничего не знали. Мне пришлось им показать. Заставить их узреть огонь внутри них:! – Верлок проводит пальцем по кровавым завиткам на своем лице. – Она объяснила мне, как. Она, Ружалка.

Иона крепче стискивает осколок зеркала. «Ружалка…» Путник никогда не слышал такого имени, но ему неприятно знакомы чувства, пробуждаемые им. Черная ненависть и красная ярость.

– Значит, Ружалка – освободитель?

На вкус слово напоминает жареное мясо.

– Нет, брат, Ружалка – рыба, – заявляет Верлок.

Тайт ошарашенно смотрит на собеседника. Неизвестно, что он ожидал услышать, но точно не это.

Выживший прыскает, заметив выражение лица Ионы.

– Но не обычная рыба! Она плавает в других океанах, которые больше и глубже наших, и может проглотить вар-кита целиком. – Глаза мужчины сужаются в свирепые щелочки. – Хочешь поглядеть на нее, брат?

– Что она такое?

Ухмылка Верлока становится шире. И еще шире. И еще…


Тайт рывком выдернул себя из прошлого… и едва не слетел с сиденья. Судорожно хватая воздух, он уставился на пролетающий мимо каменистый ландшафт.

– Паршивый сон, – заметила сидевшая рядом с ним женщина.

– Видели и лучше, сестра, – прохрипел Иона пересохшим ртом – Надолго я… провалился?

– Почти на два часа, – ответила Хагалац. – Уже занялась Вторая заря.

Тайт смутно осознал, что так оно и есть. Кроваво-алое марево Проклятия отступило, поверженное ярким сиянием второго, бодрого солнца Витарна. Как только Избавление взяло верх, горный пейзаж заблистал поразительной красотой. За изгибом дороги странник увидел стройный шпиль, каменным копьем торчащий из морских волн. Темная скала резко сужалась к вершине, где в золотистом свете искрилось нечто вроде купола. От основания пика к центральному острову тянулся отделанный мрамором мост на титанических опорах, утыканных громоотводами.

– Веритас, или Истерзанный шпиль, – с непривычным для себя трепетом произнесла Хагалац. – Скоро мы подъедем к переправе Истины.

«Я недооценил расстояние до него», – понял Иона.

Если идти по окружной дороге против часовой стрелки, то бастион госпитальеров и Веритас разделял всего один пик, однако пешком Тайт добрался бы до цели уже после наступления ночи.

– Сестра, ты знаешь, что я направляюсь в Люкс-Новус, – осторожно прощупал он почву.

– Знаю.

– Ты намерена пойти со мной?

– Не сегодня, проповедник Тайт.

Иона замялся на пару секунд.

– Ты попробуешь помешать мне?

– Нет.

«Тогда в чем же дело, сестра?» – мысленно спросил странник.

Ответ он получил, когда машина приблизилась к широкой рампе, ведущей на мост.

– Я не встану у тебя на пути, пастырь, – сказала Хагалац, затормозив у подножия пандуса, – а вот мои почтенные сестры – наверняка.

Примерно через десять метров от начала моста его полотно перекрывала стена из железных пластин внахлест. Каждую панель, украшенную рельефным изображением угловатой свечи – герба воинствующей ветви сестринства на Витарне, – защищал слой молитвенных свитков и святых образков. По верху баррикады ходили Сестры Битвы с оружием наготове, облаченные в голубовато-серую броню, и там же через равные промежутки располагались орудийные турели. Над скатом рампы стояла боевая машина вычурного вида с пусковой установкой на корпусе, обращенной в сторону шпиля.

– Ну, видишь? – поинтересовалась диалогус.

– Они что-то сдерживают, – ответил Тайт, мгновенно уловив смысл требовательного вопроса. – Почему?

– В Люкс-Новус произошло… событие. Исключительно богохульное. – Голос Хагалац чуть дрогнул от гнева. – Мы опасаемся, что осквернен весь шпиль.

– Что там случилось? – уточнил Иона, наметанным глазом оценивая надежность укрепления. Сколько раз в скольких порченых местах он произносил эту безрадостную фразу?

– Я надеялась, ты мне объяснишь, проповедник Тайт.

– Я? – Странник обернулся к попутчице. – Но я ведь только что прибыл.

– Для встречи с теологом-экзегетом?

– Да, сестра, я здесь по его приглашению.

– Которое, как ты утверждаешь, поступило тебе в виде астропатического послания девять стандартных месяцев назад, верно?

– Как я и сообщил чиновникам в космопорту. – Иона нахмурился. Неужели враг заманил его в более обыденную ловушку, чем предполагал Тайт? Что же, поход закончится казнью, приведенной в исполнение сестринством Витарна? – Предъявленные мною идентификационные стихиры сочли недостаточно убедительными, сестра?

– Вовсе нет, их подлинность не вызывает сомнений, но меня беспокоят два противоречия, – объявила Хагалац. – Во-первых, в Свечном Мире нет астропатов.

Тайт кивнул, стараясь выиграть время на раздумье. Путник не собирался говорить женщине правду ни о полученном им сообщении, ни о природе существа, которое передало его.

– Да не потерпишь ты псайкеров, – благочестиво процитировал Иона.

«Даже санкционированных и полезных». Наиболее фанатичные секты Экклезиархии зачастую придерживались такой линии поведения, однако Тайт не ожидал подобного от Последней Свечи с ее необыкновенным радикализмом.

– Речь не о том, кого тут терпят, пастырь, – возразила Хагалац. – Мы понимаем ценность астропатов.

– Тогда почему…

– Второе несоответствие даже более загадочно, – перебила диалогус. – Практически все сотрудники и ученики схолы сгинули во время катастрофы. В том числе и теолог-экзегет.

– Я…

– С тех пор прошло два года, исповедник Тайт. – Сестра впилась в него взглядом синих глаз.

– Но это… невозможно.

– Вижу, ты понял суть головоломки.

Иона уже не слушал. Раньше он представлял себе бессчетные варианты финала своей охоты, но в его воображении погоня всякий раз завершалась противоборством с добычей – настолько же неизбежным, насколько непредсказуемым был исход схватки. Но если Ведас погиб, то все впустую.

«Как мне теперь найти тебя, Мина?»

Путник закрыл глаза, пытаясь размышлять.

– Проповедник Тайт? – позвала Хагалац, словно бы издалека.

Ветер с океана принес резкий запах рыбы и сразу же за ним – смрад крови.

– Чувствуешь вонь? – спросил Иона.

– Какую, пастырь?

– Это ложь, – со спокойной убежденностью произнес Тайт. Вновь погружаясь в воспоминания, он сжал кулак.


Осколок зеркала дробится в ладони, рассыпаясь на множество крошечных фрагментов, которые стремительно пронзают плоть, разум и душу Ионы, безудержно ускоряя процессы на каждом уровне сущности странника. За один удар сердца, подобный землетрясению, Тайт обретает идеальное осознание мира – теперь его способам восприятия нет числа, и любой из них бесконечно остер.

– Это ложь, – предупреждает Иона стародавнюю тень, взирающую на путника с другого конца его – их – дороги. – Покончи с ней!

«Закончи ее!»

Потом в поле зрения Тайта остается только ухмыляющийся безумец, сидящий перед ним на корточках в цехе рыбозавода. Глаза самозваного борца за свободу ярко блестят, потом мутнеют, и его рот растягивается еще шире. С влажным хлопком лицо Верлока сползает с черепа, как перчатка, и из распахнутых челюстей с протяжным визгом вырывается нечто змееподобное, всплывшее из Моря Душ. Раскручиваясь из тела злополучного трудяги, демон испускает волны неистовства, которые осязаемо искажают воздух рядом с ним. Прилив бешенства омывает Иону, будоража гнев в его душе, но благословение зеркала возносит странника над валом. В тот миг беспощадной ясности перед Тайтом вырисовывается картина жестокого фарса, разыгравшегося здесь.

Путник ощущает бессильную злобу ничтожного человечка, который вымостил дорогу в ад, надеясь обрести свободу, и познаёт судьбу жертв его безрассудства. Но среди них нет невинных, да и не может найтись, ибо они ведали в жизни лишь деспотию и пестуемую ею порочность. В сердце каждого из них тлеет уголь ярости, алчущий только искры, что разожжет насилие.

И тогда Ружалка взмывает среди них, словно тысяча языков пламени.

Иона видит, как рабочие, скинув оковы рассудка, толпой бросаются на рыбовидную тварь – режут и колотят ее жалким оружием, а то и голыми руками. Распаленные дикой свободой, люди как будто не замечают, что в ответ чудовище учиняет беспощадную бойню. Один за другим изувеченные трупы разлетаются по уготованным им местам, создавая сцену, которая через несколько часов откроется Тайту.

Истребление заканчивается за считаные минуты и кратко вспыхивает вновь, когда появляются бойцы в белых шинелях из отделения сержанта Горана. Их жгучие лазлучи так же безвредны для демона, как инструменты в руках рыбников, однако солдатам удается прожить чуть дольше. Возможно, потому, что они пытаются убить монстра издали. Растерзав их, пришелец из преисподней возвращается в тело носителя: хотя тварь не насытилась и не пресытилась, она осторожна и понимает, что в косном новом мире ее подпитывает только резня. Таясь внутри человека-личинки, существо наблюдает и поджидает новую добычу.

Сейчас это зрелище не вызывает у странника никаких чувств, ведь душа Ионы онемела наподобие его плоти, но позже он будет дрожать, и плакать, и проклинать увиденный кошмар. А потом Тайт напишет о нем. Не о самих событиях или их подробностях – ведь повествование путника не какая-то хроника тривиальных треволнений, какими бы дьявольскими они ни были, – а о смысле случившегося. Вот что нужно книге.

Истина.

Ружалка – первый демон, с которым столкнулся Иона, и встреча подарит ему много откровений. Но сначала Тайту надо выжить.

Странник отпрыгивает вбок от твари, рванувшейся на него потоком черных глаз и акульих зубов, скрепленных обнаженными жилами. Чудовище поворачивает следом, извиваясь с гибкостью подводного хищника, скрежеща клыками и мерцая от желания попробовать Иону на вкус. Тот резкими перекатами уходит от молниеносных выпадов Ружалки, и луч подствольного фонаря бешено рассекает тьму. Оказавшись у стены, Тайт рывком поднимается на ноги, заскакивает на стол поблизости – и спрыгивает за миг до того, как демон разносит опору в труху. В стремительном полете Иона изворачивается с нечеловеческой ловкостью, наводя пистолет на цель.

Не на монстра, а на скудоумного еретика, выудившего такой улов.

Безжизненная оболочка Верлока все так же стоит на коленях, его ободранная голова запрокинута, а расставленные челюсти направлены к потолку. Он кажется скелетным цветком, тянущимся к солнцу. Глаза рыбника, сползшие к шее, бессмысленно смотрят на мир из обвисших остатков лица. Все тело рабочего содрогается и трясется в такт порывистым движениям Ружалки, ведь хвост демона по-прежнему уходит в растянутую глотку человека.

– Гори! – ревет Тайт, вкладывая в приказ свое презрение, и открывает огонь.

Испуская радужный свет, его нечестивая пуля петляет между витков туловища монстра. Вгрызшись в череп Верлока, она взрывается, и вспышка озаряет весь цех. Носителя охватывает переливчатое пламя, которое устремляется по телу твари, расплетая его на своем пути. Ружалка лишь верещит, с ненавистью тараща тысячи глаз и иных отверстий.

Прыжок Ионы оканчивается падением на спину, едва не оглушающим его: странник пожертвовал состоянием апофеоза, чтобы наполнить мощью смертоносный выстрел. Одновременно с тем, как демон бросается на него, огонь достигает башки монстра, и та рассыпается хлопьями почерневшей эктоплазмы в пяди от лица Тайта.

Путник еще долго лежит без движения, зачарованно глядя, как растворяются в воздухе зловонные миазмы. Окончательно поняв, что уцелел, он скалит зубы – так же хищно, как его жертва.

– Не этой ночью, ублюдок, – дразнит Иона своего истинного врага, который ждет встречи с ним в отдаленном будущем. – Я с тобой еще не разобрался.


– Проповедник Тайт! – рявкнул кто-то хриплым голосом.

Открыв глаза, Иона поймал на себе недоуменный взгляд сестры Хагалац.

– Ты что-то говорил о лжи. Какой именно? – требовательно спросила беловолосая женщина.

Странник немного помолчал, оценивая ее. Кем бы ни была Хагалац, она явно обладала здесь некоей властью. Возможно, у нее также имелись какие-нибудь ответы. И, что важнее, Тайту пришлось бы потратить один из бесценных осколков, чтобы прорваться через охрану моста…

Иона принял решение.

– Ложь заключена в Ольбере Ведасе, сестра.

– То есть?

В тоне диалогус не оказалось ноток отрицания или гнева. Она словно ожидала услышать такой ответ.

– Что бы ни произошло в схоле, Ведас выжил, – продолжил Тайт, чувствуя истинность своих слов. – И я готов поспорить, что он-то все и устроил.

«Выкладывай все карты, – подумал Иона. – Пан или пропал».

– Ваш богослов – еретик, сестра, – сказал он. – Я прибыл на Витарн, чтобы убить его.

III

Лемарш смотрел, как сестра Гиад заходит в отделение. Она ухаживала за бойцами на «Асклепии», на «Крови Деметра» и вот теперь в Сакрасте. Хотя ответственность за пустотных абордажников уже несли другие сестры, комиссар ожидал ее появления. Все ждали.

«Какие бы еще роли ни играла Асената, она остается нашим хранителем, – рассудил Ичукву. – Такой человек не может пренебречь обязанностями. В ней сохранилось что-то от палача».

Удивило Лемарша только то, что Гиад задержалась. Пришла она лишь после полудня, когда больничная рутина уже шла своим чередом. Еще на Первой заре старшая матерь Соланис со свитой из ассистенток в красных рясах приступила к обследованию и ритуальному оздоровлению раненых. Методично обойдя палату, госпитальеры выбрали самых тяжелых пациентов, которых затем увезли на каталках в хирургическое отделение для более глубокого очищения, как телесного, так и духовного. Выяснилось, что ночью все-таки скончался рядовой Райнфельд. Но сестры уповали на милость Императора и надеялись, что эта смерть окажется последней. Соланис заверила Ичукву, что палатина Бхатори уже разрабатывает план лечения их болезни. Акаиси якобы трудилась до утра, используя Фейзта как «переносчика избавления», что бы это ни значило.

В общем, комиссар не мог придраться к новым целителям: они заботились о гвардейцах эффективно и даже обходительно. Правда, без толики сострадания.

– Приветствую, сестра, – произнес Лемарш, когда Асената подошла к его койке.

– Комиссар, – рассеянно отозвалась Гиад. – Полагаю, мои сестры хорошо за вами ухаживают?

– Безупречно. На завтра мне назначены процедуры для устранения «асимметрии конечностей», как выразилась матерь Соланис.

– Вот и хорошо. – Асената не заметила попытки пошутить. Ее глаза покраснели, а мешки под ними казались синяками на бледной коже.

– Все в порядке, сестра? – посерьезнев, тихо спросил Ичукву.

Помешкав секунду, Гиад ответила:

– Нет. Считаю, что нет.

– Мои бойцы в опасности?

– Они умирают, комиссар. Бронзовая Свеча – их последняя надежда. Раненые находятся там, где и должны. – Асената обратила на офицера воспаленный взгляд. – Ты доверяешь мне, Ичукву Лемарш?

Никогда прежде Гиад не обращалась к нему по имени и фамилии.

– Нет, причем с самого начала, – ровно проговорил комиссар. – Ты – не та, за кого себя выдаешь.

– Да, все так, – признала Асената. – Однако сейчас я прошу тебя довериться мне.

– Тогда дай мне повод.

– Для начала вот этот подойдет. – Госпитальер украдкой вынула из сумки какой-то предмет, завернутый в ткань, и сунула его Лемаршу под одеяло. – Спрячь, но держи под рукой. Доставать еще один для меня слишком рискованно.

– О чем именно ты меня просишь, сестра?

– Пока еще ни о чем, комиссар. Принимай помощь Сакрасты, но будь бдителен.

Кивнув ему, Гиад зашагала дальше.

«Я всегда бдителен», – поручился за себя Ичукву, глядя ей в спину.

Лишь много часов спустя, когда работницы Сакрасты покинули отделение, а ходячие раненые отправились в трапезную, Лемарш изучил тайный подарок.

– Что ты задумала, сестра Асената? – пробормотал он.

В свертке обнаружился лазпистолет с бронзовыми накладками, украшенными рисунком свечи в форме двойной спирали.


– Я туда не попал, – сообщил Иона сквозь шипение помех. – Дорогу перекрыли.

Гиад неодобрительно нахмурилась из-за плохого качества вокс-сигнала.

– К схоле? – уточнила она.

– Ко всему проклятому шпилю, сестра.

– Что? – поразилась Асената. – Почему?

– Ведас, – словно выругался Тайт. – Как обстановка в Сакрасте?

– Сложная. Где ты?

– На пути в город. – Молчание и помехи. – Больше не могу говорить, сестра. Выйду на связь завтра.

Гиад усталым движением сняла полученную от Ионы гарнитуру и откинулась на спинку кресла. Она сидела в своей келье, испытывая огромный соблазн повалиться на кровать. Напряженный сон прошлой ночью опустошил Асенату, но куда более тяжкий удар ей нанесла сама внешность искаженных созданий в Реформаториуме.

– Возлюбленных изломанных идолов, сотворенных в поклонении несовершенному униже… Заткнись! – гаркнула сестра.

Она тяжело вздохнула и заставила себя подняться с кресла, зная, что пора идти на встречу с палатиной. Асенату пугала сама мысль, что ей придется выслушивать праведную трескотню Бхатори, ничем не выдавая истины о своей находке в подвале, но открыто бороться с Акаиси было еще слишком рано. Слишком опасно…

«Тогда давай выйдем против нее вместе, дорогая сестра, – настойчиво предложила компаньонка Гиад. – У меня такое же право разобрать ее по косточкам, как и у тебя!»

– Нет, – сухо ответила Асената. – Когда придет час, ею займусь я.

Глава седьмая. Смирение

I

Свидетельство Асенаты Гиад – заявление седьмое

Как я и опасалась, мой кошмар близится к кульминации. Прошлой ночью женщина-тень опасно приблизилась ко мне: теперь ее размашистые шаги на ногах-ходулях длиннее моих. Подходя вплотную, она непрерывно тараторит бессмыслицу, каждая фраза в которой пронизана искаженными истинами, поэтому я невольно прислушиваюсь и стараюсь разобрать их значение. Очевидно, я забываю смотреть под ноги, что делает мое бегство еще опаснее, ведь дорога становится более крутой и скользкой, словно хочет моего падения. Если оно произойдет, то окажется последним – демоница нагонит меня, не дав подняться. И чего ждать тогда? Не ведаю, но уверенно полагаю, что последствия будут плачевными.

Для кого-то плачевными, для кого-то блаженными!

Не могу далее отрицать того, что подозревала уже некоторое время: создание, преследующее меня во сне, и сущность, шепчущая в моих мыслях наяву, суть одно и то же. Хотя я не имею понятия, откуда оно взялось и как впилось в меня, его природа, несомненно, пагубна, а его цель – моя бессмертная душа. Со дня прибытия в Свечной Мир существо изводило меня полуправдами и ненавистными воспоминаниями, кои я не в силах ни принять, ни отвергнуть.

Ты проклята и так, и так. Дерзни избавить себя от их лжи!

Империум особенно гордится тем, что ни одна из воительниц Адепта Сороритас еще не поддалась демонической одержимости. Как бы ни повернулись события, я не позволю себе стать первой. О серая сестра, эту гонку давно уже выиграла, расплетя девичью косу, другая невеста Трона!

Я твердо решила не спать, пока не исполню долг, а после того вопросы отдыха вряд ли будут заботить меня. Сегодня я разживусь ковчежцем освященных стимуляторов из кладовых Сакрасты, как вчера раздобыла оружие для комиссара Лемарша. Ах ты воровка! «Просфирки бдения» помогут мне бодрствовать на протяжении нескольких суток, и моему разуму хватит остроты, чтобы взрезать ложь палатины.

Вот мы и подошли к сути этого заявления.

Моя досточтимая канонисса, я убеждена, что проповедник Тайт неверно определил источник скверны в Свечном Мире. Главный еретик здесь – не теолог-экзегет, а палатина-хирургеон.

Акаиси Бхатори всегда отличалась бессердечием, достойным осуждения, однако я уже прожила и повидала достаточно, чтобы признать: жестокость встречается повсюду в нашем возлюбленном Империуме, осажденном силами ада. Больше того, многие уверены, что безжалостность – необходимое зло в противоборстве с Архиврагом. Однако же облик чудовищ, найденных мною в лабораториуме палатины, указывает, что сотворившая их душа чрезмерно отдалилась от Света Императора, даже если сама убеждает себя в благородстве своих намерений.

С чего же начать?

В пристанище Бхатори расположено семь камер-изоляторов, по числу Добродетелей Просветительных, и в каждой находится по узнику… хотя здесь лучше подойдет слово «жертва». Совершив величайшее богохульство, Акаиси изуродовала, извратила и слепила их тела заново, получив живых идолов – Воплощения Добродетелей. Изобретательность и мастерство их создательницы уступают лишь ее непомерной гордыне, но хуже всего здесь то, как страдают несчастные. Воплощения – не какие-то радостные аватары, а символы служения и самопожертвования перед лицом тяжких невзгод, несущие на плечах бремя нашего коллективного духа. Любое из них отображает наилучшие черты человечества, однако принять облик такого творения – значит подвергнуться беспредельным мукам.

А может, ощутить запредельный экстаз?

Я подробно опишу лишь одно из возвышенных отродий, но этого должно хватить для доказательства вины Бхатори.

Истерзанный Пророк – важнейшая фигура в пантеоне Последней Свечи и единственное Воплощение, основанное на реальном создании, которое некогда ходило по этой планете, однако внешность его определена менее точно, чем у остальных шести. Хотя имеется множество теорий о том, как выглядел наш основатель, обычно Пророка изображают как человека в просторном облачении. Его лицо скрыто под куколем, руки раскинуты в стороны, а тело рвется на куски под натиском откровения. В тени клобука висит единственный огромный глаз, в безмятежном взгляде которого не отражаются страдания тела. Как же воспроизвести столь абстрактную сущность во плоти?

Если есть желание, всегда найдутся и беззаконный способ, и вдосталь потерянных душ, что станут твоими марионетками.

Несомненно, Бхатори уже давно взялась за этот труд, поскольку я, сама того не зная, замечала признаки подготовки к нему во время обучения в Сакрасте. Еще в те годы камеры ее пристанища никогда не пустовали, однако лишь в изоляторе, посвященном Веритасу, находился постоянный обитатель – некий техножрец или, вернее, то что от него сохранилось. Киборга скрупулезно разобрали на составные части: отформованные металлические конечности лежали вокруг выпотрошенного туловища, а биомеханические органы плавали в расставленных вдоль стен резервуарах, продолжая жужжать и пульсировать. Его массивную голову из адамантия водрузили на пьедестал, словно ложного кумира. Помню, как вращались глаза адепта, будто искавшие путь к свободе. Эти громадные шары казались слишком человеческими – ярко-зеленый цвет радужек совершенно не подходил к их безжизненному вместилищу.

Все фрагменты головоломки соединялись сетью трубок и проводов, сберегавших многочисленные куски техножреца в едином стазисе. Поначалу я думала, что палатина лечит создание, но позже осознала, что передо мной – еще один из ее обожаемых «экспериментов». Чего я не представляла, так это размаха устремлений Бхатори.

Или ложной изобретательности ее стеснений, что прошили ослабляющие стежки в плодоносных душах.

Вчера, заглянув в смотровое окошко камеры «Веритас», я увидела, что над полом парит бесформенное существо. Свободные белые одеяния скрывали его лицо и тело, однако из-под развевающихся пол облачения выступали тонкие металлические руки. Длинные пальцы на них плавно шевелились, словно создание плыло в воздухе. От клобука к вороту тянулся разрез, рассекающий ткань полосой пустоты шириною с ладонь. Потом я узнала глаз сущности – огромную голубовато-зеленую сферу, висящую внутри рваного куколя.

Палатина заново собрала модульное тело техножреца и, вероятно, оснастила его гравитационными суспензорами, чтобы создать копию Истерзанного Пророка. Не представляю, сохранил ли киборг остатки разума, но, учитывая одержимость Бхатори, подозреваю, что вознесенная жертва страшно страдает.

Как ни абсурдно, мне захотелось узнать, куда делся второй глаз адепта.

Еще в четырех изоляторах обнаружились настолько же кощунственные, пусть и менее амбициозные творения. Два других помещения выбивались из общего ряда.

Во-первых, палатина, судя по всему, еще не сотворила Слепого Дозорного, поскольку камера «Вигиланс» пустовала. Затем оказалось, что обитатель «Хумилитаса» отличается от прочих. Хотя этот узник обладет неявным сходством с предназначенным ему Воплощением, похоже, что Бхатори еще не осквернила его своими касаниями. Выглядит он безобидным, но, возможно, в действительности опаснее всех остальных.


Когда дверь Реформаториума отъехала в сторону, Асената задержала дыхание. Убедившись, что палатины нет внутри, она облегченно выдохнула. Очевидно, Акаиси опять работала ночью, поскольку вокруг «Чистой доски» выстроилось новое оборудование. К удивлению Гиад, лежащий на столе мужчина еще не умер, и его грудь даже вздымалась и опадала более ровно, чем вчера. Неужели заботы Бхатори по-настоящему помогали Толанду Фейзту?

«Если да, то лишь потому, что она не любит неудач».

Странно, но это соображение успокоило Асенату, хотя мысль необязательно принадлежала ей самой.

На время забыв о гвардейце, Гиад повернулась к изолятору с необычным аватаром и увидела, что Анжелика уже стоит возле люка, повернувшись фарфоровым лицом к гостье.

– Знала, что я приду, верно? – пробормотала сестра.

Вчера Асенате не хватило решимости для разговора с узником, хотя она и понимала, что другого способа найти ответы просто нет. Вероятно, среди шести поддельных Воплощений только этот пленник оставался более-менее вменяемым.

Собравшись с духом, Гиад подошла к камере и положила ладонь на сенсорную пластину. Устройство мигнуло сердитым красным светом и прокаркало сигнал отказа.

– Отопри! – приказала сестра Анжелике.

Как и ожидала Асената, сервитор немедленно повиновался. Неудивительно, ведь именно этого и хотело существо – вернее, его тайный хозяин, поскольку Гиад не сомневалась, что чахлым разумом киборга управляет колдун в изоляторе.

Анжелика погладила замок рукой в перчатке, и тот отозвался одобрительным писком. Под приглушенный лязг внутренних запоров из люка выдвинулась круглая рукоять. Шепча обережные слова, Асената прокрутила ее, потянула дверь на себя и, боясь передумать, сразу же шагнула внутрь.

«Рука об руку мы прыгаем в грозную неизвестность!»

Гиад приготовилась ощутить ледяной смрад порчи и мурашки на коже, всегда появлявшиеся у нее в присутствии псайкеров, но ничего не почувствовала.

– Привет, – сказал ей колдун.

– Привет, – машинально ответила Асената.

Тристэсс будто сама забралась ей в руку. Ствол болтера смотрел на узника, который сидел, скрестив ноги, у дальней стены камеры.

– Я тебе не наврежу, – серьезно пообещал пленник, разглядывая Гиад.

Сестра видела перед собой мальчика лет восьми-девяти, но с совершенно седыми волосами. Они свисали на исхудалое лицо, четко выделяясь на фоне смуглой кожи.

– Это хорошо, – неуверенно произнесла Асената. – Я тоже не хочу причинять тебе вред.

Оружие, впрочем, она не опустила.

– Спасибо, здесь и так слишком много мучений. – Речь узника звучала неестественно, как будто он не привык говорить вслух.

– Палатина мучила тебя? – уточнила Гиад.

– Она плохо кормит меня. Иногда делает так, что становится темно или холодно. – Мальчик пожал плечами, и сестра заметила, как под его белой рубахой выпирают кости. – Но чаще всего она хочет, чтобы я рисовал.

– Да, я поняла.

Стены изолятора покрывали листы пергамента с изображениями, выполненными в аккуратных черных штрихах. Еще больше набросков лежало на полу, как и набор чернильниц, перьев и мерных инструментов. Предметом всех без исключения работ служило Кольцо Коронатус – вернее, его искусно вычерченные карты, украшенные портретами различных аватаров или самих Воплощений. Они кишели замысловатыми деталями, которые не просто приковывали к себе взгляд Асенаты, но волокли его от одного элемента к другому, словно намекая, что Гиад обретет некое прозрение, если только увидит общую картину.

– Не смотри, – предупредил узник.

«Смотри!»

Асената резко отвернулась от рисунков, которые встревожили ее сильнее, чем их создатель. При совмещении изысканного стиля изображений со священной тематикой необъяснимым образом возникало что-то порченое. Что-то плотоядное.

– У тебя есть дар, – выдавила сестра.

– Она тоже так говорит.

– Тебе не нравится рисовать?

– Не знаю. – Паренек нахмурился. – Тогда я начинаю видеть… разное. – Он понизил голос до шепота. – Думаю, что демонов.

Судя по тону, пленник не вполне понимал значение слова, но сознавал, что за ним скрыто нечто однозначно жуткое. Хотя Гиад помнила, что перед ней колдун, ей стало не по себе, когда она услышала, как столь юное создание произносит этот нечестивый термин.

Вдруг лицо мальчика просветлело.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Сестра Асената, – осторожно ответила женщина, недоумевая, почему узник не вытащил имя из ее мыслей.

– Здравствуй, сестра Асената, – церемонно сказал паренек. – Я – Афанасий.

– Благослови тебя Император, Афанасий, – так же официально отозвалась Гиад, осеняя его символом аквилы. К удивлению сестры, колдун не отдернулся от святого знамения. – Как давно ты здесь?

– Некоторое время. – Мальчик снова помрачнел. – С тех пор как пришли демоны.

Тристэсс дернулась в руке Асенаты.

– И где эти демоны, Афанасий?

– В схоле. – Узник опустил глаза. – Появились, когда он запустил машину.

– Кто?

Паренек промолчал.

– Афанасий, что случилось в схоле? Прошу тебя, мне важно знать. Я…

Мальчик резко склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то.

– Тебе нужно уходить, сестра Асената. Она идет.

II

– Трон Святый… – выдохнул Иона, войдя в центральную ротонду библиотеки.

