Эдатрон. Лесной край. Том 1 (fb2)


Настройки текста:



Эдуард Нэллин Эдатрон. Лесной край Том 1

Пролог


Владелец заводов, пароходов и газет Витольд Андреевич Краснов вышел на помпезно украшенное крыльцо дорогого модного ресторана, чтобы подышать свежим воздухом. Раньше он бы сказал: «перекурить», но увы, вот уже десять лет, как он, после первого инсульта по настоянию врачей, бросил эту пагубную привычку. Поэтому, соблюдая точность в формулировках, вместе с сигаретами он выбросил из своего лексикона и ненужное уже слово. Его вообще раздражало пустое многословье. Если он кому-то задавал вопрос, то требовал четкого ясного ответа по существу, поэтому и вопросы свои старался формулировать так, чтобы ответ на него содержал в себе максимум нужной информации. Подчиненные ласково, но с оглядкой называли его: «наш зануда», «старый зануда», ну или, когда он начинал гонять всех по работе, злясь на тупость их ответов, то обзывали его, естественно только вполголоса и между собой, коротко и по существу — «ВАК», что расшифровывалось отнюдь не как Витольд Андреевич Краснов, а Военно-Аналитический Комплекс. И за военное прошлое, и за то, что к проблемам по работе он относился как к военным операциям, анализируя и взвешивая все малейшие нюансы, могущие помешать нормальному течению дел. Конечно за глаза и он знал об этом. Он много, о чем знал, сидя в центре огромной паутины, которая своими агентурными сетями опутала не только его собственные предприятия, но и весь город и даже заползла в круги, близкие к президенту. Но данное ему прозвище его ничуть не обижало.

Тем более, что собственное имя ему самому не нравилось. Витольд… Имя какое-то непонятное, с претензией то ли на изысканность, то ли на какую-то избранность. Сам-то он был из простой семьи, без больших запросов, так сказать, папа — инженер, мама — домохозяйка. Но дали родители имечко, мода такая в то время была, давать своим детям иностранные многозначительные имена — Родионы, Рудольфы, Эдуарды… вот и живи теперь, мать его, Витольдом. Справедливости ради надо сказать, на родителей он не обижался, «что тебе в имени моем», что посадили, то и выросло и имя здесь не при чем, а то, что он аккуратист в делах, так он и сам к старости считал себя редким педантом. Ну что поделать, жизнь так у него сложилась, что к восьмидесяти годам, пройдя через все перипетии, которые уготовила для него переменчивая судьба, из него и получилась этакий коктейль из таких трудно смешиваемых качеств, как авантюризма и педантизм.

Да и прозвище было скорее данью уважения, которое питали к нему сотрудники, чем источником страха или, тем более, пренебрежения. Всей своей долгой жизнью он заслужил такое к себе отношение. Конечно, не сразу он пришел к такому результату. Были в его жизни и воспоминания, думая о которых оставалось только скрипеть зубами и сожалеть о том, что время нельзя вернуть вспять. Но, как говорится, что нас не убивает, то делает нас сильнее и он, не в силах вернуться назад и исправить совершенное просто старался не допускать таких ситуаций, за которые потом пришлось бы отвечать. И не перед людьми, к восьмидесяти годам он мало стал обращать внимания на мнение окружающих, мог себе позволить, а перед самим собой. И так уж получилось, что жизнь его была посвящена в основном тому, чтобы учиться на своих и чужих ошибках. Так он и вывел свои собственные законы бытия, по которым старался жить сам и выстраивать отношения вокруг себя. И пусть эти законы не всегда согласовывались с общепринятыми, долгая жизнь, полная самых различных перипетий, убедила его в собственной правоте. А выводы ему было из чего делать. Была в его характере какая-то авантюрная жилка, которая с детства бросала его на такие поступки и решения, что кому другому хватило бы на три такие жизни, как у него, а его привычка мелочно и скрупулезно рассчитывать каждый свой шаг давали иногда такие результаты, что другим людям оставалось только удивляться. В свое время он мыл золото и искал женьшень в дальневосточной тайге, работал каменщиком на всесоюзной стройке и художником-модельером в каком-то доме быта. Выковыривал из распухшей от цинги десны шатающиеся зубы в болотах Подмосковья, чему была причиной гнилая привозная вода и непритязательный сухой паек советского солдата, на охране ракетной точки и бегал в стоптанных кирзачах по горам Памира на афгано-советской границе, то догоняя банды душманов, то убегая от них. Помнил и знаменитый четвертый блок и безлюдный, даже без птичьего щебета, молчаливый Рыжий Лес и обреченные фигурки «партизан-ликвидаторов», которые в одном солдатском «х/б» и лепестках-намордниках таскали радиоактивные обломки. Проще наверно сказать кем и где он не работал, чем перечислять все, к чему он хоть каким-нибудь боком, да был причастен. Он как колобок катился по той бескрайней стране, которая когда-то была Родиной, и по жизни, не очень задумываясь о ее смысле и цели, по пути урывая знания и навыки, которые помогали выжить в его непростой судьбе.

А уж памятные девяностые вообще отпечатались в его памяти сплошными «стрелками», «наездами» и «откатами», когда он только успевал поворачиваться, чтобы увернуться от удара и в то же время самому успеть укусить и желательно побольней, а в идеале насмерть, и постоянной сменой дел и занятий. Очень помогал ему здесь тот небогатый военный опыт, который он получил во время службы. Конечно согбенные серые безликие фигурки на мушке автомата были далеки от крепких накачанных братков в кожаных куртках, но и те, и другие хотели одного — убить его. И тут выяснилось, что не важно, где и с кем воевать, главное — это правильно, в зависимости от обстоятельств, спланировать операцию. У него это получалось хорошо. Тогда вообще для смелых и хватких людей открылись большие возможности и у многих вдруг открывались такие таланты, о которых они и не подозревали.

Он тоже не упустил свой шанс, поначалу сутками штампуя подпольную водку из добытого всеми правдами и неправдами спирта. А реализация сделанного товара… Это вообще была песня. Тогда он сделал свой первый, еще в советских рублях, миллион, который потом сам и сжег в железной бочке после денежной реформы. И летели тогда над огородом недожженные обгорелые синие пятерки, красные червонцы и сиреневые четвертаки.

Но рук он не опустил и продолжал бороться за счастье одного отдельно взятого индивидуума. Еще два раза люди, захватившие власть в родном государстве, пускали в пыль его добытые всеми правдами и неправдами сбережения: при развале странны, когда он, сам того, не ожидая и не желая, вдруг оказался за границей и все его вновь заработанные рубли оказались ни с того ни с сего деньгами совсем другого государства, причем совсем не конвертируемой валютой, и хотя что-то он успел обменять, остальную резанную макулатуру пришлось банально выбросить, и второй раз, когда его уже новая старая родина ввела собственные деньги, а затем быстренько их же и обесценила, в очередной раз оставив народ и его лично на бобах.

Он не обижался. Все последние события давно уже выбили из него ту дурь, вбитую в него с детства, которая заставляла его когда-то ехать «за туманом и за запахом тайги». Он принимал новые правила и играл теми картами, которые были ему сданы. А никто не говорил, что будет легко. Он научился давать и брать взятки, ездил на многочисленные «стрелки», воровал целыми эшелонами у такой же воровитой бывшей партийной элиты, которая быстро перекрасившись и прикрываясь лозунгами о демократии и либерализме, стала новой властью и лихорадочно прибирала к рукам ставшее вдруг бесхозным народное достояние. Они-то даже не воровали, а просто нагло хапали не то, что эшелоны, а целые заводы и фабрики и даже районы и области со всей сопутствующей инфраструктурой. Короче, жизнь у него получилась не всегда праведной, но насыщенной и интересной, потихоньку выбивая из него юношеские идеалы и превращая его в законченного циника.

И вот теперь, когда обстановка в стране после всех пертурбаций более-менее устаканилась, ушли в прошлое рейдерские захваты, «отстрелы» конкурентов и наконец закончился глобальный раздел имущества, когда-то считавшегося государственным, и жизнь пошла более спокойной и предсказуемой к нему пришла та, которая рано или поздно приходит ко всем живущим и которой никак нельзя отказать в визите. Он-то думал, что, не смотря на уже довольно почтенные годы, лицо и руки, покрытые старческими пигментными пятнами, и немного трясущиеся от старости нижнюю челюсть и легкий тремор пальцев, он еще протянет лет пять минимум, но как видно не срослось что-то у всевышнего и пошло в разрез ожиданиям старого олигарха. Смерти он не боялся, частенько ходил совсем рядом и видел ее во всяких видах, просто было немного обидно уйти из жизни, так многого добившись. Хотя с другой стороны, о чем ему было жалеть? Может прожил не так праведно, как хотелось бы, ну так — жизнь такая, зато никого не предавал, всего, что хотел — добился. Вместо дерева посадил целый парк и засеял поля пшеницы, вместо одного дома выстроил пару заводов и с десяток ферм, даже помнится организовал один колхоз, а дети… Были и дети. Так что, если пришла пора сказать этому миру прощай, то кто сказал, что это проигрыш? Это просто уход на долгожданный покой. Что-то в последнее время устал он жить, да и жил-то больше по инерции, в привычке всегда доводить начатое дело до конца.

Боли не было, только закружилась голова, уши как будто забило ватой и тело вдруг стало непослушным и безвольным и куда-то ушли все силы. Еще промелькнула мысль: «Может, инсульт опять? Оклемаюсь еще, выживу…» Но мозг уже понял: «Да, инсульт, но теперь не оклематься, не выжить». У съеденного старостью организма просто уже не оставалось сил бороться. И уже не удивляясь ничему, отделился от своего тела воздушной неощутимой копией и, невидимый для окружающих, завис на высоте метров три над своим же телом. С отстраненным любопытством, понимая, что лично для него уже все кончено и его, как оказалось, ну совершено не волнует происходящее, наблюдал, как вокруг его упавшего тела собиралась толпа, как истошно истерил начальник охраны, вызывая «скорую», как по команде Алеко, старого знакомого еще с времен службы в армии и начальника его службы безопасности, рассыпалась по сторонам охрана, ища несуществующую угрозу. Никто еще не понял, что произошло. А случилось всего лишь то, что как он и думал третьего инсульта его старческий, не раз раненный, изношенный организм просто не пережил. Как ни странно, он совершенно не переживал, ну умер Максим, так и хрен с ним. Единственное, что его немного задевало, это то, что смерть произошла не в бою, не в постели, ну в крайнем случае не в больнице, «после долгой и продолжительной», а вот так на улице. Прямо, как бич какой-нибудь. Жил грешно и умер смешно. Он столько раз ходил рядом с курносой, что давно уже свыкся с мыслью, что все в этом мире смертны и никого не минует сия чаша. И жалеть о чем-то он не собирался, хотя о некоторых поступках в своей жизни, не в силах изменить прошлое, постарался просто забыть и не вспоминать. А так… Долгов нет, дети уже выросли и вполне себе взрослые и самостоятельные, завещание давно лежит у нотариуса. Что еще? Так сразу и не вспомнишь. Да и надо ли ему теперь все это?

Кинув последний безучастный взгляд на распростертое тело и возбужденно гомонящую толпу, он, вопреки силам гравитации, легко и непринужденно полетел туда, куда его притягивала и манила какая-то сила. Тело непроизвольно приняло положение лежа на спине и само собой улеглось в позу покойника, ногами вперед в сторону движения. Руки при этом как и положено сложились на груди.

Мыслей не было, как и болей от многочисленных старческих болячек. Телом овладела небывалая легкость. Полет совсем не ощущался, ни ветерка, ни бьющего в лицо воздуха. Куда, зачем? А не все ли равно теперь. Он даже не заметил, как удаляющаяся где-то внизу панорама земли сменилась серебристо-белым молочным туманом, который, несмотря ни на что, просматривался до самых дальних своих глубин. Он не задумывался, как это такое случилось, может он и смотрел теперь не совсем глазами, но эта мысль, мелькнувшая где-то на периферии сознания, не потревожила апатии, овладевшей всем его существом. Его совершенно не волновало, куда он попал, что за сила и куда влекла его, что такое теперь он сам, ведь он ясно видел свое мертвое тело, оставшееся где-то там, позади, да и что там ждет впереди, что будет с ним дальше — тоже как-то пролетало мимо сознания.

Так он и летел, безразличный ко всему и готовый с покорностью принять все, что уготовила ему судьба. Отдавшись овладевшим его чувствам, он не среагировал сразу, когда мимо него в серебристом тумане промелькнула высокая фигура, непонятным образом висевшая прямо в воздухе и даже, судя по позе, куда-то шагавшая прямо по этой взвеси, окружавшей его. Широкий балахон синего цвета скрывал очертания фигуры, но по профилю промелькнувшего горбоносого лица и некоторых характерных движений силуэта, несмотря на довольно длинные, черные вьющиеся волосы, угадывалось, что этот неизвестный был явно мужчиной. Он отсутствующим взглядом глубоко задумавшегося человека проводил пролетевшего мимо него Виктора и остановился.

— Стой! Стоять! — мысленно закричал внезапно очнувшийся разум, когда человеческая фигурка уже превратилась в еле угадывающуюся точку в серебристом мареве.

Как ни странно, но тело, или то, что раньше было телом Виктора Андреевича, неподвижно застыло в пространстве, послушавшись команды. Почему-то не удивившись, и даже восприняв это как должное, он скомандовал:

— А теперь назад. Потихонечку, помаленьку.

Было немного странно лететь в том же положении, в каком застала его команда, только теперь уже головой вперед и так сказать, лежа на спине, но он не знал, как развернуть себя в пространстве, да и не важно это было сейчас. Главное — это не забывать поглядывать через плечо, чтобы не выпустить из внимания объект. Мужчина никуда не делся и так и стоял, или скорее висел, на месте. Не долетев до цели метров пять, хотя в этом мире клубящегося туманна было непонятно, как определять расстояние и приходилось полагаться только на собственные ощущения, но Витольд Андреевич решил, что пусть будет так, чтобы хоть как-то ориентироваться, он все в таком же лежачем положении остановился напротив незнакомца прямо на уровне его головы.

Незнакомец был наряжен в какой-то бесформенный балахон темно-синего цвета, причудливыми складками окутывавший фигуру незнакомца до самых пяток. Единственное, что можно было с уверенностью сказать, это то, что он был высок и скорее всего худ, чем толст. И хотя широкая одежда и скрывала фигуру, это подтверждалось худощавым бритым лицом, украшенным тонким аристократическим носом с горбинкой и холенными вытянутыми кистями изящных рук. Дополняли картину длинные волнистые волосы темного цвета и большие карие глаза, у которых сейчас был отсутствующий взгляд человека, глубоко погруженного в свои мысли. Но вот его глаза сфокусировались на неожиданном объекте, появившемся перед ним и правая бровь удивленно поползла вверх. Чувствовалась в нем некоторая настороженность по отношению к неожиданному собеседнику. Какое-то время они в молчании внимательно изучали друг друга.

— И…? — не выдержал первым «горбоносый». Причем, он произнес это, не открывая рта. Вопрос сам возник в мозгу непонятно каким образом.

— Х-м. Двадцать один. — тут же сориентировался недавний покойник. Говорил он, привычно открывая рот. Ну вот не телепат он и не чревовещатель.

— Чего «двадцать один»? — в голосе горбоносого явственно читалось недоумение.

— А чего «И»?

— А-а. «И» — в смысле, и что дальше?

— Да ничего. Просто мимо пролетал.

Незнакомец пожевал тонкими губами. Опаска в его глазах не проходила. Вообще-то Витольд Андреевич и сам недолюбливал наглецов, пристающих к прохожим, но ситуация обязывала.

— Ну так и летели бы дальше. — предложил горбоносый после небольшой паузы.

— Ну так я бы и полетел, но хотелось бы узнать куда я попал и куда лететь дальше. — хотя разговор явно не строился, но Витольду Андреевичу была нужна информация и он старался наладить диалог.

— Кто же вы тогда такой, если не знаете простых вещей? Из какого вы Дома и как оказались в высших слоях астрала? — в голосе горбоносого появилась заинтересованность и слово «Дом» он явно произнес с большой буквы. Видно тут оно значило гораздо больше, чем просто жилое строение. — И… Не могли бы принять более…гм, удобное положение для разговора?

— Если бы я знал — как, то, несомненно.

— А вы не знаете? Странно. Какая же у вас ступень?

— …? — Витольд Андреевич сконфужено развел руками. Наверняка незнакомец не имел в виду ступеньки в подъезде, но признаваться в том, что он вообще не понимает, о чем идет речь, не спешил. Как-то надо было выкачать из сложившейся ситуации больше информации.

— Мда. Странно все это. А вы не пробовали просто пожелать?

Витольд Андреевич пожелал и его тут же развернуло по вертикали, но из-за неопытности в таких телодвижениях не рассчитал уровни и носки его туфель оказались у горбатого носа. Незнакомец невозмутимо уставился в глянцевую кожу модной обуви, что еще больше оконфузило бывшего бизнесмена.

— Минуточку… Надеюсь вы понимаете, что это я не специально? Сейчас я…

— О, не стоит беспокоиться. — и собеседник плавно поднялся на один с ним уровень. — Интересно, в каком Доме воспитывают и выпускают в астрал таких неумех? Или вы сбежали из-под надзора воспитателей? Тогда понятно почему вы приняли такой вид.

— Какой это — вид? Чем вам не нравится моя внешность?

— О! Не подумайте чего-нибудь плохого. Понятно, что такому почтенному господину, как вы выглядите, легче уйти из-под опеки Дома.

Витольд Андреевич задумался. Весь его немалый жизненный опыт прямо кричал ему не выкладывать все и сразу первому встречному. С другой стороны, этот опыт он приобрел на земле, а чего он будет стоить здесь? Неизвестно где и неизвестно с кем. Не будет ли хуже, если он, не зная всех местных правил, начнет тут врать и изворачиваться? Не лучше ли сразу во всем признаться? Вины он за собой не чувствовал и даже, если незнакомцу что-то не понравится, так он уже умер и ничего хуже этого Станислав Викторович представить не мог. Так чего ему бояться?

— Вообще-то я не из Дома. Я из ресторана.

— Из ресторана… ресторана… А, если не ошибаюсь — это заведения для приема пищи? И что же вы там делали?

— Так, пищу и принимал. Юбилей у меня был — все-таки восемьдесят лет мне стукнуло. Вот в ресторане и отмечали. Вышел подышать свежим воздухом, тут меня третий инсульт и догнал. И все, умер без вариантов, — затем подумал и зачем-то добавил, — и без покаяния.

— Интересно, интересно. Так вы точно не принадлежите к никакому Дому?

— Говорю же, вышел, упал, потерял сознание, очнулся… очнулся тут. — несколько раздраженно ответил Витольд Андреевич. Его начал выводить из себя этот снобистский тон незнакомца. Как-то отвык он от такого к себе отношения.

— Ну-ну, не волнуйтесь, мой друг. Значит вы простой человек, умерли и вдруг оказались тут. — этот приторно вежливый человек, хотя бизнесмен уже сомневался — человек ли, не спрашивал, он утверждал. — Как интересно. А знаете ли вы, что вас здесь быть не должно?

— Но я тут — и это факт.

— Вот это и странно. Обычно такие, как вы не попадают на уровень астрала. Но как бы мне не было интересно, у меня сейчас должна быть деловая встреча и ваше участие в ней, увы, не предусматривалось. Поэтому есть два варианта дальнейших событий. Первый — вы летите дальше и не могу сказать, чем это кончится. На нижний слой астрала вы уже не попадете, а именно там вы и должны быть, чтобы попасть в ваш потусторонний мир. Скорее всего так и будете летать, пока не попадетесь на глаза к кому-нибудь, кто не будет таким добрым, как я и вас тогда развеют на элементы, то есть умрете и уже по-настоящему и бесповоротно. Хотя, кого-нибудь может и заинтересовать такой феномен, но тогда уж лучше полное развоплощение. Быть подопытным животным — знаете ли не очень приятно. А может и не попадетесь, имеющие высшую ступень редко выходят на верхний слой астрала. Тогда будете так и летать, хе-хе, вечным призраком. Второй же — это отправиться в… э-э-э, некий мир. Могу оказать себе такое развлечение, как-нибудь потом интересно будет поговорить. Все-таки ваш случай довольно уникален. Мир — так себе, насколько я помню, не очень развитый, поскольку там до сих пор дерутся железками, которые называются… мечами, если вы знаете, что это такое.

— Я знаю, что такое мечи. — сухо ответил Витольд Андреевич. Ну вот не нравилось ему такое снисходительное и где-то даже высокомерное выражение лица незнакомца. Отвык он от такого по отношению к себе. — Другого ничего нет?

— Есть, но там вам понравится еще меньше. Соглашайтесь. Там вы будете живы и у вас даже будет настоящее тело.

