Невская битва. Первый подвиг Александра (fb2)


Настройки текста:



Невская битва. Первый подвиг Александра



Историческая справка


Князь Святой Александр Ярославич Невский сын великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича, внук великого князя Всеволода Большое Гнездо, правнук великого князя Юрия Долгорукого, праправнук Владимира Мономаха, прапраправнук Ярослава Мудрого. Дата рождения разнится в разных источниках — 30 мая 1220 (либо 1219, либо 1221) года, был князем Великого Новгорода сначала вместе со старшим братом Фёдором, потом самостоятельно. За блистательную победу над шведским войском у реки Невы 15 июля 1240 года прозван Невским. Был великим князем владимирским, умер при возвращении из Орды, возможно, был отравлен в 1263 году. Более всего россиянам известен победой над рыцарями-крестоносцами Ливонского ордена на льду Чудского озера 5 апреля 1242 года, названной Ледовым побоищем.

От автора


У Невы в самом конце Невского проспекта в Петербурге на площади стоит конный памятник небесному покровителю города на Неве — Святому князю Александру Ярославичу Невскому, названному Именем России.

Памятников князю много, и не только памятников. Его именем названы улицы и мосты, в его честь построен не один десяток соборов, церквей, часовен, именем Александра Невского наречены крейсер и подводная лодка, а ещё орден, который вручают отличившимся в защите Отечества.

Но отзывы нынешних историков о князе весьма противоречивы и часто расходятся с народной молвой. Обычно бывает наоборот: официальные лица поют осанну, а народ плюёт вслед. Князя Невского нынешние старатели от истории ругают на чём свет стоит, а в народной памяти он так и остался Невским, победителем псов-рыцарей на льду Чудского озера.

За что, и был ли лёд?

Время всё расставит по своим местам, уже расставило. Интуитивно народ выбрал Святого князя Именем России, такая память зря не даётся.

САША


ад золочёным куполом Дмитровского собора Владимира кружили птицы. Их вспугнул колокольный звон.

Маленький княжич стоял, задрав голову. Князь Ярослав Всеволодович остановил собиравшегося подойти к Александру боярина Фёдора Даниловича, кормильца двух его сыновей.

— Не беспокой, пусть постоит.

Боярин замер, с улыбкой глядя на своего младшего питомца. Князь Ярослав впервые взял сыновей с собой в стольный град Владимир. Всю дорогу княжичи Фёдор и Александр широко раскрытыми глазами смотрели вокруг, а уж когда въехали в сам город, изумлению их не было предела! Владимиру-на-Клязьме, построенному, в общем-то, не так давно, и сотни лет нет, повезло с князьями. Заложенный князем Юрием Долгоруким, он последовательно пестовался и Андреем Боголюбским, и дедом маленького княжича Всеволодом Большое Гнездо...

Княжич казался совсем крошечным рядом с высокими стенами Дмитровского собора, перед которым стоял. Снизу даже не видно позолоченный купол, так высоко тот посажен. Но самое интересное было на его стенах. Александр оглянулся, но не на отца, а на брата Фёдора, который тоже разглядывал мощный собор. Глаза мальчика блестели таким восхищением, что, казалось, он готов заплакать от увиденного. Боярин всё же подошёл к воспитанникам, показал на каменную резьбу на стенах. Александр скупо кивнул, говорить от восторга просто не мог. Тогда Фёдор Данилович принялся показывать, что где вырезано. Вот великий полководец Александр Македонский, а вот и князь Всеволод Большое Гнездо...

Александр повернул светившееся каким-то внутренним светом лицо:

— А вокруг него кто?

Боярин улыбнулся:

— Правильно увидел. Это сыновья великого князя, вон, смотрите, это ваш отец, князь Ярослав Всеволодович.

Маленький княжич оглянулся на отца, словно проверяя, не исчез ли тот, чтобы переместиться на стену собора. Нет, князь стоял на месте, довольно улыбаясь. Сыновья воочию увидели красоту стольного Владимира.

Внутри маленькие княжичи разговаривали шёпотом, было страшно, что их голос разнесётся по всему собору. Кажется, Фёдор с Александром осенили себя крестом возле каждой иконы. Выйдя, ещё долго ходили вокруг, разглядывая каменную резьбу, восхищаясь её красотой и разыскивая знакомые фигуры. Потом всё равно вернулись к изображению любимого отца. С каким уважением они смотрели на князя, его фигура во веки вечные будет красоваться на стене собора!

Вернувшись в Переяславль, княжичи несколько дней не закрывали рты, пересказывая матери свои впечатления о поездке, особо поминался, конечно, Дмитровский собор и фигурки деда, отца и дядьёв. Княгиня, прекрасно помнившая Владимир, ведь бывала там не раз, с улыбкой внимала сыновьям и даже расспрашивала их, стараясь, чтобы рассказ звучал внятно и слитно. Старшему, Фёдору, это удавалось лучше, младший, Александр, был слишком впечатлителен и горяч, чтобы связно что-то поведать. Зато глаза его блестели ярче ночных звёзд.

Совсем маленький Андрюша с откровенной завистью смотрел на братьев. Старшие княжичи дружили между собой и никак не желали признавать его тоже достойным этой дружбы, слишком мал. Но Андрей всего-то на год младше Александра, а кажется, что на все три. Александра, это само собой получилось, отец и на коня посадил вместе со старшим, Фёдором, и у матери к боярину-кормильцу Фёдору Даниловичу забрал. А Андрюшу скорее присоединят к маленькому Косте. Княжичу обидно, он считает себя таким же взрослым, как и старшие братья. Отец так не считает; когда сынишка стал и себе просить воли, он поинтересовался:

— А ты грамоту-то, как Александр, знаешь? А встаёшь на утренней зорьке без понуждения? А воды холодной не боишься?

Андрюша опустил голову, нет, этим он похвастать не мог. А Александр может, вот и ходит всюду вместе со старшим братом Фёдором.

Княгиня Феодосия дородна телом, бела лицом, добра и покладиста нравом. Хорошая жена у князя Ярослава Всеволодовича. И рожает сыновей, да ещё каких! Княжичи умны, хороши собой и крепки физически. Княгиня покладиста, но только если челядь делает как велено, если же девки бестолковы, то попадает им весьма сильно.

— Потрава! Куда?! — Голос княгини чуть не срывается на крик, глупая холопка складывает короб с тонкими бокалами на самый низ возка, сверху положат тяжёлые сундуки с книгами княжичей, и плакало хрупкое стекло. Девка и сама уже поняла ошибку, засуетилась, вытаскивая, зацепилась подолом за край возка, оступилась и... полетела наземь прямо с коробом в руках. Перепуганная Потрава не смела даже пошевелиться, она хорошо знала, как бережёт княгиня Феодосия эти бокалы, привезённые купцами издалека. Если хоть один из них разбился из-за неловкости холопки, то Потраву ждёт наказание.

К лежавшей без движения холопке бросилась княгиня Феодосия:

— Что, Потрава, что? Побилась?!

Та раскрыла глаза, от неожиданности даже села:

— А? Я? Ничего... Короб вот...

Короб подхватили, холопку тоже.

— Фу, как ты меня напугала! Я думала, побилась сильно...

Та вздыхала:

— Я испужалась, что бокалы разбились...

Феодосия вдруг махнула рукой:

— Да что бокалы? Новые будут. Сама-то цела?

— Ага... — улыбнулась во весь рот Потрава. Княжьи слуги почему-то старались своё крестильное имя скрыть от чужих ушей, словно боялись за него, себя звали родительскими прозвищами. Феодосия сначала корила, потом вспомнила, что Креститель Руси князь Владимир Святой тоже при своём крещении Василием был назван, но для всех так и остался Владимиром. Значит, не так страшно, что скрывают крестильное имя, берегут его...

Всё оказалось в порядке, бокалы не пострадали, бока Потравы целы. Княгиня смотрела на холопку со смехом.

Сборы в далёкий Новгород продолжились. Князь Ярослав Всеволодович уезжал туда по зову городского веча князем. Не в первый раз. Своевольный город то и дело указывал на дверь, вернее, городские ворота очередному званому князю.

Великий Новгород капризен, чуть не угодит князь, так вече его вон гонит. Впервые младший брат Великого князя Юрия Всеволодовича Ярослав Всеволодович с княгиней Феодосией и сыновьями Фёдором и Александром приехал в город на Ильмень-озеро в 1222 году. Новгородцам был нужен князь-воин, Ярослав таким был, он сразу же побил немецких рыцарей на Колывани и освободил чудь от дани рыцарям-крестоносцам. Но те в ответ захватили и сожгли Юрьев. Стоило сгореть Юрьеву, как новгородцы изгнали Ярослава, которого только что с честью приняли. После этого в Новгороде сидел черниговский князь Михаил Всеволодович, но сладить со своенравным городом не смог и бежал оттуда, заявив:

— Не хочу у вас княжити!

Тогда новгородцы снова запросили к себе Ярослава Всеволодовича, который, хорошо подумав, от предложения не отказался.

Княгиня Феодосия очень переживала и за мужа, и за всю семью:

— Как же, Ярослав, они же тебя погнали, а теперь снова просят?.. А ну как опять погонят?

Только сам князь знал, почему решил возвратиться в так нелестно обошедшийся с ним город. Знал, но никому о том не говорил. Видно, прикипел душой к новгородской вольнице.

Первый приезд в Новгород княжичи Фёдор и Александр, конечно, не помнили, были слишком малы. Зато теперь ближний боярин Фёдор Данилович, что воспитывал княжичей, столько рассказал мальчикам о древнем вольном городе, что Александру казалось — он знает каждый конец города, каждую его улицу. Глаза мальчика блестели, когда он рассматривал ряды дружинников, что шли вместе с отцом в Новгород. Вече не разрешало князю взять с собой больше трёх сотен конных воев, боясь, видно, чтоб не применил против самого города.

Княжич Фёдор смотрел спокойней, он чувствовал себя старшим и косил на брата строгим глазом:

— Эка невидаль — дружина!

Но украдкой и сам любовался начищенными до блеска шеломами, кольчугами, червлёными щитами. Княжичей уже не только посадили на коней, но и хорошо приучили к верховой езде. Боярин Фёдор Данилович по праву гордился своими питомцами.

Княгиня Феодосия — третья жена у князя Ярослава Всеволодовича. Первые две его женитьбы оказались неудачными. Отец Всеволод Большое Гнездо женил сына в четырнадцать лет на внучке хана Кончака. Половчанка была просто красавицей, но так и не прижилась на Руси. Она год смотрела на окружающих чёрными, как спелые сливы, глазами, тосковала и таяла. Молодая княгиня буквально угасла, не оставив после себя потомства.

Второй женой князя Ярослава была Ростислава, дочь торопецкого князя Мстислава Удалого. Эта женитьба тоже не принесла семейного счастья Ярославу, но княгиня в том не была виновна. Просто между тестем и зятем встал вольный город Новгород, не пожелавший подчиниться Владимирскому княжеству. Мстислав помог Новгороду и, обидевшись на зятя, отобрал у того свою дочь. Ярослав, воспитанный отцом в почитании семьи, пытался вернуть жену, но, видно, не слишком старался, потому как не удалось.

Ярослав Всеволодович долго горевать не стал, женился в третий раз. И очень удачно. Княгиня Феодосия была любима всеми: мужем, детьми, слугами... Доброта, которая просто лилась из её глаз, очаровывала каждого, на кого они обращались. Сестра рязанского князя стала до конца жизни хорошей женой и прекрасной матерью в немалой семье Ярослава Всеволодовича, родила ему восьмерых сыновей и троих дочерей.

Всё бы хорошо в семье князя Ярослава Всеволодовича, если бы не... его любвеобильность! Ну не мог князь пройти мимо красивой бабы или девки, причём, вовсе не обязательно, чтобы была та знатна, куда больше влекли женские стати.

Эта его особенность не была чем-то необычным для Руси, многие князья и бояре миловались со своими холопками или аппетитными вдовушками, у многих по городам и весям жили рождённые любушками дети. Княгиням и боярыням приходилось терпеть, женщина не могла возразить своему мужу, не имела на то права. Могла только глянуть строгим взглядом, повести плечиком и ещё рассказать о поведении отца детям.

Но дочерям такой пересказ был всего лишь уроком на будущее, потому как их самих ожидало то же, а сыновьям что за учёба? Они уходили в дружину под присмотр дядьки в таком возрасте, что беседы об отцовских изменах вести рановато. Вот и молчала княгиня Феодосия.

Был ещё один способ наказать князя за неверность — пожаловаться на него отцу. Но тогда её саму могли вернуть в родительский дом, а сыновья всё же оставались с отцом. А для княгини Феодосии главное её сыновья, потому терпеливо молчала.

Сам Ярослав Всеволодович прекрасно понимал вину, стыдился своей слабости к женскому телу, но когда появлялся дома, перед женой не винился. Попробовал единожды, только когда после первого своего греха перед ней стал об измене говорить и обещать, что будет сдерживаться. Феодосия остановила мужа:

— Не трать слов попусту, князь. Знаю я о твоей охочести к красивым девкам, всё знаю. И что не сдержишь слово, тоже знаю. Потому слова не давай, чтобы не нарушать. Терпеть буду, сколько смогу. Когда буду не в силах, просто уйду в обитель.

Сказала, как отрезала, и это на какое-то время удержало князя от измен. Но прошло время, норов взял своё, и снова поползли слухи, что появились у него любушки. Теперь Феодосия и впрямь ждала, когда младший сынок Андрей в дружину уйдёт, чтобы и самой в обитель удалиться. Обо всём этом пока не догадывались сыновья, им ни к чему страдать из-за родительских размолвок.

В остальном княгиня Феодосия была послушной и терпеливой женой. Но она не могла отказать мужу в близости, а потому Андрей не последний её сын.


Новгород встретил ласково. Жить снова поселили на дворе в Городище, где извека жили приглашённые князья. Кормление давали хорошее, кроме того, можно было и самим охотиться, рыбу ловить... Будь княгиня злопамятна, ни за что не согласилась бы на этот переезд. Давно ли вот так же звали в вольный город, а потом гнали из него? Теперь Новгород словно старался загладить свою вину. Пришедший сразу после приезда княжьей семьи посадник объявил, что и места для охоты и рыбной ловли, и сами ловы город увеличивает. Ярослав усмехнулся, он не забыл, что ловы могут и не понадобиться.


Княжичей меньше всего занимали ловы, сейчас главным был въезд князя в город. Ярослав решил взять с собой сыновей, пусть учатся. Только строго предупредил, что ждать их не станет, коли не поднимутся с утренней зорькой, то останутся с матерью дома. Фёдор спокойно усмехнулся: не станут новгородцы с первым светом князя с дружиной у Софии поджидать, куда ж торопиться? Младший, Александр, напротив, переживал страшно, чтобы не опоздать, не проспать. Потому заснуть не мог до третьих петухов, а утром боярин его едва-едва добудился.

Маленькому Александру снился сон: сначала он стоял на высоком берегу и смотрел, как внизу бьются две рати — одна тёмная, чёрная, другая светлая, белая. И твёрдо знал, что без его помощи светлой победы не одержать. Княжич смело ринулся в бой за белую рать и уже занёс меч, чтобы убить самого большого тёмного всадника, как кто-то затряс его за плечо:

— Пора, княжич, вставай! Пора!

Взмахнув мечом и даже не глядя, как покатилась отрубленная голова врага, мальчик открыл глаза. Над ним стоял боярин Фёдор Данилович и со смехом спрашивал:

— С кем воевал во сне-то?

Всклокоченная светлая головка княжича закрутилась, пытаясь осознать, где это он. Брат Фёдор тоже расхохотался:

— Ты, Александр, во сне всех врагов перебьёшь, нам никого не останется.

Смех его был обидным. Боярин поморщился:

— Пусть воюет... — вздохнул, — а врагов... их на всех хватит...

Александр вскочил, засуетился, одеваясь и обуваясь. Только бы отец не забыл про него! Княжич вылетел на крыльцо, с тревогой оглядываясь. Во дворе было тихо! Сердце мальчика упало — опоздал! Князь уехал без него! На глаза Александра даже навернулись слёзы отчаянья. Казалось, что он пропустил самое важное в жизни.

— Княжич, ты куда? Рано ещё, — раздался сзади голос боярина.

— Как... рано? — растерянно оглянулся на него Александр.

Фёдор Данилович улыбнулся в усы, показал мальчику на полупустой двор:

— Да ведь только светает. Князь и то сейчас встал. Пока соберётся, поест да дружину соберёт... Пойдём, и ты всё успеешь...

— Так, он не уехал? — с надеждой в голосе уточнил Александр.

— Конечно, нет, — успокоил его боярин. — Пойдём, матушка кличет к завтраку.

В малой трапезной старший брат уже со смехом рассказывал отцу, как Александр чуть не в исподнем выскочил на крыльцо, боясь, чтоб его не забыли. Ярослав Всеволодович строго глянул на старшего сына, потом с доброй улыбкой на вошедшего с боярином младшего. Вот кто рвётся к дружине, вот из кого хороший князь будет! Мал совсем, только-только семь исполнилось, но от коня не отходит, мечом владеет лучше многих, кто его старше. И грамотен, и толков, без ума в драку не лезет. Хороший сын растёт у князя!

— Александр, как ты мог подумать, что я тебя с собой не возьму? Без вас с Фёдором и не мыслил со двора двинуться. Поди поешь, успеешь ещё собраться.

Над Новгородом плыл колокольный звон. Звонили колокола большинства звонниц. Ярослав Всеволодович торжественно въезжал в Великий Новгород. Следом за ним на своих лошадях ехали княжичи: старший сын Фёдор и младший — Александр. Князь Ярослав на вороном коне, красавце, специально для него привезённом от булгар. Фёдор ещё в Переяславле выбрал себе гнедую кобылку, лошадь тоже была хороша — крепкая, сильная и спокойная. А под Александром шёл белый, как снег, жеребец. Боярин-воспитатель боялся, что не совсем объезженный конь может испугаться многолюдства и понести или даже просто не послушать взволнованного донельзя княжича. Потому ехал рядом, зорко приглядывая за своим любимым воспитанником. Щёки и глаза княжича горели, наверное, он мало что понимал в происходящем, но не потому что был ещё мал, просто слишком волновался. Белоснежный жеребец уж на что был с норовом, но словно почувствовал важность момента, вёл себя хорошо, княжича нёс, будто боялся расплескать. Народ вокруг залюбовался, послышались довольные возгласы:

— Глянь, княжич-то вырос как!

— А на коне сидит, точно влитой! И конь белый, красавец!

— Да... этот хороший воин будет, по всему видно!

У Александра перехватило горло, говорили о нём, и как говорили! Боярин Фёдор Данилович довольно улыбался в усы, оценили новгородцы маленького княжича, хорошо оценили!

Подъехали к огромному Софийскому собору. В нём князь принёс клятву Великому Новгороду, обещая править и судить по закону, по «Русской Правде». Город в лице своих епископа, наместника, тысяцкого, сотских и кончанских старост, старых посадников и тысяцких, а также множества бояр эту клятву принял. Голоса князя и остальных гулко разносились под сводами Святой Софии, летели под высокие своды и возвращались обратно небольшим эхом. Всё сверкало и горело, торжественность момента едва не заставила брызнуть слёзы счастья из глаз маленького княжича. Казалось, в мире нет ничего более красивого и важного, чем вот эта отцовская клятва великому городу на верное ему служение. Александр на всю жизнь запомнил и клятву, и слова отца, сказанные после уже дома:

— Князь — верный слуга своим людям! Их властью приглашён, им и служить должен верой и правдой!

Потом ещё был пир, устроенный новгородцами в честь своего нового-старого князя, но Александр этого уже не помнил. Ночью ему снился не бой двух ратей, а огромные, уносившиеся ввысь колонны Софии, гул человеческих голосов под её сводами и торжественное пение певчих в честь какого-то большого праздника, к которому он был причастен. Проснувшись среди ночи, маленький княжич долго лежал с открытыми глазами, тайно вздыхая и клянясь себе тоже стать когда-нибудь таким вот князем, как отец — умным, смелым, красивым, чтоб и его очень любили горожане. Пусть не новгородцы, даже какие-нибудь другие, но чтоб непременно любили.

Знать бы Александру, что он совсем скоро станет на все века самым любимым князем Новгорода, князем, который принесёт городу невиданные победы и воинскую славу!


Княжий двор издавна в Городище. Оно стоит чуть в стороне города, на изгибе речки Малый Волхов. Чтобы до него добраться, надо от Торговой стороны перейти по малому мосту через Жилотуг и пройти вдоль Волхова либо вдоль Малого Волхова. Городище стоит в виду Новгорода, но князь не всякий день бывает там. Его забота — дружина. Княжичи тоже бывают в городе редко, их забота — взрослеть и учиться. Учиться всему: ратному делу, грамоте и ещё обычаям Новгорода. Дело княгини рожать сыновей и воспитывать их в любви и ласке первые три-четыре года. Потом маленьких княжичей берёт себе отец, и какими они вырастут, зависит уже от него и от боярина-кормильца. Лучший пример для княжичей — их собственный отец. Князь Ярослав крепок телом и духом, хороший семьянин и христианин. А боярин Фёдор Данилович вёл своих воспитанников умело и строго, но ласково. Княжичи становились взрослыми быстро, некогда нежиться подле материнского подола.

У княгини Феодосии сначала шли погодки — Федя, потом Саша, потом Андрей, после уже через два года Костя и после Афоня. Когда в Новгород собирались, жена новгородского князя была снова тяжела, повитуха сказала, что будет сын. Княжич и впрямь родился сразу, как переехали. Назвали Даниилом. Погодки Фёдор, Александр и Андрей похожи друг на дружку, как грибы опята на пне. Все трое высокие, стройные, пожалуй, только Саша самый голенастый, его даже иногда дразнят Журавль. И впрямь, ноги длинные, весь узкий, зато уж как хороши умненькие серые глазки, всегда требовательно и строго глядящие из-под не по-детски густых бровей. Но мать и братья знают, что эти глаза могут быть очень лукавыми, если княжич придумал какую каверзу. Уж как попадает ему иногда от воспитателя, боярина Фёдора Даниловича, за баловство, но даже князь на своего второго сына хмурится только для вида. Не смеяться от Сашиных шалостей невозможно. Хитёр княжич, но честен, нашалит, а потом сам же и признается.

Афоня, тот слаб здоровьем, но это не вина княгини, сын родился крепким, да его постигла беда в совсем малом возрасте, попал на глаза нехорошим людям, сглазили. Как ни старались и святой водой кропить, и молитвы день и ночь читали, и к святым местам ездили, ничего не помогло. Видно, так и останется хворым. Костя, тот не хуже старших братьев. Маленький Даня тоже свой норов показал, кажется, крепче него никто за грудь не хватался, когда кормила. Щёчки пухнут от материнского молока, но Феодосия рада, кому, как не матери, выкормить, выпестовать своё дитятко, пока это возможно?

Княгине взгрустнулось: как сложатся их судьбы? Каждой матери хочется, чтоб её сыновья были здоровы и счастливы, удачливы в делах и, конечно, в любви. Но была у Феодосии тайная мечта, ей очень хотелось доченьку. Лучше бы не одну. Любая женщина сначала ждёт сына, а потом, когда сыновей уже много, ей хочется дочь. Княжны тоже от матерей рано уходят, как выйдут замуж, так и поминай как звали, но это всё же рядом дольше, чем сыновья.

По переходу топали быстрые ножки, ясно, старшие княжичи несутся о чём-то рассказать матери и младшему брату Андрюше. Костю и Афоню они ещё не признают достойными внимания, их дело только носы вытирать. И то, Андрею седьмой год пошёл, а Косте всего-то пять исполнилось. Малец!

Дверь в горницу, где княгиня сидела с двумя мальчиками, читая им книгу, распахнулась. Так и есть, на пороге, блестя своими большими серыми глазами, стоял донельзя взволнованный княжич Александр. За ним старший, Фёдор. Но Саша так высок, что брата, пожалуй, ещё чуть и обгонит в росте.

— Мама!.. — от волнения княжич даже не мог договорить, что хотел, до конца, горло перехватило.

Княгиня протянула руки, готовая обнять обоих прибежавших сыновей. У них сегодня большое событие, князь Ярослав Всеволодович взял мальчиков с собой на торжественный въезд в Новгород, они воочию увидели грозное вече. Княжичи бросились в объятья матери. Андрей чуть ревниво смотрел на них, потом оттолкнул руку Александра и тоже подобрался к плечу княгини. Брат всего миг смотрел на него, и было непонятно, рассердится он на такое или, наоборот, расплачется. Не сделал ни того, ни другого. Обнял своей длинной рукой и мать, и Андрея, прижимая к себе обоих. Сердце княгини, успевшей заметить происшедшее, но не успевшей вмешаться, захлестнула волна нежности. Дружны братья, это очень хорошо, нельзя в них зависть чем-то вызывать друг против дружки, зря князь Ярослав не взял с собой Андрюшу, обидно тому.

Костя понаблюдал за общими объятьями и бросился в кучу. Его обнял уже Фёдор. Чуть не повалились с лавки при общем веселии. Эту картину и застал зашедший к жене вслед за сыновьями князь Ярослав. Появившись в двери, он громко потребовал:

— А меня?

Сыновья, обернувшись, тут же бросились в объятья уже к отцу. Держа повисших на руках своих четверых мальчишек, князь блаженно улыбался. Княгиня тоже. Вот о таком семейном счастье она всегда мечтала! И тут из угла горницы подал свой требовательный голос маленький Данила. Словно почувствовал, что его оставили в стороне от общей радости. На Данилин рёв расхохотались все, мать подхватила его на руки и подошла с младшим сыном к мужу:

— Смотри, какие у нас дети, Ярослав!

Князь сгрёб всех в одну охапку и зарылся лицом в их головы, руки, плечи. Поднять лицо сразу не смог, шестимесячный Данила цепко ухватил отца за волосы. Пока выпутывали князя из-под крепкой руки младшего наследника, хохотали до упаду! Не хватало только Афони, но тот со своей нянькой гулял где-то во дворе. Мальчик очень любил лошадок, и появление конной дружины для него было просто счастьем, теперь долго в терем не затащишь.

Всё же вечером княгиня Феодосия сказала мужу то, о чём подумала днём:

— Андрюша не так мал, чтоб его с Костей оставлять. Бери, если можно, княжича с собой. Пусть растёт рядом с Федей и Сашей.

Ярослав отозвался сразу, видно, и сам о том думал:

— Да, надо было сегодня взять и его. Только он на коне сидит не очень хорошо. Это Саша точно и родился конным.

— Ничего, он осилит, ты только помоги, — почти попросила мать.

Отец понял, что Андрей ревнует братьев к нему, к дружине, ко всему. Согласился:

— Буду брать. И братья помогут.

Феодосия приподнялась на локте, стала рассказывать о том, как отбросил руку Саши Андрей и как тот после не рассердился, не вспылил, хотя и горяч, а обнял брата сам. Князь только порадовался рассказу.

Так в мирных заботах началась их новгородская жизнь.

Но не слишком долгой она оказалась. Лихая година больших испытаний для Руси досталась для жизни князю Ярославу Всеволодовичу, его жене — княгине Феодосии, и их сыновьям. Фёдора позже назовут Святым. Двое — Андрей и особенно Александр — впишут славные страницы в историю своей Родины, а Александр получит прозвище Невский и тоже будет назван Святым.


На границах земли Новгородской неспокойно, очень неспокойно. За много лет люди привыкли к бесконечной рати, но одно дело отражать мелкие нападки, совсем другое — понимать, что зреет сильная угроза самому существованию. И хуже всего, что нет единства на Руси не только на юге, но и на севере. Князь Ярослав хорошо понимал, что нападения на приграничье псковской земли — это только начало. Литва не даёт покоя полочанам, шведы всё чаще грабят балтийские берега, немецкие рыцари вплотную подошли к границам Псковщины. Ещё чуть, и они примутся за исконно русские земли! Помня завет отца, что бить врага надо на подходе к дому, а не в нём самом, Ярослав Всеволодович решил перейти от наказания за набеги к разгрому рыцарей-крестоносцев пока на их территории.

Для того он вызвал на помощь владимирские дружины и своих переяславцев. Новгород скрепя сердце поддержал поход, но только до поры, когда псковичи вместо того, чтобы присоединиться и разбить немцев наголову под рукой новгородского князя, вдруг запёрлись в городе, напрочь отказавшись выступать вместе с ним. Псковский посадник Иван и тысяцкий Вячеслав поспешили заключить мир с Ригой, точно забыв о каждодневной угрозе для города! Такого князь никак не ожидал! Ярослав Всеволодович отпустил дружины по домам и, не сумев убедить новгородское боярство идти на Ригу без Пскова, уехал из города.

С ним отправилась княгиня с малыми сыновьями. Княжичи Фёдор и Александр остались в городе с боярином Фёдором Даниловичем и тиуном Якимом.

Княгиня долго плакала перед отъездом, было очень страшно оставлять девяти- и восьмилетнего сыновей одних на княжении. Тем более в такую лихую годину.

А година и впрямь была лихая.

После отъезда князя и княгини прошло три месяца... Боярин Фёдор Данилович с тоской смотрел на двор сквозь слюдяное окошко малой трапезной:

— Опять льёт! И сколько же это продолжаться будет?!

Дождь лил уже которую неделю, с самого Спаса. Вымокло всё, что только могло вымокнуть, но, главное, сгнил, погиб урожай. Настала осень, близилась зима, ждали хоть снега, но не было и его. С неба всё так же то моросило, то снова и снова хлестало водяными струями. Дождь... дождь... дождь!.. Он погубил сено, весь урожай и на полях, и на огородах. Народ ждал большого голода.

Во двор, прикрываясь каким-то рядном, прискакал человек от Новгорода. Чуя беду, боярин выскочил на крыльцо сам:

— Что?!

— Беда, боярин! — С гонца ручьями текла вода, но сейчас было не до того. — Новгород волнуется, объявили в непогоде виновным архиепископа Арсения!

Фёдор Данилович ахнул:

— Его-то за что?!

— Говорят, что он стал епископом по мзде князю Ярославу и что выгнал Антония, который был до него.

— Вот дурьи головы! Им-то что?

— Бают, что Антоний всегда умел отмолить Господа о помощи, а Арсений не может. Беда, могут убить владыку!

— Неужто на владыку руку поднимут, окаянные?! — ахнул боярин.

Человек покачал головой:

— Толпа слепа и глуха, всё могут. Слышь, вечевой колокол гремит.

Тяжёлая ночь выдалась у боярина Фёдора Даниловича, в город идти опасно, нельзя княжичей одних оставлять. Утром узнал, что вече прогнало епископа Арсения, едва не убило, тот едва смог спастись в Софии. Подумав, боярин решил пока в городские дела не вмешиваться, как бы хуже не было. Не то обвинят во всех бедах княжичей, и спасти не успеешь.

А на Волхове продолжала лютовать стихия. Фёдор и Александр, выйдя поутру во двор, чтобы хоть чуть поездить на лошадях, потому как ночью дождь идти перестал и Волхов сковал хоть какой морозец, с ужасом услышали необычный шум. Но это не был рёв толпы, вернее, сначала не был. Со стороны Великого моста доносился страшный грохот и треск. На крыльцо выскочил и боярин Фёдор, тоже крутил головой, не понимая, что происходит. Вдруг дружинник, державший забеспокоившуюся лошадь под уздцы, указал на реку:

— Смотрите! Ледоход в декабре!

Все бегом помчались на берег. Такого ещё не бывало: лёд на Волхове, толком не встав, вдруг пошёл. Под его напором трещали устои Великого моста! Он и так не спасал залитый водой город, крайние спуски совсем покрыла вздувшаяся от бесконечных дождей река, а теперь грозил и вовсе рухнуть. Большие льдины напирали и напирали на мост. Собравшиеся на обоих берегах новгородцы кричали так, словно наступил конец света! Но и людского крика не было слышно из-за шума ледохода и треска огромных брёвен. Мост, выдержавший столько вёсен, рухнул! Две части города оказались напрочь отрезанными друг от друга.

Город забунтовал уже безо всякого смысла. В вечевой колокол звонили по каждому требованию. Нашлись противники князя Ярослава, обвинившие его и его людей во всех бедах. Никто не задумывался, как мог сидевший в Переяславле князь затопить город водой или обрушить великий мост. Ему отправили решение Новгорода: «Не суди и судей не давай!». В городе начались погромы тех, кто поддерживал князя Ярослава.

Вот теперь уже боярин Фёдор Данилович точно знал, что ему делать. Только бежать, и как можно скорее! Он приказал княжичам живо собираться, распорядился о том же для малой дружины, что их охраняла. И всё же не успел. К Городищу подходила огромная толпа новгородцев. Опередив их, к боярину примчался гонец с вестью, что вече требует княжичей на расправу. Казалось, всё пропало, но Фёдор Данилович не потерял голову, он приказал закрыть ворота, а сам с княжичами и тиуном Якимом тайно выбрался со двора с другой стороны. В горенках княжичей спешно загасили свечи. Спасло то, что их окошки выходили не на город, а в сторону леса, от Новгорода княжий терем гляделся совсем тёмным. Фёдор и Александр на всю жизнь запомнили это бегство февральской ночью под мокрым снегом и на сильном ветру. Задумка боярина удалась: к тому времени, когда новгородцы добежали до княжьего двора и принялись колотить в ворота, угрожая развалить их, беглецы уже сидели, схоронясь за задним двором, моля бога, только чтобы не запалили. Хотя палить было бесполезно, сверху снова шёл снег вперемешку с дождём.

Потом дружинники рассказывали, как разъярённая толпа трясла ворота. Ключник Ерёма, перекрестившись и пробормотав: «Спаси, Господи!», отправился открывать.

— Ну чего там? Сейчас открою, не стучите! Кого черти по ночам носят?!

Открывая ворота, он вроде даже сонно зевал, а узрев толпу, широко раскрыл глаза:

— Вы чего это?

Новгородцы, увидев тёмные окна терема и заспанного ключника, на мгновение замерли, но тут же потребовали:

— Княжичей давай!

— Княжичей? — изумился Ерёма. — Да где ж я вам их возьму? И-и... голубчики, они, почитай, у отца в Переяславле уж пироги едят.

— Как в Переяславле?! Не может быть! — не поверили новгородцы.

— Да что я, вру, что ли?! — возмутился ключник. — Идите проверьте. Только не все, а то порушите здесь что, а я отвечай.

Толпа ввалилась во двор, но рушить ничего не стала. Несколько человек ворвались в терем, обошли все покои, убедились, что княжичей и их наставника действительно нет, и, разочарованные, вернулись к остальным. Потом Ерёма вспоминал, как один из новгородцев заметил раскрытую книгу возле светца и сообразил потрогать свечу. Та была ещё мягкой. Значит, совсем недавно горела? Выручил гридь, который оказался рядом, обругал сообразительного детину:

— Ты чего княжьи книги трогаешь?!

Тот оказался не из пугливых, усмехнулся:

— Кто её читал только что?

— Я! — смело объявил дружинник.

— Ты? А ты грамоту знаешь ли?

На эти расспросы обернулись несколько человек, стало понятно, что здесь может быть обман. Но дружинник выдержал напор:

— Знаю. При княжичах не первый день, у нас все знают.

— А пошто книги не спрятаны? — всё ещё сомневались новгородцы.

— Так мне читать позволено, пока хозяев нет. Вы уж, ребятки, не троньте, а то я клятвенно обещал не испоганить книги, пока княжичей нет. Убьёт меня Ярослав Всеволодович! Как есть убьёт!

То ли незадачливого читаку пожалели, то ли просто надоело пререкаться, но от него отстали. Пошумели ещё во дворе и отправились обратно в город, жалея, что не сообразили сразу захватить сыновей князя Ярослава.

А они с боярином и тиуном до поздней ночи просидели в кустах за двором и сразу после того спешно уехали в обход Новгорода в Переяславль. Как удалось мальчикам не заболеть после такой ночёвки и тяжёлой дороги, все только дивились. Отец грозил смести вольный город за обиду, нанесённую сыновьям, и даже собрал дружину. Но начал не с самого Новгорода, а Волока Ламского, сначала захватив его. Этим запирались многие торговые пути вольного города.

Снова звучал вечевой колокол. Бояре вышли к народу не все, только те, кто всегда был против князя Ярослава. Посадник громко возвестил, что княжичи из Новгорода бежали, стало быть, князь Ярослав совсем отказался от княжения. Из толпы послышались крики:

— Так ведь сами их хотели в тёмную посадить...

— Как тут не сбежишь?

— Княжичи-то чем виновны перед Новгородом?

Но их сразу заглушили завзятые горлопаны, готовые кричать хоть против самих себя, лишь бы за деньги:

— Кто злое замыслил против Святой Софии, тот и бежал!

— А мы их не гнали!

Пересилили те крикуны, новгородцы слишком устали, чтоб заступаться ещё и за княжичей.


Новгород недолго переживал потерю княжичей, сразу же снова позвал Михаила Черниговского. Тому бы отказаться, ведь в городе начался голод и мор, но повёлся на уговоры. Для Великого Новгорода наступили чёрные дни. Неурожай повторился ещё и в следующие два года! Древний город просто вымирал, по улицам бродило множество истощённых людей, единственной мыслью которых было поесть. Невиданной силы голод косил новгородцев, как траву, умерших сотнями свозили для похорон в одну «скудельницу» — общую яму у церкви Двенадцати апостолов. Отпевали десятками разом, не слишком заботясь о благолепии службы, не до того. В Новгороде запылали пожары, чёрный люд грабил и жёг дворы богачей. Меж собой поссорились два посадника — Водовик и Степан Твердиславич. Простой люд, стоявший за одного, громил дворы сторонников другого и наоборот. Весь город погрузился в раздор и смуту. Новгородцы тут же выгнали и Михаила, и его сына Ростислава. Город снова остался без князя, а значит, без дружины.

Слыша об этом, князь Ярослав в Переяславле скрипел зубами:

— Погубят город, чёртовы дети!

Княгиня Феодосия прижимала руки к сердцу:

— Не поминай нечистую, Ярослав! Лучше будем бога молить, чтоб помог он новгородцам!

— Им сейчас может помочь только хороший кнут!

Таким отца княжичи никогда не видели. Спокойный, хотя и вспыльчивый, князь Ярослав не находил себе места. Казалось, дай ему волю и пойдёт на Новгород войной. Наверное, так и было бы, но новгородцы опомнились раньше.


Старшие сыновья выехали с отцом на охоту, Ярослав Всеволодович старался дать выход своей злости на глупых людей. Но, видно, из-за этого охота и не задалась, князь был неспокоен. Всегда стрелявший без промаха, Ярослав в тот день без конца терял стрелы даром.

Он уже решил возвращаться, что впустую людей смешить, как вдруг из-за леска показался всадник. Спешил явно к нему. Потом Александр понял, что отец очень ждал этой вести. Подъехавший дружинник едва не загнал лошадь. Князь, напротив, смотрел спокойно:

— Ну, чего торопился?

— Княже, там к тебе... из... Новгорода!

Ярослав чуть хмыкнул и спокойно ответил:

— Ничего, подождут. Я их дольше ждал. — Но не выдержал и поинтересовался: — Чего хотят?

— Да, — чуть смутился дружинник, точно был сам виноват в глупой просьбе новгородцев, — снова тебя к себе зовут.

Первым возразил Фёдор:

— Отче, гони их прочь!

Князь обернулся к сыну:

— Испугался? Зря... Я теперь этот город вот так возьму! — он показал стиснутый кулак. В руке даже треснуло зажатое кнутовище. Всем, кто видел, стало не по себе, видно, князь и впрямь рассержен на новгородцев.


А потом было возвращение князя. Он снова не взял с собой княгиню с младшими, к тому же та снова тяжела. А вот старшим предложил выбор. Княжичи решили ехать, они уже поняли, что отец сможет справиться с непокорным городом.

Александра пробирала дрожь при одном воспоминании об ужасе, увиденном в погибающем городе. От Новгорода осталась одна мрачная тень, едва теплился всегда шумный и многоголосый торг, по улицам бродили лишь голодные, выпрашивающие хоть кусочек хлебца дети да валялись отощавшие люди, уже неспособные двигаться из-за голода. Князь Ярослав скрипел зубами:

— До чего город довели, поганцы!

Немало буйных голов полетело по требованию князя в мятежном Новгороде, но вече уже было готово и на это, все почувствовали, что такое отсутствие твёрдой руки. Рука у доброго Ярослава Всеволодовича неожиданно оказалась не просто твёрдой, а железной. Он даже во Пскове посадил своего посадника! Но это не избавило Новгород от голода. Снова оставленные князем на правление Фёдор и Александр не знали, что делать. Но умный посадник Степан Твердиславич успокоил:

— Хлеб и остальное привезут из-за моря. Купцы уже прознали про наши беды, как только вода откроется, так и привезут.

Как же все ждали этого ледохода! Уже было неважно, снесёт ли он с трудом восстановленный мост, лишь бы пришли ладьи с хлебушком. Потому как в вольном городе люди поели всех животных, не успевших спрятаться, ели даже мох и кору. Первые торговые ладьи встречали точно дружину победителей из похода.

Немного хлеба привезли ещё зимой из Переяславля по санному пути, но непогода обделила урожаем всех, переяславцам нечем было делиться.


Трудно, очень трудно приходил в себя Господин Великий Новгород после тяжёлых событий. Но беда не приходит одна, не успели о голоде забыть, как новая напасть — сильный пожар уничтожил чуть не весь Словенский конец! К тому же снова забузили псковичи, взяли в полон посадника, которого дал Ярослав Всеволодович, заковали его в цепи. Сначала князь решил всё же пойти на непокорный Псков войной, но ему достойно посоветовали: к чему рать держать, если Псков можно осилить и с помощью... простой соли? Новгородцы, возмущавшиеся вероломством псковичей (точно сами поступали не так!), даже не сразу поняли, о чём говорит князь. А он попросту запретил новгородским купцам возить в Псков соль! Своих соляных промыслов у тех не было, цена на соль пошла вверх. Сначала псковские купцы возрадовались неожиданному прибытку, но через несколько месяцев буйный город тоже склонил голову перед Ярославом Всеволодовичем:

— Ты наш князь, присылай наместника.

Казалось, наступило мирное время. Молодые князья Великого Новгорода, Фёдор и Александр Ярославичи, могли перевести дух. Действительно, отец показал им, как наводить порядок твёрдой рукой в случае необходимости и к чему приводят раздоры даже в одном городе. Новгородцы больше не бунтовали.


А ещё князь Ярослав решил, что пережившим такие события и сильно возмужавшим княжичам пора подумать и о семьях. Первым он сосватал старшему Фёдору черниговскую княжну Ефросинью. Это было разумное решение, женитьба примирила бы переяславльского и черниговского князей, не ладивших в последние годы из-за Новгорода. Александр сильно переживал за брата. Конечно, хорошо замириться с черниговским князем, да только как сама княжна? Раньше он не задумывался, что им с братом придётся править, а возможно, и жить врозь, вдали друг от друга. И без того дружные, Фёдор и Александр стали после пережитого неразлучны.

Отец позвал для разговора обоих сыновей, хотя говорить должен только со старшим.

— Фёдор, я знаю, ты о женитьбе не помышляешь. Только спокойно жить в Новгороде стали, вам бы отдохнуть от напастей обоим. Но сватаю я тебе княжну Ефросинью Черниговскую. — Князь чуть лукаво покосился на младшего, Александра, тот смотрел во все глаза. — Говорят, княжна кровь с молоком, не глупа, богобоязненна. Хорошая тебе княгиня будет.

Он вдруг вздохнул, ну вот и первый сын будет настоящим князем. Невзгоды закалили сыновей, сблизили их меж собой, заставили раньше времени повзрослеть. Потому и решился женить на четырнадцатом году, и править Новгородом самого оставить. А Сашу? Во Псков ли пойдёт — ещё не решил. Тому всего тринадцатый, есть время подумать. Князь гордился своими сыновьями, они не испугались бунта, даже бежав, не трусили. А что своими глазами видели смуту, так это хорошо, полезно.

Княгиня Феодосия долго вздыхала:

— Вот, соколик мой, ты и жених! Давно ли на рученьках пестовала, гулила?

Но больше всех переживал из-за предстоящей свадьбы, конечно, Александр. Тот разом терял близкого друга, товарища по тяжёлым временам и просто дорогого человека. Казалось, что с женитьбой Фёдор обязательно отдалится от него, станет совсем чужим.

Тем страшнее было потом видеть брата в гробу. Князь Фёдор Ярославич внезапно умер перед самой свадьбой, когда всё было готово и гости созваны! Ефросинья ему очень понравилась, и он ей полюбился от души. Всё так хорошо получалось. Александр уже поверил, что не разобьёт их сердечную дружбу с братом это красивая спокойная девушка с толстой косой. И вдруг!..

Черниговский князь привёз невесту в Новгород. Радовался люд новгородский, казалось, со свадьбой закончатся все раздоры, смута, голод, наступит спокойная, сытая и довольная жизнь. Но радовались, видно, не все.

Александр не поверил в скорую болезнь брата. Не мог, просто не мог так вдруг заболеть никогда не хворавший Федя! Князь Ярослав почернел от горя, на княгиню было страшно смотреть, она напрочь отказалась уезжать из Новгорода, объявив, что останется возле сыновней могилы. А Ефросинья не пожелала больше жить мирской жизнью, она действительно полюбила своего суженого. «Не с ним, так ни с кем!» — заявила и слово сдержала, ушла в монастырь, заперев свою девичью красоту послушанием.


Теперь он старший... И это из-за горя, постигшего вдруг семью. Такого не могло быть, но оно случилось — столь любимого многими княжича Фёдора, их дорогого Феди нет! Казалось, большее горе невозможно.

Александр стоял на коленях у гроба брата, завтра должны хоронить, упёршись в него лбом. Не стало Феди... вот он лежит, такой спокойный и незнакомый. Но княжичу не верится, что это любимый брат, всё мнилось — вышел на время, куда-то отъехал, скоро вернётся... Но рядом мать, княгиня Феодосия, она уж который час не поднимается с колен, почернела вся. Отец тоже как тёмная туча, в волосах седина, а ведь только-только пятый десяток разменял. И черниговский князь тоже хмур. Во всём Новгороде горе, словно Федя своей смертью заплатил за ссоры и свары прошлых лет.

Молодой княжич переживал чуть не больше всех. У него и раньше была своя горенка, но, проснувшись поутру, он всегда знал, что сейчас увидит любимого брата, поздоровается с ним, расскажет, что видел во сне... и Федя расскажет...

А теперь Феди нет. Не потому что с молодой женой в дальней ложнице или в другом городе. Его совсем нет! И никогда больше не будет! И это неизбывное горе потери любимого брата так придавило княжича Александра, что слова вымолвить не мог...

Подошёл с утешением владыко Спиридон, положил прохладную руку на голову:

— Знаю, сын мой, что тяжело... Но смирись...

Александр поднял на него страдальческие глаза:

— За что, отче? Почему? Он так любил жить!

Спросил шёпотом, но услышали многие. Княгиня подняла голову. И впрямь, почему Фёдор?

Епископ Спиридон тихо повторил:

— Смирись, на всё воля божья.

Но Александр долго не мог смириться, потому и пришлось каждый день приходить на беседы к самому владыке и подолгу стоять на коленях перед образами в Софии.

Наконец, епископ Спиридон решил поговорить с отцом, князем Ярославом Всеволодовичем.

— Довольно, княже, сыну горевать. Бездельем горю не поможешь. Одно княгиня, она мать и женщина, ей долго слёзы лить, а Александру в дело пора.

Ярослав Всеволодович кивнул:

— Сам хотел, владыко, просить помочь Александра на путь наставить. Уже с тем и шёл.

— А ты его при себе держи, не давай время на тяжкие раздумья, а то, гляди, уйдёт, как Ефросинья, в монастырь...

С того дня княжич Александр неотлучно находился при отце. Только теперь князь Ярослав старался, чтобы судил и рядил сын, сам стоя на полшага позади него. У молодого князя получалось. И его перестали именовать по привычке княжичем, князь и всё тут! Но гордости, что сам судит на тринадцатом году, не было. Тяжёлые годы заставили их с братом повзрослеть очень рано.


В Новгород примчался гонец из Пскова. Он был забрызган грязью по самые брови, чуть не загнал коня. Князь Ярослав вышел во двор:

— Что? Псков?

Тот только помотал головой, переводя дыхание:

— Изборск рыцари взяли!

Его коня, едва живого — видно, гнал всю дорогу, — водили по двору дружинники князя. С губ бедного животного хлопьями слетала пена, бока круто вздымались. Князь, чуть подумав, поинтересовался:

— Помощи Псков просит?

— Нет... просто прислан сообщить...

— Ну-ну, — пробурчал Ярослав. — Дождутся...

Через несколько дней примчался второй гонец с сообщением, что Изборск отбит псковичами. Сами справились.

Но долго жить спокойно не получилось, совсем скоро немцы напали уже на новгородские пятины.

В Великом городе зазвучал вечевой колокол.


Никоня спешил на вечевую площадь вместе со всеми, он послан от Людина конца. Вокруг слышались тревожные вопросы:

— Что случилось? К чему кличут?

Тут же возникли самые нелепые слухи, мол, немец захватил Псков и движется к Новгороду и даже, что рыцари уже у городских ворот... Подождав, пока площадь заполнится людьми, посадник Степан Твердиславич шагнул вперёд, поднял руку:

— Господин Великий Новгород! Князь говорить будет!

Князь оглядел притихших новгородцев. Никоня, стоявший совсем недалеко от него, вдруг заметил, что волосы Ярослава Всеволодовича посеребрила седина. Он обернулся поделиться новостью с соседом и тут же получил тычок в бок от Василька, чтоб не мешал слушать. И впрямь Никоня едва не пропустил главного. Князь объявил, что орден меченосцев напал уже на Новгородские земли-пятины. Кто-то переспросил:

— Кто?

Ярослав Всеволодович спокойно объяснил:

— Немцы-рыцари зовут себя меченосцами.

— А-а...

Точно название что меняло. Князь говорил о походе, Никоня заметил, как чуть настороженно смотрят его глаза. А ну как снова откажет вольный город? Но вече единодушно решило собрать ополчение. От Пскова пришло согласие присоединиться. Новгородцы смеялись, мол, побоялись псковичи, что князь снова пальчиком погрозит. Но, похоже, сейчас Псков больше боялся уже немцев.

Собрав большое ополчение и дождавшись вызванных из Переяславля своих воинов, князь Ярослав объявил поход. Александру очень хотелось отправиться с ним, но спросить боялся, понимал, что кому-то нужно оставаться в Новгороде, да и на войну идут. Не на прогулку. Отец позвал его к себе.

Александр живо примчался, ожидая слушать наказы о поведении в Новгороде за время похода, но услышал совсем другое.

— Ну, сын, пора и тебе оружие в деле показывать... Не всё белок бить на охоте, бери меч в руки, пойдём бить немцев.

Глаза молодого князя блестели, он только кивнул, горло перехватило от волнения. Первый в жизни боевой поход! Это не сидение под кустом во время бунта. Они с Федей так мечтали, что поведут дружины на врага! Конечно, сначала пойдут в поход сами, как простые воины. И вот он идёт, а Феди нет. Александр решил, что будет биться за двоих!

Заметив возбуждение князя, боярин Фёдор Данилович чуть усмехнулся в усы:

— Ну, держись, немцы! Скоро от вас и следа не останется, наш князь на бой идёт!

Знать бы воспитателю, что довольно скоро именно так и будет!

А пока Александр уходил вместе с отцом в свой первый боевой поход. Перед тем отец и сын пришли за благословением к архиепископу Спиридону.

Владыко был болен, глаза его красны, а нос постоянно хлюпал. Он принял князей в своих покоях, глядел ласково, но строго.

— Благослови, владыко, на бой за Землю Русскую.

— Идите, сыны мои, да поможет вам Бог! Мы будем молиться за вашу победу.

Потом в Софии отстояли службу, так же прося помощи. И наконец, пришло время отъезда. Провожать рать вышел, казалось, весь город. Это было первое за многие годы ополчение, выступавшее единой силой. Выходить должны через ворота Загородного конца. Уже подъезжая к воротам, Александр услышал возбуждённые голоса передних всадников. Не сразу поняв, что случилось, князь увидел у ворот владыку Спиридона, провожающего новгородцев и переяславцев на рать. Его рука с крестом была высоко поднята, голос торжественен:

— Благословляю вас, дети мои! Бейтесь с врагом, не щадя живота своего, и да поможет вам Бог!

Сердце молодого князя захлестнула благодарность епископу, больной, даже издали видно, что у Спиридона жар, он всё же вышел проводить своих чад.


Под Александром шёл белый конь, сливавшийся цветом со снегом вокруг. Сам молодой князь одет просто, он хорошо помнил брошенные боярином Фёдором Даниловичем слова:

— Чего рядиться-то? Ежели в тебе в посконном платье князя не признают по одной стати, то какой же ты тогда князь?

Конечно, в торжественных случаях князь должен одевать красное корзно и закалывать его золотой фабулой и сапоги брать тоже красные... И в бою на нём золочёный шлем. Но просто на переходах это ни к чему. Князь такой же воин, как остальные, только лучше. Так говорил брат Федя. Александр уже понял, что лучше не в одежде, а во владении копьём или мечом, в умении сидеть на коне целыми днями, умении не бояться врага, даже очень сильного и вооружённого. Молодой князь шептал:

— Я не подведу тебя, брат...

К нему подъехал отец:

— Молишься?

Александр смутился:

— Нет, с Федей разговариваю.

Глаза Ярослава округлились, в первый миг он почти возмутился, но потом понял, о чём сын, он чувствует ответственность перед погибшим братом. Это хорошо, это поможет князю достойно держать себя в первом настоящем бою.

Войско шло на Юрьев, преодолевая глубокие снега и очень спеша. За седмицу прошли целых триста вёрст! Конечно, было не до пороков, понятно, что у крепостей крепкие стены, но если тащить с собой машины, то до распутицы не доберёшься, а немцы за это время подтянут помощь из Риги. Делая выбор между скоростью и стенобитными орудиями, князь решил пороков не брать. Узнав об этом, меченосцы поспешили укрыться за крепкими стенами Дерпта, как они называли Юрьев, и крепости Отепя (Медвежья Голова). Они ожидали помощи из Риги.

Ни взять приступом крепости, ни долго их осаждать князь Ярослав не мог, и тогда он велел жечь орденские и рыцарские поместья, чтобы вынудить рыцарей выйти на открытую сечу. Конечно, рыцари не смогли стерпеть разорения своих земель, и встреча произошла на реке Эмбах. Немцы, как обычно, шли «свиньёй». Но клин напоролся на сопротивление русичей, был отбит и загнан на не слишком прочный лёд реки. Лед не выдержал, и большинство рыцарей в тяжёлых доспехах попросту ушли на дно. Этот бесценный опыт сражения с закованными в железо рыцарями позже очень пригодился князю Александру.

Ещё один поход с отцом Александр совершил, отбивая Руссу у напавших на город литовцев. В дубраве под Торопцом было избито множество литовцев, однако даже поражение не научило их не пытаться воевать Русь.

Два похода дали молодому князю бесценный опыт. Он не просто бился с врагом, но учился управлять людьми, учился военной хитрости, учился предугадывать шаги противника наперёд. Александр Ярославич превращался в сильного князя.

Мудрым ему предстояло стать совсем скоро. Всего неполных три года прокняжил он рядом с отцом. Потом князь Ярослав Всеволодович уехал на княжий стол в Киеве. Вместо себя оставил сына, князя Александра Ярославича. Вече Великого Новгорода не было против. При всём честном народе отец вручил шестнадцатилетнему сыну меч — символ княжеского наместника. С тех пор князь Александр правил Новгородом уже сам.

Перед тем у них состоялся долгий разговор. Князь Ярослав прекрасно понимал, какой беспокойный город оставляет сыну, но надеялся, что прошедшие годы и испытания научили Александра многому.

— Сын, Саша, Новгород не тот город, какой можно усмирить надолго. Надеюсь, что самые страшные годы для него прошли. Постарайся держать себя с новгородцами по закону, соблюдать Новгородскую Правду. Твоя главная обязанность — защищать Новгород от врагов. В дела хозяйские не суйся, людей не обижай. Я надеюсь, что тебе не придётся, как мне, уезжать и возвращаться...


Казалось, бури прошли, над городом снова светит солнце, город выздоравливал, как тяжелобольной человек. Снова зашумел торг, Волхов покрылся разноцветными парусами купеческих ладей, а на пристани не протолкнуться... О гибели многих людей ещё напоминали пустые дворы, где хозяева не пережили голод, но и их быстро заселяли. На месте пожара на Словенском конце уже выросли новые избы, лучше прежних. И мост больше не трещал под напором льдин по весне. Земля точно опомнилась и снова давала богатые урожаи, а дожди шли почти всегда вовремя.

Тиун Якун качал головой:

— Ох, слишком уж гладко! Не было бы беды...

Князь в сердцах даже плюнул на него:

— Тьфу, чего ты загодя беду кличешь?!

И впрямь, в последний месяц лета город и его окрестности содрогнулись сначала от дикого воя собак и ржания лошадей. Обезумевшие животные метались на привязи, а собаки вдруг садились, подняв морды к небу, и выли, выли, выли... И почти сразу небо вдруг стало темнеть! С запада на солнце наползала страшная тень, закрывая его! Тень проползла по солнцу с запада на восток.

Горожане бросились в церкви, всюду зазвонили колокола, слышался крик ужаснувшихся взрослых и плач испуганных детей. Снова и снова служили молебны, просили заступничества у Богородицы. В тот месяц очень многие без напоминания пожертвовали храмам не только десятину, но и много больше.

Князь тоже стоял перед образами в Софии и заказывал молебны, тоже ужасался вместе со всеми. Пополз слух о близком конце света. Пришлось владыке Спиридону выйти к народу и долго убеждать, что хотя это и тяжёлое предзнаменование, но все беды посылаются за людские грехи, и люди сами могут избежать напастей. Снова и снова звонили колокола Софии, Новодворищенского собора, Параскевы Пятницы, Ивана-на-Опоках, всех кончанских церквей и монастырей вокруг Новгорода. Немало дней прошло, пока хоть чуть успокоился город. Но знамение на солнце помнили все.

ЧЁРНЫЙ ДЫМ НАД РУСЬЮ


ончилось тревожное из-за знамения лето, прошла и осень. На не остывшую ещё землю упал первый снег и больше не таял. Это хорошая примета, большие снега защитят посеянное в зиму. Лед на реках встал тоже крепкий, сразу облегчив дороги. Всё складывалось очень хорошо, по первопутку поехали купеческие караваны, во многом кормившие Новгород. Жить бы и радоваться, но...

В середине декабря в Городище примчался всадник. На него было страшно смотреть, конь загнан, сам обморожен, глаза слезятся... По тому, что поехал сразу к князю, стало понятно, что беда коснулась прежде всего его. У Александра, хорошо помнившего, что внезапно умереть может и сильный, молодой человек, упало сердце. Он бросился навстречу гонцу, прыгнув прямо с крыльца в снег:

— Что?! Кто?!

Тот выдохнул замерзшими губами:

— Беда, князь! Батый на Русь идёт!

Не все сразу поняли, и сам князь тоже. Гонец помотал головой:

— Рязань сожгли, людей побили... Никого не щадят, ни старых, ни малых. Тех, кто сопротивляется, уничтожают, города жгут.

— А Владимир? А Киев?

— До них пока не дошли, но недолго осталось...

Над Новгородом тревожно зазвучал вечевой колокол. На сей раз князь не стал, как обычно делал, дожидаться приглашения города на вече, напротив, вышел к горожанам первым. Его голос гремел над толпой:

— Враг пришёл на Русскую Землю! Сожжена Рязань, побиты многие меньшие города... Этот враг не милует никого, каждого, кто противится его власти, убивает, несмотря на то, старый он или малый!

Народ зашумел: вот оно знамение!

Александр даже разозлился, до знамения ли сейчас?!

— Надо помощь послать нашим братьям! Прошу Господин Великий Новгород собрать ополчение и доверить мне его повести!

На площади разом наступила тишина. Одно дело воевать в своих пятинах или вон во Пскове, совсем другое — отправлять ополчение на юг. В этой тишине раздался голос боярина Глеба Даниловича:

— Да верно ли, что было нападение?

Князь обернулся, они не верят?!

— От Рязани прискакал гонец!

— Вокруг Рязани полно русских городов, им сподручнее помогать, чем нам.

Александру хотелось крикнуть, что в случае необходимости переяславцы всегда поддерживали Новгород, но взгляд наткнулся на насмешливые глаза боярина, и князь понял, что все слова супротив него будут бесполезны. Надо обращаться к горожанам.

— Новгородцы! Этот враг силён, если не поможем сейчас Владимиру, то позже окажемся биты сами!

— А вот это уже твоя забота, князь, крепить город так, чтобы не осилили его враги! — Насмешливыми были уже не только глаза боярина, но и его голос.

Вече даже обрадовалось, настолько простым показался такой выход. Слушая рассуждения о том, что враг потеряет силы, пока дойдёт до Новгорода, достаточно укрепить город и всё, Александр едва сдерживался, чтобы не бросить в толпу: «Не хочу у вас княжить!» и не уйти к отцу защищать Русь от нового страшного врага. Удержал один-единственный голос. Совершенно седой согбенный старец, невесть как оказавшийся в первых рядах веча, вдруг тихо проговорил:

— Не бросай город, княже...

И этот тихий голос пробился через гам веча, дошёл до Александра. Князь замер, поражённый простотой просьбы, склонился к старцу:

— Да что я могу с ними поделать?

Тот сокрушённо покачал головой:

— Сейчас ничего, но твоё время ещё придёт. Дождись своего часа, князь!

Вече так ничего и не решило, вернее, решили пока ничего не делать, просто подготовиться к обороне, рассудив, что Бог милостив, может, и пронесёт беду мимо...

Во Владимире у князя много родичей, дядья, двоюродные братья и сёстры, да и в Москве их немало. Душа Александра рвалась на помощь родным, но он оставался в Новгороде. Не давали покоя скорбные глаза тихого старца. Князь отправился в Софию к архиепископу Спиридону. Тот приходу Александра обрадовался:

— Давно тебя жду, князь... Что мыслишь делать?

— А что я могу?! — с досадой отозвался Александр.

— А что хочешь?

— Помочь Руси против врага!

Спиридон вздохнул:

— Велик враг, слишком велик. Тут одной твоей помощи мало. Вся Русь должна была щитом встать, но не сумела. Теперь будет бита поодиночке.

— Что ты говоришь, владыко? Разве может Русь погибнуть?!

— Кто говорил о гибели? Но бита будет и в полон попадёт надолго. Послушай меня, княже, ты один не осилишь всё. Беды Руси в наказание за распри, пока не объединится, будет страдать. На то воля Божья. А тебе скажу так: побереги силы, сынок, это не последний враг у Новгорода. Не бросай город, ты ему ещё будешь очень нужен. Без тебя Новгороду не жить.

На мгновение князю показалось, что голос владыки уж очень похож на голос того старца на площади, даже головой затряс, чтобы прогнать наваждение. Да нет, откуда?

— Что мне делать?

— Пока делай, как вече решит. Изменить ты ничего не можешь. И думай, крепко думай.

С того чёрного дня в Новгород то и дело приходили гонцы, и все с вестями одна другой страшнее. Пали и были сожжены Пронск, Рязань, Коломна, Стародуб, Ярославль, Переяславль, Суздаль, Ростов, Волок Ламский, Кострома, наконец, пала Москва...

Ужас поселился в сердце князя. Услышав, что пал Владимир и что ещё страшнее — семья великого князя укрылась в церкви Святой Богородицы и была татарами попросту там сожжена, Александр бессильно стонал и рвал на себе рубаху. Гибла Русь, гибла его семья. Отец с матерью, братьями и сёстрами в Киеве, но и до него скоро доберутся проклятые! Великокняжеское войско вышло на битву против татар, но было слишком мало, чтобы победить. Погиб великий князь Юрий Всеволодович. Остальные сыновья Всеволода Большое Гнездо не пришли на помощь гибнущему Владимиру.

От Владимира хан Батый повернул свои рати на север, к Новгороду. Узнав об этом, Александр подумал:

«Вот и наша очередь пришла».

От владимирских земель до новгородских блошиный скок. Новгород начал готовиться к осаде уже серьёзно. Посадник лично проверял запасы хлеба в закромах, горожане, кто только мог, уходили подальше в леса. Многие бежали в Псков или Ладогу.

Но на пути Батыевых полчищ оказался совсем небольшой Торжок. Поняв, что татары идут очень удобным для конных Селигерским путём, новгородский пригород Торжок запросил у старшего брата Новгорода помощи.