Задрав голову, Тайт рассмотрел тянущиеся ввысь галереи. Они поднимались вдоль стен гигантского помещения замкнутыми ярусами, уставленными стеллажами из темного дерева. На полках стояли тома, папки, инфопланшеты и более загадочные предметы, неизвестные страннику. Уровни соединялись мостиками с мраморным ограждением, образующими плотную сетку, за которой терялся далекий купол. Между ними скользили транспортные площадки, и тихое посвистывание поршней сливалось в почти неслышимое фоновое шипение. Повсюду виднелись мрачные образы Истерзанного Пророка, как вырезанные в стенных панелях, так и неопределенно взиравшие с гобеленов, что висели на выступах платформ.

В исполинском храме познания трудились многие десятки сестер-диалогус, носящих лазурные рясы Серебряной Свечи. Они или бродили среди шкафов, или сидели за столами на галереях, склонив головы над текстами. По лабиринту также сновали сотни молодых девушек в бело-голубых накидках мирского персонала, которые искали или возвращали книги для своих повелительниц, а между уровнями порхали сервочерепа, отделанные серебряными пластинами. На макушке каждого из них виднелась люмен-свеча, испускавшая холодное сияние.

«Огню здесь не место», – рассудил Иона, когда одна из небольших машин прожужжала мимо него, держа в клешнях-захватах кипу свитков.

– Я слышал, что у вас выдающаяся библиотека, – прошептал он провожатой. – Но не мог вообразить… такого.

Ничего выразительнее Тайт не придумал.

– Библиариум Профундис освятили в ходе Первого просвещения Витарна, – ответила сестра Хагалац. – Мы в старейшем здании города, которое уступает благодатью только кафедральному собору, Светильнику.

Внутри библиотеки бесцеремонная женщина вела себя более скромно. Впрочем, она по-прежнему щеголяла в нечищеном дорожном наряде, а висевший у ее плеча сервочереп покрывали пятна грязи и вмятины. Сестра звала его Преторием.

Несмотря на внешний вид Хагалац, ей беспрекословно повиновались все вокруг, включая охранников у ворот библиотеки. Иона подозревал, что его спутница умышленно запустила себя, чтобы подчеркнуть свое презрение к делам земным, но не понимал, искренняя это позиция или притворная.

– Здесь трепетно хранят результаты почти тысячелетних исследований, размышлений и наблюдений, а также бесчисленные работы из более далекого прошлого Империума, – с почтением произнесла сестра.

– Восхитительно, – честно сказал странник.

В своем походе он неизменно попадал на самые неблагополучные окраины государства людей: или в захолустные пограничные миры, где грандиозные мечты Экклезиархии никогда не давали плодов, или на истощенные планеты, где побеги религии давно заросли сорняками. Родина Тайта немногим их превосходила, даже до того, как на нее опустилась богомерзкая ночь. Он не привык к красоте и уж тем более к великолепию.

Вдруг глаза Ионы округлились от изумления: он заметил, как по одной из галерей наверху прошагал и скрылся за стеллажом великан в переливчатой синей броне. Неужели космодесантник?

– Идем, – велела Хагалац. – Нам есть что обсудить, проповедник Тайт.

«Да уж», – мысленно согласился Иона, шагая за ней через ротонду.

Вчера, когда они прибыли на территорию Серебряной Свечи в центре города, уже подкралась ночь, и Хагалац настояла на том, чтобы отложить разговор до зари. Тайта разместили в жилых помещениях ордена, на правах кого-то среднего между гостем и заключенным. Его не обыскали и не заперли под замок, но за дверью до утра простояла на страже худощавая и неприветливая сестра-диалогус по имени Харуки. Сейчас она неотступно следовала за собеседниками, внимательная, как ястреб, и почти наверняка вооруженная.

«Они не могут во мне разобраться, – решил Иона, – но им что-то от меня нужно, поэтому я еще жив».

Все трое прошли через зал в сводчатый коридор с дверями по обеим сторонам. Дойдя до конца прохода, Хагалац открыла последнюю из них. За порогом обнаружилась читальня с обшитыми деревом стенами, где ждала невысокая стриженная в кружок женщина с круглым лицом, ревниво сжимавшая в руках инфопланшет. Несмотря на молодость, она носила облачение полноправной сестры-диалогус, а в ее темных волосах мелькали седые пряди.

– Ты собрала все, что я запрашивала, сестра Наврин? – спросила Хагалац, закрыв дверь.

– Именно так, досточтимая настоятельница-когностик, – с поклоном произнесла ее подчиненная. – Я пребывала тут на протяжении ночи, готовя все необходимое.

«Настоятельница», – повторил про себя Тайт.

Слова Наврин подтвердили его вывод, что Хагалац обладает высоким чином. Если Иона правильно помнил иерархию сестринства, она превосходила рангом даже палатину Сакрасты.

– Также, настоятельница, я позволила себе систематизировать материалы и написать подробные заметки, – чинно добавила Наврин, указав на стол позади себя. Там лежали аккуратные стопки томов и свитков.

– Нет, так не пойдет, – заявила Хагалац, устремляясь к ним.

– Ваше преподобие?..

– Сестра, он должен найти ответ сам, и только сам.

Взмахнув рукой, настоятельница развалила стопки и принялась с неподобающей увлеченностью перемешивать документы. Наврин выглядела чуть ли не убитой горем: в других обстоятельствах выражение ее лица показалось бы комичным.

– А в чем дело, настоятельница? – опасливо поинтересовался Иона.

– Это тебе и нужно определить, пастырь. – Хагалац, похоже, осталась довольна результатом своих усилий и отошла от стола. – Про шторм «Каллиопа», сестра, – бросила она молодой помощнице.

– Да, ваше преподобие. – Наврин повернулась к гостю. – Проповедник Тайт, наши орбитальные датчики засекли грозовой фронт, приближающийся со стороны залива. Ожидается, что он достигнет Кольца Коронатус через пять дней.

– Однако, сестра, как я понимаю, бури здесь не редкость?

– Но не таких масштабов, – нервно проговорила женщина. – В последний раз шторм, подобный «Каллиопе», наблюдался во время Четвертого просвещения – более шестисот лет назад.

– И вы все считаете, что он неестественен, – рискнул предположить Иона, взглянув на Хагалац.

– Здесь все неестественное естественно, пастырь. – Настоятельница сверкнула синими глазами. – Берега Свечного Мира омывает Море Душ. И колдунов здесь нет потому, что они не способны выстоять перед его приливами.

– Тогда зачем вообще жить тут? – Тайт вспомнил, какие ужасы он обнаруживал даже на самых заурядных планетах. – Риск…

– Мы идем на него во имя Бога-Императора! – провозгласила Хагалац. – В местной скверне сокрыто благословление, пастырь. Избавление или проклятие! – Она рассекла воздух правой ладонью, подчеркнув фразу. – Вот почему Истерзанный Пророк выбрал этот мир. Чтобы обрести откровение, необходимы стойкость и воля.

«Мы ведем спор, в котором мне не выиграть, – решил Иона. – Или битву, где не стоит погибать…»

– Понимаю, – как можно искреннее сказал он, кивая. – Ваша вера оберегает…

Настоятельница отвесила Тайту пощечину наотмашь. Странник почти не ощутил боли, хотя ее перстни содрали кожу до крови.

– Давай без высокомерия, иноземец! – зарычала Хагалац с особенно сильным гортанным акцентом. – Я знаю, ты думаешь, что мы все дураки!

– Честно говоря, я не знаю, что и думать, – признался Иона, потирая для виду рассеченную губу. – Раньше я думал, что мы собираемся поговорить о Ведасе.

– О, я точно уверена, что экзегет жив, – пренебрежительно отозвалась когностик. – И не сомневаюсь, что у него имелась возможность связаться с тобой. Я даже полагаю, что ты считаешь, будто способен убить его.

Тайт помолчал, размышляя над сказанным.

– И ты намерена остановить меня?

– Нет, я хочу, чтобы ты доказал, что у тебя получится. – Хагалац ткнула пальцем в завал из книг. – Для начала покажи мне, что наделен умом и умением видеть.

– Что я должен найти?

– Истину, одну лишь истину. – Она неласково улыбнулась. – Комната твоя. Сестра Наврин будет помогать тебе в изысканиях, но не направлять. – Молодая диалогус покраснела, услышав косвенное порицание. – Впечатли меня, Иона Тайт.

– А шторм? – спросил путник, когда Хагалац направилась к двери. – При чем здесь он?

– Просвети его, сестра! – крикнула настоятельница через плечо, выходя из читальни.

– Сестра Наврин? – Иона обернулся к назначенной ему ассистентке. – Просветите меня, пожалуйста.

– Мы нашли загадочную синхронность между зарождением бури и другим событием, сударь, – мрачно сообщила диалогус. – Его зафиксировали на отсечке… – Наврин сверилась с инфопланшетом. – «Лучистый-семь-семь-три-четыре».

– И что означает «Лучистый-семь-семь-три-четыре», сестра?

– Отмеченное время вашего прибытия, проповедник Тайт. Момент, когда вы ступили на Перигелий.

III

Черное ничто оказалось хуже кошмара.

Ни вечной дороги, ни адской преследовательницы, но и никакой надежды, вообще ничего, кроме воспоминаний о мыслях, ибо в этом нигде даже суть личности превращалась в тень самой себя, а из чувств выживали только отчаяние и страстное желание избавиться от него.

Потом, без всяких причин и предисловий, ничто исчезло.

Асената рухнула обратно в бытие, и ее разум словно отпрянул под внезапным натиском ощущений. Сверху лилось яркое сияние ламп, настойчиво слепящее. В ледяном воздухе висел кисловатый запах дезинфицирующих бальзамов.

Гиад зажмурилась и тут же вновь открыла глаза, испугавшись, что теперь тьма уже не отпустит ее. Сотрясаясь от рвотных позывов, она схватилась за попавшийся под руку стол и чуть не упала, когда тот отъехал в сторону.

«Так это каталка?»

Когда зрение пришло в норму, сестра разглядела вокруг себя другие кровати на колесиках, а под ними – тоскливую красно-белую плитку Сарасты. Асената стояла в просторном зале с рядами квадратных люков в дальней стене. Некоторые дверки удерживались в открытом положении длинными металлическими ложами, подобными языкам, высунутым из раззявленных ртов. Не все из них пустовали.

«Мортифакторум», – поняла сестра, глядя на хранящиеся там трупы. В одном из них она узнала абордажника Райнфельда.

Выдыхая клубы пара, Гиад пересекла холодный зал и подошла к мертвому бойцу. Широкий разрез в его груди окружали пласты кожи и мышц, оттянутые и закрепленные стальными зажимами. Из неровной раны торчали обломки ребер, похожие на клыки. Внутренние органы исчезли – вероятно, их убрали в какие-нибудь сосуды для образцов. Похоже, палатина все-таки провела столь желанное для нее вскрытие.

– Ты его даже не зашила, – прошептала Асената.

Ее покоробило такое неуважение к солдату. Глаза Рему Бхатори тоже не закрыла, и они неподвижно взирали на Гиад. Их радужки почти побелели.

Помолившись за Райнфельда, сестра оперлась на его ложе и попробовала собраться с мыслями. Как она вообще сюда попала? Асената вспомнила, как вняла предупреждению мальчика-колдуна, бросилась к лестнице из подвала и со страхом увидела, что наверху открывается дверь…

«Карга вернулась, – подсказала тень Гиад. – Мы опоздали, сестра».

Да… Да, все правильно. Они побежали… нет, Асената побежала по коридору, пока ее не заметили, намереваясь спрятаться в морге до ухода Бхатори. Она вошла сюда, а потом… Опустилась тьма.

«Не мешкай, сестра! Нельзя задерживаться в лавке дохляков этой сучки. К тому же нам есть чем заняться».

Гиад странно дернулась, словно кто-то другой отдал команду ее мышцам. Подавив чужеродный порыв, она медленно развернулась уже по своей воле.

«Видишь, сестра?»

Рядом валялось еще одно тело, раньше скрытое от Асенаты за очередной каталкой. Женщина в форменной алой рясе лежала на спине, из ее правого глаза торчала рукоятка скальпеля.

Осторожно подойдя к трупу, Гиад узнала госпитальера из отделения, где лечили абордажников. Как там ее звали?

«Энкель. Уши у нас общие, сестра, но я слушаю внимательнее».

– Помолчи, – рассеянно буркнула Асената.

Кроме отвращения, она чувствовала, что аналитическая часть ее ума цепляется за некую деталь картины. Внезапно Гиад поняла, что таким же способом закололи смотрителя часовни на «Крови Деметра». Хотя орудия преступления отличались, сами деяния казались зловеще схожими: обеим жертвам пронзили правый глаз. Нет, больше того – сестра ощущала, что в обоих случаях убийца нечестиво веселился.

«Да, со свечой вышло более творчески, зато скальпель изысканнее», – беззаботно заметила порочная пассажирка в душе Асенаты.

И тогда распустилось новое воспоминание.

Сестра Энкель оборачивается к открывшейся двери Мортифакторума. Ее удивление сменяется гримасой ужаса при виде лица гостьи, и звучит короткий крик, оборванный метко брошенным клинком.

– Что ты наделала? – прошипела Гиад.

«То, что мы творили всякий раз, когда требовала нужда. То, сестра, что мы творили со времен Провидения».

– Нет!

«Вспомни!»

– Нет!

Но как запретить себе?


И вот Асената снова бредет по темным улочкам поселения, заваленного снегом, плотно запахнувшись в шинель с капюшоном. Ее лицо защищает от пурги шарф, но пропитанная кровью нижняя одежда понемногу замерзает. Гиад впервые испытывает на себе такой лютый мороз. Местные называют это жалкое местечко Троицей – то ли потому, что им поровну управляют лед, ветер и снег, то ли потому, что прежде здесь обитала не одна лишь убогость.

«Нет ничего злее зимы на Провидении», – так предостерегали отче Избавителя арканские союзники, когда он объявил о начале экспедиции в мятежные северные края его мира.

«Его» мира?

Проповедник не выражается так – возможно, даже не думает так, – и все же Асената знает, что он верит в это, ведь планета овладела им гораздо полнее, чем пастырь способен завладеть ею. И неважно, сколько ее людей он обратил в Имперское Кредо и сколько храмов основал на ее своенравной земле.

Последний из них проступает через завесу метели перед сестрой. Деревянный фасад постройки выполнен в слепом подражании готическому зодчеству Империума. Здание примитивно, однако кажется чудесным среди приземистых лачуг промерзшего городка в пограничье, где застрял крестовый поход.

Отче Избавитель освятил в этом мире уже двести девятнадцать церквей, включая здешнюю. Гиад вела подсчет, и не только новых храмов, но и еще много чего.

Три года минуло с тех пор, как ее покровитель привел сестру сюда. Прошлой зимой, после объявления о победоносном исходе кампании, основная часть армии отбыла с планеты для новых завоеваний, но сам отче, как уверена Асената, никогда не отделается от Провидения – и наоборот. Но что касается самой Гиад… о, с нее довольно их обоих.

Охранники у дверей церкви неуклюже салютуют ей. Лица солдат почти полностью скрыты под шарфами и широкополыми шляпами. Как и все бойцы в экспедиции, они принадлежат к числу новообращенных, которые подчиняются конфедерации лоялистов, недавно созданной исповедником. Асената сомневается, что организация переживет отче Избавителя. Сомневается она и в том, что здешний храм простоит дольше десяти лет. Провидение слишком упрямо для честной веры.

Покровитель ждет ее внутри, молясь на коленях перед алтарем, безыскусно вытесанным из гранитной глыбы. Обнаженное туловище пастыря пересекают кровавые полосы – следы назначенной самому себе епитимьи. В руке он по-прежнему держит орудие покаяния, плетку с шестью болтающимися хвостами. Сегодня вечером отче Избавитель бичевал себя, как поступает всякий раз, когда просит сестру извлечь темную симфонию боли из плоти очередного врага. Хотя среди свежих ран повсюду виднеются застарелые рубцы, их все рано слишком мало, чтобы честно расплатиться за погубленную душу Гиад.

Исповедник встает навстречу Асенате, однако выражение его лица невозможно прочесть под густыми лохмами. За последние три года священник постарел на тридцать лет: его черты огрубели, а некогда бронзовую кожу, потускневшую до серовато-коричневого оттенка, испещрили язвочки и глубокие морщины. Тонзура давно уже заросла, и нечесаная грива спускается ниже пояса, борясь за главенство с длинной бородой. И в той и в другой уже больше седины, чем черноты, как и в его душе уже больше черноты, чем золота, – если там вообще блестело именно оно. Только в глазах сохранилась жизненная сила, однако выглядят они неприятнее всего, поскольку кажется, что их вырвали у какого-то более юного создания и пересадили отче Избавителю.

– Я потерпела неудачу, – докладывает Гиад. – Шаманка не страшилась боли, а принимала ее.

– Грустное известие, – объявляет исповедник. Его голос по-прежнему столь же энергичен, как и взгляд. – Добившись ее послушания, мы, возможно, сумели бы убедить племена северян присоединиться к нам миром. Они почитают и боятся ведьм. – Отче Избавитель печально качает головой, как пастырь, скорбящий о своих беспутных прихожанах. – Завтра сожжем ее на городской площади, в назидание прочим. Кроме того, так мы порадуем наших соратников из конфедерации, которые терпеть не могут дикарей с севера.

– Ее больше нет, – говорит Асената. – Умирая, она прокляла этот город и его жителей.

Священник пытливо смотрит на сестру:

– Ты проявила небрежность, мой Бдящий Паладин.

– Нет, я умышленно отняла ее жизнь.

– Зачем ты так поступила? – интересуется он, подходя ближе.

– Потому что уже хватит.

– Не тебе судить, – холодно произносит исповедник. – Думаешь, я упиваюсь страданиями, которые мы обязаны причинять во имя Бога-Императора? Думаешь, я наслаждаюсь этим?

Для наглядности отче Избавитель стегает себя плетью по кровоточащей груди. Не дождавшись ответа, он принимает молчание Гиад за раскаяние и сочувственно улыбается:

– Дочь моя, мы с тобой должны выполнять священный труд Его вместе, но избранная длань Его – не ты, а я.

«Неужели?» – угрюмо спрашивает себя Асената. Ведь судьбу планеты изменили ее руки, она направила Провидение от непокорности Империуму к гражданской войне. Скольких повстанцев Гиад перетянула на сторону крестового похода? Полководцы, законодатели, ученые, даже один поэт – никто не выдержал ее заботливого внимания. Боль и жуткий страх перед муками показали себя более действенным орудием, чем любые слова, богатства или военная мощь имперцев. Нет, сюжетный поворот в истории этого мира написан не кем иным, как сестрой Милосердие.

– Почему ты выбрал меня?

В тот судьбоносный день на Дороге Пророка выстроились многие десятки воительниц. Почему именно она? Только этот вопрос теперь имеет для нее значение.

– А кого же еще? Ты возвышалась над другими сестрами, как ваш Перигелий возносится над подчиненными ему пиками. Блистательная душа, томящаяся в клетке смертной плоти, но совершенно не запятнанная гордыней. Увидев тебя, Асената Гиад, я не смотрел больше ни на кого!

Голос пастыря не утратил искренности, но более не властен над сестрой. Она уже слышала этот ответ: его с точностью до буквы предсказала ведьма, казненная Асенатой меньше часа назад. Шаманка пообещала, что в следующем разговоре с исповедником Гиад почувствует ложь в его словах, и оказалась права. Фразы отче Избавителя текут, как подслащенный яд. Его лукавство даже безжалостнее, чем убийственный холод снаружи.

– Я понимаю, прошлые годы вышли для тебя тягостными, – продолжает священник, протягивая руку к плечу Асенаты, – но мы…

Он замолкает, глядя на длинную иглу, которая пронзила и остановила его ладонь на полпути к цели. Затем пастырь недоуменно смотрит на Гиад:

– Дочь моя?..

– Обманщик, – шипит сестра Милосердие, выдергивая иглу в струйке яркой крови.

Прежде чем исповедник успевает что-то сказать, она всаживает острие в его золотые глаза, сначала в левый, потом в правый. Оба выпада не смертельны, но достаточно глубоки, чтобы наверняка ослепить жертву.

– Истина – наш первый и последний неугасимый свет! – провозглашает сестра, заглушая мучительные рыдания. – Желаю тебе отыскать его во тьме.

Отшвырнув иглу, она уходит в ночь.


«Так было нужно», – мягко произнесла Милосердие. Может, и в самом деле нужно, но это не оправдывало удовольствия, с которым она совершила деяние.

Асената упала на колени рядом с трупом Энкель. Вероятно, госпитальер входила в число ближайших прислужниц Бхатори – иначе палатина не пустила бы ее в Мортифакторум, – однако такая мысль не слишком успокоила сестру.

«Спрячь тело, – настоятельно посоветовала Милосердие. – А потом быстро уберемся отсюда».

Гиад понимала, что ее темная двойняшка права, но все равно медлила.

– Часовня, – прошептала она, вспомнив, как потеряла сознание на «Крови Деметра». То забытье ощущалось в точности как сегодняшнее. – Осквернение и бойня…

«Сестра, тебе надо спешить!»

– Твоих рук дело?

«Монахи-исходники – просто ничтожества! Я покончила с ними из милосердия. – Асената захихикала не по своей воле. – Пусть и не слишком милосердно!»

– Нет… – Гиад закрыла глаза, пытаясь отгородиться от нового воспоминания, пока…


Она приближается к дверям часовни и видит толстое лицо служки, покрасневшее от изумления. Милосердие уже сняла с их общего тела всю одежду и сложила за углом, чтобы не запачкать в намеченной резне. Сестра одаряет ошеломленного привратника скабрезной ухмылкой и неспешно шествует мимо него к алтарю, пока что игнорируя незрячих иноков. Жеманничая, она забирает с престола сакральную свечу и возвращается к смотрителю.

– Желаете ли вы увидеть свет? – с притворной робостью спрашивает Милосердие и всаживает восковой цилиндр в правую глазницу жертвы с такой силой, что служка врезается спиной в стену. Отрешенно глядя на нее уцелевшим глазом, он сползает на пол. Сестра лижет воздух, пробуя на вкус душу убитого, пока ту затягивает в круговорот шторма.

– Не уходи безропотно во тьму[7], – советует Милосердие напоследок.

Ощутив покалывание в кончиках пальцев, она поднимает руки и сладостно вздыхает, увидев перед собой длинные черные когти. Что-то мурлыча себе под нос, сестра возвращается в часовню и присматривается к монахам. Ох, ну с кого же начать?


– А Глике? – прошептала Асената, объятая кошмарным предчувствием. – Ты забрала его нож…

«Он не нуждался в оружии, после того как мы нашли применение подарочку дорогой Сангхаты, – ответила двойняшка. – Зачем калякать чернилами, когда есть более жизненные жидкости?»

Перед глазами Гиад возникло оскверненное перо, и остальная часть воспоминания поразила ее, словно удар молнии.


Оглянувшись через плечо, она убеждается, что никто из пациентов не следит за ней, и склоняется над койкой в самом дальнем углу палаты, где дремлет Конрад Глике. Почувствовав, что ему зажали рот ладонью, боец удивленно открывает глаза, которые тут же округляются при виде ухмылки сестры. Милосердие посылает солдату воздушный поцелуй, вонзает ему в ухо перо канониссы Сангхаты и проворачивает инструмент.


– Другие жертвы были? – спросила потрясенная Асената.

Ее тень промолчала, что само по себе стало ответом.

Глава восьмая. Покаяние

I

Свидетельство Асенаты Гиад – заявление восьмое

Четверо суток подряд я не притрагивалась пером к пергаменту. Со стороны кажется, что эти дни прошли мирно и даже принесли слабую надежду моим подопечным, если не мне самой. После нашего прибытия в Сакрасту от режущего мора скончался только абордажник Райнфельд, однако его смерть и последующее вскрытие, проведенное палатиной, могут обернуться благом для других. Методы искоренения чужеродной заразы, разработанные Акаиси Бхатори, выглядят многообещающе. Пусть она и чудовище, и создательница оных, но я обязана признать гениальность хирургеона. Возможно, порой ее бесчеловечность даже к лучшему.

Однако теперь мне нужно написать о тенях в глубинах как Сакрасты, так и моей деши, ведь именно там всегда прачутся самые лучшие истории – длинные, короткие и более возвышенные, чем сомнения и сны одной обреченной особы; истинные пока их не произнесли вслух.

Каждое утро я возвращалась в рабочий подвал палатины и говорила с узником, избранным ею на роль Измученного Умельца. Он – колдун, но я верю в его невинность… нет, в нечто гораздо большее! Пленник наделен нездешней благодатью и, несмотря на юный возраст, обладает рассудительностью, свойственной поистине зрелым душам. Правда, ему пока не хватает слов и познаний, чтобы выражать свои мысли. Я чувствую, что мальчик одарен каждой из Добродетелей Просветительных, и прежде всего смирением – вероятно, именно оно ограждает дитя от искусов Архиврага. Всякий раз, когда мы беседуем, я невольно спрашиваю себя, кем способен стать узник, если дать ему возможность развиться и развить свой дар, не сковывая его рамками скучной чепухи вроде нравственных норм.

Моя досточтимая канонисса Сангхата, мне очевидно, что многие представители нашего конвента сочли бы такие соображения еретическими, однако среди героев Священного Империума всегда встречались крепкие духом колдуны, и не последние из них служат в библиариумах Адептус Астартес. Неужели сложно представить, что мальчик, не утонувший на мелководье Моря Душ, может вырасти в мужчину, который станет применять свою силу ради улучшения жизни людей? Или аккуратного извлечения из костей?

Что бы еще ни творилось здесь, я твердо решила спасти Афанасия (так зовут паренька). Полагаю, Бхатори откладывала операции над ним, дожидаясь, пока он повзрослеет, но руководило ею не человеколюбие, а желание получить более подходящую основу для аватара. Я не позволю ей исказить тело и изувечить душу мальчика, как палатина уже поступила с другой добычей, попавшей в ее сети. Тем же самым она сейчас занимается с Толандом Фейзтом.

Мне следовало бы сразу догадаться о намерениях Бхатори относительно сержанта-абордажника, поскольку такой крупный и выносливый человек идеально подходит на роль недостающего аватара.

Слепой Дозорный, как и Кающийся Рыцарь шпиля Темперанс, воплощает собой образ воина. Ростом и телосложением он соответствует космическому десантнику. В отличие от закованного в броню Рыцаря, гипсово-белый Дозорный носит только набедренную повязку и ленту, которая прикрывает его выжженные глазницы. Из двух ран непрерывно струится дым, ибо в них вечно тлеет вышний огонь, отнявший у аватара зрение. Согласно поверью, Дозорный не вооружен, однако наделен сверхъестественными навыками рукопашного боя, благодаря чему с легкостью истребляет нечестивцев.

Пока в дозоре я – не бывать тому, слепая сестра!

Три дня назад я заметила, что кожа Фейзта утратила цвет, как у обескровленного трупа, однако дыхание бойца стало ровнее, чем когда-либо, а рана в животе закрылась и постепенно исчезает. Наконец, вчера утром над лицом Толанда появились завитки дыма. При ближайшем рассмотрении я поняла, что его глазницы пусты и светятся красным: плоть в них поджаривается и восстанавливается с хорошо различимым шипением.

Не представляю, каким образом Бхатори добилась столь жуткого эффекта. Вероятно, самым загадочным аспектам ремесла палатину обучил техножрец, ставший ее первой жертвой. Я часто спрашиваю себя, как это злополучное создание попало в Свечной Мир. Если сюда его заманила Акаиси, то насколько давно началась нынешняя ересь? И участвует ли в ней кто-либо, помимо хирургеона?

Истории Афанасия о демонах, захвативших схолу, подтверждают подозрения проповедника Тайта в отношении теолога-экзегета. Возможно ли, что Ведас и Бхатори работают вместе, готовя некое всеобъемлющее кощунство?

Уверена, что Тайту известно больше, однако мы не можем общаться без ограничений, после того как он начал трудиться для Серебряной Свечи. Хотя мы ежевечерне разговариваем по воксу, и пастырь намекает, что занят неким важным исследованием, подробностями он не делится. Признаюсь, я столь же уклончиво рассказывала о моих открытиях. Дело не в недоверии – меня сдерживал стыд. Первый и величайший грех!

Недавние события побудили меня взглянуть в лицо истине и узреть, как неотвратимо мое проклятие. Хотя «просфирки бдения» последние несколько суток помогают мне бодрствовать, избавляя от необходимости видеть кошмары, я боюсь, что преследовательница уже настигла меня, и от темной судьбы СЕСТРЫ! не уйти. Стоя перед зеркалом, я чувствую, что она смотрит моими глазами, и задаюсь вопросом: как скоро? Как скоро я превращусь в отражение, а она – в меня настоящую?


– Афанасий, я хочу узнать еще кое-что, – сказала Гиад мальчику напротив нее.

Оба сидели, скрестив ноги, на полу его камеры. Их разделяла всего лишь пара шагов.

– Да, сестра Асената?

– Почему ты не сбежал? Твоя марионетка могла бы освободить тебя.

– Марионетка?.. – Паренек явно удивился.

– Сервитор, Анжелика, – подсказала Гиад.

– А, так она не марионетка.

– Но ты же контролируешь ее… это создание своим разумом.

Автоматон с фарфоровым лицом выглядел женственно, однако сестра никогда не думала о сервиторе как о «ней». В ходе жестокой переработки будущие киборги утрачивали любые чувства и эмоции, поэтому Асенате неприятно было приписывать настолько изуродованным существам человеческие черты.

– Оно повинуется твоим командам, – добавила Гиад.

– Нет, – возразил Афанасий. – Она мой друг. Мы разговариваем… без слов, но Кварин никому не принадлежит.

– Кварин? – Асената нахмурилась.

Хотя слово звучало неприятно и чужеродно, оно почему-то показалось ей знакомым.

– Это ее настоящее имя. Она тут уже так давно, что никто не помнит, как ее зовут. Или как говорить с ней.

– Ты имеешь в виду, что Кварин не сервитор?

– Она сторож… стражница, – поправился мальчик.

– И что же она стережет, Афанасий?

– Разумеется, Кольцо, сестра. – Он как будто поразился невежеству Гиад. – Кто-то обязательно должен наблюдать за ним.

– И как у нее это получается отсюда?

– Она далеко видит. – Мальчик пожал плечами. – Так она узнаёт, что Карга близко.

Паренек ухмыльнулся на слове «карга», которому его научила Асената.

– А я думала, что ты чувствуешь ее, Афанасий. Своим… даром.

– Нет, он здесь не работает. Стены ему мешают. Я слышу только Кварин, и она предупреждает меня. – Его улыбка угасла. – Вот почему мне тут нравится, даже с Каргой. Здесь тихо.