Почему-то Витольд Андреевич сразу ему поверил. Наверно потому что незнакомец говорил с этакой ленцой, выказывая к судьбе бизнесмена только легкий интерес, если не полное равнодушие. Не может живое существо говорить о том, что не существует или делать пакости с таким безразличным выражением лица.

— Я согласен на средневековый мир, но у меня, если можно, один вопрос? — бизнесмен постарался быть вежливым. Ведь кто его знает этого психа, может он в правду способен на большее, чем тонко издеваться над умершим человеком. — Хотелось бы поточнее узнать про этот мир. Магический он или нет, есть ли там эльфы, гномы, орки, какая там религия…

— Ба, ба, ба… Как много пустых и ненужных слов. И откуда только вы взяли все это?

— Ну я прочитал пару книжек, — смутился Витольд Андреевич.

— Понятно, поверьте, ваш фольклор никакого отношения к действительности не имеет и половину того, что вы сказали, я просто не понял.

— Ну хорошо, надеюсь там живут люди. И могу я хоть какие-нибудь плюшки получить? Все-таки новый мир, новая жизнь… — Витольд Андреевич не был бы тем, кем являлся перед смертью, если бы не постарался выторговать себе хоть какую-нибудь выгоду

— Что такое «плюшки»?

— Ну… — окончательно засмущался бизнесмен, — умения какие-нибудь, знания, силу непомерную, власть, молодость в конце концов.

— Я понял, что такое «плюшки», — кивнул головой незнакомец и призадумался. — Могу сказать насчет религии, что там везде почитают Единого, он же — Всевышний, он же — Отец всего сущего. Насчет всего остального… Будет вам молодость. И все, все на этом. Мне уже некогда…

— Ну хоть оружие какое-нибудь! А то не успею там очутиться, как тут же и грохнут. И молодостью не успею насладиться.

— Ну нельзя быть таким надоедливым. — с досадой поморщился этот непонятный то ли волшебник, то ли еще кто-то. — Будет вам и оружие. А теперь прощайте. Вы и так заняли у меня много времени. Может я как-нибудь и загляну к вам. Чем-то вы меня заинтересовали.

Витольд Андреевич открыл рот, чтобы выпросить еще хоть что-то, но этот редиска, этот нехороший человек сделал непонятный жест рукой и несостоявшийся аналог «Летучего голландца» почувствовал, что он опять куда-то летит, и явно не по своей воле, потому, что как он не кричал себе «стоять!», «лежать!» и даже «прыжок!», он неумолимо двигался в направлении какой-то неизвестной, заданной этим недоделанным «факиром» цели. А тут еще голова закружилась, забирая последние остатки силы и воли, и он, теперь уже бывший владелец пароходов, газет и прочего движимого и недвижимого имущества, почувствовал, как стремительно у него улетает сознание.

Глава 1

В лесу было утро. Солнце уже взошло и вовсю заливало своими лучами небольшую полянку. В кустах и деревьях вокруг щебетали какие-то лесные птахи. Один шаловливый луч наткнулся на вихрастую голову человеческого ребенка и с интересом прошелся по густой спутанной и торчащей в разные стороны черноволосой шевелюре. Затем спустился до длинных пушистых ресниц, заставив их задрожать, а потом оказался на тонком прямом носу, отчего нос сморщился, погримасничал и наконец разродился звонким «апчхи-и-и!». На мгновение примолкли птицы, не столько испуганные, сколько удивленные таким непривычным звуком, замолчали кузнечики и даже бабочки, казалось, обеспокоенно заметались над поляной. Мальчишеское тельце зашевелилось, приходя в себя и вдруг рывком село и ошарашенно огляделось вокруг.

Лес. Явно не джунгли Амазонки и не сибирский ельник-кедровник. На Белорусскую пущу похоже, такие же временами и местами непроходимые дебри, но лианы лимонника и дикого виноградника ясно давали понять, что это не она. Не лес, а винегрет какой-то. Похоже больше всего на Дальневосточную тайгу, место, где он провел добрую половину золотого детства. Вон и черемуха стоит на краю поляны, вся в белом уборе. Значит — май месяц. А это что за дерево? Таких он не знал и не помнил. Не всплывали в памяти ни кора с продольными извилинами, ни широко палые листья, ни ствол, обхватов пять шириной. Чем-то похоже на касторку, но толщина… Он поднял руку, чтобы протереть глаза и замер, глядя на ладонь и тотчас забыв про необычное дерево. Рука была не его! Еще не поняв, что произошло, он, не веря тому, что видит, перевел глаза на ноги — ноги были не его!! Руки нервно ощупали костлявые плечи и грудь: вообще все тело было чужое!!! И это тело было детским, ребенка лет десяти. Из горла само вырвалось:

— Твою мать! Мать!! Мать!!! Старый маразматик! И это он назвал молодостью?! Что же он тогда назовет детством? — Мальчишка оттянул на впалом животе штаны: и там тоже было не его. Что-то маленькое и невзрачное. Но слава богу хотя бы мальчик. И это тело какого-то пацана лет восьми-девяти, было одето во что-то непонятное. Невнятного рода штаны непонятного фасона, широкие и коротковатые, длиной чуть ниже колен и с веревочкой вместо пояса и такая же рубаха с короткими, до локтей, рукавами и вырезом для шеи, без воротника и пуговиц. Простой и незатейливый проем для головы. Все сшито из непонятной грубой материи, похожей на мешковину, причем, судя по швам, вручную. На ногах что-то вроде лаптей. Да какое к черту «вроде»? Лапти это и были, лыковые.

Слов не было. Одни жесты. И мальчишка от всей души отдал им должное. Вообще-то Витольд Андреевич никогда не был сторонником нецензурной речи и всегда, даже когда его душили сильные душевные порывы, старался изъясняться по литературному, полагая, что правильно и доходчиво донести до собеседника свои мысли, можно не углубляясь в дебри русской неизящной словесности. А если еще подкрепить свои слова и револьвером… Не то, чтобы он был паинькой, все-таки детство в портовом городе давало достаточно пищи для развития юного пытливого ума и при необходимости он мог загнуть и большой боцманский загиб, но родительское воспитание и с детства возникшая любовь к книгам все-таки сделало из него человека более-менее знакомого с культурой. Но иногда, когда хотелось выразить все, что он думает особенно сильно и с соответствующей экспрессией, он отбрасывал прочь весь налет цивилизации и тогда окружающие могли услышать такие перлы, что малый петровский загиб мог показаться на его фоне детским лепетом. Вот сейчас стоящие вокруг поляны деревья внимали эмоциональной речи мальчишки и с изумлением смотрели на исполняемый им шаманский танец. Он скакал по поляне, тряся косматой головой и высоко задирая голенастые коленки, грозил небу костистыми кулачками и, голосом новорожденного котенка, изрыгая ругательства, от которых казалось даже привяла листва, показывал тому же небу тоненький средний пальчик на правой руке. Однако камлания помогали мало. Все оставалось по-прежнему, только тонкий голос, временами срывающийся на визг все повышал и повышал обертоны. Но вдруг мальчишка остановился и к чему-то прислушался. Открыл рот.

— А-а-а-а, о-о-о-о, у-у-у-у… — и новая порция мата и отборной ругани понеслась к небесам. — Да что же это творится!? Где!? Где мой голос? Бл.…! Как жить-то с таким мяуканьем? У-у-у-е… а может это сон? Да, да, это всего лишь сон… Сейчас я проснусь… — мальчишка со всей своей невеликой силы ущипнул себя за костлявую задницу. Нельзя сказать, что эффекта не было. Был, и еще какой. Взвизгнув от неожиданной боли, он подскочил на полметра от земли и еще десять минут сочные ругательства разносились по затерянной среди лесов полянке, но уже без диких скачков и бега. А монотонно, без всякого выражения, с бессмысленным выражением на лице, человека, уже понявшего всю бесполезность и смехотворность устроенного им концерта и смирившегося со случившимся. Постепенно приступ неконтролируемой ярости прошел, и худенький мальчик грустно уселся под уже знакомой черемухой. Подняв лицо к небу, посмотрел на бушующую кипень белых цветков над головой.

— Имею право. — непонятно кому и зачем буркнул в крону дерева. Затем надолго призадумался. Спустя какое-то время, опустил взгляд и огляделся вокруг, как будто заново знакомясь с поляной.

— И что это было? Чего это я разбушевался? Никак детство в заднице заиграло? Ведь хорошо уже, что не девочка и не, кхе-кхе… младенец. Было бы совсем кисло, если бы на полянке сейчас лежал грудничок и своим плачем тревожил вековую глушь. Так и приманил бы кого-нибудь с большими клыками. И не отбиться, и даже не прикрикнуть, таким голоском только маньяков приваживать. А так хоть есть шанс убежать или на крайний случай на дерево забраться. И вообще, лес любит тишину. И маленькие мальчики тоже.

Мальчишка уже спокойно разлегся под деревом на краю поляны, подложив под голову руки, и задумался. Так что же это сейчас с ним было? Нет, конечно понятно — биохимия тела детская, органы зрения, осязания и обоняния еще не испорчены гадостями цивилизации и долгой жизнью и восприятие мира поэтому так живо принимаются, но ему что, так в дальнейшем и предстоит реагировать на любую мелочь? С чего он так разволновался? Понятно, что умереть и возродиться в теле худосочного пацана — это несколько, мягко говоря, непривычно, но ведь он примерно знал, что его ожидает. Конечно нынешнее тело — это не совсем то, что он ожидал, в крайнем случае думал сбросится ему лет пятьдесят из бывших на момент смерти восьмидесяти, и будет в самый раз. Мужчина в самом расцвете лет. А тут такое…

Возраст его категорически не устраивал, а ведь он себя еще со стороны не видел. Вдруг и во внешности что-то не так, но вроде руки-ноги на месте, не калека. Но, если подумать, в конце концов ведь все к лучшему. Из такого послушного и гибкого материала, каким являлось детское тельце, легче вылепить то, что поможет ему выжить в этом мире. Вот только не угробить бы раньше времени то, что ему досталось и главное помнить, что для него лично мозги первичны. В начале стоит подумать, а потом уже рисковать и совать свое юное тельце в различные авантюры. Перед внутренним взором пронеслись случаи из его родного детства, когда он мог погибнуть, а такое в его жизни бывало. Рисковать все равно придется, но не глупо, как например игра в «пятнашки» на крыше их пятиэтажного дома. Тогда только чудо спасло его от свободного падения с высоты, когда он, убегая, споткнулся об натянутый провод и кубарем покатился к краю крыши. Остановился только в шагах трех от бездны. Детство золотое, когда даже не понимаешь, чем могло закончиться очередное приключение. Но сейчас-то… И чего он так распсиховался, он, который даже в самой сложной ситуации всегда сохранял спокойствие и благоразумие? Видно и впрямь детское тело как-то влияет на мозги. Кстати, а мозги его? Он вспомнил уже подзабытых отца и мать, детей, вспомнил многие случаи из своей жизни и уже чисто для контроля произнес вслух:

— Я — Краснов Витольд Андреевич. Мне восемьдесят лет. А в квадрате плюс Б в квадрате равняется А в квадрате плюс удвоенное произведение первого на второе и плюс Б в квадрате. Кажется, где-то так. Но главное, что в средние века, если этот гнилой старикашка не соврал, не каждый знает эту абракадабру. Если вообще кто-то знает. Значит, будем считать, что мозги, во всяком случае, знания, точно на месте. Даже если мозги новые, но все, что в них загружено явно родное. Это утешает и это — главное, а об остальном можно подумать и позднее. Не все сразу, сначала надо оклематься. А это значит — спокойствие. Будем играть теми картами, которые сданы, не в первой. Бывали времена и похуже, когда хотелось только умереть, а тут наоборот — только жить да жить. Мозги на месте и нет сомнения, что он — это он. А тело… Тело еще вырастет и тогда он еще всем покажет и докажет приоритет духа над грубой телесной оболочкой. И надо срочно вспоминать навыки выживания в дикой тайге.

Он еще раз погрозил небу кулачком и, уже с саркастической усмешкой, которая совсем не смотрелась на его детском личике, произнес:

— Попадешься ты мне еще на узкой дорожке, Единый, или как тебя там! — было у Витольда Андреевича подозрение, что встреченный ему в астрале незнакомец и есть этот самый «Отец всего сущего». Хотя, положа руку на сердце, он еще и сам не понял, быть ему благодарным за новую жизнь или же проклясть местного божка за такую услугу. Но сказать что-то надо было. — Жизнь покажет, кто есть ху. Посмотрим, что смогут сделать мозги восьмидесятилетнего мужика пусть даже и в теле ребенка.

Следующие полчаса он посвятил изучению своего нового тела. Как покупатель на рынке выбирает кусок мяса, так и он, вертясь на месте, придирчиво осматривал то, что ему досталось. Даже понюхал себя под мышками. Благо тельце было по детски гибким и позволяло то, что он уже давно позабыл, что можно, например, стоя коснуться лбом коленей или закинуть ногу за голову. И чем больше он изучал свое новое тело, тем больше оно ему нравилось. Не уродливо и не калечно. Худовато конечно, но в пределах нормы. Есть, куда расти дальше. И самое главное — совершенно новенькое. Кожа чистая и незагорелая. Руки без следов какой-либо деятельности, как будто он даже ложки в своей жизни не держал. Даже пятки были розовые и мягкие, без мозолей, как у младенца. Такое ощущение, что он только что родился, причем сразу таким, мальчишкой лет десяти. Или как будто его только что выпустили с фабрики или с завода. И где такое делают? Он представил себе конвейер, на котором рядами лежат новенькие, еще не обмятые жизнью, тела маленьких мальчиков. Усмехнулся. Ничего, дай срок, все узнаем, а пока не до этого. Пока надо просто выжить. Конечно, вначале будет тяжело, но все было в его руках. И он собирался не просто выжить, а еще и хорошо устроиться в этом мире. А тело… Что тело? Главное, чтобы оно росло. Заготовка есть, а уж сделать из нее то, что ему надо… Благо опыт был. Одно-то тело он худо-бедно вырастил и даже прожил в нем восемьдесят лет, что ему стоит повторить процесс? Да еще отбросив в сторону все ошибки, допущенные в прежней жизни?

И уже спокойно улегся на пушистую траву и, глядя снизу-вверх на белоснежно-цветущую черемуху, подумал:

— Информация, анализ, выводы. Информации с гулькин нос. Какой-то мутный тип, по смутным выводам являющийся местным божком по имени Единый, закинул его куда-то, зачем-то, в какие-то средние века, при этом непонятным образом сменив возраст и внешность. Насчет внешности — это точно. Уж себя-то в детстве Витольд Андреевич помнил хорошо, во всяком случае то, что он всегда был блондином, а не брюнетом, а свои нынешние чернявые, свисавшие на глаза патлы он разглядел очень четко. И для чего? Интересно ему, видите ли. Пока мало данных. И что тут анализировать, какие можно сделать выводы? Да собственно, какие выводы могут быть из столь скудных данных? Главное — это получил второй шанс и надо бы прожить его так, как хочешь, а не так, как жизнь повернула. Уж этому его прошлая жизнь за восемьдесят лет научила хорошо. И плевать на то, что здесь, судя по словам этого сранного божка, пока средневековье. Люди — они всегда люди, в каком бы веке они не жили. Ему бы только подрасти и подготовить его нынешнюю тушку к будущим испытаниям, а то нынешнее недоразумение, которое называлось его телом, что-то не внушало ему доверия. Людей искать? А зачем они ему нужны? И главное — кому он в таком виде нужен? Если здесь средневековье, то наверно тут есть рабы, слуги и те, кто их имеют. Начинать новую жизнь в качестве раба категорически не хотелось. Так что ну их, этих людей, куда подальше. В том мире надоели. Устал от людей с их вечными проблемами. В тайге и без них проживет, вспомнит детство золотое. В той жизни он каждое лето уходил со старшими двоюродными братьями в тайгу на поиски женьшеня, пропадая из городской суеты месяца на два. Вспомнить навыки нетрудно, зато отдохнет от круговерти дел, как давно ему мечталось в той жизни. Самое главное, жив, вроде здоров, мозги на месте. Обживется, осмотрится, знаний наберется. Пока где-то так. Кстати, этот недобог какие-то бонусы обещал, что-то там про оружие обещался, но что-то роялей не видно. Надо осмотреть место прибытия.

Тело слушалось идеально, когда он хотел, чтобы оно поступило так или иначе, но приходилось постоянно о нем помнить и контролировать. Видно мозги взрослого человека пока не привыкли к совершенно другим габаритам и не соразмеряли свои желания с детскими возможностями. То он начинал делать слишком широкие шаги, чуть ли, не садясь на шпагат и шипел от боли в промежности, то пригибался под веткой, до которой при его нынешнем росте было еще как минимум полметра. К новому телу еще нужно было привыкать, как к новой одежде. Не было того автоматизма и согласованности в желаниях и действиях, которые были присущи ему раньше. Каждый шаг приходилось контролировать. Но потихоньку приноровился и, стараясь не делать резких движений, стал обходить поляну.

По еще примятой траве нашел точное место, где очнулся. И да, бонус таки был. Валялся в травке, как будто всю жизнь здесь и лежал. Простой нож с деревянной ручкой в потертых кожаных ножнах. Судя по следам ковки на лезвии, еще не стершимся от долгого употребления, самодельный и совсем новенький. Не кухонный. Обух миллиметров шесть-семь и само железо вроде неплохое. Не сталь конечно, но после удара по найденному камню вмятины на лезвии почти не было, что сам Витольд Андреевич тут же и исправил, заправив лезвие о тот же камень. Чем-то похож на узбекский пшак. Только конец не закругленный, а плавно сходящий на острие и сам клинок длиной сантиметров двадцать пять, этакое мачете. Сгодится и хлеб порезать и для самозащиты. Не перочинная ковырялка. А для его нынешнего тщедушного тельца так вообще, как меч. Даже тяжеловат для руки. Вполне такой достойный ножичек. Больше, сколько не рыскал вокруг, вороша траву руками, ничего не нашел.

— Нет, ну не гад ли? — возмутился мальчик. — И это все? Все бонусы? Где автомат Калашникова, ноутбук или хотя бы оружие последнего шанса — граната? Мда, рояли придется строить самому. Сволочь.

После столь краткого резюме по поводу местного распределителя благ и еще получасового брожения по полянке стало ясно, что больше ничего не ожидается. Зато и сам успокоился и пришел в полное согласие с самим собой.

— Ну, что, хоть за это спасибо. И за новую жизнь. Даже в детском теле, ведь детство — это такой недостаток, который со временем пройдет. Главное — его память при нем, а все остальное — дело наживное. Да и тело не какое-нибудь калечное, а вполне даже ничего, — он согнул правую руку и с удовольствием посмотрел на вздувшийся небольшой, но даже на вид твердый, бугорок бицепса. — Я из тебя мужика сделаю. Были бы кости, а уж мяса я обеспечу. Все девки будут наши. И на нашей улице перевернется Камаз с пряниками. Кстати, насчет пряников. Пора бы подумать о еде. — после всех переживаний последнего времени его пробило на голод. — И конкретно подумать, как жить дальше?

Он опять уселся под понравившейся ему цветущей черемухой для очередного сеанса аналитики. Итак, что он имеет и что умеет. Имеет нож и какую никакую одежду, а умеет оказывается довольно много. В последнее время перед смертью у него был легкий склероз. Не то, чтобы он забывал дорогу в туалет, но из памяти ускользали имена, лица, даты и прочая мелочь, которая не мешала жить, хотя иногда и доставляла легкое неудобство. Говорят, перед смертью перед внутренним взором человека пролетает вся его жизнь, а у него получилось наоборот — умер и вспомнил все что когда-то услышал, увидел или сделал. Даже детские воспоминания о тайге никуда не делись. То ли повлияло второе детство, то ли бонус все-таки оказался более обширным, но в памяти всплыло все, что он считал давно забытым и ненужным. Вспомнилось даже то, о чем он и не думал, что знает. Но вспоминания были именно его. То, что видел в жизни, но не придавал этому значения. Мимолетный взгляд на дядьку, который раскладывал силки на зайца, старший двоюродный брат, делающий из проволоки петлю на косулю, старенький, но еще довольно крепкий старичок-нивх, добывающий огонь с помощью огнива, хотя и имел за пазухой жестяную коробочку со спичками, завернутую в целлофан, и многое, многое другое, что казалось давно забытым и ненужным. А сейчас вдруг всплыло в памяти.