Снова колокол созывал горожан на площадь. Александру казалось, что уж теперь они должны понять, что беда на пороге. Поняли, да только по-своему, бояре принялись судить-рядить, не предложить ли Батыю откуп от богатого города. Посадник Степан Твердиславич даже возмутился:

— Да они тот откуп возьмут, а потом и всё остальное! Чего же им оставлять?

И снова вече ничего не решило, всё вязло в боярских разговорах.

Торжок так и не получил помощи от новгородцев. Город выдерживал осаду две недели. Только когда татары притащили много осадных машин и попросту уничтожили стены, за которыми можно было прятаться, они смогли войти в город. Но и на узеньких улочках среди горящих деревянных домов жители маленького, но вольного Торжка продолжали сражаться.

Всё, что мог князь Александр, — то и дело отправлять дальние сторожи для разведки.

Господин Великий Новгород спасло не мужество его защитников, не крепость его стен и даже не удалая сила дружины и ополчения. Его спасла весна. Потеплело неожиданно рано, лежавший огромными пластами снег как-то сразу потемнел и стал таять. Даже верховым сторожам, хорошо знавшим каждую тропу в округе, тяжело ездить по лесам. А татарам, не знавшим и потому боявшимся ещё и бесконечных новгородских болот, тем более. Не дойдя всего ста вёрст до города, Батыева рать вдруг повернула от урочища Игнач-Крест на юг!

Услышав такое донесение от своих конников, князь не поверил своим ушам. Остановиться почти на виду у богатого города и уйти ни с чем?! Наверняка хан знал о том, что Новгород хорошо укреплён, а он потерял в боях перед этим много своих воинов, боялся завязнуть в болотах перед городом, но князю Александру всё равно не верилось...

Глядя на новгородцев, от души радующихся, что их город беда всё же обошла стороной, он размышлял о том, что на следующий год Батый может оказаться в новгородских лесах и пораньше...

А горожане твёрдо уверовали в действенность молений своего архиепископа Спиридона, его авторитет сильно вырос. Новгородцы снова понесли щедрые пожертвования в церкви.


Остальная Русь почти вся лежала в пепелищах. Сгорели многие города, были убиты тысячи и тысячи людей, другие бежали в леса, скрываясь от врагов. Князь, думая о том, едва не рыдал, казалось, Русь погибла...


В Новгород снова примчался гонец, и снова прямо к князю. Александр уже так боялся дурных вестей, что даже не стал сразу спрашивать, только молча кивнул, зовя за собой в гридницу. Но на сей раз весть не была страшной. Новгородского князя Александра отец звал на великокняжеский съезд. Погиб великий князь Юрий Владимирович, нужно выбрать нового.


Александр, поставив в известность боярский совет, выехал в сожжённый Владимир. От гонцов он знал, что города сожжены и обезлюдели, но то, что увидел по пути, повергло в ужас. Такого не творили на земле даже немецкие рыцари. Казалось, испоганена сама земля!

Князь снова, как в далёком детстве, стоял перед Дмитровским собором Владимира, задрав голову. Как тогда кружили над его куполами встревоженные чем-то птицы, но не было никакой радости. В городе, казалось, не осталось ни одного целого дома, повсюду трубы сгоревших жилищ, в соборах и церквях полно трупов, стойкий запах смерти витал над всем городом. В светло-синем небе даже облачка казались чёрными, хотя наверняка были белоснежными.

И вдруг... над сбором, над городом поплыл колокольный звон! Подал свой голос чудом уцелевший колокол. Немного погодя к нему присоединились ещё два. Этот звон, казалось, очищал погибший город, очищал души его немногих уцелевших жителей. И души собравшихся на съезд князей.

Уже через день великим князем был назван Ярослав Всеволодович. Своим братьям он отдал земли. Святославу — Суздаль, Ивану — Стародуб. Александр оставался в Новгороде, но уже не наместником, а князем. Хотя, что это меняло... Отец добавил ему ещё Тверь и Дмитров.

Князь Ярослав Всеволодович долго беседовал с сыном наедине. Он рассказал то, о чём пока не знал Александр. Ещё до Батыева нашествия объединили свои силы Ливонский и Тевтонский ордена. Александр смотрел на отца, не понимая. Вокруг них сожжённый Владимир, центр сожжённой Руси, а отец говорит про какие-то ордена. Немецкие рыцари в их латах были сейчас так далеки от мыслей молодого князя... Ярослав Всеволодович покачал головой:

— Зря не слушаешь, Саша. Это по твою душу. Объединившись, они стали вдвое сильней и свои нападки на Русь не бросят. Тем более сейчас, когда остальные тебе помочь не могут.

Услышав про помощь, Александр даже поморщился:

— Скажи, отче, что делать? Мы были рядом с Торжком, но боярский совет решил не давать помощи.

Тот положил руку на руку сына:

— Остальные города так же. Каждый сам за себя, оттого и бьют нас всех поодиночке. Ты должен сберечь Новгород, любой ценой, слышишь? Это единственный город, где ещё не бывали враги. Единственный целый и богатый. Жди немцев или шведов, а может, и тех, и других... Будь готов к нападению, чтобы не сидеть вот так среди пепелища. И знай, что тебе никто не поможет, всё должен сам. Помни, сын, врага лучше бить далеко от своего дома, обороняться на пороге — последнее дело.

Эти слова князя Ярослава навсегда запали в душу Александра. Он так и будет бить врага — далеко от Великого Новгорода, чтоб не успел тот даже подойти к стенам вольного города.

На улице снова закаркали вороны. Вот уж кому раздолье нынче на Руси — падальщикам. Александр поинтересовался:

— Каменная резьба на Дмитровском соборе цела?

— Не знаю, — удивился вопросу князь. Он забыл, как маленькие Фёдор и Александр разглядывали собор и изображение отца на стене.

Перед возвращением в Новгород князь Александр снова сходил к собору и нашёл Всеволода Большое Гнездо, окружённого своими сыновьями. Почему-то от вида отца и дядьёв стало спокойно на душе, точно давний мастер-камнерез выдал ему хорошую тайну.

Отец остался приводить в порядок Владимиро-Суздальскую землю. Немного погодя в восстановленный княжий терем перебралась из Киева и княгиня Феодосия с детьми. Только старшего сына князь посадил в Новгороде самостоятельно, остальные пятеро были пока при нём. Андрей, как всегда, немного завидовал брату, его собственное взросление пришлось на тяжёлые времена, отцу было не до воспитания княжича, жизнь бы спасти.


Прошло время. Новгород уже и подзабыл страсти, разгоравшиеся на южных границах. Не видевшие пожарищ и гибели целых городов новгородцы не очень-то хотели знать о бедах южной Руси. Им и своих дел хватало...

Князь соблюдал положенные ему места для лова и охоты, не спорил с городом и жил довольно спокойно. Однажды даже посмеялся в разговоре с посадником:

— Что-то вы давно князя не меняли? Сижу тут у вас, сижу...

Степан Твердиславич шутку понял не сразу, забеспокоился:

— Тебе плохо, князь? Уехать надумал? Город не отпустит...

— Да я не о том, говорю, долго вы меня терпите, а я вас. Обычно полугода хватает, а тут уж который год пошёл.

Посадник резво поплевал через левое плечо:

— Что ты, Александр Ярославич! Сплюнь! Люб ты нам, не надо другого. В наши дела не лезешь, а что за город переживаешь, так это очень хорошо.

И тут же пригласил с собой на охоту. Александр согласился, ему, честно говоря, надоело всё одному.

На следующий день они устроили облаву на волков. Вокруг Новгорода не так много мест, где можно носиться на коне вволю, не боясь угодить в болото. В местах, где определены ловы для князя, такого нет. А пустить коня вскачь иногда хочется до обидного сильно. У посадника владения получше, есть где развернуться. Потому князь дал себе волю, не столько охотился, сколько просто подгонял своего вороного. Степан Твердиславич смотрел на Александра и думал о том, что тот ведь совсем молод, а ведёт себя, как опытный князь. Где не может убедить боярский совет или вече, там выполняет их волю, но никогда сразу не сдаётся. И впрямь он первый князь, задержавшийся у них так долго. Степан Твердиславич снова заплевал через левое плечо, да что ж это? То сам князь такое твердил, то вот теперь посадник... Не к добру.

Поэтому, когда, вернувшись в его избушку, специально построенную для охоты, увидели, что к князю снова гонец, посадник вздохнул:

— Накаркали!

Александр забеспокоился:

— Что случилось?

— Князь Ярослав Всеволодович велел передать, что зовёт своего сына, князя Александра, в стольный град Владимир. Просил поспешать.

— Случилось что? — зачем-то чуть подозрительно ещё раз поинтересовался князь. Уж больно торжественно, но спокойно звучал голос гонца и слова родительского повеления. Но гонец знал мало что, велено — передал, а уж что у князя на уме, кто знает. Ему никто объяснять не станет.

Наказ поспешать подогнал князя, он уехал в тот же день.

ЖЕНИТЬБА


ладимир уже немного почистили, снесли все трупы, разом отпели и похоронили вместе. Порушили недогоревшие дома, расчистили пепелища. Вернувшиеся жители начали строить новые избы. Город стал приобретать жилой вид, хотя новые дома часто разделяли пустыри на месте выгоревших. Владимирцы пока не занимали пустые места, все надеялись, что вернутся соседи, снова станут жить. Очистили от скверны, как могли подремонтировали и заново освятили соборы и церкви. Но всё равно на городе лежала печать гибели и разрухи.

Первой Александра увидела мать. Княгиня Феодосия, видно, сердцем почувствовала приезд сына, стояла у окошка, разглядывая улицу. Поспешила на крыльцо, за ней сыновья, уже поняв, почему вдруг засуетилась мать. Княгиня обняла Александра, прижала к себе, запричитала по-бабьи о чём не поймёшь, потом отстранила его голову, долго смотрела в лицо, гладила волосы, щёки, плечи. Казалось, этой материнской ласке не кончиться никогда, но тут подскочил брат Андрей, стал и себе разглядывать Александра. Потом всё завертелось, его потащили в покои, усадили, принялись расспрашивать.

В покоях изразцы печей пыхали жаром, видно, кто-то мёрз, было душно. Александр подивился, раньше князь не позволял вот так топить, чтобы не привыкали сыновья к излишнему теплу. Князья должны уметь легко переносить холод. Но тут увидел младших сестричек и всё понял. Воспитывать так же дочек князь не решился, потому и жарко.

Его облепили, разглядывали каждый себе, княгиня расспрашивала о житье-бытье, о том, в порядке ли могила Фёдора, о новгородском тереме. Сын рассказывал чуть невпопад, думая о том, что мать как-то постарела, поникла, видно, тяжело перенесла невзгоды, снова тяжела, хотя детей уже и так вон сколько. Брат Андрей смотрел радостно и чуть завистливо одновременно. Он верховодил у младших, это было понятно, но что за радость командовать мелюзгой, когда брат Александр вон настоящий князь! Когда же отец выделит и ему надел? Андрей уже пробовал говорить об этом с князем Ярославом, но тот только нахмурился:

— Не время, сын.

А Александру время?

Князь Ярослав Всеволодович занимался делами во Владимире, когда донесли, что приехал старший сын. Несмотря на то, что сделал ещё не всё, князь заторопился домой. У него была для сына большая и хорошая новость.

Но сразу говорить не стал. Сначала, как и мать, долго разглядывал его, словно не видел очень давно, а ведь недавно говорили после великокняжеского совета. Потом велел, чтоб подавали на стол, обедать пора. Александр словно вернулся в дальнее детство, которое было сразу после переезда в Новгород, когда ещё не очень большая семья собиралась вместе и было шумно и весело. Весело сейчас не было, не могли князья веселиться, когда вокруг беда, а вот шумно было. Каждый из детей знал своё место за столом и из-за него не спорил, так заведено отцом. Но когда князь коротко прочитал молитву, «аминь» произнесло столько голосов, что получилось шумно. Александра как дорогого гостя посадили рядом с хозяином. Это его удивило, но промолчал. И всё же и отец, и мать смотрели на него как-то необычно, с затаённой улыбкой. Князь решил, что это из-за его вида. Несмотря на зиму, кожа у него загорелая и обветренная. На охоту или рыбную ловлю ходит редко, но зато дружину гоняет каждый день, как дотошный воевода. И сам с ней пропадает вне терема, вот и обветрен.

Обедали молча, так тоже заведено издавна, негоже еду разговорами перебивать. Зато после позвал отец сына к себе в ложницу. Мать пока осталась с детьми. Сначала князь степенно спрашивал о делах, о здоровье, о Новгороде. Потом вдруг усмехнулся:

— Вырос ты, Саша. Совсем сильный и самостоятельный стал. Пора тебя женить.

Эти слова прозвучали для младшего князя как гром с ясного неба. Вот уж чего не ожидал, так это разговоров о женитьбе. Хотя возраст давно подошёл, да время не то... Так и ответил. Отец усмехнулся:

— А когда то будет? Когда у тебя под стенами немец встанет или у нас татарин? Нет, женись, пока мирно. Я тебе полоцкую княжну Александру сосватал, дочь князя Брячислава. Говорят, девка и красива, и умна, и добра.

Сердце Александра сжалось. Не потому, что не хотел жениться или боялся непригожести невесты, просто вспомнил брата Федю. Видно, о том же подумал и отец, попросил:

— Ты только матери о Фёдоре не напоминай лишний раз, и так уже вся извелась, поеду да поеду жить возле могилы сына!

— Пусть едет! — вдруг согласился Александр. — Там сейчас тихо, можно и пожить.

— А мне детей оставите? — хмыкнул князь. И вдруг рассмеялся. — Ты мне матерью зубы не заговаривай! Женишься?

— Женюсь, — пожал плечами Александр.

— У тебя любушки своей нет? Не то сердцу не прикажешь...

— Нет, — помотал головой сын. — Никого нет.

— Ну вот и ладно, ну вот и решили. Княгиню надо обрадовать, а то переживала.

Александр подивился, чего переживали-то? Когда это он родительской воле противился? Но позже по поведению не только отца и матери, но и остальных понял, что его считают уже совсем взрослым и самостоятельным, настолько, что предлагают жениться, а не велят.

У Александра на подбородке и верхней губе едва заметный пушок, у брата Андрея и то он больше. Князь высок, строен, даже тонок, он так и остался голенастым, но уже чувствуется во всей фигуре какая-то несгибаемая сила. Серые со стальным отливом глаза, как всегда, строги, но они уже редко блестят лукавством, слишком тяжёлые испытания выпали на долю молодого князя. Княгиня Феодосия смотрела на сына и не узнавала его, это всё тот же Саша, её Саша, но совсем другой. Этот незнакомый молодой князь держался строго и почти властно. Рядом с новгородским князем брат Андрей смотрелся неразумным юнцом. Рано заставила жизнь повзрослеть князя Александра Ярославича...

Вечером, когда уже просто сидели, ведя неспешную беседу, к брату на колени вздумала забраться маленькая Маша, той всё равно, князь он или нет. Александр подхватил малышку, усадил поудобней. Ульяна, которая, как Андрей за братом, хвостиком ходила за сестрой, потребовала своего. Смеясь, усадил на второе колено. Тогда под бок подошёл Миша, встал под руку... Постепенно все дети, кроме Андрея, считавшего такое баловством, а себя слишком взрослым, оказались возле старшего брата. Отец лукаво скосил глаза на сына:

— Вот чтоб и у тебя было не меньше!

Александр густо покраснел. У него и так уже мысли о женитьбе стали главными. Сразу как услышал, только плечами пожал, а теперь всё время приглядывался, как разговаривают меж собой отец и мать, как держатся друг с дружкой, как родители опекают или ласкают детей. Княгиня это заметила и решила ночью поговорить с мужем, чтоб помог советом, наставлением сыну.

Князь в ответ на такую просьбу расхохотался:

— А ты думаешь, он не ведает, что с молодой женой в ложнице делать?

Феодосия залилась краской, растерянно прошептав:

— Да откуда ж, Ярослав?..

— Я прежде о нём порасспросил у нужных людей, потом женить решил. Была у княжича девка, из простых, но была. Хороша, ничего не скажу, но навряд ему больше как для опыта нужна. Научила и ладно... Пристрою её, если сам ещё не пристроил, и пусть живёт.

Княгиня даже села на ложе от изумления:

— А ну как у неё дите?

— Нету! — коротко отрезал князь. — Как узнал, постарался, чтоб девку подальше отправили. Раз не переживает, значит, не любил. А женить пора, не то сам женится.

Феодосия не могла успокоиться, но не потому что у сына Саши была женщина, то неудивительно, который год сам живёт, а потому что муж всё делал скрытно. Поняв её обиду, князь усмехнулся:

— Ты ж в Киеве была, а я здесь один. Не гонцов же тебе слать, мол, сын мужчиной стал?

Было одновременно радостно и грустно оттого, что Саша уже настолько взрослый.

У князя действительно была девка, соблазнила его мягким плечиком да крутым бёдрышком, несколько ночей приходила в его ложницу, но не задержалась. Сама Оляша и ушла, заявив:

— Не нужна я тебе, князь. Не любишь ты меня, а просто грешить с тобой не буду. Ты какой-то слишком чистый!

Почему-то князь не переживал, правда, владыке Спиридону покаялся во грехе плотском. Видно, Спиридон отцу и сообщил, что пора княжичу жену искать.


Когда князь Ярослав Всеволодович объявил об успешном сватовстве, а потом о том, что венчание будет в Полоцке, брачная каша в Торопце, а большой свадебный пир в Новгороде, княгиня почему-то замерла. Но Ярослав Всеволодович этого не заметил, продолжал говорить о планах. Зато увидел Александр. Тихо спросил мать:

— Что с тобой? Худо?

— Нет, нет, — отмахнулась та. — Думаю.

После она вдруг объявила, что поедет не в Полоцк, а сразу в Новгород.

— Зачем? — изумился князь.

— Распоряжусь к пиру... — Но по глазам видно, что говорит не то, что думает.

Князь промолчал, спросил только, когда одни остались:

— Чего удумала? Почему на венчание не едешь?

— Недужна, — поджала губы жена.

Ярослав Всеволодович смотрел на неё, пытаясь понять, в чём дело. Никогда княгиня не капризничала, как говорил, так и было. Столько лет, а теперь вдруг...

Разговор не получился ни в тот вечер, ни в следующий, Феодосия стояла на своём:

— Вы в Полоцк и... Торопец, а я в Новгород. Пока на могилку к Феде схожу, чтоб не со свадебным поездом то делать.

Раздосадованный князь махнул рукой:

— Быть по сему.

И только позже, уже в Торопце, мудрый не по летам сын объяснит ему, что для матери выбор Торопца был просто обидным. Там жила бывшая жена князя, Ростислава. Ярослав Всеволодович, услышав такое, даже замер, не зная, что ответить, потом крепко выругался:

— Вот дурья башка! Не могла прямо сказать! Да я про Ростиславу и думать забыл! А Торопец потому, что стоит на границе трёх княжеств.

Подумал и добавил, сокрушённо покачав головой:

— Вот, Саша, тебе первый урок: не считай каждое слово умной жены блажью. За ним может быть страдание.


Сначала они стояли службу в соборе в память всех погибших на Руси от Батыева нашествия.

Шёл лёгкий снежок, снежинки падали медленно, но легко, чуть крутясь при безветрии. Деревья вокруг стояли красивые, запушённые, видно, непогоды не было давно, белые шапки на елях такого размера, что оглушить могут, если на голову свалятся. Сугробы с плавными верхушками, так бывает, когда их не наметает метелью, а просто насыпает сверху. Лёгкий морозец, такой, что и не тает, и не кусает.

В соборе и рядом с ним полно народу, но далеко не все пришли только помолиться, множество людей привлёк слух, что на службе будет великий князь владимирский Ярослав Всеволодович со своим сыном, новгородским князем Александром, за которого сосватана их княжна, тоже Александра. Толпа пришла посмотреть, каков собой этот князь.

Александр приехал на своём любимом вороном коне, держался прямо, стараясь не смотреть по сторонам. Но не слышать разговоры вокруг не мог.

— Ишь какой соколик!

— А хорош...

— С коня-то птицей слетел, не сполз, гляди, видно, воин хороший.

— И то, новгородцы говорят, молодец у них князь.

— А ты откель знаешь?

— У меня брат в Новгород с товаром всякий год ездит. Ага! У них Александр который год в князьях сидит, не то что перед ним были.

— Чего? — не поняли, о чём речь, вокруг. Говоривший толково объяснил:

— В Новгороде князей приглашают, и вече прогнать любого может. Так вот, там князья менялись по два в год, а этот уж сколько лет сидит, не гонят.

— А... знать, хороший князь-то! — сделали вывод любопытные.

Слыша такие речи о сыне, князь Ярослав Всеволодович даже чуть помедлил, не сразу в собор пошёл. Александр, наоборот, торопился, неловко, когда тебя при тебе же и обсуждают. Отец чуть толкнул его в бок.

— Слышал, что люди бают? И это чужие, не свои...

Молодой князь поморщился:

— Откуда им знать?

Ответил будущий тесть:

— Э-э нет, князь! Если и чужие наслышаны, значит, новгородцы о тебе везде хорошо говорят, не только там, где ты их слышать можешь.

Полоцкий князь Брячислав был очень доволен такими отзывами людей о будущем муже своей ненаглядной Сашеньки. Ему тоже глянулся князь Александр. Только вот с дочерью бы у них всё сладилось, а то ведь бывает, что два хороших человека живут как чужие. Сегодня они впервые встречались с невестой, вернее, видели друг друга, потому и тесть, и свёкор тайно друг от друга и от детей решили внимательно поглядеть, как посмотрят молодые на будущих супругов. Первый взгляд, он очень важный, если сразу глянутся, сразу и сладится, а нет, так долго притираться придётся...

Александр украдкой скосил глаза на молодую девушку, стоявшую рядом с князем Брячиславом. И тут же отвёл, потому как невеста сделала то же самое. Но не удержался и оглянулся снова. Его серые глаза встретились с такими же серыми, но огромными, опушёнными тёмными ресницами, от которых, казалось, ложились тени на нежные щёки, залитые румянцем смущения. Улыбка чуть тронула губы князя, княжна Александра и впрямь дивно хороша собой. Тёмные брови вразлёт, перед ушком красивой формы завиток, чуть отливавший золотом. Свеча в тонких пальчиках дрожит, выдавая волнение. Больше князь ничего не видел, заслоняли другие люди, но и этого хватило. Сердце залила тёплая волна нежности.

Отец едва сдержал улыбку, заметив этот взгляд сына. Да и девушка смотрела с восторгом, ей тоже очень понравился жених. Высок, тонок, но крепок, хорош собой, чувствуется сила и тела, и воли, а в глазах доброта и нежность. Княжна душой поняла, что это дорогого стоит — сила и нежность вместе. Вдруг очень захотелось уткнуться ему в грудь, прижаться, забыв обо всём. А ещё... перебирать пальцами светлые, чуть вьющиеся волосы... Смутившись от собственных желаний, княжна быстро отвернулась и уставилась на горящую свечу, мало понимая, что происходит вокруг.

Князь Брячислав, внимательно наблюдавший за дочерью, остался доволен, Сашеньке явно пришёлся к душе молодой новгородский князь, а она ему. Гордый и довольный, Брячислав снова оглянулся и встретился взглядом с Ярославом Всеволодовичем, который так же наблюдал за женихом и невестой. Оба отца чуть не рассмеялись, застав друг дружку за подглядыванием. Прямо там после службы, совсем не по правилам, Брячислав подвёл свою дочь к великому князю и его сыну:

— Вот, князь Александр, моя дочь Александра, какую тебе отец сосватал. Нравится ли?

Лицо княжны полыхнуло румянцем смущения, она была просто не в силах поднять глаза. Да и сам князь покраснел, чего с ним никогда не бывало. Вымолвить ничего не смог, только кивнул согласно, но по тому, как кивнул, было ясно, что очень нравится. Зато князь Ярослав протянул руку и поднял-таки голову Александры за подбородок.

— А ну не прячь красоту этакую, подними глаза свои!

Глаза подняла, но в них от волнения стояли слёзы.

— А чего ревёшь? Сын мой не пришёлся по душе? Ответствуй!

Чего было спрашивать бедную девушку, тоже ведь видно, что понравился, да смущена больно.

Александр бросил резкий взгляд на отца, зачем смущает княжну! Дочь выручил Брячислав, рассмеялся:

— Оставь девушку, князь, она и так сквозь землю провалиться готова.

Князь Александр готов был и сам вступиться за невесту, но не пришлось, отец довольно хохотнул:

— Испугалась?! То-то, я свёкор строгий, — и вдруг ласково добавил: — Да не бойся ты меня, доченька.

И это «доченька» прозвучало так тепло и трогательно, что сердца зашлись у всех. Ему наградой был благодарный взгляд княжны.

Когда выходили, отцы постарались, чтобы дети как бы случайно оказались рядом. Пальцы жениха всего на мгновение сжали тонкие пальчики Александры, эта нехитрая тайная ласка была такой душевной, что сердце девушки готово выскочить из груди! Оба отца, заметив мимолётное прикосновение, снова улыбнулись друг другу. Какой родитель не рад, когда его дите счастливо?


А потом было венчание, во время которого они мало что понимали, настолько волновались, только почувствовав тычок в спину, Александр сообразил кивнуть:

— Согласен!

Хорошо, что дружка попался умный, ткнул заранее, не то ждать бы невесте ответа жениха. Сама невеста тоже в полуобморочном состоянии, заикаясь, произнесла своё согласие. А когда велели поцеловаться и князь коснулся её дрожащих губ своими, вдруг оказавшимися тёплыми и чувственными, так вообще едва не упала. Хорошо, жених подхватил под локоток. И после уже в Торопце, куда приехали на свадебную кашу, тоже мало что понимала. Они ехали в разукрашенных санях, а вокруг стояли толпы народа и славили молодых. Князь снова сжал руку своей жены:

— У нас всё будет хорошо, ясынька моя.

Это первое слово ласки, что услышала от мужа теперь уже княгиня, запомнилось ей на всю жизнь. Он так и звал её потом ясынькой, особенно если хотел приласкать.


Княгиня Феодосия слово сдержала, в Торопец не поехала, но в Новгороде успела к их приезду подготовить всё, что нужно. Да и нужно-то было только объявить городу, что князь везёт молодую жену. Новгород сам приготовил и свадебный пир, и торжественный въезд. Чтобы не пропустить появление князя, новгородцы далеко выставили сторожи; завидев свадебный поезд, те галопом унеслись сообщать о приближении молодых. Такое было впервые — приглашённый князь женился в Новгороде.

Их встретил сам владыко Спиридон в парадном облачении, благословил на долгую счастливую жизнь. Строго глядя, напутствовал любить и беречь друг дружку, воспитать хороших деток.

Княгиня Феодосия глядела на сына, едва успевая смахивать счастливые слёзы. Она очень боялась, чтобы что-то не случилось с Сашей, как случилось со старшим братом Федей. Нет, всё прошло хорошо, вон какая голубка рядом с ним! Александр с женой подошли за благословением к княгине. Сзади князь Ярослав Всеволодович. Он показал на преклонивших колени перед матерью детей:

— Смотри, княгиня, какую мы тебе дочку привезли!

Феодосия перекрестила головы сына и невестки:

— Будьте счастливы, дети. — Потом отдельно молодой княгине: — Будь счастлива, доченька.

Добрые глаза свекрови светились радостью, вот и сынок женат! Рядом с ней стояла Ефросинья, невеста Фёдора, ушедшая после его смерти в монастырь. В глазах тоже слёзы и из-за своего несостоявшегося счастья, и от радости за Александра, которого почитала братом.

— Будь счастлив, Саша.


Но недолго пировали и миловались молодые, почти сразу уехал князь Ярослав Всеволодович, дела во Владимире не давали долго отсутствовать. С ним младшие браться новгородского князя, Андрей и Константин. Вернулся в Полоцк и князь Брячислав, тоже дела. После большого пира разъехались и приглашённые. Осталась только княгиня Феодосия, она всё же решила пожить подле могилы старшего сына.

Уехал, оставив молодую жену, и сам Александр. У княгини чуть дрожали губы, когда провожала, но муж строго наказал не плакать!

— Это моя судьба, ясынька. Мне дома подле тебя не сидеть, рубежи новгородской земли крепить надо, того и гляди немцы нахлынут, а то ещё кто... Я воин, потому всегда в седле, прости уж, знала, за кого шла.

Та замотала головой:

— Я не обижаюсь, просто грустно без тебя будет.

Она долго махала белым платом, со слезами глядя вслед. Воевода кивнул князю на фигуру жены на крепостной стене:

— Вот оно — счастье, князь, — когда тебя провожают и встречают со слезами.

Тот не понял:

— А встречают почему со слезами?

— Ты словно женщин не знаешь! У них на всё слёзы. Горе — плачут, радость — так совсем ревмя ревут!


Недолго, совсем недолго спокойно жила Русь и Новгород тоже. Слишком много тех, кому не давал покоя богатый город, кому хотелось прибрать к своим загребущим рукам его торг и амбары, его пристани и склады, поработить его вольных людей, заставить работать на себя, порушить православные крепости, изгадить землю новгородскую...

На западе и на северо-западе снова строили свои планы захватчики, собирали рать на вольный город. Потому не было у князя свободной минуты, не было возможности долго нежиться под боком у молодой красивой и ласковой жены.

ШВЕЦИЯ


 утра небо было привычно хмурым, но к полудню прояснилось, только ветер гнал куда-то отдельные облака. Ингеборга скучала, носившей второго ребёнка женщине запретили многое, ведь у владельца Бьельбу должен быть наследник, а первой Ингеборга родила дочь. Теперь, кажется, будет сын. Они даже имя выбрали — ребёнок будет Вальдемаром.

Но развлечь сестру короля её муж Биргер Магнуссон всё же смог, он прекрасно знал, что Ингеборга, как и все женщины, обожает красивые вещи. Даже если не покупать, то хотя бы смотреть, оценивать, выбирать. Потому в их большой дом в Сигтуне пришли несколько купцов. И купцы тоже прекрасно знали сестру короля и самого Биргера тоже. Знали, что он не пожалеет для жены денег, что можно приносить ей самые красивые и дорогие вещицы, ткани, а главное — меха. Меха Ингеборга обожала и могла их перебирать подолгу.

Ингеборга с удовольствием разглядывала принесённые купцом товары. Руки сами тянулись запустить пальцы в ласковый мех, прижать нежную, с переливами чёрную шкурку соболя к щеке. Хороши всё же меха в Гардарике! И не только меха. Через Хольмгард (Новгород) и Альдегьюборг (Ладогу) купцы с востока везут тонкие, как паутинки, ткани, странные, непривычные для северных народов украшения, фигурки, вырезанные из чуть желтоватой кости, и ещё много всякой всячины, которая больше интересует мужчин.

Папа Григорий запретил торговать с землями Гардарики, говорят, первое время так и было. Но запасы товаров на складах Швеции, Дании, Норвегии, привезённых из Хольмгарда и Альдегьюборга, быстро иссякли, и тогда купцы сделали вид, что забыли о булле папы Григория. Сначала понемногу, а потом прежним потоком пошли корабли в благословенные земли, полноводной рекой потекли товары. В конце концов, папа в далёком Риме (Ингеборга даже толком не знала, где это), а Гардарики вон она, рядом.

Муж Ингеборги Биргер смеялся над такими словами, мол, ты попробуй сходить туда капризным Варяжским морем и ещё более капризным озером Нево. Это не так-то быстро и легко. Но женщине мало верилось, вон сколько купцов ежегодно бывают в Сигтуне, и сколько шведских купцов ходит в Хольмгард. К тому же она слегка презирала тех, кто по рождению был вынужден торговать, возить с риском для жизни товары, пусть и дорогие, и красивые. Риск — дело потомков викингов, тех, кто сидит на румах кораблей, кто с мечом в руках завоёвывает новые земли и новых данников. А купцы пусть и нужные, а часто даже богатые, но презренные людишки.

Ингеборга могла позволить себе думать так, в её венах текла королевская кровь, она даже на мужа, пусть и родственника (у них был общий прапрадед), смотрела свысока.


Но папа Григорий не успокоился, теперь он объявил почти крестовый поход против Хольмгарда и его земель. Этого не понимали многие, особенно купцы Ганзы: к чему разорять то, что приносит прибыль. Торговать с Хольмгардом куда выгодней, чем воевать с ним.

Так считал и брат Ингеборги, король Швеции Эрик, за свой недостаток прозванный Картавым. Эрик вообще не любил воевать, он любил свой замок и спокойствие.

А вот Биргер почему-то задумался. Он был хорошим христианином, но Ингеборга прекрасно понимала, что вовсе не призыв далёкого Папы обратить в христианство язычников интересует мужа, а что-то другое. Биргер умён, силён, хотя и молод, ему чуть больше двадцати. Он принадлежал к одному из самых богатых и сильных родов Швеции, иначе и не могло быть, потому что и речи не могло идти о том, чтобы отдать сестру короля в жёны кому попало.

Ингеборга всегда чувствовала, что она дочь короля и сестра короля, а потому сначала не слишком радовалась, что выйдет замуж не за короля, а за Биргера Магнуссона, даже зная, что он самый богатый человек в Швеции, вернее, будет таковым, когда получит всё родовое наследство. Но главное имение семьи — Бьельбу — уже сейчас принадлежало ему. Вот в это имение и намеревался отправить ко времени родов свою супругу Биргер. Конечно, Ингеборга противилась, ей было скучно в удалённом от моря имении, и настояла, чтобы ребёнок родился в Сигтуне.


Хольмгардские купцы привозили такие товары, что руки сами чесались отобрать всё. Но Биргер прекрасно понимал, что, отобрав единожды, просто перекроет путь купцам и те повезут свои ценности дальше в Любек Сигтуна, как когда-то Бирка, во многом держится на товарах с востока, этих купцов обижать нельзя.

Он распорядился, чтобы пришёл Агнар. Лучше всё услышать от своего человека, который не станет врать или пугать.

Агнар почти недоумённо смотрел на Биргера. С чего это зять короля так заинтересовался Хольмгардом и его молодым князем? Но рассказывал, постепенно втягиваясь и увлекаясь воспоминаниями.

Агнар («достойный воин») бывал в Хольмгарде трижды, а в Альдегьюборге и того больше, даже счёт потерял сколько. Приходилось сопровождать купеческие когги. Купцы народ хитрый, они объединились вон в союз, договорились и всё чаще ходили не отдельными судами, а целым караваном, нанимая драккары для защиты. Агнар так ходил дважды, когда впереди драккар Севара, за ним три больших когги, потом шёл драккар самого Агнара, потом ещё два купеческих судна, и замыкал драккар Раудкара.

Ох и досталось тогда рыжему! Нападавшие то ли поздно углядели караван, то ли нарочно взялись за последнего, но больше всех пострадал именно Рауд-кар. Пока остальные развернулись, пока подоспели, рыжему даже бороду пощипали. Но и нападавшие вольные пираты были биты не на шутку.

Но Биргера не интересовала пострадавшая рыжая борода и кудри Раудкара, он снова спросил о Хольмгарде и князе Александре. Агнар махнул рукой:

— Мальчишка! Борода начала ли расти? В Хольмгарде всё решает не князь, а вече, нечто вроде нашего тинга, только туда допускаются все взрослые и свободные жители города. Орут так, что едва ли можно что-то понять, но решениям обязаны подчиниться все, даже князь. Представляешь, Биргер, они князя не выбирают, а нанимают! Вместе с дружиной нанимают, чтоб защищал.

— Какой смысл нанимать молодого князя? Если он совсем мальчишка, то как сможет защитить?

Агнар пожал плечами, он и сам этого не понимал, но никогда не задумывался. Этот Хольмгардский князь не жил в самом городе, а потому попадался на глаза редко.

Биргер слушал рассказ Агнара о трудностях плавания в озере, через которое нужно проходить по пути до Хольмгарда, и думал, не об этих ли трудностях говорила женщина.

— А что ты знаешь о порогах, говорят, они тоже опасны.

— Да! И пороги опасны, и озеро. Дурное там всё, хотя русы не боятся, умеют договариваться со своим Озёрным.

— С кем?

— Они так зовут духа озера. Там осенью река вдруг начинает течь из моря обратно в сторону озера. И ветры хуже морских.

— Мы пойдём летом.

— Надо просто расспросить хольмгардских купцов, да и наших тоже. Они точно знают, когда и что.


Зять короля Швеции Эрика Эриксона Биргер в который раз заводил со своим родственником один и тот же разговор, убеждая его, что пора выступать в новый поход. В действительности Швецией давным-давно правит Биргер, король Эрик слишком слаб и нерешителен, по любому поводу советуется с мужем своей сестры Ингеборги. Зять короля самый богатый землевладелец в Швеции, но ему всё мало. Теперь Биргер нацелился на земли Гардарики и уже давно убеждает Эрика, что лучшего времени для выступления не найти. Поддавшись на его уговоры, король два года назад даже объявил ледунг — общий сбор в поход. Это серьёзное предприятие, нужно хорошо подготовиться. Ни для кого не секрет, что идут на Гардарику. Но до самого последнего времени рыцари особой прыти почему-то не проявляли. Сегодня Биргер сообщил королю о булле папы Григория, которой тот не просто объявил войну еретику новгородскому князю Александру, но главное — обещал прощение всех грехов тем, кто в походе будет участвовать.

Это большой подарок от папы, грехов у любого накопилось немало, найдётся что прощать. И всё равно их надо подгонять, чтобы тронулись с места. Епископ Томас вздыхал:

— Что за рыцари в Швеции и Норвегии?! Во Франции и звать не надо, сами рвутся.

Ему хмуро объясняли, что воевать в рыцарском облачении в болотах Гардарики не слишком удобно. Епископ снова всплёскивал ручками:

— Не об удобстве думать надо, дети мои, а о Божьей воле!

Иногда, глядя на толстенького, розовощёкого епископа, Биргер задумывался, верит ли он сам в то, что твердит другим? Однажды заметив, как тот прячет подаренную золотую фабулу, понял, что не верит. Но все тёплые места рядом с папой уже расхватали, сидеть в крошечном городке с маленьким приходом не хочется, вот и отправился англичанин за тридевять земель уговаривать шведов нести правильную веру далёким жителям Гардарики. А иногда Биргеру казалось, что верит. В такие минуты глаза епископа светились не сальным блеском, как при виде пухленькой красотки, а настоящим огнём, способным зажечь сердца слушателей. Но минута озарения проходила, и епископ снова следил взглядом за крутыми бёдрами своей служанки или с вожделением облизывался, держа в руках огромный кусок зажаренного поросёнка.

Но епископа Биргер готов терпеть как неизбежное зло, правда, если тот не приставал к самому Биргеру. К чести Томаса, он быстро понял, что с зятем короля лучше не связываться, здоровее будешь, и при нём больше помалкивал. Сложнее с королём. Эрик не мог решиться сделать последний шаг, просто объявить дату начала похода.

Они сидели в покоях самого Биргера, тот не доверял окружению короля и старался вести серьёзные разговоры у себя в замке. Для этого то и дело приглашал Эрика то на охоту, то просто на пирушку «по-семейному». Король слабоват во всём, у него даже детей нет, но в одном почему-то упорствует — не хочет воевать с Русью.

За окном то кружились, то вдруг куда-то летели под порывом ветра снежинки. Метель не утихала уже четвёртый день. В такую погоду ни на охоту не выедешь, ни даже просто по окрестностям. То есть сам Биргер поехал бы, его вьюга не остановит, но король не желает. Эрик сиднем сидит в замке. В другое время его зять давно вытащил бы брата жены куда-нибудь, но сейчас даже рад невольному затворничеству. Он решил, наконец, дожать и заставить Эрика решиться на последний шаг — объявить начало похода на Гардарику.

Биргер пошевелил дрова в большом камине, перед которым они сидели уже не первый час. Эрик много выпил, но был на удивление трезв. Биргера всегда поражала вот эта способность вялого, слабого здоровьем короля совершенно не пьянеть. Его даже вино и то не берёт! Сам хозяин замка пил мало и только сильно разбавленное вино, которое шведы открыто называли пойлом. Сначала Биргер злился, потом перестал обращать на разговоры внимание. Просто жилистый и не жалующийся на здоровье Биргер напивался моментально, терял над собой контроль и после этого уже нёс чепуху. Зная такую свою слабость, он не пил.

Эрик что-то пробурчал, потянувшись за большим сосудом с вином, уже почти пустым. Биргер поморщился:

— Может, хватит? Мы же не договорили...

Король помотал головой:

— Не хватит. А ты говори, я слушаю.

Биргер поднялся и зашагал по залу, Эрик следил за зятем, молча цедя очередную порцию кроваво-красного напитка. Всё же хорошее вино у Биргера, а у кого покупает, не говорит. Старается напоить его у себя в замке. Пусть, всё равно король делает то, что хочет муж его сестры. Ингеборга — любимая сестра, она одна видит в Эрике брата, а остальные, и Биргер тоже, только короля. Эрику надоело быть королём, хочется покоя, чтобы не приставали с утра до вечера: «Подпиши... прикажи... дай...». Но ещё больше ему надоел сам Биргер. Этот не просит, он приказывает, точно король Биргер, а не Эрик. «Рвётся в Гардарику? А пусть!» — вдруг решил король. Пусть отправляется! Если вернётся с победой, то, может, хоть на время отстанет от него и займётся своей Гардарикой? А если нет?.. Тогда... тогда останется там навсегда, чем сильно облегчит жизнь бедному королю.

Пока Эрик раздумывал, что именно порадует его больше, Биргер пытался снова убедить его в своевременности начала похода:

— Эрик, пойми, Хольмгард сейчас один. Конунгу Александру некому прийти на помощь!

— Почему? — удивился король, он хорошо помнил, что у конунга Александра есть отец, тоже конунг, и много родственников, в том числе братьев.

— Да потому, что их страна сейчас разорвана на куски. С юга города захватили пришельцы из Степи, своё тянут и литовцы, и немцы, все, кому не лень. Ты хочешь упустить свой жирный кусок?

Эрик подумал, что свой жирный кусок боится упустить зять, но промолчал. А Биргер всё продолжал:

— Войска татарского хана Батыя не дошли до Новгорода только чуть, зато разорили Киев и многие другие города. Ливонский орден крестоносцев стоит на границе Гардарики. Нападать надо сегодня, завтра будет поздно.

Король попытался свести разговор к шутке:

— Сегодня? Пощади, сегодня уже поздно, вечер на дворе.

Биргер разозлился по-настоящему, навис над королём:

— Эрик, опомнись, ты король, а не тряпка на троне! Объяви начало похода, остальное мы сделаем без тебя.

Скажи это кто-нибудь другой, и не сносить ему головы, но перед вот такими наскоками зятя Эрик просто пасовал. Он согласно кивнул головой:

— Хорошо, назначай срок, я объявлю.

Топая заплетающимися ногами в свои покои, он думал, что чем скорее Биргер отправится в свою Гардарику, тем будет лучше для всех. Ингеборгу тоже замучил. Бедная девочка, она давно стала разменной монетой своего мужа. Король махнул рукой: пусть отправляется! Может, свернёт там себе шею? Хорошо бы...


Ингеборга родила Биргеру сына Вальдемара и теперь донашивала ещё одного ребёнка, совершенно не сомневаясь, что это ещё один сын. Самой первой у неё родилась дочка, что вызвало почти презрение родственников, потому Ингеборга и торопилась рожать ещё и ещё.

В Швеции всё же был объявлен ледунг — морской сбор. Вообще-то, изначально ледунг был скорее ополчением, когда в поход шли все, кто мог держать оружие в руках, но постепенно выработалась система, когда каждый корабельный округ — херад или хундари — должны выставлять в случае объявления всеобщего сбора определённое количество гребцов на суда в определённом вооружении.

Однако всё меньше находилось тех, кто желал бы отрываться от своих дел и плыть за тридевять земель. Такие могли оплатить определённое число воинов. С одной стороны, было даже удобно, потому что наёмники, только и знавшие в жизни войну, бились куда крепче вчерашних крестьян, правда, и денег требовали немало.

Но ледунг объявлен, к берегам Швеции стали собираться шнеки, а улицы Сигтуны быстро наводнили чужаки. Это не добавляло спокойствия, временами становилось не по себе, потому что наёмники вовсе не сидели тихо на своих шнеках, они ежедневно устраивали в весёлых домах пирушки, привычно заканчивавшиеся кровавыми драками. И это при том, что датчане должны идти отдельно, норвежцы отдельно, а остальные и вовсе присоединиться по пути.

Беспокоясь за жену, Биргер отвёз-таки её с Бьельбу. Как раз вовремя, потому что в начале лета у них родился второй сын — Магнус. Биргер крутил своей круглой головой и смеялся:

— Им будет мало шведского королевства, Ингеборга, придётся и впрямь завоёвывать язычников и крестить их. Моим сыновьям нужны новые земли. И я добуду их!

Король Эрик Картавый был бездетным, и все прекрасно понимали, что именно сыновьям своей обожаемой сестры Ингеборги он передаст трон, а их отец — самый богатый и, что там скрывать, сильный человек Швеции Биргер Магнуссон — поможет шведам сделать именно такой выбор. Биргер пока не ярл, но это дело времени, просто ярл его двоюродный брат Ульф Фаси, который много старше и опытней.

Именно Ульфу предстояло возглавить ледунг, но все понимали, что это только формально. В действительности тон всему будет задавать Биргер.

Сам Биргер делал вид, что он просто один из участников ледунга, не больше. Когда Биргер вдруг отправился с женой в Бьельбу, многие даже поверили в его непричастность к ледунгу, пошли слухи, что зять короля решил остаться в Швеции.

У него был повод остаться. Дело в том, что перед рождением третьего ребёнка Биргер ходил к Сигрид Черной — колдунье, которая предсказывала будущее, никогда не ошибаясь. Колдунья долго смотрела на этого круглоглазого, круглоголового, гладко выбритого мужчину, потом вздохнула:

— Не скажу ничего хорошего...

— Ребёнок или Ингеборга?

— Нет, ты... хотя и ребёнок тоже...

Чтобы сказать наверняка, Сигрид применила все свои методы, она раскидывала какие-то камешки с рунами, бросала в костёр приготовленные травки и следила за дымком, разрезала рыбу и смотрела внутренности...

То, что она сказала, могло бы смутить любого, но не Биргера. Сигрид предсказала ему, что родится крепкий, здоровый сын, но они со старшим братом будут не просто соперниками, а настоящими врагами.

— Пока будешь жив ты, они не посмеют драться, зато потом...

Биргер только вздохнул:

— Я не смогу этого изменить.

Про поход Сигрид тоже не сказала ничего хорошего:

— Не ходи, пойдёшь позже, твоё время ещё не пришло. А если пойдёшь, то вернёшься ни с чем, зато с раной на лице.

— Я не могу вернуться ни с чем!

— Я сказала. Ты услышал. Тебе решать. Бойся всадника на белом коне, от него будет рана.

Биргер расхохотался, но смех его был натянутым и невесёлым.

— В поход пойдут на шнеках, при чём здесь всадник на белом коне?

От гадания остался нехороший осадок. Не раз Биргер задумывался, не остаться ли в Швеции? Но это выглядело бы как трусость, ведь он сам буквально вынудил короля объявить этот ледунг.

Ингеборга родила сына; глядя на крошечное красное личико, Биргер размышлял, сможет ли сделать так, чтобы его сыновья никогда не бились между собой за власть. Это можно сделать, только дав каждому довольно земель и данников, а значит, всё же идти в поход. Рана... но кто из мужчин их боится, разве что вон Эрик? Но он не мужчина, разве может у настоящего мужчины не быть сыновей? Нет, Биргер Магнуссон настоящий мужчина, у них с Ингеборгой уже два сына, и отец должен добыть для них новые земли и данников! Нельзя сидеть в Сигтуне, когда остальные захватывают добычу. Что останется ему даже в богатой Гардарике, если по её землям пройдут другие шведы, датчане, норвежцы...

Только вперёд!

Биргер ничего не сказал Ингеборге о гадании, никому не сказал, а в Сигтуну вернулся перед самым отплытием, его кормчие даже стали беспокоиться, им надоело отвечать на вопрос, почему их хозяин не идёт в поход вместе со всеми. Объяснение, что рожает второго сына, вызывало откровенный хохот:

— Что, в Швеции теперь рожать стали мужчины? Тогда в поход должна идти Ингеборга, если её муж рожает!

Кормчие чувствовали себя оплёванными, но возразить ничего не могли. Потому и обрадовались, когда хозяин всё же появился.

Биргер, как и все конунги, ценил своих кормчих. Это в плавании возле берега каждый мог обойтись без подсказки, знал все выступы, скалы или островки, а если уходили подальше в открытое море, на любом корабле, независимо, какой он — большой сорокавёсельный шнек или малый в шестнадцать гребцов скут, все попадали под власть кормчего. Самые опытные кормчие на боевых кораблях, те, кто не раз прошёл моря вокруг шведских и норвежских земель. Их называли стуриманами и подчинялись беспрекословно. Хороший стуриман по цвету воды мог на глаз определить глубину, по бурунчикам волн — подводные скалы, по крику чаек — близость суши, но главное — он знал ветры.

За это знание кормчих ценили больше всего, потому что запомнить очертания родных берегов мог пусть не каждый гребец, сидевший на вёслах, потому что, работая веслом, не всегда эти очертания и видел, но ярл мог, а вот знать, когда и с какой силой подует именно в это время года какой ветер... это было почти таинством, секретом каждого кормчего. Такие секреты они очень неохотно открывали другим. Зачем, ведь хороший стуриман получал три доли в общей добыче, даже если ногой не ступал на землю при набеге, чтобы эту добычу принести. Без стуримана её вообще могло не быть.

Стуриман позволял себе отдых, только когда ветер стихал и воины садились на румы, при поставленном парусе стуриман спать не имел права, он должен следить за ветром, потому что морские ветры капризны, им вольно над водными просторами, ничто не задерживает, как в горах и лесу, а потому менять направление легко. В один миг ветер из попутчика может превратиться во врага, и не считаться с этим нельзя. Потому и не спали стуриманы ни днём, ни ночью, чтобы не пропустить ветер, чтобы не унесло, куда попало.

Кормчих берегли, прикрывая щитами в первую очередь, даже ярлы рисковали, подставляя свои тела под стрелы и мечи, а стуриманов старались к бою не допускать. Это не означало, что они слабые или плохие воины. Многие кормчие были одними из лучших воинов, потому что, не будучи сильным человеком, нельзя тягаться силой с морем и ветрами. Это воин мог, сидя на руме, работать веслом вместе с остальными четырьмя десятками таких же, ярл и кормчий не имели возможности спрятаться за чью-то спину, они всегда с морем, ветром и врагом один на один, и от этого противостояния слишком многое зависело.

Биргер ценил своих стуриманов, приплачивал им из своей доли, как делали многие. За последние дни бедолаги много натерпелись, много выслушали насмешек по адресу своего хозяина. На вопрос, пойдут ли они вместе с остальными, Биргер удивлённо пожал плечами, его круглые глаза смотрели почти с насмешкой:

— Разве я говорил, что останусь на берегу?

— Но выход завтра...

— Мои шнеки не готовы?!

— Готовы.

— Тогда в чём дело? Сегодня обсудим построение и завтра до рассвета выходим. Пойдёмте, посидим, поговорим.

— Ты не поедешь к королю?

— Зачем? Выслушивать его поздравления с рождением сына?

Только тут стуриманы вспомнили, что от волнения забыли поздравить своего господина со вторым сыном.

— Как назвали?

— Магнусом.

Могли бы и не спрашивать, конечно, в честь деда. Но у суровых людей не принято долго вести пустые разговоры, тем более, завтра они уходили в неведомое.


Прощания вообще никакого не было, потому что шнеки и скуты стояли не в гаванях, там они просто не поместились бы, а в заливе, а некоторые и вовсе в море. Поэтому и разговор шёл уже на скуте, который доставил Биргера и его кормчих к большому шнеку. Биргер по ходу выяснял готовность:

— Люди?

— На всех румах. Надёжные.

— Оружие?

— У всех.

— Вода?

— Запаслись...

Даже в Варяжском море, где часты дожди, вода для того, кто вышел в открытое море, важна. Завтра может случиться всякое, без еды воин способен прожить долго, а вот без воды никак.

Биргер не зря спрашивал и об оружии. В ледунг набирали крепких мужчин, способных носить полное вооружение и не ныть от кровавых мозолей на ладонях. Каждый из них должен был иметь меч или боевой топор, кольчугу или панцирь, щит, шлем и лук с тремя дюжинами стрел.

О вооружении «живущих на штевне», то есть профессиональных воинов, уделом которых был только бой, Биргер не спрашивал, это было бы оскорблением. Эти воины не садились за вёсла, зато первыми прыгали в воду, когда надо было поразить врага на берегу, или на чужое судно, если то брали на абордаж. Это элита, которую ценили немногим меньше кормчих, во время ледунга от таких зависело, как много добычи достанется их шнеку.

Но если приходилось, то и живущие на штевне брались за вёсла. Так пошло со времён викингов, когда шнеки ещё не могли нести по сотне людей и тот, кто сидел на руме, был и воином одновременно. Постепенно происходило разделение, вчерашние земледельцы и охотники сели на румы, а вчерашние викинги стали живущими на штевне.

— Пойдём первыми?

Биргер покачал головой, внимательно наблюдая, как в наступающих сумерках перестраиваются его шнеки.

— Нет, ближе к началу, но не первыми.

— Почему?!

— Незачем. Пусть другие подставляют свои головы под чужие стрелы засад.


Рассвет застал шнеки вытягивающимися в одну линию для выхода в открытое море. Как и биргеровские, остальные шнеки и скуты тоже торопились отойти от берега подальше, пока не потянул хороший бриз.

Пока выстраивались, пока занимали свои места (это вовсе не означало, что шли в линейку друг за дружкой, просто нужно было держать дистанцию, чтобы даже внезапно налетевший ветер не наделал беды, кроме того, требовалось держаться своей группой, мало ли что), не только рассвело, солнце поднялось довольно высоко.

И вот берег из изрезанного со множеством островком и скал перед ним превратился в одну сплошную линию, где не видно отдельных выступов, потом в узкую полоску на горизонте, а потом и вовсе скрылся из глаз. Вышли в открытое море. Гребцы устало подняли вёсла и закрепили их, пора ставить паруса... Теперь всем распоряжались стуриманы.

Варяжское море капризное, может жестоко наказать того, кто без должного уважения относится к его нраву, потому кормчие были особенно внимательны.

Поход для захвата земель Гардарики начался...

КНЯЗЬ ПРОТИВ ЯРЛА


иргер личность совершенно замечательная. Будучи всего лишь дальним родственником короля Эрика Картавого (его ещё иногда называли Шепелявым), он принадлежал к самому богатому роду тогдашней Швеции. Но сила Биргера заключалась не в том, а в умении самому брать в руки не только свою жизнь, но и жизнь очень многих людей.

Прозорливый ум Биргера осознал удобство положения острова Стадсхольмен в устье пролива, соединяющего озеро Меларен с морем. Конечно, там и до него было укрепление, но город начала расти по воле Биргера.

Но главная заслуга Биргера — Тре Крунур — объединение трёх частей Швеции в единое целое. Он не мог править сам, но бездетный король Эрик, как и ожидалось, оставил трон сыну своей сестры Ингеборги Вальдемару. Поскольку сын был ещё мал, регентом назначен отец — Биргер. Правил он твёрдо и разумно, Биргера никогда не короновали, но в памяти людской он остался именно королём, причём объединителем, а это дорогого стоит.

Старая колдунья Сигрид Чёрная, как всегда, оказалась права, едва терпевшие друг друга сыновья Биргера и Ингеборги Вальдемар и Магнус после смерти отца действительно по-братски вцепились в горло. И поход на восток оказался именно таким, как предсказывала Сигрид...

Только тогда Биргеру не очень в это верилось.


Свежий летний ветер трепал светлые волосы Биргера. Швед, не отрываясь, глядел на далёкий берег. Скоро, совсем скоро вся эта богатая земля будет принадлежать ему. Поистине брат его жены шведский король Эрик Эриксон по прозвищу Картавый глуп донельзя. Объявляя ледунг и отправляя вместе со всеми своего зятя Биргера, этот слюнтяй, не выговаривающий не только «р», но и ещё с дюжину звуков, отчего разобрать его речь могли только привыкшие люди, верил, что они плывут ради крещения местных племён! Нет, Биргер не возражал, пусть епископы, которые сидят почти на каждом шнеке, и обращают в истинную веру всех неправедных или некрещёных. Но лично он плывёт не столько за этим, а если честно, то и совсем не за этим. Биргеру всё равно, спасут ли свои души заблудшие ингерманландцы, гораздо важнее, кому они отдадут свои деньги. Зять короля предпочёл бы, чтобы отдавали ему. Лично или через поставленных на то людей, но никак не новгородскому князю Александру. Потому он собирается не крестить тутошний народ, а воевать с ним, особенно с русичами. Воевать ради захвата сначала Альдегьюборга, которую те зовут по-своему Ладогой, а потом и Хольмгарда, по-местному Новгорода. Хорошо бы всё сразу. Но русы не сдадутся добровольно, даже увидев такую армаду шнеков, станут сопротивляться, об этом Биргер уже наслышан. Что ж, значит, придётся воевать. Чем тяжелее будет эта война, тем большую дань он назначит городам Гардарики.

Стоявший на носу своего шнека Биргер оглянулся. Его судно идёт не первым, но даже не в середине. Так любит ходить богатейший землевладелец Швеции, зять короля и фактически правитель королевства Биргер. Он не так глуп, чтобы рваться вперёд под возможные стрелы засады. Пусть этим занимаются другие, вон епископ Томас со своим огромным крестом на переднем шнеке. Хорошая мишень для засады. Епископ много сил положил, чтобы организовать этот поход, но даже объявление королём Швеции ледунга (в чём заслуга самого Биргера, а не епископа) не вдохновила шведов на ратные подвиги в водах Гардарики. И только обещание папы Григория простить участникам все грехи сильно подогрело интерес рыцарей к мероприятию. Самому Биргеру это очень пригодилось бы, за жизнь столько грехов накопил, что впору ещё два-три таких похода организовывать.

За шнеком с епископом плывут норвежцы во главе с большим любителем бойни рыцарем Мельнирном. То, что они здесь, — почти чудо. Их конунг Хакон смертельный враг короля Швеции Эрика Картавого. Два правителя с удовольствием вцепились бы друг другу в глотки и при случае прихватили бы земли противника; считается, что непримиримых врагов объединили папская булла и стремление нести свет веры в Гардарику. Биргер усмехнулся: никакого чуда, просто Мельнирн так же падок до чужого добра, как и шведы. Надо смотреть в оба, как бы не пришлось потом воевать с этими головорезами.

Прямо перед Биргером шли шнеки датчан, которых вёл Кнут. Швед пытался вспомнить хоть одно сражение, выигранное самим Кнутом, и не мог. Ясно, датский король Вольдемар отправил вместе со всеми абы кого, только чтобы считалось, что он тоже участвовал. Выходит, старый датчанин не верит в успех? Пусть, ему же будет хуже, когда станут делить добычу, Биргер постарается добиться, чтобы датчанам не перепало ничего путного.

Сам Биргер выставил войско, численностью превосходившее всех остальных. Больше только у объединённых сил всех остальных шведов под предводительством ярла Ульфа Фаси, который замыкает караван.

Между Биргером и Ульфом Фаси ещё идут финны с Або и готландцы. Этих подхватили буквально по пути. Тоже помощь, если, конечно, не станут претендовать на свою часть добычи.

Биргер попробовал посчитать шнеки, получалась сотня. Что ж, прекрасное число! А вооружённых людей получается больше шести тысяч, плюс гребцы, что тоже возьмут в руки оружие, когда дойдёт до дела! Он очень надеялся, что большинство либо повернёт домой после первых боев, либо останется в Альдегьюборге. Сам непременно пойдёт дальше к Хольмгарду и сделает всё, чтобы за ним не увязались головорезы Мельнирна.

Зятя короля Швеции отвлекло то, что первые шнеки уже стали втягиваться в устье Невы. Земли Гардарики хорошо расположены; чтобы попасть в тот же Альдегьюборг, надо из моря пройти рекой Невой в озеро, которое местные зовут тоже Нево, а там подняться по небольшой речке с мутной водой. Нева странная река, у неё сильно разветвлённое устье. Река впадает в море несколькими рукавами, которые омывают большие острова, покрытые лесом. Кроме того, Нева не течёт прямо, у неё множество довольно крутых изгибов, которые вода проложила среди низких заболоченных берегов. Мало того, что здесь пороги, так ещё и ветер дует сильный и непредсказуемый. То гонит воду, помогая течению, то, наоборот, поворачивает её из моря обратно. Говорят, это страшное зрелище, когда вода вдруг начинает течь вспять! Но Биргер такого не боится, да и бывает сие чаще осенью. Тогда и озеро становится бурным, волны ходят хуже, чем на море. Сейчас лето, и вода течёт, как надо. Потому плыть по реке придётся против течения, вот и заволновались на шнеках. Тут один парус не справится, придётся брать в руки вёсла. Но для морских хозяев грести — дело привычное, руки этой работы не боятся, даже работой не считают, так, просто необходимость.

На шнеке Биргера хороший кормчий, давно распорядился и в руках у гребцов уже вёсла. Сам он приналёг на руль, устье Невы не такое широкое, идти надо осторожно, чтобы не налететь на те шнеки, на которых умудрятся сплоховать. Почему-то Биргер был уверен, что норвежцы обязательно что-нибудь не успеют или сделают не так. К его разочарованию, шнеки Мельнирна повернулись как надо, не задев не только чужие борта, но и свои тоже. А вот один из его шнеков сделать это умудрился. Биргер закричал, увидев, что судно не вписывается в поворот, но, во-первых, слишком далеко, не услышали, а во-вторых, поздно. Шнек подставил свой борт следующему за ним, а те не успели отвернуть. Всё обошлось, но с норвежского судна явно показывали на них пальцами, от души смеясь. Биргер решил, что провинившийся кормчий сегодня же возьмёт в руки весло! Но подумав, понял, что не сделает этого, кормчий Рулоф был слишком опытным, и заменить его будет некому. И как это он оплошал? Главное, так не вовремя!

В остальном всё прошло без происшествий, во всяком случае, на шнеках Биргера, остальные его не интересовали. Но бороться со встречным течением полноводной реки оказалось довольно трудно. Проблем добавлял и встречный ветер. Вот уж не думал Биргер, что ходить по рекам Гардарики тяжело! Мешали и постоянные повороты Невы. Скоро гребцы основательно выдохлись. Со шнека Ульфа Фаси, который командовал всем походом, подали сигнал поиска подходящего места для стоянки. Оно нашлось не сразу, ведь нужно было встать большому количеству шнеков. За очередным крутым поворотом в большую реку слева по ходу шнеков впадала меньшая, в свою очередь извиваясь между низких, покрытых лесом берегов. Пройдя эту речку, остановились на относительно ровном участке. Растягиваться на огромное расстояние по реке было просто опасно, потому применили давно испытанный приём — шнеки встали не в ряд вдоль берега, а бортами друг к дружке. Между ними сразу перекинули мостики, а с крайних на берег сбросили большие сходни. И всё равно реку запрудили основательно, даже вода поднялась.

Ульф передал, что постоят, пока отдохнут гребцы, и отправятся дальше. Биргер перешёл к нему на шнек и заявил, что то и дело перестраиваться то для стоянки, то в походный порядок ни к чему, надо встать здесь на днёвку, а дальше двинуться завтра, высылая вперёд разведку. Сзади раздался хохот проклятого норвежца:

— Биргер, скажи лучше, что твои люди попросту не умеют с толком править...

В то мгновение Биргер был готов уничтожить и Мельнирна, и собственного кормчего Рулофа, задавив голыми руками! Но стерпел, даже огрызнулся, мол, что взять с Мельнирна, который дальше своего фьорда носа никогда не высовывал, откуда ему знать, что идущим по рекам надо устраивать стоянки. Норвежец в ответ вспылил, и Ульфу с трудом удалось погасить ссору. Помог епископ Томас, который тоже перебрался на главный шнек. Его противный голос привычно затянул на одной ноте благодарение Богу за удачный переход. Послушать, так епископ сама кротость, но Биргер хорошо знал, что за ангельской улыбкой Томаса скрывается звериный оскал. Он вдруг подумал, что если протянуть руку, чтобы отнять у священника его еду, то не просто укусит, а оторвёт по локоть. Уходя, он оглянулся и решил: не по локоть, а до самого плеча.

На первой стоянке пробыли действительно целый день. Отправившиеся на разведку на лёгком шнеке датчане сообщили, что река не сужается, но впереди действительно пороги, пройти которые при встречном ветре будет просто невозможно. Ульф чуть растерянно смотрел на разведчиков. Что же делать? Настоящий ветер с моря будет только осенью, а сейчас разгар лета, перенести, как русы, свои шнеки на катках они тоже не смогут, это равносильно гибели судов. Не ждать же осенней непогоды!