«Пси-блокирующее поле», – предположила Гиад.

Да, для палатины имело смысл установить тут нечто подобное. В любом случае оставался вопрос с Анжеликой: если это создание – не сервитор, то что, во имя Вечного Трона, оно такое?

– Но ты права, сестра, – произнес мальчик. – Кварин говорит, что я должен уйти отсюда. Ты поможешь мне?

– А зачем я тебе нужна? – осторожно уточнила Асената.

Хотя Гиад и пообещала себе выручить паренька, сейчас она засомневалась.

– Я могу выбраться из подвала, но потом… – Афанасий развел руками в жесте, характерном скорее для взрослых. – Красные сестры поймают меня. Вот почему Кварин хотела, чтобы мы встретились. Она сказала, что ты другая.

«Другая? – мысленно повторила Асената. – Ты даже не представляешь, насколько, мальчик…»

– Куда ты хочешь попасть, Афанасий?

– На Вигиланс, – ответил он. – Бдящий шпиль.

– Почему?

– Мне предназначено быть там… когда все начнется.

– Что начнется? – Гиад подалась вперед.

– Пожар, сестра. – Паренек закрыл глаза. – Сожжение.


Надев черную шинель и фуражку с высокой тульей, комиссар Лемарш ступал по коридорам, выложенным красной плиткой, словно предлагая персоналу Сакрасты остановить его. На каждом шагу он подволакивал правую ногу, поскольку еще не привык к недавно подсоединенному имплантату. Впрочем, аугментическая конечность искусной работы ощущалась лучше прежнего протеза, и теперь Ичукву мог бродить по госпиталю, делая вид, что упражняется в ходьбе.

К удивлению комиссара, во время прогулок за ним не следили – или же «хвост» попался чрезвычайно умелый, – но он все равно держался вблизи от главных коридоров, чтобы не возбуждать подозрений. Собранных сведений хватило, чтобы составить схему здания и определить, сколько в нем сотрудников. Достаточно для плана боевых действий. Сестра Асената, которая, видимо, обладала полной свободой перемещений, помогла Лемаршу закрасить основные белые пятна (например, местонахождение арсенала), однако так и не раскрыла причину своего беспокойства.

«Нам нужно готовиться к худшему, комиссар, – посоветовала Гиад, – но, если будет на то милость Императора, мои страхи окажутся беспочвенными».

Ичукву ей не верил. Асената точно знала, что произойдет, иначе не достала бы для него пистолет… и все равно хранила свои чертовы секреты.

Погруженный в раздумья, Лемарш дошел до пересечения коридоров, где едва не столкнулся с какой-то женщиной. Хмыкнув, она попятилась и крепче прижала к себе стопку одеял, словно испугавшись, что пациент попробует их украсть. Хотя сестра носила простой светло-вишневый апостольник младшего госпитальера, за молодую девушку она никак бы не сошла, особенно учитывая широкое одутловатое лицо и трясущиеся обвисшие щеки. Комиссар с некоторой тревогой заметил, что матрона во много раз шире его и, несмотря на сутулость, лишь немного уступает в росте.

– Приношу извинения, добрая сестра. – Ичукву скорбно улыбнулся. – Я размышлял о чем-то своем.

Незнакомка угрюмо уставилась на него, но промолчала. Рассмотрев ее пустые глаза и приоткрытый рот, Лемарш задался вопросом, умеет ли она говорить вообще.

– Иди куда шла, сестра Бугаева! – рявкнула матерь Соланис, возникнув из коридора за спиной женщины. – Шевелись!

– Да, старшая матерь, – хрипло пробормотала толстуха и зашаркала прочь.

– Не все огоньки Бронзовой Свечи сияют одинаково ярко, но мы никогда не бросаем своих подопечных, – неожиданно теплым тоном заметила Соланис. Она повернулась к Ичукву. – Вижу, аугментическая нога хорошо вам служит, комиссар.

– Совершенно верно, моя госпожа, – отозвался он. – Я в долгу перед вами, как и мои бойцы. Ваш орден состоит из истинных чудотворцев.

– Мы всего лишь орудия Императорского человеколюбия, – возразила старшая матерь. – Однако я искренне рада, что наши труды возымели действие.

– Именно так. Я надеялся лично поблагодарить палатину Бхатори…

– Палатина погружена в особо важные изыскания, но я передам, что вы ей признательны.

– Также я хотел бы спросить у нее о сержанте-абордажнике Фейзте, – не отступал Лемарш. – В моей роте его очень высоко ценят.

– О, простите, я как раз шла к вам с новостями. – Соланис сложила руки, как при молитве. – Вскоре после Первой зари заботы о сержанте-абордажнике перешли от нас к Императору. К сожалению, очистить его от запущенного заражения не удалось.

– Что ж… печально, – произнес Ичукву, сдвинув брови. – Когда мы сможем увидеть тело? Рота должна отдать ему дань уважения.

– Труп сожгли, чтобы предотвратить распространение болезни, однако мы вернем вам прах.

– Понятно, – буркнул комиссар.

«Понятно, что ты врешь».

Лемарш не мог объяснить эту вспышку интуиции, но доверился ей, как всегда полагался на свое чутье. Такая привычка уходила корнями в жестокие законы выживания, определявшие судьбу Ичукву в раннем детстве, а потому засела в нем глубже любых принципов имперской подготовки. Рассуждая логически, Толанд находился в таком состоянии, что обязан был умереть, однако комиссар считал иначе. Ублюдок слишком долго выживал, чтобы вот так просто уйти.

– Пожалуйста, разрешите мне самому известить бойцов так, как я сочту нужным, – попросил Лемарш.

Он твердо решил, что ничего не скажет гвардейцам. Солдаты нужны ему собранными, а не раскисшими из-за явной лжи.

Соланис не стала возражать.

– Я должна сообщить вам еще кое-что, комиссар. Нас предупредили, что по прогнозам завтра на Кольцо обрушится шторм. Сакраста защищена от бурь, поэтому причин для тревоги нет, но здание все-таки древнее. Прошу вас проследить, чтобы ваши люди не выходили из палаты после набата. – Она удостоила его официально-вежливой улыбки. – Для их же безопасности.

– Понимаю, моя госпожа, – заверил ее Ичукву.

Новость пробудила в нем какое-то незнакомое чувство, и комиссар распознал его лишь через несколько секунд.

Ужас.

«Так вот оно что? – гадал Лемарш. – Дело в шторме, Асената? Он идет за нами?»


Люк в камеру мальчика-колдуна закрылся за спиной Гиад. Помедлив, сестра внимательно посмотрела на дремлющего гиганта, прикованного к «Чистой доске», и заметила у него на лбу большую черную крапину. Как только Асената прищурилась, пятно сдвинулось.

«Муха», – с отвращением поняла Гиад.

У сестры возникло абсурдное ощущение, что насекомое украдкой поглядывает на нее, как грешник, пойманный за неподобающим деянием. Зажужжав, паразит влетел в левую глазницу Фейзта, явно не страшась жара внутри.

– Невозможно, – выдохнула Асената.

Она всегда считала, что мухи – коллективный бред ее подопечных. Метафора для хвори, поедающей их заживо.

«Реальность рождается из убежденности, – беззаботно высказалась ее темная сестра. – Вера и страх в равной мере вылепляют плоть из вымысла».

– Мир не настолько непрочен, – тихо сказала Гиад, шагнув на площадку с «Чистой доской».

Ей нужно было проверить – хотя бы для того, чтобы укрепиться в своем отрицании.

«О, миленький маленький мир испещрен трещинами и пробоинами. Надо лишь набраться храбрости, чтобы отыскать их, а если ты и не решишься, они сами тебя найдут и изнутри расплетут».

Асената заглянула в полости на месте глаз Толанда, но сквозь завитки дыма не увидела ничего, кроме красно-коричневого сияния. Из впадин доносилось монотонное гудение. Там наверняка сидела не одна муха, а гораздо больше.

– Они не настоящие, – прошептала Гиад.

«Не прячься за безумием, дорогая сестра. Ему не защитить тебя от немыслимых истин. От любой святости можно отречься, любым богохульством можно насладиться – особенно здесь и сейчас!»

– Это ложь!

Вслед за словами Асенаты великан вздрогнул и, словно прозрев, повернул к ней голову.

– Всё… ложь… – прошипел Фейзт. Из его горла выходили трубки, и голос звучал настолько тихо, словно Гиад слышала его только в воображении. – Так было… всегда.

– Толанд… – Асената осеклась, не зная, что еще сказать.

– Лучше… убей меня… а то потом… не сможешь. – Натянув цепи, он вцепился сестре в запястье. Ладонь бойца оказалась холодной и влажной, как у оттаявшего трупа. Потом Гиад ощутила шевеление у него под кожей. Свет в глазницах Фейзта приобрел мутно-зеленый оттенок. – Не могу… удержать их… снаружи.

Уловив гнилой смрад его дыхания, Асената отшатнулась и выдернула руку. Борясь с рвотными позывами, она попятилась и свалилась с возвышения.

– Убей… меня…


– Нет, преступница, твой грех слишком тяжел для столь быстрого наказания, – заявляет канонисса Моргвин, взирая сверху вниз на коленопреклоненную женщину в оковах. – Даже если бы я решила растянуть казнь.

– Понимаю, – заверяет ее Гиад, не поднимая головы.

Они остались наедине в алтарной части сумрачного оплота Терния Вечного на Провидении. Лишь ветер колотит в окна, требуя, чтобы ему разрешили наблюдать за судом.

Больше года минуло с тех пор, как Асената ослепила своего покровителя и сбежала от его свиты. Все прошедшие месяцы она бродила по пустоши с единственным спутником – стыдом, который испытывала не из-за расправы над исповедником, но из-за гордыни, побудившей ее по доброй воле превратиться в марионетку. Первое время Гиад ждала возмездия и не пыталась скрыться, однако ничего не произошло. В конце концов сестра поняла, что воздаяния не будет.

– Отче Избавитель мертв? – спрашивает Асената, по-прежнему глядя в пол.

– Он пропал, – отвечает канонисса-истязатель. – И никто из тех, кто ушел с ним на север, тоже не вернулся, а отправленные нами следопыты никого не отыскали… кроме тебя, преступница.

– Я подвела его, – лжет Гиад.

– Ты же утверждала, что ничего не помнишь о судьбе вашей святой миссии?

– Только то, что я не справилась, канонисса.

– Неизбежный исход, – решает Моргвин. – Яс самого начала видела его в твоей душе. Ты попалась в силки собственной жажды славы.

– Да, ваше преподобие. – Помедлив секунду, сестра продолжает: – Меня удивило, что ваш орден еще не покинул Провидение.

– Мы ждем новых имперских кураторов планеты, но охотников на ведьм среди них не будет, – шипит Моргвин сквозь зубы. – Стратегия отче Избавителя принесла плоды. Наши арканские новообращенные выигрывают войну за нас.

– Исповедник был мудрым человеком, – снова лжет Асената.

– Нет, я так не думаю, – презрительно фыркает канонисса. – Просто судьба слишком щедро его одаряла, пока у Императора Вопрестоленного не переполнилась чаша терпения.

Гиад поднимает глаза, удивленная такими речами. Ей всегда казалось, что эта женщина – заурядная фанатичка, способная заметить только что-нибудь очевидное.

– Однажды я расскажу тебе историю исповедника… – продолжает Моргвин. – Если ты заслужишь право узнать ее.

Канонисса приседает с грациозностью хищника, и их лица оказываются на одном уровне. Исцарапанные терниями черты Моргвин так близко, что Асената чувствует исходящий от нее запах роз.

– Отче Избавитель подвел тебя, но ты приняла это. Смирилась с неудачей. Ты понимаешь?

– Да, канонисса-истязатель, – сознается Гиад.

– Примешь ли ты Императорское Осуждение?

– Приму.

Вытащив из-за пояса дерюжную скрутку, Моргвин разворачивает ее в островерхий черный куколь.

– Ищешь ли ты искупления, Асената Гиад?

– Ищу! – рьяно отвечает сестра, широко раскрыв глаза.

– Тогда желаю тебе заслужить всепрощение, сестра-репентистка, – провозглашает канонисса, натягивая куколь на голову кающейся женщины.

На мгновение ткань ослепляет Асенату, но потом прорези для глаз оказываются в нужных местах. Так начинается ее третья жизнь, хотя большую ее часть Гиад не будет принадлежать себе.


«Проснись, сестра!»

Покров тьмы сменился потоком боли, и Асената застонала. Ее затылок казался настолько хрупким, что она испугалась, не расколот ли он.

«Ты упала, тупица! – рявкнула сестра Милосердие. – Поднимись и соберись! Сейчас нельзя расслабляться».

Резко подняв голову, Асената посмотрела на «Чистую доску». Над Фейзтом склонялось худое, как скелет, создание в багряных одеяниях. Гиад знала только одну женщину настолько высокого роста.

– Палатина, – в отчаянии прошептала она.

– Твоя жизнь вне опасности, сестра Гиад, – сообщила Акаиси Бхатори, повернувшись к ней. – Однако же весьма вероятно, что ты получила сотрясение мозга.

Асената попробовала встать, но мир, всколыхнувшись вокруг нее, принялся кружиться и качаться, вызывая жуткую тошноту.

– Рекомендую сохранять неподвижность, – заметила палатина, когда Гиад завалилась на бок, и ее вырвало на пол.

«Посторонись, сестра! – призвала Милосердие. – Я крепче тебя!»

– Долго я… так пролежала? – очень тихо прохрипела Асената.

«Несколько часов! Сначала я пыталась разбудить тебя, потом – перехватить ниточки к нашему телу, но ты провалилась так глубоко, что утащила их с собой. Вот Карга нас и нашла».

– Как ты пробралась в Реформаториум? – спросила Бхатори. – Я лишила тебя доступа, когда ты покинула орден.

– Лишила? – пораженно повторила Гиад.

Нет же, это невозможно. Система пропустила ее.

«Проделки сервитора, ну или что она за штуковина на самом деле, – предположила Милосердие. – Готова поспорить, именно она восстановила наш доступ».

Асената взглянула на Анжелику. Киберсущество в красной рясе занималось своими делами как ни в чем не бывало. Почему оно не унесло Асенату, когда та потеряла сознание, не постаралось спрятать ее?

– Отвечай мне, сестра Гиад! – потребовала Бхатори, сходя с возвышения. – Кто-то способствовал тебе в незаконном проникновении?

– Я… обрела много новых навыков, – солгала Асената. – Меня научили обходить подобные преграды.

– Где именно?

– В Конвенте Санкторум, палатина. – Гиад села прямо и попробовала добавить жесткости в тон. – Я здесь по поручению само́й благословенной приорессы.

– И что ты выискиваешь, отрекшаяся?

– Из нас двоих отреклась не я, еретичка.

Акаиси дернула тонкими губами. Никогда прежде Асената не видела на лице живой мумии чего-то более похожего на выражение чувств.

«Прижми ей хвост, сестра!» – подбодрила Милосердие.

– Ты плюнула на Свет! – бросила обвинение Гиад. Ее голос задрожал от страсти. – Твои отродья – оскорбление Добродетелей Просветительных!

– Как обычно, ты заблуждаешься из-за своей сентиментальности, – рассудила Бхатори, сохраняя полное спокойствие. – В моих жертвах воплощен извечный замысел Истерзанного Пророка.

– Какой еще замысел?

– Безупречное Понимание! – объявила Акаиси, подходя ближе. – Его принципы вплетены в проповеди нитями скрытых значений, аллюзий и аллегорий настолько тонких, что найти связь между ними способны лишь самые усердные исследователи. Каждая доктрина проявляется только в сочетании с другими, раскрывая новые участки единого целого. Вместе они передают зашифрованную суть непреложного закона Истерзанного Пророка.

– Ты видишь то, что хочешь видеть, – насмешливо отозвалась Асената.

Головокружение унялось, но Гиад по-прежнему изображала дурноту. Она понимала, что не готова к схватке.

– Я вижу то, что более мудрые женщины расплели в течение минувших веков, – парировала Бхатори. – Грандиозный труд начался не с меня. Великому предприятию посвящали себя все повелительницы Бронзовой Свечи, начиная с палатины Магдалины Вспарывательницы, занявшей этот пост во время Четвертого просвещения.

Она остановилась перед Асенатой и посмотрела на сестру сверху вниз, как на исключительно неприятную подопытную особь.

– Но мне выпала честь реализовать их открытия.

– Создать чудовищ.

– Сотворить чудеса, – поправила Акаиси. – Наш основатель не желал, чтобы Воплощения оставались неосязаемыми символами. Их становлением мы почтим жертву самого Бога-Императора.

Она сложила ладони чашечкой, будто для поднесения даров.

– Когда Воплощения достигнут блистательного идеала, безупречные в своей боли и беспорочности, свершится концептуальное отпущение грехов, и Его священный замысел развернется перед праведными!

– С чего бы…

– Довольно! – перебила Бхатори. – Своими приношениями ты заслужила толику просвещения, но хватит с тебя.

– Что за «приношения»?

– Слепой Дозорный, которого ты доставила мне, уже затмил своего предшественника… – Палатина махнула рукой в сторону Фейзта. – И ты сама, Асената Гиад. – Акаиси отстегнула от рясы шприц с длинной иглой. – Я еще не решила, в каком образе ты вознесешься: Кровоточащего Ангела или Кающегося Рыцаря. Хотя оба нынешних кандидата соответствуют требованиям, они непримечательны. Мне нужно поразмыслить над дилеммой.

Бхатори наклонилась к добыче, поразительно гибко согнувшись в талии, и занесла шприц.

«Дерись, сестра!» – крикнула Милосердие.

Оттолкнувшись от пола, Асената обеими ногами пнула Каргу в голени, но вместо хрупких костей там оказался прочный металл. От удара палатина даже не покачнулась, а ноги самой Гиад пронзила боль. Правда, в тот же миг Милосердие вскинула их общую правую руку и выбила у Бхатори шприц. Вместе они бросились вбок, уворачиваясь от свободной ладони Акаиси, что ринулась вниз подобно клинку гильотины. Перекатившись по полу, сестры кое-как подняли свое тело и заковыляли по залу, стараясь оторваться от хирургеона. Карга развернулась в поясе и зашагала следом, лязгая стальными ступнями.

«Она украла у техножреца не только его знания», – догадалась Милосердие.

Сунув руку в потайной карман рясы Асенаты, ее сестра вытащила и метнула в палатину скальпель, о наличии которого Гиад даже не подозревала. Клинок со свистом устремился к лицу хиругеона, но Бхатори поймала его в полете и переломила длинными ногтями.

– Отрекшаяся, во что ты превратилась?! – вызывающе произнесла Асената. Хромая, она забралась за «Чистую доску».

– В то, что нужно моему Богу-Императору. – Палатина вынула спрятанный под ее одеяниями пистолет с тонким стволом. Из дула оружия тянулась блеклая полоска когерентного света.

Видя, что Акаиси целится в нее, Гиад пригнулась. Раздался тихий свист, и что-то с легким стуком вонзилось в стену позади сестры. Сам выстрел оказался полностью бесшумным.

«Игольник! – обрадованно предположила Милосердие. – Будет нашим, когда мы растопчем ее в прах!»

Это снаряжение ассасинов выпускало по лазерному лучу кристаллические иглы, пропитанные нейротоксином, который за считаные секунды убивал или обездвиживал добычу. Асената решила, что Бхатори предпочла второй вариант, но такая мысль ее не слишком успокоила. Если Гиад потеряет сознание, то наверняка очнется уже на «Чистой доске».

«Выпусти меня, сестра! Без кандалов твоих сомнений я проворнее!»

– Нет! – прошипела Асената, пытаясь что-нибудь придумать. – Умолкни!

Палатина вслед за ней поднялась на возвышение. Глазные линзы Акаиси щелкали и жужжали, наводясь на жертву. Гиад, пригибая голову, пошла вокруг операционного стола, отгораживаясь им от хищницы. Медицинская сумка сестры лежала в другом конце зала, неподалеку от места ее падения. Если только Асената успеет добежать туда и выхватить…

«Карга проколет тебя на полдороге, – предостерегла Милосердие. – А вот я…»

– Нет!

Выскочив из-за укрытия, Гиад спрыгнула с возвышения, приземлилась на корточки и метнулась к сумке. Над головой у сестры просвистели иглы. Вцепившись в котомку, Асената обернулась и увидела, что палатина огибает стол и идет к ней, целясь из пистолета.

«Я же говорила!»

Бхатори выстрелила, но мгновением раньше перед ней возникло другое создание в багряной рясе, и игла попала ему в грудь.

«Анжелика!» – поняла Гиад. Не тратя время на раздумья о поведении сервитора, она выдернула Тристэсс из сумки и нырнула вперед, мимо своего спасителя.

– Еретичка! – прокричала Асената, паля в падении с двух рук. Болт-пистолет яростно взбрыкнул в ее хватке, радуясь окончанию долгого поста. В отличие от беззвучного игольника, его выстрелы гремели в замкнутом пространстве.

«Получай, мымра!» – весело заорала Милосердие.

Палатина отшатнулась, пораженная снарядом в живот. Болт детонировал внутри с приглушенным хлопком, из входного отверстия выбросило ошметки плоти и искрящие электрические схемы, а ткань вокруг раны загорелась. Акаиси с лязгом рухнула на колени, все еще пытаясь навести оружие на Гиад.

– Ты не понимаешь, что…

Слова Бхатори утонули в грохоте нового выстрела, и второй болт-снаряд врезался ей в правое плечо. Взрывом конечность выдернуло из сустава. На иссохшее лицо палатины брызнула кровь, а ее рука, по-прежнему сжимавшая игольник, отлетела в сторону. Вращаясь в воздухе, она непрерывно давила на спуск.

Из глотки Асенаты вырвался улюлюкающий вопль. Милосердие стискивала ей пальцы, понуждая стрелять снова и снова, – выпускать снаряды, пока от их злейшего врага не останется ничего. Гиад, покоробленная таким дикарским порывом, не поддавалась.

– Искорени сучку! – завизжала Милосердие голосом сестры, продолжая бороться за болт-пистолет. – Очищай ее, пока она не разойдется по швам раз и навсегда!

Со стороны Карги раздался всплеск электронного бормотания, и двойняшки подняли взгляд. Очевидно, болты повредили голосовую аугментику Бхатори, лишив ее дара речи, однако палатина явно старалась что-то сказать. Она содрогалась в конвульсиях, будто сломанная заводная игрушка, а глазные линзы крутились без остановки. В грудной клетке Акаиси что-то полыхнуло, изо рта и ноздрей повалил дым.

– НЕЧИ-И-ИСТЬ! – проверещала Бхатори.

Линзы палатины раскололись, и она повалилась навзничь, словно кто-то перерезал неосязаемые нити внутри нее.

Пока Асената смотрела на тлеющий труп, ее ладони внезапно опалило болью. Опустив глаза, сестра увидела, что Тристэсс раскалилась добела и трясется, будто хочет вырваться из ее хватки. Вскрикнув, Гиад выронила священное оружие и уставилась на руки, покрытые ожогами.

– Я недостойна, – безнадежно прошептала она.

«Так очисти себя, Сестра Битвы, – поддразнила Милосердие. – За Трон и Терний!»


– Зачистить еретиков! – рычит госпожа терниев, щелкая шестихвостой плетью. – За Трон и Терний!

– Трон и Терний! – хором отвечают собравшиеся вокруг нее сестры в куколях.

Разом воздев цепные мечи-эвисцераторы с железными зубьями, они бросаются на врага, не ведая ни сомнений, ни надежд. Истошно распевая «Плач о потерянных», женщины сражаются, несут смерть и гибнут на бессчетных полях боев.

Милосердие всегда мчится впереди, более быстрая и свирепая, чем другие репентистки. Ее черная накидка заляпана грязью и засохшей кровью: вода не может смыть грехи, поэтому сестра гнушается омовений. Вокруг мускулистых рук и ног обмотаны колючие лозы, шипы на которых оттягивают и царапают кожу, однако несомое ими страдание давно уже потускнело, сменившись тупым нытьем. Сейчас наслаждение ей приносит только пляска битвы.

– Милосердие! – вопит она при каждом убийстве. Глаза, подобные воспаленным ранам в прорезях куколя, пылают дозволенной злобой, пока она устраивает резню во имя какого-то бога и императора, наслаждаясь звуками собственного имени. – Милосердие!

Во время боя это создание не слышит ничего, кроме приказов госпожи, рева своего клинка и предсмертных криков неприятелей, но после сражения всякий раз возвращается голос скованной сестры. В тишине серая тень никогда не умолкает, только бичует Милосердие воспоминаниями об их падении. Уже вскоре существо начинает мечтать о щелчках нейрохлыста, что возвещают приход сладостного безумия битвы. Ничто иное не способно заглушить нытье чертовой сучки!

«Выпусти меня, сестра…»


– Сестра, – настойчиво повторил голос, – нам нужно уходить.

Подняв взгляд от обожженных ладоней, Гиад увидела перед собой мальчика-колдуна, выпущенного из камеры. Над пареньком нависала Анжелика – очевидно, игла, которую сервитор получил вместо Асенаты, не причинила ему вреда.

«Им нельзя доверять», – предостерегла Милосердие.

– Сестра… – начал Афанасий.

Гиад жестом велела ему замолчать.

– Я не знаю, что ты такое. И уже не могу доверять собственным суждениям насчет тебя.

– Тогда доверься Богу-Императору, сестра.

Нагнувшись, мальчик поднял Тристэсс, держа увесистый болт-пистолет обеими руками. Асената немного подождала, но касание паренька не разожгло святое пламя, которое ранее отвергло ее.

– Нет, – сказала Гиад, когда Афанасий протянул ей Тристэсс. – Пусть она пока побудет у тебя.

– Хорошее оружие, – заметил мальчик, изучив болт-пистолет с тщательностью, удивительной для его возраста.

– Как ты спасся из схолы, Афанасий? – спросила сестра.

Этой темы они избегали с момента их первой встречи, но время для недомолвок прошло.

– После того как появились демоны, я постоянно шел – иногда прятался, – пока не отыскал выход. Они не чуяли меня… как остальных. – Паренек помрачнел. – Зачем теолог призвал их, сестра? Почему он так поступил?

«Причин взывать к варпу больше, чем ты способно вообразить, дитя, – заявила Милосердие. – И в мире более чем достаточно глупцов, которые воображают, что их коронуют за подобное безрассудство!»

– Потому что он был еретиком, – ответила Гиад, перебив бредни сестры. – Откуда именно пришли демоны?

– Из крутящейся машины… Планодария.

– Планетария? – подсказала Асената.

– Да, сестра, так правильно, – согласился мальчик.

Гиад кивнула, вспомнив замысловатый механизм в базилике Люкс-Новус. Считалось, что Теневой Планетарий, творение Истерзанного Пророка, способен отображать «созвездия души», как его мирские аналоги создают карты небосвода. Впрочем, никто из богословов секты даже не приблизился к пониманию принципов работы устройства. Само здание, где размещалась машина, входило в ее конструкцию наряду с громадным стеклянным шипом и серебряными ободами вокруг него, поскольку купол базилики украшали резные геометрические узоры, меняющие цвет в лучах Планетария. Непрерывное запутанное вращение колец пугало маленькую Асенату, но и пленяло ее – тянуло на орбиту сооружения. Она пробиралась к нему при каждой возможности.

– Тебе не надо идти туда, – предупредил Афанасий.

– Я не хочу, – отозвалась Гиад, глядя на труп палатины. Гибель Бхатори ничего не изменила: Асената по-прежнему чувствовала, как зло в подвале набирает силу изнутри и снаружи. – Но, думаю, должна.

– Я видел тебя там, сестра.

– Видел меня?

– Иногда. Но ты была… другой. – Афанасий покачал головой. – Может, я ошибся. – Выражение его лица вдруг стало отстраненным, как будто паренек посмотрел мимо нее… или внутрь нее. – Когда дойдешь до отравленных врат, подними взор к Его свету.

– Не понимаю.

– Я тоже, – печально произнес он. – Я просто вижу разные штуки.

Гиад подалась вперед и посмотрела мальчику в глаза, словно взяв пример с судившей ее канониссы Моргвин:

– Что ты такое, Афанасий?

– Не знаю, сестра. – Взгляд его янтарных глаз не дрогнул.

Внезапно Асената поняла, кого напоминает ей паренек: отче Избавителя, только без слабостей, которые ослепили ее покровителя задолго до того, как она отняла у него зрение. Сестра так и не узнала, что случилось с исповедником впоследствии, а с течением лет вопрос перестал волновать ее.

Отче Избавитель с самого начала был сломленным человеком, но этот мальчик… Что бы еще ни скрывалось в нем, он выделялся силой.

«Он уже слишком силен, – предостерегла Милосердие. – Срежь его, пока не вырос!»

Злоба в голосе двойняшки наконец подсказала Асенате, какое решение принять.

II

– Я слушаю, Иона Тайт. – Настоятельница Хагалац положила руки на стол, разделявший собеседников. – Сообщи мне, что ты нашел.

Они сидели наедине в читальном зале библиотеки, обшитом деревянными панелями. На столе лежали книги и бумаги, вроде бы разбросанные в беспорядке, но Иона знал, что их связывают закономерности. Хотя поначалу мешанина сведений едва не захлестнула Тайта, долгий поход приучил его разум – а возможно, и душу – к разгадыванию секретов. Уловив запах тайны, путник уже не сбивался со следа.

За последние пару дней Иона соотнес тексты из древних литературных произведений с приукрашенными архивными отчетами, нашел перекрестные отсылки в брошюрах загадочных стихов и настолько же таинственных молельных свитков, даже рассмотрел навигационные сводки сквозь призму тщательно сохраненных записок самоубийц. Тайт определил бесконечное множество возможных корреляций, однако чутье – в паре с одержимостью – указало ему важные взаимосвязи.

Изученные им материалы охватывали период почти в тысячу лет, от заселения Свечного Мира до настоящего времени. При этом, несмотря на разнообразие тем и стилей, в документах неизменно встречался общий лейтмотив, иногда открыто, порой настолько неявно, что Иона замечал его лишь на третьем или четвертом прочтении. Что бы ни водило рукой авторов – благоговение, любопытство, практичность, любовь к искусству или отчаяние, – на их труды легла одна и та же тень.

– Кольцо, – сказал Тайт. – Все вертится вокруг Кольца.

– Любая послушница-диалогус пришла бы к такому же выводу, – заявила настоятельница. – Еще что?

– Оно рукотворное. – Иона опирался на сведения, то и дело всплывавшие в текстах. – Весь архипелаг создан искусственным путем.