— Никак еще один бонус? — сразу заподозрил мальчик. — Или какой-то побочный эффект переноса? Мозги-то совсем молодые, вот и память молодая да крепкая. Обновленное тело выкинуло на свалку даже ту легкую форму забывчивости, которая у него появилась к семидесяти годам. Как бы там не было, стоило это принять как данность. Поэтому, долго не заморачиваясь, просто учел, как должное, что при желании может вспомнить очень многое из того, что казалось давно забытым и выброшенным из памяти за ненадобностью

В той, уже прошлой жизни, он прежде, чем начать какое-нибудь новое дело, всегда любил вначале посидеть, перекурить, обдумать предстоящее, пообтесать, так сказать, углы и заусенцы. Так же и сейчас он крепко задумался о том, что ему предстоит. Этот горбоносый недобог, а какой он бог, если зажилил для него, такого маленького и беззащитного хотя бы автомат, хотя бы старенький револьвер? — обещал ему средневековье. Принять это за факт, который не принадлежит обсуждению. Вот знать бы еще какое здесь средневековье, раннее, когда все против всех с их мечами и копьями, среднее или позднее с уже сложившимися государствами, с примитивными огнестрельными аркебузами и пищалями. Вооружение — это очень важно.

Так же по его оговоркам можно было понять, что население здесь такое же, как и он. То есть не орки, эльфы или прочие фантазийные гномы, а такие же люди со всеми присущими им достоинствами и недостатками. Магии здесь, судя по тем же оговоркам здесь тоже нет. Так что стать великим магом и поражать всех неугодных ему врагов огнем и потопом ему тоже не грозит. И это хорошо. И хорошо то, что ничем от местных он отличаться не будет. Впрочем, пока к людям он не собирался, но подготовиться на всякий случай надо. И если раньше, еще в той жизни, он мог рассчитывать на свою охрану, то сейчас только на свои мозги со знаниями старика и детское тельце.

И первым делом ему нужна крыша. Из опыта всей своей жизни он давно уже вывел, что у каждого человека должно быть место, куда он может прийти, не боясь, что в этом месте его могут обидеть, предать или даже убить. Нора, куда можно заползти зализывать полученные во внешнем злом мире раны, где можно наедине с собой повыть, жалуясь на несправедливость и жестокость судьбы. То самое место, где можно спокойно, никого и ничего не боясь, подсчитать убытки и прибыль. Дом, где можно просто отдохнуть, и переждать тяжелые времена. Чтобы потом опять выйти наружу спокойным и невозмутимым, иронично улыбаясь прямо в оскал внешнего мира.

Значит, первым делом ищем жилье. Второй вопрос — это оружие. Ну вот не верил он в белый и пушистый мир, который если и распахнет для него свои объятия, то только для того, чтобы прижать к себе посильнее до хруста костей, а затем и переломить пополам, с удовлетворение вслушиваясь в сухой треск сломанного позвоночника. Так что крепкий посох с заостренным концом он вырежет прямо сейчас. На первое время сгодится, а там посмотрим. Уже сейчас, навскидку, он примерно представлял себе свой будущий арсенал.

Третий вопрос сам напомнил о себе бурчанием желудка. Ну конечно — еда. Как же без нее, родимой. Вроде перед смертью побывал на банкете, где зря время не терял. Но что-то не чувствовал он сейчас никакой сытости. То ли после смерти времени много прошло, то ли тело, молодое незнакомое, требовало свое. Откуда-то он помнил, что человек может жить без пищи месяц. Была бы вода. А так, за счет запасов жировых накоплений, можно продержаться месяц не месяц, но неделю точно. Он поднял рубаху, посмотрел на свои «жировые накопления», похлопал себя по впалому животу и разочарованно цыкнул сквозь зубы. Тратить было явно нечего. Придется по пути искать что-нибудь съедобное. Для дичи у него пока руки коротки, но ведь сейчас, судя по всему, поздняя весна. Для ягод рановато, но некоторые травы как раз только весной и годятся в пищу.

Он вспомнил, как в своем далеком детстве соседи-корейцы вместе со всей своей детворой по весне уходили в сопки собирать различные травы. Ради того, чтобы погулять по молодой травке, он тоже ходил с ними. Заодно помогал собирать травы и сконфуженно усмехался, когда старенькая, согнутая жизнью пополам старушка, выкидывала почти все собранное им сено и, по-доброму улыбаясь морщинистым лицом цвета старого кирпича, тыкала ему под нос оставшийся пучок, что-то объясняя ему на своем причудливом языке. А потом угощала их семью различными салатами из этих трав, надо сказать довольно вкусными. Из того, что он тогда собирал, ему вспомнились только одуванчик, папоротник, щавель и еще какая-то трава, развесистая, по колено высотой и с толстым сочным стеблем, но с таким заковыристым названием на корейском, что он никак не мог его запомнить. Как она называется на русском он не знал, но зато хорошо запомнил внешний вид и как ее приготовить. Да и грибы уже должны быть. Он не очень хорошо разбирался в съедобных грибах, но зато отлично помнил, как выглядят ядовитые. Так что неделю он продержится. А там, уже после того как он сделает себе приспособления и оружие, придет черед и настоящей еды. Ничего, выжил в том мире, выживет и в этом. А если мир будет против, что тем хуже для него.

Его поход в неизвестное начался с того, что он нашел на окраине поляны молодое деревцо, похожее на ясень. Скорее это можно было назвать побегом, чем полноценным деревом. Прямой ствол без сучков, небольшая крона, кора тонкая и мягкая и само деревце высотой в два его роста. Толщиной с его руку, как раз то, что ему было нужно. Промучился он с этим деревцем примерно с час, потому что, несмотря на молодость, оно было уже довольно твердым и упругим. Был бы он взрослым, ему наверно хватило бы минут пять. Но детские слабенькие ручонки, тяжелый боевой нож, крепкая древесина… Короче к тому моменту, когда у него оказался дрын в полтора метра длиной, он запыхался, как медведь в парной и обновил свои новорожденные ручки, натерев на них водянистые мозоли. И дело доделал только из одного упрямства и из-за привычки всегда доводить начатое до конца. Затем еще час он снимал кору и острил один конец, тот, где раньше был комель. Древесина там была покрепче, но его предыдущими усилиями по рубке дерева была разлохмачена как веник и ему оставалось только обрезать эти лохмотья и придать вид более или менее острого кола. Спустя два часа сплошного мата и четырех лопнувших, уже кровавых мозолей, примитивное копьецо было готово. Тонкий ствол, очищенный от коры, еще сочился соком. Пришлось, чтобы он быстрее высох и не скользил в руке, хорошенько обмазать его землей. Хорошо было бы еще обжечь острый конец на огне, но это он оставил на потом. Огня не было и до него еще надо было дожить. Он критически осмотрел получившееся изделие.

— Да, ничего себе карандашик получился, — но в душе радовался, все-таки — какое никакое оружие. И хотя он понимал, что при его возможностях вряд ли способен отбиться от чего или кого-нибудь серьезного, но само ощущение в руке острой тяжести давало ему чисто психологически чувство уверенности. Затем он выбрал высокое и толстое дерево, судя по форме листьев это был дуб, и полез на него, стараясь взобраться повыше. Дерево оказалось развесистым и удобным для восхождения, а мальчишеское тело ловким и легким. Да и мозги, благодаря более-менее точной работе при изготовлении копья, вполне приноровились к детскому телу. Поэтому забрался он почти до самого верха, откуда можно было осмотреться и выбрать предстоящий путь.

Вокруг, до самого горизонта простиралась тайга: однообразные, не очень высокие, пологие сопки, заросшие разнообразными деревьями, сейчас играющими самыми разными оттенками веселого весеннего цветения. «Зеленое море тайги…» — единственное, что приходило на ум, глядя на это буйство зелени. Ни городов, ни сел с деревнями, ни автострад и вообще никаких проселочных дорог и даже тропинок. Никаких признаков цивилизации, даже самой захудалой, не было видно, здесь ею и не пахло. Как говорилось в мире Витольда Андреевича: «У нас нет дорог, одни направления», так вот, здесь не было даже направлений. Иди, мальчик, куда хочешь и в любую сторону.

Только с одной стороны, вдалеке, в дрожащем мареве была видна какая-то темная масса. Судя по высоте и ширине занимаемой территории, скорее всего это были скалы или горы, не чета окружающим его сопкам. За неимением других видимых ориентиров, туда он и решил двигаться. В таких местах проще было найти какую-никакую пещеру. Хоть какая-то цель. А по пути искать воду, какую-нибудь речку или ручей. Насколько он помнил по родной Земле, в тайге всегда было множество речек, ручьев, а то и просто родников. Он надеялся, что здешняя тайга не сильно отличается от земной. Тем более, что там, где вода, там и жизнь, а значит и дичь.

Итак, цель определена, задачи поставлены. Он спустился вниз и стал собираться в дорогу. Вещей было немного. Поэтому сборы были недолгими. Он только посмотрел на небо, отметил местоположение солнца, судя по нему идти придется на восток и, подтянув штаны, тронулся в путь. Левой рукой он поддерживал на плече свежевыструганный кол, а в правая лежала на рукоятке ножа. На ножнах оказалась петля, за которую он и прицепил оружие к веревочке на штанах с правой стороны. Правда штаны от такой тяжести периодически сползали с худых бедер, но не в руках же нести тяжеленькое железо. Вдруг, что случится, а у него обе руки заняты. Надо, чтоб хоть одна была свободна. Потом, когда найдет подходящий материал, надо будет сделать нормальный пояс для оружия, а пока и так сойдет.

Дорога оказалась не очень веселой, лес он и есть лес. Тем более дикая и непредсказуемая, местами непроходимая, тайга. Шлось легко, но не очень быстро. Приходилось постоянно выбирать путь. Вначале он тестировал свое тело, заставляя его делать то легкие пробежки, то прыгать в высоту и длину. Затем, на попавшейся по пути подходящей ветке, подтянулся пять с половиной раз. Результат его огорчил, но не очень. Он понимал, что тело новое и сидело на нем, если можно так сказать, как мундир на новобранце. При этом он вспомнил свои первые дни в армии, когда их, молодых парней, еще не понявших и толком не прочувствовавших куда они попали, остригли машинками наголо и затем загнали в холодную баню с едва теплой водой. После такой, мягко сказать, помывки озябшим и дрожащим новобранцам выдали новенькое обмундирование, и они оторопело смотрели друг на друга, смеясь и не узнавая недавних соседей по вагону. Необмятое х/б топорщилось в самых неожиданных местах, а пилотки наплывали на уши, расползаясь по лысым головам. Он даже усмехнулся, вспоминая глупые, по-детски пухлые лица сослуживцев с наивно выпученными глазенками. Это уже потом, когда их пожует армейская служба, попробуют на крепость дедовские кулаки и афганские горы, их лица обретут каменную твердость, а в глазах появится опасный прищур и безликая солдатская масса молодых солдат разобьется на индивидуальность отдельных черпаков и дедов.

Как бы там не было с каждым шагом он все больше начинал любить свое новое тело. Ничего, что хилое, зато свое, уже родное, и, что немаловажно, нигде ничего не болит. Не ломит спину, не ноют ноги, и голова не трясется и не кружится. Про тремор рук и боли в печени и говорить нечего. А сердце, его бедное сердце, которое, несмотря на то, что ему пришлось пережить, единственное держалось до самого конца и, несмотря на иногда болезненные уколы, продолжало терпеливо гонять кровь по жилам, хотя он не раз заставлял его заходиться в бешенном ритме. Он уже и позабыл, что такое быть здоровым. И не просто здоровым, а чувствующим саму жизнь, ее радостное биение в каждом жесте и вообще в движении. Он уже и забыл в своем прошлом старческом подобии жизни, что такое острое зрение, быстрая реакция на все, что происходит вокруг, забыл, что такое тонкие нюх и слух.

Шагая по дикому лесу он недоверчиво, с внимательностью городского жителя, с чувством узнавания вспоминания давно подзабытые навыки, вглядывался в окружающую местность, стараясь не пропустить возможную опасность. Но затем, после долгой безопасной ходьбы, внимания стало рассеиваться, глаза машинально выбирали путь полегче, тело само собой стало припоминать давно забытую сноровку таежного жителя, а в голову забрели мысли о предстоящих задачах и проблемах. А проблем было не просто много… В сущности, вся его нынешняя жизнь было одной большой проблемой. Но мозг старого, не раз битого жизнью, человека быстро разобрался со всем насущным, отбросив в сторону все, что, по его мнению, было второстепенным и неважным и оставив только то, что на данный момент считал необходимым для дальнейшего выживания.

Первой его добычей стали два белых гриба. Уж их-то перепутать было ни с чем нельзя. Пришлось останавливаться, найти подходящую березу и нарезать бересты. Тоже умение. Березовая кора облегает ствол как бы слоями и не зная этого можно содрать с дерева всю кору, но при этом погубить дерево, да и еще выбросить процентов девяносто добытого материала. Ему было наплевать на саму березу, но лишние усилия и бесполезная работа не вдохновляла. Сделав неглубокие надрезы, он аккуратно снял верхние сухие слои бересты с нескольких деревьев. После двух неудачных попыток руки наконец вспомнили былые навыки и с третьей попытки у него получилось немного кособокий, но вполне функциональный кузовок. Сплел из тонко нарезанной бересты лямку подлиней и, привязав к ней получившееся изделие, повесил его на плечо. Из оставшегося материала сплел крепкую длинную косичку, которую в два оборота обвязал вокруг пояса и наконец перевесил ножны с ножом на новое место. А то постоянно спадающиеся штаны уже порядком действовали на нервы. На все дела ушло примерно часа два, так что, судя по солнцу, время до заката еще было. Поэтому дальше, сохраняя общее направление, он двигался зигзагами в поисках пищи. Ему повезло найти еще восемь съедобных грибов, а на одной из полянок ему показались знакомыми узкие резные листья, похожие на листья одуванчика. Цветков еще не было, поэтому с точностью определения были сомнения. Пришлось рискнуть и пожевать кончик одного листочка. Знакомая с детства горечь подтвердила, что он был прав. На другой полянке ему попались на глаза другие знакомые листочки, правда они оказались великоваты, но спутать щавель с другим растением он никак не мог, сколько зеленых щей было съедено за всю его долгую жизнь. Легкая кислинка подтвердила его подозрения. Поэтому, набив кузовок грибами и листьями одуванчика и щавеля, принялся искать место для ночлега и уже почти на закате нашел широкий развесистый дуб.

Где-то на высоте метров пяти нашлась и толстая ветвь, заканчивающаяся прочной развилкой. Притянув соседние ветки, до которых смог дотянуться, связал их между собой, получив что-то наподобие гнезда. Не поленился и узлы вязал двойные, а потом еще и с соседних ветвей нарезал и застелил свое гнездо прутьями и листьями. Убежище получилось достаточно крепким, чтобы спокойно выдержать его даже не бараний, а скорее индюшачий вес. Напоследок он еще и привязался лыковым ремешком к ветке. Если вдруг придется падать, то навряд ли его удержит такая страховка, но зато замедлит падение, даст время проснуться и, хотя бы сориентироваться в обстановке. Еще по прежней жизни он помнил: тайга — закон, медведь — хозяин. А в тайге кроме медведей бывают еще и волки, и рыси и черт знает, какие еще зверушки водятся в здешнем зоопарке. Во всяком случае в тайге его детства были даже тигры и леопарды. Узнавать какие еще любители нежного детского мясца, оказавшись в пасти одного из них, не хотелось совершенно. Работа по устройству гнезда вымотала его так, что, улегшись на ночлег, он чувствовал себя совершенно разбитым. Его новенькое тело оказалось совершенно неподготовленным к таким испытаниям. Тут еще и нервишки пошаливают, все-таки — новый мир, как-то оно дальше пойдет? Решив поужинать, достал свои припасы и стал жевать, задумчиво глядя в чужое пока для него ночное небо с неизвестными звездами и ярко светящейся, раза в полтора больше земной, местной луной. Он так и заснул с листиком одуванчика во рту, успев напоследок подумать, что тельце слабовато и с этим что-то надо делать.

Несмотря на все его опасения, ночь прошла спокойно. То ли никто не позарился на такой маленький кусок мяса, или, вернее будет, на такой набор костей, то ли высота его убежища не дала заинтересованным мордам с большими клыками добраться до него, или, скорее всего, обитатели леса пока не знали, что их стало на одного больше, но ночью его ничто и никто не побеспокоил. Еще толком не проснувшись, почувствовал во рту что-то чужеродное и машинально сплюнул. Оказалось — листик одуванчика. Прогоняя последние остатки сна, потер лицо ладонями. Немного поерзал телом, проверяя крепость гнезда, и затем осторожно глянул вниз.

В предрассветных сумерках все выглядело тихим и спокойным. Уже начинали щебетать ранние пташки, и природа выглядела умиротворенной. Тело за ночь немного закоченело от холода, все-таки хоть и поздняя, но весна, не лето, но спасли запасенные с вечера ветки, в которые он во сне и зарылся. Согреться не согрелся, но не промерз до костей. Еще раз основательно вокруг осмотревшись, сбросил вниз дрын. Обмотал вокруг талии отвязанную веревочку и, прихватив все свое немудреное имущество, аккуратно, так как тело спросонок, да еще и с холода слушалось плохо, спустился на землю.

Первым делом оправился под ближайшим деревом, затем снял рубаху и, дрожа от утреннего озноба, стал водить ладонями по тяжелой от утренней росы траве, и затем, бросая капли воды на себя, умылся до пояса. До красна растерся той же рубахой, так, что телу стало жарко и утренний холод, который до этого пробирал до костей, стал казаться приятной прохладой. Затем нашел какое-то растение похожее на лопух, а может это он и был, свернул из него кулек и, закатав штанины, стал собирать утреннюю росу. Аккуратно встряхивая траву, собирал в кулек по одному два глотка, и тут же выпивал. Воды было конечно маловато, но много ли надо столь тщедушному тельцу. Это конечно не шло ни в какое сравнение с утренним кофе, но жажду утолило. Затем были утренние процедуры, тело оказалось не только прожорливым, но и вполне себе функциональным и в другом плане. Так что тренировка-не тренировка, но что-то похожее получилось. Во всяком случае вспотеть удалось. Затем последовал завтрак.

Сидя под дубом и тщательно пережевывая собранные вчера подвяленные листья щавеля с подсохшими грибами, он рассчитывал свои дальнейшие шаги. Первым делом конечно вода, затем огонь и напоследок жилище. Воду и огонь можно объединить, где речка там и камни, а где камни, там и кремень. Он помнил таежные речки и ручьи из своего мира. Весной мутные и рычащие, напитавшиеся талой водой потоки, вырвавшиеся из ставших тесными берегов, несли вырванные с корнем деревья, кости, ветки и прочий лесной мусор и с бурлением ворочали огромные валуны. Зато летом они возвращались в предусмотренные природой русла и несли свои воды хоть и по-прежнему быстро, но плавно и тихо, и только на мелких перекатах миролюбиво и звонко журчали своими прозрачными струями, обтекая те же самые валуны, которые только совсем недавно катали как мячики, но сейчас ставшими неподвластными ослабшему течению. Берега на таких перекатах были просто усыпаны вымытыми за весну из тела земли самыми разными камнями. Так что найти на таком бережку кремни было вполне реально.

По дороге не забывать о еде. Конечно, долго на траве не продержишься, но, насколько он помнил по своему миру, в тайге наткнуться на ключ, родник или речушку не составляло труда. Обычно три-четыре дня, максимум неделя ходьбы и обязательно встречался очередной источник. Когда уходили на большую охоту или на поиски женьшеня, а по времени это могло занять и два месяца, то воду с собой брали литров по пять, только на первое время. И насколько он помнил, ни разу не страдали от жажды. Ну а там, где вода, там уж он найдет, чем поживиться. Не то, чтобы он был великим охотником, но если будет хорошее место, где можно задержаться на время, то всегда можно вспомнить несколько способов, чтобы разжиться дичью. В крайнем случае такие лесные речушки кишели рыбкой и раками. Конечно каковы были по размерам речушки, таковы и ее обитатели, но при его нынешних габаритах ему много и не надо.

Собираться ему было недолго. Единственное, что вытащил из штанов веревочку, которая оказалась сплетенной из какого-то растительного волокна и была довольно крепкой на разрыв и обвязался вместо нее сплетенной им самим косичкой из бересты, которая была гораздо хуже, но на поддержку штанов пойдет. А веревочкой, не пожалев полчаса времени, накрепко привязал нож к посоху наподобие наконечника, а сам посох с помощью еще одной лыковой веревочки закинул за спину. Никаких иллюзий насчет получившегося копья он не испытывал, не с его умениями и силенками, но таким образом нож всегда был готов к бою и отбиться от чего-то неожиданного он сумеет, а готовым надо быть ко всему, а так и оружие наготове, и руки свободны для сбора пищи. А копье, даже такое, оно и есть копье. А чтобы совсем уж руки не были пустыми вырезал себе из крепкого орешника толстый посох. Удобно и при ходьбе и, если что, поможет и при обороне. В крайнем случае хотя бы кинуть в противника, и пока тот будет ловить подарок, достать из-за спины копье. Так и пошел, подождав, когда подсохнет роса, с посохом в правой руке и с лукошком в левой.