Ульф сам заторопился к Биргеру. Тот сидел на палубе, хмуро глядя вдаль. Ему первому датчане донесли об увиденном, и теперь швед тоже раздумывал, что делать. К моменту появления Ульфа он уже решил, что надо идти до самых порогов, ветер может смениться в любую минуту, всё же море рядом, морские ветры непостоянны. Ярл, услышав разумную речь, быстро закивал и снова отправил тех же датчан искать удобное для стоянки место. И его нашли недалеко от порогов, сразу за крутым поворотом реки. Там в Неву впадала какая-то речка, это удобно, с высокого берега хорошо видны и окрестности, и сама Нева до следующего поворота, и эта речка тоже. Незаметно не подойдёшь. Разве что через лес, но на земле Гардарики и десяти шагов не сделаешь, чтобы не угодить в болото. Биргер довольно кивнул:

— Встанем там. Завтра и отправимся.

Сказал, точно это он стоял во главе ледунга, а не Ульф. Собственно, так и было.


Комары досаждали немыслимо, они зудели и зудели над ухом, забирались всюду, где только находилось не закрытое одеждой тело, впивались своими жалами-иголочками, высасывали кровь. К самим укусам Пелко давно привык и не обращал на них внимания, но противный писк раздражал. Хотелось поскорее выбраться на открытое место, где бы этих кровопийц хоть ветерком унесло. И как только бабы с девчонками ягоды в лесу собирают? Там под каждым листиком комар сидит, вот уж где крови насосутся!..

Пелко решительно шагнул в сторону от овражка, которым пробирался. Нет уж, лучше он лишнее потопает вдоль берега, чем будет кормить проклятых комаров! Конечно, идти придётся намного дольше, зато на ветерке. Мальчику не раз попадало за отсутствие выдержки, отец ругал его, мол, охотник должен терпеть всё, иначе добычи тебе не видать. Но Пелко не хотел становиться охотником, он и сам не знал, чего хотел. В голове мальчишки роились самые необычные мысли и придумки. И находили себе выход тоже не к месту. Больше чем за отсутствие терпения Пелко попадало за бесконечное враньё. Нет, он не лгал ради выгоды или из страха, скорее придумывал зачем-то невероятные рассказы о невиданных событиях. Его послушать, так медведи в округе водились просто под каждой ёлкой, а лоси ходили за Пелко по пятам, чуть не уговаривая прокатиться на своей спине... Его так и звали «врунишка», спасало только то, что выдумки были хотя и необычные, но безобидные. Мальчик решил: если придёт поздно, то что-нибудь придумает, и, размахивая сорванной веточкой, направился к берегу.

Ничего придумывать не пришлось. Едва он ступил к прибрежным кустам, как пришлось тут же прятаться снова. Не медведя и не лося увидел маленький Пелко, водную гладь залива, сколько хватал глаз, покрывали паруса чужих ладей! Это были не торговые ладьи, их ижорцы знали хорошо. На бортах судов с чудно изогнутыми носами в виде морд страшилищ висело множество щитов.

— Ой-ой! — почему-то присел мальчик. Таких ладей он никогда и не видел. Они направлялись вверх по Неве, один за другим втягиваясь в её устье. Пелко и сам не мог понять, почему его так испугали эти ладьи со множеством чужих людей, но малыш медлить не стал, опрометью бросился к дому, теперь уже не выискивая удобную дорогу. Он бежал через лес напрямик, даже забыв о тех местах, по которым ходить летом опасно, можно завязнуть в болотинах. Бог миловал, Пелко примчался в маленькую весь стрелой и сразу бросился к отцу:

— Там... там...

Привыкший к бесконечным выдумкам сына, Арно отмахнулся:

— Отстань, уже никого не обманешь своими говорящими волками...

Сколько ни пытался малыш рассказать, что увидел на берегу, его никто не хотел слушать! Вот когда Пелко понял, как плохо быть вруном, даже по-настоящему важному не поверят. На глаза мальчишки навернулись слёзы отчаянья, ну как же им всем объяснить, что сейчас он не выдумывает?!

Его горькие слёзы заметил дед, подозвал к себе:

— Ну, чего ты плачешь? Обидно, когда не верят? А ты не лги, тогда и вера будет...

Дед у Пелко не простой, он старейшина у ижоры — Пельгусий, тот, чьим словам верят все. Правильно, Пельгусий никогда лишнего не скажет. Пелко завидовал деду, но справиться с собой не мог.

— Я-а... не лгу... сейчас... — Мальчик разрыдался уже в голос. — Там... на берегу чужаки на ладья-а-ах...

Дед повернул его к себе:

— А ну повтори! Где ты видел?!

Пришлось внуку честно рассказать, как решил облегчить себе путь и свернул к берегу, куда запрещали ходить. Там и увидел на воде множество чужих ладей. Из моря Варяжского по Неве идут.

Пельгусий даже не дослушал, но на сей раз не из-за недоверия, внук ещё договаривал последние слова, а дед уже звал к себе одного из крепких ижорцев, Канюшу:

— Послушай, что он говорит. Пойдёшь туда и проверишь, только так, чтобы тебя не заметили. Быстро туда и обратно!

Канюша кивнул и тут же исчез за кустами. Старейшина снова повернулся к внуку:

— А теперь подробно расскажи, что видел и не видели ли тебя.

— Меня нет, — чуть растерялся от такого поворота событий Пелко. — Они далеко от берега были. Но их много.

— Почему ты решил, что это чужаки и не купцы?

Пелко, насколько смог подробно, поведал о неожиданной встрече, о том, как ладьи выглядели, только сколько их, сказать не мог. Во-первых, потому как не умел считать, во-вторых, просто не сообразил это сделать. Он только твердил, что много, очень много.

Оставалось ждать возвращения Канюши. Заметив беспокойство своего старейшины, вокруг собрались все ижорцы, какие были в веси. Пельгусий пересказал слова внука. Нашлись те, кто усомнился в его рассказе, мол, снова врёт, но дед неожиданно встал на защиту мальчика. Пока разговаривали, бегом вернулся Канюша. Парень тяжело дышал не столько из-за быстрого бега, сколько от новости, которую нёс:

— По Неве идут чужие! В большом количестве, пять десятков насчитал, дальше не стал. По ладьям это свей, но не торговые, с войском! Прятаться надо!

Пельгусий повернулся к внуку:

— Спасибо, сынок!

Вокруг раздались одобрительные голоса:

— Молодец, Пелко! Вовремя заметил!

Мальчик действительно помог ижорцам, ведь у Пельгусия был договор с новгородским князем Александром Ярославичем о морском дозоре. Ижорцы постоянно выходили на берег смотреть, не появились ли чужаки, сами при этом стараясь скрываться. Потому и детям было запрещено гулять на берегу. Но сегодня дозор не углядел врагов, если бы не Пелко, могли бы и упустить. Сами ижорцы на лето перемещаются ближе к заливу, располагаясь внутри огромной петли, которую река делает перед впадением в море. На зиму, когда замёрзнут болота, вернутся ближе к реке, названной, как и сам народ, Ижорой. Но уходить придётся, и сейчас если пришли враги, то не до погоды.

Условным звуком позвали обратно всех ушедших в лес.

Собралось всё племя, советоваться. Решили спешно отойти за большое болото, туда не сунутся. Сам Пельгусий долго молчал, потом объявил своё решение: за болото отойти, хотя вряд ли чужаки пришли по их души, разве что случайно заметят. Нет, свей идут на Ладогу. Потому за ними надо внимательно следить, знать о каждом их шаге, не выдавая себя.

Это опытным охотникам привычно. Женщины тут же отправились собираться к переходу, надо было укрыть всё, что не должно достаться врагу, если тот здесь появится. Детишки тоже засуетились, у каждого было своё задание, Пелко вместе со всеми, он своё дело сделал, вовремя заметил врагов и сообщил об этом деду! На мальчика уже не смотрели свысока, он помог Ижоре!

А старейшина ещё раз созвал самых сильных охотников:

— Надо сообщить в Новгород князю о том, что свей с войной пришли.

— Почему в Новгород? Надо в Ладогу, к ней первой подойдут.

Пельгусий покачал головой:

— Ладожанам с такой силой не справиться, а время потеряют. Нет, в Новгород тоже пойдёте, — он повернулся к Самтею и Елифану, — князю Александру всё обскажете. Там сам решит, что делать. А мы станем следить за свеями каждую минуту, куда поплывут.

— Да куда — ясно, только вряд ли они далеко уплывут... — усмехнулся бородатый, крепкий Тарко.

— Это почему же? — подивились многие.

— А ветер им встречный, воду с Ладоги в море гонит. На наших ладьях у самого берега ещё пройти можно, а им на тяжёлых да не зная мелей порогов не пройти.

— А ведь он прав! — хохотнул Пельгусий. — Может, и правда встанут у порогов, а там и наши подоспеют. Поторопитесь, каждый час дорог.

Через несколько минут парни уже исчезли за ближним лесом, а Ижора стала перебираться на новое место. За собой старательно замели все следы, чтобы вражины не смогли обнаружить, что здесь недавно жили люди.

Удалось, потому как шведы действительно обшарили всё побережье перед тем, как впервые бросить якорь возле берега, но людей не обнаружили. Затаившиеся сторожи тоже.

Удалось и успеть отвести небольшие ладьи, стоявшие в устье Ижоры, чтобы их не было видно от Невы.


А кони уносили двух ижорцев всё дальше в Великий Новгород к князю Александру с посланием от старейшины ижоры Пельгусия. Самтей и Елифан очень старались выполнить поручение как можно скорее, помня, что каждый час важен. Они забыли другую науку старейшины: всё делать быстро, но с толком. Слишком торопились, чтобы не попасть в беду.

От невских порогов до Новгорода по прямой не так уж далеко. Одна беда — болота. Если их не знать, то пропадёшь совсем, а если знаешь, то идёшь осторожно. Без дорог, по едва заметным тропинкам и только перед самым Новгородом можно будет пришпорить коня. Перед отъездом они не сообразили посоветоваться со старейшиной, как лучше ехать, и довольно скоро заспорили. Были два пути — до реки Тосно и вдоль неё до самого истока, а потом лесами пройти между несколькими огромными болотами к озеру Тигода и оттуда к Новгороду. Второй, более безопасный, но и более долгий — вдоль самой Невы до Волхова и по нему уже в Новгород. И ладожан предупредить, и они в помощь кого дадут... Парни, не сговариваясь, выбрали первый путь, спорили только о том, как проходить болота. Тосна — река не столько глубокая, сколько извилистая, перебирать следом за ней все повороты слишком долго. Самтей требовал идти прямо, держась солнца, и до самого истока не доходить, спрямить путь. Отговорить друга Елифан не смог, и ижорцы пошли к Тигоде прямым путём.

Богата водой Новгородская земля, слишком много её. Деваться некуда, оттого и стоит болотами, большими и малыми. Из болот вытекают реки и речушки, в болота же впадают. Считать, сколько их пройдено, — скоро собьёшься, нет числа. Сбиться парни не боялись, потому как если и возьмут чуть в сторону, то всё одно — к Волхову выйдут.

Ночи летом у Невы совсем светлые, но чем ближе к Новгороду, тем темнее. Вот и торопились пройти побольше, пока можно, двигаясь и по ночам. Как случилось, что недалеко от озера взяли влево, сами не смогли понять, только оказались вдруг в большущем болоте, не обойти, не объехать. Хоть назад возвращайся. Им бы вернуться, да понадеялись на свои силы. С пешими бы ничего не случилось, с кочки на кочку прыгать умели ловко, но коней прыгать так не заставишь. Конь Самтея ступил мимо и повалился в трясину, парень за ним. Елифан кричал другу, чтоб бросал повод и выбирался, но Самтей запутался ногами в конской упряжи, а вытащить и его, и лошадь Елифан не осилил. Что он только не кидал товарищу, как только не тащил! Увязший конь бился, чуя страшную смерть, и тянул за собой хозяина, не давая даже просто освободиться от пут. Захлебнулись быстро.

Елифан с трудом выбрался со своей лошадью обратно, долго сидел на берегу, трясясь от ужаса пережитого и горя. Погиб, глупо погиб его давний товарищ!

Но надо было продолжать путь, ведь от него сейчас зависели жизни многих людей. Старательно обойдя болото, Елифан всё же вышел к озеру, а от него, сворачивая чуть левее солнышка, добрался и до речки Веряжи. Она впадает в Волхов, дальше уже и плутать не надо.


К Неревским воротам Новгорода подъехал на гнедой кобыле совершенно измученный парень. Стража даже пожалела:

— Ишь как вымотался-то сердечный... Откуда ты?

— От ижоры, — махнул рукой Елифан.

— А чего ж лесом-то? — подивились новгородцы. — Там болотина на болотине и увязнуть недолго.

Задели за живое, Елифан чуть не застонал от горя. Стража решила, что парень уж очень устал, посочувствовала:

— Ты скорей до двора-то добирайся. К кому идёшь?

— К князю Александру.

— Чего?! — Это было уже неожиданно и потому опасно. Кто его знает, чего малый к князю рвётся? — А ну стой! Зачем к князю?!

Елифан не знал, можно ли дружинникам говорить о свеях, потому сначала молчал. Но те не отставали:

— Отвечай, не то посадим под замок надолго, пока тысяцкий не разберётся!

Пришлось сказать. Стражники ахнули, тут же взялись объяснять, что княжий двор на той стороне, как туда проехать, долго смотрели вслед, качая головами.


Больше до самого княжьего двора его не остановили, косились, но молчали. Елифан позже понял, почему косились. Он вылез из болота, где вытаскивал друга, но не стал хорошо мыться, не до того было, и теперь попахивал болотной тиной, а кое-где и был вымазан ею. Дружинники на дворе тоже приняли парня настороженно, но он так посмотрел, что провели к князю. Князя Александра в тереме не было, дружинник, что вёл Елифана, усмехнулся:

— Да он к жене на ложе на ночь приходит ли? Все с дружиной. Вон, гляди!

На волховском берегу бились учебными мечами совсем молодые дружинники. Князь среди них выделялся не только своим корзно, но и ростом, и статью. Высок, строен, издали видно, что главный. Выслушал дружинника, оглядел Елифана, махнул рукой:

— Отойдём в сторону.

Когда уселся на поваленное дерево, также махнул рукой, чтоб садился и Елифан. Но тот отказался:

— Я скажу, что велено, а потом уж..

— Как хочешь, — чуть устало пожал плечами Александр. — Ну, чего велено?

— Князь, в Неве свей на многих ладьях. Боевых, с оружием.

Александр вскинул светлые глаза:

— Где? Откуда знаешь?

— Видели. Когда уходил, были почти у порогов. Верно, там и встанут пока.

— Откуда знаешь, что встанут? — Голубые глаза князя буравили, точно хотели пролезть внутрь, но Елифан не смутился. Толково объяснил:

— Там пороги, их при встречном ветре большим ладьям не пройти. Мыслим, станут ждать попутный ветер.

Князь задумался. Может, шведы уже прошли эти самые пороги, ведь ветер мог за два дня смениться. Елифан, видно, понял его сомнения, добавил:

— Ветер ещё седмицу дуть так будет, потом может и поменяться, пора.

Князь вскинул на него глаза:

— Точно?

— Да кто ж поручиться может? Обычно всё лето от Нево дует, а по осени точно от моря повернёт.

— Ну, до осени ещё далеко... — пробормотал Александр. — Иди отдыхай, я скажу сейчас.

Елифана и правда накормили, спать уложили в гриднице. Но сразу заснуть не удалось, гриди, видевшие, что князь долго о чём-то беседовал с парнем, постепенно вытянули из него всё. Тоже задумались. Такая весть означала одно — войну со шведами. А где, у Новгорода ли или у Ладоги — как Бог даст.

Совет господ бы собирать срочно, но Александр решил сначала сам всё обдумать, чтоб не получилось, как в прошлый раз, когда стоял мальчишка мальчишкой перед мудрыми стариками. А те учили его, что с немецкими да свейскими купцами дружить надо больше, чем даже со своей Южной Русью. Тогда не смог сдержаться, накричал, потом чувствовал себя совсем несмышлёнышем. Нет, бояр надо убеждать готовыми словами.


Князь Александр стоял на берегу, задумчиво глядя вдаль. Любому, видевшему сейчас главу воинства, было и без слов понятно, что он размышляет. Издали на него смотрели несколько пар любопытных глаз. Новгородские мальчишки из прибрежных кустов следили за каждым движением молодого князя.

— Ишь, как шагает... Думает чего, что ли?

— И то! Такую рать водить, это тебе не... — что «не», мальчишка не договорил. Александр, и впрямь принявшийся мерить шагами прибрежный песок, вдруг остановился и долго смотрел в сторону кустов. Испуганные пацанята притихли. А ну как разглядит, что подсматривают? Но князю Александру было не до них. Он действительно размышлял, а замер оттого, что пришло понимание намерений шведов.

— Гляди, снова пошёл!

— Вроде шепчет что?

— Ага, молится, наверное...

Мальчишки ещё долго смотрели на задумчивого князя, не подозревая, что на их глазах рождается план будущей битвы, которая сделает князя знаменитым и принесёт ему народное прозвище Невский.

В тереме к нему кинулась молодая княгиня:

— Александр, что случилось? Дружинники беспокойны.

Тот погладил жену по плечу:

— Пока ничего, иди к себе. Свей войной пришли, да только мы себя в обиду не дадим!

Александра смотрела на мужа любящими и оттого тревожными глазами. Если рать со шведами, значит, князя снова не будет дома, снова молодая княгиня будет за него переживать, бояться каждого стука, каждого голоса в ночи. Она уже поняла, что теперь бояться и ждать — её основное занятие. Да ещё детей растить. Ей так хотелось сказать мужу главную новость, которую поняла сегодня, но теперь не знала, говорить или нет.

Но князю даже не до молодой жены, велел созвать совет господ и сам убежал в детинец. Александра отправилась в свою горницу додумывать, говорить или нет мужу, что станет отцом. Решила пока молчать.


На военном совете молодой князь оглядел опытных тысяцких и лучших новгородских бояр. Весть о подходе таких сил по Неве обеспокоила всех донельзя. Первым высказался боярин Нездило:

— Новгородские стены зело крепить надо. Если к городу подойдут, будем биться до конца!

Его поддержал посадский Степан Твердиславич. Вокруг согласно зашумели. Александр едва не выкрикнул: «До какого конца?!», но сдержался. Пока рано, пусть выскажутся. Услышал многое: что надо встретить врага на Волхове, перекрыть реку, подойти к самым порогам... спешно послать за подмогой к князю Ярославу... и многое другое.

Наконец, Александру надоело выслушивать пусть и дельные, но не к месту советы, он встал. Ещё совсем молодой, всего-то девятнадцать лет, князь был высок и строен. Точно тополь, он возвышался сейчас над кряжистыми старыми дубами. И от этой тонкой, но крепкой фигуры на умудрённых опытом новгородцев вдруг пахнуло такой уверенностью и силой, что вмиг затихли все. Будь у него сейчас меч в руке, опёрся бы на меч, но оружия не было, не с врагами же встречался. И князь Александр, вопреки обычаю, вдруг зашагал по хоромине, в которой разговор вели. Слушая его, все поневоле поворачивали головы из стороны в сторону, но никто не возразил, не попросил сесть. Уж больно толково рассуждал молодой князь!

— Шведы пока стоят на Неве, но по всему видно, что пойдут сначала на Ладогу. Крепость у Ладоги каменная, только такую осаду всё равно долго не выдержит. А если Биргер её возьмёт, то мы его оттуда не выбьем. Надо успеть в Ладогу раньше шведов!

Боярин Колба поинтересовался:

— А верно ли, что шведы пока в Неве? Может, давно уж и Ладогу взяли?

Князь помотал головой, не глядя на спрашивавшего:

— Ветра с Варяжского моря ждут. Невские пороги проходить при встречном тяжело. А ветер тот не скоро будет, ижорцы так говорят. Им лучше знать. Пельгусий нам каждый день доносит, что делают. По Волхову пойдём ладьями и вдоль конями. Надо успеть раньше шведов! — повторил князь.

Было понятно, что не всё сказал князь, но, когда стали спрашивать, а как там собирается биться, уклончиво ответил, что там и будет видно. Кое-кто из бояр даже обиделся: что же не доверяет им Александр Ярославич? Услышав такие речи, князь поморщился:

— Да не в том дело! Как я могу знать, где застанем шведов? Одно дело, если там, где сейчас стоят, а если успеют дойти до Ладоги? Или хотя бы выйти в озеро Нево?

Загудел над Великим городом вечевой колокол, тревожно загудел. Так звучит, когда набат бьют, когда ворог у стен новгородских, когда его защищать надо. Новгородцы спешно отряжали на городское вече каждый конец своих посланцев. Велик город не только прозваньем, много в нём людей живёт, всем на вече не собраться. А если и соберутся, так толку от такого многолюдства не будет. Потому Великий Новгород не одно городское вече имеет, а каждый конец своё. Посланцы от них уже идут на общий сбор. Конечно, всегда присоединятся те, кто не сможет дома усидеть, но таких уже немного. Горожане подчиняются общему закону, иначе трудно и бестолково.

Кончанские поспешили к Софийскому собору, спрашивая друг друга по пути, что решили князь и бояре? Никто того не знал.

— Чего созвали?

— Да швед, говорят, у Ладоги...

— Впервой ли?

— Слышал я, их много пришло.

Рябой Никоня усмехнулся:

— А хоть и много? Нас всё одно больше!

Кузнец Пестрим усмехнулся, недовольно качая головой:

— Ты, Никоня, точно глупой какой. И чего тебя на вече посылают, ваш Людин конец другого потолковей не нашёл?

Никоня на такие слова заметно обиделся, но не столько за себя, сколь за Людин конец:

— Ты чего наш конец поносишь?! Ваш Словенский ничем не лучше!

Такое часто бывало на вече, сведутся спорить кончанские, чей конец лучше, слово за слово и до драки недолго. Не раз разнимали горячие головы на самом городском вече. Разнимать-то разнимали, но ссора потом переходила на улицы города, бывало, что и на Великом мосту кончанские встречались, каждый своё отстаивая. Старосты хорошо знали, что на вече следует брать только самых выдержанных, чтоб не заводились на ссоры, но не всегда так получалось. Никоня в своём конце любимец, ни одно вече, что кончанское, что городское, без него не обходилось, если не слышали Никоню новгородцы, так и переживать начинали, не занедужил ли? Причём не только людинские, даже словенские, с которыми у него всегдашний спор.

Но сейчас не до споров, потому на Никоню и Пестрима прикрикнули сразу несколько человек.

— А я слышал, что шведы уж пороги после Ладоги прошли... Значит, и до нас недалече.

Говорившему возразили:

— Если б пороги прошли, то ворота городские давно закрыты были, а через них и сейчас вон проезжают.

Неревский староста прикрикнул на спорщиков:

— Цыц вы! Вон князь с боярами идёт, сейчас всё обскажут.

Из Софии действительно показалась высокая фигура князя, следом за ним шёл весь совет господ, только кончанские старосты стояли среди своих на площади, следя за порядком. Появление князя вызвало движение среди горожан; не замечая окриков старост, новгородцы в едином порыве приблизились к Софии, никакой силой их не удержать. Но в старосты не выбирают абы кого, кончанские хорошо знали эту особенность веча, потому заранее людей поставили подальше, чтоб, приблизившись, не смели и самого князя. Помогло немного, дружинники едва удерживали толпу на расстоянии.

В ней раздались голоса, обсуждающие князя и бояр:

— А князь-то как вымахал! Рослый...

— Да уж, хорошо, что ум не отстаёт...

— Говорят, молодой, да ранний...

— В чём ранний-то?

— Да во всём.

Кричать на болтунов было бессмысленно, всем рты не заткнёшь, пока сам Александр говорить не начнёт, так и будут языки про него чесать. Всё это знали и потому не переживали. Даже сам князь, который, конечно, тоже слышал суждения о себе. Поджидая бояр, он стоял, прямой, стройный, высоко вскинув красивую голову и поводя взглядом голубых глаз по вечевой толпе. И всё вече вдруг почувствовало, что перед ними стоит Хозяин. В Великом городе хозяйничало вече, в спокойные времена совет господ, но, когда приходила лихая година, власть беспрекословно отдавалась князю. Правда потом, когда князь помогал городу от беды избавиться, тоже вече частенько просто его же и прогоняло. Так бывало и с отцом Александра, князем Ярославом. И даже не раз. Но князья, чувствуя свою ответственность перед городом, снова и снова принимали на себя нелёгкую ношу защиты Новгорода. Почему? О том только они и знали.

Наконец посадник Степан Твердиславич поднял руку, призывая к вниманию:

— Тихо! Князь Александр Ярославич говорить будет!

Вече уж на что шумное, но притихло враз, приучено сначала слушать внимательно, потом зашумит, загалдит снова, но пока князю надо высказать, чего от города хочет, к чему зовёт.

Князь Александр шагнул вперёд. Это его первые слова перед вече, раньше всё за спиной отца или бояр стоял, теперь в него упёрлись тысячи вопрошающих глаз, от него сейчас зависит судьба большого города, он должен так сказать людям, чтобы поверили, чтобы пошли за ним.

— Господин Великий Новгород, к тебе обращаюсь! — голос молодого князя, казалось, звенел над всем городом. Вече притихло окончательно. Молод князь, ох молод, да, видно, крепок духом, вон как уверенно говорит. А Александр просто забыл о себе, о своих переживаниях, сейчас главное они, те, кто стоит вот здесь и кто остался дома ждать решения веча. Его дело защитить новгородцев, потому не своей заботой озабочен князь, а общей. Людей не обманешь, сразу почуяли этот настрой, потому и поверили молодому князю, как себе самим. Вече внимало словам Александра, не шелохнувшись. Казалось, пролети на площади муха — услышат в дальних рядах, даже дышали через раз, чтобы не пропустить ни одного слова, чтобы не переспрашивать.

— Шведы на нашей земле! Не с добром пришли, многими боевыми ладьями с оружием по наши души! Про то весть прислала Ижора, следят за шведами. Встали они пока на Неве перед порогами, ветра попутного ждут. Если дойдут к Ладоге да захватят, закрыты будут пути новгородцам к Варяжскому морю. Да и от Ладоги до нас недалече. Не станем ждать врага под своими стенами, бить его надобно на подходе. И Ладогу шведу отдавать нельзя!

Рука князя сжалась в кулак, показывая, как надо бить шведа. Вече взорвалось в едином порыве:

— Бить вражин!

— Не пускать в Ладогу, там наши!

— Не пускать проклятых к Новгороду!

— За что ж Земле Русской такое наказание — с полудня татары жмут, с Варяжского моря шведы, на Псков вон ливонцы налезают?

Голос князя перекрыл все выкрики, никогда Александр не замечал за собой такой способности зычно кричать.

— Беда никогда не приходит одна, а враг на то и враг, чтоб стараться урвать свой кусок! Только кусок этот — земля наша с вами, потому не можем мы ему позволить хозяйничать, как хочет! Погоним шведов далече от своего Новгорода!


Вече поддержало своего князя, было решено отправить под его началом новгородское ополчение немедля, куда поведёт. Хотя и молод князь, но поверили ему, в его разум и воинскую доблесть новгородцы. Кончанские спешно разошлись к своим, собирать людей в ополчение. Новгород способен вооружиться быстро, помня об этом, враги редко подходили даже к самому городу. Каждый новгородец от мала до велика, если нужно, возьмёт в руки оружие. И не рогатину с оглоблей, а настоящее, кузнецами кованное, старательно оберегаемое. Каждый конец быстро выставит по сотне хорошо обученных конных и по сотне пеших воинов. Если придёт година, то и много больше, пришлют своих и пригороды, и селяне, что вокруг Новгорода сидят. Защитники найдутся, только для этого времени нужно больше. А князь объявил: завтра и выступаем. Потому торопятся кончанские, зовут сначала тех, кто готов в любую минуту выступить, только коня взнуздать да с жёнкой и детьми попрощаться.

Но Александр так не торопил, объявил сбор наутро да велел готовиться получше, враг сильный идёт, с ним одними ухватами не побьёшься, воинская выучка нужна да вооружение хорошее.

Весь день князь провёл среди новгородцев, собиравших ратников в поход. Проверял, сам осматривал вооружение, что-то советовал, за что-то и ругал. Глядя ему вслед, сотский Ратай, много раз ходивший на битвы с разными князьями, покачал головой:

— Ай, толков князь! Каждое слово в дело! И где научился?

Ему ответили:

— Да у отца же! Князь Ярослав и сам толков, только чего-то его наши бояре не потерпели...

Ратай поморщился:

— Наши бояре кого уважают? Только самих себя да тех, у кого денег много...

Сказал вполголоса, чтоб не слышали ненужные уши. Ни к чему сейчас на себя боярское недовольство навлекать, сейчас князю вон помощь нужна, это важнее правды-матки, что иногда так хочется высказать в лоснящуюся от самодовольства боярскую физиономию.


Не все поддержали князя Александра, то есть никто против не выступил, но нашлись и такие, что давно встали на сторону врага. Среди них боярин Колба. Вообще-то он был Колберном, но, перебравшись в Новгород, имя Ославянил, чтобы звучало привычней. Это он на прежнем совете убеждал всех лучше объединиться с заморскими купцами, чем вставать под Владимирскую Русь. Теперь, вернувшись с совета, крепко задумался. Шведы пришли на Русь и стоят уже у порогов? Князь Александр спешно послал гонцов в Ладогу и сам собирает рать навстречу врагу? Но победить он сможет, только если нападёт внезапно, иначе ему шведов не одолеть, это понимает каждый. Ярославич надеется на внезапность, значит, надо его опередить, предупредить шведов о планах князя.

Боярин крикнул, чтоб позвали верного помощника Голяка. Тот вошёл быстро, точно стоял где-то за дверью. Может, так и было? Весь Новгород знает о сборе рати, Голяк тоже начеку.

Колба был хмур донельзя. Голяк даже подивился: чего он боится? Шведы, если и придут, то уж таких, как боярин, не тронут. Голяк на то и надеялся, притрётся ближе к боярину и пересидит лихую годину, а чтобы от себя не гнал, готов что угодно делать, хоть сапоги лизать. Но Колба сапоги лизать не заставил, велел собираться в дальнюю дорогу и как можно быстрее...


Новгородца Мишу знают не только кончанские, хорошо он известен в разных углах города. Толковый воевода, ему и доверили пеших вести. Миша тоже не стал полагаться на самих воинов, обходил каждого, проверял, как и князь, хорош ли меч, какова кольчуга, окантован щит... Нашлись те, кого завернул обратно:

— С таким оружием не на шведа идти, а только на охоту.

Новгородец возражал:

— Да я лучше с луком... сподручнее.

За него заступились:

— И верно, Митяй — лучник первейший, в полтора перестрела навылет бьёт! Не всем же мечом разить...

Миша задумался, а ведь верно, иногда от хорошего лучника толку больше, чем от какого всадника в броне.

— А стрел много? — поинтересовался скорее ради строгости, чем из любопытства. Чего и спрашивать было, у хорошего лучника всегда запас отличный. Но Митяй не обиделся, показал колчан:

— Во! Всякие есть, и срезни, и те, что против лат годятся.

— Ага, — кивнул воевода. Это хорошая придумка. Шведы в броне такой, какую не всякий меч осилит, иного рыцаря конь едва держит, столько на нём железа. Да и сами кони тоже в броне от ушей до хвоста. Тут опытный лучник, такой, чтоб стрелы мог под латы пускать, пригодится. Решил князю об этом при случае напомнить. Новгородцы охотники хорошие, если их стрелами специальными вооружить, то большой урон нанести смогут. Велел:

— Соберите все срезни да латные стрелы у кого есть, пригодятся против шведа.

Новгородцы согласно зашумели:

— Верно, только надо и другим концам про то сказать. И кузнецам работать, пока войско в поход не выступит.

Миша заторопился к князю, пересказать мысль новгородцев.

Александра он нашёл легко, тот был среди людей, сам проверял, как готовятся. Князь выслушал Мишу внимательно, помнил, что этот сотник водил у отца ополчение против немцев, согласно кивнул. Миша не стал выдавать придумку за свою, рассказал про Митяя, честно сказал, что это его слова. Александр тут же распорядился про стрелы, а самого Мишу позвал за собой:

— Дело поручить хочу.

Новгородец торопился вслед за молодым князем, стараясь не отставать, тот решил говорить на ходу. Повёл к берегу, где уже спешно собирались расшивы:

— Смотри, двумя рукавами пойдём, как предки наши на Царьград ходили, конями и по воде. Пешую рать, чтоб ногами долго не месить, на расшивах отправлю, сам с конными пойду до самой Ладоги. Мыслю, пеших ты поведёшь, — вдруг повернулся к Мише князь. Светлые глаза смотрели строго, точно отец сыну что поручал. Миша даже выпрямился под княжьим взглядом. Ответно смотрел, не отрываясь. Кивнул:

— Сделаю, княже.

Высокий, почти тонкий князь рядом с кряжистым, основательным Мишей смотрелся этаким молодым дубком, рвущимся к небу, рядом со старым дубом. И тому очень хотелось закрыть собой от буйных ветров, от невзгод этот молодой дубок, но понимал, что нельзя дубу вырасти в тени другого. Все, кто видел эту пару, улыбались в усы: и впрямь князь точно молодой дубок, молодой, да крепкий, такого не согнёшь, не сломишь, твёрдо стоит на ногах. Полнились сердца новгородцев приязнью к своему князю.


Князь Александр вернулся на свой двор только совсем к вечеру и сразу велел позвать прибывшего с вестью ижорца.

— Отдохнул уж небось?

Гридь подивился такой заботе, гонец давно выспался после тяжкого пути и наелся от пуза. Только куда же поедет, вечер на дворе, темень уж скоро. Но приказ выполнил. Уже через минуту ижорец стоял перед князем.

Александр кивнул на лавку подле себя:

— Садись, разговор долгий будет.

Не привыкший к такому обращению парень не решился сесть рядом с князем. Александр недоумённо поглядел на него и снова велел:

— Да садись ты! Чего чинишься? Не до того.

Ижорец скромно приткнулся на самом краешке лавки. Князь больше приглашать не стал, принялся расспрашивать о том, зачем позвал.

— Хорошо ли места знаешь?

— Ижору? — подивился вопросу парень. — Дык... с детства... там родился...

Александр вдруг принялся чертить угольком прямо по столу:

— Глянь, если это Варяжское море... это Нева... это озеро Нево... тут Волхов, здесь Ладога... — Князь иногда поворачивал голову в сторону ижорца, следя, понимает ли тот, что начерчено. Парень понимал; когда князь ради проверки вдруг повёл Тосну не там, ижорец помотал головой:

— Не, княже, не обессудь, Тосна чуть левее будет, а там Мга.

Александр протянул ему уголёк:

— Дорисуй и покажи, где сейчас шведы стоят.

Тот почему-то перепугался:

— Где сейчас, не знаю... я оттуда два дня назад ушёл.

Князь кивнул:

— Где два дня назад были.

— А вот тут. Где Ижора к Неве никнет.

Он ещё раз подробно пересказал князю то, что было велено старейшиной рода Пельгусием и что видел сам. Но Александр сразу не отпустил. Ещё долго расспрашивал о том, какой лес вокруг да какие овраги рядом. Уже отпуская парня поздней ночью, вдруг спросил:

— Тебя зовут-то как?

— Елифа-ан... — протянул тот.

— Со мной пойдёшь, Елифан? Мне может понадобиться хороший провожатый.

Ижорец обрадованно кивнул, растянув в улыбке щербатый рот:

— Пойду...

Ему и самому очень хотелось попроситься в дружину этого пусть молодого, но явно толкового князя. За день, проведённый на княжьем дворе, он успел понять, что Александра недаром слушаются все, распоряжается со смыслом.


На следующий день князь со своей дружиной в доспехах и всеоружии прибыл в Софийский собор. За ним подтянулось и новгородское ополчение. Получить благословение перед походом против грозного врага — непременное дело для любого русича. После молебна к Александру подошёл тысяцкий Еремей:

— Князь, на площади почитай весь Новгород собрался. Говорить будешь?

Тот кивнул:

— Буду.

Площадь действительно запрудил новгородский люд. Кто провожал своих в ополчение, кто в поддержку, а кто и просто из любопытства. Тысяцкий подивился, молодого князя толпа не испугала, напротив, говорил страстно и очень твёрдо:

— Господин Великий Новгород! Свей нарушили заповедь Господню: не вступай в чужие пределы. Не звали мы их и не чаяли их прихода. Пришли в силе великой, и нет у нас времени ждать подмоги. Пойдём с лучшими воинами на врага и одолеем его сами! Не в силе Бог, а в правде!

Последние слова князя потонули в криках поддержки:

— Веди, князь!

— На любую силу найдётся своя силушка!

— Не побоимся, братья, свеев поганых!

— Пересилим вражин!

— Веди, князь!

Александр поднял руку:

— Поведу на битву трудную. Их много больше, чем нас, — он жестом остановил новгородцев, готовых шапками закидать проклятого врага, — верю, что осилим их, но всех с собой взять не смогу. Толку не будет. Пойдёт от каждого конца по сотне конных и сотне пеших. Отберите лучших и самых сильных. Да чтоб оружие крепкое было.


Пельгусий отправил своих не только в Новгород, ещё двое поспешили к Ладоге, там тоже знать должны, что идёт на них сила вражья. Ладожанам отбиваться не привыкать, уж очень удобно град стоит, оттого и крепость хорошую поставили. Но уж больно много вражин идёт, если верить ижорцам. А им не верить нельзя, ладожский воевода хорошо знал, что Пельгусий с ижорцами крепко держит сторожи на море и на Неве. Верно решил князь, когда просил ижорцев следить за морем, без них и не узнали бы про находников, пока на Волхове не показались. Если их много, то не все под Ладогой встанут, будут и те, кто сразу к Новгороду отправятся. Задумался воевода, хорошо, если посланные Пельгусием до князя Александра дошли, а если нет? В лесу всяко бывает, а там по пути ещё и болотин немерено. Подумал и решил ещё и своих по реке отправить, предупреждение, даже двойное, зряшным не будет. В Ладоге каждый человек на счету, если враг идёт, но сейчас не жалко.

В лёгкую однодревку, на каких издревле русичи по рекам ходили, спешно прыгнули двое, помахали руками, показывая, что всё запомнили и всё передадут князю, как велено, и скрылись из глаз. Летом близ Нево ночи светлые, можно плыть и после заката. Воевода вздохнул, дойдут быстро, только бы князь успел подмогу прислать раньше вражин. В том, что пришлёт, не сомневался.

А сейчас надо глядеть в оба, так всех и предупредил, чтоб мышь мимо не проскочила, не то что враг!

Враг проскочить на большом количестве шнеков, конечно, не смог, а вот странный человек в Ладоге вдруг объявился. Тоже на лёгкой однодревке, плыл сверху, от Ильменя. Его остановили сказать, чтоб возвращался, но не послушал. Дальше всё одно не пустили, ни к чему смерть христианину самому искать, оставили ночевать в доме у Ипаша, но новгородец вдруг стал к чему-то коня просить, мне, мол к ижоре срочно надо. Ипаш, не будь дураком, коня пообещал дать назавтра, а сам шасть к воеводе, так, мол, и так... Те ижорцев быстро кликнули: к вам человек. Те головами мотают:

— Не знаем такого, не наш. А вы его про нашего Пельгусия спросите, сразу поймёте, врёт или нет. Коли не врёт, то с нами пойдёт. А пока про нас ничего не рассказывайте.

Ипаш торопился в свою избу, гадая, не сбежал ли нежданный гость. Нет, в ночь уйти не решился, сидел на лавке, весь в раздумьях.

Хозяин поинтересовался:

— Ты чего невесёлый? Пельгусия давно видел, нет?

— Кого? — вскинулся новгородец.

— Да старейшину ижорского... — сказал Ипаш и пожалел. Забегали у гостя глаза, засуетились. — К нему идёшь или кто другой нужен? Чего тебе неймётся по ночам-то? Ложись уж спать, утром дам я тебе коня. Только по тутошним болотам, считай, в погибель коня отправлю, да ладно, воротишься, отдашь. — И строго добавил: — А сгубишь, спрошу сторицей! В Новгороде достану, ежели не отдашь! Опозорю на весь свет!

Ипаш нарочно ярился, чтобы забыл новгородец о его вопросе. Тот и впрямь стал клясться, божиться, что коня вернёт. Потом подумал и вообще отказался брать:

— И впрямь, куда мне с лошадью, я местных болотин не ведаю. А не отправишь ли ты со мной лучше сына или холопа какого, чтоб дорогу показали?

Ипаш не растерялся:

— Отчего ж не отправить, если человеку так надо? Только не за спасибо всё же. Плату потребую, потому как людей от дела оторвёшь. Пойдут с тобой два моих работника, тоже хотел к Пельгусию с товаром сходить, да самому до зимы не тронуться.

Новгородец снова отказался:

— Не, зачем двоих отрывать? Дай мальчонку какого шустрого, твои небось каждую кочку сызмальства знают.

Ипаш чуть рассердился:

— Ладно, спи, утром решим. А то перебирает тут: с тем не пойду, с тем тоже...

Поворчал, поворчал, да вроде и затих, чуть даже похрапывать стал. Потом вдруг поднялся, почесал спину, задрав рубаху, посопел и пошёл во двор. Новгородец прислушался, нет, что-то делает хозяин во дворе, по голосу так собаку ругает и на кого-то ворчит. Немного погодя ладожанин вернулся, так же сонно позевал, поворчал и захрапел богатырским сном. Новгородец ещё полежал, успокоился и тоже заснул. Завтра долго идти, негоже быть уставшим.

Утром первым поднялся хозяин, разбудил гостя:

— Вставай, идти-то собираешься?

Тот быстро сел, с трудом соображая, где находится, но увидел хозяина, сразу всё вспомнил. От провожатых отказался наотрез:

— Я подумал, не стоит тебе людей отрывать. Сам дойду, только скажи, как лучше, берега ли держаться или можно напрямик?

Ипаш почесал затылок пятерней и развёл руками:

— Да кто ж его знает? Берегом, оно, конечно, проще, не заплутаешь. Но напрямки быстрее. Ты торопишься ли?

— Да, — кивнул гость.

— Тогда прямо иди.

Глядя вслед скрывшемуся за деревьями новгородцу, Ипаш проворчал:

— Хорошо, что ижорцы заранее вперёд вышли... Только бы не упустили...

Пешие двинулись по Волхову на расшивах, конные вслед за ними берегом, торопясь. Шли одвуконь, каждый конный вёл в поводу запасного. Князь шёл берегом. Он очень торопился отправить вниз к Ладоге хоть пеших, чтобы той было чем защищаться.

Перед отплытием Александр долго говорил с Мишей, наказывая поторопиться к Ладоге, но не рисковать. Вперёд высылать даже с расшив дозорных. Если шведы всё же успели подойти к Ладоге и взять её, то не нападать, подождать, затишась, подхода конных. Если же проклятых ещё нет, то в Ладоге встать, дальше ни ногой. Помочь ладожанам ещё укрепить город, запасы сделать, да и самим кой-чем запастись. Обещал на конях быстро догнать:

— Нас не ждите, идите быстро, как сможете. Вы в Ладоге нужнее. Бог даст, все успеем дойти, а нет, так хоть вы там окажетесь.

Пришло время расставания. Прощались привычно, не в первый раз уходила рать от вольного города на защиту своей новгородской пятины. Так всегда старались поступать новгородские князья — встречать врага подальше от города. Верно, лучше побить его загодя, чем отражать нападки с самих крепостных стен, хотя и они весьма крепки. Но на стены последняя надежда.

Женщины уже обняли своих мужей, расцеловали и обещали ждать; пешие погрузились на расшивы, оттолкнулись длинными шестами от пристаней, взялись за вёсла и подняли паруса. Теперь пришло время отправляться конным. Они тоже ждали наготове. Часть своего оружия всадники отправили на расшивах, чтобы идти налегке, так быстрее. Из восьми сотен конных триста — княжья дружина, у неё семей почти нет, ни к чему заводить, остальные пять сотен — новгородцы. Этих провожали их жёны, дети и просто любушки.

Княгиня Александра вместе со всеми. Она провожала мужа в его первый самостоятельный поход. Молодая женщина твёрдо решила сказать князю о будущем сыне. Александр Ярославич подошёл к жене, обнял за плечи:

— Жди! Вернусь!

Та всё же попросила:

— Вернись, Саша, ты сыну нужен...

Князь, уже начавший отворачиваться от неё, резко повернулся обратно, серые глаза впились в лицо женщины:

— Сын?

Та кивнула, блестя счастливыми глазами:

— Да, Саша, тяжела я.

Александр снова стиснул плечи жены:

— Сбереги! Я вернусь!

Обернулся к новгородцам, его голос, казалось, звенел радостью:

— Пора, новгородцы! Пора, время не ждёт!

Одним движением взлетел на своего любимого вороного коня, поднял руку, призывая конных к вниманию, потом резко махнул, посылая всех вперёд. Войско двинулось, сначала шагом, выходя в городские ворота, потом всё быстрее и быстрее. Надо торопиться, их ждёт Ладога и бой за Землю Русскую.

Глядя вслед удалявшемуся конному войску, княгиня Александра утирала слёзы. Плакали многие женщины, а как не плакать, если любимые мужья, сыновья, отцы ушли на тяжёлую битву с грозным врагом? Что их ждёт?

Вдруг она услышала, как кто-то сзади засомневался:

— Молод князь больно... Не наделал бы бед.

Ему вторил другой:

— Больно в себе уверен. Сидел бы за стенами новгородскими, их не взять. Не то побьют шведы всё войско, совсем некому город оборонять будет...

Александра не выдержала, обернулась и громко объявила, сама не ведая кому:

— Князь Александр Ярославич хоть и молод, а воин хороший! Он вернётся с победой!

Её голос едва не сорвался от волнения, но прозвучал звонко. Услышали многие, вокруг раздались одобрительные возгласы:

— Верно, княгиня!

— Не возрастом князь умён, а головой!

— И воин Александр Ярославич знатный!

— Вернутся наши с победой!

Княгиня Александра гордо вскинула свою красивую голову и отправилась в терем ждать. Для неё наступили очень тяжёлые дни без вестей от любимого мужа.


Шнеки действительно дошли только до порогов, как и рассказывали разведчики-датчане, река делала крутой изгиб и перед большой излучиной вдруг покрывалась множеством бурунчиков. Ладно бы разбивалась на несколько рукавов, хоть понятно было, где глубже, а то ведь просто мелко бурлила, напрочь скрывая своё дно. На мель налететь легко, сильное течение не даст лавировать среди этих выступов, ветер по-прежнему встречный. Биргер сам прошёл до самых порогов, но дальше не рискнул, согласился, что надо пока встать и выждать. Но прежде чем бросить якоря, потребовал отправить сотню прочесать берег, причём предложил сделать это норвежцам. Ульф удивился:

— Почему не твои?

Усмешка исказила лицо Биргера:

— Чтоб Мельнирн не сказал, что я захватываю его добычу...

— А может быть добыча? — чуть глуповато поинтересовался Ульф.

Подумав: «С какими идиотами приходится иметь дело!», Биргер кивнул:

— Конечно, здесь же живут люди. Их надо уничтожить всех, чтоб не успели никому рассказать о нашем приходе. С этим отлично справятся Мельнирн и его люди.

— Да, он любит вырезать всех до единого... — согласился Ульф.

Норвежцы отправились на берег, но не сотней, а двумя. Они облазили все окрестности и вернулись ни с чем.

— Тут пусто, как у меня в животе! — объявил раздосадованный Мельнирн.

Биргер задумчиво осматривал берег с палубы шнека. Конечно, он отправил норвежца в карательную вылазку не из желания справедливости и не оттого, что тот хорошо умеет уничтожать всех. Его люди смогли бы не хуже. Просто Биргер сразу сообразил, что в случае негостеприимной встречи могут быть потери, а терять своих он не хотел. Теперь Биргер размышлял, не зря ли доверил важное дело Мельнирну? Неужели здесь никто не живёт?

Но выбора не было, пришлось встать на стоянку у слияния двух рек вдоль берега с большой поляной. Поляна с одной стороны ограничивалась болотом, а дальним своим краем окаймлялась глухим лесом. Место удобное, можно и коней, которые истосковались по вольной траве, выпасти, и самим встать большим лагерем. С бугра, который подойдёт для установки шатров, хорошо видна река чуть не до самых порогов. Биргера беспокоил только лес, но и сходившие туда шведы сказали, что людей не видно, тропы не натоптаны. Да и за лесом снова болото. Здесь одни болота вокруг.

Всё же Биргер сошёл на берег чуть ли не последним, долго ходил по краю поляны в полном латном облачении и в сопровождении большого количества вооружённых рыцарей. Но и он ничего не заметил.

Мельнирн ехидно смеялся, что шведы так напуганы криком вороны, что латы не снимут даже ночью, так и будут спать стоя! Биргер не обратил на его насмешки никакого внимания, но опасаться дальше было действительно смешно. Скоро издеваться начнут уже остальные. И он приказал разбить свой расшитый золотом шатёр. Ни для кого не было секретом, кто же действительно заправляет всем походом, и поставленный шатёр Биргера объявил всем, что стоянка надолго, можно располагаться.

На ночь Биргер распорядился выставить большую охрану и сам не спал почти до утра. Но из леса слышалось только уханье филина, да где-то недалеко пищали мыши.

К утру и Биргер, и остальные успокоились. День прошёл без происшествий, если не считать того, что сильно покусали друг друга две почему-то повздорившие лошади. Наказали прежде всего тех, кто за ними следил, ведь все лошади из разных мест, надо быть бдительней. Да ещё опрокинули котёл с горячей похлёбкой, предназначенной для гребцов на шнеках. Вот уж об этом у Биргера голова не болела совсем, своих людей он кормил отдельно. Это дало повод Мельнирну снова поиздеваться, мол, шведы боятся, что их пронесёт от общей пищи. Шутки норвежца начали раздражать Биргера, и он старался держаться от хама подальше, сорваться не боялся, но не хотел зря злиться.

И всё же лагерь получился неплохой. Конечно, стоять дело тошное, но иногда после хорошего перехода можно и отдохнуть. А переход был немаленьким, через всё море, которое русы зовут Варяжским.

Биргер сам проверял охрану утром и вечером, сам отправлял в дозор тех, кто охранял лагерь со стороны реки. Два шнека стояли у самых порогов, чтоб никакие русы не могли подобраться тайно. Так продолжалось три дня, пока Мельнирн не начал смеяться уже в лицо, мол, Биргер сидит на простой лесной поляне, точно на муравейнике. Если так бояться, то стоило ли вообще приходить так далеко? Что будет с Биргером, когда он воочию увидит русов или стены Ладоги? Понос обеспечен!

Биргер разозлился не на шутку, но Мельнирна вдруг поддержали все остальные, включая Ульфа. Осторожничать просто надоело, вокруг никого не видно, чего так переживать? Русы если и подойдут, то по реке, а там охраны достаточно, пока пройдут пороги, можно успеть не только вооружиться и надеть латы, но и выстроиться в боевой порядок. Расслабляла всех и жара. Июль на Неве бывает очень жарким, а влага в воздухе не даёт нормально дышать. От этого тяжело всем: и людям, и лошадям. В лес не сунешься, там тучи комаров, приходилось прятаться в шатрах тем, у кого они были. Остальные изнемогали на палубах шнеков, стараясь укрыться от солнца чем только можно. В конце концов сдался и сам Биргер. Он тоже большую часть дня не выходил из шатра, а ночью снимал латы и рубаху из-под них.

Жарко... душно... Датчане попрыгали в воду, та хоть чуть холодит. Немного погодя за ними последовали и многие другие. Никакие окрики не помогали. Биргер подозревал, что уходившие в дозор по реке занимались тем же. Прохлада приходит только ночью вместе с тучами противно зудящих комаров. У воинов кожа крепкая, комару не прокусить, но его нудный писк доводит до бешенства. У всех один вопрос: когда же сменится ветер?!


В Ладоге беспокойно. Гонец от князя Александра из Новгорода приплыл два дня назад, подтвердив плохую весть — в устье Невы вошли множество шведских шнеков. Пока стоят на Неве, дожидаясь попутного ветра, но в любую минуту могут двинуться на Ладогу! Новгородское войско подойдёт на помощь скоро, но и самим надо обороняться, если враг нагрянет раньше. У Ладоги крепость каменная, та, деревянная, что ещё Вещим Олегом выстроена, давно пришла в негодность, была сожжена. Каменную построили отменно — стоит она, нависая над Ладожкой, стены ровные, чтобы зацепиться нельзя снаружи, воду можно брать прямо со стены из Волхова. Если запрутся, то сидеть долго могут. Но шведов идёт много, потому Ладога и остерегается. Для Новгорода захват Ладоги или даже просто запертый в этом месте Волхов — погибель. Это понимали все.

Ладожане с тревогой вглядывались в обе стороны. С какой раньше ладьи придут? Шведы ли с Нево нагрянут или князь по Волхову?

Князь успел раньше. Радости ладожан не было предела, хотя и понимали, что битва только предстоит, но под защитой такого воинства всё же легче. Оказалось, что на расшивах князя нет, он шёл берегом с конными. Но бояться было некогда, пока разобрали всё, что привезли на расшивах, разместили по домам пеших, чтоб не сидели у костров, пока всех порасспросили... Хотя новгородцы знали только одно — идут свей большим числом, новгородский князь ведёт свою дружину на них спешно. Что будет дальше, куда ведёт? Об этом не ведали.

Нашлись те, кто засомневался, почему князь не отправился прямым путём туда, где стоят свей. Ему тут же возразил более сообразительный:

— А ежели бы они оттуда уже ушли, пока князь дойдёт? Чего же за ними до самого Новгорода гоняться? Не-ет... прав князь, хотя и молод, а хитёр, надо сначала в Ладоге заслон поставить, а уж потом о бое думать.

Конные прибыли через день, оставалось только подивиться их быстрому ходу.

Князя уже встречал новый ижорец, присланный Пельгусием. Умный старейшина отправил на всякий случай гонца и в Новгород, и в Ладогу, понимая, что князь может двинуться туда. Гонец принёс хорошие вести — свей все ждали погоды и попутного ветра. Александр поинтересовался у гонца:

— Как долго может такой, как сейчас, ветер держаться?

— Ещё с неделю подует. А потом может либо стихнуть, либо вовсе смениться. Тогда под парусом пороги ловко пройти можно...

— А сейчас совсем нельзя?

— Можно, — вздохнул парень, — да только тяжело очень, они же гружёные. По-над берегом можно и сейчас, да кто ж свеям объяснять станет, как это сделать?

Князь подумал, что очень хорошо, что никто не собирается этого делать, иначе встречать бы им свеев у самого Новгорода.

Решение князя было одно:

— Поспешим!

Он решил взять с собой из Ладоги ещё полторы сотни воинов, какие годились больше для пешего боя, и уже на следующий день выступил со своим войском через лес к Неве. Новгородец Миша распоряжался пешей ратью, посаженной на расшивы, с толком, князь решил его особо приметить. Даст Бог, всё обойдётся, останется Миша жив-здоров, быть ему воеводой новгородским. Расшивы снова вырвались вперёд, отправившись к острову Орешек, что на Неве, чтобы в случае необходимости заслонить путь свейским шнекам.

И снова дивились мудрости молодого князя бывалые воины — и об этом подумал. Верно, пока рать дойдёт до берегов Невы, мало ли что может случиться, поднимется ветер попутный, и поплывут снова свейские ладьи. Маши потом руками вместо драки-то...


Ижорцы увидели новгородца почти сразу, как тот отошёл от последней избы Ладоги. Двигался он споро, пожалуй, не предупреди Ипаш с вечера, могли бы и не догнать...

Голяк, получивший прозвище за почти полное отсутствие волос на голове ещё смолоду, сначала шёл без опаски. Он неплохо знал эти места, до своего появления в Новгороде много охотился здесь. Но ближе к Неве местность была менее знакомой, и Голяк стал осторожней. Сам хороший охотник, он всё же проглядел, что за ним следят две пары внимательных глаз. До Ижоры оставалось совсем недалеко, когда под ногой Тукко неожиданно хрустнула ветка. Голяк резко обернулся, но ничего не увидел. Замер, прислушиваясь, долго стоял, не дыша. Снова ничего. Ветка могла хрустнуть и под копытом животного, но Голяк уже нутром чуял опасность, потому стал втройне осторожным. И всё же ижорцы шли за ним, не упуская из глаз. Они-то хорошо знали проходы по болоту, которое предстояло перейти, а вот незваный гость нет. Товарищ Тукко по дозору, Рейно, знаком показал ему, что пора гнать чужака на топь, мол, потом, если надо, вытащим. Это было верно, на болоте особо не спрячешься, увидит, что догоняют, сможет уйти, если, конечно, проходы знает. Если нет, то найдёт свою погибель, но на такое надеяться не стоит.

Голяк был чуток, стоило шумнуть, как бросился прочь. Хорошо, что парни сделали это, уже когда незваный гость ступил в болото. Но новгородец быстро опомнился и схватился за лук. Тукко разозлился:

— Ты нас на нашей земле и бить собираешься!

Две стрелы, которые мгновенно выпустил Голяк в разные стороны по парням, показали, что встретился не простой охотник, а крепкий воин. В ответ ижорцы натянули свои луки, но бить стали не насмерть, хотелось поймать и потребовать ответ. Потому били по ногам. Стремясь уйти из-под обстрела, Голяк рванул почти напрямик к ближайшему островку, надеясь укрыться за небольшими деревцами и оттуда поразить противников. Тукко закричал вслед:

— Там топь!

Голяку бы прислушаться, ведь то, что издали выглядело островком, на самом деле было просто небольшими кочками, на каждую из которых наступать совсем не стоило, тем более на бегу. Уже осознав, что под ногами нет твёрдой земли и просто устойчивой кочки, Голяк ещё раз рванулся, стремясь уцепиться хотя бы за берёзку, до которой было рукой подать. Даже дотянулся, но хилое деревце, едва державшееся корнями на небольшой кочке, не выдержало тяжести человека, обрушившейся на него в броске, подломилось, и новгородец полетел в болотную жижу. Уже осознав, что спасения нет, он всё же хватался за тонкие ветки сломанной им берёзки, дико кричал, но трясина всё быстрее поглощала его с каждым движением. Когда незваный гость погрузился уже по плечи, ижорцы вышли из леса. Завидев людей, новгородец снова забился, протягивая к ним руки. Рейно с презрением плюнул в его сторону:

— Как бьётся! Даже если б хотели, не вытащим.

Они не стали смотреть, как голова Голяка будет скрывать в болотной жиже, повернулись и пошли прочь, не обращая внимания на его вопли. Пусть себе, не с добром пришёл, по всему видно, чего его спасать?

И о нежданной встрече с чужаком тоже не сразу рассказали старейшине, да и забыли о ней, не до того было. Только позже, когда наткнулись на краю болота на его брошенное оружие, вспомнили чужака недобрым словом. На оружии обнаружилась новгородская метка, говорящая, что лук принадлежит дружиннику боярина Колбы. Но и тогда жалеть о Голяке никто не стал, уже поняли, зачем тот шёл к берегу Невы.


Старейшина Пельгусий не спал уже которую ночь, всё переживал, что стоит на минуту не приглядеть за свеями, как те уплывут. Что он тогда князю Александру скажет? Но всё шло хорошо, свей не замечали, что за ними следят. Ижора, знавшая каждую тропинку, каждое дерево в лесу, прекрасно умевшая неслышно двигаться и тихо сидеть в засадах, сумела не показаться шведам, не спуская с них глаз.

На небольшую поляну, где укрывались ижорцы, раздвинув кусты так, что даже любопытные сороки голоса не подали, вышел человек. Одет он был странно — поверх вымазанной зелёным рубахи прицеплены ветки, на голове тоже куст. Подойдя к сидевшему в стороне Пельгусию, опустился на траву, знаком показав, что всё в порядке. Они уже который день обходились без костров и разговаривали шёпотом. Ни один запах или звук не должен выдать присутствие в лесу людей. Шведы не суются глубже в заросли, видно, боятся заблудиться, это на руку ижорцам, но всё равно надо быть осторожными. Пельгусий кивком головы спросил подошедшего, как, мол? Тот спокойно кивнул в ответ: всё в порядке, стоят. Возле самого старейшины сидел другой, только что прибывший ижорец. Он принёс хорошую весть: новгородский князь спешит со своим войском уже от Ладоги сюда. Старейшина радовался: пора встречать.

На место пришедшего уже заступил новый доглядчик. И снова кусты не шелохнулись и птицы не забеспокоились. А внимательные глаза всё примечали: и сколько человек на шнеках, и как коней выпасают днём, и когда обедать садятся. Это пригодится новгородскому князю, когда тот подойдёт бить набежников.

Берег Невы занят шведскими шатрами. На большой поляне, где можно и коней выпасти, и самим расположиться, стоят шатры рыцарей. Больше других выделяется шитый золотом шатёр, в котором ночуют Биргер и Ульф Фаси, ведущие шведское войско. Рядом поменьше шатёр епископа Томаса. В остальных рыцари, оруженосцы и другие командиры. Шатры норвежцев стоят отдельно, Биргер и Мельнирн терпеть друг друга не могут, потому и стараются держаться подальше. Датчане, напротив, встали ближе к шведам.

Из золочёного шатра вышел Биргер, остановился, щурясь на солнце, привычно огляделся, проверяя, всё ли в порядке. Шнеки стояли ровными рядами по два: борт к борту, нос к носу. Между собой соединены мостиками, с крайних на берег перекинуты сходни, по которым удобно сводить коней, да и самим ходить тоже. Это хорошо, в случае опасности шнеки смогут быстро отойти от берега, подняв якоря. Вперёд до порогов выставлена дозорная охрана, если и покажутся на реке русские ладьи, то пока пройдут пороги, шведы успеют не только коней на суда ввести, но и выстроиться в боевой порядок. Биргер подумал о том, что, пожалуй, в таком случае коней незачем тащить на суда, пусть себе пасутся вволю, пока он будет бить русичей. У ярла даже поднялось настроение, честно говоря, даже вдруг захотелось, чтобы неразумные русичи наконец появились на Неве, захотелось сражения, ради которого плыл сюда. Просто стоять вот так скучно. Отдых тоже хорош в меру.

Биргер ещё полюбовался ровными радами своих судов, отличной организацией стоянки и подумал, что пора двигаться даже без попутного ветра. Ему сказали, что ветер будет через несколько дней, уже довольно долго дует встречный, здесь направления ветров меняются с завидным постоянством. Это, конечно, хорошо, но если ещё через пару дней смены не произойдёт и хотя бы ослабнет встречный ветер, то надо поднимать якоря. Не то новгородцы забеспокоятся уже одним отсутствием торговых ладей у себя на Волхове, а для Биргера очень важна внезапность нападения. Ох как он любил эту самую растерянность противника, вдруг видевшего перед собой неприятеля! Такое стоило многого. Альдегьюборг, конечно, крепость сильная, там стены каменные и стоит хорошо, но такой силе воспротивиться не сможет. Хорошо бы, чтоб пропустила к Хольмгарду, не препятствуя. Но это вряд ли, очень любят эти славяне сопротивляться. Даже тогда, когда их сил явно меньше. Лёгкая досада при воспоминании о предстоящем сопротивлении едва не испортила настроение Биргеру, но он не позволил такого. Принялся снова оглядывать окрестности. С двух сторон реки — полноводная Нева и впадающая в неё меньшая Ижора, вокруг большой поляны, точно специально предназначенной для вот таких стоянок, глухой лес. Заросли стоят сплошной стеной. Безлюдные места, за всё время никого не встретили. Это и хорошо, и плохо. Не слишком доверяя такой тишине, он приказывал сначала прочёсывать прибрежные леса, это сделали и прежде чем бросить якоря. Но никого не обнаружили. Ни людей, ни дымов. Человек может спрятаться, но он будет разводить костёр, чтобы приготовить пищу и отогнать хищников. У самих шведов костры горят ночью и днём, а вот в лесу они до сих пор ни разу дымка и близко не видели. Пустынно. Не хотел бы он владеть этими местами. С них и дани не возьмёшь. Разве что заселить другим народом, чтоб поставлял скору, эти леса должно быть богаты скорой.

Вдруг Биргеру, разглядывавшему лесные заросли, показалось, что из тёмных кустов на него смотрят чьи-то глаза. Он даже головой затряс. Глянул снова — нет никого. Но неприятное ощущение осталось. Ярл прислушался, с той стороны не доносилось ни звука, вернее, звуки-то были, но не было беспокойства птиц. Биргер хотя и не любил лес, но хорошо помнил, что присутствие человека в нём выдают прежде всего птицы. И всё равно подозвал к себе одного из дружинников, кивнул на кусты по краю поляны и велел проверить, нет ли там кого.

— Один не ходи, возьми с собой ещё двоих.