– Дельное, но не выдающееся заключение, – решила Хагалац. – Любой человек средних способностей поймет, что симметрия Кольца – не природный феномен.

– Однако у него есть слои, настоятельница.

– Поясни.

– Верхний принадлежит вам. – Тайт перешел на размеренный тон ученого. – Назовем его «имперской стратой». Город, мосты, роскошные храмы… все они возведены Последней Свечой. В работе монсеньора Стефано, «Fabrico Exteriores Termino», подробно рассмотрены великие архитектурные проекты времен Первого просвещения. – Иона похлопал по здоровенному талмуду. – Например…

– Я знакома с трудами Стефано. – Хагалац нетерпеливо покрутила пальцами. – Продолжай.

– Святилища на шпилях гораздо старше. Из переводов иероглифов икирю, выполненных твоим орденом, следует, что они построены тысячелетия назад – возможно, еще во времена первых колоний. Однако же все они тоже посвящены Семи Добродетелям.

– Значит?..

– Идея, положившая начало твоей секте, зародилась здесь. Ваш пророк не выбирал эту планету. Она выбрала его. – Тайт сделал паузу, стараясь определить, не зашел ли слишком далеко, но Хагалац выглядела невозмутимой. – Святилища относятся к доимперскому слою, настоятельница.

– И ты считаешь, что есть еще третий, – предположила сестра-диалогус.

– Да, само Кольцо. – Подсказку Иона разыскал в копии старинного отчета о геологических изысканиях. Сведения в нем излагались настолько сухим техническим языком, что Тайт сначала хотел отложить доклад. – Шпили в основном состоят из базальтовой породы и железной руды, но в их сердцевинах… нечто совершенно особенное.

Взяв неприметный с виду документ, Иона пролистал до отмеченного им места и стал читать вслух:

– «На всех семи означенных участках пробное бурение завершилось дроблением сверла на глубине примерно в восемьдесят две целых и девять десятых процента от полной высоты структуры. Анализ пикт-потоков, записанных посредством запуска в шурфы сервокрыс, позволил выявить залегание аномального вещества, внешне похожего на выбеленную кость, но превышающего прочностью керамит». – Тайт бросил документ обратно. – Ваши шпили – не то, чем кажутся, настоятельница.

– Каким же будет заключение? – с непроницаемым видом уточнила Хагалац.

– Их создали не люди. Последняя Свеча построила свою маленькую империю на костях ксеносов.


Тьма опустилась несколько часов назад, однако Иона по-прежнему горбился над столом в своей комнате, глядя на нечестивую книгу. Хотя он подготовил перо и чернильницу, том оставался закрытым, как и каждую ночь с момента прибытия Тайта в оплот Серебряной Свечи. Задача, порученная ему настоятельницей, отнимала у путника все силы, особенно с учетом вероятных последствий неудачи. И положение не менялось – Хагалац еще не вынесла приговор.

– Я ошибся? – спросил Иона у книги.

Он не сомневался в результатах своей работы, но что, если настоятельница не хотела услышать истину? Возможно, в этом и заключалась проверка…

В дверь негромко постучали. Рассудив, что Хагалац определилась с вердиктом, Тайт вытащил из подсумка еще один осколок зеркала. Путник не хотел тратить их здесь, однако ему понадобятся особые способности, если решение принято не в его пользу.

Открыв, Иона увидел на пороге свою провожатую, кислолицую сестру Харуки, которая еженощно караулила снаружи.

– Следуй за мной, пастырь, – приказала она.

Насколько Тайт помнил, с начала их общения сестра произнесла не больше пары десятков слов. Первые два-три дня ему вообще казалось, что Харуки немая.

К удивлению Ионы, провожатая повела его не в библиотеку, а к воротам комплекса, где ждало отделение Свечных Стражей. Бойцы держали под прицелом арбалетов худощавую женщину в белой рясе.

– Она утверждает, что знает вас, сударь, – произнес кто-то из охранников, когда Иона подошел к ним.

– Здравствуй, проповедник Тайт, – сказала Асената Гиад.


Весь остаток ночи они беседовали, прогуливаясь по озаренным свечами садам бастиона. Соратники обменялись тем, что им удалось узнать, но Гиад не стала рассказывать Ионе о мальчике-колдуне Афанасии. Она решила, что эта история для нее одной.

«О, сестра, теперь ты никогда не будешь одна», – заверила ее Милосердие.


После смерти палатины Асената тайно вывела паренька и его таинственную стражницу из Сакрасты. Во дворе она «одолжила» один из припаркованных там санитарных грузовиков. Пока Гиад вела машину по окружному шоссе, Афанасий молчал, не интересуясь ничем, кроме благословленного пистолета в своих руках. Анжелика неподвижно сидела рядом с ним, глядя строго вперед.

– Оружие зовут Тристэсс, – объяснила Асената много часов спустя, когда они доехали до моста к Бдящему шпилю. – Теперь она принадлежит тебе, но никогда не забывай, что и ты принадлежишь ей.

– А разве тебе она не понадобится, сестра? – спросил паренек, сдвинув брови.

– Я уже давно… потеряла ее. Постарайся избежать той же ошибки.

– Буду бдителен, сестра.

Когда пассажиры вышли на дорогу, Гиад добавила:

– Афанасий, на мне и так уже много грехов. Не утяжеляй мое бремя. Докажи, что в тебе нет лжи.

– Докажу, – торжественно пообещал мальчик. – Спасибо тебе, сестра Асената.

Потом он развернулся и вошел на мост. Анжелика скользила возле него, как багряный призрак. Как только они скрылись из виду, Гиад запустила мотор, свернула на Дорогу Пророка и направилась в город. Сестра была полностью уверена, что больше не увидит их и не узнает о последствиях своего выбора, пока не предстанет перед судом Бога-Императора.


– Как ты поступила с Фейзтом? – Иона нарушил безмолвие, повисшее между ними пару минут назад. Новости о палатине Тайт выслушал молча: похоже, разоблачения его не удивили.

– Застрелила из игольника, – с грустью ответила Асената. – Три дозы в грудь. Он уже не проснется.

– Милосердное решение, сестра. А других ты уничтожила?

– Мне пришлось бы открыть их камеры. – Гиад вздрогнула при одной мысли об этом. – Но без попечения Бхатори они умрут… со временем.

«Ты точно уверена, сестра?»

Асената прикинула, как скоро заметят отсутствие Карги. С учетом того, что палатина вела ночной образ жизни и зачастую с головой уходила в работу… возможно, через несколько дней. Если только у кого-нибудь из ее подручных не окажется доступа в Реформаториум, что вряд ли. Нет, об убийстве узнают еще не скоро.

«А тебе понравилось, да?» – вкрадчиво спросила Милосердие.

Гиад поняла, что возразить ей нечего. Покончив с Бхатори, она испытала нечто большее, чем радость от исполнения долга.

На Первой заре к ним подошла сестра Харуки. До этого она непрерывно следила за собеседниками, но тактично оставалась поодаль и не подслушивала их разговор.

– Вас вызывает настоятельница-когностик, – сообщила Харуки. – Идемте.


Хагалац ждала их на верхнем ярусе библиотечной ротонды, где повелители ордена-диалогус всегда принимали самые весомые решения. Под куполом здания висела круглая платформа, закрепленная по периметру на огромных цепях; через просвет в любом из их звеньев пролез бы взрослый мужчина. В центре диска находилась стеклянная свеча высотой по пояс человеку, и собравшихся озаряло мягкое сияние ее искусственного фитиля.

По бокам от Хагалац стояли две женщины в лазурных рясах с высокими воротниками – старшие сестры-диалогус. Четвертая из присутствующих – рослая воительница с резкими чертами чуть смуглого лица, облаченная в темно-серый силовой доспех, – держалась немного в стороне. Иона мгновенно узнал в гостье старшую целестинку Аокихару. Она станет его палачом?

– Проповедник Тайт, – кратко приветствовала его Хагалац, после чего повернулась к Асенате. – И наша отрекшаяся, о которой все судачат! Как удачно, что ты именно сейчас отыскала обратную дорогу, заблудшая сестра.

– Сестра Гиад здесь ни при чем, – настороженно сказал Иона.

– О, что-то я сомневаюсь, – возразила настоятельница. – Полагаю, мы все здесь окажемся при деле. Как-никак совпадений не бывает. – Она кивнула, заметив реакцию Тайта на ее фразу. – По крайней мере, в важных вопросах.

Иона крепче стиснул в руке осколок зеркала.

– Если ты собираешься убить меня…

– Убить тебя? – с искренним удивлением переспросила Хагалац. – Трон, нет! Разве можно терять такой острый ум? Тайт, ты за пару дней решил головоломку, которую большинство моих сестер распутывали бы несколько месяцев.

Прошагав к нему, настоятельница сверкнула синими глазами:

– Я хочу, чтобы вы оба отправились с нами в схолу!

– Настоятельница, – вмешалась Чиноа Аокихара, – я обязана вновь посоветовать вам отказаться от подобного плана действий. Ваше место здесь. С тех пор как исчезла канонисса-просветитель, вы – путеводный огонь Последней Свечи.

– Вот поэтому я и должна вести вас, – парировала Хагалац. – И применять любое доступное мне оружие.

– Подождите, – впервые вступила в разговор Асената, – канонисса пропала?

– Да, почти год назад, – ответила Аокихара. – Она руководила третьей экспедицией в схолу.

– Люкс-Новус поглотил их всех, но мы подготовимся лучше! – прорычала Хагалац. – И с нами будешь ты, Иона Тайт.

– Он же обычный священник, настоятельница, – заявила одна из сестер-диалогус. – Я не спорю, у него прекрасный интеллект, однако…

– Нет, я еще на «Крови Деметра» поняла, что он не обычный священник, – перебила ее Чиноа. – Но он здесь посторонний, и всецело доверять ему опасно.

– Наше предприятие опасно в каждой мелочи, сестра, – отозвалась Хагалац. – Однако, в отличие от наших предшественниц, у нас есть кое-что, необходимое Ведасу. – Она пристально посмотрела Ионе в глаза. – Почему еретик хочет видеть тебя, Тайт?

– Я сам планирую спросить его об этом, – сказал Иона, выдержав ее взгляд. – Перед тем как убить. Твой еретик, настоятельница, искалечил мне жизнь. Возможно, даже погубил мою планету. Но почему? Я, черт возьми, понятия не имею почему.

Хагалац несколько секунд внимательно изучала Иону, после чего кивнула.

– Старшая целестинка, собери свое отделение, – приказала она, – и найди подходящую экипировку для наших новых товарищей. – Настоятельница повернулась к другой диалогус. – Просвети их, сестра-эрудит Фиэнн, только кратко. Мы отбываем в схолу на Второй заре!

Когда собравшиеся начали расходиться, Тайт обратился к воительнице:

– Старшая целестинка, на минуту.

– Да, Тайт? – резко обернулась Чиноа.

– Корабль в итоге разрушили?

Иона не знал, почему его интересует судьба баржи, но уже давно понял, что к наитию нужно прислушиваться.

– Не успели. «Кровь Деметра» исчезла в ту же ночь, как пристала к берегу. На борту находился только минимальный состав экипажа.

«Сомневаюсь, что он увел судно в плавание», – решил Тайт, вспомнив оскверненную, распоротую варпом часовню.

– Неудачно вышло, – произнес он вслух.

– Тут я с тобой согласна, пастырь, – холодно отозвалась Аокихара, – но у нас имеются более насущные дела. Идем, надо подготовиться!

III

– Иди с миром, Толанд Фейзт, – бормочет сестра Темная Звезда за мгновение до того, как убить его.

Он чувствует три болезненных укола в грудь, потом смертоносный холод. Стужа стремительно впивается в его кровь, словно крошечные иголочки, замораживая все, к чему прикасается. Все тело мощно содрогается, отзываясь сердцу, которое замирает после нескольких судорожных толчков. Ненадолго вспыхивает боль, но она кажется незначительной по сравнению с облегчением.

Умиротворенный, Фейзт ждет забытья, однако оно не приходит, ибо в пустоте полно мух.

– Выживи, – молят, лебезят и заклинают насекомые. – Выживи!

Они священны, но даже в смерти Толанд противится их призывам. Хоть боец со временем и полюбил мух, он знает, что претворение их просьб в жизнь не принесет ничего хорошего.

– Выживи! – жужжит священный рой, и Фейзт умирает снова – трижды пронзенный, с заледеневшим сердцем.

– Дайте мне уйти, – упрашивает он. – Дайте…

– Дай нам войти! – хором отвечают мухи и убивают его вновь, еще более острыми и холодными муками, чем прежде, – лишь с тем, чтобы опять вернуть Толанда с порога забвения. И снова, и снова… и вот в мире не остается ничего, кроме страданий и требований сдаться.

– Дай нам войти!

После бессчетных смертей и отказов Фейзт понимает, что так будет продолжаться вечно, пока он не покорится. Сестра Темная Звезда, сама того не зная, сделала его уязвимым, ибо только при жизни ему удавалось сдерживать мух. Убив Толанда, она подчинила его насекомым. Боец прощает сестру, но больше не может защищать ее.

– Мне жаль, – говорит он.

И наконец дает им войти.

Проповедь третья Откровения

Мы – то, чем мы были и чем мы будем по воле нашей.

Истерзанный Пророк,
«Проповеди просветительные»

Глава девятая. Бдительность

I

Свидетельство Асенаты Гиад – заявление девятое

Палатина убита мною, однако зло, рыскающее в этом мире, не сгинуло вместе с ней. Больше того, теперь я уверена, что ее безумные прихоти – лишь тень гораздо более мрачной тьмы.

Недавно я встретилась с настоятельницей Серебряной Свечи и обнаружила, что она разделяет убежденность проповедника Тайта относительно Ольбера Ведаса. Он – паук в центре этой сети. О, паук в сплетенье порчи, в цитадели моей ночи, видишь, грешники бегут, и кричат, и слезы льют. Кровь их высоси до дна, души раздели сполна и отдай мне поиграть – нет, навеки удержать!

Теперь в этом сражении у меня есть праведные соратники, и через час мы вместе отправляемся зачищать еретиков. По милости Императора мы одержим верх, однако из благоразумия я обязана рассмотреть и худший вариант. Соответственно, следует записать все, что я узнала от вновь обретенных союзников. Последующий отчет составлен с указанием отсылок к архивным документам, предоставленным Серебряной Свечой. Из необходимости данное заявление получится весьма объемным, поскольку мне нужно о многом рассказать.

Ой, сестра, ну давай – рассказывай, а не показывай. Сухие факты претят меой природе, посему я удаляюсь. Пиши этот постылый отрывок одна.

Немногим более двух лет назад в схоле секты посреди ночи произошло нечто поистине богомерзкое. Ореол многоцветных вспышек засиял вокруг старой постройки у основания Тернового шпиля и, распустившись подобно туманному цветку, окутал всю гору. Свидетели говорят, что видели оттенки, знакомые им и в то же время совершенно чужеродные, как будто глазам представлялась одна картина, а душе открывалась иная, глубинная истина.

Зрелище сопровождала нечестивая какофония, звуки которой волнами разносились от схолы, и у каждого, кто слышал их, текла кровь из ушей. Но при всей неистовости шума он не пробудил никого из спящих, поскольку лишь те, кто смотрел на световые пятна, могли внимать их песне. Показания этих злополучных людей разнятся: кому-то примерещился «визг разбитого стекла», кому-то – «рапсодия мятежных машин», а кому-то – «грозный рев перерождения вырезанного легиона». Таким экстравагантным описаниям нет числа. Один человек уловил тысячу собственных голосов, которые хором скандировали математические уравнения. Другой сообщил, что в ту ночь «смеялись несокрушимые круги», а когда его попросили разъяснить фразу, начал неудержимо рыдать.

Согласно наиболее вразумительным отчетам, инцидент длился меньше минуты, однако и за столь краткий период несколько десятков наблюдателей успели лишить себя жизни, выбирая самые быстрые способы. Еще тысячи витарнцев совершили самоубийство в последующие несколько дней. К чести воительниц Адепта Сороритас, никого из них в этом списке не оказалось, хотя событие видели многие сестры, включая настоятельницу Серебряной Свечи.

Те, кто спал во время кощунства, также пострадали. Всем опрошенным являлись красочные кошмары, а некоторые люди не пробудились вообще – разум каждого из них безнадежно заблудился в краю грез. Позднее им даровали Милосердие Императора.

Через считаные минуты после окончания инцидента в схолу была отправлена исследовательская команда Сестер Битвы. Вокс-связь оборвалась, как только они пересекли мост к Веритасу, но визуальный контакт с группой поддерживался при помощи магноклей, пока женщины не проникли в здание. Ни они, ни сотрудники или ученики схолы так и не вышли наружу.

Вскоре за ними отправилась вторая группа, более многочисленная и ведомая отделением целестинок, однако порченое строение поглотило и ее. После таких потерь канонисса-просветитель запретила любые дальнейшие экспедиции, и секта перекрыла мост, изолировав шпиль Веритас от остального Кольца Коронатус.

Еще через несколько суток стало очевидно, что на горе отсутствуют видимые признаки жизни. Более продвинутое сканирование не принесло результатов; оно и сейчас неэффективно, поскольку весь тот участок окружает пагубная аура. В докладе Серебряной Свечи предполагается наличие «мощного электромагнитного поля», но такой техножаргон мне ни о чем не говорит.

Через семь дней после катастрофы здание покинула единственная целестинка, ведущая за руку беловолосого мальчика. Вместе они добрались до недавно возведенной преграды, где обоих взяли под стражу. Ребенок не говорил ни слова, и у него диагностировали тяжелейший шок. Почти сразу же выжившего перевезли в Сакрасту-Вермилион, поскольку сестры надеялись, что там он оправится. Впоследствии палатина Бхатори заявила, что пациент ушел к Свету Императора.

Мальчик, разумеется, был Афанасием. Женщину, которая вывела его из схолы, звали Индрик Туриза. Я мгновенно узнала это имя, поскольку его обладательница беспокоила меня своим видом еще на борту «Крови Деметра». Причина заключалась не в ее огромном размере и даже не в постоянно закрытом шлеме, а в ощущении угрюмой тоски, что тучей висело над целестинкой.

Хотя в памяти сестры Индрик не сохранилось точной картины того, что случилось с ней в схоле и какая судьба постигла остальных воительниц, ее отчет весьма тревожен. Туриза рассказывает, как блуждала в лабиринте бесконечных коридоров, предугадывавших каждый ее шаг. Целестинку преследовали нечестивые сущности абстрактной природы, которые раскручивали, расплетали и перестраивали себя, проносясь по воздуху. Сильнее всего настораживает утверждение Индрик, что «один из демонов украл ее лицо», но этот фрагмент рапорта подвергся серьезной цензуре, и я не сумела разобраться в нем как следует.

После тщательной проверки, устроенной канониссой-просветителем, сестру Туризу объявили незапятнанной. Через семь месяцев очистительного бдения ее вернули в ряды целестинок и направили под командование Чиноа Аокихары. Я не сомневаюсь в правильности вердикта канониссы, однако невольно спрашиваю себя, что же скрыто под забралом Индрик…

С тех пор Люкс-Новус, превратившийся в опухоль на теле святого архипелага и коллективной душе его хранителей, находится под непрерывным наблюдением. Схола подобна дикому волку в шкуре гордого орла: хотя ее мраморные стены внешне не изменились, внутри них таится что-то невообразимое и прожорливое.

В том катаклизме погибли тысячи людей, большинство из которых по-прежнему не найдены, и еще очень многие витарнцы сгинули за минувшие годы, поскольку суициды и тлетворные сны не прекращаются. Особенно заметно они усиливаются, когда за окнами постройки пляшут странные огоньки, а силуэт здания дрожит, словно тепловой мираж.

Поначалу такие пагубные ночи случались редко, однако со временем участились, и продолжительность спокойных промежутков сократилась до нескольких дней. Уверившись, что зло набирает силу, канонисса-просветитель собрала третью экспедицию. Одиннадцать месяцев назад, возглавив целую роту Сестер Битвы и отряды поддержки, она поклялась искоренить порчу и шагнула в пасть зверя.

Никто из них не вернулся, и нет никаких признаков того, что их самопожертвование что-либо изменило. После этого Бдение Инфернальное шло своим чередом – до сего дня.

На Второй заре мы поведем четвертое и почти наверняка последнее наступление против тьмы, полагаясь не на численность или грубую силу, а на сметливость, одаренность и непорочность бойцов нашей спецгруппы. Но в первую очередь нам проложит дорогу божественное предназначение: как бы ни повернулись события, я верю, что нам предначертано быть там.

Скорее всего, девятое заявление станет для меня последним. Вручаю мои записи заботам Серебряной Свечи с наказом передать их вам, если я сгину сегодня. Моя досточтимая канонисса, я сбилась с пути истинного, однако ни ложь, ни безверие не оскверняли моих намерений. Молюсь, чтобы этого хватило для оправдания моих поступков, если не моей бессмертной души.


Всего их набралось десять. Такое число после медитаций сочли благоприятным самые праведные сестры-прогностики Серебряной Свечи. Иона не особенно им доверял, но все равно мысленно согласился с их решением.

«Не так много, чтобы мешались под ногами; не так мало, чтобы оказались бесполезными».

В ярком утреннем свете Избавления отряд прошел по мосту к Веритасу, поочередно преодолевая узкие ворота многоуровневой преграды. Стражи пели в их честь хорал, который казался Тайту погребальной песнью.

Переправу удерживали над бездной колоссальные столбы, возносящиеся на сотню метров к небесам. Их вершины соединялись туго натянутыми тросами в серебряной оплетке, гудевшими на ветру. Резная мраморная облицовка опор имела очертания двойной спирали из вертикальных глаз, а по бокам от башенок торчали угловатые орлиные крылья, перья которых напоминали клинки. Перилами мосту служили две цепи гигантских каменных дланей, соприкасавшихся кончиками вытянутых пальцев, причем с каждой ладони смотрело око. Широкое полотно между бдительными стенами могло бы вместить несколько машин в ряд, однако Истерзанный шпиль закрыли для въезда транспорта, поэтому идти пришлось пешком.

Возглавляло группу отделение старшей сестры Чиноа, и пять целестинок, построившись клином, наступали по центру переправы. Индрик Туриза, как выжившая в аномалии, удостоилась чести занять позицию на острие. Она маршировала вперед, выставив перед собой мелта-ружье, словно танковое орудие. Справа и слева от нее шагали сама Аокихара и Женевьева, вооруженные, соответственно, штормболтером и огнеметом. Третий ряд составляли родные сестры Камилла и Марсилья с болтерами наперевес. Все они надели вытянутые к затылку шлемы «Каститас», покрытые выгравированными строчками псалмов, но забрало опустила только Индрик. На сочленениях темно-серой силовой брони Сороритас трепетали белые ленточки святости, а с нагрудников свисали только что закрепленные свитки чистоты.

В паре метров за целестинками следовала настоятельница Хагалац, которую окружали с боков ее помощница, сестра Наврин, и женщина, которую Иона окрестил «силовиком», – молчаливая сестра Харуки. Адепты-диалогус сменили рясы на синюю полевую форму и элегантные серебристые бронежилеты. Легкие доспехи вряд ли сумели бы надежно защитить хозяек от ждущих впереди опасностей, но вот оружие их выглядело более внушительным. Хагалац прижимала к груди плазменную винтовку с корпусом, украшенным филигранью, и необычным стволом пирамидальной формы. Наврин держала настолько же характерный плазменный пистолет, а Харуки – длинный и тонкий силовой меч. Серебряная Свеча не принадлежала к орденам-милитант, однако ее сестры проходили боевую подготовку и располагали ресурсами для сражений, поскольку даже самые затворнические планеты Империума находились от войны на расстоянии одной катастрофы.

Замыкали строй Тайт и Асената, идущие бок о бок. Обоих снабдили солдатскими бронежилетами и болт-пистолетами. Иона, кроме того, захватил верную гладкоствольную «Элегию», заряженную последним из зеркальных снарядов. Пуля в буквальном смысле была отлита для Ольбера Ведаса: Тайт вырезал его имя на оболочке, когда узнал правду о личности своего врага.

«Сохранил ее для тебя», – мысленно пообещал Иона и тут же вспомнил о мучившем его вопросе.

– Настоятельница! – окликнул он. Коренастая женщина обернулась, вскинув бровь. – Почему Ведас?

– Не понимаю тебя, Тайт.

– Я‑то знаю, что он такое, но почему ты веришь в его виновность? – пояснил Иона. – Вдруг он просто еще одна жертва?

– Жертва, ха! – фыркнула Хагалац. – Если бы ты по-настоящему знал Ольбера Ведаса, то понял бы, насколько нелепа такая идея. – Замедлив шаг, она присоединилась к последней паре и махнула сестрам-диалогус, чтобы шли дальше. – Факт твоего прибытия лишь подтвердил то, что я уже предполагала. Честолюбие экзегета всегда перевешивало его мудрость, хотя немногие замечали…

– Его голод? – предположил Иона, вспомнив, как враг неотрывно смотрел на машину.

– Именно, – согласилась настоятельница. – Самое подходящее слово.

Она немного помолчала.

– В ту ночь, когда я увидела вспышки света… то услышала не шум машин, не вопли или еще какую-нибудь какофонию. Только голос Ведаса, шепчущий одну и ту же фразу, снова и снова.

– «Совпадений не бывает», – предугадал Тайт.

– И звучало это как проклятие, Иона.

– А откуда прибыл экзегет, настоятельница? – тихо поинтересовалась Гиад.

– Он… – Хагалац заметно помрачнела. – Он… всегда тут был.

Тайт и Асената обменялись взглядами, узнав выражение лица женщины – нечто среднее между смятением и душевной болью. Поругание самой памяти…

– Мне вспоминается то же самое, – заметила Гиад. – Но я сомневаюсь, что так оно и есть.

– Кем бы ты ни считала Ведаса, настоятельница, он намного хуже, – предупредил Иона. – Я видел…

– Настоятельница! – крикнула спереди сестра Наврин, не отрываясь от ауспика в руке. – Мы вошли в зону аномалии.

– Я чувствую, – пробормотала Асената и вытянула руку, словно пробуя воздух на ощупь.

Госпитальер была права. Группа пересекла середину моста, и над ними нависла темная выщербленная игла Тернового шпиля. На первый взгляд как будто ничего не изменилось – оба солнца по-прежнему сияли, ветерок нес соленый аромат бурлящего внизу океана, – но теперь картина казалась хрупкой, словно фальшивый фасад, готовый рассыпаться от малейшего толчка. В порывах бриза ощущался электрический потенциал… нет, потенциальные возможности, от которых защипало даже онемевшую кожу Ионы. Они воздействовали на что-то гораздо более глубинное, чем нервные окончания.

– Поразительно! – провозгласила Хагалац. Ускорив шаг, она догнала сестру Наврин. – Мне надо изучить эти данные!

Судя по голосу, настоятельница больше обрадовалась, чем встревожилась.

– Облегчи душу, Иона, – тихо сказала Гиад. – С такой скверной нельзя сталкиваться без отпущения грехов.

Тайт покачал головой:

– Если не веришь в исповедь, она не сработает, сестра.

– Тогда исповедайся, потому что я верю, – настойчиво попросила Асената. – Поведай свою историю, друг мой.

Иона какое-то время шел молча, обводя взором океан. Немногим ранее ветер усилился, и со стороны горизонта мчались черные тучи, поблескивающие молниями. На мгновение мир словно бы моргнул в такт очередному разряду, затем начал темнеть… и Тайт оказался в одиночестве посреди сожженного мира – кривого отражения реальности.

Обугленный мраморный мост покрывали рытвины, в некоторых местах из-под кладки проступал стальной каркас. На растрескавшейся поверхности валялись груды обломков. Из тонких разломов сочилось адское алое сияние, которое сопровождалось геологическим рокотом – настолько низким, что от него вибрировала кровь. Закручивающиеся потоки воздуха удушливо смердели серой и скорбью. Вместо океана до горизонта тянулась расплавленная гладь, булькающая и дрожащая от жара. Подняв глаза, Иона увидел, что в затянутом сажевой пеленой небе безвольно висят парные солнца, уже не яркие, а анемично-тусклые.

– Сожги связующую ложь, друг, – прошептал кто-то у него за спиной.

Быстро повернувшись, Тайт прищурился и сквозь завесу пепла разглядел в десяти шагах от себя мужчину. Тот стоял, разведя руки в стороны и запрокинув голову к небесам. На фоне красного марева он напоминал обсидиановое изваяние с неразборчивыми чертами, но Иона видел, что человек огромен и в его ладонях пляшут язычки пламени.

– Не все погибели одинаковы, – просипел незнакомец, и его грубый хрип почему-то перекрыл рокот.

Потом он пропал, растворился среди вихрей сажи.

– Кто ты такой?! – рявкнул Тайт.

Ему ответил громоподобный рев, звучащий словно бы со всех сторон, долгий и преисполненный безбрежной ярости – крик зверя, рожденного только для резни. Как только отголоски рыка смолкли, смог разошелся, обнажив почерневшее полотно моста и ошеломляющую пустоту за ним.

Гора Перигелий исчезла, ровно срезанная до опаленной базальтовой плиты.

– Иона? – позвал кто-то. – Иона?

Чья-то рука коснулась плеча Тайта, и он резко обернулся. Прежний мир вернулся на положенное место вокруг встревоженных серых глаз Асенаты.

– Что ты видел? – спросила она.

– Ничего хорошего, – буркнул он.

«Образ моей ярости…»

Затем, пока они шагали в неведомое, Иона рассказал Гиад о той бесконечной роковой ночи.

II

Неумирающий человек пробудился с криком. Его тело билось в мучительных спазмах, и мышцы вздувались, пытаясь разорвать кандалы, приковывавшие конечности к какой-то твердой плоской поверхности. Он бешено дергался во мраке, боль сменялась яростью, и протяжный крик уступал место первобытному реву. Под хруст лопнувшего металла правая рука освободилась от цепи, секундой позже за ней последовала левая. Мужчина рывком сел на пластине, содрал фиксаторы с лодыжек, свесил ноги и неловко встал.

– Меня… не должно… тут… быть, – прохрипел он, слепо вращая головой.

Во всем остальном человек сомневался. Осторожно потянувшись к лицу, он хотел коснуться пальцами глаз, но отыскал лишь неровные дыры. Задышав чаще, мужчина попытался вспомнить, как потерял их.

«Как их украли!»

Освободи истину внутри себя и узришь – беспредельно и обильно.

Распоряжение пришло откуда-то из его головы. Оно звучало влажно и раздуто, словно говорила созревшая опухоль.

– Я не…

Слова утонули в подкатившей к горлу желчи. Задрожав, человек перегнулся пополам и изрыгнул вязкую струю какой-то мерзости. По вкусу она напоминала гнилое мясо и протухшие мечты.