Шагалось легко. Если бы еще не мошкара, так и норовившая влететь в рот или в глаза. Впрочем, он терпеливо сносил ее присутствие, вспомнив по прежним временам, что, будучи детьми они совсем не обращали на нее внимания и даже здоровенные таежные комары не доставляли больших хлопот. К ним надо просто привыкнуть. С каждым днем он все больше срастался с окружавшей его природой и со своим новым телом и чувствовал себя все увереннее. И все больше вспоминались таежные навыки, казалось оставшиеся в далеком детстве. Стопы ног сами стали мягко перекатываться с пятки на носок, большими пальцами чуть вовнутрь. Так вес тела равномерно распределялся между пальцами ног, которые сильно влияли на напряжение ног во время ходьбы, и таким манером можно было преодолевать большие расстояния, не чувствуя усталости. Глаза внимательно скользили по окрестностям, замечая малейшие нюансы.

На первый взгляд лес вокруг ничем не отличался от земной дальневосточной тайги. Такое же дикое смешение природных зон, которое причудливо играло самым разнообразным смешением деревьев и других растений. Например, суровый кедровник или сумрачный ельник вдруг сменялся плантациями малинника или лещины, а заросли чертового дерева чередовались веселыми лужайками, окруженными дубами и березами, обвитыми лианами лимонника или дикого винограда. А уж величественный липовый лес с реликтовыми деревьями в несколько обхватов и зарослями папоротника навеяли тоску по походам за женьшенем. Кстати, не забыть бы потом заняться его поисками. Если тут есть липа и папоротник, то должен быть и женьшень, к которому Витольд Андреевич питал истинное уважение. Но встречались иногда и совершенно незнакомые деревья и растения, хотя может он что-то и забыл. Все-таки в детстве он был ни разу не ботаник и не зоолог и цели имел чисто утилитарные — кого бы сожрать и что бы сорвать для той же цели. И если бы тот мужчинка, который закинул сюда Витольда Андреевича не предупредил, что здесь будет совсем другой мир, то он подумал бы, что попал в Приморскую тайгу, до того все было похоже и знакомо.

Путь впереди предстоял неизвестно какой протяженности по длине и по времени, поэтому шагал он, не торопясь, размерено, как на прогулке, без отдыха и перерывов, жуя на ходу все, что попадалось съедобного. Ночевал на деревьях, хотя ничего опасного пока не встречалось. Но, вбитые в прежней жизни привычка всегда быть настороже, и природная паранойя держали его в тонусе и не давали расслабиться. Два раза пришлось делать остановки на день. В первый раз нашел заросли крапивы и полдня дергал еще невысокие кустики. Крапива было молодая и довольно нежная, но уже щипалась. Верхушки отлично пошли на салат, что стало прекрасным дополнением к диете из грибов и одуванчиков, а стебли, обрезав корни и листья, повесил сушиться. Утром, собравшись в путь, навесил подвяленные стебли, связанные в одну длинную бахрому, на пояс. Так и шел дальше в пышной юбке. Стесняться было некого. Да если и встретился бы кто, то ему было глубоко наплевать. Ну дикарь, ну туземец, ну и что? Впрочем, покрасоваться было ни перед кем, никто ему не встретился и вообще следов разумной жизни он так и не приметил. А второй раз наткнулся на березняк. Целая роща молодых стройных, с едва проклюнувшими нежными пахучими листочками, березок. Ну как тут удержаться. И хотя основной сезон уже прошел, но он насверлил кончиком ножа дырочек в белых стволах, понатыкал туда тонких очищенных веточек и подставил под них кулечки из той же бересты, которые накрутил тут же. Того, что натекло ему хватило в первый раз после попадания в этот мир от души напиться вкуснейшим, чуть-чуть отдающим запахом свежей древесины, березовым соком. Или так подействовало на вкус постоянное чувство голода и свежий лесной воздух? Не важно. Целый день он только и делал, что пил сладковатый березовый сок и заедал его свежей крапивой и подберезовиками.

А на десятый день к полудню он наконец вышел к небольшой таежной речке. Вода его обрадовала. Была она чистая, холодная и он, наплевав на все санитарно-гигиенические нормы, от души напился. Роса конечно хорошо, но она всего лишь не давала умереть от жажды, а тут целая речка воды, хватит и напиться, и помыться, да и постираться не мешает. И конечно посмотреться в отражение, как в зеркало. Интересно же, как он сейчас выглядит. Еще немного прошел вдоль русла, идя против течения и продираясь сквозь прибрежные заросли, и наконец вышел на широкий, залитый солнцем, галечный пляж. Здесь и решил остановиться.

Сбросил на землю весь свой невеликий груз и внимательно огляделся вокруг. Пляж простирался полосой метров пять шириной и тянулся метров на тридцать вдоль неширокой речки и сверкал под солнцем ровным слоем хорошо промытых разноцветных камней. С трех сторон он был окружен лесом, а с четвертой упирался в речку, которая здесь загибалась широкой излучиной. С его стороны берег был пологим и мелким. Сама речушка была не очень велика, метров пять в самом широком месте. Основное течение шло по противоположной стороне, где темная, вихрящаяся мелкими бурунчиками и водоворотами, стремнина основательно подрыла глинистый берег и даже добралась до корней деревьев, которые широкой бородой прятали под своей тенью темную воду. Хорошее место для рыбалки. И наличие рыбы он намеревался проверить в самом ближайшем будущем. А то растительная диета ему уже порядком надоела. Она, как и роса, просто не давала умереть с голоду, но никак не добавляла сил и тем более чувства сытости, о чем постоянно ворчал прилипший к позвоночнику желудок. Да и организм, каждодневно подвергающийся пыткам тренировками, явно требовал мяса.

Первым делом нашел тихую спокойную мелкую заводь и с интересом посмотрел на отражение. Вода немного рябила и смазывала черты, но общий облик можно было увидеть довольно ясно. Все, как он и думал. На него из воды любопытными глазенками смотрел худой вихрастый мальчишка лет девяти-десяти. Худое удлиненное лицо с тонким чертами, небольшим прямым носом и еще не оформившимися припухлыми детским губами. Все это венчала шапка из густых, но тонких, чуть вьющихся на длинных концах, черных волос. И самое интересное — это большие глаза с густыми ресницами и со зрачками невероятно синего цвета.

— Мда. Это же надо, какая девичья погибель растет. — покрутил головой мальчишка. — И какой ты теперь Витольд Андреевич? Ты, пацан, теперь — опять Витек.

Ему было до умопомрачения приятно высказать эти слова своему отражению. Своим обликом он остался доволен. Насмотревшись и налюбовавшись на такого красивого себя, наконец решил заняться пропитанием. Кушать хотелось очень-очень и время как раз обеденное и река всем своим видом обещала, что одними грибами сегодняшний обед не обойдется. Нарезать гибких ровных прутьев с дерева, похожего на иву, а может это она и была, во всяком случае очень похожа, только листья покрупнее, было делом пяти минут и уже совсем скоро он сидел на прогретой солнцем гальке с охапкой гибких и длинных прутьев. Сидел и вспоминал, как еще в том детстве дед, старый битый таежник, плел нехитрую снасть, а он очищал от листьев и подтаскивал к нему материал. Сплести вершу — дело вовсе не хитрое, если знаешь, как. Нужно только немного практики. Воткнув по кругу в землю самые длинные и толстые прутья, стал не торопясь оплетать их другими, следя за тем, чтобы они ложились аккуратно и равномерно.

Руки делали работу, а в голове по кругу привычно носились мысли. Была у него такая привычка, пока руки чем-то заняты обдумывать какую-нибудь мысль. И даже, если ничем не был занят, он всегда о чем-то думал. Эта привычка появилась у него еще в детстве, когда он шел в школу, а впоследствии, повзрослев, на работу, когда ехал в машине или в автобусе, или вообще, когда делал какую-нибудь физическую работу, требующую минимум внимания. Даже во сне он частенько просыпался от того, что его мозг обсасывал какую-нибудь идею, попавшуюся ему днем. Особенно эта его способность доставала его в последнее время перед смертью. Ему даже приходилось перед сном выпивать грамм по двести водки, меньше, не смотря на возраст, его не брало. Сон тогда получался крепким и тяжелым, но он хотя бы высыпался.

Единственное, когда его мозг отдыхал, то это при чтении. Поэтому с самого детства, когда в пять лет ему стали известны буквы и он научился слагать из них слова, он читал. Начал с «Колобка» и «Курочки Рябы» и в десять лет дошел до «Войны и мира», что надолго отвратило его от классики. Интернета в годы его детства и юности еще не было, да и слово «компьютер» было неизвестно, поэтому он взахлеб окунулся в мир книги. Читал в туалете, на кухне, не замечая, что ест, в метро, благо в то время это было вполне естественно, сидя ночью на подоконнике под светом луны или с фонариком под одеялом. Читал все подряд, начиная со сказок и кончая медицинским справочником. Ему все было интересно, тем более, что, обладая живым воображением, он частенько представлял все прочитанное наяву, кроме разве что различных болезней.

Но сейчас читать было нечего и в то время, как руки боролись с непослушными прутьями, мысли в его голове привычно бегали по кругу. Двухнедельное путешествие по тайге немного изменили его планы и люди теперь не казались ему такой уж большой неприятностью. Нет, бежать с криком «Люди! Ау! Где же вы?» он не собирался, но если встретятся… Когда встретятся, тогда и подумает, но сразу бездумно выбегать навстречу, распахнув объятья, как и заполошно убегать не будет. Осмотрится, а там жизнь покажет. Он решил, что пока поживет в лесу, не загадывая сроков, подготовит себя насколько сможет физически и как созреет для общения, тогда и выйдет к людям. Где-то они же должны быть. Он не питал иллюзий по их отношению к себе. Скорее наоборот, зная людскую породу, он заранее готовился к возможным неприятностям. Отсюда его мысли плавно перешли к тому, что он помнил о развитии тела и о способах это самое тело защитить. Надо будет привести мысли в порядок и выработать наиболее оптимальную систему своих тренировок. А то пока он удовлетворялся бездумным повторением разминки, оставшейся в памяти со времен, когда он занимался дзюдо. Но ведь теперь ему понадобятся совсем другие навыки. Хотя, конечно, одно другому не помеха.

День, судя по солнцу, уже склонялся к закату, когда векша была готова, а в голове у него к тому времени сложился конкретные, рассчитанные пока на полгода, планы на дальнейшую жизнь, которые он и решил воплощать в жизнь уже со следующего дня. А пока рыбалка. Векша получилась на славу, легкая и крепкая, длиной с метр, немного кривоватая, но это никак не сказывалось на ее эксплуатационных качествах. Еще с часик неспешного труда и из остатков ивового лыка была сплетена уродливая на вид, но вполне функциональная бечевка длиной метров в восемь. Привязав это свое изделие к векше, он критически оглядел получившееся изделие, положил вовнутрь пару крупных камней и несколько стеблей крапивы, и, сняв штаны, зашел в воду, стараясь пройти как можно дальше. Зашел почти по пояс, пока сильное течение не стало сбивать с ног, и широко размахнувшись, забросил векшу на самую быстрину. Напор воды немного протянул векшу, но затем она опустилась на дно, бечевка натянулась и все, теперь осталось только ждать. Выбрался на берег, зафиксировал бечевку колышком, вбитым на берегу, и с наслаждением растянулся на теплой от солнца гальке. Штаны одевать не стал, все равно опять снимать, когда будет вытаскивать векшу, да и поберечь надо — все-таки единственная одежка и когда будет другая, неизвестно. А стесняться некого, да и в его нынешнем возрасте, честно говоря еще и нечего.

Мысли привычно опять понеслись по кругу, рассчитывая дальнейшие шаги. Его многоопытный мозг стал просчитывать варианты дальнейшей жизни, взвешивать все за и против, выбирая наиболее выгодные решения. И тут вдруг, сам себе удивляясь, он подумал:

— А мне это надо? Чего я все что-то рассчитываю, к чему-то примеряюсь, что следует сделать, что не следует? Пацан, бросай эти старческие замашки и просто живи.

Может вселение в детское тело, может что-то другое, но ему совершенно не хотелось продумывать свои дальнейшие шаги. Так-то вроде все нормально, но его вдруг окатывало неожиданной радостью от того, что вокруг стоит хорошая погода, или захотелось захныкать, когда, строгая веточку для векши, получил вдруг занозу. То ли адреналин, то ли эндорфины, черт его знает, как это называется, но тело иногда вело себя совершенно независимо от мозгов. Он понимал, что это детство выкидывает свои шуточки, но от понимания этого не становилось легче. Постоянно хотелось прыгать, куда-то бежать и беспричинно орать. И тренировки, которые он себе назаначил, казалось скучным и ненужным. Ему дана новая жизнь, здоровое тело, развитие которого зависит только от него самого, так что еще нужно? Как говорил один его друг в далекой молодости: «Здоровье есть, остальное все добудем». Так не проще ли просто жить, наслаждаясь каждым мигом вновь вернувшегося детства? Разве не этого он подспудно хотел? И к черту того хитрого расчетливого старикашку, которым он когда-то был. От избытка охвативших его чувств, он не нашел ничего лучшего, как вскочить и проорать в небо давно забывшийся клич, чем-то похожий на крик альпийских горцев: «Ила-ла-лори»! Затем, устыдившись непонятного и неожиданного порыва, опять уселся на бережке. «И чего спрашивается ору. Точно детство в одном месте играет. Лес любит тишину. Расселся тут, понимаешь, а подумать, как рыбу приготовить?» Жрать ее сырой, ну никак не хотелось, хотя помнится, что друзья-корейцы считали ее чуть ли не деликатесом и всегда брали с собой на рыбалку какую-то жуткую смесь из перца, уксуса, жидкой сои и еще каких-то ингредиентов. И первая пойманная рыбка, кое-как очищенная от чешуи и кишков, еще живая и трепещущая, макалась в эту огненную пасту и закуской шла к традиционной первой стопке, выпивавшейся за удачную рыбалку. Живодеры. И вкус поначалу был непривычен, хотя что-то в этом было.

Он опять вскочил и пошел вдоль берега. Как выглядит кремень он примерно знал. Поэтому, выбрав подходящий камешек, он чиркал по нему обухом ножа, стараясь выбить искры. Потом брал следующий и следующий, пока один из камней, величиной с карамельку, не выдал целый сноп ярких искр. Был ли это кремень, или что-то другое для него было неважно. Главное, что этот камушек вполне удовлетворял его запросам. Сухих сучьев было в избытке, труха из сердцевины старого ствола, когда-то принесенного течением и так и застрявшего на отмели, сгодилась вместо трута, и скоро в неглубокой ямке весело заплясал небольшой костерок. Этот огонь, добытый своим трудом, принес настолько глубокие эмоции, что он на какой-то миг застыл, глядя на робкие оранжевые язычки. Если бы не угроза того, что без подкормки огонь потухнет, то он наверно так бы и смотрел на него. Люди, испорченные цивилизацией и могущие в любой момент чиркнуть спичкой или зажигалкой, уже забыли, что значил огонь для наших предков. Подбросил дров в костер, собрал и сложил рядом еще охапку дров и пока было светло решил подыскать место для ночлега.

Подходящее дерево нашлось в шагах пятидесяти от речки. Привычно и ловко взобрался на высоту метров пять, нашел толстый сук с развилкой. Сплести из лыковой веревки и близ растущих веток что-то типа гамака при должной сноровке было делом уже привычным. Хотя ему понадобилось с час времени, но зато ложе получилось вполне удобным и крепким. Забравшись еще выше, он нарвал и забросал получившееся гнезда тонким и мягким ветками. Все, постель готова. Пора посмотреть, что там с уловом.

В той жизни он ставил векшу на ночь, но сейчас было невтерпеж узнать, получилось ли у него да есть хотелось уже не по-детски. Векша не обманула его ожиданий. Конечно кому-нибудь его улов показался бы смехотворным, но для пацана, которым он сейчас был, три рыбки, похожих на форель, то ли ленки, то ли пеструшки, сантиметров по двадцать-двадцать пять каждая, показались огромными рыбинами. Добыча с воплями восторга была со всей осторожностью изъята из ловушки, а векша опять заброшена в речку уже на всю ночь. Тут же на берегу он выпотрошил и почистил рыбу, а затем отнес к костру, где уже нагрелся овальный плоский камень. После грибно-одуванчиковой диеты, запеченные рыбки показались пищей богов. И пусть вместо соли была использована зола и не было ни ложек, ни вилок и есть пришлось руками, но на детском личике была написана настоящая радость вперемешку с сажей от своей первой в этом мире добычи. И пусть в том прежнем мире он охотился на экзотических животных в Африке или ловил тунца в Атлантическом Океане, но это все было развлечением от скуки, которое добавляло лишь капельку адреналина в повседневность. Ибо какой может быть риск, когда в руках самое современное оружие, а рядом всегда маячили телохранители. И сейчас его прямо-таки распирало от гордости, что в таком возрасте и с помощью самых примитивных приспособлений смог обеспечить себе пропитание. Он понимал, что во многом его нынешнее восприятие обусловлено детским телом, которое каким-то образом влияло на настроение, но его умудренный долгой жизнью мозг снисходительно воспринимал детскую непосредственность и даже наслаждался казалось давно позабытыми чувствами. Его желудок, привыкший за неделю с лишним странствий к маленьким порциям и растительной диете, еле справился с вдруг возникшим изобилием и последнюю рыбу он доедал уже с усилием. Как говорится живот полон, а глаза еще голодные. Наевшись, наплевал на все правила санитарии и напился водички прямо из речки. Несмотря на чувство сытости и связанную с этим лень, огородил костер крупными камнями и бросил в него остатки дров. Затем, с чувством выполненного долга, долго и натужно, сопя из-за заметно выпиравшего живота, взобрался на свое спальное дерево. Немного поворочался, зарываясь в ворох веток. Последней мыслью, перед тем как вырубиться, в голове мелькнуло:

— Нет, так жрать нельзя…


Глава 2

Утром было зябко и, хотя он расположился на ночлег в отдалении от речки, все-таки близость воды давала о себе знать и свежий влажноватый воздух не оставлял никакого желания лежать и мерзнуть, кутаясь в одни только воспоминания о теплом одеяле. Поэтому, долго не раскачиваясь, стал приводить в жизнь итоги своих вчерашних размышлений. С этого дня на все последующее время его день подчинялся довольно жесткому графику.

Первым делом — бег километров на пять и разминка с упражнениями на растяжку. Пока тело молодое и гибкое, послушное и не закостенело с возрастом следовало это не только поддерживать, а даже развить такие качества по максимуму. Затем завтрак, когда он обычно подъедал приготовленное вчера, потом поход за едой, совмещенный с поисками подходящего жилья, обед и недолгий послеобеденный отдых и после отдыха уже полноценная тренировка с силовыми упражнениями, бросками и ударами. Правда из-за отсутствия спарринг-партнера броски приходилось имитировать, тренируя в основном различные стойки, подходы и захваты. Но зато пригодилось копье, которое, после снятия с него наконечника из ножа, превратилось в короткий шест. Упражнения с шестом он помнил хорошо. Еще в той жизни, благодаря соседям-корейцам, которые были фанатиками какого-то своего семейного вида борьбы и в который помимо руко- и ногомашества входили и тренировки с различными палками, он с детства приобщился к восточным единоборствам, хотя конечно для него это было скорее игрой, чем серьезным изучением этого искусства. Соседи посмеивались над неуклюжими движениями друга своего младшего сына, но не мешали. Большим мастером он так и не стал, так как интересы его не ограничивались только одним видом борьбы, и он не столько учился драться, сколько ему было интересно узнавать что-то новое, но тяга ко всему восточному у него осталась, из-за чего, когда перед ним встал вопрос о выборе спорта он и пошел в секцию дзюдо, а не самбо. Но в память его на всю жизнь остались те давние упражнения и движения. У него вообще была хорошая память.