Конечно, Иловец не стал ждать, когда шведы пойдут его искать. Он так же неслышно исчез в лесу, как и появился, решив сказать остальным, чтоб держались чуть подальше, не то можно попасться на глаза вражинам.

Шведы прочесали весь лес вокруг лагеря, но никого не нашли. Даже затаившегося в ветвях дерева Канюшу, заступившего в дозор вместо Иловца. Парень сидел в густой листве так, словно здесь и родился. Его укрытое ветками тело не шелохнулось даже тогда, когда шведы стояли прямо под деревом, что-то обсуждая. Наверное, кляли своего ярла, которому что-то почудилось от безделья, вот и заставляет бегать по лесу за призраками.

До вечера шведы были очень осторожны, но скоро это надоело даже самому Биргеру, тот решил, что там был взгляд зверя, и гонять в лес своих воинов перестал. А ещё через день все просто забыли о людях, которые могут появиться из густых зарослей. Никого там нет и быть не может! Опасность снова ждали только с реки, где выставлена надёжная охрана.


Далеко на поляне Пельгусий выговаривал Пловцу, что чуть не сгубил дело. Тот не оправдывался, верно говорит старейшина, даже взгляд должен быть скрытным, чтобы враг затылком не почуял твои глаза. Пельгусий выговаривал, но сам понимал, что парень молодец, сидит по полдня, не шевелясь, движется, как тень, не оставляя ни звуков, ни следов...

От новгородского князя снова пришла весть — они уже совсем близко, подошли к устью Тосны. Там встретили расшивы, которые дальше не пойдут, опасно, могут заметить шведы, те тоже не глупы, свою охрану далеко по реке выставили. Видно, оттуда возможного нападения ждут. Это хорошо, что шведы леса не опасаются. Старейшина выслал навстречу новгородцам опытных проводников, чтоб провели самыми глухими звериными тропами, чтобы малейшее подозрение больше не возникло у шведов. Иначе все старания впустую.


Новгородское войско движется уже осторожно, но быстро. Сначала, пока шли далеко от шведов, торопились, не очень хоронясь, теперь князь приказал поберечься. Шведы не глупцы, а стоит им заметить русские отряды, и всё пойдёт прахом. Их много больше, просто сядут на свои шнеки и пойдут напором на Ладогу. Тогда беда.

Потому даже костры не разводили, питались хлебом с водицей. Ничего, лишь бы толк от похода был, а потерпеть русичи и не такое готовы.

Вперёд высылали дозорных, пусть сначала разведывали, потом только двигались основной дружиной. Но оттого, что дозорных ходило много и далеко вперёд, шли всё же без остановок. И снова дивились воеводы толковости своего князя, молод, но его точно и учить ничему не надо, всё сам успевает придумать, что ему подсказать собираются. Только кто рот откроет, чтобы предложить толковое, а князь уже всё сделал, решил и распорядился. Нет, Александр советовался с опытными воинами, с воеводами, с тысяцкими, да только очень уж часто перекрывал их своим быстрым умом. Оттого и звучало то и дело:

— Ай да князюшко! Ай да Александр Ярославич!

Невские ночи странные, в Новгороде такого нет, там летний день хотя и долгий, но свой срок всё же имеет. После заката небо долго ещё светлое, но звёзды в ночи видны и темень вокруг стоит. А здесь ровно ночи вовсе нет. Укроет землю сумерками, постоят те, и снова светает. Бывалые люди говорили, что это сейчас, в июле, хоть чуть темно по ночам, а раньше, в конце весны да начале лета и совсем не темнеет. Вечерняя зорюшка с неба не уйдёт, а уж утренняя за ней приходит. Это новгородцам на руку, идти можно долго. Они и идут, пока ноги только движутся. Могли бы и больше, да князь приказал людей не утомлять, не то к Неве подойдут чуть живыми, толку от таких воев не будет. Миша с ним согласен, торопиться надо, но и людей следует сберечь, шведы сильные, против них полуживым не выступишь, побьют. Оттого и следит Миша за каждым пешим, не стёр ли ноги, не болит ли чего, всем ли хлебца вволю хватает, не поник ли духом. Но о последнем можно и не беспокоиться. На коротких ночных привалах спят мало, всё больше о будущей битве говорят да князя за разум хвалят. Сам Александр Ярославич такие разговоры не любит, даже хмурится:

— Что меня хвалить? Любой другой так же поступил бы! Да и хвалить след тогда, когда дело сделано, а не перед ним.

И эти слова на душу новгородцам да ладожанам легли, снова послышалось:

— Ай да князюшко! Не заносчив, это тоже хорошо.

Торопились, потому шли недолго, уже к вечеру встали, поджидая гонцов от Пельгусия. Шведы, если от берегов не ушли, то недалече, дальше чуть не ползком надо, без провожатых тайными тропами не пройти.

На привале Александр Ярославич привычно обошёл войско, не выдавая своих мыслей, похвалил за хорошую скорость, за боевой дух. Велел спать, но чутко слушать. Охрану выставил крепкую, чтоб и комар не пролетел незамеченным.


Из леса совершенно неожиданно появился человек. Даже опытный охранник Ерёма головой мотнул, глазам своим не веря. Словно дерево или куст вдруг превратилось в рослого парня. Тот прижал палец к губам и кивнул. Ерёма в ответ тоже кивнул.

— Веди меня к князю. Я от Пельгусия.

Новгородец заторопился, все знали, что таких гонцов, когда бы ни появились, хоть среди ночи, к Александру Ярославичу доставлять не медля ни минуты! Гонец явно торопился, но дыхание ровное, да и не бежал видно, ноги не в росе — соображал Ерёма, топая к княжьему месту. Князь Александр шатра не разбивал, только натягивали над головами рядно, чтоб сверху не капало, если дождь пойдёт, и всё. Поход он и есть поход, и князь спал и ел, как все остальные, себе лучшее не отбирал, себя не берёг. И этим очень нравился воинству. Он и про полог ничего не говорил, сами так сделали, заботясь о молодом князе.

Александр, завидев приближающегося человека в сопровождении охранника, поднялся ему навстречу. Тот поясно поклонился, хотя был заметно старше самого князя.

— Я от Пельгусия, князь. Проведу вас тайными тропами.

Александр кивнул в ответ.

— Как там?

— Стоят пока.

— Расскажи, где стоят. Подробно, что за место. Можно ли подойти тайно, чтоб не заметили?

Посланник оглянулся вокруг.

— Подойти можно, если у тебя кони обучены не ржать, а воины не шуметь.

— Обучены, — гордо заявил князь. Ижорец с эти согласился, хотя и сам подошёл тихо, но успел оценить то, как стоит новгородская рать. Если не знать, что они здесь, пока не подойдёшь — не заметишь.

Князь с ижорцем долго сидели рядком и о чём-то говорили. Александр спрашивал, а пришедший отвечал. Потом были позваны тысяцкие, с ними князь тоже долго вёл беседу. Тысяцкие разошлись к своим воинам, кликнули сотников, снова пошёл разговор. И уже сотники что-то говорили самим дружинникам и ополчению. Всё тихо и тайно, точно и у леса есть уши.

Елифан шёл в пешем войске под предводительством новгородца Миши. Он плохо бился мечом, ни к чему такому учиться было охотнику-ижорцу, зато луком владел лучше некуда. Глаз точный, да и рука не слабая. Только чуть подучили боевыми бить, и после не могли нахвалиться на ижорского помощника.

Когда встретились на берегу Тосны с конными князя Александра, Елифан отпросился у Миши сходить к князю.

— Зачем тебе? — подивился новгородец.

— Я же тутошний, места хорошо знаю, помогу тайными тропами пройти.

Воевода согласился:

— То дело. Иди.

Князь, завидев Елифана, кивнул ему как давнему знакомому:

— И ты здесь?

Ижорец подивился:

— А где ж мне быть? Князь, я могу проход показать.

— Покажешь, только от Пельгусия вестей дождёмся, не ушли ли шведы. Не то и идти будет лишне, не пришлось бы догонять.

Елифана очень обрадовало появление Канюши, встретились точно после долгой разлуки. Канюша сразу поинтересовался:

— А где Самтей?

Елифан тяжело вздохнул:

— Нету Самтея... погиб он...

Но рассказать, как погиб, не успел, князь позвал обоих, долго обсуждал, как лучше незаметно подойти к самому берегу. Молодые ижорцы оказались очень толковыми, места вокруг знали отлично, каждый овражек, каждое болотце помнили наизусть, на бересте смогли нарисовать всё осмысленно. Александр не мог нахвалиться на таких помощников.

Князь вспомнил, как ворчали на ижору бояре ещё в Новгороде, мол, может, они договорились со шведами или ими же присланы. Заманят в болота и погубят. Сейчас, глядя на парней и слушая их речи, Александр думал о том, как разнятся дородные бояре, иногда готовые продать и сам Новгород, с вот такими простыми ижорцами, которые головы сложат за пусть далёкую от них, но родную землю, за людей русских.

Елифан так и не рассказал Канюше о гибели Самтея, решил, что после скажет. Но после не пришлось.

Поутру войско так же тихо снялось с места и двинулось вслед за пришедшим вечером ижорцем. Шли след в след, нехожеными тропами, стараясь не только не шуметь, но и вообще не издавать ни звука, точно были на охоте. Князь Александр усмехнулся: так и есть, они охотятся за врагом, пришедшим полонить их землю.

БИТВА НА НЕВЕ


 Пельгусием встретились на последнем привале. Людям было велено устроиться на ночлег всё так же тихо и без костров. За лошадьми следить, чтоб не заржали. Но кони у дружины привычные, голоса зря не подадут. Князь позвал старейшину на совет.

Он смотрел на пожилого ижорца, принёсшего такую пользу Новгороду, и думал, как и чем сможет его отблагодарить. Старейшина, в свою очередь, смотрел на молодого, едва материнское молоко на губах обсохло, князя и радовался, что у Новгорода такой молодой и такой разумный правитель. Пельгусий успел оценить и поступки князя, и обученность его людей. Хорошая дружина.

— Прости, не могу ничем тебя угостить, костров сам велел не разводить, — извинился князь перед Пельгусием. Тот в ответ усмехнулся:

— Ты, княже, я думаю, не в гости прибыл сюда и не с подарками. Давай о деле, не то ветер сменится, опоздаем.

— Верно, пойдём говорить. — Александру очень понравился и сам Пельгусий, и его подход к делу. Себе ничего не просит, стоит, видно, за землю свою против вражин по зову души.

Снова долго расспрашивал о том, какова поляна, как стоят шнеки, с какой стороны лучше подойти... Мало того, Александр вдруг сам запросился сходить в лес к лагерю.

— Зачем тебе, княже? — подивился тысяцкий.

— Ушам доверяй, а глазами проверяй, знаешь такую поговорку? Сам хочу увидеть, что там и как. Я тоже могу осторожно.

Пришлось наряжать и князя в ветки и специально изготовленную обувь, такую, чтоб сухой сучок не хрустнул под ногой. Александр был в лесу недолго, только окинул взглядом берег, кивнул и отправился обратно. Ходивший с ним Канюша довольно качал головой:

— Князь точно опытный охотник ходит. Не хуже наших.

Новгородцы, что слышали эту похвалу, не сдержались:

— А наш князь во всём не хуже, что на мечах биться, что на коне сидеть, что охотиться...

И такая гордость звучала в их словах, что Пельгусий ещё раз порадовался: любят новгородцы своего князя. Это хорошо, потому как за любимым воеводой и на рать идти не страшно.

Ночь прошла беспокойно, но к рассвету и князь, и все остальные были на ногах. У Невы летом ночи почти и нет, вечерние сумерки не уходя вдруг переходят в неяркий рассвет. И хорошо и плохо, не поймёшь, ещё вечер или уже утро. Но небо, и без того не очень тёмное, заметно светлело на востоке, показывая, что ночь кончилась.

Наступило утро 15 июля 1240 года, начавшее день, который прославил князя Александра Ярославича на вечные времена как гениального полководца и дал ему прозвище Невский.

Утро выдалось туманное, обещавшее яркое солнышко днём. Но князю Александру не до тумана или солнышка. Он разделил своё войско на три части, а ижорцев вообще отправил куда-то. Основную часть конников князь брал на себя, они пойдут по центру, целясь на шатры. Ладожане вместе с другой частью конной дружины атакуют правый угол, где шведы защищены рекой Ижорой, потому ниоткуда нападения не ждут. Наконец, третья часть, пешая, пойдёт вдоль берега Невы по левой стороне.

— Вам надо отсечь рыцарей от их ладей, чтоб бежать не бросились спешно. — Князь объяснял задачу пеших их воеводе Мише. Этот новгородец уже давно понравился своей толковостью Александру. Он хорошо смог командовать всеми расшивами, на которых пешая рать пришла в Ладогу из Новгорода. Теперь князь надеялся на такую же толковость и в бою. Не ошибся.

— Не поздно выступаем? — побеспокоился Миша. — Солнце вот-вот взойдёт.

— А мы и сейчас торопиться не станем. Выдвинемся только ближе к полудню тихо-тихо...

Этого решения не понимал никто. Лучше же нападать ночью, под утро всем спится крепко. Князь Александр отрицательно покачал головой:

— Ночью все осторожны. Да и нам ничего не видно. А мы ударим днём, когда они еду готовить начнут. Ваша задача сначала подойти незаметно, потом разом навалиться. Вы, — он повернулся к Мише, — оттесните их друг от друга. Вы, — обратился к ладожанам, — не давайте на коней сесть. Вы, — это уже к конным, — не пускайте к ладьям, чтоб не уплыли. Ну а мы будем бить по центру!

— А куда ижорцы ушли? — поинтересовался воевода.

Одновременно прозвучал и ещё один вопрос:

— А как они в Ижору покидаются да на тот берег поплывут?

Александр довольно указал на спрашивающего:

— А вот туда ижора и ушла. В кустах сидеть станут, чтоб бить тех, кто поплывёт!

Воеводы расходились, качая головами:

— Ай да князюшко! Точно не первая у него битва, а многие годы в походы ходит...

Такие мысли хорошо поддерживают боевой дух, скоро вся рать была уверена, что лучшего князя, чем Александр, нет и быть не может, что с таким воеводой им никакой швед не страшен, любого побьют и удалью, и хитростью.


Над ухом противно зудел комар. Но отогнать кровопийцу резким движением нельзя, могут заметить с той стороны поляны. Приходилось терпеть. Терпели все: и люди, и кони. Укусы проклятых насекомых, даже муравьёв, ползающих по ногам и больно жалящих. Одно неосторожное движение вызовет птичий гам, тогда всё пропало.

Князь оглядывал берег. Там царило полное спокойствие. Большой табун лошадей шведы, как и в предыдущие дни, пустили вольно пастись по лугу. Сами жгли костры, на кострах варили что-то для обеда. От поляны неслись запахи, весьма завидные сидевшим из осторожности уже несколько дней без варева новгородцам и ладожанам. Но о том сейчас не думалось. Все напряжённо слушали, боясь пропустить условный звук. Чтобы напасть совсем неожиданно, князь не мог скомандовать рожком или как иначе, пришлось придумать птичий крик, чтоб все знали, что пора. Приказано было даже двигаться молча, пока не достигнут первых шведов.

Лето жаркое, кто бы мог подумать, что на Неве может так печь солнце? Но оно пекло, и ближе к полудню все, кто мог, старались укрыться в шатрах. На солнцепёке оставались только костровые — готовить обед войску. Остальные нежились под пологами шатров, играя в кости или попросту отсыпаясь. Стоят долго, потому расслабились, да и кого бояться? На порогах хорошая охрана, если вдруг покажутся русичи, то, пока доберутся, можно сотню раз надеть доспехи. Потому оружие сложено отдельно, а броня отдельно. Хорошие воины, шведы готовы вмиг отразить любое нападение, но уверенные в себе рыцари всё равно отложили боевое снаряжение подальше. Его тоже нельзя держать на солнце, нагреется так, что на себя не наденешь, обжечься можно. Только мечи и щиты всегда рядом, мало ли что...

Надолго запомнились князю Александру Ярославичу эти последние минуты перед сечей. Новгородские ратники изготовились к бою. С лиц исчезло благодушие, праведным гневом загорелись глаза, руки сжимали оружие.

Последний раз оглядев поляну, князь Александр перекрестился и поднял руку. Воевода напряжённо вглядывался, держа наготове свою. Как только махнёт Александр Ярославич, даст знак и Миша, следом крикнет совой готовый дружинник, и молча, тихо, но быстро потекут на шведа новгородцы и ладожане, что пока замерли в кустах, не шевелясь. Князь опустил руку. Тут же ухнула сова. Шведы и внимания на птичий голос не обратили. А из кустов по краю непролазного леса вдруг появились люди. Они не кричали, не призывали к бою, хотя все были с оружием, просто мчались к шатрам. Казалось, сами деревья попросту превратились в людей. У шведов, первыми увидевших внезапное появление русичей, отвисли челюсти, пропал голос, и руки-ноги не пожелали двигаться. Этих нескольких мгновений растерянности новгородцам вполне хватило, чтобы одолеть первые ряды защиты.

Большой урон нанесли шведам и лучники, которые в первые же минуты издали побили много бездоспешных врагов, сидевших на поляне.

Конунг Олаф, сладко потягиваясь, вышел из своего шатра. Разбудил его всё тот же запах жареного мяса. Скучно, конечно, сидеть вот так без дела, но, с другой стороны, когда ещё отдохнёшь? Конунг с усилием расправил руки и вдруг... с ужасом увидел несущихся на него всадников! От неожиданности он икнул и полетел наземь с порубленной головой. А вокруг уже творилось что-то невероятное!

На все лады затрубили, заверещали шведские трубы и рожки, объявляя тревогу и часто срываясь, не закончив звука, потому как голова трубача попросту отделялась от тела, следуя воле славянского меча. Из шатров выскакивали все сидевшие в них шведы; крутясь среди конников новгородского князя, они пытались отбиваться, чем могли. Но шведы воины опытные, их так просто не осилишь, быстро собрались вокруг Биргера и Ульфа Фаси, многие уже на конях. Со шнеков тут же спустили дополнительные сходни, готовясь принять своих с берега, если те решат отходить. Завязалась битва. Мечи, копья, секиры, латы, щиты, шеломы, всё сталкивалось, звенело, гремело, точно несколько кузнецов работали рядом. Ржали лошади, которых хозяева пытались голосом подозвать к себе, а ладожане не пропускали, всё больше и больше оттесняя к лесу. Лошадям спешно набрасывали арканы, тащили к деревьям, привязывали. Это придумали ладожане. Лошадей жалко, их надо сохранить, пригодятся, а вот рыцарей беречь ни к чему.

Рыцарей и не берегли, наваливались с остервенением, хотя новгородцев и было много меньше, но казалось, что они всюду, даже на шнеки пытались пробраться. Но там охрана крепкая, не пропустила, била из арбалетов, не жалея стрел.

Пешцы нашли свой способ бороться со шнеками. Под прикрытием щита Никони Пестрим принялся рубить борт судна. Сначала бил над водой, потом Никоня закричал, чтоб лучше делал это пониже, сразу, мол, ко дну пойдут. Теперь во все стороны летели водяные брызги вместе со стрелами. Шнек трясся от мощных ударов огромной секиры новгородского кузнеца. Она была выкована под богатырский рост и силищу знатного молотобойца, потому сокрушить борт ему удалось быстро. Когда внутрь хлынула вода, новгородцы спешно отошли, чтобы приняться за второй шнек. С этого в невские воды, спасая свою жизнь, бросались воины. Никоня довольно хохотал:

— А, тати поганые, попробовали нашей водицы?!

Тех, кто прыгнул ближе к берегу, уже поджидали, били, не давая вылезти на сухое.

Но шведов просто так не возьмёшь, новгородское ополчение, хотя и было храбрым, а в умении вести бой хорошо обученным шведам проигрывало. Неудивительно, против рыцарей, проведших всю жизнь с мечом в руках, бились отличные кузнецы и бондари, плотники и медовары, усмошвецы и кожемяки... те, кто оружие в руках, кроме охоты, держал разве что вот так, когда жизнь заставит. Но всё же бились и одолевали, потому как за свою землю стояли! Князь Александр уже заметил это неумение владеть мечами и для себя решил заняться обучением и ополчения, а не только дружины.

Шведы старались держаться как можно ближе друг к дружке, плотной стеной, но это никак не получалось. Если такая стенка образовывалась, то её тут же попросту растаскивали, цепляя секирами, на отдельные островки и бились уже поодиночке. Больше всего досталось тем, кто успел облачиться в доспехи. Воевать в доспехах без коня и не по правилам попросту невозможно. Хотя среди рыцарей не было никого в полной броне, латы облегчённые, в таких двигаться самому вполне возможно, но новгородцы и здесь нашли способ осилить. Русская смекалка помогла Антипу Ладожанину швырнуть в лицо наседавшему на него рыцарю головешку из костра, оказавшегося рядом. Рыцарь лишь на мгновение отпрянул, головешка упала, рассыпавшись, между ним и Антипом снова разгорелся бой. Ладожанину пришлось бы туго, швед даже рассёк ему руку, но вдруг сам заорал диким голосом и метнулся к берегу, делая нелепые движения, словно пытаясь что-то вытряхнуть из своих лат. До самой воды он прыгал резвее молодого козла на лугу по весне. Антип, который сначала изумлённо замер, вдруг сообразил, что произошло. Уголёк попал под латы и теперь швед попросту горел в своей железяке, ему было не до боя. Выбраться из воды рыцарю не дали другие, а Антип схватил следующее поленце из костра и принялся гоняться за шведами, норовя закинуть им головешки в латы. Удалось ещё троим. Потом самого Антипа здорово припечатали, заставив на время забыть и о головешках, и о рыцарях разом. Попал под ноги коню. Зато лёжа на земле, оглушённый и мало что соображающий Антип вдруг увидел прямо перед собой конское брюхо. Оглянулся, убедился, что всадник швед, и полоснул по брюху изо всей силы большим засапожным ножом. Едва успел выкатиться в сторону от поднявшейся от боли на дыбы лошади и падающей сверху груды железа. Грохнувшийся наземь рыцарь лежал без памяти; отобрав у него меч, Антип бросился в бой. Некогда жалеть даже коня. Он очень любил лошадей, но жизнь дороже.

Новгородский воевода Миша кричал князю.

— Конунг уйдёт, князь, конунг вон там!

Александр и сам прекрасно видел, что вокруг Биргера мигом сплотилась его личная дружина, и сразу направил коня туда. Закованный в латы Биргер (и когда успел надеть?), казалось, поджидал молодого князя. Им никто не посмел помешать биться один на один. Лицо шведа скрыто под сплошной личиной с узким забралом, за ним мало что видно. На новгородце, напротив, шлем только со стальной полосой-наносницей. В таком глазам ничего не мешает, зато и поранить легче. Шея закрыта бармицей, кольчуга сидит ладно, в руках тяжёлое копьё, ещё есть и меч, и даже засапожный нож. Князь хорошо владеет любым оружием, но в этот бой взял не всё, нельзя себя отяжелять, ведь нападать пришлось быстро.

Со шведом сошлись копьями. Во многих странах так проходили рыцарские турниры. Биргер был рад, уж он-то на турнирах побеждал не раз. А сейчас против него, опытного рыцаря, бился мальчишка-новгородец! Что из того, что на нём княжий плащ, а на шеломе княжий флажок? Сейчас Биргер разделается с этим щенком, раз и навсегда заставив русичей понять, что против шведов выступать нельзя! Биргер пришпорил свою послушную лошадь, удобней перехватив длинное копьё. Скольких соперников оно сбило с коня, ранило и даже лишило жизни!

Александр точно видел всё во сне. На него летел с копьём наперевес шведский конунг. Уже по посадке и владению оружием князь понял, что соперник попался очень сильный. Но произошло что-то странное. Звуков не стало слышно, а все вокруг словно куда-то исчезли, оставался только он сам и швед в латах на закованной в броню лошади. Чёрный всадник из его детского сна! Биргер и двигался словно в несколько раз медленней, чем сам Александр. Князь успел перехватить копьё удобней, а тот ещё только заносил для удара своё. Наконечник оружия Биргера медленно-медленно приближался к Александру, тот, будто нехотя, отмахнулся от него, удалось это легко, и выставил вперёд своё. И тут увидел узкую щель забрала шведа. Чуть подправив, князь угодил наконечником копья точно в эту щель! В следующее мгновение в мир вернулись и крики, и стоны и ругань сотен бьющихся насмерть людей. А ещё Биргер, едва державшийся на коне, даже сквозь забрало которого было видно заливающую лицо кровь от удара княжьего копья. Александру бы добить, но он на мгновение растерялся от такого перехода к нормальной жизни. А оруженосцы Биргера не растерялись, они собой заслонили хозяина, отбили его и потащили на шнек.

По всему берегу пронёсся крик.

— Убит конунг!

Хотя кричал кто-то из русичей, но шведы и сами поняли, что произошло.

Тут они доказали, что просто так хозяев северных морей не возьмёшь! Бой продолжался, несмотря на ранение Биргера, просто каждый из рыцарей понимал, что пощады не будет, и старался отдать свою жизнь как можно дороже. Кроме того, их было много больше, чем русичей, на одного по пять-шесть. Несмотря на все старания русичей оттеснить шведских коней, несколько лошадей прорвались, повинуясь зову хозяев, и теперь носились по поляне, добавляя сумятицы в идущий бой.

Князю было некогда оглядываться, он только услышал, как радостно завопили на берегу, видно, что-то удалось пешим под предводительством новгородца Миши. И впрямь воевода распорядился с толком. Вперёд быстро выдвинулись опытные лучники, пригодилось умение Митяя и таких же, как он. Туча стрел, выпущенных сильными руками из отменных луков, сначала заставила попрятаться охрану шнеков, потом прикрыться щитами, забыв про бьющихся на берегу.

— Давай, родные; не подведи! — орал Миша, призывая лучников. И те «давали». Новые тучи стрел, полетевшие в шведов, позволили новгородцам не просто подойти к шнекам, но и начать рубить сначала сходни, а затем сами суда. Охрана на них была быстро выбита. Теперь пригодились уже мощные секиры — боевые топоры русичей. Дерево шнека не крепче дуба, а в бою рука точно становится в несколько раз сильнее, чем просто в лесу. Очень скоро в трюмы трёх шведских судов, стоявших крайними, хлынула вода, они стали крениться, оставшаяся охрана бросалась в невскую воду, спасая свои жизни. Это и вызвало радостный крик новгородцев, который услышали все.

Но Биргера спешно утаскивали на его шнек. Заметив это, следом за шведами на судно прямо на коне по корабельным сходням бросился дружинник Гаврила Олексич. Ошалевшие от неожиданности, шведы не смогли сразу помешать новгородцу ни копьями, ни мечами. Князь увидел, как крутится на палубе Гаврила, отбиваясь от шведов и разя своим мечом многих. Один конный дружинник смог нанести беспримерный урон целому отряду шведов на их же собственном шнеке! Им удалось спасти своего Биргера и ещё какого-то знатного епископа, который тоже смог удрать из сечи на судно, а потом даже сбросить Гаврилу Олексича с палубы в воду, но вот убить его не смогли. Бог хранил русского богатыря, под многими стрелами шведов он сумел выбраться на берег и снова бросился в бой. Помогли ему русские лучники, воины Миши вовремя увидели отчаянный бой русского всадника с врагами и бросились ему на выручку. Стрелы, выпущенные в сторону охраны биргерского шнека, заставили шведов на время забыть о Гавриле, и тот благополучно выбрался из воды. Конь, конечно, куда-то запропастился, но было не до него, вокруг всё ещё кипел бой. Если в руках меч, то биться можно и пешим. Олексич тут же схватился со шведским воеводой Спиридонием. Новгородца не остановило то, что тот успел надеть латы и даже опустил забрало.

— Ах ты, чтоб тебя!.. — смачно выругался новгородец, поняв, что закованного в броню шведа просто так не порубишь. Требовалось придумать что-то другое. Тогда Гаврила со всей силы врезал мечом, но не прямо, а плашмя по той части шлема, где у шведа должно быть ухо. Удар на мгновение оглушил Спиридония, этого хватило, чтобы Олексич нанёс второй удар со всей силы. Потом он жалел, что даже меч зазубрил от такого количества железа, какое было на шведе, но тогда об этом не думал. Всю немалую силушку вложил он в удар. Даже крепкие стальные латы не выдержали, меч новгородца оказался сильнее, Гаврила зарубил-таки воеводу. Падение рыцаря воодушевило русичей, бившихся вокруг.

Вообще пешее воинство отличилось в этой битве не меньше конного. В гуще сечи к золочёному шатру Биргера, в котором уже, конечно, никого не было, сумел пробиться молодой дружинник Савва. Его огромная секира сокрушила немало шведских щитов и голов, пока не добралась до столба, державшего шатёр. Савва ворвался внутрь. В шатре обнаружился только один оруженосец, однако оказавший сопротивление. Дружинник поманил его к себе:

— Ну, иди сюда, иди...

Тот глядел насмешливо и с вызовом, видно, забежал в шатёр за оружием, какое не успели схватить в пылу боя. В руках шведа был большой двуручный меч против секиры русича. Савва взмахнул секирой, но швед успел увернуться, в свою очередь нанеся удар. Русич отпрыгнул в сторону, и клинок лишь задел кольчугу.

Помянув ругательством всех родичей шведа разом, Савва раскрутил секиру так, что противник даже приблизиться к нему не смог. Тут на глаза русичу попался столб, на котором держался шатёр. Стало уже не до шведа, отмахнувшись от наседавшего оруженосца, как от надоедливой мухи, и даже не заметив, что тот уже лежит с порубленной шеей, Савва врезал по столбу со всей силой, на какую был способен. Шатёр зашатался, но пока устоял. Следующий удар разнёс столб в щепки. Глядя на рухнувший золочёный шатёр и прорубающего себе огромной секирой из-под него дорогу Савву, князь довольно смеялся. Хотя все шведы и понимали, что в шатре давно никого нет, но само падение такого приметного знака власти вызвало в их рядах переполох и очень помогло русичам.

Каждый из новгородцев, ладожан и пришедших им на помощь бился, забыв о самом себе, сразу с несколькими. Рядом с князем орудовал своей секирой Сбыслав Якунович. Ох и многим врагам досталось от его боевого топора! Секира в бою против закованного в броню воинства оказалась в самый раз. Там, где с доспехами меч не справлялся, огромный боевой топор в сильных руках разбивал латы хотя и не с первого раза, но уверенно. Каждый порушенный швед вызывал крик радости у Сбыслава, он уже давно перестал вести счёт сбитым с коней и оглушённым противникам. Те, кого не добил Сбыслав, попадали под удары пеших воинов. Новгородцы с удовольствием обрушивали на закованных в железо и не способных без посторонней помощи подняться рыцарей свои секиры, били их чем могли. И сами с успехом стаскивали шведов с коней, зацепив загнутыми концами секир, а потом добивали свалившихся уже на земле.

Александр огляделся, вокруг так и мелькали мечи, секиры, свистели пущенные и новгородцами, и шведами стрелы. Бой кипел страстный, никто не жалел ни себя, ни тем более врага. Княжий слуга Ратмир сражался пешим, потому как не очень твёрдо сидел на коне. Он яростно отбивался от многих наседавших крестоносцев. Ратмир всегда был при Александре, потому часто не только видел, как бьются меж собой дружинники, но и сам бился. Это был опытный воин. Большой секирой он вдруг сделал выпад в сторону противника. Тот отшатнулся и тут же рухнул на землю, потому что обратным движением Ратмир смог подцепить его под колено. Упавшего рыцаря добивать оказалось тоже тяжело. А вокруг наседали ещё трое. Одному против нескольких, да ещё бронных, не выдержать. Князь, крикнув: «Держись, Ратмир!», бросился на выручку. Шведов от слуги отбил, но тот оказался уже слишком изранен, упал с мечом в руке. Александру помогал его ловчий Яков Полочанин, совсем недавно приехавший в Новгород вместе с молодой княгиней. Яков не пожелал остаться в Новгороде и отправился с новым князем. Его помощь очень пригодилась, ещё вчера Александр оказался свидетелем, как опытный в бою, хорошо владевший мечом Полочанин обучал умению новгородцев. Эта наука сегодня помогла многим. Ловчий в одиночку наскочил на целый отряд шведов, оказавшихся чуть в стороне и могущих напасть на князя с тыла. Его владение мечом привело шведов сначала даже в замешательство. Когда те опомнились, на помощь Якову уже пришли и другие русские всадники, и участь рыцарей была решена.

Постепенно поле боя оставалось за нападающими. Часть шведов всё же сумела пробиться на шнеки и, сбросив сходни, отойти от берега. Нашлись и те, кто, будучи без брони, бросались в воду Ижоры, надеясь спастись на другом берегу. Не удалось никому. Принимала река многих, но на другой стороне шведов поджидали стрелы ижорцев, летевшие из кустов. Немало набежников погубили родовичи Пельгусия. Часть шведов, осознавших, что на берегу засада, болталась посреди реки, не решаясь ни вернуться к крутому берегу, откуда сбежала, ни пристать к пологу под стрелы ижорцев. Всех их нашла смерть, князь приказал врагов не жалеть, чтоб неповадно было ходить в чужие земли!

Шнеки один за другим отходили от берега, правда, в полном беспорядке под прикрытием огромного количества стрел, выпускаемых из самострелов. Догнать бы, но русичи хорошо понимали, что, будь даже рядом их ладьи, в бой с очень опытными на воде шведами ввязываться не стоило. Хорошо, что их побили на суше.

У трёх шнеков новгородцы не успели до конца пробить днища и теперь очень жалели. Но Пестрим, довольно утирая пот рукавом, усмехнулся:

— Пусть потечёт в море, там ещё хуже будет. Здесь хоть до берега добраться можно...

Никоня засомневался:

— Думаешь, уйдут?

— А куда ж им? Смотри как побили, едва ноги уносят!

— Эх, жаль, не отпускать бы их! И чего не сообразили сначала пониже на реке запруду поставить?

— Когда? Да и река слишком широка.

— Не, — запальчиво возразил Никоня, — если подтопить комель с привязанным остриём так, чтоб днищем напоролись по ходу, то...

Пестрим остановил друга:

— Остынь! И так хорошо побили, больше не сунутся.

Отплыв на середину реки, куда не могли достать даже лучшие лучники, шведские шнеки остановились. Князь приказал не тратить стрелы без толку. Поле боя осталось за русичами, грозные шведы были биты, несмотря на большое численное превосходство! Ни на воде, ни в конном строю новгородскому ополчению было бы такое войско не осилить. Князь Александр нашёл единственно возможный выход — бить шведов на берегу, но не в боевом порядке, а неожиданно!

Вокруг князя собрались воеводы и тысяцкие. Александр с тревогой вглядывался в шведскую кавалькаду, стоявшую посреди Невы.

— Рано успокаиваться. Пересчитайте своих да помогите раненым. И ещё собрать коней и оружие. Быстро, пока они не надумали вернуться.

Кто-то довольно протянул:

— Не-е... не вернутся...

Александр снова твёрдо повторил:

— Рано радоваться. Пусть уйдут, тогда...

Убитых русичей оказалось немного для такого боя — двадцать человек, раненых гораздо больше. Но раны что, они заживут, а вот шведов проклятущих, хотя их и прибыло без числа, со своей земли погнали!

Поймали коней, не успевших убежать в лес, собрали богатые трофеи, которых оказалось много. Новгородцы смеялись:

— Одного железа столько, что кузнецам работы на год хватит!

И впрямь, только латные доспехи шведов, которые те либо просто не успели надеть, либо даже сбрасывали, чтоб не потонуть в реке, либо были сняты с убитых, потянули на многие пуды. Хорошая сбруя, содержимое шатров, сами шатры... Всё спешно сносилось на середину поляны для будущего дележа. Кузнец Пестрим и ещё несколько таких же разглядывали доспехи, цокая языками. Вот бы это всё да им в ковню!

К Александру подошёл воевода:

— Князь, наших погибло двадцать человек, ранено больше сотни. Но выживут, сами вон на ногах стоят.

Князь кивнул:

— Погибших вели везти домой, похороним с честью. Каждого звать по имени-отчеству, даже простой люд. Заслужили.

Как услышали те слова новгородцы и ладожане, неизвестно, но не успел ещё воевода отойти от князя, а каждый знал, что повелел Александр уважительно именовать всех погибших за Русь, за Великий Новгород независимо от происхождения. И похоронить велел дома с почестями, чтоб каждый знал, какой почёт защитнику родной земли, чтоб дети гордиться могли не просто памятью отцов, сложивших головы на поле брани, а и людским к ним уважением. После такой вести новгородцы готовы были плыть даже без ладей вдогонку шведам и голыми руками задушить закованных в броню рыцарей!

Но князь осадил горячие головы:

— Не след! Зачем? Вернутся, ещё раз покажем, на что способны, а удерут — туда им и дорога. Пусть всем расскажут, что на Русь лучше не нападать!

— А что делать с их убитыми? — осторожно поинтересовался воевода.

— Шнеки целые остались?

— Есть немного...

— Они нам не нужны?

— Избави Бог! — даже перекрестился тот.

— Собрать со шнеков всё ценное, погрузить на них убитых шведов и пленных и пустить, чтоб догоняли своих.

Хмыкнув, воевода отправился распоряжаться, чтоб выполнили княжью волю. Тоже верно, убитых не стоит оставлять гнить на земле, пусть уйдут по своим обычаям в море.

До позднего вечера шведские шнеки стояли посередине Невы, а русичи разбирали добычу и грузили убитых врагов на их суда. Потом туда же со связанными руками посадили пленных. Когда оттолкнули три шнека с наваленными на них трупами, даже самим стало легче. Миша вздохнул вслед:

— Точно землю русскую от пакости какой освободили...

Вокруг послышался согласный шум, многие думали так же.

Когда всё было кончено, к Александру снова подошёл воевода:

— Князь, пора добычу делить. Посмотри, что себе возьмёшь?

Александр покачал головой:

— Мне своего оружия хватит, своё милей. Раздай дружине всё да новгородцам. Да, ещё не забудь ижору, без них мы бы не справились.

Это было справедливое решение, ижора тоже должна получить свою долю за немалое участие в победе. Но воевода спросил ещё одно:

— Там конь, такой, как ты любишь, вороной. Хорошей масти. Привести?

— Нет, своего коня надо самому и вырастить. А чужой в бою ненадёжен.

Себе брать князь ничего не стал, но за дележом трофеев следил строго, чтоб не было обиженных. Малая обида порождает большую, ни к чему раздоры среди своих. Железо без разбора велел отдать кузнецам, там сами решат, кому что и сколько:

— Им нужнее, в дело пустят. Мыслю, нам ни к чему такие латы. У ополченцев оруженосцев, какие помогают на коня влезать с помоста, нет. Люди в дело железо употребят.

Кто-то подивился:

— А зачем на коня с помоста влезать? Неужто такого маленького роста? Вроде нет...

Александр рассмеялся:

— Да на них столько тяжести, что самим не взобраться. Подводят коня к такому рыцарю, он и садится с помоста в седло сверху.

— А если упадёт? Не подняться же?

Вокруг захохотали. Князь кивнул на Антипа, невдалеке деловито разглядывавшего хорошую сбрую:

— А вы вон у него спросите, как латников ещё и головешками жечь можно!

— Чем?!

— Спросите, спросите. Как он угольки рыцарям под латы закидывал.

Антип, уже понявший, что говорят про него, сначала чуть смутился, потом приосанился. Через минуту Александр уже усмехался, слыша, как ладожанин красочно расписывает прыжки рыцаря с головешкой в латах. Хохот грянул такой, что поднял на крыло едва успокоившихся птиц.

В стороне новгородцы ещё ловили трёх мечущихся, совершенно одуревших лошадей, ласково уговаривая:

— Ну чего ты?.. Ну иди сюда, иди...

Неизвестно, видели ли шведы со своих шнеков, как русичи разбирают их оставшееся на берегу оружие, но они ещё долго стояли посреди Невы. Только когда шнеки, груженные мёртвыми шведами, подошли к оставшимся целыми, вся кавалькада двинулась в сторону моря. Целые ладьи тащили траурные. Верно, морские разбойники и своё последнее пристанище должны найти в море.

Вслед за шведскими судами по берегу, но теперь уже не скрываясь, двинулись русские сторожи. Пусть видят, что князь следит за ними, не даст снова сойти на берег!

Елифан участия в дележе не принимал, он был ранен в бою. При нападении парень с основной массой пеших рванул к шведским шнекам, стараясь выбить с них как можно больше охранников. Ему очень помогла привычка охотника бить в движении и по движущейся дичи. Стрелы метал одну за другой, но не просто так для заграждения своих, а каждой поражая кого-то из шведов. Они не были защищены кольчугами, всё же в горячей стали сидеть жарким летним днём без надобности незачем, а надобности набежники не видели, всё же было спокойно. Теперь расплачивались за свою самоуверенность. Защищались только щитами, но боевая стрела с расстояния меньше перестрела шведский щит пробивала навылет.

Елифан в очередной раз натянул лук, навскидку примериваясь к рослому шведу, что, в свою очередь, метил из арбалета в кого-то и русичей. И вдруг почувствовал сильный удар по левой руке и следом в плечо. Он всё же отпустил тетиву лука, и швед повалился с русской стрелой в горле, но сам Елифан тоже упал с перебитым плечом. Сзади послышалась крепкая ругань новгородца, отражавшего удар шведа, который ранил Елифана. Самого короткого боя парень уже не слышал, потерял сознание, но Никоне, а это был он, удалось не только отбить ижорца, но и оттащить его в сторону.

— Ты полежи тут чуток, сейчас мы с ними разберёмся, и я тебе помогу... — уговаривал Никоня Елифана, словно тот мог слышать. Новгородец бросился обратно в гущу дерущихся, размахивая мечом:

— Я вас, проклятые! Чтоб вам!

Отовсюду неслась отборная ругань, весьма помогавшая русичам бить вражин. Очнувшись через некоторое время, Елифан понял, что лежит чуть в стороне от идущего боя. Левая рука не подчинялась, попытавшись правой её просто поднять, ижорец даже застонал от боли, настолько та была сильной. Рядом, так же оттащенный заботливыми товарищами в сторону, лежал ладожанин с переломанными от падения на него убитой лошади ногами и раненой правой рукой. У самого ижорца распухло колено, даже не понял, когда ранили.

— Ничего, наши победят и нам помогут.

Елифан с тоской смотрел на идущий бой, там новгородцы бьются, а он ничем помочь не может. Тут его взгляд упал на лук, лежавший рядом. Ижорец посмотрел на лук, потом на ладожанина и вдруг спросил:

— Удержишь одной рукой облучье?

Тот сразу понял, о чём говорит товарищ по несчастью, кивнул:

— Попытаюсь.

Вдвоём они пристроили оружие так, чтобы один держал сам лук, а второй натягивал тетиву и метил. Со стороны это выглядело странно, двое русичей, тесно прижавшись друг к дружке, пытались отправить смертоносные стрелы даже будучи тяжело раненными. Первая стрела полетела мимо, но парни уже поняли, что получается, и взялись за следующую. Точный глаз и, главное, желание помочь бьющимся товарищам помогли все остальные стрелы послать точно в цель. Елифан с ладожанином били шведов до тех пор, пока в колчанах не кончился запас. С тоской оглядевшись, Елифан заметил, что у лежащего с пробитой грудью новгородца колчан не пуст. Пополз к нему, опираясь одной рукой, подтащил колчан к себе, взялся за его ремень зубами и пополз обратно к ладожанину. Их общий лук ожил снова. Увидев, как упал пробитый посланной новыми друзьями стрелой здоровенный швед, ладожанин довольно заорал:

— Ага! Нас просто так не возьмёшь!

Ответом ему была встречная стрела, посланная из арбалета. Шведы тоже умели хорошо бить, потому крик оказался для русича последним. Елифан некоторое время недоумённо смотрел, как булькает кровь, вытекая из горла товарища, помочь которому уже не мог никто. Потом повернулся в сторону воюющих, немного посмотрел и решительно подхватил лук ногами. Так, наверное, не стрелял ещё никто. Обеими ногами ижорец упёрся в налучье, заложив здоровой рукой стрелу, потом перевернулся на спину, и натянув тетиву, старательно прицелился. Только бы не попасть в своих! Но и шведов нашлось неподалёку достаточно, метить было в кого. Выпущенная таким странным способом стрела всё равно нашла свою цель, ещё один враг если и не был убит, то схватился за раненую руку. Тоже помощь!

Елифан вздохнул: бить бы по лошадям, но те крутятся в гуще дерущихся, можно поранить своих. И тогда он пополз ближе к берегу. Почти у воды повторил тот же трюк — натянул тетиву лёжа и послал стрелу в охранника на шнеке. И почти сразу был ранен сам, теперь в ногу. Шведы уже сообразили, кто стреляет так точно. Остальную часть битвы Елифан видел уже только лежа. У него даже не хватило сил вытащить наконечник вражьей стрелы, глубоко засевший в бедре. Потерявшего много крови, но живого ижорца подобрали вместе с остальными уже после боя. Он тяжело дышал и был бледен, как снег, всё же был сильно обескровлен. Пельгусий, глядя на Елифана, ласково уговаривал сородича:

— Ты потерпи, мы тебя выходим. И рука заживёт, и нога, будешь как новый.

А Канюша погиб. Был убит уже после боя.

Князь Александр стоял, разговаривая с Пельгусием и другими ижорцами, сердечно благодарил за помощь. Без них не справились бы, да и просто не узнали о приходе свеев до самого появления под стенами Новгорода. Канюша был в их числе. Вдруг намётанный взгляд молодого, но опытного охотника уловил едва заметное движение в кустах на краю поляны. Так опытный ловчий даже не глазами, а чутьём понимает, где находится дичь либо опасность. Канюша сделал небольшое движение, на миг опередив летящую в князя стрелу, и вдруг начал падать, пронзённый ею. Пельгусий, ахнув, подхватил сородича, а к кустам уже бежали дружинники. Канюша едва улыбнулся, прохрипев:

— Успел...

Оказалось, что один из выбравшихся из Ижоры шведов не смог пробиться к своим и засел в кустах. Его целью был князь, и только ижорец, заслонивший Александра собой, спас князю жизнь.

Александр велел:

— Везти в Новгород, похоронить с честью великой вместе со всеми!

Но Пельгусий вдруг попросил:

— Позволь, княже, мы его сами здесь похороним. Он наш сородич и наш герой.

Князь согласился:

— Будь по-вашему. У него есть семья?

— Да, жена и двое ребятишек.

— Под свою опеку беру, сколь править в Новгороде буду, столько платить стану. А коли меня в граде не будет, там и сам Новгород поможет! — он оглянулся на воеводу, как бы проверяя, слышал ли тот. Миша согласно закивал, ижорец герой, много помог и князя собой заслонил от погибели.

— Семьи всех героев под свою защиту возьмём, княже. Город не пожалеет.

— Быть по сему!

Чуть позже князь обходил раненых, утешая и подбадривая. Были и совсем тяжёлые, и легко раненные, которые все рвались в бой. Александр смеялся:

— Да ведь бой давно кончился. Одолели мы шведа! Так побили, что нескоро сунется!

Завидев Елифана, Александр поинтересовался:

— Как тебя ранило-то?

А когда ему рассказали, как парень стрелял из лука даже ногами, позвал:

— На ноги встанешь, приходи ко мне в дружину! Я таких стойких очень ценю. Побольше бы таких, так никакой швед или немец не страшен.

Сзади отозвался Миша новгородец:

— У нас, князь, таких много! Только кликни, вся Русь стеной встанет.


В небольшое оконце горницы едва пробивается утренний свет. Молодая княгиня не спала всю ночь, так и простояла у окна. Это уже не первая её беспокойная ночь. Прошла седмица, как ушло войско с молодым князем во главе по Волхову навстречу шведам. Где они? Как там князь Александр?

До самой середины дня княгиня Александра, которой при крещении православный священник дал имя Прасковья, беспокойно мерила шагами переходы терема и свою горницу. А потом вдруг выбежала на крыльцо, уставилась в сторону Варяжского моря, прижав стиснутые руки к груди. И сколько ни окликали её слуги, сколько ни звали в терем, не оборачивалась. Глаза не отрывались от дали, в которой ничего не было, точно молили о чём-то. Александра действительно молилась, горячо и страстно:

— Боже, помоги князю Александру и всем русичам, помоги! Святая заступница, поддержи моего мужа и других мужей! Заступись за них!

Молодая княгиня готова была на крыльях лететь к месту боя, чтобы заслонить собой от возможной опасности любимого, уберечь от беды. Она не знала, что и среди русичей нашёлся такой, а в бою князь сам со всем справился.

К вечеру княгиня успокоилась, руки опустила, но не обречённо, а как-то довольно. Посмотрела на всех ясными, блестящими глазами и объявила:

— Одержали наши победу! Верю в то!

— Откуда? — кинулись к ней ближние боярыни.

Александра качала головой:

— Не знаю, но чувствую.

По Новгороду тут же разнеслось: княгиня почуяла победу своего мужа над свеями! Женщины первыми подхватили эту весть, они свято верили сердцу Александры. Видно же, что любит мужа, а уж как переживала последние дни, как маялась сердечная! Оттого сразу приняли весть от княгини, как непреложную.


В другом тереме, теперь уже боярском, тоже почуяли, да только не победу, а поражение. Боярин Колба, тайно посылавший своего гонца прямиком к свеям, чтоб предупредить о походе князя Александра Ярославича, его возвращения не ждал, но тоже сердцем чуял, что не смог Голяк дойти. Колба не знал, что тайный гонец попал в руки ижоре. Им бы просто поймать да вытрясти, от кого шёл да зачем, но ижорцы решили сначала посмотреть за чужаком.

Ни князь, никто другой так и не узнали о предательстве боярина, но это мало что изменило, ведь Александр Ярославич возвращался домой после яркой победы над проклятыми шведами!

ВОЗВРАЩЕНИЕ


неки шли обратно в море, пока проходили острова в устье Невы, сильно опасались, чтобы русы ещё и там не устроили какую засаду. Произошедшее казалось дурным сном, кошмаром наяву. Какие-то русы побили сильнейшее войско, как младенцев! Биргер ранен их князем! Ульф Фаси метался, не зная, что теперь делать.

Со шнеков датчан прибыл человек от Кнута с заявлением, что те возвращаются домой. Явно тянули в сторону и суда с финнами. Оставались сами шведы и норвежцы. Как поступит Мельнирн?

Биргер лежал, скрипя зубами от сильной боли. Пробитая щека всё время кровоточила, если кровь не остановить, то Биргер может попросту умереть, как самый глупый раб! Вокруг него хлопотал лекарь, без конца прикладывая измельчённые травы. Немного помогало, но стоило кровотечению затихнуть, как Биргер открывал рот, чтобы что-то сказать, и всё начиналось снова.

— Мой конунг, фы должен молчат!.. Кашдый фаш слов будет снова фызыфать кров! — Лекарь с перепугу, казалось, забыл нормальный язык. Он и так говорил по-шведски с сильным акцентом, а теперь коверкал слова неимоверно. Но все понимали, о чём идёт речь. Биргер не давал ране побыть в спокойном состоянии.

Стоявшие рядом конунги мрачно переговаривались, обсуждая происшедшее и ранение Биргера. Все сходились в том, что попасть в узкую прорезь забрала без чародейства невозможно. Бедолага уже обрадовался такому решению, это оправдывало его нелепое ранение от князя русов, но всё испортил тот же противный Мельнирн. И чего его принесло на шведский шнек? Биргер подозревал, что явился полюбоваться на мучения соперника. Услышав объяснение ранения не иначе, как колдовством, норвежец злорадно усмехнулся:

— Или большим умением князя русов, против которого достойный Биргер не смог устоять!

Это тоже было правдой, уж очень ловко русский князь сначала отбил смертельный удар Биргера, который обычно не оставлял сопернику ни малейшего шанса на выживание. Биргер снова заскрипел зубами, а лекарь кинулся прикладывать очередную порцию снадобья:

— Фы должен молчать! Только молчать, прошу фас!

Он так замахал руками на присутствующих, что конунги поспешно убрались прочь. Надо сказать, с заметным облегчением. Мало кому хотелось стоять, глядя на мучившегося Биргера, и выражать сочувствие человеку, которому обычно завидовали и которого попросту боялись. Немного погодя к Биргеру пришёл Ульф Фаси, сел рядом, потом сокрушённо объявил:

— Уходим! Датчане ушли сами, Мельнирн заявил, что с нами больше не пойдёт. Мол, мы сначала боимся каждого куста, а потом драпаем так, что ветер не догонит.

Это была неправда, с берега первыми постарались удрать на суда совсем не шведы, а тот же Мельнирн со своими. Они первыми же и отошли на середину реки. Кроме того, если бы прислушались к беспокойству Биргера, то такой беды не случилось бы. Но Биргер не привык жалеть о том, что произошло, сейчас его интересовало одно — не пойдёт ли Мельнирн на Гардарику сам? Его беспокойство без слов понял Ульф, в ответ на вопросительный взгляд раненого он отрицательно покачал головой:

— Норвежцы тоже уходят. Может, вернутся потом, но явно не сейчас. Уже поняли, что пороги запросто не пройти, до осени не сунутся.

Биргер всё же потерял слишком много крови, он лежал бледный, едва дыша. Лекарь попросил Ульфа:

— Дайте ему отдохнуть, пусть поспит...

Шнеки членов неудавшегося похода на земли Гардарики разворачивались, чтобы взять курс к своим берегам. Огромное войско под шведским флагом уносило ноги от русских берегов, будучи разбитыми в прах совсем небольшой дружиной русского князя.


Княгиня Александра всё так же каждую минуту выходила на высокое крыльцо и смотрела вдаль, но теперь уже светлым взглядом. Она ждала мужа, будучи твёрдо уверенной в его победе над врагом.

На другом конце Варяжского моря другая женщина также не находила себе места. Жена Биргера, сестра короля Швеции, Ингеборга тоже ждала мужа из похода. Она не была столь молода, как княгиня, совсем не любила мужа, но переживала от того не меньше.

Ингеборга и сама не могла понять, чего боится. На Гардарику ушли многие и многие шведы, к ним присоединились даже заклятые противники норвежцы, пошли и датчане. Много вооружённых рыцарей против одного новгородского князя, да ещё и, как говорят, очень молодого. Сам Биргер опытный воин, и он очень осторожен, чего же бояться? Но она боялась.

Прежде всего за себя и своих детей. Если только с Биргером что-нибудь случится и он не вернётся из похода, то Ингеборгу ждут тяжёлые времена. Сразу найдётся немало тех, кто постарается отодвинуть сестру короля от него подальше. А Эрик так слаб! Если бы не его зять, державший Швецию твёрдой рукой, то неизвестно, что было бы. Норвежский Хакон только и ждёт, чтобы ударить и присоединить их земли к своей Норвегии. Но пока рядом с Эриком его Биргер, никто не тронет.

Ингеборга нервно мерила шагами большой зал, у камина которого часто сидели слабый король Швеции Эрик Эриксон по прозвищу Картавый и его сильный зять, муж сестры Ингеборги, богатейший землевладелец королевства Биргер. Летом камин не топят, а узкие окна пропускают мало света, потому в зале сумрачно и несколько промозгло, несмотря на яркое солнышко снаружи. Сестра короля остановилась перед пустым камином, немного постояла и вдруг крикнула слугам, чтобы подали лошадей. Ингеборга решила ехать к брату, не может быть, чтобы у него не было никаких новостей от зятя! Должны же они как-то сообщаться друг с дружкой?

На сердце было очень неспокойно, неужели с Биргером что-то случилось?


Над Новгородом нёсся звон колоколов. Звонила не одна София, к её колоколам один за другим присоединялись все остальные. Горожане выскакивали во дворы, на улицы, оглядывались, спрашивая друг дружку, что случилось. Но долго сомневаться не приходилось, сам звон не оставлял сомнений, что звонят к радости. А радость ожидалась одна — победа войска под рукой князя Александра Ярославича над шведами. Вслед за звоном колоколов по городу разнеслась и эта добрая весть: наши одержали победу!

Не сговариваясь, новгородцы собирались на вечевую площадь перед Святой Софией. От одного к другому передавали услышанное:

— Не просто победили, а побили шведов насмерть!

— Князь Александр оказался разумным, подстерёг шведов, где надо!

— Хорош у нас князь, нечем и попрекнуть!

— Да уж, измыслил, где встретить проклятых, как их побить!

— А и молодец князь! Не допустил шведов до Ладоги, упредил!

Слышав такие слова, боярин Колба морщился, ему совсем не нравилась похвальба князю Александру Ярославичу. А тут стали хвалить ещё и проклятую ижору, мол, вовремя сообщили Ярославичу о подходе шведов! Тут уж боярин не стерпел и так был зол на Пельгусия с его людьми, пробормотал, но так, чтоб слышали вокруг:

— Да что ижора? Шведы сами князя на бой вызвали...

К нему тут же потянулись слушальщики, а ну чего нового скажет?

— Это как на бой вызвали?

Боярин, не думая, что будет потом, уверенно подтвердил:

— Прислал нашему князю их ярл вызов, мол, выходи биться.

Стоявший рядом новгородец подозрительно поинтересовался:

— Если знал, что нападёт, да ждал, чего же побили его?

Колба сообразил быстро:

— Шведы, видно, князя по реке ждали, а тот из леса пришёл.

Вот в этом боярин, сам того не подозревая, оказался совершенно прав. Его слова очень понравились и новгородцам.

— Верно, наш князь ихнего воеводу перехитрил! Не по реке двинул, а из лесу!

— Если ума много, то хоть как изготовься, не осилишь такого!

— Свейский конунг небось похвалялся, нашего князя на бой вызываючи, а Ярославич побил его на Неве, как дитя малое!

— Одно слово: Невский!

Толпа подхватила это слово: Невский!

Никто уже не вспоминал боярина Колбу и его речи. Показалось даже, что так и было: вызвал свейский конунг Александра на бой да был им побит. Александр с войском не успел ещё в Новгород прибыть, а весь город уже был уверен, что шведы вызывали его на бой и были биты из-за хитрости и воинской доблести князя и его дружины! Даже передавали слова того вызова, хотя спроси кого, не ответит, откуда те слова знает. Якобы послы шведов передали слова своего конунга: «Приходи и поклонись, проси милости и дам её, сколько захочу. А если воспротивишься, попленю и разорю всю и порабощу землю твою, и будешь ты мне рабом и сыновья твои».


Сам князь шёл впереди дружины на вороном коне. С малых лет после того въезда в Новгород вслед за отцом вместе с братом Фёдором он полюбил таких коней: белых и вороных. Но белый годился для праздника, а вороной скорее для битвы, тем более что конь и впрямь был хорош. Умён, послушен, крепок и красив!

Сейчас предстоял праздник, но менять коня, сослужившего своему хозяину отличную службу, который не подвёл в тяжёлом бою, не встал на дыбы, когда князь бился против Биргера, Александр ни за что не стал бы. Ласково похлопывая скакуна по крутой лоснившейся от ухоженности шее, князь вспоминал минуты боя. Сейчас, когда прошло уже время и можно думать о нём спокойно, Александр всё не мог понять, как ему удалось отбить страшный удар опытного шведа и самому попасть прямо в узкую щель забрала. Благодарил Бога, а ещё брата Фёдора, что наверняка смотрел на русичей с небес. Благодарил своего ангела-хранителя, ведь этот удар очень помог русичам. Когда Биргера раненым потащили на шнек, на некоторое время шведы потеряли свой пыл, это позволило русичам пересилить многих из них. Главное, не было единого управления огромным шведским войском.

К Александру подъехал Гаврило Олексич.

— Князь, скоро Новгород. Как думаешь, ждут нас?

Князь улыбнулся:

— Конечно, ждут! Столько новгородцев в поход ушли, ясно, что родные беспокойны.

К их разговору присоединился Яков Полочанин:

— Тебе новгородцы благодарны будут не только за победу, но ещё и за то, что жизни родных сохранил. Два десятка погибших для такой битвы совсем малая потеря.

Александр, вспомнив, как новгородцы то благодарили, то изгоняли его отца, проворчал:

— От них дождёшься...

Вдали показались купола Софии и донёсся колокольный звон. Гаврило кивнул в сторону города:

— Слышь, как встречают?

Но князь вдруг приказал... чуть придержать коней.

— Зачем? — изумились услышавшие приказ.

— Подождём расшивы с пешими. Не одним нам хвалу воздавать, они не меньше заслужили.

Согласились все. Действительно встали, поджидая пеших. Вниз по Волхову к Ладоге расшивы пришли быстрее конных, а вот против течения отстали, но не очень, потому ждать пришлось недолго. Дальше постарались идти шагом, чтобы те поспевали. Воевода Миша, завидев стоявших конных, обеспокоился, закричал на берег:

— Случилось что?

Ему ответил сам князь:

— Вас ждём.

— Зачем? — не понял воевода.

Александр рассмеялся:

— Вместе должно в город войти! Всем славы испытать!

У многих пешцев перехватило горло от такой заботы. Они и впрямь понимали, что город высыплет сначала встречать конных, а пока подойдут расшивы, про них и забудут. Но князь такого не допустил, показывая, что и пешее воинство чести заслужило. К тому же на расшивах везли тела погибших, чтобы похоронить со славой.


Новгород действительно встречал, на площади перед Софией было не протолкнуться, все ближние к Детинцу улицы запружены, у ворот Невельской стороны тоже толпы, на Волхове, сколько хватал глаз, ладьи и лодки. Все ждали.

Наконец, раздались крики:

— Едут!

А с реки донеслось:

— Плывут!

Новгородцы бросились кто куда, кто на берег, чтобы встретить расшивы, кто навстречу конным. Князя на его вороном коне готовы были нести к Софии на руках. Конь едва пробивался среди толпы, Александр, смеясь, уговаривал новгородцев:

— Дайте же проехать!

А со всех сторон неслось:

— Невский!

Князь обернулся, ища глазами Якова Полочанина, но на его немой вопрос ответил Гаврило Олексич:

— Тебя, князь, величают! У тебя теперь новое прозвище есть, ты Невский!

У Александра перехватило горло, он мечтал о победе и возвращении со славой, но чтоб так.

У Софии их встретил владыко Спиридон. Князь легко спрыгнул с коня, отдал поводья подскочившему дружиннику и преклонил колено перед архиепископом:

— Бит швед, владыко, бежал с Земли Русской!

Спиридон ответил ему чуть дрогнувшим голосом:

— Ведаю о том, сын мой. Знаю, что людей сохранил, горя матерям не принёс. Заслужил ты эту славу, князь Александр Ярославич, заслужил, чтоб люди тебя Невским величали.

Владыко поднял седую голову, глянул на притихших новгородцев и вдруг громко на всю площадь крикнул:

— Слава князю Александру Невскому!

Толпа подхватила с рёвом:

— Слава!

Князь поднялся с колен, повернулся к новгородцам, стоял, опершись на боевой меч, с глазами, полными счастливых слёз. К нему пробрались мать и жена. Как ни плотно стоял народ, а старую княгиню с молодой пропустили, перед ними расступались, низко кланяясь. Шли две самые дорогие женщины для князя-героя. Одна родила его сама, другая родит ему сыновей.

Феодосия обхватила голову сына обеими руками, прижалась к его лбу, зашептала:

— Спасибо, Саша, спасибо, родной! И от Новгорода спасибо, от всех матерей, что сберёг их детей, и от меня самой, что себя сберёг!

Княгиня Александра просто прижалась к долгожданному мужу и молча глядела снизу вверх в его такое родное и любимое лицо.

А Новгород снова кричал, славя своих героев.

С того дня за ним закрепилось это прозвище — Невский, с ним князь Александр Ярославич вошёл в историю на веки вечные.


Князь появился в своём тереме только к вечеру. Он сам убедился, что все прибывшие в порядке, что погибших отнесли к Софии, чтобы на следующий день похоронить с честью, потом ещё долго говорил с владыкой, рассказывая о встрече со шведами.

— Как мыслишь, князь, не сунутся ещё раз?

Умудрённый летами епископ разговаривал с совсем ещё молодым князем уважительно, как с опытным ратоборцем. Александр задумался, потом покачал головой:

— Думаю, пока нет. Не столько дело в том, что побили, сколько ещё, что меж ними разлад. С берега первыми норвежцы утекли, от шведов отделившись. Да и датчане своих собратьев бросили. Если врозь будут, то нам не так уж страшны.

Спиридон заметил сомнения князя, поинтересовался, что его беспокоит. Александр поморщился:

— На нас не просто свей или норманны с датчанами шли. Они же объединились под святыми знамёнами. Эти успокоятся, другие наползут. Папа Григорий меня предал анафеме, объявил еретиком, потому против новых рыцарей наберёт. А мы сейчас одни, остальным княжествам от татар не отбиться.