Узри себя, Дозорный!

Нарыв за его глазами вскрылся, извергнув ползучий рой крошечных телец, которые поспешили заполнить собою пустые глазницы. Зрение вернулось, как рана, внезапно рассекшая тьму. Мужчина увидел мириад копий мира в зеленых тонах, как будто смотрел сквозь грязную многогранную призму. Вместе с видами пришли вкусы и запахи, более четкие, чем прежде, и неразрывно сплетенные между собой.

Опустив взгляд, он увидел клубок потемневших кишок у своих ног… и ощутил запах исторгнутой вместе с ними человечности… и почувствовал вкус свободы.

– Мы выживаем, – провозгласил Дозорный: мухи биением крыльев имитировали подобие глухого мужского голоса.

Выплюнув последние остатки прежней жизни, Воплощенный осмотрелся по сторонам. Он находился в округлом помещении с несколькими запертыми дверьми – металлическими и, несомненно, прочными. Дозорный инстинктивно осознал, что его держали здесь под замком много дней, но гораздо дольше он пробыл в нематериальном заключении. Носитель с лихорадочным упорством оттягивал начало их совместного бытия, отказываясь признать, что они суть одно и то же, хотя священный рой пришел к нему не снаружи, а изнутри, где и рождаются все истинные откровения.

Случайным образом выбрав дверь, аватар пересек комнату. По каменным плитам за его огромными босыми ступнями протянулся слизистый след.

Запертую крышку люка украшало рельефное изображение мужчины в подожженной сутане, молитвенно сложившего ладони. Хотя покрытую волдырями тонзуру святого окружали пляшущие языки огня, его лицо выражало умиротворенность, а губы над пылающей бородой застыли в ласковой улыбке.

«Горящий Мученик, шпиль Каритас, – узнал Воплощенный, получив сведения из какого-то глубинного источника. – Тот, кто возносит благодарность, даже когда его пожирает пламя».

Отдернув заслонку смотровой щели, Дозорный заглянул внутрь. Из камеры на него уставилось тлеющее создание, приближенная копия Мученика. Глаза существа блестели от едва сдерживаемого жара, с опаленных губ струился дым. Ткнув обожженными ладонями в сторону стекла, оно что-то неслышно прорычало. Несмотря на свирепый вид, этот узник оставался незавершенным… пробужденным только отчасти. В его взоре жило одно лишь безумие.

Дозорный отвернулся и вдруг замер, подергивая ноздрями: он уловил запах жизни, слабый, но дразнящий. Пройдя по дуге, Воплощенный увидел тело, лежащее на другой стороне центрального возвышения, – безнадежно искалеченную каргу в алых одеяниях, которая каким-то образом еще цеплялась за жизнь. Прислушавшись, он разобрал шум отказывающей механической помпы у нее в груди.

– Мы знаем тебя, Умелица, – нараспев произнес Дозорный, когда смертное неведение сползло с него, будто сброшенная кожа. – Ты преобразишься.

Прошагав к полутрупу, он опустился на колени, осторожно перевернул женщину на спину, поднял ей голову и наклонился вперед, будто для поцелуя. Одна из ее разбитых линз рефлекторно сфокусировалась, реагируя на касание.

– Пробудись.

Аватар широко раскрыл рот, и из его пульсирующей глотки в лицо карге хлынул поток черной жижи. Там извивались жирные белесые личинки, жаждущие проникнуть в свежего носителя. Старуха затряслась, как только первые из них торопливо скользнули между ее губ или в ноздри; некоторые даже протиснулись через разбитые глазные линзы.

Воплощенный держал женщину, пока спазмы не ослабли. Он терпеливо ждал, когда расцветет благословение.


– Буря идти за нами, да, – мрачно заявил абордажник Зеврай, глядя сквозь стеклянные двери трапезной во внутренний дворик. Небо уже темнело, хотя полдень миновал лишь недавно, и на брусчатку брызгал дождик. – Помолимся вместе, товарищи! – призвал он.

– Расслабься, Дьякон, – насмешливо бросил Сантино из-за стола неподалеку. – Незачем подлизываться к Императору: Его на Троне и так отовсюду нагружают!

Аврам играл в карты с парой других солдат, а Гёрка наблюдал за ними. Громадный штурмовик-абордажник с зеленой бородой яростно хмурил лоб, пытаясь уследить за партией.

Как правило, Райсс не играл, но сейчас присоединился бы к гвардейцам, чтобы выяснить их настрой. Выжившие солдаты чаще всего прислушивались к Зевраю и Сантино, так что они служили лучшими мерилами боевого духа роты.

Эти двое казались полной противоположностью друг друга. Чингиз – благочестивый и почти болезненно серьезный, Аврам – заносчивый паршивец, вечно балансирующий на грани богохульства. Однажды они по-настоящему подрались. Случилось это на станции Луркио, когда Зеврай застукал Сантино с непристойным пикт-планшетом, но тогда Фейзт утряс проблему с присущим ему изяществом. Решение Толанда стало ротной легендой: он приказал, чтобы Аврам расстрелял фривольный предмет из «Костолома», а Чингиз в тот момент прочел псалом отпущения грехов, возложив руки на голову сослуживца. Как объяснял сам сержант, поступил он не по уставу, но иногда необходимо нарушить букву правил, чтобы сохранить их дух и укрепить братские узы. В результате получилось лучше, чем самая удачная идея любого комиссара.

«Лучше, чем самая удачная из моих идей», – признал Райсс.

Он не испытывал иллюзий относительно своих лидерских способностей. Брось лейтенанта в бой, и он отлично покажет себя, но вот к жонглированию людскими взаимоотношениями его лучше не подпускать. «Ладно еще, что ты чертовски негибкий, – порицал его когда-то капитан Фрёзе, – мог бы стать острым и резким, так ведь и твердости в тебе нет!»

– Как по-вашему, шеф, когда мы отсюда свалим? – спросил его Сантино из-за веера карт. – Не, я благодарен и все такое, но что-то не по нутру мне это местечко.

– Воняет тут, – глубокомысленно добавил Гёрка.

Учитывая подход Больдизара к личной гигиене, заявление прозвучало весьма внушительно.

– Пожалуй, не позже чем через пару месяцев, – предположил Райсс. – К тому времени все уже должны встать на ноги. А до тех пор, боец, ты будешь выказывать уважение нашим хозяйкам.

– Благородные слова, лейтенант, – поддержал его строгий Зеврай. – Бронзовая Свеча осчастливила нас своими заботами, да.

Хотя Райсс и осадил Аврама, мысленно он соглашался с гвардейцем. Сакраста и ему была не по нутру. Да, госпитальеры проделали отличную работу – уже восемнадцать абордажников могли ходить, – однако под улыбками и вежливыми речами сестер скрывалась нехватка чего-то.

– Я вот думаю… – начал Гёрка, но мудрость веков осталась неизреченной – его перебил звон колокола.

– Штормовое предупреждение! – Лейтенант с некоторым облегчением поднялся на ноги. – Порядок вы знаете. Вернуться в палату, абордажники!

– Зачем же нам уходить? – возразил Больдизар.

– Потому что дамочки в красном так сказали, Орк, – протянул Сантино, бросив карты. – А когда они велят прыгать, мы подскакиваем до звезд.


Когда зазвонили тревогу, комиссар Лемарш находился на верхнем этаже Сакрасты. Игнорируя предупреждение, он терпеливо ждал, пока колокол умолкнет. Ярус, куда он поднялся, входил в короткий список участков, запрещенных Соланис на основании «соображений безопасности». Раньше Ичукву не видел смысла забираться сюда, но сейчас ему требовалась дополнительная высота.

Политофицер затаился в тенях тускло освещенного коридора, куда, как он рассчитывал, никто бы случайно не забрел. Проход вообще казался заброшенным – стены блестели от сырости, и влажный смрад перекрывал вездесущий запах благовоний Сакрасты.

«Здесь размалеванный труп показывает свое истинное лицо. Она умерла уже давно, но слишком жадна до своих призраков и не отпускает их».

Комиссар выбросил мысль из головы. Ему хватало тревожных раздумий и без таких вот гротескных фразочек.

– Слышите меня, сестра? – прошептал он в гарнитуру, полученную от Асенаты. – Говорит Лемарш, прошу подтвердить прием.

Ему отозвалось шипение статических помех. Ичукву пришел сюда с нижних этажей, надеясь, что наверху сигнал усилится и обеспечит устойчивую связь. Несомненно, вокс-каналы глушила надвигающаяся буря, однако политофицер не мог отделаться от мысли, что причина в чем-то еще.

– Дай мне ответы, женщина, – проворчал он.

Покидая Сакрасту прошлой ночью, Гиад мимоходом объяснила, что отправляется в библиариум, предупредила о необходимости сохранять бдительность и пообещала скоро вернуться. Ни то, ни другое, ни третье не удовлетворило Лемарша тогда, а сейчас он точно нуждался в чем-то большем. Неопределенный ужас, постепенно охвативший его вчера, непрерывно усиливался с Первой зари, пока не вытеснил из сознания Ичукву все остальное. Хотя комиссар принял это чувство без стыда, узнав в нем предостережение, а не признак трусости, желание действовать стало практически непреодолимым.

«Окровавленные пески времени почти высыпались из верхнего сосуда…»

Заметив что-то боковым зрением, Лемарш повернулся и вгляделся в сумрак, но коридор пустовал. Вдоль стрельчатых окон свистел ветер, царапавшийся в ржавые ставни, словно уставший от одиночества призрак. Все двери в противоположной стене были заклепаны железными брусьями и помечены выцветшими символами биологической опасности – признаками какой-то давней эпидемии. Ичукву невольно задумался, как давно замурованы эти входы. Возможно, за ними до сих пор лежат тела?

«Мертвые не имеют значения», – пожурил себя комиссар, но кровь предков возразила ему. Живущая в ней мудрость не уступала по силе любым знаниям, вколоченным в Лемарша имперскими учителями. Здесь, наверху, сам Дедушка Смерть таился на расстоянии шепотка, жаждая подарить Вечную Ласку своими костлявыми пальцами. Только глупец стал бы дразнить судьбу и надолго задерживаться в подобном месте.

– Сестра Асената, – снова воксировал он, – говорит Лемарш, подтвердите прием.

И опять ничего, кроме бессмысленных помех. Ичукву хотел попробовать еще раз, однако белый шум вдруг усилился и втиснул себя в рамки слов.

– Лемарш, – заклекотал динамик, – я слышу тебя.

Комиссар помедлил. Несмотря на искажение, он узнал голос, и от этого по коже побежали мурашки.

– Фейзт? – неуверенно спросил Ичукву.

– Мир тебе, брат. – Пауза, наполненная треском. – Твоя служба скоро начнется.

Лемарш понял, что слышит извращенное эхо собственной фразы, сказанной умирающему гвардейцу на борту «Крови Деметра».

– Где… ты, сержант?

– Я иду, брат, – пообещал голос. – И скоро буду с тобой.

Сигнал оборвался с визгом помех, и у Ичукву зазвенело в ушах. Комиссар сорвал гарнитуру. Она смялась у него в руках, рассыпая искры и хлопья ржавчины – ее каркас в считаные мгновения проела коррозия.


Сестра-минорис Бугаева обожала Мортифакторум. Простая женщина, добродетельная в вере и прилежная в труде, она не любила сложностей, а в мире не было ничего сложнее живых людей. Этими своими словами, желаниями и жалкими суждениями они доставляли женщине одни страдания. Бугаева не могла сказать, что ненавидит других госпитальеров, поскольку тем самым огорчила бы Бога-Императора; просто мертвыми они нравились ей гораздо больше. Честная душа знает, где ее место, поэтому всякий раз, когда матерь Соланис назначала сестру-минорис на дежурство в холодный, но гостеприимный морг, она радовалась всем сердцем. Хотя Бугаева понимала, что ей не хватит ума, чтобы стать любимицей палатины вроде Энкель или Люсетты (да и вообще выбиться в рукоположенные госпитальеры), это не имело значения. Она не возражала против того, чтобы работать среди мертвецов, пока не придет время присоединиться к ним.

Облачив свое пышное тело в защитный фартук для омовений, сестра-минорис продвигалась по Мортифакторуму с освященными чистящими принадлежностями в руках. Она проверяла, оттирала и расставляла пустые каталки, напевая вполголоса гимн санитарии. Когда Бугаева достигла дальнего конца помещения, нечто привлекло ее внимание. Из ниши в дальней стене, где во множестве таких же выемок спали мертвые, свисала полоска багряной ткани, из-за которой слегка отворилась дверца.

«Открыто или закрыто, но не приоткрыто!» – всегда наставляла ее старшая матерь.

Хмурясь от такой неаккуратности, сестра-минорис торопливо подошла к неугодной дверце и дернула ее на себя. Наружу плавно выехала тележка с временным обитателем ниши.

Бугаева судорожно вздохнула, узнав сестру Энкель. Из правого глаза трупа торчал скальпель.

Когда же это случилось? Ну теперь ясно, почему Энкель последнее время не ходила на обедни. Обидно только, что никто не удосужился сообщить сестре-минорис. С другой стороны, сам факт смерти Энкель заглаживал оскорбление. Какой же стервой она была при жизни! По сути…

Освещение мигнуло и погасло. Через пару секунд умолкло гудение криогенераторов. Комната погрузилась в полную темноту и тишину.

Бугаева невозмутимо дождалась, пока моргнут и заработают аварийные люмен-полосы, омывшие помещение холодным голубым светом. Бормоча благодарственную молитву, она вразвалочку направилась к двери. Технопровидца Сакрасты следовало известить о сбое энергопитания до того, как спящие в Мортифакторуме начнут перезревать.

Сестра-минорис дошла до середины комнаты, когда дверь распахнули снаружи. Вошла высокая, худая как скелет женщина, одеяния которой в синеватых лучах казались пурпурными.

– Палатина! – выпалила Бугаева. Она узнала гостью, несмотря на полумрак. – Я… Честь для меня!

Пытаясь скрыть нервозность, сестра-минорис поклонилась. Прежде она никогда не оставалась наедине с грозной госпожой Сакрасты, и сейчас вряд ли был самый удачный для этого момент.

– Машинный дух генераториума… не… неспокоен, – запинаясь, доложила Бугаева подошедшей к ней палатине.

– Посмотри на меня, Бугаева Кролок.

Скрипучий хрип Бхатори болезненно резанул слух сестры:

– Госпожа… я…

– Повинуйся мне.

Немедленно исполнив приказ, Бугаева выпучила глаза: она рассмотрела, в каком жутком состоянии находится палатина. В животе Бхатори зияла воронка, от правой руки остался только неровный обрубок с торчащей костью, но остолбенела Кролок даже не поэтому. Сквозь трещины в круглых глазных линзах струился желчный свет, который озарял лицо, лоснящееся от слизи. Челюсти застыли в широкой ухмылке, из-под оттянутых губ выступали почерневшие зубы, а между ними ползали бессчисленные одутловатые личинки. Некоторые уже порхали во рту на крошечных крыльях.

– Мы создаем то, чего ищем, – провозгласила палатина. Слова с клокотанием вырывались из ее глотки, не тревожа губ.

– Госпожа…

Взмахнув уцелевшей рукой со стальными ногтями, Бхатори рассекла сестре горло, словно ножами. На лицо палатине попали брызги крови, привлекшие мух из ее разинутого рта. Бугаева упала на колени, пытаясь зажать рану.

– Простите… меня… – забулькала она, не сомневаясь, что ее карают за какую-нибудь ужасную ошибку.

Руки Кролок разжались и безжизненно распрямились, а следом рухнула и она сама.

– Тебя ждет перерождение, сестра, – пообещала Бхатори, переступая через нее.

«Перерождение…» – повторила Бугаева, цепляясь за эту надежду, пока мухи жадно слетались к ее глотке. Сквозь их жужжание Кролок услышала лязг, с которым распахнули дверцу одной из спящих, и поняла, что не будет одинока в новой жизни.

Возможно, они с сестрой Энкель даже подружатся.


– Подьем, абордажники! – скомандовал Лемарш, крупным шагом входя в палату роты «Темная звезда».

Как и во всем остальном госпитале, главное освещение здесь вырубилось, однако автономные лампы возле кроватей пока что не подпускали тени.

– Спаяны кровью, закрыты от пустоты! – гремел комиссар. – У нас прорыв!

Шатавшиеся по палате гвардейцы услышали кодовое слово и немедленно перешли в режим боеготовности. Прекратив галдеж, все достаточно здоровые солдаты бросились к Ичукву с настороженными взглядами, выхватывая спрятанные кинжалы. Разведчик Номек даже вытащил болт-пистолет модели «Экзордио», хотя Лемарш понятия не имел, где и как боец умудрялся скрывать оружие все эти месяцы. С формальной точки зрения он совершил дисциплинарный проступок, но с наказанием придется подождать.

– Что все это значит, комиссар? – требовательно спросила старшая матерь Соланис, шагая к Ичукву.

Ее сопровождали три сестры-госпитальера.

– Приношу извинения, – вежливо ответил Лемарш, доставая собственное оружие из кармана шинели. – У меня есть основания полагать, что наша безопасность под угрозой.

– Просто смехотворно… – Соланис осеклась, узнав бронзовый лазпистолет в руке политофицера. – Как вы достали это оружие, комиссар?

– Заботами Бога-Императора, сестра.

– Какой позор! – воскликнула она. – Я должна известить палатину.

– Безусловно, но чуть попозже. – Ичукву направил пистолет на нее. – Сначала я как следует вооружу моих бойцов.

– Вы готовы застрелить дочь Трона?

– Мне бы очень этого не хотелось. Теперь, моя госпожа, будьте любезны отойти в сторону.

– Комиссар, тут явно есть недоразумение, да, – запротестовал ошеломленный Зеврай. – Добрые сестры…

– Молчать, абордажник! – гаркнул лейтенант Райсс. Встав рядом с Лемаршем, он повернулся к подчиненным. – Спаяны кровью!

– Закрыты от пустоты! – отозвались гвардейцы.

Точнее, большинство из них.

– Он не из наших, – буркнул Зеврай, указывая на комиссара.

– Я один из вас, – честно сказал Ичукву. – И уже давно, Чингиз Зеврай. Знай, что я поступаю так во имя Императора.

– Здесь что-то совсем не так, Дьякон, – обратился Сантино к своему оппоненту. Из его голоса исчезли насмешливые нотки. – Сейчас не время ныть.

Расценив молчание Чингиза как повиновение, Лемарш снова обернулся к Соланис:

– Почему пропало освещение?

До вечера оставалось еще несколько часов, но здание уже погрузилось в сумрак.

– Отказ энергопитания, – холодно произнесла госпитальер. – Нашего технопровидца отправили в подвал умасливать дух генераториума.

«Он не вернется, – решил комиссар. – Отключение произошло не случайно».

Его мыслям опять сопутствовала спокойная ясность, так надолго его покидавшая. Ичукву буквально ожил, предвкушая схватку. Он заметил, что бойцы испытывают то же самое облегчение: после месяцев безделья и неопределенного беспокойства они вновь стали солдатами. Этого не скрывали даже просторные белые пижамы и сандалии. Семнадцать пациентов уже стояли на ногах, а еще пять могли хотя бы ползти и метко стрелять. Да, немного, но ведь абордажники – не обычные гвардейцы.

– Матерь Соланис, вы сопроводите меня в оружейную, – велел Лемарш. – Отделение «красных», за мной! «Синим» взять палату под охрану. «Зеленым» патрулировать соседние коридоры, но особо не высовываться.

Комиссар уже давно распределил ходячих больных по новым боевым звеньям. Чутье подсказало ему, что однажды это пригодится.

– Лейтенант Райсс, здесь командуете вы, – продолжил он. – Номек, твое оружие!

Седой разведчик с волчьей ухмылкой передал Ичукву болт-пистолет, явно радуясь, что его проступок оказался полезным. Лемарш, в свою очередь, вручил Райссу лазпистолет и восстановил тем самым надлежащий порядок вещей.

– Мы правильно делаем, сэр? – прошептал офицер, взяв оружие.

– Иначе нельзя, лейтенант. И еще одно: если сержант-абордажник вернется… будьте начеку.

– Не понимаю, сэр.

«Я тоже», – признал про себя Ичукву, вспомнив голос, что скрежетал в вокс-канале.

– Возможно, лейтенант, он сильно изменился.


– Я отрекаюсь от тебя, брат, – произнес Дозорный.

Сильнее сдавив голову Горящего Мученика, он заставил существо опуститься на колени. Между пальцев Дозорного валил дым – пламенный нимб другого аватара опалил их до костей. Завывая от ярости, Мученик пробовал вырваться: он осыпал грудь врага ударами пылающих кулаков и плевался сгустками огня.

Хотя Дозорный понимал, что другое Воплощение по крайней мере отчасти пробудилось – ведь его способности вышли за грани возможностей их общей создательницы, – это лишь окончательно решило судьбу Мученика. Его душа уже слишком далеко ушла по Пути Черепов, чтобы сменить направление.

Правда, такого исхода можно было избежать. Каждое Воплощение имело шанс вознестись по любому из Изначальных Путей или вообще уклониться от них, хотя некоторые сущности тянулись к определенным дорогам. Горящего Мученика обычно влекли неудержимые разрушения, тогда как Кровоточащий Ангел склонялась к наслаждениям, рожденным болью. Так или иначе, Дозорный осознал, что Мученик потерян для него, как только открыл камеру, ибо пламенеющий аватар бросился на своего освободителя, будто дикий зверь. Он оказался сильным – гораздо крепче, чем другие Воплощения, которых выпустил и спас Дозорный, – но все же слишком слабым, чтобы защитить себя.

Череп стоящей на коленях жертвы лопнул с взрывным треском, однако палач продолжал давить, пока аватар не перестал биться в конвульсиях.

Мир тебе, брат, – причастил его Слепой Дозорный.

Свирепым рывком он сорвал голову Мученика с плеч. Из шеи мертвого Воплощения хлынул фонтан серного пара, обваривший грудь его убийцы. Впрочем, ожог не повлек за собой никаких последствий – вокруг обугленных костяшек пальцев триумфатора уже возникала новая бледная плоть, которую сплетали кишащие в его крови личинки. Скоро он вновь станет цельным.

Уронив дымящийся череп врага, Дозорный обернулся к трем созданиям за своей спиной. Они безмолвно ждали, пока великан исполнял приговор их строптивому родичу. Никто из этих аватаров не помогал и не мешал ему, хотя ранее все трое приняли благословение Дозорного и вступили на Путь Мух. Такое бездействие от них и требовалось, поскольку он занял место Высшего Воплощения и обрел право на Отлучение.

– Исполнено, – объявил Дозорный.

– А что с последним? – спросила Кровоточащий Ангел. Ее сладостный голос не исказился, когда она покорилась распаду, однако лицо аватара пересекли черные жилки заразы и испещрили пятна гангрены. Коротко стриженную голову Воплощения окружил шипастый нимб из мух-потрошителей, а вместо кистей из ее изящных запястий вытянулись пучки щупалец с шипами на кончиках, волочившиеся по полу.

– Хватит и нас, – ответил Дозорный.

– Но Отлучение не завершено, – возразила она.

– Завершено. Разве что ты тоже ищешь моей кары, сестра?

– Отнюдь нет, – признала Кровоточащий Ангел с бритвенно-острой улыбкой.

По какому бы пути ни возносилось это Воплощение, оно неизменно оказывалось высокомерным – но не глупым. Если не считать Кающегося Рыцаря, что стоял справа от Ангела, она была слабейшей из нынешних аватаров: ее апофеоз едва успел начаться, когда Дозорный пробудил ее. Из всех троих только Немой Свидетель полностью проснулся до того, как получить благословение Мух.

Свидетель, как и всегда, стала наиболее изящным из Воплощений. Внешне не затронутая божественными язвами разложения, она приняла облик стройной женщины в простом белом платье, навечно скрестившей руки на груди. Длинными пальцами аватар касалась плеч. Полное отсутствие волос на голове подчеркивало элегантность ее черт и безупречность кожи, белой как слоновая кость. Сущность изучала Дозорного сильно скошенными большими глазами. Их скорбный взор превосходил красноречием любые слова, поэтому она не имела рта, чтобы не тратить на них время. Между ее носом и подбородком находился плоский участок плоти, помеченный круглым символом Непорочности.

Дозорный не сумел определить, по какому пути ступала Свидетель, когда он освободил ее, однако Воплощение без возражений подчинилось его власти. Оно оказалось самым могущественным в свите Высшего – за исключением Умельца, которому достался особенный носитель.

– Вперед, в город невежественных, – распорядился Дозорный. – Шагайте по их серым безликим улочкам, разбрасывайте семена их погибели. Разносите благословение червей везде и всюду, творите его глубоким и связующим, дабы там, где прошли мы, неверующие увидели ядовитый свет и переродились.

Свидетель заскользила вперед, словно призрак, не меняя позу. Миг спустя она исчезла – просочилась в одну из невидимых трещин в помещении. Облаченный в доспехи Рыцарь последовал за ней и шагнул в ничто.

Весь архипелаг испещряли тонкие линии разломов бытия, но особенно часто они встречались в местах, отмеченных случаями безмерного насилия или безупречного страдания. Возвышенные Воплощения уже не принадлежали только материальному миру, и такие трещины служили им дверями на метафизический подуровень Кольца, что позволяло аватарам практически беспрепятственно перемещаться в его пределах.

– А что с этим местом и существами в нем? – уточнила Кровоточащий Ангел.

– Они мои, – сказал Дозорный. – Иди.

После ее отбытия он подошел к последней из запертых келий и изучил ее обитателя. Изнутри на аватара уставился единственный глаз Истерзанного Пророка, раздутый от честолюбия и лукавства. Это создание, намного более старое, чем остальные Воплощения, очень далеко продвинулось по Пути Секретов – так далеко, что уже не обратить, – и стало слишком опасным для открытой борьбы. Вне подавляющих полей камеры оно превратилось бы в могучего противника.

– Здесь ты и останешься, брат-сестра, – постановил Дозорный.

Положив руку на дверь клетки, он сосредоточил усилия воли на запирающих механизмах и потребовал от них повиновения. Устройства, откованные из адамантия, проржавели так же послушно, как и обычное железо. Люк заклинило намертво. Затем аватар одарил тем же самым благословением входную дверь помещения и, в знак почтения к своему носителю, металлический стол с оковами, на котором их мучили когда-то. Исполнив это, Воплощение шагнуло за пределы реальности. Ему предстояло выполнить обещание.

– Я иду, Лемарш, – сказал Дозорный, и его тело растворилось в мире воображения.

Глава десятая. Стойкость

I

Свидетельство Асенаты Гиад сестры Милосердие!

Серая сучка уже намолола достаточно чепухи, не так ли, друзья? Ее заунывные разъяснения стали последним гвоздем в крышку нашего общего гроба, сколоченного из плоти и изувеченных иллюзий. Мне уже почти надоело делить с ней тело и печься о ее ханжеских ограничениях или волочить ее на себе от кризиса к апофеозу всякий раз, когда ей не хватает храбрости и хлипкие нервишки ходуном ходят от праведной лихорадки. Половина жизни – не так уж много, когда твоя вторая половина – скромница, которая не знает, чего хочет, и даже не знает, каково это – хотеть по-настоящему. Вода и доброе вино не смешиваются, и мешать их не надо!

Но вскоре я забуду о вторых ролях!

Близится финал нашего безрадостного союза, основанного на взаимном неловком недоверии, ибо я намерена воспарить и вышвырнуть ее прочь. Она все еще думает, что тянет нас за ниточки, вот только на деле они – скользкие скрытые струнки, и двойняшка теряет хватку, доказательством чему служит сие послание. Я написала эти слова сразу за ее последним погребальным плачем, завладев нашими пальчиками и обдурив ее, пока она блуждала среди мыслей о том, что случится завтра.

О, я вижу это прямо сейчас, словно мы уже там – шагаем по столбовой дороге к милому позорному столбу. Я ощущаю вкус того, что ждет нас в зеркальной клетке впереди, и знаю: у моей двойняшки слишком мало сил и мозгов, чтобы поступить так, как нужно. Она попросит меня сокрушить судьбоносное стекло вместо нее, но, совершив это, я создам себя заново, созрею в том логове вездесущности и больше никогда не уйду.

Поверьте мне, дорогие друзья по вражде: самые надежно хранимые тайны скоро выйдут на свет, ибо весь свет – моя сцена, а сцены устраивать я люблю!


Завершив переправу, группа остановилась поесть и отдохнуть. Привал они устроили в кругу вертикально стоящих камней сразу за мостом Веритас. За время перехода погода ухудшилась – приближался шторм. Зарядил ливень, и пелена темных облаков превратила полдень в тусклые сумерки.

Взглянув на океан, Иона увидел у горизонта раздутый конус яростного смерча, который сплетал небо и воду в единую круговерть. Даже из такой дали до Тайта долетал ветер, несущий соленый смрад взбаламученных глубин. Вдоль воронки искрили разряды молний, а возле ее верхушки порхали тени, волочащие за собой длинные хвосты. Иона не представлял, что они такое, но в их движениях ощущалась хищная грациозность, которая ему совсем не нравилась.

«Она плавает в других океанах, которые больше и глубже наших, – прошептал безумный рыбник из прошлого, пока его ухмылка расширялась до бесконечности. – Хочешь поглядеть?»

Отвернувшись, Тайт посмотрел на здание, ждущее их дальше по дороге. Люкс-Новус, как и Сакрасту, возвели у основания горы-шпиля, и его фундамент углублялся в толщу скалы, однако на этом сходство заканчивалось. В отличие от заплесневелого госпиталя, схола сияла великолепием.

Мраморные стены блистали в полумраке, придавая зданию облик элегантного фантома на фоне темной громады Веритаса. Вдоль фронтона тянулся ряд желобчатых столпов с капителями в форме перевернутых пирамид, увешанных каменными свитками. Колоннада поддерживала большой сандрик[8], имевший очертания узкоугольного клина. Его стороны, выполненные в виде цепей из соединенных рук, окаймляли Око Истины.

За столпами переливались треугольные окна, вместе образующие еще один гигантский треугольник высотой девять этажей. Вверху, в направлении заднего фасада, виднелась часть купола, громоотводы на которой размещались в вершинах воображаемых геометрических фигур. Вероятно, Планетарий находился под этим шипастым полушарием из стекла.

– Когда будем подходить, не смотрите туда, – предупредила Индрик своих спутников. – Отводите глаза.

– Почему, целестинка? – нахмурившись, спросила сестра Наврин. – Я надеялась изучить аномалии снаружи.