Он не интересовался, как было в других школах, но в их классе одна половина одноклассников занималась в спортивных секциях, а другая ходила в различные художественно-музыкальные школы. Некоторые, особенно продвинутые, даже умудрялись заниматься и тем и другим. Никуда не ходили только откровенные пофигисты и аутсайдеры, где-то даже туповатые и не способные ни на что полезное. Этакий балласт, на который просто не обращают внимания и который всегда есть в любом обществе. Неизвестно, не стал бы и он такой серой мышкой, если бы отец в его восьмилетие не подозвал к себе, и поставив перед собой, скептически пощупал хрупкие детские плечики, тонкие ручки, поцокал языком и волевым родительским решением указал ему, чтобы завтра же он поступил в какую-нибудь спортивную секцию. Отца он уважал и побаивался. Выбор для восьмилетнего мальчика был не очень богат, он просто не знал о настоящем спорте ничего, кроме того, что отец был фанатом футбола. Боксерская секция в школе, которую вел школьный физрук, почему-то не вызывала в нем энтузиазма, впрочем, как и игровые виды спорта типа баскетбола и волейбола. Но ему повезло, что видно не у него одного бродила в голове идея заняться каким-нибудь видом именно единоборства и на общем собрании мальчишек их дворового сообщества, после долгих и жарких споров, не приведших их к общему решению, решили идти во дворец спорта и там уже определиться со столь важным вопросом. Дружной толпой рванули на трамвае с окраины города, где они жили, в центр, к областному дворцу спорта. Там-то каждый и определился с тем, кому, что пришлось по нраву. Кто-то пошел тягать железо, кого-то увлекла гимнастика, а он пошел на только что открытую секцию дзюдо, которое тогда еще было новинкой, и никто толком не знал, что это такое. Но ему, спасибо друзьям-корейцам, было известно немного больше, чем другим и выбор его был очевиден. Правда, как потом выяснилось, дзюдо мало чем отличалось от спортивного самбо, но большее разнообразие приемов, включая удушающие, и самое главное сама атмосфера восточной экзотики, все эти поклоны, экзотичные термины: «ипон», «хаджиме», «вазари» и прочее, делали его избранным и причастным к чему-то таинственному. Для восьмилетнего мальчишки оказалась очень важна вся эта восточная атрибутика и помогла выдержать самый трудный первый год, когда обычно отсеивается большинство новичков. Это уже потом, когда оказалось, что у него способности, он втянулся в тренировки и у него уже был коричневый пояс, когда до него стал доходить глубинный смысл восточных единоборств. Но в первое время это было экзотикой.

А потом, благодаря появившимся видеомагнитофонам и привезенным тайно через границу полуподпольным фильмам с участием Брюса Ли и прочих восточных мастеров, по стране прокатился бум восточных единоборств и правительство, ничтоже сумняшеся, еще и подогрело интерес, запретив в стране карате, подогнав под это понятие и ушу, и даже йогу. Ведь если запретили, значит что-то в этом есть? И большая часть мужского населения с десяти до тридцати лет бросилась искать запретные знания. Находили какие-то перепечатанные под копирку тексты с невнятными рисунками, покупали полуподпольные брошюрки с громкими заголовками типа «Пять звериных стоек Шаолиня» или «Неотразимый удар мастера с Окинавы» и с фанатизмом в глазах, в довесок к занятиям в секции, изучали всю эту макулатуру под руководством очередного сэнсэя в каком-нибудь подвале, оборудованным под собственные мальчишеские нужды. Они путали ушу с кун-фу, карате с тайским боксом, а Брюс Ли, которого многие даже не видели в лицо, был идолом для подражания и заместителем всевышнего на земле.

И маленького Витю, как он себя позиционировал в мальчишеском обществе, не афишируя свое настоящее имя, не минула чаша сия. Не сразу пришло настоящее понимание того, чем они занимались, но со временем осыпалась вся шелуха таинственности и всемогущества, делись куда-то «гуру» и «сэнсэями», а его самого стали больше интересовать настоящие победы на татами. Больших высот он не достиг, но не потому, что не мог, а потому, что его не интересовали спортивные вершины. Ему был интересен сам процесс, хотя конечно все эти грамоты и доставляли некое удовлетворение, как зримое доказательство его успехов. Самое большое, чего он достиг, это второе место на областных соревнованиях. Но он не печалился, как-то в одночасье его вдруг перестали интересовать даже эти кубки и призы. И как тренер не ругался, как не обрисовывал будущие перспективы чемпионства, его уже тянуло совсем в другие дали.

И вот тут ему повезло встретиться с одним человеком, который вроде бы просто крутил палки. Но как он их крутил! Этот человек и рассказал ему обстоятельно и подробно про боевой шест, про нунчаки и про эскриму. Многое при рассказе осталось за бортом и только слегка упоминалось про другие виды единоборств, как примеры разнообразия, но именно на эти три вида мастер делал упор и именно они запали в душу тогда уже довольно продвинутому в восточных единоборствах подростку, и он увлекся ими всерьез. Его привлекал к себе шест, как универсальное средство для разминки и развития скорости движения, и нунчаки, которые в то время, когда за любую найденную железку могли впаять срок за хранение и применение холодного оружия, оказались вполне универсальным средством защиты, вполне заменявшим собой нож или пику из арматуры. Причем, вполне легальным. Правда потом власти опомнились и нунчаки стали относить к оружию ударно-раздробляющего действия, оказывается было и такое, но к тому времени на носу уже были беспредельные девяностые годы и всем стало не до каких-то двух палочек, соединенных веревочкой или тонкой цепью.

Но особенной его любовью стала эскрима. В фехтовании палками он нашел именно то, что хотел. Он даже выучил английский язык, чтобы из первоисточника узнавать все о понравившемся виде единоборств, так как на русском языке в то время не то, что литературы, многие даже не знали о существовании такого экзотического вида борьбы. В эскриме ему нравилось все, а особенно то, что палки можно было с легкостью заменить холодным оружием или вообще обойтись без него. Особо сильным мастером не стал, но зато в теории был подкован так, что мог читать лекции о возникновении, разновидностях и применении этого вида единоборства. Так что мешает ему стать мастером эскримы здесь и сейчас?

Вот с учетом того, что он, судя по словам горбоносого, попал в средневековье, а не верить его словам пока повода не было, он и постарался выскрести из своей памяти все, что касалось этого вида единоборства. Конечно он давно не занимался и подрастерял навыки, да и тело новое, но теорию-то он помнил хорошо. Оставалось подтянуть тело. Его немного удручало, что у него совершенно отсутствовала мышечная память. Он четко представлял себе все движения, что и как делать в следующий момент, но тело плохо слушалось команд, а движения были совершенно разбалансированными. А откуда ей было взяться, мышечной памяти, если память и знания были от «старого мерзкого старикашки», как он себя иногда иронично называл, а тело от неизвестного мальчишки? Спасибо хоть мальчишка был вполне развитым для своего возраста и не уродом. Но рефлексы следовало нарабатывать.

Так что он начал с азов, из-за дня в день повторяя базовые движения. В первые дни он сильно выматывался и к концу дня чувствовал себя совершенно разбитым. Но результат был. Каждый день, из недели в неделю, от месяца к месяцу его мускулы превращались в твердые и гибкие стальные пружины, пока еще тонкие и не очень видные, но движения и удары становились все более резкими, сильными и отточенными. Будни его превратились в тяжелую добровольную каторгу и праздники не привиделись, но он занимался уперто до фанатизма, помня, что в той жизни бросил заниматься спортом, как только в его жизни все больше времени стали занимать девушки и все те мелочи, из которых и состояла, по его мнению, красивая и успешная жизнь. В этот раз он такой ошибки не допустит. Он четко знал к чему нужно стремиться и знал, что должно в конце получиться и уж в этот раз он не собирался упускать своего шанса, променяв будущее мастерство на мишуру и удовольствия. Он на собственном опыте убедился, как красивая жизнь мешает и входит в противоречие с тренировками и в прошлый раз после недолгих колебаний он сделал свой выбор и спорт был заброшен, а спортзал посещал только для поддержания формы. Да и то — это было лишь способом как можно дольше сохранить фигуру, показать себя в выгодном свете перед понравившейся женщиной и иногда поставить на место зарвавшегося хама. Но сейчас-то это стало в буквальном смысле вопросом жизни и смерти и одним из факторов выживания в этой жизни и в этом мире и на этот раз выбор был сделан без раздумий и понятно в какую сторону.

И в этом ему помогало то, что он многое знал и помнил и если что-то и не умел, то хотя бы ему был известен путь, по которому следует идти. Да, он не стал в том мире мастером, но ведь с интересом изучал и даже сих пор помнил чуть ли не наизусть застрявшую в памяти теорию, мечтая когда-нибудь преобразить все знания в практику. Ну вот кажется и настал тот момент. Дело было только за ним, и он твердо решил, что второго шанса он не упустит.

Как это не странно, но ему нравилась его нынешняя жизнь. Несмотря на всю тяжесть своего нынешнего бытия, когда приходилось есть не то что хочешь, а то, что удавалось добыть, на физические нагрузки, когда приходилось напрягать все свои силы, и не в меру, а на пределе своих совсем небольших возможностей, на неустройство элементарного быта, он отдыхал. Не телом, но душой. Отдыхал от суетности того, прежнего мира, от постоянной ответственности за чужие судьбы и в какой-то мере и жизни, от всего того, что составляло его собственную жизнь. Но хоть душа и блаженствовала с благодарностью впитывая все спокойствие и умиротворение нового мира, тело продолжало трудиться, тяжко и без отдыха.

Поначалу было тяжело без всего того, из чего собственно и состоит привычная ему цивилизация. Но если к отсутствию бытовых удобств, как например туалетная бумага или микроволновка, он быстро привык и принял это как данность, то без таких вещей как книги, интернет или компьютер он страдал искренне и неподдельно. Особенно ему недоставало интернета. Мозг, привыкший к постоянному потреблению свежепоступавшей информации, просто изнывал от безделья. Поэтому он занимал его размышлениями и воспоминаниями, откладывая в уме в сторону то, что могло ему впоследствии пригодиться. Оказалось, что за долгую жизнь он узнал и научился многому, что до поры, до времени как бы спало в его мозгу и теперь он был занят тем, что бережно вытаскивал наружу и раскладывал по полочкам все накопленное. Как крохобор перебирает все свои богатства, надолго останавливаясь над какой-нибудь вещью, вспоминая о том, с каким трудом она ему досталась, так и он кропотливо тянул из глубин своей памяти за хвостик какую-нибудь мысль или знание, на миг мелькнувшую в его мозгу. И эта работа не прекращалась ни на миг, чем бы не было занято в это время тело. Пока голова была занята такой полезной работой, руки тоже не скучали и между делом, он обработал уже хорошо подсохшую крапиву и наплел шнурков и веревочек. На это у него ушло два дня.

А примерно через месяц пребывания у речки он нашел себе убежище. Пока стояла летняя жара, он не думал о том, чтобы искать себе убежище, оставив это дело на потом. Забот хватало и так. Место стоянки, где он остановился в самом начале его полностью устраивало, а место, где он ночевал, даже обозвал своим спальным деревом. Но в тот день он решил поохотиться и испробовать в деле свежеизготовленные силки. Рыба и раки уже надоели до тошноты, хотелось мяса, пусть даже и птичьего, поэтому в этот раз пошел по уже известному маршруту, где недавно видел выводок рябчиков, хотя обычно каждый раз он уходил от места стоянки всегда в разных направлениях. Так он знакомился с местностью, куда угодил и намечал себе ориентиры на будущее. Но сегодня организм, измученный травяно-рыбной диетой возмущенно потребовал мяса, и он пошел у него на поводу. Да и даром он что ли все последнее время плел силки, выуживая из памяти все, что он помнил на эту тему. Теперь настало время испытаний.

С утра пораньше, сразу после утренней разминки, пошел на знакомое место. Огляделся, птиц еще не было. Расставил силки и лег неподалеку под кустом. Можно было и уйти, но очень уж не хотелось ждать и, судя по поведению птиц, семейка была очень беспокойной и скорее рано, чем поздно, должна была явиться на свое пастбище. Так что решил потерпеть и надеялся, что ожидание не продлится долго. Так и оказалось. Не прошло и полчаса, как шум крыльев возвестил, что будущий обед прибыл на место. Сначала семь довольно крупных пташек расселись на ветках дерева, провели небольшое совещание и наконец опустились на землю. Что привлекательного они там нашли, мальчишку не интересовало. Главное, что они, совсем как земные курицы, поклевывая и что-то бормоча на своем птичьем языке, постепенно приближались к ловушке, что в конце концов и привело их к ожидаемому результату и две птицы попали и запутались в петлях из крапивных волокон. Одна из птиц сразу стала кувыркаться и метаться и вследствие этого запуталась хорошо и плотно, но вторая попала в петлю только одной лапкой и теперь раз за разом старалась взлететь, натягивая тонкую бечевку. Остальные птицы, напуганные случившимся, шумно хлопая крыльями сразу поднялись в воздух и беспорядочной стаей ринулись куда-то в чащу. Мальчишка, испугавшись, что добыча может ускользнуть, одним прыжком выскочил из кустов и метнул палку в ту, что зацепилась только одной лапкой и вот-вот могла вырваться из коварной ловушки. Попал в крыло и судя по всему перебил его, но заодно своим ударом высвободил птицу, которая от удара отлетела и все-таки порвала тонкий шнурок. В панике, не в силах взлететь, рябчик шмыгнул в кусты и сразу туда же за ним кинулся и мальчишка. Птице бы затаиться, но для этого надо было скрыться из глаз преследователя, но охотник не давал и шанса и преследовал буквально по пятам. Так они и метались по кустам, постепенно отдаляясь от места первоначальной засады. Бедный рябчик в борьбе за свою жизнь увел юного пожирателя мяса метров на сто и там наконец сдался, получив палкой прямо в голову.

Мальчишка устало уселся рядом с добычей, огляделся и тут-то и увидел чудо природы, усовершенствованное человеческими руками. И как он раньше не замечал этого жилища, проходя буквально в нескольких десятках шагах? Наверно потому, что неведомый строитель воспользовался самой природой и почти ничего не стал менять в том, что устроила она сама по какой-то неведомой прихоти. Гигантский дуб, рухнувший от своей тяжести под воздействием возраста не упал до конца, а наклонившись, оперся на таких же великанов и в таком виде и застыл памятником самому себе. Могучие узловатые корни, вырванные из земли с одной стороны, словно гигантской лапой взрыли почву, и образовали не просто яму, а небольшую пещеру, которую какое-то разумное существо смогло улучшить и приспособить под свое место обитания. Сама природа постаралась и создала основу для укрытия, а неведомый строитель только доложил из дерна стены в нужных местах, оставив узкий лаз, в который даже ему пришлось забираться согнувшись. Основную работу прежний обитатель этой землянки провел внутри, углубив и расширив изнутри саму яму. Со временем природа сама зарастила все раны, расцветив прижившийся дерн лесными цветочками, и скрыла от любопытных глаз дверцу, сколоченную из жердей и покрытую шкурой какого-то зверя, стеной из какого-то кустарника. Чтобы найти эту нору, надо было как мальчишке уткнуться в нее носом и то не было уверенности, что ее так просто увидят.

Кто был этот неведомый житель найденной землянки, пока было неясно, но несомненно он был разумен и скорее всего был человекообразным, так как в небольшой уютной пещерке у дальней от входа стены были поставлены нары из полусгнившей древесины и вполне нормальный столик, в отличии от нар почему-то хорошо сохранившийся, собранный из дубовых обрубков и увенчанный сверху большой плоской каменной пластиной. Вся мебель была сколочена грубо, но крепко, причем без единого железного гвоздя. Все соединения были искусно сделаны на пазах и деревянных колышках. Это лишний раз убедило мальчишку в какой-никакой цивилизованности местных жителей, кто бы они не были. Он надеялся, что горбоносый божок не обманул его и тут действительно хозяйничали люди, а то черт его знает… Мог и подшутить над неопытным попаданцем и вдруг из кустов вылезет какой-нибудь гоблин или орк. Но дальнейший обыск дал кое-какую надежду, что все не так уж и плохо. Больше всего мальчишка обрадовался и убедился в своем мнении, что здесь жили люди, когда в дальнем углу нашел тряпку, которая в разложенном виде весьма напоминала рубаху. Материя, вся в дырах и прорехах, скорее всего была сделана из какого-то растительного волокна, наподобие льна. Размеры были вполне сопоставимы с габаритами взрослого человека. «Ну хоть не каменный век» — хмыкнул мальчишка. Кострище в одном из углов, обложенное камнями, говорило о том, что с огнем тут уже знакомы. Впрочем, было бы странным, если бы аборигены могли делать ткань и не знали, что такое огонь. Просто мальчишке было приятно находить все больше и больше свидетельств цивилизации. А уж когда он нашел рядом с очагом глубокую, грубо сделанную из глины, миску, то радости его не было предела. Чего уж говорить, когда он наткнулся на сучок, на котором висели кожаные штаны и такой же кожушок, задубевшие от времени. Раньше их прикрывала открытая дверь и когда он ее закрыл, чтобы определиться с щелями, то его ждал приятный сюрприз. В его положение это тянуло как минимум на клад. Давно уже следовало подумать о сменной одежде. Ему ужасно хотелось сберечь свой парадно-выходной костюм до встречи с аборигенами. Есть тут цивилизация, есть. А это означало, что у него лично могут быть тут какие-то, пусть пока и туманные, перспективы.

Он еще некоторое время пошуршал по углам этого жилища, но потом бросил это в буквальном смысле грязное дело. Столько слежавшейся от времени пыли нельзя было найти наверно ни в одном другом месте, как под крышей этой землянки. Годами она копилась здесь, не тревожимая ни ветром, ни дождями, ни вообще никакими атмосферными явлениями. Земляная крыша и дверь, сколоченная из тонких стволов и оббитая шкурой, оказались для них удивительно хорошей преградой. Так что быстро покончив с поисками, тем более, что в таком маленьком пространстве и так все было на виду, мальчишка уселся на жалобно заскрипевшие даже под его весом, покрытые толстым слоем пыли, нары.

Надо было обдумать и оценить новые вводные, появившиеся в связи с находкой. Время, проведенное возле речки, давно уже развернуло его мысли о походе к далеким горам в другую сторону. От добра добро не ищут — эта старая житейская мудрость оказалась в данный момент права и сильна, как никогда. И если раньше эта мысль только мелькала в его мозгу, как одна из его нынешних проблем, которую как-то надо решить, то находка жилища сразу отодвинула все это в сторону. Дались ему эти горы. Его первейшая задача — это скорее акклиматизироваться, стать этому миру своим, привести в порядок тело, как он это понимал и для всего этого нужно было время и место. Времени у него было валом, никто не торопил спасать мир или хотя бы спасаться ему самому и чем дольше продлится вокруг него такое спокойствие, тем для него лучше и не надо никого провоцировать на большее. Какой поход? Какие горы? Тем более, что теперь появилось и своя жилплощадь и по нынешним временам надо сказать довольно неплохая. А ее и подмести хотя бы не мешало. И вот как бросать такое счастье? Вода рядом, дичи немеряно, места для тренировок хватает и зачем еще куда-то идти. А горы… Горы никуда от него не денутся. В будущем, а пока лучше подумать о настоящем и насущном.

И конечно на повестке дня первым делом был вопрос переселения. Спать на дереве, честно говоря, надоело и если бы не вопрос о безопасности, то он давно устроил бы себе лежанку где-нибудь в кустах. И даже так он и сделал один раз, когда он после неудачной охоты, он от усталости просто на все плюнул и нарубив веток устроил лежбище в густых трудно проходимых кустах. К утру он проклял все на свете. Нет, на него не польстился какой-нибудь местный хищник, и холод не так уж донимал в теплую летнюю ночь. Ему не дали спать местные мыши-полевки. Наглые и совершенно ничего не боявшиеся, они бегали по нему, как по какому-то местному аттракциону. Как тут заснешь, когда по роже то и дело пробегают маленькие юркие лапки, а одна совершенно безбашенная мышка забралась в штанину и когда он проснулся, она добралась уже до самых… короче до тех самых частей тела, которые так дороги всем мужчинам, если они конечно настоящие мужчины. Испуг, что эта лесная тварюшка может укусить его за одну, пока еще бездействующую, но очень нужную в будущем часть тела, заставил мальчишку вскочить с воплями и проклятиями и скакать по своей лежанке, взбрыкивая и тряся ногами, словно молодой бычок. А что еще делать, если инстинкт самосохранения, или вернее размножения, несмотря на охватившую его панику, не дал его рукам волю, когда хотелось со всего размаху заехать себе между ног, где, тоже в панике, прятался нарушитель спокойствия. Неизвестно сколько времени продолжались эти пляски, но в один из взбрыков мышка удачно попала в одну из штанин и как из пушки вылетела куда-то в кусты. Самое обидное, что в темноте ночи с ними ничего нельзя было сделать и стоило ему замереть в полусне хотя бы на полчаса, как мышиная возня и писк возобновлялись. Так и пришлось ему всю ночь через каждые двадцать-тридцать минут материться и хлопать в ладошки. Повезло, что никто из лесных обитателей не обратил внимания на странные звуки. А может никто просто не хотел связываться с маленьким, но несомненно злым, существом. Конец лета, еды хватает. Но с тех пор мальчишка зарекся спать в лесу, если нет глухого комбинезона с капюшоном и сапог. Короче, ночь тогда получилась незабываемая.

Вторым был вопрос гигиены. В начале спальня, потом едальня. Это был принцип, которому он следовал всю свою прошлую жизнь и не важно, что он строил, а строить в жизни ему пришлось немало, от шалаша до завода, всегда первым делом определял место для уборной. Так было и здесь. Хотя стесняться было некого, но усеивать окрестностями «минами» было не верно в корне. Ведь сам и ходил на охоту каждый раз в разные стороны и вполне мог сам же и подорваться, не запомнишь же каждую кучку, если времени пройдет с неделю или больше. Поэтому с эстетической точки зрения было бы приятнее и для маскировки места обитания полезнее, не разбрасывать «мины» по всему обжитому участку, а выбрать какое-то одно место. И оно у него было, но оказалось довольно далеко от найденного убежища. Пока добежишь… А штаны у него были только одни.