Князь заговорил о том, чего сам владыко сейчас говорить не хотел, решил после, уж очень радостно было на душе. Но Александр смотрел требовательно, ему было не до прославления. Подумав: «Настоящий князь!», Спиридон положил прохладную руку на запястье князя:

— Много что тебе сказать могу, но приходи после. Речи те долгие будут, не ко времени сейчас.

Александр чуть улыбнулся:

— Приду, владыко.

Он уже был у двери, когда Спиридон вдруг спросил:

— Князь, а верно, что ты их Биргера копьём сквозь прорезь забрала ранил?

Ярославич с удивлением обернулся:

— Как имя его не ведаю, но рыцаря в самых богатых доспехах ранил.

— Это Биргер, зять короля Швеции, он королевством правит. Эрик Картавый слаб слишком, во всём зятя слушает. Потому, считай, короля побил, — улыбнулся владыко. Он не стал говорить, что имя Биргера ему принёс спешно бежавший с поля боя один из епископов шведского войска. Этот епископ стал священником не так давно, раньше всё больше ходил с купцами, потому и смог по Неве уйти до самого озера, потом до Ладоги, а там уж, неся радостную весть, добрался до Новгорода. Епископ умолял владыку не выдавать, что он был среди нападавших, зато очень многое рассказал и о том, кто принимал в нём участие, и о том, как поход организован. Так что Спиридону много что было рассказать молодому князю.

Сам Александр чуть пожал плечами:

— Что ж, для него хуже!

Глядя вслед высокому — пришлось даже наклониться, чтобы не задеть головой притолоку — и стройному князю, владыко улыбался. Достойного князя вырастил Ярослав Всеволодович, постарался и его боярин Фёдор Данилович, что был кормильцем княжичей. Надо отписать отцу о славе его сына, решил Спиридон и позвал инока, чтобы тут же это и сделать. Есть ли большая радость отцу, чем узнать, что его сына город новым именем величает, данным за победу в бою? Инок старательно наносил на пергамент слова благодарности князю Ярославу Всеволодовичу от Великого Новгорода и лично от его епископа Спиридона за сына, князя Александра Ярославича Невского.


Старая княгиня Феодосия и молодая Александра не могли дождаться, когда же наконец их любимый Сашенька придёт домой. Феодосия с лёгкой улыбкой смотрела на невестку, той, видно, не терпелось обнять мужа, она даже раздражённо постукивала каблучком по полу, нервничала.

— Ну что же он не идёт? Неужели не устал быть со своими дружинниками?

Старшая княгиня возразила:

— Да ведь его не было всего-то десять дён, а ты уж извелась вся.

Александра вздохнула:

— Десять дён, а показались целым годом...

— Привыкай, вся жизнь такой будет. У тебя муж князь, да ещё и новгородский.

Что-то в последнем слове насторожило молодую княгиню, она пригляделась к свекрови, потом поинтересовалась:

— А что с того, что новгородский?

Феодосия внимательно вгляделась в лицо Александры, прикидывая, стоит ли ей говорить или пусть поймёт всё сама. Но решила, что стоит.

— Сашенька, Новгород город своенравный, он с князьями вольно обходится.

Молодая женщина кивнула:

— Помню про то, но ведь Саша герой, его весь Новгород готов на руках носить!

— Ох, детка, сейчас готов, а кто знает, что завтра будет? Князь Ярослав не раз бывал городом обласкан, но и прогнан тоже не раз. Тебе Александр не сказывал, как сначала сидел с братом Фёдором, запёршись, а потом и вовсе бежал из града в ночи, чтоб в тёмную не попасть?

Большие глаза молодой княгини стали просто огромными, она никогда не слышала о таком. Схватила свекровь за руку, попросила:

— Расскажите, матушка!

Пришлось рассказать. А ещё о том, как самого князя Ярослава Всеволодовича то гнали, то звали. Александра какое-то время сидела с раздувающимися от волнения ноздрями, поджав губки. Потом сверкнула своими огромными глазами и объявила:

— Не смогут новгородцы так поступить с князем Александром!

Княгиня Феодосия улыбнулась, невестка готова поколотить новгородцев своими маленькими кулачками, если те обидят её дорогого мужа!

— Дай Бог!

На Новгород уже опустились вечерние сумерки, а в небе даже мелькнула пара звёздочек, когда князь наконец добрался до своей ложницы в тереме. Княгиня-мать уже ушла к себе, хорошо понимая, что молодым будет и без неё о чём поговорить. Только просила поцеловать сына от её имени. Александра обещала с видимым удовольствием. Она сама уже извелась, на сердце даже легла обида, что не торопится муж к ней, не спешит повидать свою ясыньку ненаглядную, как совсем недавно называл. Появились даже недобрые мысли, что, может, появилась у него на сердце зазноба, что кто-то перешёл дорогу молодой жене. А что, так бывало, она много слышала, что князю в дальнем походе может приглянуться какая красавица или опоят его каким зельем... Так и забудет оставленную дома жену.

Княгиню захлестнула волна отчаянья. Что же делать, она не может быть рядом с мужем всякую минуту, не пойдёшь же за ним в поход? Как же тогда быть?

Александра уже была на грани отчаянья, в её глазах появились слёзы, когда князь вошёл в ложницу. Увидев жену, сидящую в полутьме с несчастным лицом, Александр бросился к ней:

— Что, Сашенька, что, ясынька моя? Болит что?

И тут молодая княгиня разревелась в голос. Муж прижал её к себе, гладил светлые мягкие волосы, уговаривал:

— Ну что ты, что? Что случилось? Почему ты плачешь?

Наконец ему удалось вытянуть из Александры несколько слов, сквозь всхлипывания княгиня произнесла:

— Ты... не приходил... долго... я тебе... не нужна-а-а...

Князь расхохотался:

— Голубка ты моя! Да я только о тебе весь день и думал! Только я ведь князь, у меня семья — весь город.

Он покрыл поцелуями такое любимое и родное лицо, уговаривая:

— Как могла подумать, что я тебя забыл? Нет женщины дороже...

Александра вдруг вспомнила о поручении княгини, твёрдо отстранилась. Князь настороженно замер.

— Как нет женщины роднее? А мать?

— Мать другое, пойми. К матери не смей ревновать никогда! — Ему было даже чуть досадно, что умненькая Александра завела такой разговор. Князь не хотел бы, чтоб когда-нибудь между этими женщинами пробежал даже холодок. Но жена продолжила:

— Я не ревную. У меня поручение от княгини.

— Какое? — изумился муж.

— А поцеловать тебя крепко-крепко!

Она обхватила голову мужа, пригнув к себе, и ответила на все поцелуи, которые получила от него. Князь уже не выпустил свою ясыньку из рук.

Позже они лежали, тесно прижавшись друг к дружке, и говорили, говорили. Александра требовала, чтобы князь рассказал всё-всё про поход. Тот рассказывал, но так получалось, что он вроде и ни при чём, то про Гаврило Олексича речь вёл, то о Мише-новгородце, то о своём погибшем слуге Ратмире печалился... Она требовала:

— Ты о себе расскажи!

Александр пытался, но снова и снова переходил на Пельгусия и Елифана, говорил о Канюше, ценой своей жизни спасшего князя. На глаза молодой княгини навернулись слёзы:

— А где семья этого Канюши? Помочь бы им.

— Он ижорец, семья там. Я уже велел отправить помощь. Семьям всех погибших надо помогать, не только тем, кто князя спас.

— Саша, — тихонько прошептала Александра.

Князь повернул голову, внимательно вгляделся в белеющее в темноте лицо:

— Что?

— А., говорят, что ты... их главного побил... Правда?

— Было такое. Только я не знал, кто это, просто у него шатёр самый приметный и доспехи лучше других.

— А как? — снова полюбопытствовала княгиня.

«Как девчонка!» — усмехнулся муж. Пришлось рассказать о поединке с Биргером. Александра даже села, взволнованно глядя на мужа широко раскрытыми глазами. Лёгкое льняное полотно, каким прикрывались жаркими летними ночами, сползло с её плеч, обнажив упругую грудь, а потом и почти всё тело, но обычно смущавшаяся Александра этого даже не заметила. Зато заметил князь, он потянул на себя полотно, потом попросту отбросил его в сторону:

— Да ну этих шведов! Иди ко мне!

Утром он поинтересовался, проведя пальцами по её животу:

— Скоро?

Жена смутилась:

— Ну что ты, долго ещё...

— А ты уверена?

Александра густо покраснела:

— Да...


На следующий день с честью хоронили погибших. Их было всего два десятка, но каждый чей-то муж, сын, отец. И для родных это горе.

В Святой Софии на отпевание собралось много народа, не только родные, но и все желающие. Только, как всегда, все не поместились, многие слушали службу снаружи через открытые ворота. Глядя на них, епископ Спиридон вдруг вспомнил, что шведы собирались содрать ворота и вернуть их в Сигтуну, откуда они были чуть больше полувека назад привезены. Сигтуну шведы русам, конечно, не простят, но и русам есть в чём упрекнуть северных соседей. А теперь так тем более!

Князь пришёл на отпевание вместе с женой, чуть погодя появилась и княгиня-мать. Спиридон с радостью приветствовал княгиню Феодосию, та частая гостья в храме. Хотя какая она гостья? Её помощью в Софии многое делается, княгиня где сама пожертвует, где и с другими поговорит, что тоже не жалели. Много помощи нуждающимся раздаёт, много о ком заботится. Особенно после неожиданной смерти старшего сына Фёдора. И то, полный сил княжич умер перед самой свадьбой. Его невеста тоже в новгородском монастыре. Княгиня поцеловала руку у епископа, потом подошла к сыну с невесткой. Тоже поцеловала, только в голову, благословляя обоих. Глаза молодой княгини, несмотря на печальный момент, светятся радостью, не может она спрятать этот свет. Да и надо ли? Живым живое, рада княгиня возвращению своего мужа, и слава богу! Совет им да любовь! Хорошая семья, у таких и дети хорошие будут.

Хоронили погибших героев, поминая уважительно, по имени-отчеству, даже самых простых. Про двоих пришлось и расспрашивать, потому как не сразу вспомнили, что у Дрочилы отчество Нездылов. Сам мастер-кожевник, отец Дрочилы, даже прослезился, когда услышал, как величают его погибшего сына. После того больше трёх столетий во всех православных храмах во время служб так и поминали героев битвы — по имени-отчеству.

В этом тоже сказалось то уважение, которое проявил к ним князь Александр Невский.

Над погибшими новгородцами рыдали их родные, только возле Ратмира сначала никого не было. Княжий слуга не имел семьи, но вдруг и к его телу подошла красивая молодая девушка в чёрном плате. Раздался шёпот:

— Кто это?

Князь Александр всё смотрел на девушку, пока шло отпевание, потом показал воеводе:

— Спроси...

Тот подошёл, стал что-то говорить, та отвечала, подняв тёмные, залитые слезами глаза. Александр подошёл и сам. Воевода кивнул на девушку:

— Орина. С ней Ратмир собирался венчаться. — И тихонько, почти на ухо князю добавил: — Она, кажись, тяжела...

Александр подумал о том и сам. Ай да Ратмир, и ведь держал в тайне! Любимому слуге князь разрешил бы не только жениться, но и уйти в семью.

К ним подошёл и владыко Спиридон:

— Дозволь, княже, слово в защиту сей девы сказать?

Все вокруг всё знают, только он, князь, слеп, как крот! Неужели и епископ знает о Ратмире? Оказалось, знает. И венчать их собирался, да только Ратмир с Александром всё время в разъездах, а деве вон уж рожать скоро.

— Матери и дитю поможем, как и всем остальным вдовам героев. И я сам помогу, потому как мой слуга был. Как сына назовёшь? — Почему-то у князя не было сомнений, что родится сын.

Девушка густо покраснела:

— Александром хотели...

Секунду князь стоял, не зная что ответить, потом усмехнулся:

— Но чтоб героя вырастила, не хуже его отца!


Шнеки шведского войска медленно втягивались в бухту. Их не встречали толпы восторженных соотечественников, не звонили колокола, не были слышны крики прославления... Шведское войско с позором возвращалось домой. Не все ушедшие шнеки были на плаву. Далеко не все ушедшие в поход теперь сошли на берег, а многие из сошедших были ранены.

Биргера вынесли на носилках и сразу же увезли в его замок. Ульф Фаси проследовал мимо любопытствующих, низко опустив голову.

Король Швеции Эрик тоже не вышел встречать своих воинов, побеждённых короли не приветствуют.

Ингеборга уже знала о провале похода, раньше шведских шнеков примчался норвежский, высадив на берег несколько израненных рыцарей и их оруженосцев, норвежцы обругали неудачников и отплыли восвояси, сопровождаемые проклятьями тех, кого они привезли. Оказавшийся в это время на пристани народ живо поинтересовался, почему такие страсти и где все остальные? В ответ рыцари, не сговариваясь, живо описали предательство норвежцев, первыми удравших с места боя, ранение Биргера и полный провал всего похода. Эрику тут же доложили, он не сразу и поверил. Биргер мог провалиться? Не может быть! За стойкость своего зятя и его осторожность он мог поручиться хоть перед самим Господом Богом! Но рыцари клялись и божились. Их потрёпанный вид подтверждал сказанное.

Сомневались всего лишь день, потом прибыли остальные, и всё стало понятно.

Эрик приехал в замок сразу, как только узнал о приходе шнеков. Ингеборга встретила брата со слезами на глазах:

— Эрик, он тяжело ранен! Не знаю, выживет ли?

Этого только не хватало! Русы не только разбили шведское воинство, но и смертельно ранили Биргера? Эрик Картавый почувствовал, что его тоже покидают силы. Совсем недавно он даже мечтал о том, что зять сложит голову в этом походе, а вот тот вернулся раненым и король в панике? Эрик лукавил сам с собой; если бы Биргер погиб, как герой, это было бы весьма кстати. Но он вернулся после полного провала и раненым. Теперь неважно, умрёт он или останется калекой. Поражение спишут на него, а значит, и на короля, который доверил поход таким бестолковым людям — Ульфу Фаси и Биргеру. Ну, Ульфу не привыкать, его часто поносят по поводу и без, а что будет с заносчивым Биргером? Этот слова против себя не позволял сказать. Как теперь быть с его поражением?

Король взял себя в руки и отправился выражать сочувствие по поводу тяжёлого ранения зятю. Биргер и впрямь лежал с полностью замотанной головой, а вокруг крутился всё тот же лекарь, что уговаривал его молчать в первые часы после боя. Лекарь бросился навстречу Эрику:

— Ваше величество... вы не должен сейчас тревожь великий рыцарь! Он очень плохо... очень! Русский витязь ранить рыцарь... это... колдовство...

Сзади отозвалась Ингеборга:

— Конунг этих русов при помощи заклинания ранил Биргера в лицо.

— Какого заклинания? — поразился Эрик. Ни о каком заклинании прибывшие первыми не говорили. — Что за глупость?

губы сестры обиженно поджались:

— Ты считаешь, что попасть в узкую щель забрала на полном скаку можно без помощи колдовства?

Король едва не повторил то, что несколькими днями раньше заявил ненавистный Биргеру Мельнирн: «Или с помощью умения...».

Он вовремя остановил себя, мгновенно осознал, что зять прав. Теперь можно списать поражение на колдовство, а беспомощность Биргера на его рану. Собственно, так и было. Шведы не учитывали только одно — князь русичей Александр очень хорошо владел не только копьём.

Позже король поговорил с зятем один на один, но Биргер стоял на своём — он ранен в первые минуты боя, потому возглавить разгром русов не смог, а Ульф оказался болваном. Норвежцы же вообще бежали, датчане простояли просто так... На вопрос Эрика, как получилось, что русы смогли напасть неожиданно, Биргер поморщился, несмотря на боль:

— Если бы эти самоуверенные идиоты послушали меня и были осторожны! Ты тоже виноват в поражении, Эрик!

— Я-то почему? — возмутился король.

— Надо было ставить во главе похода меня, а не этого болвана Ульфа!

— Но ты фактически управлял всеми, они же слушались тебя... — попробовал робко возразить Эрик, отметая свою вину.

— Нет! Я командовал только своими людьми, а те же норвежцы подчинялись Ульфу! И все были против меня, обвиняя в трусости из-за осторожности. Стоило послать людей в лес на разведку, и все тут же начинали кричать о том, что я боюсь.

Вот тут Биргер говорил правду, он действительно опасался возможного нападения, но несколько преувеличивал, ведь сумей он настоять, и Ульф Фаси сделал бы всё по приказу зятя короля. Но для Биргера были важны две вещи: во-первых, убедить всех, что его ранение произошло из-за применения колдовства и привело к тому, что зять короля больше не мог руководить боем, а во-вторых, что всё провалилось именно из-за того, что его не слушали.

Биргер очень постарался, чтобы шведы как можно скорее забыли этот провал, а если и помнили, то только его ранение и героическое поведение во время похода. И преуспел, он так и остался героем, а позже, после смерти бездетного Эрика Картавого, смог объявить королём своего сына и стать при нём регентом.

Шведы запросили у Великого Новгорода мир. В своём письме король Швеции клялся не приходить на Русь войной. Так князь Александр Невский победой на Неве надолго обеспечил мир хотя бы с одной страной.

С другими мир ещё предстояло завоёвывать, не все учатся на ошибках соседа, есть такие, что им только радуются. И бьют лбы теми же граблями.

ДЕЛА НОВГОРОДСКИЕ


олодая княгиня Александра не могла забыть рассказ свекрови об отношениях князя Ярослава Всеволодовича с Великим Новгородом. Ей не давала покоя мысль, что такое может повториться и с её мужем.

Князь ласков с женой, зовёт её ясынькой, любушкой, Сашенькой. Но ей этого мало, муж всё время с дружиной. Молодая женщина вздохнула, нет, она не капризничает, понимает, что забота князя прежде всего дружина. Но так скучает без него, хочется всякую минуту его видеть.

Лето уже к исходу, дни становятся всё короче, а ночи всё темнее. Полетели листья с деревьев, вот-вот зачастят длинные нудные дожди. Князь старается использовать для учёбы дружины каждый оставшийся погожий день, потому пропадает вне дома с раннего утра до позднего вечера. Александре очень хочется поговорить с ним на беспокоящую тему, но, видя, как устал муж к вечеру, не решается это сделать. Князь сам заметил заботу молодой жены и спросил. Та долго мялась, но рассказала о беспокойных мыслях.

Было довольно поздно, луна уже высвечивала узоры на полу, пробиваясь светом через слюдяное оконце. В глиняном светильнике медленно оплывала восковая свеча. Пламя едва колебалось при движении тёплого воздуха. Александра уже пожалела, что задала вопрос, было видно, что он вызвал у мужа тяжёлые раздумья.

— Если б ты знала, ясынька моя, как права! Новгород — город не просто вольный, но и самовольный.

— Что решит вече, то и будет? — осторожно уточнила княгиня.

— Если бы! Сначала совет господ, где главные бояре. А уж вече в последнюю очередь. До веча не всегда дело доходит. А бояре меня не любят! — Последние слова князь произнёс с расстановкой, встал, зажёг новую свечу от почти сгоревшей и вернулся на лавку. Снова тяжело вздохнул. — Я им кость в горле!

— Почему? Ты же одолел шведов?

— Сашенька, нашим боярам шведы не страшны, это простой люд пострадал бы, потому горожане за мной и пошли. А кто из бояр за оружие взялся, припомнишь ли? Не-ет... Отца гнали, и меня погонят, как только под свою руку взять попробую.

— Что же делать? — Из глаз княгини едва не брызнули слёзы отчаяния. Она так надеялась, что её умный муж знает ответы на все вопросы. Но Александр покачал головой:

— Если б я знал!

Молодая княгиня не знала, что только сегодня похожий разговор был у её драгоценного мужа с епископом Спиридоном. Князь Александр пришёл к нему с тем же вопросом:

— Что делать?

Епископ знал о делах в Новгороде несколько больше князя, всё же жил в Детинце, а не в Городище. Что посоветовать горячему, беспокойному, хотя и разумному князю? Спиридон хорошо помнил его отца, князя Ярослава Всеволодовича, тоже горячего и скорого на решения, но умеющего выжидать свой час. Всеволодовичи всё умели, твёрдо зная, что придёт и их время. То же самое он сказал и молодому князю Александру:

— Не держись за город, не жди, пока погонят. Придёт время, и позовут обратно. Лучше тебя им не найти.

Александр после разговора долго молился, стоял на коленях в Софии, потом попросил благословения у епископа, которое тот с удовольствием дал.

Жене князь ответил просто:

— Буду жить как получится, а там Бог рассудит.

Та горячо поддержала:

— Верно, Саша!

У князя получилось так, как Господин Великий Новгород ещё не видел.


На дворе боярина Колбы появился новый человек. Зачем пришёл и о чём подолгу говорит с хозяином, никто не знал, да и не спрашивали, опасно. По виду не новгородец и даже не русич, хотя сказал, что псковский. В Пскове вроде знал многих, толь разговаривал как-то странно, словно слова вспоминал. Назвался Андреем, но на само имя не всегда откликался, а боярин его раз по-другому обозвал: Андреасом. Но через два дня незваный гость исчез, а ещё через два его попросту забыли, потому как в Новгороде началась смута.

По городу стали ходить люди и мутить народ не слушать больно грозного князя. Новгородцы, ещё не забывшие победы своего Невского, сначала гнали болтунов взашей, одного вообще притащили на двор к Александру Ярославичу. Случилось это так.

Мастер Олекса, живший на Плотницком конце, частенько хаживал к своему другу-свояку Михайле на Людин конец. Однажды возвращаясь после хорошей беседы, конечно, с медами от свояка, он увидел, как невзрачного вида мужичонка что-то тараторит, завлекая народ. По всему видно не скоморох, не разносчик товара. «О чём болтает?» — заинтересовался Олекса. Довольно потрёпанный мужичишка, страшно щербатый, не всё и поймёшь, что говорит, поносил ни много ни мало самого князя-героя! Твердил, что совсем городу воли вольной не стало от его самоуправства. Олекса рассвирепел:

— Ты что это князя поносишь, тать поганый?! А ну повтори, что сказал!

С десяток человек, что слушали болтуна, разом отхлынули в разные стороны, Олексу знали многие, и про силу его кулаков тоже наслышаны. Мужичишка испугался, но будучи прижатым к тыну крепкой рукой Олексы, вынужден был отвечать.

— Я... да я ничего... говорю, мол, князюшко наш Александр Ярославич больно много власти себе взял, как бы беды не вышло.

— Тебе что с того? Ты чей?

Мужичок снова заюлил:

— Я не тутошний. Мы в веси живём, что за Волховом.

— Так чего же против нашего князя болтаешь?!

Почти разбежавшиеся новгородцы собрались вокруг снова. Видя такое, мужичок осмелел:

— Князь Александр стал в наших лесах охотиться, себе добычу брать.

— Ну и что? — не выдержал рябой Игнат, возле дома которого шёл разговор. — Как же ему не охотиться, если бояре князю содержание урезали? Дружину, чай, кормить надо.

— А-а... — тянул мужичок, — нашу скору берёт, наших зверей бьёт, наши ловы пустеют...

Нельзя сказать, чтобы среди новгородцев не нашлось сочувствующих. Увидев такое, Олекса, который просто слышать не мог, если кто слово говорил против любимого князя, сгрёб болтуна и потащил на княжий двор.

Князя в тот день дома не оказалось, зато его воевода разобрался быстро и круто — мужика за злые речи выпороли и обещали вообще повесить, если язык не прикусит.

На следующий день по городу разнёсся слух, что князь Невский расправляется с неугодными по своей воле без совета с лучшими людьми города.

Кроме того, из-за разорения южных городов Руси подвоз хлеба в Новгород резко сократился. Это стало заметно сразу, опустели лавки, закрылись несколько складов, в которых держали зерно. Новгородцы поняли, что ожидается голод. Все, кто мог, бросились закупать остатки хлеба. Купцы запасы поспешили припрятать. В городе всё чаще стали раздаваться недовольные речи, мол, вместо того, чтобы ссориться со шведами, их надо было замирить, тогда бы хоть оттуда привезли зерно. Единожды услышав такое, князь не смог сдержаться и велел попросту повесить смутьянов.

Снова загудел вечевой колокол, призывая горожан на площадь. Шли-торопились со всех пяти концов, гадая, что ещё случилось. Когда площадь уже была полна народа, к ним вышел один из знатнейших бояр, Онаний. Рослый дородный старик навис над остальными и гаркнул своим зычным голосом:

— Великий Новгород! О князе нашем Александре Ярославиче речь держать хочу!

Кто-то из толпы добавил:

— Невском!

Боярин спокойно усмехнулся:

— Невском. Больно князь воли много в городе взял, стал судить и рядить без совета с боярством и лучшими людьми города!

Со стороны, где стоял Людин конец, снова донеслось:

— А чего с вами рядиться, вы всё одно себе на пользу решите!

Вече согласно загудело. И впрямь совет господ всегда решал в свою пользу.

— Пошто князю содержание урезали?

— Забыли про его заслуги?

Голоса становились всё громче, а вечевая толпа всё решительней. Онаний понял, что пора говорить самому, не то не князя сейчас поносить будут, а бояр. Снова поднял руку, призывая к вниманию. С разных концов площади здоровые молодцы закричали согласно:

— Говори, боярин! Говори, не слушай болтунов.

Посадник Степан Твердиславич пристально оглядел стоявших, очень уж согласно кричали эти молодцы, точно обучены такому крику. Надо узнать, чьи они, верно, боярин своих поставил по разным углам, чтобы другие голоса перебить.

— Князь всем хорош как воин, слава ему за победу! Да только и сидел бы себе с дружиной, пошто в городские дела лезет?! Загордился своей славой, «Правду Новгородскую» признавать перестал! — голос боярина гремел над площадью праведным гневом. Большинство притихло, это были серьёзные обвинения в сторону любимого князя, такого никому не прощалось. — Сам судить и рядить стал! Где такое видано, Господин Великий Новгород?! Скоро вече разгонит?!

Видно было, что даже не все бояре поддерживают Онания, тысяцкий Якун возразил:

— Что говоришь-то?! Чем князь Александр Невский Новгород попирал? Если и повесил болтунов, так таких, каких и следовало повесить!

Боярин не растерялся, заорал в ответ:

— А его то право решать — вешать али миловать?! Вече на что? Это вечу решать!

Вот тут тысяцкий ничего возразить не мог, погорячился князь, хотя и вече точно решило бы смутьянов повесить, но собрать его князь должен был. Или хотя бы прийти в совет господ. Только Александр Ярославич терпеть не мог вот таких, как Онаний, потому и совет не признает. Ох, недолго осталось князю в своём Городище сидеть...

И всё же за раз ничего не решили, сколько ни кричали, слишком любим был Невский новгородцами, а против вольного люда бояре пойти не рискнули, могли и сами погореть в отместку. Уходя с веча, Онаний вполголоса пообещал:

— Ещё дождётесь! И князя вашего уберём, и вас на колени поставим!

Услышавший эти слова посадник даже ахнул:

— Ты что говоришь, Онаний Олексич?!

Тот шустро обернулся, несмотря на всю свою огромность, глаза прищурились:

— Что ты, Степан Твердиславич, что тебе помнилось? Я супротив веча никогда ничего не скажу, как решит, так и будет.

Степан почувствовал, как по спине потёк противный холодный пот от недоброго взгляда боярина. Хоть и неробкого десятка, а Онания побаивался, этот перед вечем счёты сводить не станет, если ему не угодишь, то тёмными улицами не ходи, до дома не дойдёшь. Сейчас посадник уже не сомневался, что те горластые молодцы были Онанием поставлены.

Что делать? Идти к князю с предупреждением? О чём? Он и сам хорошо понимает, что ссориться с городом нельзя — выгонят. Хорошо подумав, Степан Твердиславич отправился к епископу Спиридону. Тот встретил посадника ласково, пригласил за стол, поскольку к ужину близко. Спиридон только вернулся со службы, едва успел снять облачение и был в благодушном настроении.

— Владыко, сегодня поутру вече было.

Спиридон кивнул:

— Слышал, а как же... И что ничего не решили, знаю. И про слова Онания тоже.

Степан Твердиславич вздохнул:

— Не про все слова ты, владыко, знаешь.

Услышав о последних словах боярина, Спиридон долго размышлял, потом вздохнул:

— Был у меня недавно князь Александр, совета спрашивал. Я ему ответил, чтоб жил как живётся. Укажет город на ворота — пусть идёт.

Посадник смотрел на владыку во все глаза, неужели тот не понимает, что вокруг Новгорода сгущаются тучи, шведы не одни, кто хочет силой взять вольный город, а лучшего князя, чем Ярославич, им сейчас не найти! Но владыко спокойно продолжал:

— Новгород потому и зовётся Великим, что ему волю, даже княжескую навязать нельзя. Новгородцы должны сами понять, что им без Ярославича никуда. Сами погонят, сами и обратно попросят.

— А он обидится и не вернётся!

— Вернётся, — усмехнулся Спиридон. — Он к Новгороду душой прирос, да и нет ныне вольных городов на Руси, кроме нашего. Остальные под тарами уже стоят, только Новгород и остался.

Степан хотел сказать, что ещё есть Псков, но вспомнил, что там уж слишком много предателей, что в сторону немцев, раскрыв рот, глядят, начиная с их собственного выгнанного князя Ярослава Владимировича. Один боярин Твердило чего стоит, ещё хуже Онания. Но вслух засомневался:

— Не было бы поздно...

— А ты на что? Вот тебе и смотреть, чтоб не опоздал вернуть своего князя Господин Великий Новгород!

— Думаешь, выгонят? — с лёгкой тоской вздохнул посадник.

— Выгонят! — твёрдо пообещал епископ.

— Благослови, владыко.

— Останься у меня, поужинаешь, потом я тебе охрану дам.

— Мне охрану? С чего это, я ж посадник! — изумился Твердиславич.

— А что, у посадника кровь в жилах не такая или кости дубины не боятся? Ты ходи осторожней, тем более теперь, когда у меня побывал. — Видя, что Степан Твердиславич не понял почему, добавил: — Зря думаешь, что за тобой догляда нет, давно уж есть. Поостерегись.

Тот отмахнулся:

— Да ну!

Тем паче, что идти от хором епископа до его терема столько, что и в мороз без штанов не замёрзнешь. Хотя ночь на дворе была уже тёмная, всё же осень началась, оглядываться не стал, не поверил, что могут посадника тронуть.

А зря, потому как почти перед собственным теремом путь вдруг заступила рослая фигура, лицо скрыто чем-то тёмным, точно сажей намазано. Степан шаг влево, и тот влево, посадник вправо, и тать вправо. Закричать бы, да нелепо рядом с Детинцем орать точно в глухом лесу: «Помогите!» К тому же голос сразу сел, хотя посадник не из робких. Просто понял, как глупо не послушал Спиридона. А тать уже взял за грудки, ещё миг, и нож пройдёт сквозь рёбра, прервав жизнь Степана Твердиславича. Но этого не случилось, нападавший вдруг стал оседать, ослабляя хватку. Тут посадник пришёл в себя и рванул от одежды руки татя, ещё не до конца осознав, почему тот падает. Просто позади верзилы стоял рослый монах, держа в руках увесистую дубину. Перекрестившись со словами: «Упокой, Господи, душу раба твоего!», он так же спокойно отодвинул упавшего и предложил посаднику:

— Проходи, Степан Твердиславич. И больше один по ночам не ходи, не всегда углядеть сможем...

Сказал и скрылся, точно его и не было. Посадник стоял, не зная, что теперь делать. Кричать? Звать на помощь? Как объяснит, кто укокошил верзилу? И вдруг решил ничего не делать, просто посмотреть, кто как себя поутру поведёт.

Ничего выяснить не удалось, боярин Онаний, сказавшись больным, не показывался, а боярский совет всё больше распалялся, поскольку князь решил увеличить свои владения вокруг Новгорода, чтоб не корили охотой в чужих лесах. Это был открытый вызов городу. Самим новгородцам до этих лесов дела мало, всё одно им не принадлежат, но бояре возмутились. Сегодня лес отобрал, а завтра самих по миру пустит!

Онаний продержался всего день, явился, забыв о болезни, и сразу стал кричать, что при князе Александре (упорно не называл того Невским) новгородским вольностям придёт конец.

— Не бывать этому!

Большинство бояр поддержало Онания. Посадник вздохнул, прав владыко, во всём прав.

— Чего вздыхаешь? — возмутился Онаний.

Степан Твердиславич покачал головой:

— Ох, как бы не пришлось обратно звать!

— Кого?! — заорал Колба. — Князей не робкого десятка и без Александра хватит!

Что мог возразить посадник? Тем более что вспомнил рослого мужика с лицом, перемазанным сажей, в тёмном переулке. Пожал плечами и отправился сообщать весть князю.


Княжий терем на Торговой стороне, только за городской стеной, так давным-давно решили новгородцы. Когда-то князь Ярослав Владимирович поставил свой двор совсем рядом с торгом, но потом, когда Новгород сначала всех князей повыгнал, а затем стал приглашать по договору, было решено и княжий двор поставить подальше, на месте бывшего Городища. Жили князья, получалось, на выселках. Для дружины это неплохо, и город чувствует, что князь только для защиты, а не суд судить. Для суда у них вече есть. На том стоит и стоять будет Господин Великий Новгород. Посадник ехал и думал, что в этом бояре правы. Если князь Александр начнёт свой суд вершить да за город всё сам решать помимо дружинных дел, то чем тогда Новгород от остальных городов отличаться будет? А как скажешь об этом князю? Обидели его новгородцы, вернее, боярский совет, содержание урезали, земель не дают, где ему денег на дружину брать? Не идти же походом с грабежом?

На княжьем дворе порядок. Это ещё с Ярослава Всеволодовича повелось — каждой вещи своё место, все при деле, никто не болтается. Сын в отца пошёл, что разумом, что горячностью. Тоже скор на решения, сейчас фыркнет и поедет из города сам. А вернётся ли, когда обратно позовут? Бог весть. Посадник после разговора с епископом был уверен, что позовут.

Так и вышло. Князь Александр спокойно выслушал речь посадника, хотя тот и постарался смягчить сообщение, и вдруг позвал княгиню, тихо сидевшую в дальнем углу:

— Послушай, Сашенька, всё как я говорил! Новгород недоволен своим князем!

— Князь, не горячись, бояре ещё не весь Новгород, — попробовал его успокоить Степан Твердиславич.

— Что же мне, ждать, пока силой не погонят? Или совсем на ворота не укажут? Не бывать тому! Слушай мой ответ, боярин. Передай остальным: отъезжаю из города!

«Не вернётся!» — подумал посадник, глядя вслед удалявшемуся широким шагом князю. А с крыльца уже слышались его распоряжения о подготовке к отъезду.

В покои, где шёл разговор, вошла княгиня Феодосия, глянула косо, недобро усмехнулась:

— Что, Твердиславич, опять князя из города гоните? Сколь раз так поступали, потом обратно зовёте ведь! Новгороду ли сейчас героями перебирать, когда враг у ворот? От одних спас, другие налезают. Что без князя делать-то будете?

Посадник развёл руками:

— То не моё решение, княгиня.

— А я и не тебе говорю, я к Новгороду сейчас обращаюсь. Или уже какого другого себе нашли? Не Ярослава ли Владимировича, что Псков предал? Чтоб он теперь и Новгород предал?

Молодая княгиня во все глаза смотрела на свекровь, никогда не слышала от неё таких резких слов, даже не подозревала, что так строго говорить может. Все знали княгиню Феодору как тихую и ласковую. А посадник и подавно рот раскрыл, неужто тихая и незаметная княгиня может такие разумные речи вести, так во всём разбирается? Вот тебе и княгиня! Неудивительно, что сын разумен, коли не только отец, но и мать так умна, рассуждает что твой боярин или даже сам князь!

Посадник уходил из княжьего терема с тяжёлым сердцем, хорошо понимал, как обидел город своего князя-победителя, как обижена княгиня, у которой сначала мужа то выгоняли, то снова звали, теперь вот сына... И молодая княгиня тоже такого не простит, вон как глядела своими серыми глазищами!


На следующий день Господин Великий Новгород узнал новость: обидевшись на бояр, князь Александр Ярославич Невский с княгинями Феодосией и Александрой и своей дружиной из города отъехал. Великий Новгород остался без князя!

Те новгородцы, кто видел возок князя и его самого с дружиной, удалявшихся по льду Ильмень-озера, только сокрушённо качали вслед головами: такого князя город потерял. В Новгороде зрело недовольство — бояре виноваты, что князя Александра Невского прогнали! До веча дело не дошло, но народ на площади собрался. Требовали к ответу посадника и бояр, чтоб сказали, за что указали на ворота князю Александру? Онаний быстро понял, что, если не успокоить горожан сейчас, позже могут выйти большим числом, будет только хуже. Бояре отправились на площадь.

Собравшиеся слушать Онания не стали, потребовали, чтоб сказал Степан Твердиславич:

— Тебе, боярин, не обессудь, веры нет! Пусть Степан Твердиславич речь держит!

Пришлось посаднику выходить вперёд. Из толпы неслись выкрики:

— Отвечай, за что указали путь князю Александру Невскому?!

Степан покачал головой, попытался перекричать толпу:

— Не гнали князя! Сам отъехал!

Народ требовал:

— Побожись!

Посадник медленно, с чувством перекрестился:

— Вот вам крест! Клянусь, не сам отъехал!

Это на минуту остудило собравшихся, но тут же снова начали кричать, что довели бояре князя, что бросил он Новгород! Теперь вперёд вышел уже снова Онаний:

— Тихо! Да тихо же, говорю! Слышали клятву посадника? Верно клянётся, не гнали князя, только не позволили самому без веча суд судить да землями новгородскими распоряжаться! Господин Великий Новгород, — боярин обратился к собравшимся точно к вечу, — вольно ли тебе вече отменить?

Толпа взвыла:

— Нет!

— И мы князю так же сказали, чтоб не судил и не рядил сам без вас!

Новгородцы ещё долго гудели, плохо верилось, что такой разумный и заботливый к людям князь, каким увидели за время похода Александра Ярославича, мог не согласиться с боярами и пойти против веча. Многие качали головами:

— Всё так, да не так... Крутят что-то бояре...

Но шум улёгся, удалось почти успокоить город. Помогло ещё то, что в Новгороде так и не хватало хлеба и многого другого.

Боярский совет не рискнул собирать вече для приглашения нового князя, могло плохо кончиться, ведь за Невского горой стоял простой люд города. Решили пока повременить, пусть страсти улягутся.


А князь Александр Невский уезжал из негостеприимного Новгорода, не раз гнавшего и возвращавшего обратно его отца, а теперь вот и его самого. Князь тряхнул светлыми волосами, нет, его не прогнали, успел сам уйти.

Пред отъездом, когда уже ушёл посадник, Александр вернулся в покои и, подойдя к сидевшим рядышком матери и жене, вдруг преклонил перед ними колено, низко опустил голову:

— Простите меня.

— За что? — изумились женщины в один голос.

— Я не смог удержать Новгород, не смог прокняжить здесь долго.

Княгиня Феодосия положила руку на голову сына:

— Ты всё сделал верно, князь.

Сын поднял не неё глаза:

— Ты... здесь останешься или с нами?

— Поеду к отцу, — вздохнула княгиня. — Фёдора не воротишь, а там Ярослав Всеволодович и сыновья. — Она вдруг улыбнулась, притягивая к себе молодую княгиню. — И вы с внуком будете.

Александр Ярославич не стал неволить дружинников, позвал с собой только тех, кто сам пожелал. Остались только трое, у них уже были семьи, остальные ушли из Новгорода с любимым князем.


Молодая княгиня невольно несколько раз оглядывалась на сверкающие на солнце купола Святой Софии, на высокие башни новгородского Детинца, на чуть видный на берегу Торговый двор и уже невидный далёкий княжий терем. Там прошли такие замечательные дни, она полюбила по-настоящему, там ждала князя из похода, там зачала своего сына...

Снег укутал всё вокруг, сгладил очертания оврагов и ям, потому не видно, где ровно, а где совсем уж рытвина. Сани бросает на ухабах, в таких местах возница старается не торопиться. Две княгини, старшая и младшая, едут в возке, их холопки следом на трёх санях, там же вдова Ратмира Палаша, сам князь, как и дружина, на коне. Под Александром белый, вороной конь, что был на берегу Невы, идёт рядом в поводу. Лошади не могут понять, почему нужно двигаться так медленно, можно же перейти если не в галоп, то хотя бы на рысь. Но князь почти трусит рядом с возком, о чём-то беседуя с женщинами.

Временами он всё же не выдерживает, отдаёт поводья вороного коня слуге и рвётся вперёд, потом возвращается и снова трусит рядом. Между лошадьми началась ревность, вороной каждый раз, когда Александр уносится вперёд, рвётся за ним и потом долго косится на белого. Хозяин уже это понял и коней поменял. Теперь злится белый, а вороной смотрит довольно. Княгиня Александра, поняв, в чём дело, смеялась: у коней, как у людей.


К столице Владимиро-Суздальского княжества подъезжали уже к вечеру. Когда перед ними открылся вид большой крепости и за ней купола соборов Успенского, Дмитровского, Александра ахнула:

— Красота-то какая!

Князь велел проехать и даже остановиться у Дмитровского храма, который очень любил, помнил ещё с детства. Постояли бы, но нужно было спешить, смеркалось.

Князь Ярослав Всеволодович встретил их радостно. Жене, расцеловав, заявил:

— Наконец-то! Думал, совсем меня забыла.

Та зарделась, как девчонка, и смущённо спряталась за рослой фигурой мужа. Князь Александр преклонил перед отцом колено. Ярослав вдруг взял его за уши, поднял лицо к себе и рассмеялся:

— Что, выгнали?!

Молодой княгине стало страшно, ну зачем он так с её мужем? Но глаза князя Ярослава смотрели смеясь. Александр мотнул головой:

— Не выгнали! Сам уехал.

— Молодец! — объявил князь Ярослав и повернулся к снохе. — А ну дай на тебя посмотрю. Хороша, право, хороша! Ещё краше, чем в девках была! Э, да ты, погляжу, на сносях уже? Когда?

— Скоро, — окончательно смутилась Александра.

Позади князя стояли и остальные его сыновья, одного из них, Андрея, Александра уже видела на свадьбе. Он радостно кивнул невестке, подошёл под руку матери, за ним потянулись и братья. Феодосия со слезами на глазах целовала своих выросших мальчиков, гладила их волосы, приводя такими ласками возмужавших юношей в полное смущение.

Женщин увели в покои сразу, а мужчины отправились распоряжаться об устройстве дружинников и слуг. Княгини взяли с собой только своих служанок да велели устроить Палашу, та тоже была на сносях, вот-вот родит. Все боялись, чтоб в дороге дите не появилось, но обошлось.

Они уже поели и успели поговорить с ключницей, а мужчин всё ещё не было. Глядя на клюющую носом от усталости невестку, княгиня велела ей:

— Иди спать! Чего высиживаешь?

— Я мужа подожду, — возразила та, с трудом разлепляя глаза.

— Да они совсем уже поздно ночью придут!

— Почему?

— Пока всех дружинников да слуг не пристроят, не успокоятся. А потом ещё и беседы вести будут, я их знаю! — объявила княгиня и тоже отправилась в свои покои.

Княгиня Феодосия была права, отец и сын почти до утра сидели за беседой.

Князь Ярослав Всеволодович усадил Александра напротив себя и потребовал:

— Рассказывай!

— Что сказывать? — пожал плечами сын. — Содержание урезали, на ловы не пускали, сидишь, точно в клетке какой. Вот-вот путь укажут. Ждать не стал, сам уехал.

Отец рассмеялся:

— Да я не про то! Как Новгород путь кажет, я и сам знаю. Ты мне про Биргера расскажи, слышал я, много уже слышал, как ты с зятем короля расправился.

— А ты-то откуда? — изумился Александр.

Князь Ярослав горделиво приосанился:

— И у меня своих людей по свету немало. — С удовольствием рассмеялся. — Как приятно от чужих услышать, что твоему сыну за ратные дела прозвище Невский дали! Когда-нибудь и твои сыновья тебе такую славу принесут, вот тогда ты меня поймёшь. А теперь подробно расскажи, как понял, что шведов у Невы бить надо? Как битву устроил. Всё рассказывай. Или ты устал? Так можем завтра.

Конечно, князь Александр очень устал, но глаза отца слишком горели желанием немедленно услышать о подвиге сына, потому он не смог отказать. Стал толково объяснять, как пришла мысль не ждать шведов в Ладоге и тем более в Новгороде, а выйти навстречу. И сделать так, чтобы не заподозрили о его подходе.

— А я слышал, что тебе Биргер даже вызов на бой прислал, мол, не сдашься, рабом будешь!

Молодой князь чуть сморщился:

— Да не было никакого вызова. Откуда такая молва пошла, и сам понять не могу. Нас о появлении шведов ижорцы предупредили, что морскую стражу несли. Они и наблюдали всё время, без Пельгусия с его людьми нам бы не справиться. А знаешь, как мои новгородцы бились! И ладожане тоже! И сами ижорцы!

Глаза Александра горели, когда он рассказывал о Гавриле Олексиче, о Якове Полочанине, о Мише, о Савве, подрубившем шатёр, о гибели Ратмира, о Елифане, стрелявшем с помощью ног, о Канюше, заслонившем его собой... Ярослав смотрел на сына и радовался. Не бросился князь рассказывать о том, как сам бился с Биргером и попал тому в узкую прорезь шлема, а говорил о людях, что были рядом с ним. Настоящий воин вырос, настоящий князь! Не зря ему новгородцы имя дали Невский! Сердце отца переполняла гордость. Настолько, что на его глазах даже выступили слёзы. Александр испугался:

— Что, отче?

Князь Ярослав смахнул скупую слезинку загорелой рукой и вздохнул:

— Я радуюсь, Саша, что хорошего сына вырастил, хорошего князя и хорошего воина.

Александр снова опустился перед отцом на колено, а тот прижал светлую голову к своей груди и прошептал:

— Спасибо тебе, сынок.

Когда молодой князь наконец добрался до своей постели, Александра, конечно, давно спала. Почувствовав, что муж ложится рядом, она доверчиво прижалась к нему, бормоча:

— Ну где же ты так долго?..

Тот погладил её по голове:

— Спи, спи, ясынька моя...

А сам, несмотря на усталость, заснуть ещё долго не мог, одолевали думы. Но думал почему-то не о том, что теперь будет с ним самим, а о своевольном Новгороде. Псковские земли осаждают ливонцы. Это не шнеки из Швеции, где было всех намешано, ливонцы пойдут до конца, и много найдётся предателей, что, как новгородские бояре, станут с ними дружбу крепить. Летом ему удалось увести дружину и ополчение подальше от города и дать бой там, иначе бояре уболтали бы даже вече и пустили шведов к Новгороду. Неужели не понятно, что если кто приходит на твою землю с мечом, то не дружить идёт, а завоёвывать? На что надеются? Князь почти до света размышлял о судьбе великого вольного города, о судьбах русских городов, которые терзают новые завоеватели с юга. И что за напасть такая на Русь?

Наконец сон сморил и князя Александра.


В своей ложнице ещё долго вели беседу и его родители, князь Ярослав Всеволодович и княгиня Феодосия. Мать с гордостью рассказывала, как встречали новгородцы их сына, как кричали в один голос: «Невский!» Потом с горечью вздохнула:

— А после выгнали...

— А то ты Новгород не знаешь? Ничего, позовут обратно.

— А что он делать пока станет? Ведь Саше дело нужно, он от безделья замается.

Князь Ярослав притянул жену ближе к себе:

— Мыслю, поедет пока в Переяславль-Залесский.

Отдохнёт там, пока новгородцы очухаются. Ладно, завтра договорим, скажи, ты хоть обо мне вспоминала?

Почувствовав жаркое дыхание мужа, княгиня смутилась:

— Вспоминала...

— Чего ж не ехала? А если б я себе девку завёл?

— Завёл? — насторожилась Феодосия.

— Не завёл, но станешь меня одного оставлять, заведу непременно! — объявил князь, деловито стаскивая с жены рубаху.


Утром поздно встали все, кроме князя Александра, сработала привычка, приобретённая ещё в детстве, когда их будил боярин Фёдор Данилович.

ВЕРНУТЬ НЕВСКОГО!


 Загородные ворота Новгорода за день проходила уже третья семья из Пскова. Стража насторожилась:

— И чего идёте? Плохо там, что ли?

Псковитянин огрызнулся:

— А ты сам сходи и посмотри!

Если б не орущие детишки у него в санях, стражник, может, и разозлился бы, но, увидев заплаканное лицо женщины и три чумазые рожицы, вылезшие из-под полсти, которой были укрыты, махнул рукой:

— Езжай уж! Есть к кому?

— А то... — вздохнул псковитянин.

Когда прибывших из псковской земли стало слишком много, чтобы их не замечать, по городу пошли разговоры о страшном нашествии ливонских рыцарей, которые не жалеют никого и ничего на своём пути, и о скором нашествии на сам Новгород!

Вести приходили одна другой хуже. Ливонские рыцари захватили Водскую пятину! Рыцари уже не просто нападали на соседей, они вторглись на земли самого Новгорода, а отпор давать было некому! Обиженный боярами князь со своей дружиной был далеко, никого другого у города не было.

Прошло совсем немного времени, и при новом набеге рыцари захватили крепость Копорье. Согнав на работы местных жителей, они быстро возвели там отличный замок. Теперь этот замок словно нависал над всеми землями Новгородчины западней города. Торговые пути были перекрыты, это сразу почувствовали на торге. Бежавшие от рыцарства люди рассказывали страшные истории. Находники не жалели встретившихся им на пути, грабили и сжигали всё, что только могли. Людей продавали в рабство. Теперь уже в Новгород бежали погорельцы из собственно новгородских вотчин.


Александр открыл глаза и скосил их на жену, кормившую маленького сына. Их первенец Василий родился крепеньким и постоянно хотел есть. Кормить его приходилось и днём, и ночью. Услышав требовательное гуканье малыша, княгиня резво вскакивала, лучше дать ему грудь сразу, не то так разревётся, что полночи успокаивать будешь.

Глядя на сморщенное личико только родившегося сына, Александр мысленно ужаснулся: неужели оно таким и останется? Но сразу вспомнил личико младшего братца Ярослава, которого увидел в первый день после его рождения. Тот тоже был сморщенным, а ныне вон как расправился. Ему восьмой уж, и щёки пухлые, как у хомячка, того и гляди лопнут! У матери все дети один другого крепче, что девчонки Уля, Дуняша и Маша, что сыновья Василько, Ярославик, Миша, Данила, Константин... Пожалуй, только старшие Фёдор, Александр и Андрей удались больше в отца — высокие и стройные. Многих детей родила мужу княгиня Феодосия, благословил Господь третий брак князя Ярослава Всеволодовича. Родить и воспитать в детях доброту и участливость к людям — это забота матери, а вот вырастить из них хороших воинов и князей — это уже дело отца. Родители постарались, упрекнуть детей Ярослава Всеволодовича и Феодосии Игоревны не в чем.

Слушая ласковые уговоры своей жены, кормившей сына, Александр думал о том, что теперь их черёд. Они с Сашенькой тоже должны вырастить из Васи и других детей достойных продолжателей рода Рюриковичей. В том, что детей будет много, князь Александр не сомневался, ведь они же с Сашенькой любят друг дружку и крепки здоровьем. Мысль о своей возможной гибели или смерти ему даже в голову не приходила, Александр твёрдо верил в нужность Руси, а значит, и долгую жизнь.

У князя Александра Невского действительно будут замечательные сыновья, хотя проживёт он не очень долгую, но очень яркую жизнь, и ещё одна победа, которая принесёт ему воинскую славу, у князя-воина пока впереди.


Молодая княгиня покормила сына, уложила сладко почмокивающего от сытости человечка обратно в люльку и забралась на ложе под бок к мужу. Сашенька очень любила прижаться-привалиться ближе к Александру, а почувствовав тепло его тела, быстро успокаивалась и засыпала. Князь, слыша ровное посапывание любимой жены, успокаивался тоже. Точно и не было где-то далеко мятежного Новгорода с его шумным вече, проклятого Биргера, приведшего свою армаду на русскую землю и получившего достойный отпор, не было даже безжалостных орд Батыя. А были только вот эта тёплая ото сна любимая женщина и недавно родившийся сын, такие родные и дорогие ему.

На дворе залаяла собака, привыкший к тревогам князь прислушался. Нет, это не у них, далеко... Почему-то собачий лай в ночи вызывал у него грусть, даже тоску одиночества, казалось, что потерял что-то очень важное и дорогое.

Мысли снова перекинулись на дела последних месяцев. За два года столько всего случилось! Он женился, стал главой семьи, пусть пока совсем маленькой, из трёх человек, но это только начало. Провёл первый свой поход, одержал яркую победу, был назван в честь неё Невским, прославлен Новгородом и почти сразу им же изгнан. Но обиды на неблагодарный город почему-то не было. Вернее, она была, но не на новгородцев, а на бояр. Неглупый Александр прекрасно понимал, что даже вече, если его сильно не разозлить, подчиняется воле совета господ. Видно, пока не разозлились. Жена уже отвернулась на другой бок, потому смог повернуться и сам князь. Укладываясь заново, он тяжело вздохнул: ох, не было бы поздно, Господин Великий Новгород! И тут же услышал тревожный вопрос своей Сашеньки:

— Что, болит что?

— Нет, нет, спи спокойно.

— Про Новгород думаешь? — тоже вздохнула жена. Александр всегда поражался чуткости её сна, лишний раз не повернёшься, всё слышит.


Чтобы не потерять умение владеть оружием, надо тренировать руку и глаз каждый день. Для того дружинники бьются в учебных боях, стреляют по мишеням, носятся на конях. Но полезна была и охота.

Князь Александр очень любил охоту ещё со времени, когда впервые выехал в новгородский лес вместе с отцом. Тогда отличился брат Фёдор, ему удалось убить матерого волка. После того княжичи часто бывали на гонах и ловах вместе с отцом, а когда тот уехал во Владимир, и сами. Став править Новгородом, князь Александр даже пытался увеличить размеры своих ловов, на чём их отношения с вольным городом разладились окончательно. Окончательно ли? В глубине души князь Александр всё ещё надеялся, что не окончательно. Он был воспитан своим отцом Ярославом Всеволодовичем, сыном Всеволода Большое Гнездо, а все Всеволодовичи и их дети умели выжидать.


Вече ревело одним требованием: вернуть Ярославича! Онаний развёл руками:

— Если вы требуете, вернём.

Толпа кричала:

— Требуем!

Пришлось боярам клятвенно заверять, что посланник к князю Ярославу Всеволодовичу во Владимир отбудет немедля.

Слушая продолжавшее шуметь за стеной палаты вече, боярин Онаний морщился. Вот уж чего ему совсем не хотелось, так это возвращения князя Александра. К нему бочком подошёл Колба:

— А если позвать не старшего Ярославича, а меньшего, Андрея? Придёт с дружиной, без неё отец не пустит, но сам-то он моложе и тише.

Онаний обернулся к советчику:

— Сам придумал?

Тот только пожал плечами, мол, какая разница.

— Вот ты и поедешь!


Во Владимир спешно отправился не очень именитый боярин Колба, который вообще-то был Колберном и совсем не желал настоящего сопротивления ливонским рыцарям. Даже при появлении их в городе уж он-то найдёт подход, вспомнит своё настоящее имя и окажется весьма полезным новым хозяевам города. Так думал Колба-Колберн, шагом поспешая во Владимир просить на княжение Ярославича.

Но как ни тяни, а к князю Ярославу Всеволодовичу доехал. Тот весьма подивился выбору новгородцев.

— Почему не Александра, а Андрея?

Кобла покорно склонил голову, мол, я что, я только посланник.

— Хорошо, можешь мчаться в город, передать, я согласен. Завтра же отправится.

Конечно, никуда Колба мчаться не собирался, он даже хотел сказать, что и князь может не торопиться, но не рискнул.

Время к полуночи, а владимирский князь Ярослав Всеволодович не спит. На душе у великого князя муторно.

Зима уже доживает последние дни. По ночам ещё держатся лёгкие морозы, но днём солнце выгревает так, что слышится звонкая капель. Дороги развезло, снег, перемешанный копытами лошадей и людскими ногами, превратился в сплошное месиво. Утром скользко, днём парко, ночью холодно.

Но не погода и не дороги беспокоят князя. Новгородцы прислали странное посольство, точно нехотя просят себе князя. Ярослав Всеволодович был совершенно уверен, что они вернут Александра, лучшего же князя не найти, но попросили Андрея. К чему? Чтобы просто не сидеть без князя и дружины? Великий князь вздохнул, он никогда не понимал этих новгородцев. Часто делают себе во вред. Ну, Господь им судья!

Ярослав Всеволодович позвал к себе сына Андрея. Хмуро смотрел на него, потом показал на лавку у окна:

— Садись, разговор будет долгий.

Андрей уже знал, что из Новгорода приехал гонец, отец хмур, значит, что-то случилось?

— Андрей, новгородцы просят на княжение тебя.

— Меня? — изумился княжич.

— Да, тебя. Это снова какая-то боярская игра. Не верю, чтоб народ не потребовал вернуть Александра, он там герой, а Новгороду очень трудно. Кому, как не ему, снова спасать город? Но просят тебя, поделать ничего не могу. Сразу хочу тебе сказать: долго не просидишь, в рать без толку не ввязывайся, потому пойдёшь с малой дружиной. Ни к чему большую давать, да у меня и нет. У Александра есть, но она за тобой не пойдёт, не обессудь, он её создал, он ею и распоряжается. Ты, сын, в очень плохом положении оказываешься. Воевать нечем, зовут посидеть, а времени у Новгорода очень мало. Если сможешь, убеди новгородцев вернуть Александра. Я понимаю, тебе обидно, но так будет лучше для всех.

Он ещё долго говорил с сыном и видел, что в душе у княжича зреет обида на новгородцев, позвавших его просто так, на отца, согласившегося на это, на брата, который такой замечательный, что без него Новгороду никак Ярослав Всеволодович понимал, что это очень плохо, тяжелее всего изжить вот такую глубоко запрятанную, невольную обиду. Никто не знает, когда она даст о себе знать.

Но выхода не было, и княжич Андрей отправился в Великий Новгород на место, которое сначала занимал его отец, а потом брат. Александру пока ничего сообщать не стали.


Князь Андрей уже добрался в Новгород, а боярин Колба ещё нет. И не потому, что ехал медленнее. Как раз наоборот, поехал он быстро. Боярина вдруг осенила мысль, что мчаться можно не прямо в Новгород, а сначала как раз в те земли, которые уже захвачены ливонцами. Наладить нужные связи, кое о чём договориться, пообещать, а потом вернуться в город и спокойно ждать прихода рыцарей. А то ведь станут штурмовать Новгород, могут и его погубить заодно, пока там разберутся, что он тоже Колберн...

Вот почему сани боярина мчались туда, откуда люди русские бегом бежали.


На Неве необычны летние ночи, князь Александр часто рассказывал жене, что там тьма совсем не наступает, вечерние сумерки, задержавшись, плавно переходят в утреннюю зарю. Княгиня дивилась, но тутошние зори ей нравились ещё больше. Закаты над красивым Плещеевым озером почему-то розовые. Розовая вода, розовое небо, и на нём чайки, тоже розовые. Чаек много потому, что много рыбы. Переяславль славится своей рыбой. Целыми обозами развозят нежнейших снетков и светлую сельдь из города во все концы. И на княжий двор в стольный град Владимир тоже.

Но главное богатство Переяславльского княжества его земля. Недаром тут говорят: «Бросишь наземь оглоблю, к утру прорастёт». Сторицей платит эта земля за заботу о ней. Щедро одаривает земледельца хлебушком для его стола да овсом для коней. Богатая земля, и люди хорошие. Славен Переяславль и князьями. Городом правили почти все предки князя Александра, ведь заложил его сам Юрий Долгорукий. Потом здесь строил Спасо-Преображенский собор Андрей Боголюбский, потом дед князя Александра Всеволод Большое Гнездо, сидел здесь и его отец, князь Ярослав Всеволодович. Теперь настала очередь князя Александра Ярославича, которого новгородцы прозвали Невским.

Его любили в городе, и сам князь не чинился, не загордился своей воинской славой, вёл себя так, точно Новгорода и в помине не было. Переяславльскими заботами жил молодой князь, а уж что у него на душе, не знал совсем никто, даже любимая жена, княгиня Александра. Ни к чему ей беспокоиться, снова тяжела княгиня, пусть детей вынашивает да рожает, а уж с новгородцами князь сам справится.

Если бы спросили саму княгиню Александру, то она ответила, что ей город мил и никакого другого не хочет! Но непременно добавила:

— Но будет так, как решит муж.

Князь Александр воин, а врагов вокруг не перечесть, потому его дружина не почивает на лаврах, учится и учится. Она разрослась за то время, что Невский в городе. Его Невским здесь никто и не зовёт, та слава больше для Новгорода, а в Переяславле он Ярославич. И то слава Богу! Александру город тоже пришёлся по сердцу, и если б не болела душа за северные новгородские земли, то лучшей доли для себя не искал бы.

Всё это «бы»... Оно никак не давало успокоиться князю Александру, от оставшихся в Новгороде верных людей знал, что плохи дела у соседей-псковичей, что немцы уже не только их земли захватили, но и новгородские попирать начали. Услышав про Копорье, даже побелел лицом: вот оно! Это начало, если Господин Великий Новгород сейчас не опомнится, то потом устоять не сможет. К городу врагов подпускать нельзя, плох тот князь, что под своими стенами бьётся, осаду выдерживая! Ты врага ещё на подступах бей, тогда тебе слава будет, а не за гибель горожан на крепостных стенах. Но Новгород без князя, и вече пока молчит.

Хуже нет ждать да догонять, всё кажется, что время ползком ползёт, как улитка. Чтоб не считать дни, князь старался найти занятие с раннего утра до позднего вечера. Был всегда окружён людьми, озабочен. А ночью, когда оставались вдвоём с нежной молодой женой, старался думать только о ней и о детях, о Васеньке, который мирно посапывал в своей люльке, и том, что уже бьётся ножками во чреве матери.


Каково же было его изумление и обида, когда узнал, что новгородцы прислали к отцу гонца просить на княжение, но не его, а брата Андрея! Казалось, Александра обманули в лучших надеждах. Измена дорогого ему города давалась тяжело. Сначала не мог поверить:

— Неужто и правда вече решило?!

Новгородец Осеня, привёзший князю такую новость, только руками развёл:

— Вече, княже, да только сдаётся мне, что бояре решение по-своему повернули. Вече требовало Ярославича, они и попросили князя Андрея Ярославича.

Помолчав немного, Осеня вдруг спросил-попросил:

— Что будет, княже? Поможешь брату, коли лихая година придёт?

Не сразу ответил Александр, потом сокрушённо головой покачал:

— Лихая година уже пришла на Новгородчину. А брату помогу... Не его вина, что меня Новгород прогнал. Да и не только брату будет та помощь, а всем новгородцам, что со мной на Неву против шведов биться ходили. На них обиды не держу, хотя и не вступились перед боярами.

Осеня опустил голову ниже некуда, горько ему было за князя, стыдно за новгородцев. В город возвращался галопом, коня почти загнал. Как прибыл, сразу к воеводе Мише кинулся, потом к посаднику Степану Твердиславичу, которому вера у новгородцев была. И уж вместе они пошли к епископу Спиридону.


Князь Андрей Ярославич прибыл на княжение в Новгород с малой дружиной. Великий князь точно говорил этим: «Вы меня дурачить вздумали? Вот вам!» Горожане недоумевали, почему Ярослав Всеволодович прислал не того сына? Снова зазвучал вечевой колокол. На сей раз не по боярской воле. Мало того, народ собрался не на вечевой площади, а сразу двинулся через Волхов в Детинец к стенам Софии и палатам владыки. Просто кто-то крикнул, что бояре, позвавшие не того князя, укрылись в покоях владыки Спиридона. Собравшаяся толпа была настроена решительно. К ответу потребовали не только совет господ, но и владыку, чего раньше никогда не было. Это было уже даже не вече, а попросту бунт.

Кричавший не ошибся, действительно только что епископу Спиридону доложили, что в его покои пришли бояре, просят принять. Вздохнув, тот отправился к совету господ. Рослый даже при согбенной фигуре, Спиридон из-за давней болезни спины всегда ходил, опираясь на большой посох. Многие знали, что при всей кротости мог этим самым посохом и огреть примерно, потому глаза ослушников всегда следили, не вскинется ли вдруг владычья рука? Он остановил начавших подходить к руке за благословением бояр окриком:

— После! Не время!

Все притихли. Новгород уже был достаточно накалён, одна искра, и погорят боярские дворы, полетят боярские бороды. Это тот случай, когда вече правит, а не совет, его слушать придётся, и повернуть по-своему уже не получится.

— Что, сучьи дети, доигрались?!