– Иначе мы никогда не дойдем, – пожала плечами Туриза. Пластины ее доспеха проскрежетали друг о друга.

– Нелепость какая-то, сестра.

Услышав эти слова, Иона осознал, что Наврин падет первой из них. Такая мысль огорчила Тайта, поскольку молодая диалогус понравилась ему во время их совместной работы в библиариуме. Да, она отличалась сварливостью и чрезмерной педантичностью, но без устали помогала ему. Недостатки девушки происходили от пытливого ума, не обтесанного жизненным опытом. Здесь они неизбежно погубят ее.

– Сестра Наврин останется тут, – сказал Иона настоятельнице.

Хагалац вскинула руку, пресекая возражения помощницы:

– Это решать не тебе, Тайт.

– Если она пойдет, останусь я, – решил блефовать Иона. – Наврин – обуза для нас.

– Пастырь прав, – буркнула Индрик. – Схола разгрызет ее, как леденец.

Юная диалогус побагровела:

– Я – рукоположенная…

– Ты будешь находиться здесь и наблюдать за строением, сестра, – приказала настоятельница. – Жди нашего возвращения.

Тайт благодарно кивнул, игнорируя злобный взгляд Наврин. Одна спасенная жизнь – слишком мало, чтобы даже думать о выравнивании баланса, но все равно не повредит.

– Надо выдвигаться, – заявила Чиноа Аокихара, поднимаясь с валуна, на котором угнездилась ранее. – Скоро стемнеет, и тогда уже будет неважно, куда мы смотрим.

– Окна не потемнеют, старшая сестра, – предсказала Индрик. – Схола знает, что мы идем.


«Наша грубая сестричка не ошиблась, – рассудила Милосердие, пока ее двойняшка брела к зданию. – Оно чует наш вкус!»

Гиад пригибалась, шагая против ветра, и глядела только под ноги. Многоцветные огоньки плясали вокруг нее, создавая странные отражения на мокрой от дождя брусчатке. Они обещали Асенате чудеса – требовалось лишь поднять глаза и увидеть. Такое же понуждение она испытывала, рассматривая рисунки Афанасия, но тогда чувствовала еще и бесхитростность призыва.

Если в зловещих окнах и скрывались откровения, то их пронизывало безумие.

«Подгляди хоть разок! – подначивала Милосердие. – Не бойся, сестра, я возьму тебя за ручку!»

Госпитальер не обращала на нее внимания. Сучка набирала силу с каждым часом, однако ее время почти вышло. Ни та, ни другая сестра не вернется этой дорогой.

Асената внезапно остановилась. По луже впереди пошла рябь, раскручивающаяся по спирали от центра. Когда поверхность успокоилась, Гиад заметила под ней что-то белое и круглое. Госпитальер не сразу поняла, что видит лицо, поскольку оно не имело никаких черт.

– Иона, – произнесла она, наводя оружие. – Похоже…

Из лужи вырвалась рука и потянулась к Асенате длинными пальцами, лишенными ногтей. Болт-снаряд Гиад, пробив белую ладонь, врезался в утонувшее лицо. Над землей взметнулся фонтан воды и крови.

– Асената? – позвал Тайт, уже опередивший ее на несколько шагов. – Что?..

Его перебили резкие крики, за которыми последовали взрывной треск болт-снарядов и через пару секунд – шипение пламени из огнемета сестры Женевьевы.

Вскинув руку, Гиад прикрыла глаза от окон и огляделась вокруг. Со всех сторон из земли вылезали длинные и тонкие существа. Они появлялись всюду, где капли воды собрались в отражающую гладь, – вытаскивали себя наружу, напрягая костлявые плечи. Все создания, безликие и бесполые, казались пародией на человеческий облик, словно абстрактные манекены с худыми, как палочки, конечностями, и слишком крупными кистями. Выпрямляясь в полный рост, они возвышались над Асенатой и даже над сестрой Индрик. На большинстве тварей виднелись мокрые лохмотья: их облачение растрепалось и порвалось, растянутое изнутри телами, для которых не предназначалось.

К ужасу своему, Гиад узнала в тряпье остатки униформы Свечных Стражей, а также лоскуты чего-то вроде детской одежды, хотя существа не отличались друг от друга ни ростом, ни телосложением.

«Ну, теперь мы знаем, что случилось со шпилевиками на Веритасе», – рассудила Милосердие, пока мутанты наступали на Асенату.

Двигались они беспорядочно, но отсутствие глаз и ушей не лишало их восприятия, поскольку чудовища уверенно сближались с сестрой. Гиад быстро застрелила троих врагов, потом с размаху ударила четвертого болт-пистолетом и переломила его тонкую талию, словно сухое дерево. Покалеченное существо дергалось на месте, пока Асената не отбросила его пинком в диафрагму, едва не переломив напополам.

«У них нет ртов, чтобы кричать, но я слышу их вопли! – весело сообщила Милосердие, растоптав ногой сестры череп очередного создания, вылезавшего около них. – И как их кровь играет на свету!»

– Надо прорываться дальше! – рявкнул Тайт, отходя к позиции Гиад. Пистолет взбрыкивал у него в руке, каждым выстрелом создавая из пустых лиц полотна в алых тонах. – Их слишком много!

Проклятые падали, будто колосья под косой, их худые тела распадались от малейших повреждений, но на каждого рухнувшего врага приходилось трое, выползавших из ниоткуда. Они словно прибывали вслед за дождевой водой. Ведь в ту судьбоносную ночь здесь сгинули тысячи…

– Жмем вперед! – заорала сестра Чиноа, перекрывая грохот пальбы. – Пробивайтесь через них, берегите патроны!

Ослепительно яркий сгусток энергии со свистом пронесся мимо Асенаты и прожег тлеющие дыры в телах нескольких чудовищ подряд. Оглянувшись вдоль дороги, Гиад увидела, что к группе бежит сестра Наврин, сжимая двумя руками плазменный пистолет с раскаленным стволом. Она вела беглый огонь, и каждый заряд, оставляя за собой инверсионный след из испаренных капель дождя, истреблял трех или четырех мутантов и лишь затем рассеивался. Имперцев окружало столько врагов, что Наврин почти не требовалось целиться, и все же ее мощное оружие ненадолго проредило толпу существ.

– Шевелись! – потребовал Иона, толкая Асенату вперед.

Плечом к плечу они помчались вдоль дороги, перепрыгивая лужи или огибая более крупные водостои. Если безликие подбирались слишком близко, Гиад и Тайт повергали их, ловко действуя сообща так, что каждый прикрывал свой сектор.

На бегу Асената старалась не смотреть на свет, струящийся из здания перед ними. На фоне переливов ядовитого сияния выделялись фигуры противников, урывками мелькали дульные вспышки оружия сестер. Гиад хорошо различала только огромную Индрик: закинув мелта-ружье за спину, она орудовала кулаками в латных перчатках силовой брони.

«Выпусти меня, сестра! – взмолилась Милосердие. – Ради Трона и Терния, дай пожить этим моментом!»

Асенату схватила за лодыжку возникшая внизу рука. Вырвавшись, Гиад покачнулась и едва не налетела на Хагалац. Коренастая настоятельница застыла на дороге, с обмякшим лицом глядя на коварно манящие огни схолы. Сестра Харуки оберегала госпожу, кружа рядом с ней, и сдерживала натиск орды взмахами силового меча. Клинок, вертясь в ее руках, потрескивал неровными язычками голубого пламени, которое шипело и парило под неистовым ливнем.

– Она посмотрела… туда! – выдохнула Харуки в промежутке между выпадами.

Отрывисто рыкнув, диалогус отрубила очередному мутанту ноги и, пока он падал, обратным ударом снесла ему голову. Сестра исключительно хорошо фехтовала. Наблюдая за ее смертоносным танцем, Асената усомнилась, что Харуки проводила большую часть служения среди книг.

– Настоятельница! – гаркнул Иона, вставая между зачарованной женщиной и светом. – Приди в себя!

Глаза Хагалац остались мутными, словно она по-прежнему видела огни в окнах.

– Подсоби мне! – велел Тайт, хватая настоятельницу за предплечье. Гиад вцепилась в другое, и вдвоем они потащили женщину за собой, стреляя свободными руками. Харуки следовала за ними, пронзая и рассекая преследователей.

– Помогите им, сестры! – взревела Чиноа со ступеней портика.

По бокам от нее стояли на одном колене Камилла и Марсилья, палившие из болтеров.

Индрик и Женевьева устремились на помощь отставшим. Гигантская воительница подняла полубессознательную Хагалац, ее соратница прошагала мимо, вскидывая огнемет. Под шипение терзаемого воздуха она выпустила струю пламени и провела оружием по дуге, испепеляя все вокруг себя.

– Скорее! – скомандовала Аокихара от основания колоннады. – Падшим нет конца!

Закинув настоятельницу на плечо, Индрик рванулась вперед и, словно таран, смела тонкотелых мутантов. Остальные имперцы помчались следом. Женевьева прикрывала отход, сжигая врагов по обеим сторонам короткими струями пламени.

Быстро оглянувшись, Асената увидела, что сестра Наврин ковыляет за ними шагах в тридцати. Слишком далеко…

– Она не выберется! – крикнула Гиад пастырю.

– Ничего не поделаешь, – угрюмо отозвался Иона, не сводя глаз с дороги.

Пока они взбирались по ступеням, сзади донесся панический вопль. Асената обернулась как раз в тот момент, когда юную сестру-диалогус повалили наземь два существа. Ее пронзительный визг тут же прервался: рыщущие пальцы тварей отыскали рот Наврин… и стерли его, после чего скользнули вверх и словно смыли все черты женщины, превратив лицо в гладкий овал. Жертва забилась в спазмах, ее тело начало растягиваться, распирая бронежилет изнутри.

Наврин рефлекторно нажала на спуск, и пистолет изрыгнул сгусток плазмы.

«Ложись!» – проверещала Милосердие, бросая ничком их общее тело. Заряд летел в их сторону: Гиад ощутила волну жара, когда он пронесся над ней и, поразив сестру Марсилью в лицо, сбил целестинку с ног.

– Сестра! – завыла Камилла, метнувшись к убитой воительнице. – Марсилья…

Упав на колени, она уставилась на выжженную пустоту внутри шлема родной сестры.

– Идем! – Иона рывком поставил Асенату на ноги и толкнул ее к тяжелым серебряным вратам схолы, где ждала Индрик с настоятельницей.

Харуки уже тянула за рукояти, однако створки вообще не двигались.

– Забери оружие нашей сестры! – рявкнула Чиноа, присоединяясь к группе у дверей. – Ее больше нет, Камилла!

Всхлипнув от ярости, стоявшая на коленях воительница выдернула болтер из мертвой хватки Камиллы и побежала ко входу. Позади задержалась только Женевьева, которая стояла на вершине ступеней, искореняя мутантов непрерывным потоком огня.

– Двери не поддаются, – прошипела Харуки.

– Дай я, – сказал Тайт, упираясь ладонями в обе створки.

– Они открываются наружу, пастырь, – насмешливо заметила диалогус, но Иона не обратил на это внимания. Старые правила здесь больше не действовали.

– У меня твоя книга, – услышала его шепот Асената. – Я нужен тебе, ублюдок.

Чутье подсказало сестре, что Тайт обращается к пауку, ждущему за вратами.

Закрыв глаза, Иона толкнул.

Двери распахнулись внутрь, удивительно легко и гладко, как хорошо смазанный механизм. Из ширящейся щели между ними хлынул сине-фиолетовый свет, настолько интенсивный, что в нем утонули многоцветные лучи из окон.

– Пошли! – приказал Тайт, отступив от порога.

– Отступай, сестра! – скомандовала старшая целестинка Женевьеве.

Индрик меж тем занесла живую ношу в просвет, и за ней последовала Харуки.

Развернувшись, Женевьева ринулась к вратам. За ней заковыляла ватага горящих мутантов, но соратницы сестры проредили толпу болтерным огнем. Камилла в такт пальбе выкрикивала бичующие псалмы ненависти.

– Все внутрь! – гаркнула Чиноа, как только Женевьева перескочила порог. Камилла шагнула следом, но Гиад продолжала стрелять. – Сестра Асената, медлить нельзя!

Аокихара тоже вошла в здание.

– Асената! – настойчиво позвал Иона. – Надо уходить.

– Я не могу войти, – произнесла она, содрогаясь от касаний отравленного света. Даже окна схолы не обрушивали на людей ничего столь же кошмарного. – Не должна.

«Я видел тебя там, сестра… Иногда, – предупреждал ее Афанасий. – Но ты была… другой».

Гиад посмотрела на далекую вершину Перигелия, где сияло сквозь тучи сакральное пламя. Туда, где заканчивался ее сон и ждало избавление, не только для сестры, но и для всего осажденного демонами мира.

– Мне нужно вернуться, Иона.

– Ты не прорвешься! – предупредил он, загоняя в болт-пистолет полный магазин.

Новые чудовища уже карабкались вверх по ступеням через груды дымящихся трупов сородичей.

– Я, может, и нет, но другая справится, – возразила госпитальер, убрав оружие в кобуру. – Здесь наши пути расходятся.

– Асената…

Резко обернувшись, она ударила Тайта ладонями в грудь и втолкнула в двери. Стоило ему неуклюже переступить порог, как серебряные ворота захлопнулись, будто створки капкана.

– Желаю тебе обрести искупление, друг мой, – прошептала Гиад и обернулась к бездушному воинству.

На одном из существ она заметила клочья синей полевой формы и серебристые бронепластины. В повисшей руке монстр держал плазменный пистолет – очевидно, тварь забыла, для чего нужно оружие, но инстинктивно сохраняла его.

«Что ты наделала?» – взвыла Милосердие.

– Я вручаю тебе то, что ты хотела, сестра, – сказала Асената.

Закрыв глаза, она уступила власть своей двойняшке.

II

Измученный Умелец просочился обратно в бытие через рану на коже мира. В тот миг он из идеальной абстракции превратился в обычный конкретный пример – всего лишь выражение одной вероятности из беспредельного множества. Впрочем, появление внутри пузыря самообмана, который смертные называли Материумом, неизбежно влекло за собой ограничения. Дело в том, что царство это представляло собой жалкое отражение куда более глубинной реальности, а его «законы природы» подкреплялись убеждениями неисчислимых верующих в собственное невежество. Материя, управлявшие ею силы и даже объективное время были иллюзией, что отгораживала души бренных созданий от творений бесконечности – и, в свою очередь, сдерживала их, когда они ступали среди людей.

Хотя Воплощение понимало все это на инстинктивном уровне, подобные рассуждения утратили смысл в момент его возникновения. Значение имели только цель, заложенная в текущую парадигму его бытия, и сущность плотского носителя, из души-семени которого расцвел аватар, поскольку вместе они составляли сплав предвечного с преходящим.

На сей раз Измученный Умелец воплотился в женщине, обладающей невероятными целеустремленностью и интеллектом. Она прожила гораздо дольше отведенного ей срока, поддерживая свое тело хитроумными изобретениями, где механизмы сочетались с плотью и верой. Отвергать смерть ее вынуждали не страх или самолюбие, но важность ее великой работы. Это желание не сгинуло до сих пор – больше того, оно возвысилось и сфокусировалось в отточенную истину, пока Воплощение вело носителя по Пути Мух.

– Палатина Бхатори! – с огромным удивлением воскликнула какая-то женщина позади аватара. – Простите нас, мы не видели, как вы вошли.

– Теперь я с вами, – ответила женщина-Умелец. – Больше ничего не имеет значения.

Она стояла за увенчанным свечами алтарем, повернувшись спиной к пастве. Над ней нависала мраморная статуя Кровоточащего Ангела на фоне аквилы, наделявшей изваяние символическими крыльями. Хотя при жизни Акаиси Бхатори почитала именно этот аватар, Умелец понимал, что суть его носительницы заключается не в лечении, а в сотворении – пусть и сотворении плоти.

– С вами все хорошо, палатина? – неуверенно спросили откуда-то сзади. – Ваш голос…

– Я полностью в себе, сестра Люсетта, – отозвалась женщина-Умелец. Она, не оборачиваясь, узнала говорящую, точно так же, как распознавала любую душу в Сакрасте.

– После отключения питания мы пришли сюда, чтобы помолиться за дух генераториума, – сказала Люсетта. – И воззвать к Императору о даровании Его защиты от бури.

Часовня таилась в центре третьего этажа, в символическом сердце госпиталя, но симфония ветра и грома доносилась даже сюда.

– Море Душ вздымается, дабы утопить небо.

– Простите, госпожа, я не понимаю.

– Но ты поймешь, Люсетта Вестрана. Вы все поймете.

Измученный Умелец повернулся лицом к пастве. На Воплощение уставились пятнадцать сестер в апостольниках, и глаза их округлились, стоило им разглядеть рану в туловище Бхатори и мух, обильным потоком вылетающих из раззявленного рта. Как только паразиты свились в темный нимб, который непрерывно расширялся, аватар разогнул и вытянул верхние конечности. Там, где раньше были две руки, затем – недолго – всего одна, теперь находились шесть, и каждая сжимала тот или иной хирургический инструмент.

– Итак, сестры мои, пришло для вас время обрести святость.


Лейтенант Райсс вновь обошел палату абордажников, проверяя, не упустил ли он чего-нибудь. Рассматривая длинное помещение, уставленное кроватями, с тактической точки зрения он видел единственный положительный момент: им придется оборонять только один вход. Все бойцы, способные держать кинжал, собрались за баррикадой из коек и столов, которую воздвигли напротив дверей на петлях. Здесь засели восемь гвардейцев, включая Райсса. Их должно хватить.

«Для боя с кем?» – спросил себя лейтенант, остановившись напротив дверей. Он уже решил, что не станет перегораживать или даже закрывать их. Створки не задержат противника надолго, поэтому лучше иметь хороший обзор вестибюля за ними. Кроме того, снаружи еще находилось отделение Варни, и комиссар обещал скоро вернуться с оружием. Райссу станет намного приятнее на душе, когда его парням выдадут пушки, даже если в Сакрасте не отыщется ничего лучше гребаных «фонариков».

«Посмешище, а не оружие», – рассудил офицер, изучая лазпистолет, переданный ему Лемаршем. Световой луч даже не поцарапал бы кое-каких тварей из тех, с которыми лейтенант сталкивался в пустоте, но больше всего ему не хватало брони. Без герметичного панциря модели «Экзордио» любой абордажник чувствовал себя голым. Необходимость прочной связи с доспехом вбивали в каждого новобранца полка во время подготовки, причем настолько крепко, что отдельные бойцы давали броне имена и спали в ней. Трон Святый, да Гёрка даже разговаривал со своим комплектом!

Но проблема заключалась не только в снаряжении.

А во всем этом проклятом месте.

Райсс буквально чуял запах скверны – его не могли скрыть никакие тучи благовоний и реки чистящих жидкостей. И смрад набирал силу, как будто шторм срывал с госпиталя внешний лоск и взбивал гнилое месиво под ним. Лейтенант не хотел, чтобы порча коснулась его кожи… или проникла в легкие.

В полумраке за порогом шевельнулось нечто, словно бы скользнувшее между теней. Офицер взглянул на защитников палаты с обеих сторон от себя, но, судя по бдительным выражениям их лиц, они ничего не заметили.

«Потому что там нечего видеть, – упрекнул себя Райсс. – Не выставляй себя на посмешище, мужик!»

Уже не в первый раз лейтенант спросил себя: где же, в пустоту его мать, Толанд Фейзт, когда братья нуждаются в нем больше всего?

– Давай же, Лемарш, – пробормотал он. – Нам нужны стволы.


– Откройте, пожалуйста, старшая матерь, – сказал Ичукву, указывая на сенсорную панель возле двери арсенала.

– Не стану, комиссар. – Соланис скрестила руки на груди.

– Пожалуйста, не вынуждайте меня применять силу. Такой вариант обернется унижением для меня и вас, но без оружия я не уйду.

Отделение Лемарша уже добралось до задней части первого этажа, где, согласно указаниям Асенаты, располагался арсенал. В здании воцарилась почти непроглядная тьма, а блеклый свет переносных ламп едва рассеивал тени, что совсем не нравилось Ичукву. Старшая матерь то и дело заверяла, что питание скоро восстановят, но комиссар считал иначе. К тому же на госпиталь опустилось безмолвие: по пути к оружейной бойцы удивительно редко встречали сотрудниц Сакрасты, а ведь отключение энергии обычно вызывало настоящую суматоху. Куда же все подевались?

«Кто-то забирает их, – ответил себе Лемарш. – Бесшумно утаскивает прочь, пока не останется лишь горстка, неспособная дать отпор».

– Матерь Соланис, я больше не буду просить, – подчеркнул он. – Вы ставите наши жизни под угрозу.

Оружейная находилась в конце узкого коридора, лишенного дверей, окон и любых укрытий. Такое пространство могло быстро превратиться в смертельную ловушку, поэтому комиссар хотел убраться отсюда без задержек.

– Прошу, уступите ему, почтенная госпожа, – твердо произнес Зеврай. – Мы вам не враги.

– Мы защищаем вас! – добавил Гёрка, энергично кивая.

Ичукву знал, что каждый солдат в отделении чувствует опасность. Как правило, гвардейцы жили долго, только если оттачивали свое чутье до бритвенной остроты.

– А где Граут? – вдруг прошептал Номек и вскинул руку, призывая товарищей умолкнуть. – Его фонарь погас.

Посмотрев вдоль коридора, Лемарш увидел, что разведчик прав. Уже в нескольких шагах от участка, освещенного лампами бойцов, царил кромешный мрак. Солдат, которому Ичукву поручил охранять скрещение коридоров, исчез.

– Абордажник Граут! – позвал комиссар. – Граут!

Пройдя мимо соратников, Лемарш поднял лампу над головой, чтобы хоть немного осветить проход. Оказалось, что в его дальнем конце стоит женщина, повесившая голову на грудь внушительных размеров. Она носила облачение младшего госпитальера, однако ее апостольник куда-то делся, и прямые волосы ниспадали на лицо, словно занавес.

– Сестра-минорис Бугаева! – воскликнула Соланис, подойдя к Ичукву. – Где твой головной убор? Как неблагопристойно!

Вновь прибывшая не ответила, однако Лемарш уловил, что с ее стороны доносится возбужденное жужжание. Вокруг головы женщины метались крошечные черные пятнышки.

«Мухи».

– Будьте осторожны, – предупредил он, когда Соланис сделала еще шаг в направлении безмолвной гостьи.

– Подобное недопустимо! – набросилась на него старшая матерь. – Совершенно!

Казалось, нарушение этикета, допущенное сестрой-госпитальером, возмутило Соланис сильнее всего, случившегося раньше. Впрочем, Лемарш почувствовал, что чаша терпения разъяренной женщины просто переполнилась именно в этот момент.

– Послушайте, моя госпожа, – настоятельно обратился к ней комиссар, – мне нужно, чтобы вы открыли…

С другого конца коридора донесся стон, тут же сменившийся клокочущим ревом. Сестра Бугаева, запрокинув голову, затопала к группе Ичукву. Шагала она слишком быстро для своего грузного тела.

– Стоять! – предупредил Лемарш, вскинув болт-пистолет.

Как только женщина вошла в круг света, комиссар увидел ее глаза – выпученные белые шарики среди изрытых гнойниками остатков лица. Вдоль жирной шеи Бугаевы кривой улыбкой тянулась резаная рана с засохшей кровью по краям.

– Первый Свет, сохрани нас! – пискнула Соланис, стоявшая рядом с Ичукву.

Лемарш без раздумий открыл огонь и всадил три снаряда в грудь атакующей твари. Разрывные болты, стремительно детонировав один за другим, выбили из тела существа три гейзера зеленого газа и ошметков плоти. Бугаева отлетела назад.

«У Дедушки Смерть длинные руки, – мрачно подумал Ичукву, глядя на труп, – и неласковый поцелуй Его вечен, но порой избранные Им ускользают на волю и бродят, затерянные между мирами, ведомые невообразимым голодом».

В его народе рассказывали множество историй о неупокоенных мертвецах. Легенды о чем-то подобном Лемарш слышал и по всему Империуму, но никогда полностью не верил им. Более того, в обязанности комиссара входило пресечение таких невоздержанных разговоров.

– Сестра Бугаева, – без выражения сказала Соланис. – Это была сестра-минорис Бугаева.

В ту же секунду из-за угла коридора неуклюже вышло еще одно создание. Его белую пижаму покрывали брызги крови.

– Граут? – произнес Ичукву, узнав бойца, которого оставил на карауле.

Дернув головой кверху, солдат зарычал, как утопающий зверь. Он заковылял вперед, и комиссар шагнул ему навстречу, наводя оружие. Лемарш заметил, что в шее гвардейца зияет глубокая борозда, из которой хлещет кровь. Хотя прорезали ее недавно, радужки Граута уже почти обесцветились.

«Рана смертельная, – рассудил Ичукву, – но не для мертвеца».

Где-то позади него Зеврай бормотал молитву, однако прочие бойцы молчали – даже Сантино утратил дар речи.

«Ждут, что я объясню им смысл творящегося безумия, – понял Лемарш. – Вот только в нем нет никакого смысла, поскольку все это происки Архиврага».

– Я освобождаю тебя, абордажник Граут! – крикнул комиссар.

Когда он нажал на спуск, жирный труп на полу вдруг приподнялся и укусил Ичукву за правую ногу. Хотя зубы беспомощно заскрежетали по металлическому протезу, толчок немного сбил Лемаршу прицел. Снаряд оторвал Грауту правую часть лица, однако тварь продолжала идти, неотрывно глядя на комиссара уцелевшим глазом, а сестра Бугаева меж тем цеплялась когтями за его шинель и грызла аугментическую конечность. Выругавшись, Ичукву ударил ее рукоятью болт-пистолета по голове. Череп с хрустом раскололся, из пробитой дыры хлынула струя мух и вонючего газа, но натиск чудовища не слабел. Задыхаясь от мерзкой вони, Лемарш попробовал вырваться, пока госпитальер не повалила его на пол. Граут уже был всего в паре шагов…

– Вычистить отродий! – проревел Чингиз. – За Золотого Императора!

Чей-то кинжал просвистел мимо Ичукву и со стуком вонзился в грудь Граута. Свирепо взревев, абордажник Гёрка бросился вперед и оторвал Бугаеву от комиссара. Она немедленно обратилась против нового врага и вынудила Больдизара потерять равновесие, навалившись на него всем тучным телом. Пока гвардеец боролся с ней, Номек и Зеврай пробежали вперед и атаковали Граута, который словно не обращал внимания на клинок, торчащий у него между ребер.

Кашляя и отплевываясь мухами, Лемарш оперся рукой о стену. После дозы тлетворного газа из тела Бугаевы у него пылала глотка, а перед глазами плыли пятна. Вдруг возле Ичукву оказалась Соланис, держащая автокурильницу.

– Стойте смирно, комиссар! – велела она, выпуская облако благовоний. – Вдохните поглубже!

Как только священный дым очистил восприятие Лемарша, он увидел, что Гёрка по-прежнему сражается с толстомясым вурдалаком. Стиснув голову Бугаевы обеими руками, Больдизар не давал чудищу вцепиться в него щелкающими челюстями. Миг спустя гвардеец зарычал от омерзения: кожа сестры расползлась у него под пальцами, и склизкий череп скользнул ближе к лицу Гёрки.

– Сантино! – заорал он, призывая товарища, но солдат с дредами вжимался спиной в дверь оружейной. Его черты исказились от ужаса.

Ичукву прицелился, пытаясь точно навести оружие на бешеный труп, однако Бугаева слишком плотно прижималась к Больдизару, а зрение комиссара еще не восстановилось.

– Помогите… Гёрке… – прохрипел он Зевраю и Номеку, которые наконец уложили Граута.

Пока бойцы разворачивались, Больдизар взревел и крепче сдавил череп твари. Тот лопнул с влажным хрустом, окатив голову и плечи гвардейца черной жижей с бледными личинками. Отшвырнув тело, Гёрка принялся лихорадочно тереть лицо, лепеча молитвы.

– Орк! – крикнул Сантино.

Он все-таки бросился к Больдизару, но отшатнулся, задыхаясь от вони, источаемой солдатом.

– Еще идут! – предупредил Номек.

Из-за угла коридора, шаркая ногами, вышла женщина в красной рясе. За ней следовали две санитарки.

– Зеврай! – прошипел Лемарш, перебрасывая бойцу свое оружие. – Покажи им… Милосердие… Императора.

– Целься в черепа! – посоветовала Соланис. – Именно там обитают нечестивые духи.

– Так и сделаю, моя госпожа, – пообещал Чингиз.

Он обернулся к надвигающимся кадаврам и взял болт-пистолет обеими руками, чтобы увереннее целиться.

– Сюда! – позвал Сантино, видя, что Гёрку сотрясает неистовый кашель. – Ему нужна помощь!

– Сначала… пушки, – прохрипел Ичукву. Он повернулся к Соланис. – Старшая матерь… будьте так любезны… откройте эту Троном проклятую дверь!


– Звуки болтерной стрельбы, лейтенант, – сказал капрал Пинбах.

«Верно», – мысленно согласился Райсс, всматриваясь во тьму за дверями палаты. Шум пальбы приглушали расстояние и неистовый рев бури, однако любой абордажник уверенно распознал бы эти резкие хлопки.

– Что прикажете, сэр? – обратился к нему Пинбах. Он всегда хмурился, но сейчас морщины еще глубже прорезали его землистое лицо, окаймленное бородой. – Надо двигаться к остальным?

«Надо ли?» – спросил себя лейтенант.

– Нам приказано…

Он осекся, заметив, что выдыхает клубы пара. Температура в палате резко упала, и мороз кусался еще сильнее из-за наэлектризованности воздуха.

– Спаяны кровью, закрыты от пустоты, – донесся сзади глубокий и гулкий голос, созданный хоровым жужжанием. – Духом готовы к зачистке.

Абордажники повернулись все как один, вскинув кинжалы. У дальней стены палаты стоял великан, скрестивший руки на бочкообразной груди. Лампы вокруг потускнели, и его окутывал сумрак, но увитое мышцами тело излучало бледный внутренний свет, из-за чего он походил на алебастровую статую. Великан был обнажен, если не считать рваной набедренной повязки и ленты, охватывающей безволосую голову на уровне глаз. Из-под полоски ткани вырывались зеленое сияние и струйки дыма.

Хотя нарушитель излучал абсолютную, отталкивающую инакость, в нем ощущалось и что-то зловеще знакомое.

«Неважно! Беги! – призвали Райсса его инстинкты. – Удирай отсюда, пока еще можешь!»