Поэтому ниже по течению речки он нашел еще одно место, там она наиболее близко подходила к месту, где он решил обосноваться. Поток воды здесь по неизвестной лесной прихоти делал неожиданную петлю, входя в глубокое, но узкое, метра полтора шириной, русло и проходя его с шумом и скоростью опять вырывался на ровное место. В этом узкое место он притащил и бросил поперек русла два, найденных в чаще, сухих ствола, намертво скрепив их тем же лыком. Сидеть на бревнах было удобно, а все отходы жизнедеятельности падали прямо в воду и уносились течением. Какой-никакой туалет был готов. Вопрос, чем подтираться, был решен просто. Как говорится на безрыбье и лопух сгодится. Только каждый раз придется рвать свежий, потому что опытным путем уже установил, что подсохший лист никуда не годится. Но пока еще лето — это не проблема, а вот ближе к зиме придется подумать, но до нее еще надо дожить. Мха что ли набрать? А то, что без стен, так даже лучше, стесняться здесь некого, зато никто не подберется незамеченным. Пока лето — этот вопрос был не актуален, а к холодам какие-никакие стены сколотит. Правда с одной стороны все равно далековато от жилища, но не критично, а с другой стороны, тем и лучше, чем меньше следов он оставляет вокруг своего жилища, тем ему спокойнее, а теплый домашний туалет с унитазом и проточной водой у него еще будет в настоящем доме, когда этот самый дом появится.

Так в постоянных тренировках и благоустройстве своего жилища, изредка прерываемых походами за едой, прошло около двух месяцев. С телом он уже вполне освоился, и оно стало для него родным и близким. Благодаря ежедневным тренировкам, оно стало не просто послушным, но ловким и сильным не по возрасту. Как и положено при таежной жизни, оно загрубело и в нужных местах появились мозоли, а постоянные купания и солнечные ванны, принимаемые на галечном пляже, придали ему должную закалку и загар. Еще из вещей, достойных упоминания, он построил, иначе не скажешь, новые нары для спанья. Просто вбил в земляной пол четыре крепких столбика с развилками на конце, положил на них две слеги, а затем уже на них набросал поперек нарезанные по размерам толстые ветви. Все сооружение накрепко связал веревками из крапивы и застелил небольшим слоем камыша. Получилось неказисто, но крепко, что он и испытал в первую же ночь. Еще бы застелить какой-нибудь шкурой, но об этом пока оставалось только мечтать.

А вообще-то в будущем он собирался сделать настоящую кровать, раму с натянутыми полосами шкуры. Только шкуры пока не было, как и оружия с которым эти самые шкуры можно было добыть. Но он не унывал, какие его годы. Вот обживется немного и все у него будет. И, хотя потолок в землянке был высотой всего метра полтора, но для нынешнего его оказался вполне достаточно и место для спанья получилось очень даже уютным. Он остался вполне доволен своим новым жилищем. Сделал на вход более надежную дверь из молоденьких стволов, связанных меж собой все теми же крапивными веревками и оббил ее с двух сторон старой шкурой, которая хоть и заскорузла от времени, но после того, как он размял ее с помощью воды и дубинки, оказалась вполне годной. Убрал кострище в центре землянки и вместо него возле входа, у стенки, соорудил из камней, скрепленных глиной, очаг, на который даже можно было ставить котел или кастрюлю. Правда самого котла не было, но он надеялся что-нибудь придумать. Человек такое существо, что ему не дай, все равно будет мало, вот и ему надоело уже есть всухомятку. Хотелось какого-нибудь супчика или ухи. Дымоход сделал из тех же камней с глиной и проведя его по полу вдоль стены, вывел в специально выдолбленное в дальнем углу отверстие, где дым выходил прямо вдоль ствола упавшего дерева и уходил в крону. Дуб хоть и упал, скорее всего от возраста и под тяжестью своей кроны, но больше половины корней остались в земле и дуб был живехонек и умирать не собирался.

Приходилось думать о том, как он будет обогреваться зимой, а один очаг, даже на такую маленькую землянку, проблемы не решал. Вот дымоход, проведенный внутри жилища, как раз эту задачу и выполнял. Хорошо бы было вообще дымоход провести через весь пол и сделать его теплым, как он видел у тех же корейцев, но трезво оценив свои силы, пришлось признать, что на такое он еще не способен. Не хватало ни знаний, ни материалов. Хорошо еще, что хоть это вдоль стены выстроил, лишний источник тепла не помешает. Неизвестно, какие здесь зимы, но подстраховаться лишним не будет. Лучше пускай потом окажется лишним, чем сидеть в холоде и сожалеть об упущенных возможностях.

Судя по погоде, лето кончалось. На деревьях еще пока незаметно начали желтеть листья, и погода стояла тихая, теплая и какая-то умиротворенная и только летали в воздухе невесомые паутинки. Бабье лето, а значит и оглянуться не успеешь, как накатит сезон дождей, а вслед придет зима. Во всяком случае на Земле было так. Поэтому все свободное от тренировок и добычи пищи время он посвящал своему так удачно найденному жилищу. Два раза протапливал новую печь с дымоходом и замазал все щели, откуда тонкими струйками просачивался дым, не хватало еще угореть как-нибудь ночью. Проверил и стены, но здесь все оказалось в порядке, они плотно и надежно прикрывали его маленький, но такой надежный домик. Уже через два месяца его стараний убранство внутри приобрело довольно обжитый и уютный вид.

Еще он сделал кастрюлю для варки жидкого или скорее — горшок. Кастрюлей эту пародию на изделие гончарного искусства он громко и с большой долей самоиронии назвал сам, хотя меньше всего оно было похоже именно на эту кухонную утварь. Гончарного круга у него не было, изобретать и делать его ради одной посудины было долго и лень, и он посчитал это ненужным. Поэтому, найдя как-то на берегу подходящую глину, замесил ее с песком, наделал из этой смеси колбасок и слепил их по кругу, накладывая одну на другую, тщательно замазывая все щели. Но все оказалось не так просто. Пять раз он укладывал и соединял по кругу колбаски, буквально строя свою кастрюлю, а потом со злостью смотрел, как она оседает под свое тяжестью или просто разваливается при сушке, не дойдя даже до обжига. Но терпение и труд все перетрут. Эту банальную истину он постиг, когда наконец через неделю он, испробовав самые различные пропорции и виды исходных материалов, и лепил уже чисто из упрямства, у него что-то получилось и его изделие не развалилось при построении и не лопнуло при обжиге. А его терпение и трудовой энтузиазм были вознаграждены то ли ведерком, то ли небольшим корытцем уродливого вида. Было оно толстым и тяжелым, так что как он поставил эту «кастрюлю» на печь, так больше и не трогал. Впрочем, свою задачу этот образец его терпения и трудолюбия выполняло на все сто. Вмещало в себя около трех литров жидкости и хорошо держало воду и огонь, а большего ему и не надо было.

Еще одним из полезных достижений за это время он считал создание лука. Конечно только полный дилетант мог бы назвать этим словом то недоразумение, что у него получилось, но оно стреляло и это было, пожалуй, единственным его достоинством. Хотя наверно и это качество с точки зрения какого-нибудь знатока луков было сомнительным. Стреляло оно недалеко и не сильно. Хорошо хоть точности, благодаря упорным тренировкам, удалось добиться более-менее приемлемой.

Из истории создания лука можно было создать эпическую поэму с героическим уклоном. Ну или юмористический рассказ о людском тупоумии. Самым легким оказалось найти и срезать молодой ясень. А затем начались трудности. В целую эпопею вылилось надевание тетивы. Упорное деревце никак не хотело сгибаться. Он уже в который раз проклял свое детское тельце, которому просто элементарно не хватало сил и банального веса, чтобы согнуть упрямую древесину. Намучавшись до дрожи в руках, он уселся под деревом. Мозг привычно стал обсасывать очередную, с первого взгляда примитивную проблему, но решая ее стал громоздить в уме разные варианты ее решения с помощью различных противовесов, рычагов и прочей механизации, все усложняя и усложняя себе задачу. Но посидев с пол часика и поостыв, он рассмеялся. Ну и зачем ему сдался такой здоровенный лук? Он ведь его, когда сделает, даже натянуть не сможет. А ведь он не воевать собрался и не охотиться на крупного зверя. Ему бы птичек посшибать, а на большее он и не замахивался. Подвела его привычка доводить дело до конца, да и все еще забывал иногда, что он на нынешний момент всего лишь малец, маленький слабый пацан лет десяти.

После этого он отложил несостоявшийся лук про запас, еще пригодится, и срубил себе другое деревце, потоньше, благо выбор был богатым. На этот раз лук у него получился за каких-то три часа. Конечно, лук из сырой древесины — это профанация и унижение благородного искусства изготовления лука, но цели у него были довольно приземленные и на них хватало и этой пародии на лук. Как раз для его роста и сил. Конечно назвать это изделие боевым оружием у него язык не повернулся бы, но он гордился тем, что у него получилось хоть что-то стреляющее. Правда стреляло оно недалеко, максимум метров на тридцать, но он надеялся, что этого хватит, чтобы посшибать местных пернатых. Непуганые они тут. Стрелы сделал простые, из тонких прямых стеблей какого-то кустарника, и с тяжелыми наконечниками из какой-то крепкой древесины. Так что теперь к ежедневным тренировкам прибавились и упражнения по стрельбе из лука. И как достойной наградой этому стал первый подбитый им фазан, который сам выскочил из-под ног шагавшего по бездорожью мальчишки и попал под стрелу нерастерявшегося охотника. А на будущее он сделал еще пару заготовок для лука на вырост и подвесил под потолок на просушку.

Кстати, насчет наконечников для стрел. В поисках заготовки для лука он наткнулся на одно дерево, при виде которого, как не тужился, так и не смог вспомнить ни внешнего вида, ни тем более названия. Не было в его памяти знаний о небольшом, с прямым ровным стволом, деревце. Оно не росло рощами, как другие деревья и стояло одно-одиношенько среди дубов, затерявшись среди более могучих стволов. Вначале мальчишка не обратил на него внимания и проходя мимо, просто полоснул по верхушке своим ножом. Дерево было невысоким, толщиной с детскую руку и казалось хрупким и беззащитным. Ствол был гладким и только на самом верху увенчан небольшой купой торчащих в разные стороны веток с длинными резными листьями. Вот эту верхушку он и хотел смахнуть, уж слишком заманчиво и вызывающе она торчала. К его удивлению ствол не срезался, как ожидал мальчишка по своему опыту на других растениях, а спружинил, не поддавшись острой стали, а нож остался вибрировать в тонком стволе, вывернувшись из руки. Мальчишка никак не ожидал такого сопротивления, поэтому и держал свое оружие, как душа на руку положит. В результате нож оказался в дереве, издевательски покачиваясь вместе с верхушкой, а сам мальчишка в удивлении смотрел на пустую руку. Свойства дерева его заинтересовали, и он решил его срубить и утащить в свое логово, чтобы там спокойно и не торопясь обследовать. Но вначале ему пришлось помучиться, вытаскивая лезвие из древесины, которая зажала его как в тисках. Нож он с матом и пыхтением все-таки вытащил, но до него еще не дошло все коварство этого деревца. Окончательно понял, с чем он связался, когда стал рубить неподатливый ствол. Нож был тяжелый и острый, но и он спасовал перед неподатливым материалом. Древесина оказалась мелковолокнистой, вязкой и в то же время упругой. Этакий очень жесткий вариант резины. Она никак не желала расходиться на щепки и под ударами всего лишь отколупывалась мелким крупинками. Мальчишка пробовал и резать, что дало эффект еще ниже рубки, и ковырять, что показало, что нож у него хорош, но это никак не пила. Да и будь у него ножовка, он уже был уверен, что у нее быстрей затупятся зубья, чем удастся перепилить это чертово дерево. Короче, после двух часов мучений деревце все также торжествующе возвышалось с легка покоцанным возле комля стволом, а он, поняв всю бесполезность своих усилий сидел рядом и отдыхал. В конце концов он, чисто из принципа, выкопал это упрямое деревце целиком, что обошлось ему в три часа землекопных работ. Так и тащил это дерево, усталый, но гордый своей победой, по лесу до самого жилища. Вот из веток этого дерева, которое он в сердцах обозвал «чертовым деревом», и получились отличные наконечники для стрел. Правда из-за тяжести обработки приходилось их делать по одному в день и то, если выдавалась свободная минута, но дело того стоило, тем более, что и сама древесина оказалась потяжелее, чем, например, тот же дуб. В другое дерево они конечно не втыкались, но живую плоть и защиту из перьев рвали очень даже исправно, а большего ему пока и не надо было. Сам же ствол, кое-как пообломав и посрезав с него ветки, до лучших времен закинул на крышу своей землянки. Со временем придумает как его обработать или появится подходящий инструмент. Раскидываться таким полезным материалом в его положении он посчитал нецелесообразным.

А еще, для полного комплекта, он стал тренироваться в метании ножей, грубую имитацию которых вырезал из той же тяжелой древесины, выбрав ветки потолще. Для этой цели пришлось сплести грубую циновку из травы. Эту хлипкую преграду его подобия ножей протыкали насквозь, но хотя бы не улетали далеко. Так что теперь в свои походы за едой он выходил вооруженным до зубов, хотя и понимал, что все его вооружение не выдерживает никакой критики, ну разве что кроме ножа. Но так было приятно думать, что он может дать хоть какой-нибудь отпор потенциальному агрессору, хотя и не обольщался на этот счет, и даже посмеивался над собой, представляя, как он будет метать в какого-нибудь местного хищника свои деревянные ножи и тупые стрелы. Зверюга точно умрет, от смеха.

В один из выходов за хлебом насущным ему сказочно повезло. Он нашел соль. Причем не какие-нибудь солончаки, а вполне себе нормальное месторождение столь полезного минерала, причем довольно богатое. В тот день он отдалился от места своего жилья очень далеко, даже пришлось одну ночь провести в лесу, что, впрочем, для него было уже делом привычным. Сюда он пришел по следу косульей тропы, когда искал удобное место для установки ловчих петель. Видно косули и другие копытные приходили в этот распадок полизать соль, где она местами выступала на поверхность. Распадок представлял собой небольшую округлую долину, окруженную со всех сторон сопками, покрытых вековечной тайгой. Судя по всему, в незапамятные времена здесь находилось соленое озеро. Потом оно высохло, засыпалось тонким слоем земли, которой хватило только на то, чтобы вырастить на своей поверхности чахлую траву с редким низкорослым кустарником, но скрывшие по собой тонны высокосортной соли.

В тот день он так и не поставил петли, а расчистив место с краю долины, где соль выступала прямо на поверхность, накопал себе килограмм пять. Копал и радовался, ведь теперь можно было не скрипеть попавшей на зубы золой, которую он использовал как суррогатный заменитель соли, а также коптить и вялить рыбу и делать ее запасы, да и многое что еще, не говоря уже о том, что человеческому организму соль просто необходима.

Окружающий мир потихоньку становился другом, а не фактором постоянно ожидаемой опасности. К нему вернулись все, когда-то утерянные в далеком детстве, навыки лесного бытия. Он сам не заметил, как сжился с этой тайгой, стал ее маленькой частью и на подсознательном уровне даже стал считать окружающую его тайгу своими владениями. Какая цивилизация, какие еще люди? Он и думать про них забыл. К черту всех этих людишек с их дрязгами, сплетнями, хамством богатеев и униженной злобностью бедных, с их хапугами-правителями и народом, ищущим на ком сорвать свою безысходность от нищенской жизни. Только сейчас он стал понимать, как же он устал от той жизни, от ее безыдейности и бескультурья и главное, это от того, что выхода из этого бесконечного торжества простой бытовой агрессии, к которой скатился весь смысл жизни, не было и не предвиделось. Нет, он не осуждал своих близких и не очень людей и тем более весь народ. Он и сам таким был, что скрывать. Он просто устал от бессмысленности такой жизни, ведь даже если ты хапнешь весь мир, то с собой на тот свет не утащишь, и это тупое бесконечное рвачество неизвестно для чего и мучила его больше всего. И сейчас, избавившись от своего мира, а вместе с ним и от проблем, с ним связанными, он отдыхал. Он просто отдыхал душой.

Причем только души это и касалось, потому что физически ему давно уже не приходилось так напрягаться. Основное время конечно же занимали тренировки, которыми он занимался исступленно и даже с некоторым фанатизмом. Он всерьез вознамерился достигнуть всего того, чего из-за своей лени, непонимания ситуации и разгульной жизни упустил в той жизни. Если бы не заботы об обустройстве собственного жилища, о пище и просто необходимой разведке окрестностей, он бы занимался круглые сутки. Идея превратить свое тело в боевую машину захватила его целиком. Здесь сказалось его целеустремленность и если в той жизни она была направлена на заботу о собственном бизнесе, испорчена отношениями с людьми, с которыми сама жизнь заставляла поддерживать контакт и разбрасывалась на необходимость улучшения своих бытовых условий, иначе другие люди, а в особенности конкуренты, не поймут и примут его нежелание заниматься этим за слабость, то сейчас ему ничего не мешало полностью отдаться своей страсти. Если бы еще не перерывы на сон и еду и понимание того, что нельзя сразу так напрягать свое хоть и послушное, но все-таки детское тело.

Но повседневные заботы никуда не делись и как-то утром, после традиционной уже тренировки, он выбрался обежать округу насчет поисков подходящего места для коптильни. А что, соли у него было валом, сырье вон бегает и летает тоже в немалом количестве, а к зиме, как не крути, а готовиться надо. А хорошо прокопченное мясо — это все-таки не сырое, и готовить не надо. Да и, чего греха таить, любил он копченное да с травками… Вон с утра уже и туман легкий был, предвестник долгой дождливой осени. А какая в дождь охота? Тем более без ружья, без собаки, с одним дрянным луком. Нет уж, пока стоит погода, надо плотно заняться продуктовыми заготовками, чтобы потом зимой спокойно сидеть в своей землянке, в тепле и уюте, а не наворачивать по лесу круги, отмораживая себе нос и уши. Кстати надо и об одежде подумать. Рубаха и штаны — не вечные, и так за лето поистрепались. Конечно найденные штаны и жилетка в какой-то мере спасали положение, но именно в какой-то мере. Он их, как и шкуру на двери, отбил колотушкой, размял, но еще надо было их как-то ушить. Все-таки они были рассчитаны на взрослого человека, а он просто не дорос еще до таких размеров. Кроме них еще требовалась рубашка и какая-нибудь верхняя одежда, шуба или полушубок, ведь и зимой он не собирался сидеть безвылазно в землянке. Так что охота — это наше все, причем не на зайцев с белками, а на кого-нибудь покрупнее и желательно травоядного. А то хищники навряд ли согласятся отдать свою выращенную непосильным трудом шубу добровольно. А воевать с ними мальчишка еще не рисковал. И да, придется пару вечеров посидеть и повспоминать все, что он знает о выделке шкур и мехов. Вон и звери уже стали переодеваться и менять свой мех на зимний.

Но это все попозже. Вначале надо построить коптильню, а то придет с добычей, а складывать ее некуда. С этой задачей он и направился после завтрака на небольшую прогулку оглядеться и найти подходящую яму. Повезло ему, что в связи с наступлением осени листва стала желтеть, краснеть и частично опадать, что частично оголило окружающий его пейзаж. Это и позволило ему заметить какое-то небольшое строение. Сначала он подумал, что очередная землянка, но малые размеры убедили его в ошибочности этой мысли. Навряд ли человек, даже такой маленький как он, стал жить в срубе размером метр на два, да еще и вкопанный в землю так, что над землей торчало с полметра. Неудивительно, что раньше он не попадался ему на глаза. Если бы не осень, то может и вообще не заметил бы. Строение представляло из себя прямоугольный деревянный колодец, углубленный в землю метра на два. Сверху он закрывался тяжелой крышкой, сколоченной из тяжелых дубовых стволов без единого гвоздя. Бревна соединялись между собой искусно сделанными пазами и выступами, если бы сам не увидел, то ни что не поверил бы, что такое возможно.