Услышав ругательство из уст всегда сдержанного и следящего за своими словами Спиридона, бояре притихли, как набедокурившие мальчишки. Огрызнуться попробовал только Онаний:

— С кем говоришь, владыко? Мы боярский совет!

Но тот, не глядя, ткнул посохом в его сторону:

— Ты молчи! Ты своё уже сказал! Теперь вон готовы за стены Софии спрятаться, чтоб только бороды не порвали?! Зачем Андрея вместо Александра просили?

Боярин Лаврентий несмело возразил:

— Да то Колба, что во Владимир ездил, так неверно слова передал...

Вокруг закивали, хотя все прекрасно знали, что хитрость белыми нитками шита.

Владыко снова навис над советом:

— А вы так ли просили?! Не лгите!

Понял, что зря к совести взывает, те, кто стоял перед ним, почти все готовы совесть за деньги продать, купить и снова продать. Огляделся, ища нужные лица, потом ткнул посохом в некоторых, в том числе и посадника Степана Твердиславича, и велел:

— За мной идите! А вы, — обернулся к остальным, — здесь сидите, точно мыши в погребе, когда кошка рядом. Иначе я ваши бороды и зады спасать не буду!

Сказать, что у боярства полегчало на душе, значит не сказать ничего. Точно стопудовый камень свалился. Владыко Спиридон брал ответственность перед вече на себя. Боясь даже подойти к окнам, оставшиеся члены совета чутко прислушивались к тому, что происходит на площади перед Святой Софией.

Даже когда перед вечем появился сам епископ Спиридон, собравшихся успокоить удалось не сразу. Владыко смотрел на народ и понимал, что эти могут разнести не только палаты, но и крепостные стены, если будет надо. Поднял вверх руку с большим крестом, гаркнул так, что позакладывало уши у стоявших рядом:

— А ну молчать! Господин Великий Новгород, чего хочешь?

После мгновенного замешательства ответом ему было дружное:

— Невского!!!

Владыко спокойно выслушал единодушный рёв тысяч глоток и согласно кивнул:

— Согласен. Сам поеду просить князя Александра Ярославича Невского вернуться на княжение. Довольны?

Ответный рёв: «Да!» заставил вздрогнуть всех бояр, стоявших в ожидании епископа взаперти.

Владыко снова поднял свой крест:

— Новгородцы, клянусь, упрошу князя забыть обиды, какие ему нанесли. И вернуться в Новгород князем! Идите спокойно по домам.

Спиридон повернулся и направился в свои покои, гудевшая, как растревоженный улей, толпа стояла в нерешительности. К вечу обратился посадник Степан Твердиславич:

— Расходитесь, чего столбами стоять?

В ответ раздались тревожные голоса:

— А пойдёт ли Александр Невский к нам обратно?

Посадник развёл руками:

— О том не ведаю.

— Нижайше кланяться надо ему...

— И впрямь, обидел его город...

— Вишь, землицы под ловы пожалели!

— И кому?! Невскому!

Степан Твердиславич почувствовал, что ещё немного, и толпа отправится наказывать тех, кто обидел князя, а значит, тех бояр, что прячутся у владыки. Он постарался перекричать всех:

— Чего сейчас рядить-то? Вернётся Ярославич!

Замирить удалось с трудом. Когда через несколько часов крика совершенно осипший посадник, наконец, зашёл в палаты к владыке сам, тот встретил его смехом:

— Что, укатали они тебя? Надо было отдать боярские бороды на расправу!

Вдруг став серьёзен, Спиридон спросил:

— Со мной в Переяславль поедешь ли?

Степан Твердиславич и сам хотел бы, да вдруг подумал, что за это время мало ли что бояре натворить могут? Выслушав его заботу, Спиридон кивнул:

— Верно, хоть одна умная голова должна в этом клубке гадюк остаться. Найду кого с собой взять. А ты постарайся, чтоб другой князь, Андрей Ярославич, обиженным не остался. Это задача не легче.

— Да уж... — вздохнул посадник.


Боярин Колба спешил не в Новгород, из которого уезжал, а во Псков, что уже скоро год как под немцами. Что нужно боярину в чужом городе? Об этом знал только он сам.

Псковская земля, как и Новгородская, покрыта непроходимыми лесами. Множество ручейков и рек протекает по ней, вытекая из болот или в них пропадая. На самой широкой и полноводной, которую и прозвали Великой, стоит Псков. Великая впадает в Псковское озеро, соединённое широкой протокой Узменью с Чудским. Города подобны людям. У каждого города своя судьба. Псков — пригород Новгорода, а значит, должен жить по его Правде, по его воле. Но это уже давно не так, псковичи живут по-своему, и ни к чему хорошему это не привело. У Пскова, как и у его старшего брата Новгорода, нет главного — единства, бояре меж собой поладить не могут. А если даже в семье разлад, то такую семью можно легко побить или разорить. Псковские бояре во главе с посадником Твердило Иванковичем тайно снеслись с беглым князем Ярославом Владимировичем, который ими же и был изгнан, бежал и теперь жил у ливонских рыцарей, во всём им потакая. Князь-изгой мечтал вернуться в город на белом коне и отблагодарить приютивших его орденских братьев за хлеб-соль. Ярослав Владимирович в порыве благодарности подарил Дерптскому епископу всю Псковщину. Посадник Твердило Иванкович тайно снесся с князем Ярославом Владимировичем и магистром Ливонского ордена и пообещал им открыть ворота города, когда те подойдут.

Ещё когда князь Александр Ярославич только выслушивал славицы в свою честь после Невской битвы, в Риге магистр Ливонского ордена собрал совещание. Дитрих фон Грюнинген напутствовал предводителей Ливонского ордена и епископов Рижского, Дерптского, Эзельского, напоминая о безжалостности в отношении язычников — ливов, эстов и славян, особенно русских. А для этого сначала взять их крепости Изборск и Псков. Его поддержал Андреас фон Вельвен:

— Мы добьёмся этого своим мечом. Действовать надо без пощады, чтобы никто не посмел поднять оружие против рыцарского воинства!

Епископ Дерптский Герман фон Бекесговеде с сомнением возразил:

— Псков не одинок, за ним всегда стоял Новгород, а там сейчас сильный князь Александр. Его не подкупишь, как псковского посадника, и не переманишь, как Ярослава Владимировича...

Вице-магистр усмехнулся:

— Про князя Александра мы не забыли. Но ни подкупать, ни переманивать его не собираемся. Новгород не раз уже прогонял князей, даже его отца князя Ярослава Всеволодовича, которого вы так боитесь. Выгонят и этого.

Епископ на упоминание Вельвеном страха перед Ярославом Всеволодовичем явно обиделся, но постарался вида не подать, спокойно возразил:

— Насколько позволяют мне судить мои знания о положении вещей, Новгороду очень мил этот князь, пришло сообщение, что ему только что, после того как прогнал шведов, дали прозвище Невский. Такого не выгонят.

— Выгонят! — твёрдо пообещал Вельвен. — У нас в Новгороде есть свои люди, помогут, как и в Пскове.

— Пора! Или их возьмут под себя Батыевы воины. Жаль будет потерять таких работоспособных язычников! — усмехнулся магистр.

Сразу после этого ливонцы напали на Изборск и уничтожили его. Разграбив всё ценное, выведя из города лошадей и скот, ливонцы попросту подожгли город. Деревянный Изборск сгорел дотла, люди были убиты или угнаны в плен.

Псков содрогнулся от такого известия, вече требовало отправить помощь Изборску, хотя помогать уже было нечему. Но вече всё же решило ополчение собрать. Пять тысяч псковских ратников возглавил воевода Гаврило Гориславич. Как ни старались бояре во главе с Твердило Иванковичем отговорить от неразумного шага, псковичи не слушали. Посадник только предупредил рыцарей об ополчении, передав о нём всё, что смог.

Конечно, псковское ополчение, надеявшееся только на себя, ведь даже помощь из Новгорода не позвали, рыцарями было бито. Гаврило Гориславич убит, противостоять закованным в железо опытным воинам ополченцы не смогли. Восемьсот человек потеряли псковичи в той битве. Следом за Изборском ливонцы бросились к Пскову. Но даже неделя осады города, лишившегося многих своих защитников, ничего не дала рыцарям. Псков стоял. Рыцари разорили округу и добрались даже до Водской пятины. Снова и снова в Пскове собиралось вече, на котором бояре убеждали и убеждали горожан согласиться на предложения немцев. И пересилили, некому было встать против изменников. Псков открыл свои ворота врагу.

Вот в этот Псков ехал Колба к своему другу-приятелю Твердило Иванковичу, который и присылал к нему в Новгород. Андреаса, называвшего себя Андреем. Помог боярин Колба прогнать из Новгорода князя Александра Ярославича, а теперь помог ещё и призвать обратно не того. Он понимал, что Новгород может долго не выдержать и вернёт Невского. Потому торопился в Псков к Твердило Иванковичу и немецким наместникам фогтам, чтобы подтолкнуть рыцарей на Новгород, пока Александр туда не вернулся. Конечно, хотелось и получить награду за такую помощь тоже.

Колба предвкушал, сколько золотых монет зазвенят в его казне, а ещё ждал и себе места посадника, только уже в Новгороде. О таком стоило поговорить тайно даже от Твердилы, тот завистлив. Ехал боярин и ломал голову, как такое сделать. Получалось, что нужно очень спешно побывать во Пскове и даже в Риге, чтобы заручиться поддержкой магистра ордена. Но успеть вернуться в Новгород до подхода ливонского войска, потому как, взяв город, рыцари не станут смотреть, чей двор, сожгут и всё тут. Предстояло уговорить магистра не разорять Новгород совсем, просто перекрыть ему торговые пути и подвоз хлеба. Вспомнят новгородцы страшные месяцы недавнего голода и послушают разумного боярина Колбу, откроют городские ворота по примеру псковичей. Но для этого нужно, чтобы рыцари разорили владения не все подряд, а самых строптивых бояр, встали на нужных дорогах, а главное, успели сделать это быстро.

Чтобы ничего не заподозрили в Новгороде, боярин отправил домой послание, что занедужил от тяжких дорог и отлежится до тепла у своего приятеля Сидория в дальней веси, а по подсохшим дорогам прибудет обратно. Теперь он трясся в возке по заснеженной земле Псковщины и мнил себя великим стратегом. Где уж тут Онанию с ним тягаться! Этот глупец только и умеет, что кричать на боярском совете, горлом своё берёт. Конечно, у Онания владений не в пример больше, чем у Колбы, но это пока. И боярин ещё и ещё раз обдумывал каждое слово, которое скажет магистру, что попросит, в чём подскажет. Такого ценного человека как не поблагодарить?

Но жизнь повернула по-другому.

До Пскова он добрался просто, дорога знакома, езжена уже, от Волочка не пошёл по Мсте, а направился в обход Ильменя через Яжелбицы и Руссу прямо к Шелони и на Псков. К городу подъехали под вечер, боялся даже, что не успеют до закрытия ворот, уговаривай потом, чтобы пустили, могли заставить платить за неурочный въезд, а Колба очень не любил зря платить. Но они успели, въехали едва ли не последними. Боярин оглядывался, пытаясь понять, что изменилось в городе с приходом немцев. Особо ничего не замечал, только вон этих самых рыцарей то и дело встречал на улицах.

Колба поспешил ко двору посадника. У ворот его остановил незнакомый дружинник.

— Стой! Куда прёшь?!

Боярин разозлился, он так уже за дорогу прочувствовал себя желанным и долгожданным гостем, ценным человеком, что грубая реальность показалась просто оскорбительной.

— Это кто прёт?! Я к боярину Твердиле Иванковичу еду!

— Нельзя! — совершенно не испугавшись, заслонил собой ворота дюжий охранник.

— А ну зови кого посурьёзней! — потребовал Колба, решив, что пререкаться с каким-то рядовым воином не пристало.

Тот глянул на боярина и вдруг повернулся к нему задом, даже не удостоив ответом. Ворота, вернее, калитка в них, закрылись. Колба заколотил со всех сил:

— А ну открывай! Не то скажу боярину Твердиле, чтоб тебя посекли! Сегодня же в поруб пойдёшь!

Наверное, он долго бы барабанил, но тут откуда-то приехал сам посадник. Увидев колотящего изо всех сил по воротам Колбу, он не сразу и признал новгородского помощника, закричал:

— Эй, кто тут мои ворота рушит?! Сейчас стражу позову!

Колба, узнав голос посадника, живо обернулся, очень жалея, что тот застал его за таким занятием. И Твердило уже узнал Колбу, ахнул:

— Ты откуда это, боярин?

Своему хозяину стража открыла беспрекословно; входя в ворота, Колба со злорадством глянул на давешнего охранника, но тот и глазом не повёл. Спокойно закрыл ворота и снова встал рядом. Колба подумал, что, выйди он сейчас наружу и попробуй тут же вернуться — не пропустит.

— Ох и псы-охранники у тебя! Хоть бы сказал тать, что тебя нет в дому, я что, колотил бы, что ли?

Посадник оглянулся:

— Да не меня они хранят, в тереме и ливонские соглядатаи живут, к ним ни за что не пустят. Мне и то придётся объяснять, кого привёл.

Так и оказалось, уже на пороге терема их встретил новый человек, заступил путь, потребовал:

— Кто? Куда? Зачем?

Говор явно не псковский, значит, немец. Отчего-то Колбе стало неуютно в доме посадника. Его верного холопа в дом не пустили, лошадям овса не дали, так и оставили во дворе стоять. Худо приняли новгородского боярина в псковском детинце.

Выслушав речь новгородца, посадник почему-то поморщился:

— Да это они и без тебя знают.

— Что? — подивился Колба.

— Да всё, и про князя Александра, и про то, что Андрея звать поехал, и про то, что пора.

Колба почувствовал, что из-под ног уходит пол в покоях, где говорили. Значит, у ордена есть и без него свои люди в Новгороде? Кто? Неужто сам Онаний?! Это означало только одно — Колба магистру не слишком нужен и потому тугого кошеля с золотыми монетами не будет. А что будет? Он решил поговорить с посадником начистоту, попросить совета. Твердило усмехнулся, услышав о желании стать посадником от немцев в Новгороде. В Ригу ехать отсоветовал, мол, там тебя и слушать не будут, а в Новгород вернуться как можно скорее и, собрав пожитки, оттуда бежать.

— Чего?! — ошалел от таких речей Колба. — Я, наоборот, к магистру собираюсь.

Посадник уже пожалел, что не сдержался и посоветовал дурню от души, со своего опыта. Теперь разнесёт рыцарям, что посадник сказал: лучше ливонцам не доверять. Он забеспокоился за свою шкуру.

До утра новгородский боярин крутился на своём ложе, а псковский посадник на своём. Каждый думал о том, как теперь быть.

Утром отдохнувшие кони понесли боярина Колбу от стен Пскова по Великой, потом по льду Псковского озера, по Узмени в Чудское озеро, там до устья речки Эмбах и уж по ней до Юрьева, который немцы зовут Дерптом. Он уже знал, что сейчас магистр не в Риге, а именно там. Недалеко от протока Узмени, что соединяет два озера, возвышается остров Вороний. И впрямь столько одновременно взлетевших ворон Колба никогда не видел! Их карканье показалось предвестьем чего-то нехорошего, стало не по себе.

Уже весна, но санные пути ещё не закрыты, следов много, а едущих мало. В такое время да ещё в ледоход особо заметно присутствие человека — на снегу то тут, то там валялись какие-то обломки, видно саней, занесённая снегом шапка, ошмётки сена, даже конская подкова... Дорога по весне грязная, разглядывать её не хотелось, Колба закрыл глаза, продолжая раздумывать о предстоящей встрече с магистром, но теперь уже по-новому. Нет, он не даст оставить себя в стороне, если придётся, даже о посаднике Твердиле Иванковиче расскажет, о его вчерашних словах... Колба сделал вид, что не всё понял, но посадник больше ничего говорить не стал. «Опасается», — подумал новгородец и был прав.

Въехать на лёд Эмбаха не успели, сзади раздался окрик:

— Стой!

Их догоняли дюжие молодцы на крепких конях, поверх доспехов накинуты белые плащи с огромными чёрными крестами, от таких и захочешь, не уйдёшь. Но Колба уходить не собирался, вины ни в чём не чуя, хотя вокруг не было видно ни души. Его возница, наоборот, отчего-то забоялся:

— Боярин, как бы худым не обернулось...

Тот отмахнулся:

— Тьфу на тебя, накаркаешь!

— Да чего уж тут, — вздохнул возница, доставая из-под сена большой топор.

Его первым и убили, потому как обороняться одному от четверых вооружённых тяжело. Правда, и Ефим успел порубить одного, зато остальные живо вытрясли из саней боярина, раздели его, скинули в снег труп возницы и собрались было уезжать. Колба верещал, как поросёнок, которого режут. Один из нападавших повернулся к нему с досадой:

— Много кричать... мольчи... убить будем... — И уточнил: — Понять?

Чего уж тут не понять? Боярин прекратил кричать и попробовал доходчиво объяснить, что он едет к магистру, даже заявил, что по приглашению. Сначала рыцари замерли, но тут же расхохотались:

— Магистр, магистр... Я! Я! Будет ждёт... ждат... Конеч... Я! Я!

И тут же показали, чтоб снял шубу и шапку.

— Как это? — изумился Колба. Они что, не поняли? Ещё раз повторил о своей дружбе с посадником Твердилой Иванковичем и даже магистром. И тут он с ужасом понял, что не помнит его имени! Рыцарь с насмешкой смотрел на новгородца:

— Шуб снимать!.. Бистро! Шнель! Не то будет совсем плёх!

Вдали показались чьи-то сани, боярин обрадовался, показал на них татям, мол, смотрите, помощь идёт. Зря он это сделал, потому как, завидев вдали силуэты рыцарей, ехавшие явно придержали коней, а вот сами нападавшие заторопились. Перестав уговаривать, рыцарь попросту долбанул Колбу по голове, снял с него богатую лисью шубу, сдёрнул шапку и припустил коня вслед за своими навстречу новым жертвам. Те спешно разворачивали сани обратно к Пскову.

Смогли ли удрать, боярин не знал. Сам он очухался нескоро, подобрали следующие ездоки. Ими оказались простые псковские мужики, бежавшие из своей разорённой веси подальше от разбоя псов-рыцарей. Они обнаружили едва живого боярина рядом с убитым возницей и брошенными санями, подобрали, пожалев, уложили на свои сани, укрыли не дорогой шубой, а немудрёным тряпьём, и повезли через Чудское озеро подальше от испоганенной Псковской земли в сторону Копорья.

Псковский посадник ждал посланного вслед за новгородцем охранника с тревогой. Удалось ли догнать и сделать чёрное дело прежде, чем он рассказал ненужное магистру? Тот вернулся уже к полудню, но весть принёс чудную: лишать жизни боярина не пришлось, за него сделали рыцари.

— Как так? — изумился Твердило Иванкович.

— Попались их сани рыцарям, я даже и подъехать не успел. Побили их с возницей, боярина раздели и оставили лежать в снегу.

Посадник чуть недоверчиво прищурил глаза, а вдруг новгородский боярин сумел подкупить стража и всё же уехать?

— Побожись!

Страж побожился:

— Вот те крест, Твердило Иванкович! Как есть прибитый лежал в снегу и раздетый, без шубы.

— А чего ж не подобрал?

Глаза дружинника широко раскрылись:

— Зачем? Хотя и не так холодно, да ведь весь в крови был... Даже если и жив, то недолго протянет.

— Как жив?! — ахнул посадник — Так ты не знаешь, убит он или нет?!

Тот растерянно замотал головой:

— Не... не посмотрел... Но кровищи вокруг много, весь снег залит... Нельзя было подъехать, боярин. Тогда уж точно пришлось везти обратно в город.

И то верно, остановись у боярина этот дружинник, и пришлось бы спасать. Но и так тоже плохо, теперь вот думай, жив или нет проклятый Колба. Твердило, вздохнув, махнул рукой:

— Иди... Позову...


Утром он всё же отправил с ерундовым поручением дружинника в Дерпт, чтобы осторожно посмотрел, нет ли там Колбы. Три дня, которые прошли до его возвращения, для посадника Твердилы Иванковича были одними из самых тяжёлых. Немало седых волос появилось на его голове, а спать он совсем не мог.


Архиепископ Спиридон вздыхал: в его ли летах пускаться в столь дальний путь? Конечно, путешествовать зимой легче, чем летом, если зябко, укрылся волчьей или даже медвежьей полстью и сиди себе. Конным легче, но владыке верхом ездить не престало, да и не в силах уже.

От Новгорода завернули сначала в Юрьев монастырь помолиться на дорогу, хотя перед самым отъездом епископ долго стоял в самой Софии перед заступницей, прося помощи. Потом по льду Ильменя до Меты, по ней до волоков на Торжок и по Волге до дороги на Переяславль-Залесский. Архиепископ не один, сопровождали многие лучшие мужи Новгорода. Даже если и не позвал бы, всё одно — поехали. Но Спиридон осторожно подбирал людей, не князь Александр Новгород просил, а город его, потому нужны те, кто князю не противен. Владыко в который раз шёпотом обругал новгородцев, прогнавших Невского, и тут же перекрестился. Он не видел, что два дружинника, невольно услышавшие шёпотом произнесённые ругательства и заметившие движения руки архиепископа после того, из озорства принялись считать, сколько ещё раз Спиридон повторит такое. За поездку получилось много. Владыко и впрямь был очень рассержен на своих горожан.

Когда свернули с волжского льда на дорогу, ведущую в Переяславль, нашлись те, кто засомневался, а не надо ли сначала к великому князю Ярославу Всеволодовичу съездить, у него испросить старшего сына на княжение? Архиепископ объяснил, что с князем уже снесся, тот ответил, мол, сами гнали, сами и зовите.

Потрясения начались в Торжке. Конечно, новгородцы слышали о страстях Батыева нашествия, но одно дело слышать и совсем другое — увидеть воочию. Торжка будто и не было, татары разрушили городские бревенчатые стены, сожгли весь город, а жителей даже полонить не стали, перебили всех. Маленький Торжок, задержавший Батыеву рать и тем самым спасший Новгород, ещё лежал в руинах. Люди не стремились его восстанавливать, решив, что на пепелище при новой рати не позарятся, а уходить в леса с малыми пожитками легче. Люди больше не верили в возможность чьего-либо заступничества. Новгородцам горько было сознавать, что они не помогли своему маленькому пригороду в тяжёлую минуту. Теперь все понимали, почему так настойчиво просил князь Александр Ярославич отправить ополчение в помощь соседям.

Но не многим лучше было и далее. Города, в которых сильной княжеской властью поднялись новые крепостные стены, обживались быстрее, а вот такие маленькие, как Торжок и многочисленные веси, казалось, не восстановятся никогда. Но даже в испепелённой веси иногда встречалась вдруг избёнка с дымившейся трубой, показывая, что не все жители погибли, нашлись и те, кто спасся, не бросил родную землю, дедовы могилы. Новгородцы, знавшие от псковичей о жестокости псов-рыцарей, убедились, что и на юге враг не лучше. Их сердца сжимались от боли и предчувствия возможной беды. Только бы князь Александр Невский не отказался вернуться и защищать город! Умные, сильные люди безгранично верили, что только Невский сможет спасти и Новгород от вот такого же разорения.

Переяславлю новгородцы подивились — городок маленький и тихий, каково тут живётся их беспокойному и горячему князю? Они уже звали Александра только своим.

Владыке Переяславль понравился, прежде всего, заложенным Александровским монастырём. Значит, князь и здесь, вдали от всех, печётся о своей и не только о своей душе. Порадовался архиепископ и за обновлённые, заново освящённые церкви.

Ещё до того, как посольство добралось в Переяславль, к князю примчался свой дружинник с сообщением:

— Княже, к тебе из Новгорода едут... Сам владыко с многими...

— Зачем? — прищурил глаза Александр.

Дружинник чуть пожал плечами, он успел поговорить с теми, кто сопровождал владыку и остальных.

— Просить вернуться в Новгород.

Александр хмыкнул, княгиня едва сдержалась, пока дружинник был в трапезной, но, как только вышел, заявила:

— Не езди, Саша!

— Почему?

— Как же? Сами погнали, а теперь обратно просят?

— Новгород помощи просит, трудно им.

Княгиня даже пятнами пошла от возмущения:

— А ну как снова на вече тебя хулить, ругать станут? Снова погонят?

— На вече бояре хулили, а в Новгороде есть ещё и те, кто со мной на Неве со шведом бился, и их жёны и дети! Не один Новгород помощи просит, вся Русь.

— Что-то те герои за тебя стеной не встали перед боярами, не заступились. А Новгород не Русь! Всегда себя отдельно держали, помощи другим небось не давали, даже когда Торжок просил!

Это была правда, и оттого очень обидная. Князь ответил уже раздражённо:

— Не об чем речь вести, никого ещё нет.

Стараясь больше не спорить, он вышел вон.

А на княжий двор уже втягивались посольские сани, въезжали конные. Князь спустился с крыльца встречать. Владыко выбрался из своих саней последним, стараясь, чтобы остальные уже поприветствовали хозяина. Князь Александр стоял перед новгородцами в синем кафтане с атласным воротником и поручами, шитыми золотом, подвязан золотым поясом с четырьмя концами. Он был без корзно и без шапки, но зима уже заканчивалась, морозы отступили. Архиепископ Спиридон выбрался из своего возка, с трудом разминая затёкшие от долгого сидения ноги, поправил одеяние, стараясь не глядеть в сторону князя, и только потом подошёл к нему. Александр потянулся к руке за благословением, но владыко не дал, напротив, сам вдруг поклонился, несмотря на лета, поясно и объявил зычным голосом:

— Князь Александр Ярославич Невский, Господин Великий Новгород тебе челом бьёт, просит вернуться на княжение!

Александр всё же попросил:

— Благослови, владыко.

— Благословляю, сынок.

Князь пригласил в хоромы. Снаружи терем не слишком украшен, всё же не так давно восстановлен, Переяславль сгорел, как и остальные города Руси, но внутри владыке очень понравилось. Прежде всего, иконы в хороших окладах с золотом, жемчугами и каменьями. Истово перекрестившись перед каждой, сели.

— Гости дорогие, сначала обедать, а потом разговоры.

Спиридон усмехнулся:

— Мы боялись, что ты, князь, нас и на двор не пустишь, а ты потчевать зовёшь.

— Переяславль никогда законов гостеприимства не забывал... — чуть обиделся Александр.

— Ты, Александр Ярославич, не серчай, что неладно пошутил. С устатку я.

Князь украдкой успел шепнуть жене:

— Распорядись в поварне.

Та поморщилась, совсем не хотелось потчевать людей, которые недавно хулили и гнали её мужа. Передав распоряжение тиуну Лаврентию, она сказалась недужной и ушла к себе в ложницу. По княжескому двору и без напоминаний уже бегали приученные холопы. В дальнем углу ощипывали птицу, над кострами красовались на вертелах целые туши баранов, из поварни доносились дразнившие нос запахи пареного, жареного, хлебов, из кладовых и ледников приносились к столу запасы, в огромные ендовы наливали меды... А в стороне в огромных котлах булькала наваристая переяславльская уха. Кто же не знает снетков Плещеева озера? На всю Русь известны!

Владыко, несмотря не усталость и голод, возразил:

— Сначала о деле поговорим, князь Александр Ярославич.

Того немало смущало, что владыко в летах больших всё зовёт его по имени-отчеству.

— Слушаю, отче.

Архиепископ снова встал, поклонился поясно, с трудом выпрямившись, и произнёс:

— Князь Александр Ярославич, вернись княжить в Великий Новгород. Челом бьём.

— О том спрашивать прежде великого князя Ярослава Всеволодовича, моего отца, надо. Под ним хожу.

Владыке очень понравилось, что Невский не забыл сыновний долг, улыбнулся:

— С князем прежде всего снеслись, ответил, что сами гнали, сами и просить должны.

Спиридон сел, а князь всё стоял, высокий, тонкий, глаза серые, строгие.

— В Новгород вернусь, только если город волю мою выполнит!

И сразу заметил, как напряглись новгородцы. Вот в этом они все — и прощенье просить готовы, но ни под чьей волей ходить не хотят. Так и сказал:

— Не хотите под моей волей ходить, а придётся! — Не дожидаясь, пока в голос возмущаться начнут, добавил: — А воля такова: все раздоры и свары в городе прекратить! Ополчение собирать и вооружать, не чинясь и не споря. Под мою руку его отдать полностью, я решать буду, куда и когда вести, а не бояре!

Глядя на начавшие расплываться в улыбках лица своих боевых товарищей, князь вдруг усмехнулся:

— Вот немца из земли Новгородской погоним да побьём так, чтобы больше неповадно налезать было, тогда можете меня снова гнать!

Поопускали головы новгородские посланники, а владыко крякнул:

— Эк как ты нас! За дело, княже.

Но новгородцы были готовы выполнить все требования любимого князя.

После обеда, когда все разбрелись отдыхать, владыко позвал князя с собой:

— Ты посиди, а я говорить буду.

Александр присел рядом с полулежавшим архиепископом. Тот положил на руку князя свою сухую жилистую руку, покрытую желтоватой морщинистой кожей.

— Я тебя втрое старше, отцу твоему в отцы гожусь, потому, сынок, послушай меня. Не за Новгород сейчас прошу, за всю Русь. С юга Батыева рать налезает, а с запада немцы грозят. Псы-рыцари захватили псковские земли, уже и на Новгородчину долезли, Водскую пятину себе забрали. Следующий Новгород. Город только тебя в князья хочет и звал обратно тебя. Это бояре переиначили, Андрея позвав. Как думаешь, что прежде делать?

Александр ответил совершенно уверенно:

— На Копорье идти, оттуда немцев выбить. Из Копорья они округу под собой держат.

Больше всего владыке понравилось даже не согласие князя вернуться, а то, что он слушал и отвечал так, точно всё сказанное для него не было новостью, значит, знал и раньше, значит, есть у него связь с городом, значит, не бросил он мыслями Новгород.

Вечером, вернувшись в ложницу, Александр попрекнул жену:

— Чего ж не вышла к гостям?

Та фыркнула:

— Гости! Кто их звал?

— Ты что?

— Не ходи, Саша. Так ведь хорошо живём, спокойно, сынок вон растёт, да ещё будут...

Он попробовал объяснить, уже хорошо понимая, что бесполезно:

— Сашенька, я не просто князь, я воин, моё место с дружиной.

Княгиня поджала губки, раньше это действовало безотказно, но сейчас муж только вздохнул. Всё же, укладываясь, она чуть обиженно спросила:

— Неужто пойдёшь, Саша?

— Пойду! — отрезал тот, отворачиваясь на бок.

— Гордости у тебя нету! — вспыхнула княгиня и дождалась, назвал-таки её дурой!

От владыки не укрылось, что меж князьями разлад. Поинтересовался, Александр сначала ответил, что княгиня просто недужна, плохо беременность переносит, но потом честно рассказал, в чём размолвка. Спиридон вздохнул:

— Ты, княже, не серчай на неё. Её удел детей рожать да пестовать, не всем для мужей помощницами быть.


Потом он показывал владыке, что успел сделать в Переяславле. Подремонтировали, сколько смогли, церкви, освятили заново, чтоб духу в них поганого Батыева не осталось, стена крепостная новая выросла, куда крепче прежней, мост новый, пристань для лодок на Плещеевом озере, чтоб рыбакам не страдать... Это была, кроме монастыря и церквей, особая гордость Александра Ярославича. Он поспешил пристань не хуже новгородской сделать. Преуспел в том, леса вокруг столько, руби не вырубишь, потому не жалели. Богатая земля Переяславльская, пожалуй, богаче Новгородской будет. Одно худо — стоит город вдали от дорог, закрылся, заслонился от остальных лесами. Князь вздыхал, не помогли те леса от Батыя заслониться, не спасут и от других набежников. Он твёрдо знал, что против охочих до чужих жизней и добра помогают только меч да умение биться.

Снова зашёл у них разговор о том, чем грозит нападение немцев и чем они страшнее даже татар.

— Знаю, что Батыевы люди жгут и казнят почём зря всех, кто сопротивляется. Но они в веру свою не обращают. А для рыцарей все, кто не в их вере, поганые язычники, потому их или убить надо, или крестить по-своему.

Александр вздохнул:

— Знаю, что меня папа Григорий еретиком прозвал, велел первому голову рубить, если поймают. А хуже того, на костре жечь, как многих даже в Юрьеве и Копорье сжигали.

— Вот того и боюсь. Тяжёл гнёт насилия над телом, а над душой ещё тяжелее. Душу погубить, с чем человек останется?

— Отче, позволь спросить?

— Говори, сын мой, — Спиридон с лаской смотрел на молодого князя. Очень уж ему нравился Александр; если бы новгородцы сами не решили его заново просить на княжение, вышел бы на вече к вольному городу, сказал своё слово в защиту умного, хотя и молодого князя.

— Новгород готов ополчение собрать, со шведами вон как со мной бился, а Псков что же? Неужто им немецкого кнута хочется? Что же они так под рыцарей выю гнут?

— Тут не всё так просто. Псков от немцев крайний, у них Юрьев под боком, всё время помнить об этом приходится. Чуть что, мы пока дойдём, а немцы тут как тут. Есть такие во Пскове, кто лучше миром с немчурой жить стремится, чем рать держать. В том плохого нет, если бы на том и кончилось. Но не понимают глупые, что немец долго разговоры говорить не станет, немного погодя город под себя возьмёт, тогда и взвоют.

— Так что же, Псков рыцарям отдавать?

Над куполами собора с карканьем кружили вороны. Недолюбливал князь ворон, и чего им просто не летается? Казалось, бесконечное карканье предвещает какую-то беду. Архиепископ тоже поморщился на галдящих птиц:

— Вот разорались! Псков рыцарям отдавать нельзя, следующим Новгород будет.

Александр успел вставить:

— Ну уж этого им не видать!

— Хорошо бы, — усмехнулся Спиридон. — Но начинать, ты прав, с Копорья нужно. Сначала Новгородские пятины освободить. Водскую волость вернёшь, потом можно и за остальное браться.

Вороны угомонились, но стоило отойти, как разорались снова.


Долго засиживаться в Переяславле не стали, так можно и в распутицу попасть. Тем более, сначала отправились во Владимир-на-Клязьме. Вот Владимир оправился от беды быстрее, чем даже Переяславль, понятно, здесь великий князь Ярослав Всеволодович живёт.

Великий князь встретил строго, просьбе усмехнулся:

— Давно ли мне грамоту слали, чтоб не судил и судей не давал?

Архиепископ попросил примирительно:

— Не серчай, князь, на новгородцев. Виноваты, в том и каемся. Челом бьём отправить княжить Александра Ярославича.

— Его гнали? Его и просите! А князя Андрея Ярославича прочь погоните? Он перед вами в чём провинился?

Трудный вопрос задал великий князь владимирский, очень трудный. Хотят новгородцы Александра Ярославича, а княжит его брат.

— Князю Андрею Ярославичу мы уж сами объясним, он поймёт. Не обидим князя.

Ярослав Всеволодович повёл рукой:

— Александр, тебе решать.

Тот чуть задумался. Ждали новгородцы, несколько дней назад свою просьбу сказали князю, согласился, если отец не против, а теперь вдруг передумал. Вон как размышляет...

— В Новгороде князь Андрей Ярославич. Если ему будет нужна помощь, я помогу. А нет, так домой вернусь.

Ему совсем не нравилось, что придётся отбирать власть у брата, хотелось только помочь Новгороду. Конечно, князь Андрей обиделся и на новгородцев, и на отца, и на брата, который такой замечательный, что его требуют на княжение.

Как ни старался отец, великий князь Ярослав Всеволодович, чтобы не было у одного сына обиды на другого, не вышло. Эта обида через много лет принесёт беду Руси, приведя на неё Неврюеву рать.

— Жену с собой ли возьмёшь или у нас оставишь?

Не успел князь Александр ответить, как новгородцы вдруг вспомнили:

— Княже, мы для тебя терем Городищенский подновили! Вот ведь, за разговорами и забыли сказать!

Александр расхохотался:

— Ну, тогда поеду! В новый терем как не поехать?

Но не только молодая княгиня поехала вслед за мужем обратно в Новгород, и княгиня Феодосия тоже решила проведать могилу старшего сына.

СНОВА НОВГОРОД


ерем действительно подновили, хорошо сделали, стараясь для любимого Ярославича, но жить в нём князю было просто некогда. Радуясь, что вместе с ними приехала княгиня Феодосия, он оставил жену на попечении матери, а сам полностью окунулся в дружинные и ополченческие дела. Домой возвращался только поздно ночью, вставал и уходил с рассветом, как и привык. Александра видела мужа только спящим, не звал он её ясынькой, не гладил подолгу светлые волосы, не расплетал перед сном косы своими сильными, ласковыми руками, не нёс на ложе, а засыпал, едва голова касалась подушки. Тосковала Александра, ей стало казаться, что муж разлюбил, раз всё время дружине отдаёт. Понимала, что так надо, но ведь и раньше ополчением занимался и для неё время находил?

А князь и впрямь не только жену, но и самого себя на время забыл. Когда после возвращения впервые стоял перед горожанами на вече, сразу потребовал беспрекословного подчинения всего Новгорода делам дружины, иначе ни к чему и затевать. Город преклонил колено перед своим любимым князем, прилюдно прощения попросили. Князь Александр поморщился:

— Да не об обидах речь веду, как не поймёте?! Не хочу, чтоб под стенами Новгорода враг встал, тогда поздно будет. Не извинения мне ваши нужны, а воля ваша! Город крепить, дружину крепить, ополчение вооружать и учить!


К князю вдруг попросился новгородец. Вроде и незнаком, а что надо, не говорит. Но Александр велел пустить, кивнул, чтоб оставили одних, но гриди настороженно смотрели, не доверяли особо всяким пришлым. Князь велел:

— Говори, чего хочешь, быстро, не то мне некогда.

Тот поклонился, пусть не поясно, но достаточно низко, выпрямился, спокойно глядя в глаза Александру:

— Я не просто так без дела пришёл, княже. Тут такое... — Он привычно почесал пятерней затылок, не зная, с чего начать. Вроде всё обдумал, пока шёл, а вот оказался рядом с Невским и обо всём забыл. — Человек у меня лежит. — Наткнувшись на недоумённый взгляд князя, чуть споткнулся, но преодолел себя. — Подпоил я его, спать будет пока.

Александр уже понял, что человек пришёл не зря, но говорить, если ему не помочь, будет долго, до того же вечера. Решил помочь.

— А что за человек, где ты его взял? — И вдруг спросил другое: — Тебя как кличут-то?

Мужик совсем растерялся:

— Дык... Порей я... с Неревского конца...

— Что за человек тот, Порей?

Тот согласно кивнул, даже рукой себе помог, точно отвлекал его князь до сих пор, начал-таки говорить толково.

— Шёл к нашему боярину тут человек от... из Пскова. Да случайно мне попался, не успел, как и я, в ворота до заката, пришлось вместе ночевать на подводе. Вижу, что человек глаза прячет, спросил, куда идёт, сказал, что на наш конец, а сам там никого не знает. Я его подпоил, чтоб язык развязать, он кой-чего и сказал спьяну.

— Ну?! — Александру уже надоело выслушивать предысторию. Пора бы и к делу перейти.

Мужик снова полез в затылок.

— Княже, может, сам у него строго спросишь? Он скоро очухается.

— Где он у тебя?

— Да вон же в подводе лежит! — как бестолковому, объяснил мужик князю.

Тот усмехнулся:

— Тащи сюда!

Гриди помогли притащить совершенно пьяного и сонного человека. Тот ругался, требовал, чтоб оставили в покое, что ему надо к боярину Онанию, торопится по делу. Александр кивнул гридям:

— Окатите-ка водой, чтоб очухался скорее.

Хлюпая от обрушившейся на голову воды, незваный гость отплёвывался, продолжая ругаться.

— Ещё! — приказал князь.

Второй ушат привёл его в себя почти полностью. Но, раскрыв глаза, он тут же выпучил их от ужаса. И без объяснений было понятно, что испугался, увидев перед собой князя Александра Невского. Тот не стал терять времени даром, надо заставить говорить, пока не очухался совсем.

— К кому шёл?! От кого?! — Глаза князя вперились в глаза мужика. Тот попробовал отвести свои, но Невский не дал. — А ну смотри сюда!

В бок пришлого ткнулось острое железо, за волосы взялась жёсткая рука дружинника. А перед лицом всё так же было лицо князя с бешеным взглядом.

— Говори!

Не сумел отвертеться, сказал, что шёл к боярину Колбе от псковского посадника по поручению. Князь оглянулся на подоспевшего воеводу. Тот удивлённо пожал плечами:

— Да ведь Колбы нет в Новгороде...

— Ты о том ведал?

— Не-ет... — протянул псковский гонец.

— А что сказать должен был?

— Да я только передать, что, мол, поручение выполнено, в Пскове для него лавка открыта, пусть товары шлёт...

Александр долго смотрел на мужика, потом вдруг повелел... отпустить его.

— Домой вернёшься или здесь побудешь?

Тот чуть усмехнулся:

— Побуду, в себя же прийти надо. Не в обиду будь сказано, негоже гостей встречают в Новгороде...

— А ты гость ли? — усомнился Александр. — Ладно, зла не держи, вот тебе плата за обиду.

Подхватив кошель с монетами, брошенный князем, мужичок заторопился со двора. Остальные с удивлением смотрели на Александра, а тот повернулся к воеводе, показав глазами на выходившего в ворота псковитянина. Воевода чуть кивнул и тут же махнул, подзывая к себе дружинников.

Поздно ночью псковитянина притащили снова, но уже связанного и избитого. Воевода что-то долго говорил князю почти на ухо, кивая в сторону мужика. Александр кивал, потом подошёл к псковитянину и вдруг резко ткнул в живот. Тот согнулся от боли пополам. Воевода почти вцепился в руку князя:

— Убьёшь, Александр Ярославич!

Тот согласился:

— Убью!

Мужик разогнулся с трудом, рука у князя тяжёлая, а глаза смотрят зло. Ещё раз соврёт — не жить. Но ведь не врал он, только не всё сказал, князь же не спрашивал, к кому, кроме Колбы, должен зайти. Псковитянин решил так и отвечать, если спросит. Но Александр спрашивать не стал, понимал, что снова соврёт. Спросил воевода:

— Так к кому ты, кроме боярина Колбы, шёл?

Пришлось отвечать.

— К боярину Онанию.

— Зачем?

— С посланием от наместника Твердило Иванковича.

— Передал?

Мужик виновато опустил голову:

— Не успел...

Теперь спросил уже князь:

— Где оно?

Гонец полез за пазуху, достал тонкий лист пергамента, свёрнутый в плотную трубочку, протянул князю. Тот развернул, проглядел, выражение его лица менялось от откровенно злого до насмешливо-злорадного. Александр не стал говорить, что там, но аккуратно свернул пергамент и убрал себе в рукав.

— Жить хочешь?

Гонец быстро кивнул, на всякий случай косясь на княжий кулак.

— Понесёшь свиток боярину, как велено. Только если ему хоть словом обмолвишься, что у нас был, — убью! Понял?

Мужик снова закивал.

Воевода смотрел на князя, совершенно не понимая, что тот задумал. Александр не стал говорить, что в грамотке, потому пока только он и понимал, что надо делать.


Поздно вечером в ворота боярина Онания постучали. Сначала тихо, потом посильнее. На стук сразу отозвались несколько громадных цепных псов, стерегущих боярский покой. Лаяли они довольно долго, пока за воротами не отозвался злой сонный голос:

— Кого по ночам носит?! Чего надо?

— К боярину по срочному делу.

— Чего?! — возмутился голос по ту сторону высоченного тына. — Какие дела среди ночи?

Человек с улицы проговорил почти в щель забора:

— Из Пскова...

На собак тут же цыкнули, и калитка ворот приоткрылась:

— Заходи. Никто тебя не видел?

Псковитянин помотал головой:

— Нет, кажись...

По двору мотался огромный злющий пёс, но воле открывшего калитку подчинялся беспрекословно, отошёл в сторону и смотрел, готовый броситься и разорвать в одну минуту. Терем стоял уже совсем тёмный, только в одном из окошек едва теплился огонёк свечи. Впустивший псковитянина человек, видно, очень хорошо знал все закоулки дома, быстро повёл ночного гостя по переходам, светя, правда, только себе под ноги единственной свечкой. Псковитянин в полутьме едва не упал на ступеньках и не сшиб лбом низкую притолоку горницы, в которую в конце концов вошли.

— Постой тут! — приказал человек и исчез за дверью, унеся свечу. Псковитянин остался один в полной темноте. Он уже давно пожалел, что поехал выполнять такое опасное поручение, больше не хотелось никаких денег, лишь бы живым вернуться. И чего этим боярам не хватает? Вон у этого какой двор, сколько всего настроено, хоромины такие, что полгорода поместится, а всё мало... И их посадник Твердило Иванкович такой же. Жил бы себе и жил, так нет, с немцами связался, теперь дрожит за свою шкуру не только перед своими псковичами, но и перед рыцарями. Ни те, ни другие его шкуру в случае чего беречь не будут.

Псковитянин так задумался, что не сразу услышал, что по переходу кто-то идёт. Шли тихо, так же тихо распахнулась на обильно смазанных петлях дверь, в горницу шагнул высокий старик, следом за ним тот, что привёл сюда гостя. Он поставил свечу в глиняную подставу, чтоб не капала куда попало, поклонился и вышел.

Старик прошёл к стоявшей у небольшого окна лавке, сел, внимательно оглядел псковитянина и почти зло спросил:

— Ну?

Тот чуть замялся, потом ответил:

— Мне бы боярина Онания...

— Я боярин. Чего надо?

Видя, что псковитянин сомневается, он хмыкнул:

— Твердило, что ли, прислал? Давай сюда, что передал.

Всё так же неохотно псковитянин вложил в большую жилистую руку свиток. Боярин развернул, поднёс к свече, долго вглядывался. Псковитянин понял, что Онаний не слишком хорошо разбирается в грамоте, читает не споро. Глаза боярина вдруг блеснули из-под нависших бровей:

— Грамоту разумеешь?

Сам не зная почему, псковитянин вдруг отрицательно покачал головой. Почему-то ему не хотелось читать новгородцу написанное. Он никому не говорил, что грамотен, меньше знаешь, дольше живёшь, так любил повторять его отец. Даже посаднику Твердиле Иванковичу не сказал, может, потому и отправил его посадник с таким поручением. Если бы знал, что грамотен, не рискнул бы.

Боярин снова уставился в написанное. И вдруг псковитянин заметил, что он не читает, а просто разглядывает, причём не грамоту, а его самого. Онаний сидел так, чтоб в тени не видно было его лица. «Проверяет», — усмехнулся гонец. Пусть себе, только бы уйти отсюда скорее, даже в ночь, только подальше от бешеных псов во дворе и от злых глаз их хозяина. Не выдержав, гонец спросил:

— Отвечать станешь, боярин? Или я пойду?

— Куда? — хмыкнул тот. — Ночь на дворе.

Псковитянин вдруг разозлился:

— Так что, я до утра перед тобой столбом стоять буду?! Устал с дороги.

Колючие глаза снова принялись ощупывать его лицо:

— Где до самой ночи был? Небось давно в город пришёл?

— Нет, едва успел, чтоб ворота не закрыли.

— Всё одно, давно уже!

— А на твоём дворе что, написано, что он твой?! А хоть и писано было бы, я читать не умею.

— А как нашёл?

— Во Пскове рассказали, чтоб не плутал. Только одно дело не плутать днём, а совсем другое ночью. Боярин, я и правда пойду.

— У тебя есть кто в Новгороде?

Псковитянин помотал головой:

— Родных нет, а знакомый есть один. Может, найду... А нет, так где в другом месте переночую. Правда устал...

Наконец Онаний сжалился:

— У меня переночуешь, утром ещё расскажешь про посадника и то, как шёл.

— Кто шёл? — насторожился псковитянин.

— Ты шёл! — снова вперился в него взглядом Онаний.

«Ой-ой», — подумал гонец, но возражать не стал.

Утром, не успели поговорить, как вдруг загудел вечевой колокол. Боярин вскинулся:

— С чего бы?

Но поспешил, без него вече не должно пройти, мало ли что князь новое придумает. Стоило Онанию уйти, немного погодя во двор вдруг влетел княжий дружинник, за спиной ещё пятеро.

— Живо гостя, что ночью пришёл за боярином!

Верный пёс Гостята замотал головой: разве можно без ведома хозяина признавать, что был такой гость вчера:

— Какие гости, что ты?! Мы ночами спим, а не гостей принимаем.

Дружинник наступал грудью, оттесняя Гостяту к стене:

— А лгать княжьему человеку станешь, самого туда потащу! Говори, где тот гость!

— Ушёл, вот те крест ушёл! Да и был-то по ошибке, шёл к боярину Колбе, а попал к нам. Переночевать пустили, не гнать же ночью со двора? Но утром сразу и ушёл. У Колбы ищите. — Гостята был очень доволен придуманной ложью.

— Бога ты не боишься, тать поганый!

Чтобы отвлечь дружинника от опасной темы, Гостята сделал вид, что обиделся на татя. Но тут псковитянин сообразил, что теперь ему живым не уйти, если дружинники заберут его с собой, то, может, ещё и спасётся, а вот этот сморчок точно прикажет жизни лишить, чтоб не оставлять свидетеля. Осознав, что это его последняя возможность спастись, псковитянин крикнул в маленькое оконце клети, в которой просидел под замком всю ночь:

— Здесь я! Заперт только!

— Открывай! — показал на замок дружинник.

Гостята округлил, сколько смог, свои маленькие поросячьи глазки:

— Ах ты тать-душегуб! Его накормили, напоили, спать положили, а он ещё и в клеть воровать полез?!

— Открывай, открывай, — поторопил его дружинник — Князь сам разберётся, что за воры у тебя запертыми сидят и что за гости по ночам ходят.


К вечевому помосту, не спеша, подходили бояре, несмотря на тёплую погоду, в богатых шубах, шапках, с посохами. Важные... Перед ними расступались, Новгород город хоть и вольный, но боярство почитает, всё же у них власть повседневная, у них закрома новгородские. Конечно, чтят не так, как в других городах, в глаза не заглядывают и шапки не ломают, но и путь не заступают. Бояре идут!

А они шли нарочито медленно. В вечевой колокол зазвонили без их воли, по требованию князя. Хотя по уряду и князь может вече собрать, но мог бы хоть гонца прислать, сказать зачем. Так ведь нет, что о себе мыслит? Снова зазнался, воином мнит великим? Ничего, не впервой, обломают гордость-то.

На помост взошёл боярин Онаний в большой зелёной шубе, подбитой по тёплому времени собольком, даже такую же соболью шапку не снял, хотя по шее от волос уже струился пот; боярин почувствовал, что и на висках вот-вот потечёт. Было жарко, Онаний мучился и оттого злился всё сильнее. Следом за Онанием поднимались и другие — Никитий, Семён, меж ними посадник Степан Твердиславич, потом ещё трое. Остальные не пошли, нечего князю потакать. Онаний тоже досадовал на себя, не надо было идти. Но ему вдруг захотелось примерно наказать строптивого князя, выставить виноватым в ненужной тревоге перед народом, мол, мальчишка, зазвонил в вечевой колокол, с умными людьми не посоветовавшись. Боярин решил всё, о чём бы ни сказал Александр, объявить неважным, не стоящим их боярского внимания.

Потому, когда посадник объявил, что князь говорить станет, и сам Александр встал перед людьми, узкие губы боярина презрительно искривились.

— Господин Великий Новгород! Любишь ли ты предателей?

Вече замерло. О чём это князь? Кто ж предателей любит?

— Да или нет?!

— Нет! — гаркнули сотни глоток, дивясь княжьей причуде.

— А что делать с предателями?

Ответом ему были слова боярина Онания:

— Ты, княже, не во гнев будет сказано, для чего столько людей созвал? — Боярин повёл посохом, показывая на полную вечевую площадь. — От дел оторвал, в беспокойство ввёл? Вопросы ненужные задавать?

Усмехался как на дитя неразумное, показывал, что хотя и хороший воин Александр Ярославич, но молод пока, не научен вольный город уважать.

Но князь насмешке не смутился, спокойно ответил:

— Про то, нужные или ненужные вопросы задаю, потом решим. А предателей в Новгороде немало. Не знаешь ли таких?

Что-то кольнуло слева у боярина, стало чуть дурно, побледнел. Но, может, это от жары. Толпа уже с интересом следила за начинающейся перепалкой боярина и князя. Из людского моря раздались даже выкрики:

— Так его, князь!

— Потрепли-ка за бороду боярина!

Но выкрики быстро затихли, Онаний на таких даже глазом не повёл, без него соглядатаи справились, взяли на заметку, потом посчитаются. Никому не дано боярина даже словом обижать.

А князь вдруг показал на Онания:

— Господин Великий Новгород, боярин Онаний не просто против города выступает, ему без конца вредя, но и с немцами снюхался вместе с псковским посадником Твердило Иванковичем!

— Что?! — возмутился боярин. Получилось хорошо, если б не знал твёрдо, что лжёт, и не подумал бы. Но позади всех, так, чтоб Онаний не видел, уже стояли дружинники, крепко держа псковского гостя со связанными руками. — Ты, князь, говори, да такими словами не бросайся! Пробросаешься.

Глаза Александра Ярославича стали совсем насмешливыми:

— Так твердишь, что никаких известий от Твердилы из Пскова не получал?

— Нет! — решительно отказался Онаний.

— И этой ночью тоже?

— Я сплю ночами, — боярин решил отказываться от всего, даже если сюда приволокут гонца из Пскова, грамотка та уже сгорела, сжёг сразу же, как прочитал, как докажут? А князю он припомнит, за клевету можно строго спросить, это не на смерда голос подавать, боярина оклеветать дорогого стоит даже князю.

Так и есть, перед загалдевшим вече поставили ночного гостя; боярин подумал о том, как накажет Гостяту, отпустившего псковитянина.

Князь Александр снова поднял руку, призывая вече к вниманию:

— Боярину Онанию сегодня ночью вот этот человек принёс послание от псковского посадника-предателя Твердило Иванковича. Было такое?

Боярин вдруг подтвердил:

— Было! И что? Хоть он и предатель, а попросту попросил товару кой-какого.

Нашлись сомневающиеся, загалдели, что надо бы проверить. Князь кивнул:

— Хорошо, и где та грамотка, что тебе прислана?

— Какая грамотка? А-а... где про товар просит? Не помню, запропастилась куда-то. Ни к чему мне.

Глаза боярина встретились с глазами князя, и он сразу понял, что Александр всё знает. Но пусть докажет, грамотка сгорела, нет писаного, нет и доказательства! А гонец вроде и впрямь неграмотный. Да если и грамотный, и прочитал прежде чем принести, то всё равно не докажут, сгорела грамотка. Но серые глаза Александра стали вдруг стальными, а с лица сошла полуулыбка, голос загремел на всю площадь:

— А не эту ли грамоту ты сжёг, боярин?

Онаний метнулся к княжьей руке выхватить. Что за наваждение, он же сам жёг?! Но князь ростом не мал, да и руку сумел отвести.

— Не спеши, чего распрыгался, не молод уже. Прочесть или сам прочтёшь? — Александр усмехался, с удовольствием наблюдая, как лицо Онания становится всё белее и белее. — Я сам прочту. Или кто грамотный тут есть?

Из вечевой толпы сразу же откликнулись двое. Одного князь отвадил сразу, это боярский прихвостень, а второй уважаемый всеми купец Трифон показался ему годным. Купец громко прочитал то, что было написано на пергаменте, толпа взвыла. Посадник предлагал боярину открыть ворота немцам, как сделали это псковитяне, оговаривал условия такой сделки и просил срочно обсудить сроки!

— Смерть предателю!

— Убить такого мало!

— Жги двор онаньевский!

— Казнить предателя!

Князь поднял руку:

— Тихо! Верна ли печать на грамоте?

Купец кивнул:

— Да, посадника псковского.

Из толпы спросили:

— Откуда у тебя, князь, та грамота?

Александр довольно усмехнулся:

— Мне того гонца ещё вчера вечером привели. Я грамотку подменил, боярин и не заметил. Ему другую написали, а эту у себя оставили. Для того и пришлось ночью человека к тебе отправлять, чтоб ты к печати не приглядывался.

Онаний хватал ртом воздух, не в состоянии вымолвить хоть слово. А толпа внизу довольно ревела:

— Ай да князь! Хитёр, ничего не скажешь!

И снова:

— Смерть предателю!

Боярина казнили в тот же день, а его имение забрали городу. Сильно прибавила казна в одночасье. Александр смеялся:

— Всех бояр-предателей перевешаю, городу от того двойная польза будет.

А вечером пришёл к владыке спрашивать, не ошибся ли. Спиридон долго смотрел на Александра, потом спросил:

— Ответь честно, ты его казнил потому, что предатель, или счёты свёл?

— Потому что предал. А счёты? Не он один гнал, если на всех обижаться да со всеми счёты сводить, так зачем сюда и возвращаться было...

— Рад за тебя, князь.


Ополчение собралось быстро и много большее, чем против шведов водил. Призвались не только горожане, но и селяне, потому как хорошо поняли — придёт немец, пока под городскими стенами стоять будет, округу так пограбит, что если потом и побьют, то сёлам урон не скоро восстановить. Но это ополчение учить надо, их против псов-рыцарей не выпустишь, либо погибнут, либо побегут. Вот и заставляли селян с утра до вечера не стрелы метать, а секирами махать да мечами биться. Дела с лихвой нашлось всем, Новгород выделил такие деньжищи на вооружение ополчения, что кузнецы и мечники, щитники, латники, лучники... не успевали их отрабатывать. Да и сами мастера тоже цены не задирали, не для торга князь оружие заказывал.

Конечно, нашлись те, кто донёс ливонцам об усилении Новгорода, о возвращении его славного князя. Вскоре пришло известие, что те не слишком обеспокоились, мол, сказали:

— Пойдём и победим Александра и возьмём его руками.

Князь, услышав про такое, усмехнулся и, перекрестившись на купола Софии, попросил:

— Боже, рассуди спор мой с этим высокомерным народом.


Настал час, когда пришла пора выступать. Шли на Копорье, только об этом не кричали. Снова встали на берегу расшивы, готовые принять пешую рать, туда же погрузили и всё оружие конников, оставив только самое необходимое. На расшивы закатили и несколько потоков, чтобы бить каменные стены крепостей. Дружинники шутили:

— Никак снова свей на Неве стоят? А мы готовы их ещё раз бить, больно драпают хорошо!

От Копорья до Новгорода не так далеко по прямой, но это если прямо через непроходимые леса и непролазные болота. Можно по наезженным дорогам, но опять же зимой. Ждать зимы некогда, немцы подготовятся, к Копорью подойдёт помощь из Риги, тогда не взять. И князь решил идти в обход через Тосну, но так, чтоб никто не понял, куда идёт.

Копорье немцы взяли в прошлом году, князя в Новгороде не было, да если б и был, всё равно бояре шагу ступить не давали, сидел в Городище как на привязи, пока татары Торжок жгли. Ливонцы сначала одним броском захватили Водскую пятину Новгорода, потом через реку Нарову небольшое укреплённое Копорье. На очень хорошем месте стояло селение, близ залива, на перепутье важных дорог, и место высокое, выше всей округи. Немцы нашли самую высокую гору и, согнав местных жителей, быстро построили каменную крепость.

Оттуда сразу начали воевать округу. Скоро оказались захваченными даже Тесово и берега Луги. До Новгорода оставался один дневной конный переход. Потому, когда князь вдруг увёл дружину и ополчение по Волхову, его замысла не понял никто. Не Ладогу же из пороков громить? А князь беспрепятственно провёл своё войско по Волхову мимо Ладоги в Нево, оттуда Невой до Тосны. Дорога знакомая, год назад плавали. Но дальше к порогам не пошли, вдруг свернули по Тосне к верховьям и шли, сколько было можно. А потом снялись с расшив и направились лесом. Здесь болот уже почти не было, дорогу знали, потому под самое Копорье вышли быстро. Когда на дороге к крепости вдруг показались новгородские конные отряды, рыцари потеряли дар речи, но успели уйти и спрятаться за её стенами.

По обе стороны выстроенной меньше года назад крепостной стены стояли люди и думали. Немцы внутри высчитывали, как скоро придёт помощь от Риги, прикидывая, хватит ли провизии или надо экономить. А под стенами русичи думали, как сокрушить эту крепость.

Воевода Миша Новгородец смотрел на каменные стены и пытался понять, на что рассчитывает князь Александр Ярославич. Это не деревянный тын, какой пороки пробьют враз, крепость из камня. Пока они станут пробивать, за несколько дней из Риги придёт помощь рыцарям, вот тогда будет тяжело! А у пороков уже возились новгородцы. Миша услышал, как наставляет их Невский:

— Пороки не сдвигать и на пядь, бить и бить в одно место. Чем лучше будете попадать, тем скорее всё закончится.

— Княже, — не выдержал воевода, — да ведь стены каменные!

— Ну и что? Камень тот в прошлом году кладен, ещё и года нет, не укрепилась крепость-то. Не связались камни меж собой. Потому, если бить в одно место, а ещё лучше по скрепке каменной, то вывалится.

Князь перекрестился:

— Ну, с Богом! Давай!

Первый камень полетел в стену. Та как стояла, так и стоять осталась, только мелкие осколки полетели в стороны.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул князь Александр. — Вот так и бить без передыху. Одни устанут, пусть другие встают. Камня вокруг много, ровнять его не старайтесь, только не давать рыцарям покоя за стенами ни днём, ни ночью!


В прошлые ночи из кустов, что за крепостной стеной, доносились соловьиные трели, а теперь совсем другое. Герман пытался заснуть и не мог. Решил, что надо вспомнить что-нибудь хорошее, иначе, промаявшись вот так всю ночь, к утру он будет невыспавшимся и злым. За неумение спать в любых условиях Германа часто ругали, он и ночевал не со всеми вместе. Видите ли, швед Ларсен храпит, а Ульрих стонет и зовёт свою Матильду, чтоб почесала спину! Ну и пусть зовёт, если мешает, то почеши, он перевернётся на другой бок и заснёт. Герман возражал, что Ульрих, может, и заснёт, а вот он сам нет. Для хорошего сна нужно хорошее ложе и тишина.

— А женщина?! — утробно хохотал Ульрих. Он любую речь сводил на женщин. Но Герман сомневался, что этот боров получает хоть какое-то наслаждение даже от самого процесса, не говоря уже об ухаживании. Между ними однажды чуть не возникла большая ссора. Это из-за маленькой Бригитты, что разносила пиво в таверне Риги. Девочка была хороша, крепкая, как репка, с маленькими ножками и маленькой грудью. Ульрих, привыкший прибирать к рукам любую юбку, появившуюся рядом, тут же пустил в ход свои лапы. Девица споро увернулась и легонько стукнула его по голове пустым подносом. В другой руке у неё были целых четыре пустых кружки. То, как держала Бригитта кружки, не оставляло сомнений, что и они опустятся на голову приставалы. Но Ульрих был достаточно сообразительным, он попросту перехватил руку девчонки и тут же сцапал её за талию. На помощь к дочери бросился отец, но сладить с огромным пьяным Ульрихом было не так легко. Хозяин таверны кликнул вышибал, дюжие молодцы показались из-за двери, ведущей во внутренние комнаты, закатывая по ходу рукава. Герман понял, что сейчас будут бить, причём не только Ульриха, но и его тоже, сам отцепил приятеля от девчонки и потащил к выходу, убеждая, что девушка этого не стоит. Тот сопротивлялся:

— Стоит! Я знаю, что стоит! Я люблю таких, крепких и сладких! Не мешай мне!

Их всё-таки вышвырнули из таверны, но не слишком рьяно. А на следующий день Герман застал Бригитту вместе с Ульрихом прямо в его каморке! Здесь она совсем не сопротивлялась, даже мурлыкала от удовольствия. Ульрих махнул рукой, приглашая и Германа присоединиться. Того чуть не вывернуло; лезть к толстому, покрытому чёрной шерстью на груди и спине Ульриху было омерзительно. Когда он позже нелестно отозвался о Бригитте, мол, лезет в постель к кому попало, то едва не поплатился парой зубов. С тех пор Ульрих точно искал случай, чтобы попросту убить Германа.