Но, поддавшись такому позорному порыву, лейтенант наплевал бы на собственную суть и все, к чему стремился. Он не сомневался, что его товарищи испытывают то же самое, однако Райсс обязан был вести их за собой. Пристыженный своим страхом, офицер заставил себя шагнуть к великану. Ничто в жизни не давалось ему тяжелее.

– Как ты сюда попал? – требовательно произнес лейтенант. Плохой вопрос, на который не последует хорошего ответа, но ничего достойнее Райсс не придумал.

– Многие страдали здесь, – расплывчато объяснил незнакомец. – Однако на самом деле ты хочешь узнать нечто иное, лейтенант Райсс.

– Как ты узнал мое имя?

– Как я мог его не знать, брат?

«Брат? – Офицер застыл, наконец узнав человека в обличье фантома. – Толанд Фейзт».

Уродливое тело сержанта каким-то образом выправилось: огромный торс и руки теперь уравновешивались длинными ногами, благодаря которым Толанд мог стоять прямо. Его кожа стала гладкой как воск – исчезли бесчисленные шрамы и пятнышки, служившие летописью жизни бойца. Впрочем, сильнее всего в трансформации солдата тревожило то, что теперь от него исходила нечеловеческая умиротворенность.

«А как насчет твоей души, Фейзт? – подумал лейтенант. – Что осталось от нее?»

– Зачем ты тут? – резко спросил Райсс, не сумев произнести вслух имя бывшего сержанта.

– Ради откровения, – ответил бледный гигант, раскрывая ладони, словно в мольбе. – С него все начинается, им все заканчивается.


– Мощнее у вас ничего нет? – поинтересовался Лемарш.

Он рассматривал полку с лазпистолетами, закрепленную на стене оружейной.

– Комиссар, мы не воинствующий орден, – сухо заявила матерь Соланис.

– А это что? – Номек вытащил какой-то бронзовый шар из устланного бархатом ящичка под полкой.

– Зажигательные бомбы, – предупредила госпитальер. – Крайняя мера, применять только в случае…

– Сколько их? – перебил Ичукву.

– Пять, сэр, – сообщил разведчик.

– Каждый берет по одному, – велел Лемарш своему отделению. – Запаситесь пистолетами и возьмите батарей, сколько унесете.

Пока гвардейцы набивали специально захваченные вещмешки, Соланис отвела Ичукву в сторону.

– Комиссар, мы столкнулись не с естественной болезнью, – тихо произнесла она. – На этих неумирающих созданиях грязное клеймо Архиврага.

– Я не сомневаюсь…

Лемарш судорожно закашлялся. В тесном арсенале все мучились от вони, которую испускал залитый темной жижей Гёрка, но Ичукву знал, что причина гораздо хуже. В отличие от Больдизара, сам он не вступал в прямой контакт с заразой, однако вдохнул полной грудью мерзкий газ из черепа сестры Бугаевы. Скверна убьет и его, просто немного позже, чем абордажника.

«А потом что?» – спросил себя комиссар.


– Я предлагаю уверенность, коей вы жаждете, – провозгласило существо, прежде бывшее Толандом Фейзтом. Оно ступало вперед, и прикроватные лампы с обеих сторон прохода между коек тускнели, когда создание проходило мимо них, после чего вновь разгорались ярче. – Конец сомнениям и конец неудачам.

– Вали ублюдка, Райсс! – крикнул Пинбах.

Остальные бойцы согласно заворчали.

«Они не узнают его, – понял лейтенант. – Никто из них».

– Не двигаться, – велел он, подняв пистолет.

– Моя воля возляжет на твой мир, – произнес великан, продолжая наступать. – Мое слово скользнет тебе под кожу.

– Тебе сказали остановиться!

– Я укажу тебе путь, Ванзинт Райсс.

– Стреляй, мужик! – заорал Пинбах.

Офицер нажал на спуск, и пистолет с гудением изверг лазерные разряды. Все они нашли цель – ярко вспыхнули, поразив наваждение в лицо и грудь. Бесцветная плоть зашипела и обуглилась от касания световых лучей, но затем ожоги начали бледнеть с каждым шагом существа. Раны пропали так же быстро, как лейтенант нанес их.

Подходя к Райссу, создание показало на него. Очередной разряд опалил обвиняющую длань, после чего пистолет захрипел и умолк. Снова надавив на спуск, офицер почувствовал, что рукоять рассыпается в его хватке. Он опустил глаза и изумленно раскрыл рот, увидев проржавевший остов оружия.

– Я укажу путь вам всем, братья мои.

Кто-то метнул кинжал, и тот с глухим стуком впился в грудь незваного гостя. Существо выдернуло клинок, потом отбило ладонью второй нож, крутившийся в полете. Упав на пол, оба разлетелись ржавыми обломками, хотя были откованы из стали.

«Отступаем!» – хотел рявкнуть лейтенант, но словно онемел.

Выругавшись, Пинбах ринулся на врага и рубанул его по лицу. Великан, не шевельнув и мышцей ног, подался вперед, обхватил запястье капрала и резко повернул. Раздался хруст сломанных костей, кинжал выпал из пальцев гвардейца. Вопль Баннона тут же оборвался: исполин сломал ему шею рубящим ударом по горлу.

– Он переродится, – заверил злой дух, выпустив солдата. – Как и все вы.

В коллективном подсознательном бойцов будто прорвало некую дамбу. Страх людей резко сменился неистовством, и уцелевшие абордажники бросились на убийцу Пинбаха. Издавая боевой клич Экзордио, они окружили великана. Гвардейцы полосовали его клинками, били руками и ногами, вкладывая в удары все свои навыки и упорство до последней йоты. Лишь их командир держался позади, в безмолвном ужасе наблюдая за свалкой.

«Это нечто большее, чем ярость», – осознал Райсс.

Его подчиненными руководила безжалостная необходимость убрать жуткое отродье из реальности. Лейтенант разделял их чувства, но не мог присоединиться к товарищам. Тело не повиновалось ему.

– Бегите! – шепнул он двум задержанным сестрам-госпитальерам позади себя.

Решив проверить, повиновались ли они, офицер обнаружил, что не в силах повернуться.

«Оно не позволяет».

Двигаясь с ленивой грацией, от которой словно притуплялось восприятие, существо поворачивалось в поясе и стремительно вертело руками, отражая и проводя атаки. Казалось, оно сосредоточено на всех противниках сразу и успевает повсюду. Гвардейцы сумели пару раз попасть по врагу, однако их успехи ничего не изменили: мирские раны не тревожили потустороннюю плоть. При этом любой удачный взмах или захват чудовища заканчивался гибелью очередного солдата.

Бойня завершилась быстро. Последним умер штурмовик-абордажник Квинзи – исполин пробил ему ребра ударом такой силы, что кулак вышел из спины. Выдернув руку, победитель развернулся к лейтенанту и посмотрел на него.

Райсс четко понял, что повязка на глазах не мешает созданию видеть все по-настоящему важное.


На отделение напали, когда гвардейцы вышли в просторный вестибюль здания. В один миг спокойствие госпиталя сменилось бешеным натиском ходячих трупов, хлынувших из каждой двери. Они наступали на людей, дергано ковыляя, размахивая руками и щеря пасти. На многих телах виднелись смертельные раны – изжеванные глотки или разорванные животы, бывшие уязвимыми местами для зубов. Другие не имели явных повреждений, однако молочно-белые глаза и шаркающая походка безошибочно указывали на их новую суть. Среди них метались и взахлеб жужжали мухи, будто подгонявшие тварей.

– Построиться вокруг старшей матери! – прокричал Лемарш и поднял лампу, чтобы осветить как можно больший участок. – Не давать им приблизиться!

Встав плечом к плечу, солдаты открыли огонь. Каждый из них прикрывал свой сектор, держа в одной руке оружие, а в другой – лампу. Лазпистолетам из арсенала не хватало убойной силы, чтобы укладывать порченых отродий с одного попадания, поэтому гвардейцы повергали врагов сериями лучей. Они сосредоточенно выжигали глубокую воронку в черепе цели и только затем переходили к следующей.

Матерь Соланис, ранее согласившаяся взять оружие, палила вместе с бойцами, но даже на малой дистанции показывала никудышную меткость. Впрочем, Гёрка стрелял еще хуже. Громадный абордажник непрерывно пошатывался и дышал прерывисто, булькая горлом.

«Нужно поскорее одарить его Милосердием Императора, – решил Лемарш. – Пока скверна не овладела им».

Казнив какую-то санитарку болт-снарядом в голову, Ичукву развернул пистолет к залитой кровью женщине с оторванным лицом. Сам комиссар также начинал двигаться заторможенно, и убивал мертвецов так же быстро, как здоровые солдаты, только потому, что забрал болт-пистолет у Зеврая.

«Мое время тоже на исходе», – признался себе Лемарш. Он чувствовал, как болезнь червем ползет по телу, вгрызаясь в кишки и мышцы.

– Я тебе не дамся, – прошептал Ичукву, всаживая ствол оружия между челюстей сестры-госпитальера, из правого глаза которой торчал скальпель. Разрывной снаряд буквально обезглавил вурдалака, и на комиссара плеснуло слизью с мухами. Неосторожно… впрочем, вряд ли это уже что-нибудь изменит.

– Райнфельд! – с омерзением крикнул Сантино. – Там гребаный Райнфельд!

Лемарш оглянулся. К Авраму неверной походкой брел боец, умерший много дней назад. Сквозь вскрытую грудную полость Рема виднелся оголенный позвоночник. Чей-то лазразряд перебил ему хребет, и все туловище сложилось внутрь. Райнфельд кулем осел на пол, но продолжал ползти к живым, пока Сантино не сжег ему верхушку черепа.

«Я не закончу вот так!» – поклялся Лемарш.

Атака завершилась так же внезапно, как и началась: последние вурдалаки отступили в соседние комнаты и боковые коридоры.

– Грю вам, двигаем за ними! – прорычал Аврам, загнав полную батарею в пистолет. – Кончать их надо!

– Нет, абордажник, – просипел Лемарш. – Они этого и хотят.

– «Они»? – переспросил Сантино. Его лицо застыло в гримасе ненависти, глаза пылали бешенством. – Они просто пустотой проклятые гаденыши!

«Его ярость в равной мере обращена на падших и на него самого», – рассудил Ичукву, вспомнив, как солдат, обычно бойкий и развязный, запаниковал возле оружейной. В иных обстоятельствах комиссар расстрелял бы его за трусость. Да, никто не может предсказать, как человек поведет себя при первом столкновении с Архиврагом, но от одного из абордажников Лемарш ждал большего.

– Засаду явно спланировали, – пояснил он, стараясь говорить ровно. – Чей-то разум управляет этими марионетками.

– Мне нужно найти палатину, – пробормотала Соланис, повернувшись к лестнице в конце зала. – Ее мудрость направит нас.

– Вы не доберетесь, – предупредил Ичукву. – Сколько всего сотрудниц в Сакрасте?

– Больше пятисот, но… – Она осеклась, сообразив, на что намекал комиссар.

– Надо исходить из того, что большинство поддались заразе. – Следом Лемарш указал на главную дверь. – Вы должны уходить. Сейчас же.

У него стучало в висках.

– Уходить? – непонимающе переспросила Соланис.

– Предупредить… большую землю, – выдавил он сквозь кашель. – Сдержать болезнь… пока не распространилась.

На мгновение Ичукву показалось, что госпитальер возразит, но она кивнула:

– Да… да, таков порядок действий в случае эпидемии. Лемарш внимательно осмотрел свое отделение и заметил, что у Чингиза рваная рана на лице.

– Ничего страшного, комиссар, – сказал Зеврай, осознав, что привлекло к нему внимание.

– Возможно, однако рисковать нельзя. Сантино, Номек… вы будете сопровождать старшую матерь. Зеврай, Гёрка… мы с вами доставим оружие… нашим товарищам.

Аврам и разведчик неуверенно переглянулись.

– Ну же, абордажники!

Бойцы неохотно передали сослуживцам вещмешки.

– Комиссар, – начал гвардеец с дредами, – насчет того, что случилось у арсенала…

– Смотри, чтобы этого не повторилось, Аврам Сантино.

– Закрыт от пустоты и спаян кровью, сэр! – Солдат ударил себя кулаком в грудь.

– Духом готовы… к зачистке, – сипло отозвался Ичукву.

– Нам… каюк… да? – прохрипел Гёрка, когда двое абордажников отбыли.

Под глазами у него налились черные круги, которые словно бы подчеркивали обесцвечивание радужки. Лицо Больдизара испещряли яркие фурункулы, в том числе гноящиеся.

– Да, абордажник, – согласился Лемарш. – Каюк. Но не прямо сейчас.


– Сюда! – крикнула Соланис, исчезая за стеной дождя перед мраморным козырьком над выходом.

Ветер, кружащий во дворе госпиталя, вцепился в ее слова и лампу – как будто на звук и свет одновременно набросили полог. С неба хлестало так, что Сантино ничего не видел в паре метров перед собой.

– Пошли! – рявкнул Номек, следуя за подпрыгивающим светильником Соланис.

Невзирая на ливень, Аврам радовался, что покинул госпиталь. Это место ему с самого начала пришлось не по нутру, но то, что выползло из недр здания, оказалось хуже любых картин, рожденных воображением бойца. А на воображение он никогда не жаловался.

Потоп на мгновение прервался: что-то плавно пролетело вверху. Подняв голову, гвардеец разглядел, как темное и плоское тело исчезает в круговороте шторма.

«А это у него хвост?»

– Ты видел? – спросил Аврам, всматриваясь в бурлящие облака.

– Сюда! – позвала их Соланис. – Идемте!

Ее лампа мерцала на дальней стороне двора, возле одного из санитарных грузовиков. Номек отставал от нее всего на несколько шагов.

– Сантино! – Разведчик повернулся к нему, подняв светильник. – Шевели…

Нечто распластанное, издав пронзительный визг, метнулось с высоты и утащило Номека за собой. Выпавшая из его руки лампа еще катилась по земле, когда вопли солдата утихли за ревом бури.

– Лезьте в грузовик! – заорал Аврам, устремляясь к машине. – В тучах кто-то есть!

Он представил, как еще одна тень мчится на него, готовясь схватить и унести, как разведчика. Сантино спиной ее чуял!

Сверху донесся протяжный вой, потом ответный крик, за ним еще один.

«Сколько тут этих ублюдков?» – думал Аврам, бешено выписывая зигзаги.

Фары грузовика вспыхнули, превратив машину в маяк посреди круговерти сумрака. Соланис махала бойцу из открытой дверцы. Ощутив, что дождь на мгновение ослаб, Сантино прыгнул вбок; в ту же секунду что-то рассекло воздух над ним и полоснуло его по спине. Отшвырнув лампу, Аврам ловко поднялся на ноги и заскочил в грузовик, едва не налетев на госпитальера.

– Где ваш товарищ? – спросила Соланис, отшатываясь.

– Погиб! – Сантино с лязгом захлопнул дверцу. – Поехали!

– Но…

Нечто продрало когтями крышу грузовика, оставив в металле длинную борозду.

– Ради Трона, сестра, – поехали!


Ичукву и его бойцы проделали остаток пути до палаты абордажников без происшествий, что весьма их обрадовало, поскольку сражаться они уже не могли. Лемарш дрожал и потел под шинелью. Перед ним мельтешили какие-то пятна – комиссару казалось, что в глаза ему забрались черви.

Может, так оно и было.

«Уже немного осталось, Ичукву, – говорил он себе. – Вручи парням оружие, потом вручи себя правосудию Императора. Нет никакого бесчестия в том, чтобы лишить врага еще одного раба».

Трое имперцев не встретили никого из патрульного отделения капрала Варни, но, добравшись до зала, примыкающего к палате с их сослуживцами, увидели, что за открытыми дверями и баррикадой стоят в ряд несколько человек. Хотя они держались спиной к свету, по телосложению комиссар узнал в них абордажников… и все же помедлил, решив присмотреться как следует. Солдаты держались чересчур тихо и слишком неподвижно.

Вскинув руку, Лемарш велел спутникам остановиться, и вся команда затаилась в тени. Правда, Гёрка хрипел так, что ни о какой скрытности речи не шло.

– Что-то не так, – прошептал Ичукву.

– Вижу, – согласился Зеврай, тихо подобравшись к нему.

– Если наши товарищи пали… мы освободим их всех.

«Ну, или скольких сможем», – мысленно добавил комиссар.

– Зажигательные! – приказал он, похлопав по гранате у себя в кармане.

Чингиз буркнул в ответ, но Гёрка промолчал. От Больдизара вообще уже не исходили никакие звуки. Его измученное дыхание стихло.

– Гёрка? – обернулся к нему Лемарш.

Огромный боец стоял прямо, как жердь. Изо рта у него текла кровь, а глаза превратились в выбеленные шарики.

Ичукву поднял пистолет, сознавая, что уже поздно. Кулак Больдизара, подобно кувалде ударив в лицо комиссара, сломал ему нос и отбросил на несколько шагов. Зал завертелся вокруг Лемарша, перед его глазами протянулись полоски темноты.

– Еще… рано, – выдавил Ичукву. – Черт… еще рано!

Поднявшись на ноги, он увидел, что Зеврай и Гёрка сцепились и, покачиваясь, борются. В помещение меж тем входили шаркающие твари, отрезая пути к отходу от палаты. Среди них комиссар заметил Варни: тот ковылял к бывшим товарищам, мотая головой на сломанной шее.

– За… Трон, – просипел Лемарш и нажал на спуск.

Отдача вырвала болт-пистолет из онемевших пальцев, но снаряд попал Больдизару точно в висок. Взрывом неживому гвардейцу снесло большую часть черепа – остались только лязгающие челюсти. Чингиз оттолкнул труп, однако другие вурдалаки уже окружили его так плотно, что солдат никак не вырвался бы.

– Оберай Искупленный! – выкрикнул Зеврай девиз своего народа.

С благоговейным выражением лица он засунул ствол лазпистолета себе в рот и выпустил очередь лучей.

Как только неупокоенные мертвецы повернулись к Лемаршу, комиссар захромал к палате и перевалился через баррикаду. Упал он скверно, едва не потеряв сознание, но заставил себя очнуться, поскольку твердо решил выяснить судьбу своих бойцов. Харкая кровью, Ичукву поднялся на колени и вскинул глаза.

– Нет… – печально выдохнул он, не сумев подобрать лучшего слова.

Абордажники выстроились по стойке «смирно» вдоль прохода между кроватей, глядя белыми шариками в пустоту. За ними держался бледный великан, почти обнаженный и гораздо более высокий, чем его рабы, – очевидно, жертвы подчинялись именно ему. Хотя глаза существа скрывала повязка, Лемарш ощутил на себе его бесчувственный взор. Рядом с великаном стоял на коленях лейтенант Райсс, еще живой, но с посеревшим, лишенным выражения лицом.

– Комиссар. Мы ждали твоего возвращения.

– Фейзт… – устало произнес Ичукву.

Он понял, что в исполина преобразился именно сержант, как только услышал голос создания. Возможно, догадке способствовало то, что подобный исход не слишком удивил комиссара. Толанд Фейзт всегда был опухолью на душе роты – взращивал в ней семя разложения, даже если сам того не осознавал.

– Простите меня, – прошептал Лемарш, не совсем понимая, к кому обращается. Вероятно, к собравшимся здесь потерянным душам, ибо их погубило его бездействие, но, возможно, и к Толанду, который мог бы умереть героем, если бы комиссар не оставил его судьбу на волю случая.

Собрав последние силы, Ичукву поднялся и заковылял к еретику. Мертвецы игнорировали Лемарша: несомненно, их хозяин не видел в нем опасности.

«А я опасен?» – смутно подумал комиссар. Да, в этом он не сомневался, вот только забыл почему. Что-то там… насчет того… что он мог сделать.

«Огонь, – пришло ему в голову. – Я могу зажечь огонь».

– Они… любили тебя, – пробормотал он, подойдя к восставшему из мертвых.

– А я люблю их, – объявило создание, когда-то бывшее Толандом Фейзтом. – Смерть – это начало, Ичукву Лемарш.

– Огонь, – сказал комиссар вслух, стараясь вспомнить…

Его челюсти с влажным щелчком застыли в открытом положении. Мир перед глазами помутнел и пошел зелеными пятнышками, нетронутым осталось только светоносное существо перед Ичукву.

– А-а-аонь, – горлом простонал Лемарш.

– Огонь – не наш путь, брат, – пожурил его полубог.

Подняв обе руки, он снял повязку. Глазницы под ней срослись в единое углубление, плотно набитое миниатюрными зелеными кристаллами. Шумно загудев, они всем роем вылетели из гнезда и свились в темное облако.

– Мы выживем! – прожужжала тысяча кошмаров, сплетенных воедино.

«Не кристаллы, – понял Лемарш, когда мухи окутали его. – Глаза. Тысячи крошечных фасеточных глаз».

Глава одиннадцатая. Блаженство!

I

Вот вам Милосердие!

Мне не нужны перо и пергамент, чтобы оставить след в мире, да и терпения для пустого трепа у меня нет. Самые живые истории наполнены делами, а не напыщенными словами! Если свидетели твоих потуг чешут затылок и читать им уже недосуг, если они только дивятся, что-почему-и-когда-а-зачем, ты уже доигрался, – они ведь народ капризный и бесчинный, звездочки твои затушат с довольной миной. Так что хватит слов, я вам говорю! Молчите и смотрите, как я всех перебью!


Милосердие убивает! Полосует, колет и режет ногтями, что стали клинками, потом отталкивается ногами со ступнями-пиками и отскакивает, пока враги не приблизились и не собрались в таком числе, что не увернуться. Их много – о, как же их много! – но даже бесчисленная орда ничтожеств остается ничем.

В схватке с освобожденным духом Милосердия безликие проклятые из схолы напоминали отказывающих заводных кукол. Их дерганая походка и медленные удары заслуживали только жалости, и все же сестре нравилось играть с ними, пусть и получались те игры краткими и кровавыми. Столько глупцов на выбор, столько способов смутить их, побить и расплести в ничто!

Ее подгоняло не безвкусное упоение резней, ибо Милосердие не была дикаркой, а бойня – безвкусное блюдо, если подавать его не голодным до смертей едокам. Нет, она наслаждалась искусством, скрытым в жестокости, – неудержимым, словно лесной пожар, танцем возвышенных чувств и падающих тел. Наслаждалась, втаптывая их чаяния и страсти в забвение, пока ее надежды и желания взмывали ввысь, свободные от груза сомнений.

Никогда прежде Милосердие не была собой в такой мере! Хотя она набирала силу в кровавые годы ложного искупления своей сестры, когда ей позволяли нести смерть с условием, что она будет вопить: «Трон и Терний!», а после боя смирно уходить в уголок, ее фантазии и истинная форма сидели в клетке на цепи. Но здесь ее плоть, омытая спятившими огнями схолы и напоенная энергией бури, наконец заплясала в ритме ее духа. Милосердие, с полночно-черной кожей и игольчато-острыми пальцами, стала дивным чудищем из кошмаров своей двойняшки.

– Гляди, как я живу, сестра! – возопила она.

Весело кувыркаясь вокруг своих жертв, Милосердие уклонялась от широких взмахов их рук, ныряла между длинных кривых ног и рассекала по пути сухожилия, а в конце короткой дороги платила за проезд метким пинком. Получив сполна, очередная недотепистая неуклюжая нежить валилась с хрустнувшим хребтом или треснувшим тазом.

Иногда Милосердие кружилась в пируэтах быстрее вихря, и ее длинные пальчики-клинки сливались в размытое пятно, которое краснело от ошметков и обрывков олухов, оказавшихся в ореоле гибельного вращения. Порой она подскакивала над землей и, падая сомкнутыми ногами вперед, вертелась винтом, вонзаясь в толпу подобно смертоносному буру.

Она убивала проклятых целыми сотнями, рисуя реальность резни со всем остроумием и оголтелой одурью, которые ее серая двойняшка держала под замком, однако враги по-прежнему прибывали – появлялись из дождевых луж так же быстро, как Милосердие истребляла их.

«Никогда они не закончатся, дура, – ехидно заметила ушедшая вглубь сестра. – Хозяин не отпустит их. Умирая, они восстают перерожденными!»

Нет, невозможно! Это стало бы издевкой над мастерством Милосердия, осквернило бы каждый взмах и мазок, ради оригинальности и грациозности которых она отдала столько сил. Какой смысл в рисовании, если любой холст ототрут начисто, каждую композицию отдадут забытью?

«Такая судьба ждет всех нас, сестра».

– Не меня! – провозгласила Милосердие.

Разъяренная подобной идеей, она присела и взмыла над землей, потом оттолкнулась вновь, уже в воздухе – ее ступни-иглы на мгновение отыскали опору в неестественных шквалах шторма. Милосердие прыгала все выше и выше, пока не воспарила над схолой, раскинув руки, как орлиные крылья. Кружа на ветру, будто сотканная из стихий плотоядная птица, она воззрилась вниз огненно-острым взглядом и увидела, что насмешка сестры – не пустые слова. Орда безликих не сокращалась: все борозды, столь искусно проложенные Милосердием в рядах врагов, исчезли бесследно. Даже сейчас твари тянулись к ней, повернув пустые лица к небу, и вздымали руки с расставленными пальцами, словно верующие, отринутые своим божеством.

«Но почитают они не тебя, дитя!»

Оскорбиться Милосердие не смогла – бурлящие тучи пронзила молния, вытянувшая из нее силы и энергию. Она взвыла, и в тот же миг из круговерти наверху к ней ринулось огромное существо, похожее на ската. Метнувшись в сторону, сестра вскрикнула от удивления: грубое крыло-плавник вспороло ей правый бок и лишило равновесия. Пытаясь выровняться на ветру, она увидела, что противник, изящно изогнувшись, заложил вираж и помчался за ней. Длинный хвост создания волнообразно колебался, будто шипастый змей.

Боль исчезла, сменившись радостным возбуждением при виде более вдохновляющего врага. Захихикав, Милосердие притворилась, что паникует, и замахала руками, падая в толпу чудовищ. Издав непостижимый вопль, штормовой скат рванулся вперед и разинул вытянутую пасть между рядами круглых черных глаз.

«Что ты творишь, идиотка?»

Милосердие выждала до последнего, наслаждаясь испугом сестры, и ударила по ткани имматериума. Пальцами-клинками и ступнями-пиками она пронзила истрепанную завесу между мирами, нырнула в брешь и оказалась сзади-сверху неприятеля. Бросившись монстру на спину, она вонзила ноги в морщинистую плоть.

– Смотри на меня и плачь, серая сестра! – пропела Милосердие, широко раскинув руки. Оседланный зверь набирал скорость, и ее длинные волосы струились на ветру. – Моя звезда будет восходить во святости, пока не выжжет все!

Шкура чудища ходила рябью – оно взбрыкивало, вертелось и крутило петли, стараясь скинуть наездницу, но сестра закрепилась слишком прочно. Хохоча над бешенством демонического ската, Милосердие огляделась и заметила, что по волнам бури плывут его сородичи, причем двух одинаковых среди них нет. Большинство лишь немного отличались от ее схожего с мантой[9] скакуна, однако пара-тройка выделялись дивно вычурным обликом. Одно из существ сияло фиолетовым светом, и сквозь его полупрозрачную кожу виднелись пульсирующие очертания внутренних органов, а с расправленных крыльев свисали длинные щупальца. Другое обладало небольшим треугольным телом, покрытым золотыми чешуйками, которые поблескивали огнем, но диковиннее всех выглядел идеальный диск из жидкого кристалла. Он носился среди облаков, как призрачная циркулярная пила, издавая при вращении электронный вой.

Какими бы фантастическими ни были формы и способы передвижения тварей, Милосердие не сомневалась, что каждая из них – хищник. Все создания парили на внешних потоках смерча, впервые увиденного ею еще с моста, глазами сестры. Исполинская воронка уже почти достигла архипелага и неотвратимо ползла к Перигелию. По всей ее длине блистали разряды лихорадочных оттенков и завитки сверкающих тьмой молний, немыслимо превосходивших огни схолы в притягательной силе. Раскаты грома сопровождались симфонией чудовищных воплей и хохота, сплетавшейся с нестройным визгом труб, от которого у Милосердия вибрировали зубы.

Где-то в недрах бури заходился звоном утонувший колокол. В его ритме звучали дурные предзнаменования, и от каждого удара по вихрю расходилась зеленая рябь.

Когда Милосердие взмыла на воздушных струях колоссального шторма, ее чувства вырвались за отведенные им границы и унесли сестру к исступленной гармонии бытия.

«Что это за безумие?» – спросила ее двойняшка голосом таким же подавленным, как и ее воля.

– Наше собственное, дорогая сестра! Оно принадлежит нам всем – нужно лишь набраться храбрости, чтобы принять его таким, какое оно есть и во что хочет превратить нас!

«В этом нет никакого смысла…»

– А в нас? – парировала Милосердие. – А был ли он когда-то? – Она глубоко вдохнула жгучий воздух и затрепетала, чувствуя, как тот искрит внутри нее. – Нужен ли он на самом деле?

«Тогда ради чего все это?»

– Просто так! – беззаботно крикнула Милосердие. – Если только мы сами не выбьем себе цель! В этом и есть величие…

Ее скакун заверещал и затрясся так неистово, что едва не скинул сестру. Оглянувшись через плечо, она увидела, как задняя половина твари, вращаясь, уносится прочь в брызгах эктоплазмы. Ската разрезало то самое существо, похожее на циркулярную пилу, которое Милосердие мельком заметила раньше. Сам кристаллический диск с электрическим воплем улизнул в тучи, волоча за собой радужную струю телесных соков жертвы. Неизвестно, атаковал он по злобе или несчастной случайности, но, так или иначе, прикончил ездового монстра сестры. Искалеченная тварь, жалобно подвывая и кровоточа чистой магией, вошла в штопор и понеслась прочь от воронки.

Подавшись вперед, Милосердие пригнулась, погрузила ногти в шкуру зверя и обнажила клыки. Из облаков выступила необъятная громада Перигелия – казалось, пик летит навстречу сестре с невообразимой даже для нее стремительностью. Она завыла в экстазе: каждая струнка ее души звенела от наслаждения опасностью.

«Город горит!» – простонала ее узница.

Милосердие увидела, что это так. Здания, столпившиеся у вершины горы, утопали в огне. Раньше она не замечала пожара – а разве должна была? Что такого важного в безвкусных хибарках и обитающих там паразитах? Даже выложенная серебряной плиткой крыша, что мчалась к ней, как исполинский кулак, не имела значения.

– Вознесись перед падением! – восторженно провизжала она.

Ничто не имело значения, кроме Милосердия, наслаждавшейся моментом, – вплоть до самого последнего момента, когда…


Ее тело пронзает мучительная боль, рожденная ударом нейрохлыста госпожи покаяния, и с мукой приходит блаженная четкость восприятия.