Но самое главное ждало его, когда он с помощью рычага с трудом приподнял крышку и то только на столько, чтобы можно было протиснуть вовнутрь. Внутри лежал хозяин всего того богатства, обладателем которого невольно стал мальчишка. Вернее, не хозяин, а только его труп или даже еще вернее — его мумифицированный скелет, плотно обтянутый пергаментом сухой кожи. В сухом воздухе плотно закрытого пространства этой невольной гробницы он хорошо сохранился, во всяком случае падальщики не растащили кости по всем окрестным кустам. По останкам мальчишка определил, что скелет принадлежал уже довольно старому мужчине. Как он умер, зачем залез в это строение и вообще кто он был по жизни? Единственное, что было ясно без всяких догадок, что человек залез в этот сруб, закрылся крышкой, видно выбив бревно из-под нее, и умер. Может был ранен, может заболел чем-то неизлечимым, а может просто срок подошел, сейчас, глядя на оскаленный в последней ухмылке череп, уже ничего не узнать. Судя по останкам смерть произошла по всему года два-три назад. На уж на это следопытских знаний мальчишки не хватило.

Впрочем, все эти вопросы мальчишку совершенно не волновали. Ну умер человек, пусть земля ему будет пухом. Самое главное, что больше всего интересовало мальчишку — это чисто меркантильные вопросы. И на этот счет покойник оказался щедрым. Кто-то может презрительно фыркнуть при виде таких скудных результатов мародерства, но для бедного одинокого мальчишки, закинутого невесть куда и неизвестно — когда, имущество, оставшееся в наследство, а он уже считал себя наследником покойного, тем более, что во владение недвижимости он невольно уже вошел, оказалось на уровне сокровищ Али Бабы. Излишней брезгливостью он не страдал, поэтому искренне обрадовался хорошей рубахе из полотна, кожаным штанам и такой же куртке с мехом наружу. Одежда кое-где местами уже сопрела, мех на куртке вообще слазил клочьями, но главное она была почти целой и, по сравнению с его расползающейся на глазах рубахой, выглядела шикарно. Но главное богатство ждало его, когда он перевернул легкие высохшие останки для удобства освобождения того от одежд. Все равно трупу уже они были не нужны. Под ним он нашел топор, из плохого железа, уже тронутого ржавчиной, но еще очень даже ничего, ножны с какой-то железкой, похожей то ли на длинный нож, то ли на короткую саблю с легкой кривизной лезвия и односторонней заточкой и кожаный мешочек-кошелек с чем-то тяжелым внутри, который он не стал пока открывать. Будет еще время разобраться с находками в спокойной обстановку, с чувством и толком. А пока следовало прибрать все, что плохо лежит. Еще нашелся лук, но он от времени весь рассохся и пришел в полную негодность. Пришлось его выкинуть, но тетиву мальчишка все же забрал. Свитая из тонких полосок и хорошо смазанная чем-то наподобие жира, она была еще очень даже годной. Кожаная, вполне еще крепкая, сгодится и ему, когда он сподобится на то, чтобы сделать себе более-менее настоящий лук. Сапоги, короткие, без каблуков, похожие на чувяки, были великоваты, но их тоже прибрал. Сгодятся, как пример того, как надо шить местную обувь, да и неизвестно, что в будущем может пригодится. Проснувшееся хомячество не давало просто так взять и выкинуть вполне годную вещь. В углу сруба нашелся короткий меховой тулуп или скорее полушубок. Мех правда весь почти облез, но основа была еще хоть куда. Тоже в хозяйстве пригодится. На шее у покойника висел какой-то амулет, вырезанный из кости, но его он трогать не стал. В хозяйстве он ничем ему помочь не мог, а забирать у умершего личную вещь, которая была чем-то ему так дорога, что он повесил ее на шею, мальчишка посчитал лишним. Короче из сруба он выбирался, нагруженный как ломовая лошадь. Хорошо еще до жилища было не так далеко, хотя все равно пришлось делать два захода. А потом пришлось еще раз наведаться к месту упокоения неизвестного благодетеля и прямо там в срубе выкопать могилу и похоронить того уже капитально. Хорошо еще, что от него мало что осталось и копать слишком глубоко не пришлось. Зачем покойнику понадобился этот сруб осталось тайной, сокрытой временем. Может это была ловушкой для дикого зверя, может склад, а может он специально построил для себя место последнего успокоения. Кто теперь скажет?

Время подгоняло его и торопило, пугая то проливными долгим дождями, то утренними заморозками, а однажды даже тонким прозрачным ледком в луже возле речки. Правда это случилось только один раз, но звоночек прозвенел, зима была на подходе. А так стояли теплые, даже жаркие дни, спокойные и медлительные в своем великолепии осеннего красно-золотого убранства разошедшейся осени. Коптильню он все-таки себе выкопал, только в противоположном от найденного сруба направлении. Ничего хитрого. Сколько он коптилен видел и сделал в той своей жизни. Небольшая яма, метр на метр и в метр глубиной, к ней узкий, длиной метров пять ход, заваленный сверху ветками и присыпанный землей и в начале хода обычная печка, слепленная на скорую руку из камней и глины. Оставалось набить яму дичью и запалить печку, накидав потом туда зеленых веток.

Три дня потратил на то, чтобы разобраться с добычей из сруба. Почистил от ржавчины и наточил на камне из речки найденные топор и непонятное оружие, то ли короткую саблю, то ли кривой меч. Отбил заскорузлые от времени кожаные одежды, где надо кое-как подшил, не на приемы ходить, и хорошенько почистил и смазал их животным жиром, который тщательно собирал от всех животных, которых ему удавалось добыть. Зимой этот жир пригодится еще для светильников.

А затем для него началась настоящая страда. Он ставил петли и ловушки, собирал ягоды и грибы, сушил некоторые известные ему травы, заготавливал бересту и дрова, коптил мясо и рыбу. Даже ел через раз, чтобы успеть до холодов сделать как можно больше. Единственное, что осталось неизменным, это тренировки. Их он наоборот даже ужесточил, применяя найденное настоящее оружие из сруба.

На речке у него стояло уже пять вершей, а на найденных звериных тропах были расставлены не только петли, но и даже выкопаны ямы-ловушки. При его росте и силе он не мог рассчитывать на что-то серьезное, но c появлением в его жизни топора увеличились и его возможности. Так из «чертова дерева» он смог с грехом пополам сделать что-то вроде лопаты, больше похожей на широкий кол. Но худо-бедно свои обязанности по взрыхлению земли она выполняла, действуя скорее, как лом. А грунт он потом вытаскивал корзиной, которых сплел с десяток. Вот с помощью этого полулома-недолопаты и двух истрепавшихся корзин он и умудрился выкопать две ямы метра в полтора глубиной. Конечно копал не где попало, а там, где и грунт помягче и корней поменьше, но все равно на них ушла чуть ли не неделя. Для серьезного зверя это была не ловушка, а так — спортивное упражнение по преодолению препятствий, но для кого-нибудь, типа молодого кабанчика или детеныша лесного оленя, вполне себе непреодолимая преграда. На большее он и сам не рассчитывал. И ведь в одну, хорошо замаскированную ловушку попался-таки молодой кабанчик. О том, что его старания не пропали даром, мальчишка узнал еще издали, когда в очередном походе проверял свои ловушки. Хрюканье и повизгивание семейства кабанов разносилось далеко за пределы поляны, где у него была вырыта яма. Вокруг самой поляны располагалась дубовая роща, сейчас усеянная осенним урожаем желудей. На них он и рассчитывал, копая здесь свою ловушку и оказался прав. Папа свинского семейства, здоровенный кабан-секач в окружении своего гарема свиней озадаченно похрюкивая вертелись вокруг ямы. Они никак не могли понять, зачем туда забрался их молодой сородич и теперь панически визжит, но сам не вылазит. А все было достаточно просто, на дне ямы торчал остро заточенный кол. Мальчишке пришлось срочно, пока на шум не сбежались другие хищники, разводить костер и горящими головнями прогонять свинскую банду прочь.

В другую ловушку тоже кто-то провалился, но кто это был, осталось тайной. На память о себе неизвестный посетитель оставил только развороченную, с осыпавшими краями яму и выдернутый и переломанный, со следами крови, кол. И еще на мягкой земле были следы когтей, при виде которых мальчишка поблагодарил судьбу, что он появился здесь после того, как убрался разозленный гость. Судя по отпечаткам, одного такого коготка хватило бы, чтобы навсегда перечеркнуть юную человеческую жизнь. То ли неизвестный зверь сам испробовал остроту кола, то ли воспользовался жертвой, приготовленную ему неизвестным благодетелем, мальчишка так и не узнал. Очень жить хотелось, а идти по следу неизвестного хищника — это отнюдь не средство ее продлить.

Так потихоньку, незаметно прошла золотая осень. Зелень лесов постепенно сменялась разноцветьем менявших свой окрас кустарников и деревьев. В прозрачном тихом воздухе ясно было видно, как различные оттенки зеленого сменялись на буйство красок, от различных оттенков желтого берез и осин до темно-коричневого колера дубов, перемежаемых сочными мазками ярко-красного клена.

Хотя кое-где еще встречались островки мрачноватого темно-зеленого цвета, но это были рощи кедра или пихты, которым было наплевать на смену времен года. Земля покрылась многоцветным ковров опавших листьев, которые с тихим шелестом шуршали под ногами. Хорошо еще, что, имея лук, можно было не подкрадываться к дичи вплотную. Впрочем, с охотой и так проблем не было. Зверье, озабоченное подготовкой к сезону дождей и последующей зиме, почти не обращало внимания на маленького хитрого хищника, коим стал Ольт. Ну убьет он пару-другую птичек, ну завалит раз в месяц косулю — от природы не убудет. Жить всем надо. А какой ущерб может нанести один мелкое, пусть даже кровожадное и хитроумное, но слабое существо, которые даже не имеют своей шкуры и вынуждены одеваться в чужие? При местном изобилии лесной живности это был даже не вопрос. Тайга щедро питала лесных обитателей от щедрот своих, не размениваясь на мелочи вроде подсчета, кто сколько съел. Правда приходилось учитывать, что, участвуя в местном круговороте жизни, он и сам в любой момент мог стать жертвой. Ну на то и тайга — закон, медведь — хозяин. И коли не уберегся от когтей и клыков, так кто тебе — судья?

Глава 3

Когда наступило время дождей, холодных проливных ливней, переходящих порой то ли в мокрый снег, то ли в град, то с натяжкой можно было считать, что к земле он худо-бедно подготовился. Конечно, будь его воля, он бы еще повозился, но местная погода решила, что с него хватит и того, что уже отпустила. Но он не жаловался, его и так удивляло, как много он успел сделать. В бывшей коптильне, которую он на зиму превратил в погреб, укрыв ее мощной крышей из бревен в три наката и засыпанной землей, та еще трудовая эпопея, висели копченные кабаньи окорока, тушки птиц и рыба и стояли корзины, доверху наполненные сушенными ягодами и грибами и даже пара корзин с лесными орехами.

Но особенной его гордостью было около тридцати небольших шкатулок из бересты. В них, аккуратно переложенные мхом, лежали и ждали своего часа корни женьшеня. Он помнил, как в детстве дядька-лесничий вместе с сыновьями уходил в тайгу именно на поиски этого поистине чудотворного корня. Таких поисковиков хватало, от случайных охотников до профессионалов, живущих на этом бизнесе. Надо сказать, что женьшень при советской власти стоил довольно дорого и это было одним из немногих дел, способных принести сразу много денег. Уходили надолго и безвылазно проводили в дебрях месяц-полтора, пока не начинались проливные дожди. Обычно из тайги добытчики приносили с собой пять-восемь корней и это считалось хорошим уловом.

А один раз дядька со своим старшим сыном накопали целых двенадцать желтых бородатых корня и это в их семье стало поводом для праздника. Им повезло найти старую позабытую плантацию, посеянную каким-то «фазаном» и потом видно сгинувшим где-нибудь на таежных тропах от рук хунхузов. Это так он решил по виду корней, мол плантация старая, чуть ли еще не довоенная, а следов посещения нет. Десять корней дядька сдал государству и заработал на этом около двух с половиной тысяч полновесных советских рубля. В семидесятые годы двадцатого столетия это были большие деньги. А два корня он хорошенько промыл и бросил в бутылки с водкой, по корню в бутылку. Потом, приезжая на зимние каникулы в гости, мальчишка видел, как дядька перед каждым обедом выпивал по пятьдесят граммов настоя. Поделился и с детьми, вытащив из бутылки и нарезав корень соломкой, раздал по пригоршне сыновьям и любимому племяннику. Гадость оказалась еще та, воняла водкой и вкус тоже оказался соответственным. А по консистенции… Дерево, оно дерево и есть. Но дети честно и послушно съедали по стебельку в день, старшой сказал жевать, значит надо жевать. Что поделаешь, суровое деревенское воспитание и, хотя сам мальчишка вообще-то был городским, а к дядьке в тайгу приезжал только на каникулы летом, но из чувства солидарности с двоюродными братьями тоже давился этими стружками, расщепляя крепкими молодыми зубами древесные волокна, воняющими спиртом. Пока женьшень не кончился, все дядькины дети ходили малость осоловевшими и дышали на окружающих мощным водочным духом. Неизвестно помогло ли им это в жизни, они все умерли раньше самого Витольда Андреевича, но сам дядька прожил до девяносто двух лет и до самой смерти оставался в ясном уме и твердой памяти. Может и из-за женьшеня.

А потом начались проливные дожди, и он засел в своей землянке. Жизненного пространства у него осталось примерно два квадратных метра. С одной стороны, площадь землянки занимали нары, а с другой, от двери и до самого спального места возвышалась до потолка поленница дров. С третьей стороны был очаг и выложенный вдоль стены дымоход. Не разбежишься.

Пришлось временно забыть про бег и заняться только упражнениями, где не требовалось много места. Зато тренировки занимали почти весь световой день за вычетом времени на еду. Растяжка, упражнения с двумя палками, отработка ударов на обрубке бревна, поставленном в углу, а вместо отдыха хлопоты по хозяйству. Привел в порядок всю имеющуюся одежду. Используя свой бритвенной остроты нож, костяную иглу, выточенную из рога косули, и звериные жилы где подшил, где ушил все, что у него было. Получилось, прямо говоря, неказисто, но зато крепко, а большего ему и не надо было. Чай не на танцы собрался. Приготовив себе одежку на зиму, задумался о прочих зимних прибамбасах. Подумав и решив, что такое изделие, как лыжи ему не осилить, сплел себе пару снегоступов.

Когда неожиданно и как-то вдруг и сразу пришла настоящая зима, он уже готов был встретить ее во всеоружии. Вот вроде только вчера монотонно стучал по крыше непрекращающийся дождь, а утром вышел за дверь и чуть не ослеп от окружающей белизны. Оказалось, что ночью пока он спал, ударили морозы и дождь превратился в снегопад, навалив снегу ему по пояс. Привыкший к полумраку землянки мальчишка щурился, оглядывая окрестности землянки. Покрытый девственно чистым пушистым снегом ландшафт изменился до неузнаваемости. С приходом снегопада куда-то ушел сырой пронзительный холод последних дней и в лесу стоял вполне терпимый сухой морозец, который не расслаблял до состояния раскисшего комка грязи, а наоборот легонько пощипывал за щеки и звал к действию.

Мальчишка и сам чувствовал, что за месяц добровольно-вынужденного заточения в своей землянке немного закис и застоялся. Юное тело прямо требовало широких размашистых движений и хоть какой-нибудь пробежки. В свой первый поход в зимнюю тайгу он собирался долго и основательно. Можно было бы описывать каждую мелочь, во что и как он оделся, но если выражаться покороче, то можно сказать, что он напялил на себя все, что у него было. Да и выбор у него был не богатый. Даже сапоги, которые казалось были ему так велики, что он думал оставить их на вырост и не трогать как минимум лет пять, и те пошли в дело. После того, как он напихал вовнутрь сена и намотал на ноги три слоя портянок, они оказались еще очень даже ничего. Во всяком случае ногам было тепло, а внешняя красота его мало волновала.

После того как он наконец собрался, то его фигура стала мало похожей на вечно голодную и недоедавшего жертву голодомора, и какой-нибудь лесной житель мог и ошибиться, приняв толстый и упитанный колобок, в который он превратился, за довольно лакомый кусочек плоти, но спокойный стальной блеск синих глаз на худощавом, с резким чертами, лице, глядящих из-под опушки безразмерной шапки, которую мальчишка гордо именовал малахаем, остановило бы любого агрессора с мозгами. На охотничью тропу выходила не жертва, а охотник, готовый сразиться за свою добычу с любым конкурентом. Ну во всяком случае он так думал и настраивал себя.

Его решительность подтверждалась тем набором вооружения, который он приготовил для первого выхода в зимний лес. Первым делом конечно же нож, подарок того неизвестного, который отправил его сюда. За время пребывания в этом мире этот нож стал родным и близким и в какой-то мере продолжением руки. Он научился делать с ним такие вещи, которые прежде и не заподозрил бы, что можно сотворить. Вообще ножевой бой он ставил вместе с рукопашкой, считая их неотъемлемой частью друг друга. Новый лук, который он сделал из когда-то приготовленной заготовки. Нельзя сказать, что он стал хорошим мастером по изготовлению луков, но хотя бы понял не в теории, а на практике, что требуется от хорошего оружия. Что-то получилось, что-то он просто не знал и не умел, но лук стал стрелять дальше и точнее. Главное — подготовить хорошие стрелы с наконечниками из «чертова дерева». Вышло, учитывая его умения и знания, как всегда, не так хорошо, как хотелось, но все-таки лучше, чем ожидалось. Для птицы и мелкого зверька, типа зайца или белки на расстоянии метров пятьдесят было вполне убойно, а большего мальчишка от своей поделки и не ожидал. И конечно же как же обойтись в лесу без копья, его основного оружия для самозащиты. Для того, чтобы его сделать ему в свое время пришлось специально найти то место, где он в первый раз нашел первое «чертово дерево». Где нашлось одно, там должно быть и еще. Спорный конечно вывод, но он сработал. И хотя оказавшееся таким редким растение не росло как розы на клумбе, но все-таки его надежды, что оно должно расти более-менее кучно, ведь как-то оно же должно размножаться, оправдались и он таки нашел еще несколько деревьев.

На площади примерно с квадратный километр нашлось целых пять «чертовых деревьев». Из них он выбрал себе по руке только два и наученный горьким опытом, он, даже не пытаясь их срубить, сразу начал окапывать черные прямые стволы. Так же целиком, вместе с корневищем, утащил их в свою берлогу и уже там, не торопясь, в перерывах между тренировками, разделал их на заготовки. Путем многих проб и ошибок он нашел оптимальный способ обхаживания этой сверхтвердой древесины. Камни, самые обыкновенные камни из речки, помогли ему решить эту проблему. Специально подобранными по форме и внутренней консистенции камушками он где надо перетирал, шлифовал и придавал форму своему будущему оружию. Получалось долго и нудно, но колупать эту, похожую на пластик, древесину ножом было ненамного быстрее, а потом все равно приходилось шлифовать. Другого способа он так и не нашел, банально не было инструмента.

Так из одного дерева он решил сделать копье, а другое пошло на пару нунчаков и двух подобий бывшего у него меча, полученному в наследство от прежнего хозяина землянки. Как раз сойдет для тренировок. У того деревца, которое он выбрал для копья, для большей крепости еще и обжег конец. Дерево упорно не хотело гореть и только тлело, но все-таки, потратив целый день, он добился своего. Потом зашлифовал острый конец и тот по твердости мало уступал железу. К этому копью еще бы и силу молодецкую, но чего не было, того не было. Но как говорится, какие наши годы…

Впрочем, с собой он ни деревянного, ни настоящего меча не взял. Взял топор, который заткнул сзади за пояс. Вещь в тайге нужная и даже где-то незаменимая. Встретить людей он не ожидал, а выйти с мечом против того же кабана или еще какой крупной живности с клыками или зубами — это все равно что пойти с зубочисткой. Эффект и естественно результат будет тот же. А топором можно хорошо огреть агрессора, в крайнем случае его можно и кинуть в напавшего и бежать. Самым лучшим способом борьбы с крупным хищником он считал бег, и чем быстрее и дальше, тем лучше, ну или на крайний случай лазание на ближайшее дерево. Тем более, что рук у него было только две, а ему еще тащить силки и петли, которые он намеревался поставить на еще осенью замеченные звериные тропы. Наверняка звери тоже оголодали, прячась от дождей в своих логовах, и тоже вылезут на белый свет подкормиться.

Ловушки он расставил, но не все. Только пару штук силков на птиц, где он еще до сезона дождей заметил пасущихся крупных тетеревов и глухарей, и одну петлю на косулю, где так же видел раньше следы. Хотелось просто проверить, вылезла ли дичь из своих убежищ. На большее не хватило терпения и сил. Короткий по расстоянию и по времени поход быстро расставил все по местам, показав ему всю несуразность и ненужность его нынешнего одеяния. Хотя с неба еще летали и плавно опускались на землю большие пушистые снежинки, вокруг было не просто тепло, было невыносимо жарко в одежках, которые он на себя навертел. Может время холодов еще не настало, но он уже сейчас понял, как не подходит его нынешнее облачение к местному климату. Удобство — критерий истины, эта простая истина дошла до него, когда он в третий раз завалился на бок в глубокий сугроб. Ни развернуться, чтобы упасть на руки, ни убрать с траектории падения свой посох-копье, ни вообще никаких левых движений ему не дала его одежда. Так и завалился с дрыном в руках. Он чувствовал себя колобком, который катится, пока тропинка ровная. Чуть малейшая ямка или бугорок, которых под снегом не углядеть, как тут же следовала авария и что больше всего его бесило — это полная беспомощность в управлении своим телом. А вдруг волки или тигр, следы которого он как-то видел возле речки? Пока развернешься, голодные и жадные до нежного детского тела звери успеют тебя уже сто раз сожрать и переварить.