Герман и Ульрих родственники и очень похожи своим положением. Они не последние в списке рыцарей ордена, но и даже не сотые, они предпоследние. На хорошие доспехи не было средств, но Герман умудрился скопить, отказывая себе во всём, а Ульриху повезло. Он пообещал жениться на дочери мясника из Риги, но только после того, как заслужит признание магистра ордена и захватит в бою большую добычу. Вряд ли мясник поверил пройдохе, но его дочь уж очень хотела быть женой видного рыцаря, и будущий тесть дал Ульриху денег на доспехи. Начинающий рыцарь больше занимался женщинами, чем боевой учёбой, и ему грозило простое изгнание. Для себя Герман решил, что сделает всё, чтобы стать настоящим рыцарем, добыть в бою славу и достаточные средства к существованию. Он даже завёл себе оруженосца, рыжего бездельника и попрошайку, вечно заспанного и всклокоченного, от которого толку не больше чем от колоды в углу двора, оставшейся от предыдущего хозяина. Всё равно они, конечно, проигрывают против многих, их даже отправили подальше с глаз магистра сюда, в крепость, которую русы успешно разрушают.

Бух! Бух! Бух! И так весь вечер и всю ночь. Эти русы не спят, что ли? У Германа уже трещала голова, а их, как они там зовут? пороки? всё били, били и били, не давая не просто заснуть, но и подумать о чём-то спокойно. Герман ворочался, засовывал голову под большое количество всякой рухляди, но от ударов содрогалась не только стена, казалось, сама гора, на которой стоит крепость, и та ходуном ходила. Часть камней летела в ворота, если так пойдёт, то к утру и от ворот ничего не останется. С другой стороны камни точно попадали по одному и тому же месту стены, там появилась трещина. А помощь за день вряд ли прибудет.

К рассвету в сердце Германа постепенно заползла тоска. И вдруг показалось, что больше не бьют, даже обрадовался, но, видно, рано. Русы просто подбирали камни, следующий попался очень большой, он так грохнул, что задрожала уже не только стена, но и всё вокруг. Со стороны осаждающих раздались довольные крики. Герман только успел подумать: «Ну, вот и всё!».

И оказался прав. Следующий камень провалил не устоявшуюся до конца каменную кладку. Все, кто мог, выскочили из домов. В стене зияла огромная дыра, причём подходить к ней было опасно не только из-за летевших теперь уже чуть левее камней, а потому, что сверху продолжало обваливаться.

Русы в пролом не ринулись, как их ожидали, но и высунуться не дали, навстречу смельчакам полетели тучи стрел. Положение нелепое, в крепостной стене дыра, но враг не наступает, по воротам продолжают бить пороки, ни в пролом, ни даже просто на саму стену не поднимешься, тучами летят стрелы. Сидят рыцари в крепости, как крысы в клетке, ни сбежать, ни огрызнуться.

Князь Александр с вечера стоял, внимательно наблюдая за разрушениями, которые производились камнями из пороков. Медленно, но верно каменная стена поддавалась. Если так пойдёт, то к утру рухнет. Он показал воеводе:

— Смотри, как только появится первая трещина, вели две пороки двинуть чуть левее, эти две пусть добьют здесь. А начнёт рушиться, сразу перевозите пороки на ту сторону и тут же начинайте бить. Поддадутся ворота, все пороки переместить в одно место.

Глядя на потных, уставших новгородцев, без устали таскавших здоровенные камни, он добавил:

— Людей замени, не то к утру тут и останутся, а мне все свежие нужны.

— Мыслишь, княже, что падёт крепость до утра?

— Крепость нет, её ещё воевать надо, а вот стена да. Не успела устояться, слабо скрепили.

Так и произошло, к рассвету уже была огромная трещина, которая с первыми лучами солнца разбежалась в разные стороны, раздался грохот, и в крепостной стене, которой так гордились немцы, образовалась огромная дыра. Воевода едва успел закричать «Стой!» первым рванувшим к крепости. Новгородцы недоумённо оглянулись, почему бы не влететь в крепость с лёту? Но Миша помнил приказ князя только не дать выйти наружу и малой части немцев. Возле пороков сразу же показался князь, он не любил спать долго, обычно поднимался до света. Потому и был на ногах. Оглядел разрушения и довольно кивнул:

— Хорошо. Немного погодя пойдём брать.

— А почему не сейчас?

Александр хитровато заблестел глазами:

— А сейчас они нас ждут, изготовились. А мы ещё где порушим, пусть мечутся и думают, откуда мы пойдём.

Солнышко уже поднялось, а пороки всё делали и делали новые дыры. Только когда проломов стало достаточно, князь скомандовал:

— Пора!

Конечно, рыцари, хотя и не были защищены самыми тяжёлыми латами, как обычно на турнирах или в больших боях, но сопротивление оказали сильное. В разваленной крепости они старались отдать свои жизни дороже. Новгородцы штурмовали крепость яростно, но так же яростно защищались ливонцы.

Герман спокойно вернулся в дом, надел латные доспехи, не слишком сильные, но достаточно хорошо защищавшие, взял копьё, меч и вернулся обратно. Одно плохо — в этих латах ни в коем случае нельзя падать, не поднимешься. Но Герман падать и не собирался. Оруженосец, помогавший облачаться, попробовал сказать, что не стоит надевать полную защиту, не на коня же рыцарю, и получил такой удар железным кулаком в скулу, что согнулся, поддерживая челюсть, и куда-то уполз. Больше рыцарь его не видел. Да и не жалко, парень из местных, если слуга позволяет себе что-то говорить хозяину, от него добра не жди. Герман хорошо помнил поговорку, что собаку, подавшую на хозяина голос, попросту убивают.

На дворе уже бились. Всё так же не торопясь, он задвинул забрало шлема и сразу поднял его снова. С опущенным ничего не видно по бокам, да и с поднятым тоже не очень. Двигаться в полном облачении и впрямь было тяжело. Вдруг сзади его кто-то постучал по броне:

— Эй! Ку-ку!

Герман резко обернулся, но быстро двигаться в латах невозможно, в них можно только воевать, сидя на сильной лошади. Причём, если уж упал, то будешь лежать, пока не поднимут. Здесь помогать некому, приходилось рассчитывать только на себя. Русич крутнулся ещё быстрее и снова постучал об латы:

— Повернёшься ты или нет? Биться будем?

Герман немало времени провёл в русских городах, последние месяцы во Пскове, потому понимал, что говорят, и смог даже ответить. Он ответил: «Будем!» и сделал возможно резкий поворот. И тут же полетел наземь, споткнувшись о подставленную ногу новгородца. Обливаясь потом и трясясь от злости, Герман барахтался, как перевёрнутый на спину жук, не в силах подняться. Новгородец от хохота аж присел, но потом решил не тратить попусту времени, стукнул рыцаря со всей силы чем-то тяжёлым по шлему, так, что забрало опустилось само, выдернул из его ослабевших рук меч и посоветовал:

— Лежи тихо, может, в живых останешься.

Убивать глупого беспомощного рыцаря, только что сучившего ногами в попытке приподняться с земли, было даже совестно. Хотя он Никоню не пожалел бы, встреться один на один. Новгородец решил обязательно рассказать всем, как легко можно одолеть тяжёлого рыцаря, достаточно подставить ему подножку. Если упадёт, то сам не встанет.

Следующий оказался умнее, он не стал крутиться и начал действовать мечом так, что Никоня понял — ещё чуть, и последний миг ему обеспечен. На помощь пришёл ладожанин Хотень. Подойдя к рыцарю сзади, он попросту тюкнул того по ведру на голове дубиной. Немец просел на негнущиеся от избытка железа ноги, опустился на колени, но дальше не упал. Осознав, что тот сейчас придёт в себя, теперь уже Никоня опустил ему на голову здоровенный камень, видно выпавший из стены. Получилось громко и убедительно, больше немец не дёргался, лёг, как получилось, и затих.

— Спасибо, — поблагодарил Никоня Хотеня. Тот только кивнул:

— Вдвоём сподручнее, их по башке бить хорошо, один отвлекает, другой сзади лупит чем тяжёлым.

Сговорившись, они свалили таким образом ещё с десяток закованных в латы бедолаг.

При взятии крепости не так много рыцарей погибло, многие лежали, как и противники Никони и Хотеня, оглушённые и не способные подняться самостоятельно. Князь приказал вытащить всех прямо в латах на поляну перед бывшей крепостью. Глядя на груду железа, под которым всё так же нелепо барахтались рыцари, он презрительно поморщился:

— Ещё хотят нас взять! Железом распорядиться с толком не умеют! Столько перевели зря!

Потом была казнь предателей из числа чуди и води, их повесили на остатках ворот крепости. Трое кричали и просили помиловать, обещая князю служить, не щадя живота своего. Александр Ярославич поморщился:

— Если одних предали, то и других предадите!

Вытащенные из лат рыцари выглядели жалко, они стояли, прикрывшись сложенными руками и со страхом озираясь вокруг. Дело в том, что новгородцы пошалили. Велено было раздеть — раздели. Догола. Сняли не только латы, но и всё остальное. Князь с воеводами сначала долго смеялся над такой шалостью взрослых людей, а потом Невский вдруг велел их везти в Новгород, чтоб там отпустить.

— Почему?! — возмутились все, кто слышал.

— У них в плену дети псковитян, взятые в залог. Погубим этих, побьют тех, а их же обменять можно будет. Пусть идут, железо мы им не отдадим, да, пожалуй, и одежду тоже.

Потом, немного остыв, велел какую одежонку всё же дать:

— Чтоб не пугали окрестных девок своим видом.

А крепость снесли совсем, оставив только ворота с болтавшимися на них изменниками другим в назидание. Князь очень не любил предателей, просто ненавидел. Помощь из Риги так и не подошла, видно, узнав, что новгородцы уже разбили крепость, немцы решили не связываться.

На обратном пути выбили рыцарей из Тесова и побережья Луги. Для тамошних гарнизонов нападение тоже стало неожиданным. Уж если и ждали русских, то совсем не со стороны Копорья! Наблюдали за той стороной, в которой Новгород, а не за той, где крепость, которую немцы для себя построили!

Водская пятина была освобождена от немцев-рыцарей. Князь и дружина с победой возвращались домой.

Снова звучало «Слава Невскому!», а люди окончательно уверовали в то, что с их Ярославичем можно хоть весь свет идти воевать. Хитёр, умён без меры и в рати удачлив. В походе снова почти не было погибших, да и раненых немного. Новгородцы качали головами:

— Вот тебе и Копорье... Крепость, какую никому взять невозможно! А наш Невский пришёл и взял!


Наступило лето, просохли дороги, ярко светило солнышко, казалось, что нигде в мире нет ни войны, ни беды, ни разора...

Закончился поход, можно бы и отдохнуть, но князь отдыха новгородцам не дал. Снова собрал вече, снова говорил о том, что, пока Псков под немцами, угроза не исчезла. Копорье это не всё, просто проба сил. А побороть немцев своей дружиной невозможно, слишком сильны.

Нашлись те, кто в ответ кричали:

— Видели мы, князь, этих железных жуков! На спину перевернёшь и будет лежать, пока кто не поднимет.

Александр нахмурился:

— Не то говорите! Мы с немцем ещё и не встречались. Копорье не в счёт, там настоящих рыцарей не было. Если рыцарь на коне да с оружием, его попробуй скинь! И конь тоже закован. Бить можно, но, как в Копорье, больше не получится.

— Почему?

— Потому как нас теперь всерьёз принимать будут, а раньше и признавать не хотели.

Кто-то хмыкнул:

— Выходит, сами себе подгадили?

И тут новгородцы увидели, как князь умеет злиться, Александр Ярославич сгрёб болтуна железной рукой, поднял над землёй и, держа на весу, строго спросил:

— Ты там был?!

— Нет, — съёжился под страшным княжьим взглядом мужик. — Прости, княже, сболтнул.

— Ах, ты сболтнул?! А побейте-ка его те, кто Копорье брал и с рыцарями бился, — Александр попросту швырнул болтуна в толпу.

Того просто затоптали, едва выжил. После стороной обходил не только вечевую площадь, но и всю Торговую сторону. Но большинство запомнили твёрдую руку князя, державшего столько времени на весу немаленького мужика. Друг другу передавали:

— И ведь рука не дрогнула, пока держал!

Пока сын ходил на Копорье, княгиня Феодосия каждый день приходила к могиле старшего сына Фёдора, уговаривая того помочь брату одержать победу и вернуться живым и невредимым. Она подивилась, что могила всегда ухожена, а однажды встретила возле неё свою несостоявшуюся невестку. Ефросинья, бывшая невеста князя Фёдора, которая после его внезапной смерти ушла в монастырь, часто наведывалась сюда. Она и следила за могилой.

Княгиня и монахиня Ефросинья подолгу теперь беседовали и о Фёдоре, и о князе Александре, и о его жене княгине Александре. Феодосия не знала, стоит ли рассказывать монахине о неладах в княжьей семье, но однажды не выдержала и проговорилась. Та пожалела молодую княгиню:

— Если бы сейчас вернуть моего Федю, держала бы его при себе и лелеяла, никуда бы не отпустила, ни в какой поход.

Княгиня Феодосия подивилась, сама молода была, но чтобы так князя держать?.. Ох, эта молодёжь, привычно вздохнула женщина. Старшим всегда кажется, что сами они в молодости были совсем другими, лучше, чище, достойнее.

Как-то с ней на могилку отправилась и молодая княгиня, но Ефросиньи в тот день не было, занедужила чуть. Потому две женщины так и не встретились.

Зато стали ходить слухи, что могила Фёдора исцеляет. Нашлось уже несколько человек, утверждавших, что останки князя помогают, например, детям при падучей... К ней началось паломничество, с каждым днём всё большее. Пополз слух, что оба брата исцеляли самим своим прикосновением, только старший умер, потому и к могиле ходить хорошо, а младший и сейчас исцеляет.

— Как это? — изумился князь Александр, впервые услышав такое. И тут же вспомнил, как недавно несколько женщин попытались подтолкнуть к нему своих детей, чтоб хоть коснулся! Этого ещё не хватало! Запишут его в целители, не то что по Новгороду, по собственному двору не пройдёшь!

Княгиня-мать развела руками:

— Саша, а ведь ты и впрямь исцеляешь, не ведая о том...

Сын даже рассердился:

— Что вы выдумываете?!

И в тот же день отправился к владыке. Спиридон приходу молодого князя обрадовался, не говорили с самого возвращения из Переяславля. Архиепископ был несказанно рад, услышав о победе в Копорье. А про исцеление ответил просто: если тебе люди верят, значит, и целить можешь. И могила Фёдора тоже исцеляет, об этом уже все говорят. Видно, князь святой был.

БЕДА С ЗАПАДА


еперь уже все знали, что пойдут на Псков. И то, пора псковичей из неволи вызволять. Хотя сами же в неё и забрались, но жалко, свои всё же.

Кузнец Пестрим который день не выходил из своей кузницы, даже спал там же. Жена носила ему и подмастерьям обеды, стояла, жалостливо подперев щёку кулачком, качала головой и уходила обратно. Не до сна и отдыха было, все другие работы позабросили после того, как князь Александр Невский на вече сказал, чтоб к походу на псов-рыцарей готовились. У подручного Пестрима руки обожжены, молот держать не может, так чуть не локтями хоть мехи раздувает, только бы в стороне не стоять. Давно такого единодушия в Новгороде не было. На вече о том, что Новгород пока миновало, рассказывали и те, кто в Низовские земли ездил, и те, кто от немцев на Псковщине едва спасся. По всему выходило, что враг со всех сторон у ворот. Одного прогнали, другие налезают. Верно, решил Ярославич, бить надо так, чтобы вдругорядь неповадно было. Когда в доме пожар, то не до ссор. А кто против будет, того вече решило и впрямь казнить смертью лютой. Боярские прихвостни сначала не поверили, потом двоих болтунов повесили на воротах, долго их трупы болтались, пока самим горожанам не надоели, все ненужные разговоры сразу прекратились.

Между двумя домами Пестрим вышел во двор чуть передохнуть, уж больно жарко. Только присел на большое бревно, тут как тут Никоня, давний его друг-соперник. После боя со шведами, когда один другого спасали, ближе братьев родных стали. Никоня присел, посмотрел на солнышко, потом наклонился к кузнецу:

— Слышь, Пестрим, я чего узнал?..

— Ну? — покосился на известного болтуна кузнец. Сейчас что ляпнет, не будешь знать, верить или нет. Так и вышло.

— Дружинники меж собой говорили, князь-то наш Александр Ярославич во Владимир уезжает...

— Ты что?! — выпятился на него Пестрим. — Быть того не может!

Никоня резво перекрестился:

— Вот те крест!

Подумал и перекрестился широким крестом, чтоб уж совсем без сомнений было:

— Клянусь, сам слышал! Едет завтра ли, сегодня ли во Владимир.

Кузнец почти вскочил:

— Снова бояре собаки, дышло им в бок, напакостили! Ну никак не могут жить спокойно. — Заорал во всё горло: — Чего ж мы сидим?!

— А что мы можем? — уже испугался своей осведомлённости Никоня. Он просто услышал, как один дружинник прощался с женой, говоря, что уходит с князем Александром немедля во Владимир, а второй поддакивал, мол, идём.

— Народ поднимать надо! Пусть Ярославич сам скажет, если что не так, пусть виновных бояр назовёт, мы им бороды-то повытаскаем, не посмотрим, что знатные, без штанов вдоль Волхова гулять будут!

На зычный голос Пестрима во дворе мигом собрался народ. Стали требовать вече собрать, но кузнец вдруг запротивился:

— Что вече? Пока его соберём, пока бояре речи держать станут, время упустим. Уйдёт князь, как есть уйдёт!

Нашлись такие, что тоже слышали о Владимире. Пестрим и остальные на них чуть не с кулаками:

— Почему молчали?!

Стали советоваться, что делать. Решение пришло вмиг:

— Идти в Городище, самим от народа просить Александра Ярославича не покидать Новгород. Не может Невский вот так город бросить! Нет, не может!

— Живым щитом на пути встанем, не отпустим князя Александра Невского из Новгорода!

— Лучше бояр всех, противных ему, погоним!

— Пусть только скажет, кого...

Хорошо, что никто из бояр да онаньевских прихвостней по пути не попался, не то не сносить им головы, забили бы.

К людям, шагавшим в сторону Городища, присоединялось всё больше и больше горожан. К самому княжьему двору подошли уже такой толпой, что и веча не надо, все здесь. Только бояр не было, да их никто и не звал.


В трапезную, где заканчивала обед княжья семья, вошёл встревоженный гридь. Князь поднял голову:

— Что?

— Там, княже, от Новгорода толпа ко двору подходит. Велишь запереть ворота?

— От Новгорода? Нет, впустите.

О господи! Что ещё случилось? От этого города всего ожидать можно, вчера готовы были подчиняться княжьей власти, а сегодня и погнать могут, с них станется. Александр заторопился во двор.

В ворота и впрямь входили новгородцы, оттеснив стражу, не рискнувшую сопротивляться многому числу людей. Заполонили уже всё пустое пространство, но ещё шли и шли. Последние так и остались за воротами. Александр стоял на верхней ступеньке крыльца в тёмно-зелёном кафтане почти без шитья, ведь собирался в дорогу. Он был без корзно и шапки. Новгородцы остановились в шаге от крыльца, но не кричали, не требовали, наоборот, вдруг заломили шапки. Князь спросил первым:

— С чем пришли?

Передний рослый мужик, Александр вспомнил, что это кузнец со Словенской стороны Пестрим, попросил:

— Дозволь, княже, слово молвить?

— Говорите, — подивился такой обходительности Александр. Если и выгоняют, то странно, уж больно ласково. Слуга успел подойти, ловко накинул корзно и закрепил его на правом плече красивой золочёной фабулой, подал в руки шапку, отделанную соболем.

— Ты, княже, не в обиду будет сказано, из Новгорода ехать собираешься?

— Еду, — продолжал изумляться Невский.

— Княже, Александр Ярославич, не бросай Новгород! Ежели тебя бояре обидели, только скажи, мы их за бороды сюда притащим.

— Да не бросаю я!

Пестрим недоверчиво переспросил:

— Так ведь едешь из Новгорода?

И тут двор услышал раскатистый хохот новгородского князя:

— Еду! Только за помощью. Великий князь Ярослав Всеволодович обещал, вся Низовская земля поможет. И суздальские полки пойдут, и князь Андрей переяславльскую дружину приведёт. Решил сам съездить посмотреть.

Пестрим снова попросил:

— Александр Ярославич, не бросай Новгород, не сироти, Христом Богом просим. Если повинен пред тобой кто будет, прямо народу скажи, любого на берёзе вздёрнём, если за дело. Челом бьём.

— А чего ж вы все пришли, могли кого одного-двоих прислать? — Невский просто не мог дольше молчать, а что сказать, не знал.

— Да мы решили тебе заслон людской поставить, чтоб уехать не смог.

У Александра перехватило горло так, что и слова не вымолвить. Едва себя пересилил, чуть хрипло велел:

— Ступайте. Скажите в городе, по делу еду. Вернусь скоро.

Новгородцы передавали друг дружке:

— За помощью князь едет...

— Не оставляет Новгород...

— Не осиротеем...

Попятились, так и выходили со двора спинами, казалось кощунственным повернуться к любимому князю спиной. В нешироких воротах толпились довольно долго, но Александр ждать уже не стал. Обернулся. Сзади стояли мать, жена, тысяцкий и ещё много кто. Княгиня Феодосия улыбалась, едва сдерживая слёзы счастья:

— Саша, любит тебя Новгород.

Тот смущённо отмахнулся:

— Любят, пока нужен.

Но и его глаза тоже блестели от непрошеной влаги. По лицу жены невозможно было понять, о чём думает. Бледна, видно, снова мутит, только хотел спросить, как она, тут вмешался тысяцкий:

— Ехать, княже, пора.

Александр кивнул:

— И то верно, припозднились.

Круто развернувшись, молодая княгиня ушла к себе в ложницу. Со всеми говорил, только не с ней! Было до слёз обидно, все его любят, всем он нужен, а про них с сынишкой да будущим ребёнком словно забыл.

Нет, князь забежал попрощаться, подхватил на руки Васеньку, поцеловал в обе щеки, потом обнял Александру, тоже трижды поцеловал:

— Жди, не на рать иду, вернусь скоро. Не беспокойся и себя береги.

И убежал. А раньше всё «ясынька, ясынька»... Княгиня уже ненавидела Новгород, забиравший у неё мужа, ненавидела его походы и дружину, его бесконечные дела.

Заметив покрасневшие глаза невестки, княгиня Феодосия поспешила поговорить с ней:

— Сашенька, тебе не простой муж достался. Он воин, его место в дружине, не кори, что подле тебя на лавке не сидит. Не всем дано спокойно жизнь прожить, есть такие, что и минуты не могут без дела. Тебя он любит, только улыбнись почаще да приласкай, вот и будет вам радость. А то он далече уехал, а ты ровно и возвращения не ждёшь. Вспомни, как на шведа в поход провожала, любо-дорого глядеть, все обзавидовались.

Молодая княгиня поморщилась, тогда и князь по-другому с ней разговаривал, а вчера вон дурой назвал. Постепенно свекровь вытянула из неё всё. Услышав, ахнула:

— Да что ж это? Я ему попеняю! Такую разумную жёнку дурой звать?

Но себе подумала, что так и есть, к чему даже свекрови такое рассказывать? Лучше бы пыталась понять мужа.

— Доченька, князь Ярослав Всеволодович, бывало, по неделям и в ложницу не заходил, всё недосуг было, засыпал, где сон застанет. И про то, что другая есть, не помышляй даже! От такой вон красоты писаной к какой другой пойдёшь? Да и Саша муж честный.

Княгиня Феодосия не стала говорить невестке правду о своём муже, ни к чему поселять сомнения в её душу, да и Саша не таков, кажется. Он ратной удалью в отца, а вот супружеской верностью в мать удался.


Псковская земля стонала под немецкой пятой. Ещё когда Новгород не остыл от победы над шведами, Ливонский орден напал на Изборск Не ожидавший нападения и не готовый к нему Изборск защищался, как мог. Но силы оказались неравными, Изборск пал, был разграблен и сожжён, жители перебиты или угнаны в плен.

Когда известие о нападении на Изборск пришло в Псков, горожане немедля собрали вече. Псков спешно собрал ополчение, куда пошёл весь способный воевать люд. Получилось около пяти тысяч человек. Им бы спешно позвать на помощь Новгород, но псковичи решили справиться сами. Боярам-изменникам не удалось отговорить горожан не отправлять помощь Изборску, но посадник сумел сообщить немцам всё о самом ополчении. Понадеялись псковитяне побить немцев сами, да просчитались. Против них выступило вдвое больше хорошо обученных, хорошо вооружённых бронных рыцарей. Против двуручного меча да крепкой брони с рогатиной и топором особо не навоюешь. Вёл псковитян Гаврило Гориславич, ополчение сражалось даже тогда, когда сам он погиб. Немцы даже говорили, что «псковичи — это народ свирепый». Но и свирепость против рыцарей-убийц не спасала псковитян. В битве погибли более восьмисот ополченцев, остальным пришлось разбежаться, скрываясь в лесах. Псков остался почти без защитников.

Немцы по следам побитого ополчения тут же подступили к Пскову. Но горожане успели закрыть ворота и отбить атаки врага. Даже седмица осады каменного кремля Пскова ничего не дала. Но немцы успели разорить и пожечь дотла городской посад и пригороды.

Простояв неделю, немцы решили не тратить больше силы и время на непокорный Псков и ушли на Новгородские земли — захватили Водскую пятину.

Немцы выступали не просто так, они везли в своём обозе изгнанного из Пскова ранее князя Ярослава Владимировича. Не справившись с Псковом одним ударом, немцы поспешили тайно договориться с его боярами. Изменников всегда хватало, потому договориться удалось быстро с посадником Твердило Иванковичем. Посадник и его приспешники сумели уговорить псковитян согласиться на условия немцев и открыть ворота. Псков был попросту сдан. Рядом с посадником теперь всегда находились два немецких наместника — фогты.

Беглый князь-изменник Ярослав Владимирович взял и подарил всю Псковскую землю немцам! После того они хозяйничали уже особо жестоко. Но захвачена была и Новгородская земля. Князю Александру с дружиной и ополчением удалось отбить Копорье, прогнать немцев из Тесово и Луги, но Псковская земля всё ещё стонала под рыцарями.

Теперь предстояло помочь псковичам, ведь их дети были в залоге у немцев. Среди новгородцев тоже находились те, кто ворчал, мол, сами псковичи ввязались в дружбу с немцем, пусть сами и выпутываются. Но стоило князю грозно глянуть, как вече притихло. Решено было готовиться к походу, но только теперь совсем иначе. Нынче знали, как выглядят эти рыцари и каково будет с ними биться. Снова и снова собирал Александр тысяцких и сотников, объясняя, как учить ополчение.


Новгородские ребятишки, коченея на холодном ветру, пряча красные руки за пазуху и поднимая, как цапли на болоте, то одну, то другую озябшие ноги, подолгу выстаивали, наблюдая за прибывающими и прибывающими в Новгород дружинами из Низовской земли.

— Глянь-ка, снова конные идут! А щиты какие у них, красные...

— А впереди кто, князь?

— Не иначе, вон как шелом золотом блестит!

— Да это наш Андрей Ярославич!

— Ага, тоже, видно, своих привёл нам в помощь.

— А стяг какой, с всадником и змеем!

— Где змей?

— Да вон же, смотри, куда глядишь?

На корм прибывающим ратникам порезали чуть не весь скот, но новгородцы не жалели, они уже поняли, что без помощи с лютым врагом не справиться, потому готовы отдать последнюю рубаху, если она понадобится. У многих родственники во Пскове, тесно связаны меж собой города. Хотя Псков всегда стремился отделиться, своей волей жить. О беде, которая во Пскове, знали подробно. Пошёл город под немцев по воле своих бояр, поддались псковитяне на вече уговорам боярским. Теперь дети их в залоге, в самом городе хозяева немцы, захотят, и нет больше Пскова.

Ничего не жалеют для ополчения новгородцы, ни прокорма, ни оружия. И сами ополченцы сил тоже не жалеют. Забросили все дела домашние, только знай бьются то мечами, а то и секирами. Мальчишкам тоже забота — глазеть. У иного ноги аж посинеют от холода, ручонки не гнутся, носом хлюпает беспрестанно, но в дом не идёт.

— Смотри, чего делают! — Антипка показывал приятелям на ополченцев, которые тащили по двору набитое сеном чучело, обряженное в странные доспехи.

И впрямь Степан с Мужилой напихали в рыцарские доспехи сена и приладили на обрубок бревна, вроде как на лошадь, чтобы посмотреть, ловко ли цеплять немцев крючьями, что сделал Пестрим. Пробовали и так, и этак, пока приноровились. Помозговали, принялись показывать кузнецу, как чуть изменить крюк, чтоб ловчее было. Тот смотрел, кивал, обещал до завтра переделать.

Не только мальчишки любопытствовали, иногда собирались и взрослые мужики, тоже судили, рядили, когда и подсказывали что путное. Однажды такое увидел князь Александр. Глянул зорким взглядом, подошёл ближе:

— А ну, покажи ещё.

Показали, хмыкнул Александр Ярославич, позвал к себе воеводу, ему показал. Появилось ещё несколько рыцарских доспехов, только теперь набивали их не сеном, а глиной, чтоб были тяжелее, как люди. И сажали на большое бревно, вроде коня. Уже через несколько дней многие ополченцы научились стаскивать доспехи с брёвен, ловко орудуя крючьями.

Так сами новгородцы и придумали способ борьбы с рыцарями. Глядя на них, жена Пестрима смеялась:

— Ну, берегись, рыцари, теперь вам не поздоровится!

Смеялась только до той минуты, пока не поняла, что и муж идёт в ополчение. Сразу смеяться перестала, закричала, запричитала дурным голосом:

— Не пущу! Был бы молодой да бездетный, а то ведь... Не пущу!

Пестрим даже растерялся:

— Да ты чего, Агаша? Ведь ходил же с князем на шведа! Как могу не идти сейчас?

Но жена, точно чуяла что нехорошее, раскидывала руки поперёк двери, закрывая её собой, словно он собирался уходить немедля. Кузнец разозлился:

— Что кричишь, как не к добру?! Уйди!

Вышел вон, гулко хлопнув дверью. Агафья без сил опустилась на пол у самого порога, горько причитая. Так её застала соседка, заглянувшая на минуту.

— Ахти, Агаша, что с тобой?! Случилось что?

— Пестрим снова в ополчение идё-ё-ёт... — разрыдалась женщина.

Паранья всплеснула руками:

— Так ведь все идут, и мой тоже. Чего ревёшь, как не к добру?

— Не пущу! — вдруг твёрдо заявила Агафья.

Но Пестрим как ушёл в свою кузню, так и не появлялся уже третий день. Агаша приходила сама, приносила еду, просила поговорить, Пестрим молчал. На четвёртый день жена вдруг объявила:

— Так и я здесь останусь.

— Где? — изумился кузнец.

— А вот тут! И жить здесь буду! Ты домой не идёшь, так и мне там делать нечего!

С трудом удалось уговорить строптивую бабу не мешать в кузне, уйти домой. Пришлось Пестриму ночевать с Агафьей под боком. Больше пока разговоров про ополчение не заводили.

Зато к князю вдруг пришли новгородские бабы:

— Не вели гнать, княже, вели слово молвить.

Александр подумал, что пришли просить, чтоб

мужей да сыновей не забирал, но услышал совсем другое.

Позвал сесть, те подчинились, сели, чинно держась, сложили натруженные руки на коленях. Потом старшая вдруг встала, поправила на голове плат и поклонилась поясно. Князь ответил, не зная, что ожидать следом.

— Ты нас, княже, прости за просьбу такую. Возьми и нас с собой в ополчение.

— Кого?! — широко распахнул на них глаза Александр. — Вас-то куда?!

Бабы разом загалдели:

— Ты не сомневайся, Александр Ярославич, мы и из лука бить умеем, и багром не хуже твоих ратников подцепить сможем...

Они ещё много говорить пробовали, но князь остановил:

— А мужья да дети как же?

Опустила голову та, что речь начала:

— Вдовые мы. И бездетные. А у каких есть, так будет с кем оставить. Возьми, князь.

Александр покачал головой:

— Да то последнее дело, если женщинам надо на войну идти. На что ж тогда мужики нужны?

— Мы ж помочь хотим. Не всё вам, мужикам, нас защищать.

Долго уговаривали женщины князя, а Александр женщин. И всё же почуял Невский, что не осилит он такой уверенности, не сможет переломить настырных баб. Кивнул согласно:

— А давайте так коли вече согласится, то возьму.

Поднимаясь, чтобы идти, старшая твёрдо заявила:

— Согласится!

И была в её голосе такая уверенность, что князь понял — и впрямь согласится. Но женщин не отпустил:

— Куда собрались?

— Так... по домам... — чуть растерялись бабы.

— А пир пировать?

— Какой пир?

— Плох тот хозяин, что гостей не попотчует. Прошу к столу.

Вече согласилось, пришлось и желающим женщинам осваивать боевую науку. Услышав о таком решении веча, Агаша в тот же день явилась к месту учёбы ополченцев. Пестрим ахнул:

— Ты чего это удумала?! С рыцарями биться?

— С тобой пойду! Вот и весь сказ!

Отговорить упорную жену кузнец не смог. Сзади раздался смех воеводы:

— Что, Пестрим, со шведом справился, а с женой не можешь?

— Уйди, не позорь, — попросил кузнец Агашу. Та обиженно надула губы, но на следующий день пришла с младшей сестрой самого Пестрима, Матрёной. Увидев это, он махнул рукой:

— А, делайте что хотите!

Знать бы кузнецу, что именно жена спасёт его, всего израненного, с трудом вытащив из-под убитой лошади рыцаря, и, хотя он не будет дышать, заставит всё же везти во Псков. Станет всю дорогу уговаривать, чтоб не умирал, не оставлял её одну-одинёшеньку на белом свете, умоляя Господа даровать жизнь её любимому. И Господь сжалится, откроет Пестрим глаза. Выходит Агаша любимого, хотя и останется кузнец после похода калекой безручным, потому как порубит ему правую руку немецкий меч. Чуяла Агаша, что может погибнуть муж, потому не пускала, а когда поняла, что всё равно пойдёт, отправилась на рать и сама. Пусть не билась рядом с мужчинами, только еду им варила, да ещё чем помогала, а потом таскала на себе раненых, перевязывала трясущимися руками кровавые следы боя, помогала ковылять к обозу тем, кто мог стоять на ногах.

Можно бы и выступать, но тут испортилась погода — сначала пошёл сильный снег, засыпал всё вокруг так, что и счищать не успевали, а потом четыре дня безостановочно дули ветры. Дороги так перемело, что ни на санях, ни верхом не пробраться. Пришлось ждать.

В клеть, что под крыльцом, ввалился заснеженный человек, весь точно единый сугроб. Ключник Ерёма принялся ругать на чём свет стоит:

— Ты что, не мог на дворе снег обмести?! Всё в дом притащил! А ну выйди да отряхнись, не то с тебя воды набежит, как с крыши в кадушку.

Человек, смеясь, вышел, видно, отряхнулся и шагнул обратно. У ключника рот сам собой открылся, бухнулся в ноги:

— Княже, прости, не узнал в таком виде! Откуда ты такой?!

Александр хохотал:

— Эк ты меня строго! А ведь прав, нечего снег со двора в дом нести!

Смеялся, но где был, не сказал. Переспрашивать не стали, не их дело. Только поторопился Ерёма предложить сесть да горячим сбитнем согреться.

Князь согласился. Снял овчину, в которой со двора зашёл, и оказалось, что он в обычном кафтане, правда, без золотого шитья и без разукрашенного пояса, в простом плетёном. Сел, не чинясь, у огня, взял в руки сбитень, прихлёбывал, нахваливая, и вдруг спросил:

— А что в Новгороде говорят про поход?

— Да пора бы уж идти.

— Пора, — согласился князь, — только вот метель не даёт. Утихнет, и выступим.

Отчего-то он был очень доволен, а почему — тоже не говорил. Но никто и спрашивал. Князь весел, и им весело, князь доволен, и они рады. Посидел ещё, согреваясь, потом поблагодарил и ушёл. Тихо ушёл через внутреннюю дверь. А овчина осталась лежать в углу, и Ерёма не знал, что с ней делать. Осторожно почистил, высушил и отложил. Вдруг вспомнит хозяин, а он тут как тут!

А князь Александр радовался, потому что получил известие от своего человека из Ливонии. Не верят рыцари, что может он, мальчишка, напасть на сильное войско. А сами идти собираются и постараются успеть до весны. Говорил пришедший о том, что пока не решили, как идти на Новгородчину будут, через Изборск, через Копорье или прямо по льду Чудского озера. Князь улыбался сам себе — Копорье мы у них отобрали, опоздали рыцари, значит, надо идти на Псков и Изборск и бить тех, кто засел там. Тогда у ливонцев другого пути не останется, как идти на Чудское озеро по реке Эмбах до Омовши. А это место хорошо знакомо, там отец Ярослав Всеволодович немцев хорошо бил!

А в чужом тулупе князь был оттого, что не со всеми нужными людьми можно даже в своём тереме встречаться. Иногда проще князю в тулуп переодеться, чем тайно к себе гостя провести. Сходил за Волховец вот в такой одёжке, поговорил с человеком, который в город заходить не стал, глаза мозолить, и знать никто не знает, откуда князю всё известно.

Оставалось дождаться окончания метели и выходить. Бывалые люди сказали, что завтра утихнет, уже метёт не так, как вчера. Князь вспомнил колючий ветер, бросающий в лицо снег горстями, и засомневался. Но приходилось верить и ждать. Александр остановился перед любимой иконой, висящей в углу, долго молился, прося о помощи и заступничестве. Даже не себе, людям, которых поведёт, просил надоумить, как лучше сделать, чтобы их меньше погибло, чтобы меньше горя принести матерям новгородским и суздальским, переяславльским и ладожским, владимирским и псковским...

При упоминании Пскова мысли поневоле перенеслись туда. Изменники-бояре уболтали вече, уговорили открыть городские ворота, пойти на условия немцев. Не позвал Псков на помощь своего старшего брата Новгород, вот и поплатился. Потерял свою волюшку. Не хотел от Новгорода зависеть, теперь зависит от немцев. И дети знатных псковичей в залоге, живут как пленники, хотя и почётные. Чуть только выступит город сам против немцев — не видать матерям и отцам своих деток. Князь вдруг представил, что чувствовал, если бы вдруг забрали маленького Васеньку, и содрогнулся. Наверное, зубами бы немцев грыз, а отвоевал сына. Но это он, сильный воин, а как быть слабым?

Не может Псков сам на помощь позвать так, чтоб дети не пострадали, значит, надо без зова прийти, не чинясь обидами, помочь, а там и слово веское сказать. Снова появилась мысль: а дети? Чтобы их не убили, в плен надо взять как можно больше знатных рыцарей, за них отдадут детей. Такое решение приободрило князя. Он прислушался, показалось, что метель затихает. Подошёл к оконцу. Так и есть, ветер больше воет волком, или сменился, или и правда тихо стало.

Утром радовались все, метель, завалившая всё вокруг снегом, утихла, выглянуло долгожданное солнце, всё вокруг засверкало и засияло. Солнышку рады всегда, а особенно после многих дней непогоды. Новгород зашевелился, и без команды понятно, что пора собираться.

На сей раз выходили не таясь, чего уж тут прятаться, если весь белый свет знает, что на немцев идут. Князь очень торопился по последнему снегу, не то потом развезёт дороги, ни пройти, ни проехать. Быстрый путь, он только зимний, летом от Новгорода до Пскова и Юрьева быстро не поспеешь. Дружины, что пришли с Низовских земель от Владимира, Переяславля, Суздаля, тоже долго стоять не будут. Князь Ярослав Всеволодович свои отпустил скрепя сердце, у самого татары под боком, когда ждать, не знаешь. Да и немцы с каждым днём силу набирают.

Перед уходом отстояли молебен за успешный поход, выслушали архиепископское напутствие, потом речь самого князя о том, что не будет покоя на Новгородской земле, пока рядом на Псковской беда, попрощались с родными и двинулись через ворота Загородного конца в сторону Пскова. Впереди князь на своём белом коне, вороной идёт в поводу. Корзно не алое, просто тёмно-красное, и шитья золотого почти нет, не на праздник едут. Многие заметили, что хотя и провожает его молодая княгиня, да всё не так, как в самый первый поход на шведов. Только и махнула платочком вслед, а раньше-то весь день на крыльце стояла, вдаль глядя, точно ветерок вести принести мог. Хотя жили князья вдали от города в Городище, но всё равно про них люди всё знали. Разлад у молодого князя с его княгиней. А почему? Неужто Новгород виноват? Женщины рассуждали просто: кому же понравится, когда молодой муж дома не бывает, всё в походах, в походах... Вот и скучает без любимого княгиня, а когда плохо, так и мысли дурные в голову лезут.

И они были правы, княгиня Александра и впрямь скучала в одиночестве. Её свекровь княгиня Феодосия только и знала, что с монахами да священниками возиться, да ещё детей своих пестовать. Немолода уж, второй сын женат, внук есть, а она снова тяжела, своего сына тоже зачем-то Василием назвала, как первенца Александры. И самой Александре про то внушала, что, мол, женское дело детей носить да воспитывать сызмальства. Но княгине ещё и любви хочется, чтобы муж не валился с ног от усталости к вечеру и не вскакивал до света утром, а чтоб всё с ней был, по руке гладил, в глаза смотрел, ласкал горячо... Но Саша занят, всегда занят. Попыталась ему сказать, нахмурился недовольно, мол, не могу в тереме сидеть, времена больно беспокойные. А когда они были спокойные? Монахиню Ефросинью, невесту старшего брата Фёдора, в пример ставит, что та много людям помогает. Ей хорошо, она одна, а как Александре быть? Васенька ещё и ходить не начал, а она уж другое дитя под сердцем носит, значит, куда попало ходить не может и с кем попало говорить тоже. Княгиня пробовала сказать духовнику своему Иллариону, но тот мало что понял, в женских страстях неразборчив. Вот и тоскует княгиня от безделья и одиночества.

Александра зашла в горницу, где совсем недавно жила княгиня Феодосия, теперь уехала во Владимир. У оконца стояли пяльцы с натянутой на них работой — обет дала покрывало большое вышить, да вот застопорилась работа. Александра попробовала и себе сделать несколько стежков. Неожиданно понравилось, присела, стала вышивать. Опомнилась только, когда глаза устали и в горнице темновато стало. В тереме шум, точно ищут кого-то. Вдруг она сообразила, кого, выбежала, стала кричать, что здесь она, чтоб не беспокоились. На крик примчалась мамка Аринья, заахала, запричитала, что все уж с ног сбились от страху. Всё успокоилось, но княгиня стала часто приходить в горницу свекрови и вышивать, раздумывая при этом о своём. Так оказалось легче переносить разлуку с любимым Сашей. Всё вспоминала первую встречу в церкви, строгий голос свёкра, ласковое мимолётное пожатие руки суженого... Спокойное занятие смирило её с одиночеством. Васенькой занимались две мамки, холили его, лелеяли, приносили только поиграть, делать было нечего, и Александра вышила воздух довольно быстро. Работая, она вдруг дала себе зарок, что если осилит, не бросит, то вернётся муж из похода, обнимет горячо и ласково, как делал это раньше, а нет, так. Про это думать не хотелось.

Вышила и, радуясь, отнесла в церковь, возле которой похоронен старший брат Александра Фёдор, для неё начинала вышивать свекровь. Сердце радовалось, точно и она внесла свою лепту в победы мужа. Оказалось, что и ей есть чем заняться вместо того, чтобы сидеть, изнывая от безделья, и вздыхать.


А князь с дружиной был уже далеко. И снова Александр смог обмануть немцев. Сначала казалось, что пойдут прямо на Псков, но они уверенно забирали южнее. Все решили — первым будет Изборск, а потом, видно, сразу Юрьев. И верно, вспоминали бывалые воины, отец князя Ярослав Всеволодович так же ходил и немцев на Эмбахе бил. Однажды принялись даже спорить, на самой реке или на льду Чудского озера, где она впадает. Сошлись на том, что на берегу, но загнал-таки их Всеволодович на речную заводь, там немцы и провалились под лёд! А сам князь Александр тоже в том походе был, знать вспомнил, вот и решил повторить.

Так думали не только новгородцы, но и сами немцы, они тоже решили, что Ярославич идёт бить орден по примеру своего отца. Вице-магистр ордена Андреас фон Вельвен смеялся:

— Дитя неразумное этот полководец! Неужели он думает, что я позволю обмануть себя и разбить свои войска так же глупо, как он побил Биргера? Пусть идёт, мы приготовим хорошую встречу!

И вдруг князь повернул свои дружины на Псков! Этого не ожидал никто, даже сами псковичи, и немцы тоже. Одним броском новгородцы и пришедшие с ними дружины оказались под Псковом. Немцы едва успели закрыться в Кроме, ворота же самого города жители новгородцам открыли. Хорошо стоит Псков, его детинец Кром на крутом берегу у слияния двух рек, там, где Пскова впадает в Великую. С двух сторон окружают стены крепости воды рек, никакого рва не надо, а с третьей он защищён огромной стеной Першей. Мощные башни, точно бессменные стражи, стоят по углам. Князь смотрел на псковский Кром и не понимал: как можно было сдать город? Его же никакой осадой не возьмёшь! Но раздумывать было некогда, новгородские войска с поддержкой самих псковичей, хорошо знавших особенности своей крепости, сумели выбить из детинца закрывшихся немцев. В бою погибли больше семидесяти знатных орденских рыцарей, шестерых ливонских начальников взяли в плен и после казнили. Обоих немецких наместников в цепях отправили в Новгород. Всех предателей из псковитян князь Александр тоже приказал казнить, он никому не прощал измены.

Вот теперь пора было спешить в Изборск Но Изборск рыцари и защищать не стали, попросту бросили всё и бежали. Дружинники князя хохотали до слёз, найдя массу брошенных удиравшими вояками вещей. Не всегда их назначение простым новгородцам было и понятно.


К князю Александру подошёл брат Андрей:

— Ну что, Саша, победил? Можно по домам? И зачем тебе мы нужны были, сам мог справиться.

— Как по домам? Всё ещё и не начиналось!

— Да ты же уже прогнал немцев с Русской земли? — удивился брат, хорошо помня рассуждения князя о том, что не надо захватывать чужие земли.

— Стоит нам уйти, и они вернутся. Нет, немцев надо бить до конца, так, чтоб долго зады чесались от розог. Может, тогда запомнят, что к нам ходить не стоит?

Князь Андрей улыбнулся:

— Хочешь как отец сделать?

Александр покачал головой:

— Нет, там опытные воины, они не дадут повторить. Но на Юрьев всё одно пойдём. А уж биться станем, где придётся.

От Изборска повернули в сторону Юрьева, князь и воеводы хорошо понимали, что войска ордена уже где-то недалеко, потому постоянно высылали вперёд разведку. Передовые отряды возвращались, раз за разом отвечая, что пока немцев не видно. Пока шли своими землями, еду покупали у жителей встречавшихся весей, те продавали с охотой, воеводы платили, не обижая, денег Новгород выделил на поход немало. Но теперь уже земли были ливонские, и никто ничего продавать не собирался. Князь разрешил идти за житнем — попросту добывать себе, кто что найдёт, только не грабить зря, иначе против встанет народ, тогда отбиваться будет тяжело.

По сторонам дороги стоял молчаливый лес. Зима уже доживала последние дни, на солнце деревья плакали с веток капелью, но по ночам ещё хорошо морозило, потому снег пока лежал. А под тёмными елями таять и не собирался. Дорогу тоже ещё не развезло, наст держался на удивление твёрдо. Кербет приподнял руку, делая знак своей стороже. Шли чужими землями, потому надо внимательней.

Передовой отряд русов остановился на пригорке, оглядывая видневшуюся вдали весь. Через неё шла дорога на Юрьев, двигаться удобно, но только нужно очень осторожно. Беспокоило то, что немцев так и не видно, не сидят же они в Юрьеве, дожидаясь, пока город осадит князь Александр?

Рачко с Мужилой довольно переглянулись — небедная весь, здесь будет чем разжиться на ужин. Передовые сторожи тоже могли брать на ливонских землях пропитание, и не только.

Кербет с Домашем остановились впереди остальных, переговариваясь. Твердиславич знаком подозвал к себе эста:

— Что за весь?

— Хаммаст, — с привычной расстановкой произнёс тот.

— Народу много?

— Т-та... нет-т...

— Так да или нет?

— Немног-го, — помотал головой эст.

Кербет поморщился:

— Осторожней надо, чует моё сердце, не зря так тихо.

И впрямь из веси не доносилось почти ни звука. Ещё постояли, послушали. Нет, спокойно, слишком спокойно. Но другого пути всё равно не было, дорога одна, а лезть в заснеженный лес ни к чему, так не то что не разведаешь, а и сам завязнешь.

— Там что? — Кербет показал эсту на другой конец вытянувшегося ряда домов, образовывавших улицу.

— Моост.

— Что?

— Моост через рек-ку...

Наконец Домаш Твердиславич вздохнул и показал на весь:

— Пройти быстро и сразу собраться на другом конце. Стоять нельзя, не для того князь нас отправил вперёд.

Это хорошо понимали все, но уж больно хотелось добыть ужин. Кербет чуть задержал ратников:

— При любой беде тебе, тебе и тебе, — он показал на Рачко, Васила и Корбея, — всё бросить и стрелой лететь к князю с предупреждением.

Ратникам стало от такого приказа не по себе. Кербет-сотник не из трусливых, на врага шёл смело, если уж что-то чувствует, то не зря. Им бы постоять, посмотреть или попросту обойти, но близился вечер, и Домаш Твердиславич махнул рукой:

— Пора.

Сторожа рассыпалась по первым домам веси быстро. Сразу послышись крики, визг, забегали бабы и детишки, зашлись злобным лаем псы, закудахтали куры, отчаянно завизжал пойманный кем-то поросёнок, точно его уже свежевали к ужину. Рачко с Мужилой заскочили в третий от края двор, первые уже были заняты, а скакать до следующих не хотелось. К чему, если и здесь вон визжит будущий ужин, истекает злобной слюной лохматый страж ворот и мечутся возле дома очумевшие от страха куры и петух. Успокоить пса хватило мгновенья. Старая собака ростом с телёнка покатилась в сторону, из скотного двора показалась голова перепуганной холопки и тут же спряталась. Мужило бросился туда, поросячий визг не обманет, Рачко за ним. Кони остались стоять возле двора. В сарае и впрямь важно хрюкали трое свиней, в отдельном углу здоровенный хряк, а в другом загоне возле лежащей на боку свиньи суетились четверо поросят, ещё не настолько больших, чтобы их отделить от матери, но уже достаточно крупных, чтоб накормить ужином нескольких человек. Мужило обрадованно хмыкнул:

— Это хорошо, хватай одного и поехали. Остальные пусть живут.

Рачко согласился и бросился вылавливать поросёнка. Несмотря на тесноту загона сделать это удалось не сразу. Пока друг гонялся за шустрым поросёнком, никак не желавшим идти на ужин новгородцам, Мужило выглянул во двор, привлечённый совсем не поросячьим визгом, и сразу бросился обратно:

— Рыцари!

Случилось то, чего так боялся Кербет. Ливонцы устроили русской стороже засаду, эсты издали заметили приближение русских и предупредили стоявших лагерем совсем неподалёку ливонцев. Когда новгородцы уже разбрелись по дворам, из крайних на дорогу вдруг стали выезжать хорошо вооружённые всадники. Сторожа оказалась в кольце врагов. Кони почти у всех возле ворот, вскочить на них почти никому не дали, завязался неравный бой. Кербет кричал, надеясь, что его услышат те трое, кому давеча наказывал:

— Бежать! Рачко, Васил, Кор...

Договорить не успел, стрела нашла его горло раньше.

Домаш Твердиславич бился сразу с двумя наседавшими рыцарями, ругая сам себя на чём свет стоит:

— Загубил сторожу! Загубил!

Он справился с одним, потом с другим, уже хорошо понимая, что живым не уйдёт, и стараясь забрать с собой как можно больше рыцарей. Бой был тяжёлым и неравным.

Мужило с Рачком снова выглянули на двор, их коней уже захватили. Вот дурьи головы, разве можно было оставлять их вот так, на улице?! Мужило велел другу:

— Уходи! Тебе сотник приказывал уходить!

— На чём?! — огрызнулся тот. — Ползком? — И почти застонал. Захвачен боевой конь, с которым прошёл Неву и Копорье, Псков и Изборск.

Тут к ним вдруг подошла та самая холопка, что всё это время стояла, прижавшись к стене, и таращила широко раскрытые глаза. Рука её вытянулась в сторону второй двери:

— Туда.

— Чего «туда»? — не понял Рачко.

— Туда беги, там ручей. А коня этого возьми, — она показала на хозяйскую лошадь, мирно жующую сено в дальнем углу.

— Ты... — задохнулся от благодарности Рачко, — ты молодец!

— Я русская, — вдруг тихо сказала женщина. — Беги по ручью, он вдоль дороги идёт, потом за холмом на дорогу выберешься.

Мужило кивнул другу:

— Беги, тебе Ярославича предупредить надо. — Оглянулся на женщину: — Рыцарей много?

Та кивнула:

— Оч-чень...

Всё же годы, проведённые в эстонской веси, дали о себе знать.

Рачко выскочил через заднюю дверь, ведя коня в поводу и стараясь не шуметь. Уговаривал не ржать и коня. Но тот попался спокойный, голоса не подал, шёл, едва перебирая ногами и дожёвывая на ходу своё сено. Рачко с ужасом подумал, что если лошадь и по дороге пойдёт так же резво, то, пожалуй, быстрее выйдет пешим.

А Мужило, напротив, бросился во двор, надо было отвлечь рыцарей от удиравшего друга. Неподалёку бился Домаш Твердиславич, он не стал гоняться за скотиной, потому с лошади не слезал и бился за троих. Но силы были неравны. Обычно сторожи, встречая большие силы неприятеля, в схватки не ввязывались, спешили отойти и предупредить своих. За тем и отправлялись на разведку, а вот тут так глупо попались! Против Мужилы тоже оказался конный рыцарь. Биться пешему с конным всегда тяжело, тем более, если тот закован в железо, а при тебе ни щита, ни копья, один только меч, без которого воин и спать не ложится. Но просто так Мужило не дался, первому рыцарю с ним сладить не удалось, новгородец бился выхваченным из невысокого тына колом. Конечно, кол слабое оружие против крепкого рыцарского меча, но если им размахивать ловко, то становится хорошим помощником твоему собственному мечу. Резкий выпад колом по глазам лошади, не защищённым броней, и та встала на дыбы, всадник едва удержался в седле, потерял время, успокаивая кобылу, опуская её. А Мужило уже отскочил за большой стожок в стороне двора. Рыцарь метнулся за ним, но стожок разом полетел под ноги лошади; как мечут стога, Мужило хорошо знал, знал и как его легко повалить. Силушки хватило, как и смекалки. Запнувшись на сене, запутавшись в нём ногами, кобыла снова едва не сбросила всадника.

— Ага! — довольно заорал Мужило, швыряя в рыцаря подвернувшуюся под руку кадушку. Следом в голову лошади полетела лохань с разведённым для скотины пойлом. Кобыла мотнула головой, шарахнулась, стараясь уберечься, и всадник, наконец, вылетел из седла.

— Ага! — снова завопил Мужило, добивая упавшего рыцаря колом по ведру на голове. Понятно, что не убил, но зато оглушил надолго. Но на него уже наседали двое. Тяжёлый бой продолжался. Во всех дворах, на улице русские, погибая, старались отдать свои жизни подороже. Уже пал Кербет, порубили рыцари и Домаша Твердиславича, попадали убитыми многие, а освободившиеся от схватки рыцари спешили на помощь своим добивать остальных.

Рачко выбрался к ручью быстро и теперь спешил по льду, раздумывая, стоит ли вести за собой лошадь и не будет ли скорее без неё. Ручей действительно вился вдоль дороги. За поворотом Рачко решил попытать счастья и осторожно выбрался из кустов. Тихо, то есть не тихо, слышно, что в веси идёт бой, но на дороге никого.

— Ну, пойдём, — потянул он коня. Тот послушно засеменил следом, даже не пытаясь вырваться или сопротивляться. Ну что за лошадка! На ней бы детей малых катать!

Но бежать и тащить за собой коня нелепо, Рачко всё же взобрался на спину лошади и чуть пришпорил её бока, решив не обижать послушного коника. Тот вдруг шустро засеменил.

— Э, да ты ещё и бегать умеешь? — изумился Рачко. — Ну, тогда давай быстрее.

Он тут же убедился, что спокойный конь умеет не просто бегать, а нестись галопом. Едва удержался на спине без седла. Ай да конь!

ЛЁД ЧУДСКОГО ОЗЕРА


 стан безоружным, с одним мечом у пояса, на чужой лошади без седла, только с поводьями, примчался Рачко. С ходу, едва успев остановиться возле воеводы, закричал:

— Рыцари! Много!

Из шатра выскочил и князь, на ходу прилаживая кольчугу:

— Где?!

— В деревне Хаммаст. Наши там почти все полегли. Засада. А немцы лагерем чуть дальше стоят.

Князь кивнул воеводе:

— Сторожу вперёд!

Через некоторое время в лагерь примчались ещё трое, чудом спасшихся. Слова Рачка подтвердили, немцы стоят огромным лагерем, в бою погибла почти вся сторожа, Домаш Твердиславич тоже пал.

Князь спешно собрал совет. Хмуро оглядел воевод и тысяцких.

— Твердил сторожам, чтоб в бой не ввязывались и себя не выдавали, не устереглись. Теперь надо думать, где бой принимать будем.

— Так ведь, княже, враг близко, скоро и встретим.

— Здесь не годится, лес вокруг. Куда они идут? Почему пошли вокруг озера, а не прямо через Узмень?

Ответил эст Аано, уже несколько лет живший в Новгороде после того, как его семью заживо сожгли за сопротивление рыцари-меченосцы. Аано был опытным охотником и хорошим воином, смог стать в боях за Копорье сотником. Тысяцкий взял его с собой на совет, потому что эст отлично знал места, по которым сейчас шли.

— Туда нельзя, князь, там Сиговица.

— Что? — раздалось с разных сторон.

— Сиговица, — объяснил Аано, — это место, где в озеро впадает Желча. Там лёд и зимой слабый, а уж весной и подавно.

— На Узмени лёд выдержит?

— На Узмени да, пока крепкий.

— Сворачиваем к Узмени! — коротко приказал князь.

— Зачем нам, княже, на Узмень лезть, там узко, надо на шири, на озере встретить.

Тот только коротко кивнул:

— Поехали, на месте посмотрим. А лагерь поднимать и двигаться за нами.

Снялись с места быстро, разведка уже донесла, что немцы, перебив русскую сторожу, из лагеря пока не ушли, так и стоят, но тоже готовятся выступать.

— Они должны нас заметить и пойти за нами. Подразните, чтобы поняли, что мы идём на Узмень.

— А если немец вдруг в обход Псковского озера двинется?

— Нет, там Псков и Изборск за спиной не оставит, не его уже. За нами пойдёт через Узмень. Пусть решат, что мы их испугались.


К озеру, как ни спешили, подъехали только к вечеру. Несмотря на это князь отправился сам смотреть места. Увидели мало что, пришлось ждать утра. Но в шатре князя рядом с ним долго сидел эст Аано, рассказывая и рисуя угольком на бересте линию Узмени и Чудского озера. После того Александр долго лежал без сна, закинув руки за голову и уставившись в полог над собой.

Утром, едва рассвело, снова отправился на берег. Спешно высланные сторожи донесли, что немцев в округе пока нет, но лагерь снимается и движется в сторону русских.

Князь Александр в сопровождении воеводы, эста и трёх дружинников выехал на лёд Узмени. Вот она, скала Вороний камень, памятная ещё по походу с отцом на Юрьев и битве на Эмбахе. Они возвращались обратно чуть южнее, но скалу видели. Отец ещё тогда говорил, что там идти опасно, лёд слабый у восточного берега. А хорошо они тогда немцев побили, немало их потопло подо льдом Эмбаха.

Стоп! Потопло? Лед был слабый... тоже слабый, как и здесь...

— А ну за мной к Вороньему камню! Аано, покажи, откуда ваша Сиговица начинается.

Эст указал рукой:

— Вон туда, княже, тяжёлым лучше уже не заходить, опасно.

Скала Вороний камень стояла на страже у самой Сиговицы, точно предупреждая, что дальше нельзя. Князь некоторое время ездил туда-сюда вдоль берега, то и дело сравниваясь с берестой, которую вечером рисовал Аано. Время от времени он кивал, точно соглашаясь сам с собой, и снова кружил рядом с Вороньим камнем.

Первым решился спросить воевода Гаврило Олексич:

— Княже, здесь тесно, не развернуться, может, лучше дальше на лёд выйти?

Александр обернулся к нему с блестящими глазами, было видно, что что-то задумал:

— Вот то-то и оно, что тесно. Не только нам, но и немцу! Особенно на тяжёлых конях и в железе.

Отъехали к чистому, не истоптанному многими лошадиными копытами снегу, спешились, Александр махнул рукой, чтобы воевода подошёл ближе, стал рисовать прямо на снегу:

— Смотри, Гаврило Олексич, немцы идут «свиньёй». Что у неё самое слабое? Бока и хвост. Ну, до хвоста далеко, его бьют последним, а вот по бокам ударить можно.

— Да как, княже, пока до боков доберёшься, вся «свинья» насквозь пройдёт! Немец не дурак, боком поворачиваться не будет. Впереди конные идут в полном облачении, наших порубят, как ветки с дерева.

— Ага! — неожиданно согласился Александр. — Нужно, чтобы немец увяз в бою полностью, чтобы нос «свиньи» прошёл почти насквозь, тогда по бокам можно будет напасть.

— А если насквозь пройдут и повернут обратно?

— Куда пройдут? На Сиговицу? Или уткнутся в берег, а он крутой. Надо, чтобы повернуть не смогли, увязли.

Он ещё долго рисовал на снегу свой замысел. И снова воевода восхищался силой мысли молодого князя. Так придумать ход боя мог только опытный полководец, а князю всего-то двадцать второй год!


Вернувшись в лагерь, князь Александр снова спешно собрал совет. Спросил, как дошли, покивал, выслушивая ответы, и принялся объяснять.

Немцы идут «свиньёй», её главная сила в первом ударе. В голове пять самых сильных рыцарей, в следующем ряду уже семь, дальше девять и так остальные. Следом пешие кнехты, а по бокам и сзади снова рыцари, но уже в меньшем количестве и не так вооружены. Главная сила «свиньи» в первом ударе. Тяжёлая конница, где не только рыцарей, но их коней из-под брони не видно, рассекает ряды противника, как нож масло, выдержать силу этого железного тарана попросту невозможно. Рыцарь отлично вооружён, хорошо обучен и знает своё дело. Значит, надо сделать так, чтобы эта «свинья» увязла по уши.

Князь оглядел своих соратников, объяснял подробно, ему хотелось, чтобы люди поняли замысел и вели свои полки разумно, а не просто по приказу. Тогда и биться станут со смыслом, толковее.

— Думаю, биться начнём завтра с рассветом. На ночь крестоносцы не пойдут. Потому до рассвета полки надо успеть расположить так, — Александр рукой подозвал всех ближе к себе. — Здесь встанет передовой полк твой, Миша. На себя первый удар примите, знаю, что погибнете, но не в гости приехали. — Голос князя был суров, сейчас он говорил о гибели сотен людей, как о деле решённом. Но что мог поделать Александр? Только сказать правду.

Миша ответил:

— Не сомневайся, Александр Ярославич, не подведём. Пока хоть один на ногах держаться будет, не пройдёт немец.

Тот поморщился:

— Это ты зря. И немец пройдёт, не с ополчением перед такой грудой железа устоять, да и стоять до конца не надо. Ни к чему, чтоб вы все гибли. Только задержите.

— Как это? — не понял уже не только Миша, но и другие. Только Гаврила Олексич, ездивший с князем к Вороньему камню, молчал. Он уже знал придуманный Александром Невским план.

— Замедлите их движение и чуть разойдётесь в стороны, давая пройти дальше. Там встретит немцев большой полк На чело основная тяжесть, вам держаться дольше всех, пока за конными рыцарями в бой пешие кнехты не вступят. И тоже после чуть отойти в стороны, чтобы врезались в нашу конницу, что за вами стоять будет. Мыслю, что к этому времени рыцари свою скорость потеряют, биться с ними легче станет. Позади конных ещё и санные обозы поставим, чтобы совсем задержать движение. Мне нужно, чтобы вся «свинья» в бой вошла. Тогда по бокам конные полки из засады ударят.

Сотник Алекса осторожно поинтересовался:

— А если всё же прорвётся немец насквозь?