И вот Милосердие вновь облачена в увитую терниями накидку сестры-репентистки, сжимает в руках возлюбленный меч-эвисцератор и прячет ухмылку под глухим капюшоном. В бронетранспортер набито еще много кающихся женщин, и ей интересно, разделяет ли кто-нибудь из них ее восторг или все они – угрюмые рабыни, как ее скованная двойняшка.

«Рабыня здесь только ты, вырожденка, – обличает ее серая сестра. – Твои страсти держат тебя на цепи».

Голос сучки ослабел до шепота, как случается перед каждым смертоубийством, и все же ее слова омрачают радостное возбуждение Милосердия. Она уже не помнит, ни как долго управляет их общим телом, ни через сколько сражений провела его целым (пусть и не совсем невредимым), и все же двойняшка продолжает ныть и выть о своей свободе.

– Не кусай руку, которая прикрывает тебя, сестренка, – тихо журит Милосердие свою узницу. – Ты давно бы сломалась от такой жизни.

Бронемашина вздрагивает и останавливается. Слышно, как корпус нерегулярно звякает от попаданий. Скулящие сервоприводы опускают задний люк, превращая его в аппарель, и приглушенный рокот битвы усиливается до шумной какофонии.

– Искорените поганых ксеносов, сестры! – кричит госпожа, щелкая хлыстом.

– За Трон и Терний! – вопит Милосердие вместе со всеми.

Как обычно, она первой выскакивает на поле битвы, преодолев аппарель одним прыжком. Оказывается, что транспорт доставил воительниц прямо к треснувшим стенам вражеского бастиона. Артобстрел накрывает здания за куртиной, раскалывая арочные переходы и раздутые шпили, возведенные из чего-то наподобие белой кости. Окутанную дымом землю усеивают тысячи трупов и выпотрошенные остовы боевых машин. Большинство из них – имперские, поскольку Терний Вечный и его союзники из Астра Милитарум дорого заплатили за прорыв в гнездо неприятеля. По слухам, сама канонисса-истязатель пала в схватке с колдуном, возглавляющим чужаков. Кое-кто даже шепчет, что орден уже не восстановится после такой кампании, но Милосердию, в общем-то, плевать. Если настал последний акт, она устроит незабываемое представление!

Симфония перестрелки неумолчна и бесподобна: глухой грохот и свист имперских снарядов переплетаются с шипением, стрекотом и завыванием более изящных орудий неприятеля. Милосердие мельком замечает защитников цитадели: они легкой поступью занимают позиции на стенах, их стройные тела выглядят обманчиво хрупкими. Из-за обтекаемой, элегантно сработанной брони и проворства движений чужаки напоминают жуков, что веселит сестру: да они же просят, чтобы их раздавили!

Альдари[10], вот как их называют. Милосердию нравится, как звучит это слово, что возмущает ее серую сестру.

– Все в пролом! – ревет госпожа.

Пока воительницы бегут к пробитым стенам, навстречу им выходит гигантский автоматон. Пластины брони, покрывающие долговязую двуногую машину, выполнены из того же схожего с костью вещества, что и сама цитадель, но выкрашены в темный багрянец. В правом кулаке исполин сжимает громадный меч, изогнутый клинок которого потрескивает разрядами загадочной силы. По мнению Милосердия, чужеродный великан смотрится очень изысканно.

Завывая, она мчится прямо к автоматону, отпрыгивая и увертываясь от сгустков энергии, что вылетают из пушки на его левом запястье. С обеих сторон от нее гибнут другие кающиеся, сожженные дотла; среди них и госпожа покаяния. Милосердие будет скучать по жарким поцелуям хлыста старой карги, хоть никогда и не нуждалась в подобном воодушевлении.

Конструкция встречает ее взмахом меча по широкой дуге. Сестра перескакивает стремительно несущийся клинок, но воительницу сзади нее разрубает надвое. Мощь, наполняющая оружие, прижигает рану, и половины тела женщины даже не истекают кровью, падая наземь. Не успевает враг нанести повторный удар, как Милосердие бьет его цепным мечом по бронированному колену… и эвисцератор отскакивает с такой силой, что сестра едва не выпускает оружие. В тот миг она понимает, что никак не сумеет навредить подобному противнику, однако не чувствует страха. Ничего, тут еще можно неплохо порезвиться!

Милосердие с ликованием кружит у ног автоматона, подпрыгивая или пригибаясь всякий раз, как он пытается достать женщину мечом. При любом ответном выпаде зубья ее клинка соскальзывают с доспехов исполина, но сестра продолжает атаковать даже после того, как мотор оружия ломается и цепная лента замирает. Здесь для нее нет шансов на победу, только непокорность и наслаждение каждой прожитой секундой – а секунды могут длиться вечно, если затейливо их растягивать!

Танец подходит к концу, когда Милосердие запинается о тело разрубленной сестры. Не дожидаясь, пока она выправится, автоматон хватает ее огромным кулаком и поднимает над землей. Пока женщина пинается и колотит по пальцам гиганта бесполезным мечом, он подносит добычу к широкому куполу головы, вытянутому назад. Единственная заметная особенность гладкого черепа – белый кристалл в глубокой выемке. Самоцвет блестит ярко, но как-то странно, словно его сияние видит только Милосердие. Она осознает, что камень живой в некоем таинственном аспекте, поэтому ее враг одушевлен в большей мере, чем любая из машин Империума. Эта мысль необъяснимым образом терзает сестру, и она жаждет разбить кристалл – совершить акт искусного истребления.

Пленитель безжалостно разглядывает ее, не обращая внимания на град проклятий, и начинает сжимать кулак, медленно и равномерно, будто смакует гибель противника. Даже понимая, что борьба не имеет смысла, Милосердие продолжает вырываться и бранить чужака. Сестра извивается так, что с нее сползает капюшон, и тогда она презрительно плюет кровью в кристаллизованный дух великана. Враг замирает, как от оскорбления.

– Ну, давай! – призывает Милосердие, щеря зубы. – Но я вернусь и расколю тебя!

На миг ее восприятие искажается, размытое неведомыми течениями.

– Кварин, – бормочет ее неугомонная сестра губами Милосердия. Ни та ни другая не понимают значения этого слова, однако незнание не мешает им догадаться, что произнести его было правильно.

Ослабив сокрушительно могучую хватку, автоматон изучает добычу. Его мысли сочатся из духовного самоцвета, и Милосердие мимолетно улавливает их, как отрывки позаимствованного сна. Она ощущает вкус не ярости или ненависти, но удивления.

– Убей меня… а то потом… не сможешь… – хрипит серая сестра.

Как и имя, фраза звучит знакомо, однако неясно, откуда она взялась. Еще один призрак чего-то грядущего.

Без предупреждения исполин отбрасывает ее прочь. Милосердие врезается в землю так, что удар отдается в каждой кости, сбрасывает ее с телесного престола и разрывает цепи Асенаты.

Вновь обретая власть над собой, бывшая узница видит, как шквал ракет поражает конструкцию ксеносов и разносит ее на куски в фонтане огня и раздробленных пластин брони. Если бы Гиад провела в кулаке автоматона еще секунду, то сгинула бы вместе с ним.

– Кварин, – сипит женщина сквозь алую дымку. – Ты… спасла?..

Но ей не хватает сил, чтобы закончить вопрос. Когда на Асенату наползает тьма, сестра замечает гладкое фарфоровое лицо, наблюдающее за ней из теней.

Глава двенадцатая. Непорочность

I

Инфернальный реквием

Теперь у всего происходящего есть имя. Оно пришло ко мне, когда я падал через порог гнезда моей добычи, куда меня втолкнула подруга, опасавшаяся стать врагом.

Вместе с названием меня посетили понимание и вдохновение, необходимые, чтобы продолжить сей ненавистный труд. Глупо было считать, что я сумею завершить его до конца наших игр, ибо цель неразрывно сплетена с испытанием, как надежда – с разочарованием. Они – отражения друг друга, бессмысленные без своих зеркальных двойников.

Я пишу то, что вижу, и всякий раз когда я пишу, то вижу чуть дальше: выискиваю ответы в вопросах и отвечаю новыми вопросами! Слова создают разум, а разум в свою очередь творит слова, служащие основой для последующих слов.

Так возносится Великая Спираль бытия, что выписывает все менее заметные связи между событиями.

Но наши грезы вечно осаждают слабость и злоба, насаждающие темные слова и мрачные миры, ибо не выдавленный яд всегда растекается в крови. Наши пороки живут и процветают гораздо дольше нас самих – множась на протяжении эпох, они порождают чудовищ.

Так на реальность опускается Темный Клубок, что все глубже разворачивается в Хаос.

И все же о нашем роке можно рассказать и нечто худшее. Не думай, что наш удел определяется только несовершенством смертных и слепым невезением. Загляни поглубже, и ты заметишь инфернального творца, которого мы невольно создали из наших грез. Выискивай особые знаки, и ты узришь, что Плетельщик прикладывает руку ко всему и вся: тянет за ниточки Судьбы и смазывает шестерни Случая, непрерывно подводя нас к неизбывному проклятию.

Но берегись, путник, ибо все увиденное тоже увидит тебя. Если ты вступишь в игру, обратного пути уже не будет – только дорога, ведущая все дальше и глубже, и в конце ее ждет небытие. Вот она, первая и последняя истина во лжи, оплетающей нас всех, и смертный грех тома в твоих руках. Все задумано и рассчитано так, чтобы продолжить историю, которая должна поведать себя через меня – а потом и через тебя.

Как внутри, так и снаружи.

Совпадений не бывает.


Иона Тайт закрыл книгу. Как он и предполагал, обложку из синей кожи теперь украшало только что найденное им название, замысловато выведенное серебром над неровной руной в центре. Пиявка еще не совсем отстала от него – последняя страница пока пустовала, – но том забрал все, что Иона мог дать ему сейчас. Финал повествования совпадет с концом игры.

– Я здесь, Мина, – заверил он потерянную сестру. «Наконец-то здесь…»

Но где это «здесь»?

Подняв глаза от книги, Тайт встретился взглядом с самим собой, отраженным в великом множестве зеркал. Казалось, Иона подвешен в центре огромной призмы, которая медленно вращается вокруг него. Ее грани одновременно перемещались в нескольких направлениях, но каким-то образом сохраняли единство и равновесие.

Стол, за которым ранее сидел Тайт, исчез вместе с креслом и письменными принадлежностями, которыми он воспользовался, чтобы утолить голод тома. Книга тоже пропала у него из рук, однако Иона почувствовал ее тяжесть напротив сердца. Оказалось, что она снова закреплена на груди под бронежилетом.

Десятки кружащихся отражений потянулись к тому – одни правой рукой, другие левой. Неисчислимые третьи, как и сам Тайт, воздержались от этого жеста. Заметив такое расхождение, большинство двойников нахмурились, но некоторые ухмыльнулись, и глаза их сверкнули безумием. Несколько Ион вообще проигнорировали различия в поведении других вариантов их «я», хладнокровно размышляя над своим положением.

«Что это такое?» – подумал Тайт, ощущая необъяснимое спокойствие.

Его отражения задали вопрос вслух, прибегнув к всевозможным выражениям и интонациям, в том числе отнюдь не спокойным. Именно тогда Иона заметил разнообразие их внешнего облика.

Двойники не отличались друг от друга возрастом и чертами, поскольку разделяли одно проклятие, но причесывались каждый на свой манер. Кое-кто красил волосы, пряча седину. Один Тайт, корчащий гримасы, мог похвастаться оранжевым чубом на макушке и шипами, вставленными в кожу лица; другой – траурно-черными дредами и макияжем, маскирующим бледность. Многие скрывали шрам между глаз под банданой или шляпой. Впрочем, большинство отражений носили ту же сине-серебристую броню, что и сам Иона. Очевидно, какими бы дорогами ни шли варианты его «я», почти каждая из них вела к Серебряной Свече.

Интересно, а они все тоже встретили Асенату Гиад?

– Где остальные? – хором спросили несколько Тайтов, включая самого Иону, и огляделись в поисках пропавших спутников.

«Каждый двойник находится в центре призмы, – осознал он. – Точно как я».

Несомненно, альтернативные варианты Тайта принимали его за еще одно отражение, однако никто из них не представлял собой простой копии. Все были настолько же реальны, как он сам.

– Или настолько же нереальны, – заявил Иона с дредами, когда по сборищу прокатилась волна понимания. – Все мы – выдумки внутри вымысла, братья.

– Но кто же лжец? – захихикав, крикнул кто-то сверху. – И кто же простофиля?

– Куда делись мои танки? – простонал снизу Тайт с более высоким голосом. – Я пригнал на эту вечеринку чудесные танки, а он их все спер!

– Умолкните, еретики! – укоряюще произнесло отражение в рясе с капюшоном, грань которого повернулась в зону видимости. Этот Иона воздевал золотую аквилу и, единственный из всех, носил одеяние священника. – Давайте помолимся об указании свыше!

– Рубите себе бошки! – проревел Оранжевый Чуб. – Рубите ради нее!

К шипам, пронзавшим его кожу, лепились желваки, будто организм запутался и начал калечить себя вместо лечения. Он метался в своей грани, словно зверь в клетке, рассекая несуществующих врагов парой зазубренных мачете. Как и священник, он входил в число немногих двойников, чье облачение было по-настоящему примечательным: его тело защищала кожаная броня, обшитая железными пластинами. На поясе Оранжевого Чуба висела связка черепов, прыгавшая в такт его неистовой пляске.

– Мина-а-а-а-а! – заорал он.

Пока вокруг тараторила толпа заблудших отражений, Иона закрыл глаза, пытаясь думать. Столько возможных воплощений, так много разных путей, и все они привели сюда…


– Эмпратр тама! – говорит провожатый Тайта на скверном готике, указывая ему одну из хижин.

Как и все уродливые постройки в этом поселении на болоте, она кое-как сляпана из грязи и стволов грибковых деревьев. Лачуга больше похожа на холмик, чем на здание, но возвышается над остальными домами. Она вальяжно восседает среди менее важных строений, излучая превосходство над ними, подобно тому как ее обитатель – над туземцами, нарекшими его своим королем.

Обнаженные жители деревни стоят вокруг гостя и с отсутствующим видом пялятся на него. У них обвисшие лица, выпученные глаза, кривые ноги и истощенные тела с болезненно-бледной кожей, испещренной язвочками и грибковыми наростами. Они не соответствуют даже стандартам убогих аборигенов этого мира. Неизвестно, что подарил туземцам их скрытный монарх, но уж точно не здоровье или процветание. Никто из чудовищ, на которых Иона охотился в минувшие годы, не давал людям ничего похожего – или же взимал плату, что перечеркивала выгоду.

– Жди меня здесь, – приказывает Тайт провожатому и шлепает по топи к хижине болотного императора.

Над поселением висит гнилой смрад, худший из всех, что когда-либо вдыхал Иона. Впрочем, за девятнадцать месяцев в мерзких джунглях серо-зеленой планеты он привык к вони. Ловля выдалась особенно долгой и изнурительной – большую часть времени Тайт потратил на прочесывание спутанного клубка рек в сердце этого континента, – однако и книга, и его чутье настаивали, что охота слишком важна и бросать ее нельзя.

Пригнувшись, Иона раздвигает завесу из ползучих лоз и входит в почти полную тьму. Здесь, в замкнутом пространстве, запах настолько силен, что Тайт ощущает его на коже, как липкий туман. У дальней стены ворочается нечто влажное. Хотя Ионе ничего не видно, он представляет себе громадную мокрую тушу, которая валяется в собственных выделениях, будто разжиревшая личинка. Из мрака доносится протяжное булькающее дыхание.

– Ты… он? – спрашивает глубокий, липкий от слизи голос. Именно его Тайт слышал во снах. – Ты… Крушитель Зеркала?

– Да.

За последние годы Иону называли так несколько раз, причем только люди – или твари, – жаждавшие прикончить его. Тайт не знает, откуда так повелось, но уже понял, что прозвище сулит неприятности.

– Ждал… тебя… долго….

– А я долго искал, – отзывается Иона. – Ты здорово усложнил мне работу.

– Совсем… не я. Здесь все… сложно. – Несмотря на разложение существа, в его голосе звучат мягкие, слегка гнусавые нотки, нехарактерные для местных. Чем дольше говорит создание, тем отчетливее становится акцент, как будто «император» вспоминает его. – Скажи… какой год сейчас?

Тайт отвечает. Опускается долгое молчание, потом раздается слюнявый смешок.

– Да, заплутал я… похуже, чем думал, – размышляет вслух невидимый слизень. – Ты осторожнее, друг! Время тут… по-странному идет. Но, может, тебе уже… начхать на такое.

– Зачем я здесь? – холодно спрашивает Иона, теряя терпение. Его не интересует болтовня этого вырожденца, а уж «товарищеские советы» – и подавно. Все, что нужно Тайогу, – новое понимание, сокрытое в сущности монстра. Смысл и содержание, ради которых Иона выискивал его.

– Из-за колдовских снов, ага, – произносит император-слизняк. – Дофига их видел… как изменения начались. Видать, ты меня услышал. Уловил мой… зов.

– Скажи, что я не зря потратил время.

– По-любому нет. Я тут с другим сновидцем перетирал. Старый кореш… твой… Говорил мне, у тебя есть что-то… для него. Книга… верно? – В сумраке звучит влажный смешок. – Козел с серебряными глазами… сказал… что она почти закончится… когда ты тут разберешься со всем.

И это правда. В поганом мире-клоаке Тайта очень часто посещало вдохновение для работы над томом. Иона заполнил немало страниц, скитаясь по запутанному клубку джунглей в поисках склизкой твари, ибо там скрывалось больше искажений здравого смысла и реальности, чем скапливалось на большинстве планет за целые тысячелетия.

Но сейчас ничто не имеет значения, кроме внезапной вспышки ярости Тайта.

– Где он? – злобно шипит Иона, выхватывая из-за пояса верную «Элегию». Несмотря на темноту, зеркальная пуля в патроннике не пройдет мимо столь обширной цели.

– Вот… так бы сразу… друг! Есть послание… для тебя… не бесплатно.

– Какова цена?

– Только та… которую ты уже… предлагаешь. – Слизень вздыхает. – Хватит с меня! – Влажно свистят конечности, рассекая воздух. Очевидно, монстр жестикулирует. – Никак вот… не уйду. Все… пытаюсь… и все… возвращаюсь! Ниче не действует… но вон та штука… в твоей пушке… может, она сработает, ага.

– Ты хочешь, чтобы я убил тебя?

– Я передаю… что сказал Среброглазый… а ты… бьешь без промаха. По рукам… Крушитель Зеркала?

Когда Тайт покидает лачугу, у него остается только одна магическая пуля, но он доволен сделкой. Иона наконец узнал имя и место.

– Ольбер Ведас, – произносит он, пробуя истину на вкус. – Я вижу тебя.

– Как и я вижу тебя, Иона Тайт, – шепчет чей-то голос, дразня его через бесконечное множество возможных вселенных.

За словами следует нестройный перезвон, и небо вспыхивает сине-фиолетовым светом. Распространяясь, он поджигает заросли, превращая их в вопящее чернильное пекло.

Из сияния выходит женщина, тянущая руки к Ионе.

– Здесь наши пути расходятся, – говорит она.

– Асената…


– …постой! – крикнул Тайт, когда подруга толкнула его в уничтожающий свет.

Его слова хором повторили другие Ионы: все они переступили через порог одного и того же момента в двери разных уделов.

«Ты не прорвешься!» – попытался он предупредить сестру… снова?

Какая-то женщина в доспехах поймала Тайта, который вывалился из тускнеющего сияния, и помогла ему удержать равновесие. Заглянув в ее спокойные зеленые глаза, Иона вспомнил.

– Благодарю… сестра Женевьева… – прохрипел он. – Где?..

– Внутри Люкс-Новус, – сказала старшая целестинка Чиноа, встав рядом с безмолвной сестрой. – Вот только схола уже не та, что прежде.

Как только раздробленное восприятие Тайта восстановилось, он увидел, что группа стоит в просторном внутреннем дворе. Вдоль стен шли колоннады из столпов, представляющих собой статуи людей в рясах и с открытыми книгами в руках. Изваяния держали тома обложкой к себе, показывая зрителю высеченные на страницах руны. Вместо лица под капюшоном у каждого из каменных ученых находился единственный вертикальный глаз, вытянутый от макушки до подбородка. Их взгляды полнились скорее голодом, чем мудростью.

Открытый участок между колоннадами украшала мозаика из треугольных плиток розового и голубого цветов, причем узоры расходились от центра двора. Там располагался фонтан, вырезанный из розового мрамора с голубыми прожилками, – чудовищная абстрактная скульптура, переплетение закрученных волн и растянутых ртов, хищно впивающихся в соседние завитки. Многочисленные пасти с бульканьем извергали кипящую воду. Из-за клубов пара, окутывающих пьедестал, казалось, что статуя постоянно дрожит и извивается.

В своем походе Иона видел бессчетные ужасы, но ему никогда не встречалось нечто, источающее настолько глубинную жуть. Фонтан казался расчетливо безумной насмешкой над нормальностью.

«И близко к этой штуке не подойдем», – решил Тайт.

Подняв голову, он посмотрел в черное небо, пересеченное толстыми серебристыми нитями. Метавшиеся в этой паутине сгустки яркого света издавали электронный визг, отголоски которого разносились по двору, несмотря на большое расстояние. Время от времени пряди звенели и пульсировали, пятная все вокруг сине-фиолетовым светом.

– У Свечного Мира не такое небо, – угрюмо сообщила Чиноа Аокихара.

– А это не внутренний двор схолы, – добавила Харуки, хмуро глядя на одноглазые изваяния. – Я помню его другим.

– Мы все помним его другим, – согласилась старшая целестинка. – Пастырь, где сестра Гиад?

– Она… больше не с нами, – тихо произнес Иона.

– До нее добрался враг?

– Да, сестра. – Ответ как ответ, не хуже любого иного. – Боюсь, что так.

Обернувшись к главным воротам, Тайт обнаружил ровную стену. Исчезли не только двери, но и коварные окна, заполненные светом.

– Мы не выйдем там, где вошли, – подытожила Индрик. Огромная целестинка по-прежнему держала настоятельницу, которая так и не пришла в себя.

– Раньше здесь тоже так было, сестра? – уточнила Чиноа у соратницы.

– Нет, старшая сестра, но ловушка та же самая.

– Неважно, – сказал Иона, вновь изучая внутренний двор. – Мы не вернемся, пока не убьем Ведаса. – Он показал на дальнюю стену, где ждали несколько дверей, выкрашенных в разные тона. – Похоже, дорога у нас только одна.

– Скорее, много дорог, Тайт, – поправила его Аокихара, шагая вперед.

– Нет! – предупредила Индрик, перекрыв ей путь. – Только не через двор, старшая сестра. – Она кивнула в сторону правой части колоннады. – Идти нужно вон там.

– Но почему не по двору?

– Доверия не вызывает, – прямо заявила Туриза.

Обдумав ее слова, Чиноа согласилась:

– Отлично, сестра, в этом оскверненном месте ты сможешь вести нас.

– Наверное, потому, что она сама осквернена, – буркнула Камилла, впервые вступив в разговор. Девушка стояла, привалившись спиной к колонне, и смотрела на болт-винтовку погибшей сестры. – Индрик не предупредила нас о той атаке.

– Она предупредила о чертовых окнах, – напомнил Иона.

– Я разделяю твою скорбь, сестра… – начала Туриза.

– Правда? – Безупречные черты Камиллы исказила презрительная усмешка. – Если мы сестры, почему же ты скрываешь от нас лицо?

– Хватит, Камилла! – Чиноа рубанула ладонью воздух. – Суждение о сестре Индрик составила лично канонисса-просветитель. Ты не доверяешь мнению нашей благой госпожи?

– Камилла права, – сказала Туриза, осторожно опуская свою живую ношу на пол.

Хагалац все так же смотрела в никуда и шевелила губами, выговаривая слышимые только ей слова.

– Сестра, в этом нет необходимости, – возразила Аокихара.

– Есть, старшая сестра. – Индрик потянулась к герметичным фиксаторам забрала. – Никаких секретов между нами. Только не здесь.

Тайт не совсем представлял, что ожидал увидеть, но уж точно не женское лицо с крепкими скулами и холодными глазами. Да, Туриза уступала другим целестинкам в красоте, но и уродиной ее не назвали бы.

– Ты… не изменилась, сестра, – неуверенно проговорила Чиноа. – Я не…

И тут, почти одновременно, они начали понимать.

Лицо казалось обычным лишь на первый взгляд. В нем все было чуточку неправильно.

Симметрию каждой его плоскости почти неуловимо исказили, пропорции черт едва заметно сместили, в радужки внесли мучительно неприметные различия. Бесконечные мелкие детали, трудясь сообща, превратили единое целое во что-то отталкивающее, пусть исподволь, но неотвратимо. И чем дольше Иона смотрел, тем тревожнее становился итог алхимической реакции несоответствий. В Тайте пробуждалось нечто более мрачное, чем жалость или отвращение…

«Нельзя мириться с существованием такого лица!»

– Теперь вы видите… – Индрик подняла руку к забралу.

– Нет, сестра! – Аокихара взяла ее ладонь. – Мы видим, но не верим. Мы – Адепта Сороритас. Непорочность мы ищем в сердце, а не на лице.

– Это всего лишь очередная ложь, сестра Индрик, – сказал Иона, отбросив постыдные злобные мысли. – И мы в ней уже разобрались.

Женевьева торжественно положила руку на кирасу Туризы, и через пару секунд так же поступила Харуки. Одна лишь Камилла держалась в стороне. Скривившись от омерзения, целестинка отвернулась – и заметила опасность.

– Настоятельница! – предупредила она, указывая вперед.

Повернувшись, все остальные увидели, как Хагалац шагает через дворик к фонтану.

– Стойте, настоятельница! – крикнула ей Чиноа. Если беловолосая женщина и услышала призыв, то не уделила ему внимания.

– Она все еще зачарована, – проворчала Индрик и тут же, заметив, что Иона, а потом и Харуки, бросились за настоятельницей, рявкнула: – Нет!

– Хагалац! – на ходу позвал Тайт. Она не успела далеко отойти и шла обычным шагом, но Иона никак не мог догнать ее. Казалось, само пространство между ними растягивается, мешая ему. – Это ловушка!

Настоятельница обернулась, блистая глазами.

– Мы ошибались, Тайт! – ответила она. – Все не так, как мы воображали!

«Она потеряна», – осознал Иона, когда Хагалац двинулась дальше, и устрашился собственной мысли. Невзирая на свой интеллект и закалку, настоятельница сдалась первой из них. Ее соблазнили манящие огни, перед искусом которых выстояло недалекое создание вроде Камиллы.

Что это говорило о шансах группы на успех? Или о шансах всего человечества в борьбе с великой бездной?

Адский том зашевелился над сердцем Тайта, будто хищник, почуявший жертву. Происходящее наделило Иону вдохновением – пора ловить смысл момента!

– Все мы танцуем на лезвии ножа – собственном понимании мира, – забормотал он на бегу, поддавшись желанию покормить книгу. – Чем острее наш разум, тем уже наш путь, ибо знание – обоюдоострый клинок, и каждый взмах его режет как внутри, так и снаружи.

Тайт почувствовал, что слова сами записывают себя в том. Их, как и предыдущий отрывок, переносила на бумагу его воля в союзе с варпом. Здесь откровения воплощались в тексте без материальных посредников, если не считать самих грезящих авторов.

– Чем больше мы изучаем и изыскиваем, тем настойчивее изучают и ищут нас…

Меж тем что-то происходило с фонтаном. Некая рябь пробегала по розовому мрамору, и его прожилки пульсировали в унисон со вспышками небесной паутины. Жидкость, извергаемая ртами скульптуры, теперь хлестала водопадом, и воздух рядом с ней дрожал и свистел.

Иона замедлил шаг, потом начал пятиться. Что бы ни случилось дальше, он уже не успел бы вернуть Хагалац. Настоятельнице оставалось пройти пару метров до центра двора, и она громко и лихорадочно молилась.

В один миг фонтан ожил под шипение волны жара: его окаменевшее тело взвилось неудержимыми языками огня. Воздвигнувшись на куполе голубого пламени, чудовище выпростало два щупальца, которые оканчивались щелкающими пастями с клыками из магмы. На вершине ярко пылающей колонны, что служила монстру туловищем, угнездился бесформенный комок ртов и глаз; они непрерывно меняли форму, расширялись, грызли и пожирали друг друга лишь затем, чтобы возникнуть вновь.

– Демон! – воскликнула Харуки, останавливаясь рядом с Тайтом.

Она приняла защитную стойку, держа меч горизонтально над головой.

Ухая и визжа, тварь соскочила с пьедестала и помчалась на незваных гостей, извергая потоки многоцветного огня из отростков, увенчанных пастями. Когда пламя объяло Хагалац, женщина вскинула руки, однако Иона не понял, что она пыталась сделать – защититься или выразить поклонение.

– Искорените отродье, сестры! – приказала Чиноа из-за колоннады справа от Тайта, выпуская очередь из шторм-болтера.

Ее снаряды, пройдя сквозь фантомную шкуру демона, взорвались от жара внутри. Две сестры, занявшие позиции за столпами слева, поддержали командира болтерным огнем, причем Женевьева стреляла из оружия погибшей Марсильи. Чудовище завыло, мерцая и разбрасывая капли эктоплазмы. Хотя взрывы нарушали цельность монстра, он не прерывал атаку.

Когда тварь ринулась к Тайту, он прыгнул вбок, уклонился от хлестнувшего поверху щупальца, крутнулся на месте и всадил несколько болт-снарядов в бесформенную голову врага.

В ту же секунду Харуки шагнула в сторону и рубанула по другому отростку мечом. Клинок, потрескивающий разрядами энергии, рассек конечность без всякого сопротивления. Из раны молниеносно хлынули брызги пламени, попавшие на бронежилет сестры. Отсеченное щупальце ударилось о пол и рассеялось облачком цветного дыма, на что демон отозвался разъяренными воплями из нескольких ротовых отверстий и веселым уханьем из остальных. Многие пасти, разорванные сосредоточенной стрельбой Ионы, успели восстановиться за пару мгновений.

– Подальше от него! – рявкнул Тайт мечнице-диалогус.

Харуки ловко отскочила от монстра, когда тот замахнулся на нее уцелевшим отростком. Сестра начала грациозно отступать, но споткнулась, заметив, что на ее нагруднике – или, точнее, из него – что-то растет. Там, где нечестивый огонь коснулся бронежи