Князь усмехнулся:

— Пусть рвётся, мы ему ещё и дорогу укажем. — В ответ на недоумённые взгляды принялся объяснять, как и где построить полки. — За Вороньим камнем Сиговица, это гиблое место для людей, лёд тонкий, не выдержит. Потому нам отступать нельзя. А рыцарь пройдёт, так и пусть идёт. Здесь крутой берег, ни взобраться, ни развернуться. Бой тяжёлый будет, рыцарь в броню закован так, что и глаз не видно. Тяжёл, оттого мощен. Но мощен, лишь пока на коне и в строю. Разбей строй, и биться будет легче. Это первое. Второе — упав, сам подняться не может, оруженосец помогает. Значит, пешим объяснить, что бить рыцаря прямо не стоит, латы хорошей стали, только меч тупится. И кони закованы. Пусть в дело идут крючья, каких много заготовили. Сбивать их с коней, пусть валяются. А кнехтов не подпускать! Главное, чтоб не лезли в лоб, свои жизни без толку положат и их не заберут. Мечами с рыцарями биться только конным, у них щиты крепче и мечи с копьями большие.

Князь ещё долго объяснял, как вооружены немцы, приёмы их боя, напоминал и напоминал, что главное — заставить увязнуть в бою весь строй, чтобы можно было напасть по бокам и сзади.

— Княже, а ну как немцы наше построение разведают?

— А для того вперёд выставим лучников и арбалетчиков. Их задача не подпустить разведку и первые отряды к себе близко. Бить из дальних луков. Твоя забота, Михеич, — повернулся Александр к седому бывалому новгородцу. Тот кивнул:

— Справимся.

— Очень-то не старайтесь, латы стрелой не пробьёшь, их и меч не всегда берёт.

Невский встал:

— Ну, пора к людям, объяснять задачу каждому полку. Вечером молебен отслужим, и утром бой.

— Думаешь, прибудет немец до утра?

Князь фыркнул:

— Уже рядом! Да только и они после перехода сразу не полезут. Ночью строиться будем. С вечера только санные обозы надо поставить, чтоб ненароком самим в Сиговицу не угодить.


В ночи сани увезли куда-то, дружинники дивились: никак Ярославич санями от немцев загородиться хочет? Но сотники на них покрикивали, мол, не ваше дело, князь лучше знает, чем и от кого городиться. Когда же поутру ещё до восхода вышли строиться на лёд перед Вороньим камнем, оказалось, что сани стоят позади. Кто-то даже обиделся:

— Чтоб мы не бежали?

Воевода Гаврило Олексич, что оказался недалече, объяснил:

— То, дурья башка, чтоб в них немец завяз и дальше двинуться не смог.

Ратники ошалело смотрели на воеводу:

— Чего это там немцу делать, мы ж перед ним стоять будем?

Пришлось объяснять про Передовой полк, Большой полк и конницу с засадой, про сани и Узмень с Сиговицей.

В результате вокруг захохотали:

— А и побьём же мы сегодня их «свинью», и хрюкнуть не успеет.

Гаврила Олексич рассердился:

— Бить свою бабу будешь, если живым домой вернёшься! А немец так силён, что очень многие не только до своих баб не доберутся, но и конца битвы не увидят. Помните главное для вас: в лоб не бить! Князь прав, только оружие тупить об их броню. Стаскивать с коней крючьями, валить и бить по голове, чтоб себя не помнил. Главное — свалить, он без чужой помощи на коня не вернётся, да и просто не поднимется. А бояться их не след, кровь у немца такая же, как и у всех остальных, и вытекает так же. Выстоим первое время — победим, а убоимся, то проиграем.


Предрассветный туман совсем скрыл другой берег. Туман с утра съедает снег быстрее, чем дневное солнце. И лёд становится рыхлым. Это и плохо, и хорошо. Плохо, потому как лёд может подломиться, а хорошо именно поэтому. Рыцари тяжёлые, под ними в первую очередь и подломится.

Князь о чём-то разговаривал с двумя невесть откуда пришедшими людьми, что-то среди новгородцев воевода таких не видел. Он чуть постоял в стороне и уже решил идти проверять построение, как князь позвал к себе.

— Слушай, что говорят. Немцы стоят лагерем там, где мы и рассчитывали, нас увидели, судя по всему, поутру нападут. Делают пока всё, как мы хотели. — И вдруг усмехнулся: — Ещё бы потонули в Сиговице, совсем меня порадовали. Проверь, все ли сыты, никто не болен, и главное, оружие. Напомни про то, что переднему полку биться до последнего не надо. Передовому тоже, а то я их знаю, падут все ни за что.

Услышавшие это пришлые смотрели, раскрыв рты. Такого приказа они точно никогда не слышали. Не биться до последнего! А как же тогда победить рыцарей?!

Рассветные лучи застали русичей уже на льду, выстраивались один полк за другим. Перекликаясь меж собой, новгородцы и ладожане, псковичи и изборцы занимали свои места. Дружины, которые привёл князь с собой из Низовской Руси, были конными, их выстраивал сам Александр.


Другой берег тоже готовился к решающей битве.

Вице-мастер ордена Андреас фон Вельвен размышлял, глядя в сторону русского берега. Против него посмел выступить этот мальчишка? Разбив глупых шведов неожиданным наскоком на берегу Невы, он возомнил, что теперь может тягаться с самим Ливонским орденом? Ничего, сегодня будет не просто бит, а уничтожен! Вельден уже разгадал намерение русского князя дать бой, как несколько лет назад его отец на берегу Эмбаха. Тогда русы успешно побили орден. Но фон Вельвен не так глуп, чтобы повторять ошибки предыдущих рыцарей. Он не позволил Александру добраться до Эмбаха, вынудил уйти на лёд озера. На Неве взошло солнце Александра, сегодня Андреас фон Вельвен решил его закатить.

Вельвен, сидя на своём огромном коне, оглянулся. Вокруг уже собрались, ожидая построения, лучшие рыцари ордена. Андреас медленно поднял свой великолепный шлем и надел его. За ним последовали остальные. Каких только шлемов не было у рыцарей ордена! И в виде огромной бычьей головы, длинные рога которой завивались назад, и в виде птицы — орла или коршуна, украшены распростёртыми крыльями, когтистыми лапами, просто рогами, даже фигурками всадников или ощерившихся друг на друга псов... Фантазия не знала предела! Это даже удобно, рыцаря можно легко узнать по шлему, даже сзади под плащом никогда не спутаешь двух братьев-близнецов, потому как шлемы у них разные.

Убедившись, что всё готово, вице-мастер отдал приказание, и на лёд тотчас поскакал знаменосец со знаменем ордена, развевающимся на ветру, туда, где должно начаться построение огромного клина, которое часто называли «свиньёй». Андреас скосил глаза на главного герольда ордена, уже поднёсшего к губам знаменитый горн Фоле, про который говорили, что с ним ходили в бой войска Карла Великого. Щёки герольда надулись, казалось, готовые лопнуть. Звук полился не сразу, сначала стало тихо-тихо. Но когда сигнал был дан, всё вмиг ожило, зашевелилось, огромная людская и конская масса принялась выстраиваться, приобретая чёткие очертания страшного в своей силе клина.

С русского берега почти сразу откликнулись их трубы. Вельвен усмехнулся — точно петухи перед рассветом перекликаются.

Клин строился чётко и быстро, долгие годы тренировок и учёбы превращали рыцарей не просто в великолепных, а в послушных, чётко выполняющих любую команду воинов. Дисциплина в ордене всегда была на высоте. Это не шведский разброд под началом Биргера, здесь никто не удерёт, не бросит товарища и тем более знамя, чтобы спасти себя! Пока поднято знамя полка, ни один рыцарь не сделает и шагу назад, потому что в таком случае он будет из ордена с позором изгнан, лишён всех владений и умрёт с голода, отверженный всеми. Об этом помнят все рыцари. Они хорошо знают и другое — в случае победы их ждёт богатая добыча. А ещё они презирают смерть. Война, битва для рыцарей просто любимое дело, а что при том можно и погибнуть, об этом не думается. Только бы не получить рану, которая сделает беспомощным, не могущим сесть на коня и держать в руке меч. Вот этого рыцари боялись гораздо больше смерти, а потому бились до конца и очень жестоко. Врага не следовало ранить или испугать, враг должен быть убит! В этом залог победы.


Русский берег уже построился, передовой полк стоял, переминаясь с ноги на ногу, за ним чело — большой полк, сзади, как и говорили вечером, конники, за ними санные заслоны. По бокам, старательно скрываясь от дальних врагов за пешими, стояли конные дружины со всей Руси. А за Вороньим камнем засада — малая дружина князя Александра. Их тоже не должны видеть до поры. Их задача нанести последний решающий удар. Чтобы немцы чего не разглядели раньше времени, далеко вперёд выдвинулись лучники и арбалетчики. Они будут держать на отдалении любых сделавших попытку приблизиться до того, как «свинья» не наберёт скорость, тогда остановить или повернуть немцам будет уже попросту невозможно.

С Вороньего камня, словно оправдывая его название, поднялась огромная стая ворон и почти молча направилась в сторону рыцарей. И только там вдруг принялась каркать. Все замерли, каждому подумалось, что вороны о чём-то предупредили. О чём? Что с той стороны несётся чёрная стая падальщиков? Или о том, что там беда? Александр понял, что пора подбодрить людей. Построились давно, это немцы запаздывают, русские переминаются с ноги на ногу. Скоро устанут, расслабятся, а этого делать нельзя. Немцы такого не простят, у них хватка железная.

Князь поехал вдоль выстроенного войска. На коне сидел, как всегда, прямо, голову держал гордо. Каждый полк приветствовал отдельно, каждому сказал свои слова. Смотрел на ополчение и понимал, что многих видит в последний раз. Ещё вчера многое было людям сказано, обещано в случае гибели не забыть семьи, славить героев по всей Руси. Новгородцы верили, они помнили, как возвращались после победы на Неве, и рассказывали остальным, что князь и впрямь не забудет. Для человека это тоже важно — знать, что твои родные не будут пухнуть с голоду, оттого что ты голову сложил, всю Русь защищая.

Подъехал к всадникам во главе с братом, князем Андреем. Братья обнялись, князь Андрей вздохнул:

— Свидимся ли ещё?

Александр возразил:

— Мы победим! С нами Бог! За нами правда!

Объехав и поприветствовав всех, князь вернулся к Вороньему камню. Оттуда он будет следить за началом битвы, а потом, когда всё пойдёт, как надо, тоже вступит в бой, нанося решающий удар.


Со скалы хорошо видно, как строился, приобретая чёткие очертания, немецкий клин, как он начал медленное, очень медленное движение в сторону русичей. Это действительно было устрашающее зрелище, на что и рассчитывали рыцари, испугать противника ещё до того, как начнётся бой, — дорогого стоит. Печатая шаг так, чтобы кнехты, идущие внутри строя, успевали идти, а не бежать, иначе выдохнутся раньше времени, рыцари приближались к Вороньему камню. Скоро наступит момент, когда всадники оставят своих кнехтов и перейдут на рысь, всё ускоряя и ускоряя движение. Ничего, что пешие отстанут, когда клин пробьёт, сомнёт ряды противника, кнехтам будет чем заняться, их дело добивать поверженных, а ещё помогать рыцарям, если вдруг кого-то из них постигнет неудача вроде падения с лошади.

Казалось, от движения огромной массы людей и лошадей, закованных в броню, дрожал сам лёд.


На русской стороне стало совсем тихо тишиной кануна битвы — давящей, тяжёлой, грозной. И в этой тишине, туго натянутой, как тетива лука, готовая сорваться смертоносным полётом стрелы, грозовой тучей двигались по снежной белизне всадники. По мере их приближения стал слышен топот конских копыт и бряцанье железа на рыцарях и их конях. Немцы ехали медленно, мерно покачиваясь в сёдлах в такт движению. Белые накидки с чёрными крестами занимали всё больше и больше места, покрывая, кажется, всё озеро от одного берега до другого. «Свинья» показывала свою силу, ещё не приблизившись к противнику. От такого кто хочешь испугаться может. Среди русичей послышались замечания:

— Не торопятся...

— Да уж, не спешит хряк поганый...

— А как их бить?

В ответ усмехнулись:

— А как хряков бьют? Топором да посильнее.

Смех был нервным, понятно, что немногие увидят завтрашний день, но позади Новгород, позади была Русь.

Князь крикнул что было сил, понимая, что чуть позже, за грохотом оружия, не будет слышно:

— С Богом, братья! Остановим эту немецкую «свинью»! Пора ей на бойню! С нами Бог!

На русичей по покрытому первыми весенними проталинами льду озера катилась сплошная железная стена, всё ускоряя своё движение. Впереди клина двигались сплошь покрытые доспехами рыцари на таких же увешанных защитой конях. Уже сейчас стало понятно, что их не удержать, что первые ряды просто погибнут. Митяй, стоявший с луком перед передовым полком, чтобы метать стрелы ещё до начала сражения, усмехнулся:

— Их разве стрелой прошибёшь? Пороки бы сюда!

Воевода подумал о том, что новгородец прав, камнями бы хорошо побили. Внутри клина издали угадывались пешие, тоже вооружённые до зубов. Миша пытался напомнить стоявшим рядом, что надо сбивать немцев наземь, они тогда беспомощны. А коней бить по ногам, где нет защиты.

— А чего это у них за вёдра на головах?

— А чтоб бить удобней было! По шелому всегда ли попадёшь? А по такому ведру грех промазать!

Голоса у шутников были чуть дрожащие, нервные.

Стрелы, выпущенные в огромном количестве и с одной, и с другой стороны, ничего не дали, они скользили по доспехам, броне, щитам и пропадали, как вода в песке. Тогда Митяй сообразил наметить в знамя, которое колыхалось на ветру над массой рыцарей. Стрела попала в древко, знаменосец, не удержав, выронил его. Это вызвало бурю восторга в рядах русских. Но долго радоваться не пришлось. Воздух вдруг взорвал звук труб, играющий начало атаки. Клин перешёл на рысь. Окованные железом страшные копья разом опустились. Первые ряды русичей тоже ощетинились сотнями копий. С ходу налетев на этот ряд, закрытые броней всадники врезались в передовой отряд. Началась страшная сеча. Был слышен лязг железа, крики людей, стоны раненых, конское ржание, ругань, помогавшая и той, и другой стороне... Казалось, всё смешалось в одну большую кучу. Но это только казалось, рыцари, несмотря на хаос, уверенно продвигались вперёд, подминая под себя один за другим ряды передового полка.

Отскочившие в стороны лучники не разбежались; откинув в сторону ненужные в такой схватке луки, они тоже взялись за мечи и топоры. Вот тут пригодилась учёба князя Александра, когда он заставлял по многу часов пахарей и рыбаков, мостников и усмошвецов, кожемяк и многих, многих других махать и махать боевыми топорами, неустанно твердя, что латных немцев хорошо берут только секира и крюк. Действительно, брало хорошо. Стащенный со своего коня наземь рыцарь становился совсем беспомощным, да только попробуй его стащи, он же не сидит и не ждёт! К себе не подпустит, мечи в руках огромные, двуручные, копья тоже длиннющие. Большинство рыцарей уже обломали свои копья о русские доспехи и щиты, а потому взялись за мечи, удар которых рассекал щиты и шлемы.

Митяй, схвативши багор, выискивал себе глазом, кого бы подцепить. Рядом оказался спиной здоровенный рыцарь на вороном коне. Что конь вороной, можно догадаться только по едва видным из-под брони ногам. Для начала новгородец рубанул именно по этим ногам. Конь подсел от боли, всадник едва удержался в седле, но Митяй не стал ждать, пока он выправится и порубит мечом кого-нибудь из русичей, подцепил крюком за железяку и с силой потянул на себя. И едва успел отскочить от груды падающего сверху железа. Кажется, рыцаря и добивать не было надобности, сам побился, но Митяй для верности всё же долбанул по его ведру рукоятью секиры. И тут увидел зубастую немецкую палицу, подвешенную у пояса рыцаря. Тот не успел её и применить.

— Добре! — усмехнулся новгородец и применил палицу сам, переломав ногу следующему коню. Главным было заметить, чтобы не попали в тебя, и не оказаться под падающим рыцарем или его конём. Немало народу Погибло именно так — под рухнувшими подбитыми лошадьми в полном тяжёлом облачении. В следующий раз, врезав палицей или подцепив немца крюком, Митяй кричал:

— Поберегись!

Хотя сам понимал, что этого крика никто не слышит. Вокруг стояли грохот, скрежет, крики и ругань. Очень скоро и сам Митяй испытал силу рыцарского оружия, ему расколотили щит и сильно поранили бок Но уползать зализывать раны новгородец не собирался, руки целы, значит, можно бить рыцарей дальше. Ноги держат, значит, надо стоять против проклятых, не поддаваясь.

Но не поддаваться не получалось, слишком сильна была лавина, захлестнувшая передовой полк. Он начал отходить, вернее, расступаться, пропуская всадников и встречая идущих вслед за ними пеших. Митяй отошёл вместе со всеми, жалея, что бросил где-то лук. Зады рыцарских лошадей оказались без брони, и то верно, иначе как же... хвост по надобности поднимать? Быстро сообразив это, новгородцы принялись бить животных по таким уязвимым местам. Митяй тоже не пожалел рыцарской булавы, ещё подберёт, швырнул её в зад ближайшему коню. Тот от боли резко вскинулся, и всадник вылетел из седла. Ноги рыцаря всё ещё были в стременах, и он, пытаясь выпутаться, в конце концов повис на одном стремени, свалив и коня тоже. Но Митяй этого уже не видел, некогда смотреть, как падают, вокруг слишком много тех, кто желает свалить и уничтожить тебя или твоего товарища.

Рыцарская лавина пробила передовой полк и врезалась в большой. Вряд ли тому было легче, ведь вооружение их уступало рыцарскому. И всё же на какое-то время ливонцы завязли в массе большого полка. А остатки передового полка уже встречали пеших. Кнехты тоже шли не абы как, стараясь держать ровный строй. Они ещё были при полном вооружении, тогда как многие русичи и щиты потеряли, и мечи затупили, и копья изломали. Но новгородцы хватали оружие поверженных врагов, брали его из рук погибших товарищей и бились, бились, бились. В отличие от тяжеловооружённых рыцарей кнехты и защиту имели более лёгкую, и обучены были несколько хуже. С такими ополчению справиться легче.

Илия стоял в составе большого полка, дожидаясь, когда и до них докатится страшная лавина. Тошно было выжидать, видя, как гибнут от страшных ударов товарищи передового полка. Большой полк встретил врагов достойно, бились так, что забывали самих себя. Но и тут стали отступать. Услышав, как зовёт отходить, расступаясь, Сбыслав, которого он помнил как знатного воина ещё по Неве, Илия содрогнулся. Что же это? Испугались? Нет, по лицу Сбыслава не заметно, бьётся, да только и впрямь уходит влево. И многие другие тоже. Норовят пропустить всадников чуть вперёд, больше нападают сзади да по бокам. Но ведь так немцы и до края дойдут, совсем уж немного осталось. И тут Илия вдруг понял! Берег! Там же берег! Немцам будет некуда деться! С удовольствием кивнув Сбыславу, он тоже чуть подался в сторону, уступая путь огромному всаднику, который тут же едва не порубил его. Выругавшись во всё горло, как делали многие, ведь кричи не кричи, всё одно никто не разберёт, Илия рубанул того же всадника сзади по крупу лошади. До него самого не дотянуться, больно высоко сидел. Лошадь лягнула, новгородец ударил ещё раз, только теперь ей по ногам, норовя переломить колено. Конь рухнул на подбитую ногу, рослый рыцарь слетел с него и сам же оказался под собственным конём. Но даже в таком положении умудрился ударить мечом оказавшегося рядом ладожанина Тетерю. Ополченец упал, заливаясь кровью. Илия со злостью опустил на голову лежащему рыцарю свою секиру, сила удара была такой, что шлем разломился пополам, а голова под ним треснула, как орех под обушком.

— Будешь знать! — с удовольствием заявил Илия и повернулся к следующему. В этот миг чей-то чужой меч опустился на его собственную голову, и новгородец повалился рядом с ладожанином, заливая снег вокруг алой кровью.

А клин «свиньи» уже прорезал большой полк и тут замедлил своё движение. Под самым обрывистым берегом озера среди обледенелых на холодном ветру камышей его удар приняла конная дружина русских. Нашла коса на камень. Подрастерявшая силу рыцарская волна столкнулась с русскими всадниками, вооружёнными и защищёнными не хуже. На русичах не было огромных доспехов, зато их щиты, копья и мечи вполне стоили рыцарских. Бой продолжался, но ливонцы упорно рвались вперёд. Русичи чуть разошлись в стороны, пропуская передовые ряды «свиньи». Тогда стало понятно, куда заманивали немцев отступавшие русские. В своём всесокрушающем движении рыцари-всадники вдруг упёрлись в берег озера! Обрывистый обледенелый берег не давал возможности пройти дальше хотя бы для того, чтобы развернуться и броситься обратно. Немцы наткнулись на естественную преграду, как и задумывал князь Александр. С боков на них давили русские конники и пешие. Под берегом конное воинство ордена оказалось зажатым в плотной массе пеших и конных русичей. Крутясь на месте без возможности повернуть коня, рыцари один за другим летели вниз, будучи стащенными огромными крюками, которые специально столько дней ковали Пестрим с товарищами. Более странного положения у крестоносцев ещё не было. Нелепо крутясь на одном месте и отбиваясь от наседавших пеших с простыми дубинами и баграми в руках, рыцари не только потеряли своё боевое преимущество, но и попросту не знали, как выбраться из уготованной им ловушки!

Семён Рыжий радовался, как малое дитя, когда удавалось свалить очередного немца. Добивать он оставлял другим, хотя большинство тяжеловооружённых немцев и добивать не приходилось, оставались лежать беспомощной грудой на льду, страшно мешая остальным. Новгородец уже понял, что сквозь свои шлемы рыцари мало что видят, особенно по бокам, крикнул об этом приятелю Кондрату. Вряд ли тот разобрал что-то в грохоте, который стоял вокруг, но заметил, как цепляет вражин Семён, стараясь подобраться сбоку, кивнул и сделал то же самое. Одно плохо, в такой толчее невозможно было выбрать удобное место, даже широко размахнуться и не задеть при этом кого из своих тяжело.

Рыцари окончательно завязли в массе отчаянно бьющихся русичей. Кнехтам не удавалось прийти на помощь своим рыцарям, которых они должны были попросту поднимать с земли в случае падения. Какая уж тут помощь, если самих бьют? И кнехты тоже завязли. «Свинья» полностью втянулась в бой. Рыцарский боевой строй, всегда легко пробивавший, буквально, как нож масло, разрезавший любые выставленные против него войска, вдруг потерял свою ударную силу!

Вице-мастер ордена Андреас фон Вельден недовольно морщился, красивой победы не получалось. Вместо впечатляющего прохода сквозь войска противника рыцари почему-то завязли. Что они там топчутся? Ведь эти русы не смогли даже выставить против рыцарства настоящую конницу, то, что есть там, сзади, и конницей-то назвать нельзя. Разве настоящие всадники станут прятаться за спинами пеших? «Вот она, славянская глупость!» — радовался вице-магистр. Конницу надо пускать впереди, чтобы она рассекала ряды противника, а не держать её про запас до того времени, когда битва уже будет проиграна. Хотя о русском князе Александре и идёт слава как о победителе шведов на Неве, но ему просто повезло, что шведское войско возглавляли такие бестолочи, как Биргер и Ульф Фаси. С ливонцами он просчитался, это тебе не морские разбойники, которых на берегу бить легче! Андреасу было даже чуть жаль, что русский князь поймёт это слишком поздно; как бы ни старались русы, в пешем строю отбиваясь от наступавших рыцарей, их песня спета. Против конных отрядов должны выступать вооружённые конники. Вице-магистра раздражало только то, что бой слишком затянулся, в самом исходе он не сомневался. А, кстати, где сам князь русов? Что-то его не видно. Рассказывали, что конник неплохой...

И тут на Вороньем камне запели трубы. В засадных полках им ответили рожки и бубны. Справа и слева по железной «свинье» ударила конница русичей. Это шли отряды конных дружин новгородцев, ладожан, суздальцев! Один из них возглавлял брат князя Александра, Андрей Ярославич. Вот такого рыцари не ожидали; не имея возможности ни развернуться, ни перестроиться, ни даже просто отойти, они отчаянно отбивались от наседавших русских. Теперь уже не рыцари-крестоносцы навязывали ход боя, как привыкли делать всегда, а князь Александр со своими полками. Крестоносцам пришлось подчиниться его задумке.

Князь Андрей Ярославич нёсся на вражин в первом ряду с копьём наперевес. Он столкнулся с рыцарем, ещё не потерявшим в бою даже копья. Видно, опытный вояка попался. Немец отбил удар князя Андрея, и не сносить бы тому головы, но сзади на рыцаря обрушилась секира пешего новгородца, стаскивая с коня. Рыцарь покачнулся, и его копьё прошло мимо головы князя Андрея. В следующий миг ловкий рыцарь уже ни с кем не бился. Второго удара князь ему сделать не позволил. Конные отряды русских рубили подрастерявших боевой пыл немцев.

Сам князь Александр, конечно, не остался в стороне. Его личная дружина, выскочив из-за Вороньего камня, ударила немецкой «свинье» в тыл, где пеших кнехтов прикрывал всего один ряд всадников. Легко одолев такой непрочный заслон, конники князя Александра бросились на пеших. Теперь уже кнехты вынуждены были отбиваться от наседающих всадников противника. По всему месту боя разнеслось:

— Князь с нами! Князь Александр Невский биться выехал!

Вот уж кому, а кнехтам совсем не хотелось погибать под русскими мечами за Ливонский орден. Немалую часть их составляли датчане, соотечественники которых попросту бежали с поля боя на Неве, решив, что класть жизни за чужую славу не стоит. Так же поступили и многие кнехты на Чудском озере. Вместо того чтобы спасать своих упавших на лёд рыцарей, они бросились спасать свои шкуры. До Соболичьского берега было довольно далеко, и бежать надо по льду, залитому талой водой. Кнехты скользили, падали, поднимались и снова бежали. За одним из них нёсся, размахивая дубиной, Илия, на бегу страшно ругаясь. Рыцари-крестоносцы ещё упорно сопротивлялись, но тысячи кнехтов уже устремились обратно через озеро.

Вице-магистр понял, что ситуацию пора спасать, иначе рыцари попросту окажутся без поддержки против невесть откуда взявшейся конницы русов. Навстречу ему за каким-то кнехтом бежал рус, размахивая оружием. Вельвен сначала сразил труса кнехта, а потом и руса. Не оглядываясь на упавших воинов, он бросился в гущу боя, стараясь заставить вернуться прежде всего пеших. Но тут произошло ужасное. Панике поддались и прославленные рыцари ордена. На лёд одно за другим падали боевые орденские знамёна! А сами рыцари тоже бросились удирать. Далеко не все, очень многие бились до конца, но всё больше казалось, что количество русов увеличивается, на одного рыцаря их по нескольку десятков. Вельвен не сразу сообразил, что это из-за того, что всё больше крестоносцев не на своих конях, а попросту беспомощно валяются на льду, не в силах подняться, даже не будучи убитыми! Битва было позорно проиграна!

Паника в рядах рыцарей стала почти всеобщей, ради спасения они сбрасывали с себя всё, что могли. На лёд летели боевые рукавицы, сорванные с головы шлемы, даже щиты и мечи! Латы снять на бегу невозможно, потому догнать рыцаря, уносившего ноги без коня, несложно и добить его безоружного тоже. С каким удовольствием русичи крошили головы своим врагам, принёсшим столько горя на русские земли! Их же собственные шипастые булавы и впечатывались в немецкие черепа.

Добежать до Соболичского берега было просто невозможно, да и попросту пробиться сквозь вооружённых русов тоже не получалось, и тогда рыцари кто на конях, а кто и без бросились к устью реки Желчи. До берега рукой подать, но русы почему-то не очень стремились догнать противника. Казалось, спасение близко, рыцари прибавили шаг, побежали уже массово, буквально рванули к спасительной полосе суши за камышами. И тут... Псковичи всегда помнили, что не только в апреле, даже в начале марта на лёд Сиговицы ступать нельзя! Река Желча, впадая в озеро, основательно подмывала лёд у своего берега, и он бывал крепким только в очень сильные морозы. Потому князь Александр с той стороны даже полки не поставил, Желча давно превратила толстый слой льда в тонкий, а глубина у берега немалая. К грохоту сталкивающихся клинков добавился и сильный треск. Казалось, начался ледоход. Все в испуге оглянулись на берег Желчи, и среди русских раздались обрадованные голоса:

— Лёд под Желчью дрогнул!

— Сиговица провалилась!

Не все поняли, что это, но все поняли другое — бежавшие на берег рыцари попросту начали проваливаться! Русские немного отвлеклись на происходящее на Сиговице, и части рыцарей и кнехтов удалось тем временем бежать на соболичский берег. Их преследовали какое-то время, даже смогли нескольких убить, но потом погиб ещё один из ладожан, слишком далеко отошедший от своих, на него набросились сразу трое рыцарей, и русичи вернулись обратно, добивать оставшихся у Вороньего камня. Но и там бегство было полным. Остановило рыцарей только то, что лёд не просто пошёл трещинами, а попросту провалился. Большое количество тяжеловооружённых рыцарей выбраться на берег не смогло. Немцы шли на дно быстро, даже не успев крикнуть: «Помогите!» Хотя всё равно спасать никто не стал бы. Русичи жалели только доспехи, но никак не врагов в них.

Конные, поняв, что у этого берега делать больше нечего, бросились вдогонку за удиравшими на другой. До самого соболичского берега гнали немцев и били, били, били, не жалея. Пусть надолго, навсегда запомнят, что воевать русов нельзя!

А на поле боя новгородцы, ладожане, суздальцы, переяславльцы, владимирцы уже собирали своих раненых и убитых. Кому можно, помогали сразу, кто двигаться сам не мог, того везли на щитах, несли на руках, собирая в одно место, чтобы отправить в Псков. Практичные новгородцы принялись стаскивать в кучу рыцарей. Они цепляли крючьями беспомощно барахтающихся немцев и тащили по льду, как санки. Никоня, раненный, но не желавший ни убрать оружие, ни уйти отдыхать, наскоро перевязал кровоточащую голову куском, оторванным от подола собственной рубахи, и принялся вместе со всеми собирать оружие и битых рыцарей. Их связывали по трое-четверо и усаживали рядком. Митяй, увидев, что один из рыцарей пытается освободиться от пут, погрозил ему пальцем:

— Но-но! Я тебе! — и зачем-то объяснил Никоне: — Во дурак! Убьют ведь.

Никоня, зацепив крюком за шпору на ноге, тащил здоровенного рыцаря, совершенно не желавшего подчиняться такому насилию. Немец барахтался, пытаясь подняться, как мог, отбивался от новгородца. Тот с трудом справлялся с беспокойным пленником. Приглядевшись, Митяй расхохотался:

— Ты его хоть переверни, мордой же вниз тащишь!

Никоня тоже глянул внимательней, стукнул по шлему, пытаясь определить, где у этого ведра перед. Рыцарь отозвался, он действительно лежал на животе. Никоня чуть подумал и махнул рукой:

— И так сойдёт!

Латы загрохотали по льду дальше. А немец, похоже, смирился, он уже не брыкался, болтался в своей броне, как ведро с гвоздями.

Русичи поспешно собирали брошенное оружие, доспехи, связывали меж собой пленных, выстраивая их для путешествия во Псков. Задерживаться было нельзя: вот-вот тронется лёд, и наступит весенняя распутица. Русское войско, тяжело груженное добычей и обременённое пленными, двинулось ко Пскову.

Князь Александр собрал у себя воевод, тысяцких и сотников. Прежде всего разыскивал глазами тех, кого хорошо знал и кем дорожил. Брат Андрей жив и даже не ранен, хотя бился отчаянно смело. «Потом поругаю за безрассудство», — подумал князь. Недосчитался и кое-кого из тысяцких, и сотники не все, воевода Миша ранен, но жить будет, нет многих знакомых по первому походу на шведов людей. Но он знал, что так будет, был готов к этому. И всё равно больно и жалко. Сам князь тоже ранен, но легко, от рыцарского меча спасла кольчуга да ещё ловкость любимого коня, вовремя метнувшегося в сторону, точно почуявшего опасность для своего хозяина. А может, и правда чуял? В бою конь со всадником одно целое, жизнь обоих от обоих и зависит.

Тысяцкие уже пересчитали людей, теперь рассказывали, у кого сколько погибло. Больше всех пострадал, конечно, передовой полк и чело. Это было понятно, но русичи взяли дорогую плату за свои жизни. Погибло много рыцарей, много взято в плен. Огромное количество доспехов, оружия, кузнецам работы хватит на год. Князь, поговорив о людях, распорядился:

— Пленных не добивать, отправим в Новгород.

— Зачем они тебе? — чуть сморщился князь Андрей. Ему совсем не хотелось тащить эти груды железа так далеко.

— Из доспехов вытряхнуть, связать и вести в Новгород следом за собой. Пусть все видят, что такое пленный рыцарь. А мы на них псковских заложников выменяем. А рыцарей не посчитали, сколько побито и в плену?

Отозвался тысяцкий Евсей:

— Убитыми, княже, четыре сотни, а раненых не ведаю.

— Сколько? — изумился Александр.

— Четыре, — подтвердил тысяцкий.

Кулак князя резко опустился на наспех сооружённый в шатре стол. Не выдержав, доска треснула. Все даже вздрогнули. Глаза Андрея беспокойно впились в лицо брата, чего это он? Неужели мало? Нет, глаза вон как блестят.

— Разбили ливонцев! Разгромили! — Видя, что никто не понимает, пояснил: — Их всего-то было восемь сотен! А мы половину положили!


На подходе ко Пскову даже чуть забеспокоились, от ворот к ним двигалось множество народа. Оказалось, встречают псковичи с крестным ходом, с иконами и хоругвями. Просто раненых привезли в город побыстрее, чтобы залечить раны. Вот они-то и рассказали о битве, о таланте князя Александра Ярославича, который смог разгадать замысел немцев и перехитрил их!

От городских ворот проехали сразу к собору Святой Троицы на торжественный молебен. За князем до города шли связанные меж собой верёвками рыцари. Головы опущены, бредут еле-еле... Псковичи смотрели на это поверженное воинство и не могли поверить, что перед ними совсем недавно грозные, закованные в броню жестокие воины. Были, правда, и такие, что всё равно смотрели свысока, презрительно. Но на них никто не обращал внимания. Главными были победители и, конечно, молодой князь. Во Пскове гремело, как когда-то в Новгороде:

— Слава Александру Невскому!

После торжественного молебна и поминания каждого из погибших по новому обычаю именем-отчеством псковитяне собрались в Кроме. Толпа долго не могла успокоиться, всё выкрикивая и выкрикивая слова благодарности и славы князю Александру, хотя у многих, особенно именитых горожан, на сердце лежал тяжёлый камень. Их дети оставались в заложниках.

Поднявшись на помост, Александр поднял руку. Толпа затихла, этому князю готовы были внимать, затаившись. Голос Невского загремел на всю площадь. Не слышавшие его голоса псковитяне даже чуть растерялись.

— Рыцари грозили нам рабством, но сами оказались в плену. Мы наказали их за спесь и презрение к другим народам. Слава ратникам новгородским, суздальским, псковским, ладожским и вечная память павшим в битве!

Псковитяне с готовностью прокричали славу, но оказалось, что это не всё. Александр Ярославич продолжил уже не совсем приятное для хозяев города.

— Не едины вы с Новгородом, а в единстве наша сила. Вы же захотели сами по себе. Потеряли всё, подвели всю землю Псковскую под ливонцев, малых детей отдали в заложники и не освободили! Как же спать спокойно могли?!

Опустив головы, слушали эти слова князя псковитяне, справедливый упрёк. Князь показал в сторону пленённых рыцарей:

— На них обменяем ваших детей и многих других пленников. И запомните эту минуту! Чтобы она удержала вас от сговора с любым набежником.

В Новгород примчался гонец. Он был забрызган весенней дорожной грязью по самые уши, но улыбался так, словно только что родился. В воротах его не стали задерживать, потому как на ходу показал княжий знак. Только крикнули вслед:

— Что?

Тот, не оборачиваясь, ответил:

— Побили немцев! Совсем побили-и-и... — Голос гонца разнёсся по всему Новгороду, точно эхо. Люди выскакивали из домов, выглядывали из ворот, передавали друг дружке радостную новость.

Пока гонец доскакал до дома посадника Степана Твердиславича, весть успела, кажется, облететь город. Посадник обедал, но когда его тиун крикнул, что гонец от князя, то бросил всё и сам выскочил на крыльцо.

Гонец стоял посреди двора, счастливо улыбаясь, приносить такие вести приятно.

— Степан Твердиславич, князь велел передать: побили мы немцев, как есть побили!

Степан переспросил:

— Псков взяли?

— Да Псков давным-давно взяли! И Изборск тоже! А немцев побили на Чудском озере в пух и прах!

Потом ему пришлось несколько раз подробно рассказывать о битве. Понимая, что так будет, князь Александр отправил гонцом дружинника, стоявшего рядом с ним на Вороньем камне и видевшего начало боя собственными глазами. Горику не пришлось перевирать, сам всё видел.

А на Торговой стороне уже вовсю гудел вечевой колокол, созывая новгородцев на радостный сбор.

Степан Твердиславич даже прослезился:

— Дай я тебя расцелую за такую весть!

Он притянул к себе за уши перемазанную голову дружинника и смачно трижды поцеловал его.

— Пойдём, людям расскажешь!

Тиун усмехнулся:

— Твердиславич, ему бы умыться с дороги да поесть небось...

— Давай, — согласился посадник, — только быстро!

— Это мы мигом, — пообещал гонец. Тиун уже подгонял его к выходу:

— Иди, иди, там тебе ушного нальют, небось, давно горяченького не ели?

— Не... почему? — возразил дружинник. — С нами же бабы пошли, так они всех кормили, кого могли.

— Только кормили? — лукаво поинтересовался тиун.

— А это уж кого как! — усмехнулся гонец, старательно смывая с рук многодневную грязь.

Немного погодя тиун уже тащил его сквозь густую толпу, уговаривая горожан расступиться:

— А ну разойдись! Гонца же княжьего веду!

Все, кто слышал, теснились, с уважением пропускали вперёд, обсуждали:

— Гляди какой! Красивый...

— А молодой...

— Дружинник, что ли?

— Князя, небось, недавно видал...

Молодым Горик, конечно, был, а вот красивым вряд ли, но сейчас он казался новгородцам самым красивым, ну разве что после князя Александра Ярославича. С тем никого и сравнивать нельзя.

Горик охрип, весь день по сотне раз пересказывая, как строилась немецкая «свинья», как шла, печатая шаг, как потом рыцари перешли на рысь. Как не испугались русские пешцы, как пропустил передний полк сквозь себя эту лавину. В этом месте слушатели ахали. И о челе говорил, и о конных, что позади стояли, и даже о санях. Вот про сани пришлось тоже объяснять, и про берег, в который «свинья» упёрлась. К концу дня каждый новгородец в подробностях знал замысел боя князя Александра Невского, то, с каким упорством бились русичи и как провалилась «свинья» немцев. Вывод был у всех один: такое придумать мог только наш Невский! Лучшего воина во всей Руси не сыщешь! Да что там Руси, в мире! На том и порешили.

Посадник сообразил отправить своего человека к княгине, чтоб тоже рассказали, понимая, что гонца от князя ещё долго не выпустят из толпы новгородцы.

Княгиня ахнула, прижав руки к сердцу. Её глаза блестели ярче дорогих каменьев, какими торгуют персидские купцы.

— А когда же они назад будут?

— Скоро уж, решили поторопиться, чтобы в распутицу не застрять.

— Успею ли? — забеспокоилась Александра.

— Что? — не понял дружинник.

— Да нет, ничего, это я своё. Спасибо за добрую весть. — И бросилась к сынишке, которого внесла в горницу нянька. — Васенька, наш папа победитель! Он возвращается!

«Повезло князю, хорошая у него жена!» — подумал дружинник и вдруг решил, что у него не хуже.

А княгиня спешила закончить вышивку на новом кафтане. Золотое шитьё украсило алый кафтан князя для вот таких праздничных минут. Все следующие дни княгиня сидела над шитьём день и ночь. Вышить успела.


Яркое солнце слепило глаза, как-то вдруг сразу просел и растаял снег. На прогалинах появились первые цветы — подснежники. На деревьях сразу набухли почки, вот-вот появится первая зелень. Вместе с людьми радовалась и матушка-земля, радовалась избавлению от проклятого для русичей врага.

В Новгород торжественно въезжало войско, которое князь Александр Ярославич увёл на Псковскую землю. Звонили колокола всех церквей, но, перебивая остальных, подавал свой голос большой вечевой колокол, созывая новгородцев на встречу любимого князя, который возвращался не просто с победой, он разгромил войско, считавшееся непобедимым. Но сейчас ни один новгородец не сомневался, что иначе и быть не могло.

Александр ехал впереди на белом коне, сзади выстроилась вся дружина, со всевозможными предосторожностями везли раненых, которые не могли идти сами. За ними шли обозы, доверху груженные оружием и броней. Последними вели связанных рыцарей. Многие из них были ранены, шли босыми, но почему-то даже сейчас их не было жалко.

Вокруг слышались насмешки:

— Смотри, говорили, что возьмут нашего князя руками, а сами еле ноги волочат.

— На что их сюда тащить, перебили бы, и всё...

— Не-е... их на наших обменяют.

— Откуда наши у рыцарей, мы ж с ними ещё не сшибались?

— Псковские дети там.

— Детей в заложники брать?! Креста на них нет!

Кто-то в ответ засмеялся:

— Теперь уж точно нет, посрывали рыцарские кресты с их тел.


На вечевой помост поднялся князь Александр Невский. На нём алый кафтан, весь расшитый золотом, на ногах красные сапоги, на плечах алое же корзно, тоже богато расшитое и скреплённое золотой фабулой на правом плече. Парадную одежду жена приготовила заранее, ждала любимого мужа. Рядом стоял князь Андрей Ярославич, позади воеводы и тысяцкие, герои нынешнего дня. Бояре в сторонке, не их величают.

Посадник шагнул вперёд и громогласно объявил:

— Господин Великий Новгород! Слава князю Александру Ярославичу Невскому!

Вечевая площадь и весь город отозвался криком:

— Слава!

Гремели долго, не давая посаднику продолжить. Первым не выдержал сам князь, чуть подвинул посадника и крикнул на всю Торговую сторону:

— Новгородцы!

Толпа враз притихла, раскрыв рты. Молодой князь отличался зычным голосом, мог перекричать даже очень большую толпу, но сейчас этого не требовалось, все замерли, ловя каждое слово любимого ими Невского.

— Немец разбит наголову! Не скоро сунется на наши земли! А сунется, то ещё побьём! Пусть запомнят навсегда: кто к нам с мечом придёт, от меча и погибнет! На том стоит и стоять будет Земля Русская!

Ответом ему был просто рёв, от крика дрогнули, казалось, сами стены Детинца. К людским голосам добавился звон колоколов.

Новгород праздновал победу над Ливонским орденом, победу над врагами своей Родины.


Князь стоял, глядя на колышущиеся внизу головы, и думал. Последний ли это поход? Конечно, нет. Много ещё будет желающих напасть на Русь. Ничему не учит таких даже печальный опыт. Давно ли разбили шведов, но тут же наползли немцы-рыцари. Разбили этих, придут другие. Но хуже всего, что сами русичи не дружны, меж собой ладу нет, оттого и налезают отовсюду.

У князя большая часть жизни ещё впереди, ему всего двадцать второй год!

Ливонский орден уже летом прислал в Новгород именитых послов для ведения переговоров. Возглавил его Андреас фон Стирланд, который ещё через четыре года станет ландмейстером Ливонского ордена. Ливонские рыцари с поклоном просили мира, согласившись на все условия Новгорода. Они вернули все захваченные земли и Новгородской, и Псковской земель, согласились возвратить всех заложников и пленных, прося только отдать обратно своих рыцарей. Просьба была уважена, договор подписан. Правда, без князя.

Нет, Новгород не выгнал своего любимого Александра Невского, тот сам отъехал во Владимир по просьбе отца — великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича. Князь Ярослав уезжал по вызову Батыя в далёкую Золотую Орду и просил сыновей повидаться до отъезда.

С князем Александром Ярославичем Невским успел встретиться Андреас фон Стирланд. По возвращению в Ливонию он сказал своему окружению:

— Прошёл я много стран и видел многие народы, но не встречал ни такого царя среди царей, ни такого князя среди князей.

Словам опытного воина и умного человека стоит доверять.

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ


  Александр Ярославич видел во Владимире-на-Клязьме своего отца в последний раз. Князь Ярослав Всеволодович побывал не только в Сарае у Батыя, но был вызван и в Каракорум, где его отравила, накормив из собственных рук, ханша Туракина мать великого хана Гуюка, правителя Орды. На Русь князя Ярослава привезли только хоронить. Великим князем владимирским стал его брат Святослав Всеволодович, но Александр Невский остался в Новгороде. Ему было не до передряг и ссор с родственниками, не успели отвадить немцев, воевать порубежье принялись литовцы. Князь тут же собрал дружину и стремительными ударами разбил один за другим семь литовских отрядов.

Два года Новгород жил спокойно, но потом литовцы снова вернулись с уже большим числом воинов, решив повоевать южные границы Новгородской земли. Под Торопцом были биты, бежали и затворились в стенах города. Стоять бы осаде долго, но появился любимый князь Александр Невский, и всё пошло, как надо. Торопец в тот же день взяли, литовцев побили. Но часть их смогла уйти. И тут между князем и новгородцами снова случился разлад, новгородцы наотрез отказались преследовать литовцев, утверждая, что те и так достаточно напуганы. Князь решил иначе, он с личной дружиной бросился вдогонку и разбил литовские отряды близь озера Жизца наголову, в живых осталось лишь несколько человек. Но Невский и на этом не успокоился, он доехал до Витебска, где у его тестя князя Брячислава гостил сын Василий, забрал сына и напал на оставшуюся часть литовского войска у озера Усвяты. Малым числом всего только своей дружины князь Александр Невский смог просто разгромить много превосходившее его численностью литовское войско. На границах Новгородской и Псковской земель наступило затишье. Вороги просто боялись сунуться во владения вольных городов, уже хорошо зная, что на их защите стоит князь Александр Ярославич Невский.

А вот дела с Ордой обстояли всё хуже. В 1245 году отец князя Ярослав Всеволодович уехал из Сарая в Каракорум и оттуда живым уже не вернулся. Ордынцы вообще очень жестоко обращались с русскими князьями и именитыми людьми. Отказавшихся поклоняться своему богу истовых христиан князя Михаила Всеволодовича Черниговского и его боярина Фёдора попросту зверски убили. Похоронив отца, Александр стал задумываться над тем, что ждёт его самого. Если на севере он воевал успешно, то что делать с Ордой? Противостоять ей нет сил, это не Ливонский орден, который можно разбить своими полками, русские князья не дружны, собрать вместе их невозможно, каждый тянет в свою сторону. Единственными землями, не разорёнными Ордой, остались Новгородская и Псковская. Их надо было сберечь любой ценой.

И тут из Каракорума пришёл приказ приехать в ставку великого хана князьям Александру и Андрею Ярославичам. Отказаться было невозможно, последовало бы новое карательное нашествие, и Торжок уже не спас бы Великий Новгород. Пришлось ехать. По пути князь заехал во Владимир и с ужасом убедился, что не меньше, чем в Орде, у него противников среди своих же родных, надеяться и рассчитывать на помощь ни от кого нельзя.

О чём думал князь по пути сначала в Сарай, а потом и в далёкий Каракорум? Перед ним стоял тяжелейший выбор. По сути, предстояло выбрать между Западом и Востоком, между подчинением Ливонскому ордену, литовцам, немцам и подчинением Орде. Князь выбрал Орду, как бы это кощунственно ни звучало! Воевать и с немцами, и с татарами одновременно Новгород не в состоянии, отца нет, великий князь теперь дядя, и помощи ждать неоткуда. Невский решает, что с Ордой ссориться нельзя. Но нельзя и другое — допускать на Новгородские земли баскаков — сборщиков дани, вольный город этого не потерпит, тогда беда. Будет новый поход татар, который Руси просто не перенести.

Можно только догадываться, что передумал за долгий путь князь и сколько он говорил с братом Андреем. Александр Ярославич сумел договориться с Батыем, даже побрататься с его старшим сыном Сартаком. Но в Каракорум отправиться всё же пришлось. Каково было сыновьям ехать к той, которая открыто отравила их отца?

Они добирались долго, и братьям попросту повезло, умер великий хан Гуюк, и предстояли выборы нового великого хана. В такой ситуации всем оказалось немного не до них. И всё же князей продержали в Каракоруме целый год. Они вернулись в начале 1250 года с утверждённым странным на первый взгляд решением, принятым Батыем. Хан Батый оставлял Александру Новгород, отдавал Киев и «всю Русскую землю», а князя Андрея сажал во Владимире. И непонятно, кто же оказывался в результате великим князем.

После возвращения князя Александра ждали новые потрясения. За время его трёхлетнего отсутствия литовцы при нападении убили брата Михаила Ярославича. А чуть позже князь Андрей женился на дочери Галицкого князя Даниила. Здесь столкнулись два совершенно разных подхода. Князь Даниил Галицкий выступал за неподчинение Орде, он тяготел к Западу и даже крестился в католичестве. Не раз бивший немцев и литовцев князь Александр, напротив, совершенно к Западу не стремился, он для себя, видимо, решил выбрать дружбу с Ордой и старался замирить Батыя во избежание новых нашествий. Брат Андрей выбрал сторону своего тестя князя Даниила Галицкого. Это привело к беде, в 1252 году на Владимирскую Русь двинулась Неврюева рать. Это было нашествие не легче Батыева. Под горячую руку хана Батыя попал и тесть князя Андрея Ярославича, Даниил Галицкий, на него пошёл отдельный карательный поход под начальством темника Куремсы. Князь Даниил Галицкий целых два года сопротивлялся татарскому нашествию, но был разбит. Многие его города попросту уничтожены, крепости срыты. Галицко-Волынское княжество перестало существовать. Никакой помощи от Запада князь не получил, как, собственно, и от русских князей. Князю Андрею Ярославичу пришлось бежать в Швецию. Это Александр Ярославич тоже расценил как предательство.

После таких событий он получил от хана Батыя ярлык на княжение во Владимиро-Суздальской земле. В Новгороде на княжение сел его сын Василий Александрович. С новгородцами ещё не раз возникали споры и даже ссоры. Те привычно изгнали молодого князя при первом же недовольстве, пришлось отцу заступаться и показать жёсткую волю. Новгород подчинился, впервые за многие-многие годы признал того посадника, которого поставил князь Александр, и вернул в город его сына Василия.

Но самая тяжёлая ссора у Александра Невского с новгородцами случилась несколько позже.

В походе в Угорскую землю был зарублен хан Батый, и новым правителем Золотой Орды стал побратим князя Александра хан Сартак, который был им даже крещён. Казалось, жизнь налаживается, ведь свою дань князь Александр собирал и отправлял в Орду сам. И Батый, и тем более Сартак ему доверяли. Но Сартак правил недолго, уже через год он скончался, и новым ханом стал его соперник хан Улагчи. На Русь уже давно вернулся, понявший, что искать счастья на Западе не стоит, князь Андрей и был с радостью принят князем Александром. Хан Улагчи потребовал в ставку обоих братьев. Поездка закончилась удачно, князь Андрей получил в правление Суздаль.

Но появилась новая беда. Монгольские правители решили попросту пересчитать русское население, для того, чтобы точно определить размер дани с каждого княжества. Ханские численники пересчитали людей Суздальской, Рязанской, Муромской и других русских земель. Перепись велась относительно спокойно. Но только, пока дело не дошло до вольного Новгорода. Наверное, князь Александр мог предусмотреть такое до боли знакомое ему поведение горожан. Новгородцы никогда не испытывали на себе ужасов нашествия, и им казалось, что можно попросту отказаться. На сторону горожан встал и сын князя Александра Василий Александрович, объявив, что подчиняться воле отца не будет. Посадника Михаила, пытавшегося уговорить горожан подчиниться, убили. Переписчики вернулись во Владимир и пообещали пожаловаться в Орду. Это уже грозило Новгороду бедой.

Князь Александр созвал братьев Ярославичей и вместе с ними вернул переписчиков в Новгород. Князю Василию пришлось бежать во Псков. Но и тут новгородцы отказались от переписчиков, хотя и пустили тех в город. Переписчики проявили благоразумие, предоставив князю Александру самому разбираться с непокорными новгородцами. А разбираться князь умел. Он выгнал сына Василия из Пскова в маленький городец Радилов. А в Новгороде всё же была проведена первая в истории перепись, но для того князю пришлось стоять дружиной в Городище, а переписчикам дать охрану. Князь победил, Новгород избежал разорительного нашествия на свои земли.

Новгородцы смогли оценить то, чего избежали, довольно скоро. Литовцы не прекращали грабительские набеги на новгородские земли, то и дело разоряя порубежные веси и города. У Новгорода не было князя Александра, а тому надоело рваться надвое, правя и Владимиром, и непокорным Новгородом, который ещё и приходилось то и дело усмирять. И он отправился в столицу Золотой Орды... жаловаться на Литву. Объяснял просто: нападают не просто на русские земли, а на земли, которые платят Орде дань. Исправно платят. И тогда состоялся карательный набег Орды на Литву. Нападения на новгородские земли на время прекратились.

А ещё через год Новгород и Литва вдруг стали союзниками против снова поднявшего голову Ливонского ордена.

В это время на Руси начинается новая смута, на сей раз против бесерменов — сборщиков дани, которые сначала сами выплачивали дань Орде, а только потом собирали её с подвластных территорий. Князь Александр снова отправился в Орду. Он сумел убедить хана Берке, правившего Золотой Ордой, что бесермены попросту его обирают, и договориться собирать и поставлять дань с русских земель самому. Но главное, он сумел добиться от хана освобождения русских земель от воинских повинностей. Уж ходить в составе ордынских ратей русичи точно не стремились!

Это была последняя поездка князя Александра Ярославича Невского не только в Орду, но и вообще куда-либо. Возвращаясь из Сарая, он тяжело заболел и скончался в Городце, даже не доехав до Владимира. Перед самой смертью в келье Городецкого Фёдоровского монастыря он принял постриг и получил новое имя — инока Алексия. В ночь 14 ноября 1263 года Александр Ярославич Невский умер.


Жизнь святого князя Александра Ярославича, прозванного народом Невским, делится на две части. Сначала он ратоборец, князь-воин, не знающий поражений и способный одержать верх над более сильным противником при помощи своего ума и хитрости. Во второй половине — это князь-хозяин, главное дело которого — не допустить разорения подвластных ему земель. Первая более яркая и понятная, вторая — более сложная и тяжёлая.

Но в памяти потомков он остался как князь-воин АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ, одно имя которого внушало страх врагам русских земель, хотя воевал князь за Новгород и Псков. Нам памятны его слова:

КТО К НАМ С МЕЧОМ ПРИДЁТ, ОТ МЕЧА И ПОГИБНЕТ. НА ТОМ СТОИТ И СТОЯТЬ БУДЕТ ЗЕМЛЯ РУССКАЯ!

Слово в защиту князя


Можно долго спорить о том, были ли эти две битвы — Невская и Ледовое побоище — или нет. Сейчас модно отвергать всё, что служит славе Русского оружия и самой Руси. Что ж, мода изменчива, на Земле проходят века, и постепенно остаётся только то, что сомнению не подлежит.

Казалось бы, почему споры? Юный князь Александр Ярославич получил в народе прозвище Невский после разгрома армады у Невских порогов. Прозвища просто так не даются, самому себя можно назвать Великим или Первым, а вот Толстым, Храбрым, Картавым или Смелым назовут другие. Как и Невским. Значит, было за что?

Основное возражение, мол, шведские хроники не упоминают об этом походе, и ярлом Биргер стал только в 1248 году, к тому же в 1240-м у него родился сын, значит, Биргер ходить в поход никак не мог. Следовательно, получить ранение в правую бровь от князя Александра тоже, тем более, на каменном изображении Биргера ничего такого нет.

Логика железная и... бесполезная.

Во-первых, к чему шведским хронистам пересказывать то, что сам же Биргер, после смерти Эрика Картавого практически ставший королём при своём малолетнем сыне Вальдемаре, желал бы забыть. Зато второй поход в 1248 году на юг Финляндии, более успешный, запомнился всем... Но ведь был же ледунг 1240 года.

Просто возглавлял ледунг не Биргер, а его двоюродный брат Ульф (или Улоф) Фаси, бывший в то время ярлом у Эрика Картавого. После его смерти в 1248 году Биргер снова отправился во главе нового похода на восток уже в качестве ярла... Ульфа Фаси хронисты вообще не слишком жалуют, словно и не было такого.

Что касается сына, то рожал его не Биргер, а Ингеборга, потому это событие никак не могло держать зятя короля в его имении в Бьельбу. К тому же сын был второй, а вообще ребёнок у Ингеборга третий. Оправдания вроде «в тот год Биргер безвылазно сидел в Стокгольме» совершенно нелепы, потому что Стокгольм был Биргером же и основан... несколько позже! Со Стокгольмом и родами хронисты несколько напутали.

А шрама на каменной маске Биргера действительно нет. Но в 2002 году было вскрыто захоронение основателя Стокгольма и по его останкам восстановлена внешность. Самое примечательное в ней — круглые любопытные глаза и... шрам на правой надбровной дуге!

Шрамы украшают воина? Безусловно, но не все; те, что получены вот так, едва ли. Говорят, викинги не стеснялись своих поражений и не скрывали шрамы, заработанные даже от победившего противника. Но время викингов к XIII веку прошло, ценность побед тоже изменилась, к тому же одно дело получить шрам в тяжёлом бою от такого же викинга (что чаще всего и бывало, они больше дрались между собой, даже брат с братом), и совсем другое — от почти мальчишки, да ещё и русского.

Кстати, сам Биргер был в те годы тоже молод, он родился в 1216 году, и во время битвы на Неве ему едва ли исполнилось двадцать четыре. И всё же князь Александр был против опытного шведа мальчишкой, тому шёл всего девятнадцатый...


По поводу Ледового побоища копий сломано не меньше, чем во время самой битвы. Главное возражение: этого не могло быть, потому что не могло быть никогда.

Нет Вороньего камня на Чудском озере...

Нет залежей железа на его дне...

Нет описаний разгрома в рыцарских хрониках, есть только упоминание о бое...

И вообще, как мог лёд под одними провалиться, а под другими нет?

Самое «веское» возражение — именно отсутствие большого количества металла от утонувших доспехов. Такое переспорить трудно.

Переспорить — да, а вот объяснить легко.

Итак, по пунктам.

Главы Ливонского ордена признавали, что больше половины рыцарей были либо убиты, либо взяты в плен русскими. Лично участвовавший в битве Андреас фон Стриланд, который позже несколько лет возглавлял Орден, признавал князя Александра «самым-самым»... А если хронисты красочно не описали, как обманул молодой князь опытных крестоносцев, то Господь им судья.

Вороний камень существует и сейчас, только уже под водой. Причин здесь несколько: во-первых, уровень воды повысился, во-вторых (и главных), Вороний камень — меловая скала, такие легко разрушаются ветрами и размываются дождём. За семь сотен лет его просто... смыло.

Чтобы ответить на «обвинения» в отсутствии железа на дне и странно ведущего себя льда, достаточно вспомнить саму битву, вернее, построение русских войск.

И в чём только не обвиняют князя Александра! Мол, пригнал мужиков, вооружённых почти дубинами и рогатинами, поставил позади них санный обоз, чтобы не удрали, и попросту задавил несчастных рыцарей крестьянской массой. При этом сам сидел в засаде до тех пор, пока не понял, что бояться уже нечего.

А теперь вспомним, как стояли русские полки. Узкий проход, где справа Вороний камень, слева — крутой берег озера. Казалось бы, нелепей места не выбрать, никому бы в голову не пришло именно здесь расположить войско. А вот Невскому пришло, и в том гениальность его задумки. Поставить хорошо вооружённую конницу позади пеших полков, да ещё и отдать приказ не стоять насмерть — что может быть глупей? Князь сделал всё «не по правилам», всё наоборот. Сделал и победил тех, кого победить было невозможно.

Итак, гениальное построение русских: совсем впереди арбалетчики, чтобы не допустить разведку врага и не позволить ему заранее понять придуманную хитрость. Впереди войска пешие полки, их задача задержать движение мощного клина рыцарской «свиньи», чтобы успели подойти кнехты. Позади ополчения тяжеловооружённая конница, вдоль всего обледеневшего берега сплошные ряды саней. А позади конницы — Сиговица.

Сиговица, по сути, маленький заливчик, в который впадала быстрая речка Желча (она и сейчас есть, хотя не столь стремительна). Вода Желчи не позволяла намерзать толстому льду на озере в этом месте, а уж весной на него и вовсе ступать опасно.

Крестоносцы шли клином, так называемой «свиньёй», когда впереди пять самых сильных, тяжеловооружённых рыцаря, в следующем ряду их уже семь, потом девять... и так далее. За конными рыцарями выстраивалась пехота — кнехты, тоже вооружённые, но уже легко, чтобы иметь возможность бежать. По бокам и сзади кнехтов прикрывали ещё конные, но уже более слабые и, видимо, молодые.

Клин начинал движение медленно, чтобы успевали разогнаться и кнехты, но постепенно ускорял темп. Когда до врага оставалось немного, но достаточно для разгона, всадники отрывались от своих пеших, и мощный клин переходил с лёгкой рыси на галоп. Тяжёлые кони, тяжёлые всадники, грохот железа, топот сотен копыт, кресты на плащах и устрашающие шлемы рыцарей — всё должно было ещё до столкновения привести противника в ужас.

Не привело дважды — русских на Чудском озере и войско Батыя, когда ордынцы тоже с лёгкостью заманили цвет рыцарства в ловушку и в результате битвы отправили в Каракорум десятки мешков, наполненных отрезанными ушами своих врагов.

Обычно клин врезался в ряды противника, рассекал их, как горячий нож масло, проходил насквозь, распадался на левую и правую половины, чтобы, обогнув, ударить уже сзади и со всех сторон. К этому времени подбегали кнехты, и дальше дело техники, оставалось только добивать. Главная ударная сила рыцарского войска — остриё клина, остановить которое было весьма трудно.

Именно это и предусмотрел князь Александр. Клин силён своим напором в первые минуты; если он пройдёт насквозь, то битва будет проиграна. Обычно против тяжеловооружённой конницы выставляли такую же, а князь поставил пеших. Их задачей было задержать конницу, чтобы всадники просто завязли в людской массе, потеряв скорость. Но не биться до последнего. За пешцами рыцарей встречала ещё не растерявшая силы русская конница, тогда уже биться можно на равных.

Но главное стремление рыцарского клина — пройти насквозь и окружить! И это учёл хитрый князь. Пусть проходят... на Сиговицу. Вот почему лёд провалился под рыцарями, но не под русскими воинами! Справа обледеневший, к тому же нарочно залитый ночью водой крутой берег, на который не выскочишь на коне, оставалось уходить чуть влево. Все, кто смог прорваться, проскочить ряды русских воинов, туда и попали. Лёд на Сиговице, как вы помните, тонкий даже зимой...

А подошедших кнехтов и остатки рыцарей уже били выскочившие из засады конные полки князей Александра и Андрея Ярославичей. Славно побили.

Так почему всё же нет железа на дне Чудского озера?

Сиговица и сейчас не слишком глубока, а тогда была метра два, ну разве «с хвостиком». Рядом деревни... а на дне вдруг столько ценного железа великолепного качества. Грех не нырнуть и не достать. Думаю, доспехи утонувших рыцарей просто превратились в косы и ножи, в топоры, серпы, насадки для рогатин... Жители вокруг Чудского озера взяли свою плату с набежников.


Князю Александру Невскому повезло и не повезло одновременно. Его то возносят до небес (в буквальном смысле, объявляя Святым), то ругают за репрессии и предательство (кстати, недоказанное). Но, несмотря на это, для народа он всегда был великим и никогда не терял имени Невского. И Именем России выбран, наверное, интуитивно, что-то память народная сохранила о нём такое, чего никак не могут понять и уловить историки.

И памятник на площади Петербурга стоит по праву.



Оглавление

  • Историческая справка
  • От автора
  • САША
  • ЧЁРНЫЙ ДЫМ НАД РУСЬЮ
  • ЖЕНИТЬБА
  • ШВЕЦИЯ
  • КНЯЗЬ ПРОТИВ ЯРЛА
  • БИТВА НА НЕВЕ
  • ВОЗВРАЩЕНИЕ
  • ДЕЛА НОВГОРОДСКИЕ
  • ВЕРНУТЬ НЕВСКОГО!
  • СНОВА НОВГОРОД
  • БЕДА С ЗАПАДА
  • ЛЁД ЧУДСКОГО ОЗЕРА
  • ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
  • Слово в защиту князя