И эти так называемые снегоступы… Не думал он что они окажутся не просто ненужными, но даже в чем-то и вредными для его передвижения по лесу. Малейшая неровность под снегом и нога его выворачивалась самым неестественным образом, а сам он принимал такие позы, что оставалось только благодарить свои тренировки на гибкость. Или он не умел ходить в снегоступах, или снег был еще слишком мягким. В любом случае, с этим надо было что-то делать. «Лыжи!» — понял он — «Вот что ему надо!» Как их делать он не знал, но на обратном пути срубил подходящую березку. Посидит вечерами, поиграется топориком, глядишь что-нибудь и получится. Хотя бы на этот сезон, а там потом будет день, будет и пища. «И с одеждой что-то делать надо» — подумал он, в очередной раз устало валясь в очередной пушистый сугроб. «Хорошо бы сшить что вроде парки, или как она там называется, которую носят северные народы-оленеводы на Земле.» Да только северных оленей тут он не видел, а местное крупное зверье никак не согласится добровольно поделиться своей шкурой. Он трезво оценивал свои силы и понимал, что завалить лося или взрослого оленя ему не по силам, а про хищников и говорить нечего — самому бы при встрече целым остаться. А шить из шкурок зайцев и белок… Это же сколько их понадобится, да и не чувствовал он в себе таких портняжьих талантов, чтобы скомпоновать куртку из множества самых разных по размеру и качеству шкурок. Так что к себе в землянку он приперся злой, усталый и весь в раздумьях о будущем.

В следующий раз он вышел в лес спустя дней двадцать, если не считать кроткой пробежки на следующий день, чтобы собрать свои ловушки. В силки попался огромный красавец-глухарь, который ни за что не хотел сдаваться живым. Пришлось ткнуть его копьем, а потом прирезать ножом. Мальчишка подержал его вытянутой руке — килограмм на пять потянет. Уже хорошо. В петлю никто не попался. Не очень-то и хотелось… Хотя конечно хотелось и очень, но, когда он представил себе, как вдобавок к глухарю тащил бы на себе тушку пусть и не самого большого оленя, но весом с него самого… Учитывая, что его собственный вес составлял где-то около тридцати килограмм да плюс еще нелегкие кожаные одежды… Нет косули и слава богу, он не муравей, которые, насколько он помнил из школьной программы, могут тащить на себе вес в шесть или семь раз больший. Глухаря бы дотащить и самое главное, сделать себе зарубку на память — нужны санки.

Всю следующую неделю он ел глухаря. Птиц оказался слишком велик, чтобы съесть его за раз, и мальчишка разделал его на куски, благо в погребе мясо могло храниться долго. В своем уродливом кастрюле-горшке он варил супы, тушил с грибами и даже один раз пробовал запечь в глине. Получилось так себе, но это был полезный опыт, а глухарь все равно оказался в желудке, пусть и немного сырым. Но самое главное — свежая дичь дала ему время посидеть в землянке, не отвлекаясь на охоту и он сумел провести это время с пользой.

Он вспомнил давнее увлечение своей молодости. Он творил! Совсем уже профаном в резьбе по дереву он не был. Подростком он вполне профессионально рисовал, чеканил и резал по дереву. Потом, уже после школы, начав свою трудовую деятельность художником-оформителем в художественной мастерской при заводе, углубил свои знания, хотя если честно говорить, то остальная художественная братия, взрослые мужики, прошедшие Крым и рым, скорее научили его пить портвейн бутылками, закусывая его плавленым сырком. Но оставалось время и на работу, во время которой он научился писать различными шрифтами и разными перьями и самое главное — довел свои умения почти до совершенства. Во всяком случае его плакаты, стенды, чеканки из латуни и меди и деревянные маски вызывали восторг у окружающих и немало добавляли к его получке слесаря-ремонтника четвертого разряда.

Сначала он сделал легкие и крепкие санки. На полозья пошли ветки от «чертова дерева», а все остальное он сколотил, выбрав подходящий материал из имевшего запаса дров. На это ушли неделя времени и глухарь, заодно дошла до кондиции и так сухая береза. Но зато он набил руку, вспоминая давно подзабытые навыки. Так что к изготовлению лыж он приступил во всеоружии, в смысле — с топором в руках. Изделие получилось коротким, широким и толстым. Натерев лыжи салом, оставил на теплом дымоходе у стенки. Пусть впитывается, а сам принялся мастерить крепления. Не стал мудрить, а просто проковырял в каждой лыже по две дырочки, куда привязал петельки для ног, а к петлям еще два шнурка, которые уже обвязывались вокруг щиколоток. Временно сойдет, а там посмотрит, хотя он и помнил, что нет ничего более постоянного, чем временное. Честно говоря, на это и надеялся. Еще, в оставшееся время, как смог переделал одежду. Намного лучше не стало, во всяком как он выглядел чучелом, так и осталось, но хотя бы одежда уже не так стесняла движения.

Так что еще через две недели он был к новому походу в лес. Вообще-то, если делать по уму, то следовало еще выждать хотя бы некоторое время, чтобы лыжи, которые он так и держал на дымоходе постоянно смазывая их куском сала, основательно пропитались жиром, но ждать еще было уже невмоготу. Хотелось на волю.

До этого почти неделю плотной густой пеленой валил снегопад с легкой поземкой, который лучше всякого замка запер его в землянке. Выходил только в туалет, который пришлось организовать в шагах пятидесяти от землянки, в надежде, что весной все уйдет в землю вместе с талым снегом. Ну куда в самом деле пойдешь, если уже через десяток шагов твой собственный след заметает так, что остается только чистое и ровное место, как будто и не проходил здесь буквально минуту назад. В такой обстановке потеряться, как нечего делать. Из-за густой взвеси, именуемой снегом, видимость была, мягко говоря, никудышная, можно было пройти в двух шагах от жилища и не заметить его. Вот и сидел взаперти. Хорошо еще запас дров был изрядный, хватило бы на еще одну такую зиму. Погреб был набит копченными тушками дичи и кусками кабанятины и это, не считая грибов и ягод. Так что проблем с пропитанием пока не было.

С одной стороны, тепло, сухо, еда есть, погода такая, что незваных гостей можно не опасаться, казалось живи и наслаждайся. Но оказалось, что вся его любовь к уединению работала пока была возможность бродить по тайге, занимаясь какими-нибудь делами, которых в его маленьком хозяйстве хватало. Стоило ему лишиться этой возможности, как одиночество, а с ней и скука, навалились на него удушающей ватной действительностью. Поэтому, как только снегопад прекратился, он тут же засобирался на пробежку. За все время вынужденного заточения этот снегопад был уже третьим и снег, накладываемый на земля слоями, просел под собственной тяжестью, слежался и уже не был таким рыхлым, как в первый раз. На лыжах он ходил так давно, что уже и не помнил, сколько тогда ему было лет, в памяти осталось только детство, веселый смех и снежный простор, уходящий вдаль. Но оказалось, что это как кататься на велосипеде, если научился, то уже не позабудешь. Вот и с лыжами получилось также, после пары неловких падений тело само вспомнило хорошо подзабытые движения и уже через полчаса мучений мальчишка пока еще неуверенно, но все более приноравливаясь, уже скользил по снежной целине.

По воспоминаниям о далеком детстве, он помнил, что животные не ходят по лесу просто так для своего удовольствия. Будь то травоядные или хищники у каждого был своя территория и свой маршрут. Хлебные места, удобная для ходьбы дорога, места отдыха, все было заложено в память. Иногда можно было отклониться в сторону для охоты или еще чего-нибудь, но в конечном итоге животное всегда возвращалось на свой маршрут. Во всяком случае так было на Земле. Мальчишка не думал, что местные животные очень отличаются в этом от земных животных. Поэтому еще осенью, бродя по тайге отмечал те места, где проходят звериные тропы. Одни, чтобы меньше на них появляться, типа медвежьих или волчьих троп, другие брались им на заметку, как места будущей охоты. Теперь пришла пора проверить его измышления, он шел к месту, где по осени видел следы оленей. Конечно он не собирался охотиться на взрослого матерого оленя, а то ведь неизвестно кто может оказаться жертвой при встрече. Взрослый олень — не такая уж и безобидная жертва, как может показаться. Природа не зря наградила его рогами, а удар острым копытом может по силе поспорить с каким-нибудь Мохаммедом Али. Но где олени там и косули, а это уже добыча вполне ему по силам. Лыжи, вопреки его подозрениям, вели себя вполне сносно, погода после недавнего снегопада была тихой и умиротворенной, видимость прекрасной, а настроение наконец вырвавшегося на свободу мальчишки было радостным в ожидании приключений. И они не заставили себя ждать.

Непонятное повизгивание и рычание мальчишка услышал издалека. Он тут же остановился и взял наизготовку копье. Постоял, прислушиваясь к источнику звуков, стараясь точно определить расстояние и направление. Ему повезло, что вокруг росли густые кусты лещины, сейчас покрытые снеговой шубой. Это позволило ему незаметно подобраться к тому места, откуда исходил непонятный шум. Осторожно выглянув поверх кустов, оглядел открывшуюся взору поляну, изредка поросшую молодыми кустами орешника, и только после этого осмелился выбраться на открытое место, впрочем, далеко не отдаляясь от кустов.

Поляна оказалась ареной, на которой в данный момент решался спор о том, кому будет принадлежать туша только что зарезанного оленя. Сам предмет смертельного спора уже истек кровью из нескольких рваных ран и ему была совершенно безразлично, кто кого победит, в отличии от соперников, у которых обладание уже остывшим телом добычи было в буквальном смысле вопросом жизни и смерти. Одной из конкурирующих сторон оказалась пара взрослых матерых волков. Обычно волки зимой собираются в стаи и почему сейчас их было так мало, это был вопрос, но мальчишку это не волновало. Чужой мир. Мало ли какие законы царят тут. Тем более, что волки тут явно покрупнее земных. А представителя другой враждебной стороны мальчишка вначале принял за медвежонка. Круглые ушки, косолапая, неуклюжая на первый взгляд походка, шикарная мохнатая шуба и небольшие размеры так и толкали на мысль, что какой-то медвежонок, по-видимому по каким-то причинам не залегший в зимнюю спячку и оставшийся без матери, оказался наедине с двумя злыми и матерыми зверьми.

Волки оказались опытными охотниками и разделились, чтобы нападать с двух сторон, тем самым заставляя противника защищаться на оба фланга, рассеивая свое внимание. Они кружили вокруг жертвы и то один, то другой кидались в ложных атаках, поджидая удобный момент для настоящего нападения. Мальчишке даже в какой-то момент стало жалко медвежонка, который хоть и был на вид толстым и упитанным, но был в два раза меньше ростом этих серых лесных разбойников. Итог схватки казалось был предрешен. Этот недомедведь вроде как неуклюже вертелся на месте, разлаписто выкидывая свои короткие конечности, пригибаясь к земле атаковал шагов на пять, отпугивая и стараясь не упускать из виду обоих противников, и вел себя совершенно не по медвежьи.

Мальчишка не долго оставался в своем заблуждении насчет принадлежности этого зверя к семейству медведей. До тех пор, пока один из волков не подскочил к непонятному зверю на опасное, как оказалось, расстояние. И тут вдруг все завертелось с невероятной быстротой. В какой-то момент волк кинулся на жертву, грудью сшиб ту наземь и навис над неуклюжим противником, готовясь вонзить свои клыки в беззащитную тушку. Будь его противником кто-то из собачьего племени на этом схватка и завершилась бы. Казалось, вот сейчас-то он и вцепится в горло медвежонка, но тот большим мохнатым комом вдруг совершил поистине акробатический трюк, стремительно скользнув под нападающего, да еще и перевернувшись в движение всеми четырьмя лапами вверх и оказавшись под волком, нанес ему удар в брюхо. Миг и он, совершив невероятный для, казалось бы, такого толстого тела кувырок, уже опять твердо стоял на всех четырех лапах, а волк, получив ошеломляющий удар, взвизгнул и отпрянул в сторону. Какие повреждения он получил было непонятно, но хоть и поскуливая, несколько раз еще пытался наскочить на эту отчаянную зверушку, но та совершенно не стеснялась ложиться на снег, причем в любом положении, даже на спину, и волка встречали эти ужасные крюки, называемые когтями сантиметров десять длиной, с которыми он уже так неудачно познакомился. Видно эти наскоки сказались на полученных ранах волка, потому что вскоре он улегся на снег тяжело дыша и выпростав из пасти дрожащий от частого дыхания язык. Судя по всему, из схватки он на какое-то время был исключен. Второй волк тут же подскочил, надеясь воспользоваться тем, что внимание зверушки отвлеклось на товарища, но она, по стремительным движениям уже стало понятно, что это далеко не медведь, сама кинулась навстречу врагу. Тот не ожидал атаки. По всем канонам этот маленький засранец должен был бежать, пока судьба дала шанс, выбив из схватки одного из волков, и поэтому серый хищник никак не ожидал встречной атаки. Не ожидал и видно расслабился, и вдруг, сам того не ожидая, встретились с этим живым олицетворением ярости и отчаянной свирепости мордой к морде. С рычанием оба зверя сцепились в яростный клубок. В какой-то момент вся картина боя скрылась в вихре поднявшегося снега, в котором уже было не понять, что там творится, виднелось только непонятное мелькание тел. Понятно было только, что волк, несмотря на свой рост и силу, встретился с достойным противником, ни в чем ему не уступающим, а в стремительности движений и скорости реакции даже и превосходящий. Это длилось всего несколько мгновений и когда опал поднявшийся снег перед мальчишкой предстала картина, которая ясно показала, как это опасно недооценивать противника. Волк стоял, опустив зад с поджатым хвостом и широко расставив передние лапы, чтобы не упасть, а на его голове висел противник, намертво сцепив клыки прямо на пасти противника. Патовая ситуация. Волк не мог укусить и только изредка всхрапывал словно лошадь и под тяжестью противника наклоняя голову к земле, пробовал передними лапами оторвать от себя вцепившиеся животное, но тут же сильная боль заставляла его жалобно взвизгивать и поскуливая опять замирать в неподвижности. Висевший на голове живой груз не спешил разжимать свою хватку, это было понятно — освободившийся волк мог попробовать рассчитаться со своим обидчиком.

Росомаха, а это была она, видно и сама не знала, что же ей делать с такой добычей. Кто такие росомахи, мальчишка знал. Правда в живую видеть не приходилось, но ролики в интернете видел, поэтому и узнал это нахальное и свирепое животное. Вначале по наличию слишком длинного для медведя пушистого хвоста, а потом по мгновенной реакции в драке. Никакой самый продвинутый медведь был не способен на такие прыжки и кувырки, а уж быстрые удары всеми четырьмя когтистыми лапами, да еще из любого положения были скорее присущи кошкам, но никак не косолапому. Правда мальчишка никогда не слыхал, что бывают такие большие росомахи, эта была метра полтора в длину, но мир-то — чужой, черт его знает до каких размеров тут они растут. Вон и волки в холке почти достигают роста мальчишки, а уж весом наверно раза в два тяжелее. Тут даже деревья и плоды больше чем на земле.

Пока он так размышлял о местной природе обстановка на поляне замерла в стазисе. Волк так и стоял, стараясь удержать голову на весу, потому что стоило ему наклонить голову, как росомаха, получив опору на земле, тут же начинала драть когтями его грудь и шею. Пока волка спасала густая зимняя шерсть, хотя кровь из пары ран уже струилась по шерсти все больше и больше. Бесконечно это продолжаться не могло. Но что он мог поделать? Росомаха скорее бы умерла, но не желала отпускать пойманную добычу, хотя и сама была изрядно покусана. Мальчишка, глядя со стороны еще мог бы поспорить, кто кого здесь поймал, но видно для росомахи вопрос был ясен, без сомнения. Вот уж в ком жадность пересиливала все чувство благоразумия, недаром северные охотники называют этого хищника «таежным демоном» и «лесным обжорой».

Третьему участнику лесной битвы вообще было не до них, мальчишке было плохо видно из-за кустов, перекрывающих большую часть боя, но кажется у второго волка было порвано брюхо. Во всяком случае кровь под ним была видна очень ясно. Тут мальчишка и решил вмешаться, уж слишком хороши были зимние шкуры у волков. С этого раненного мальчишка и решил начать, намереваясь поставить точку в этом затянувшемся противостоянии. Он крадучись вышел на поляну, подбираясь к лежащему зверю. Может тот и лежал сейчас раненым, но не хотелось бы рисковать. Черт их знает, на что они способны. Зверюга хоть и услышала его шаги, попробуй подберись бесшумно по скрипящему снегу, но даже не повернуло головы в его сторону, так и лежало, тяжело дыша и положив морду на передние лапы. Да, видно хорошо подрала его росомаха. Подойдя на нужное расстояние, мальчишка изо всех своих сил резко ткнул копьем, стараясь попасть в шею. Многочисленные тренировки не пропали даром и глянцево блестевшее острие пробило волчью шкуру точно в том месте, куда он и метил. Даже не взвизгнув волк молча уткнулся мордой в снег. Мальчишка даже не поверил тому, с какой легкостью он убил такого роскошного зверя. Скорее всего он уже и так был при последнем издыхании. Оставался второй. Вымотанный тяжелой схваткой, волк скосил на него глаза, но бежать от новой напасти, как он скорее всего сделал бы, при всем желании не мог. С таким грузом на морде он даже дышать-то толком не мог, не то, что бежать. Клыки росомахи плотно впились в острую волчью морду. Что самое интересное росомаха даже не посмотрела в сторону нового противника, все ее внимание и вся ее ярость были обращены на того, который в буквальном смысле был под ее лапами.

Мальчишка понял такую ненависть, когда, подойдя поближе, увидел, как по пушистому меху текут струйки крови. Волки тоже оказались отнюдь не безобидными мальчиками для битья. Что они там натворили под богатой, сейчас во многих местах слипшейся от крови, шубой было не разглядеть, но видно раны были серьезным, так как глаза у росомахи уже были поддернуты смертной пленкой и только неукротимая ярость не давала разжаться насмерть сжавшимся клыкам. Видно росомаха считала, что смерть ее не за горами и решила уйти с честью, забрав с собой всех противников. Мальчишка уважительно поцокал языком, такое мужество требовало уважения.

Со вторым волком он расправился с помощью топора. Пользуясь тем, что тот стоял в удобной позе и фактически не мог ни удрать, ни пошевелить толком головой, он зашел волку за спину и, примерившись, со всех своих мальчишеских сил тюкнул зверя обухом топора в затылок. Удар произвел впечатление взрыва. Подстегнутый смертельной опасностью организм волка видимо призвал последние оставшиеся силы и он, разворачиваясь в прыжке против новой опасности, зло рыкнул и мотнул головой, уже не обращая внимания на пронзительную боль, терзавшую его нос. Росомаха, не ожидавшая такой подлости, слетела с морды волка, словно половая тряпка, правда ободрав напоследок все, что можно. А мальчишка, запаниковав, стал наотмашь бить по оскалившейся морде топором. В этот момент были сразу позабыты все тренировки по владению оружием. Он как обычный крестьянин просто и размашисто бил, стараясь делать это как можно быстрее, чтобы не подпустить к себе смерть в волчьем обличье. Разом хлынувший в кровь адреналин придал рукам невероятную силу и мальчишка, с одной стороны сжав зубы в молчаливой кровожадности, и что скрывать — в панике, овладевшей всем его существом, яростно отмахивался от оскаленной пасти, а с другой отстраненно смотрел, как вылетают из пасти выбитые клыки, как из вмятин на черепе лезут белые осколки кости, тут же окрашиваясь красным и как резко заполняются кровью вмятины на черепе, и все бил и бил в эту враз ставшую ненавистной морду. Мальчишка и сам не ожидал от себя такой вспышки свирепости. То ли боязнь за свою только недавно начавшуюся молодую жизнь, то ли и в правду в нем проснулись какие-то древние инстинкты, но он уже без страха смотрел на то кровавое месиво, в которое превратилась голова зверя. Прошли какие-то мгновения, растянувшиеся для мальчишки в череду бестолковых, но яростных ударов топором. Волк стоял, покачиваясь на дрожащих лапах и кажется уже ничего не соображал. Да и трудно было соображать головой, из которой наружу лезли мозги вперемешку с обломками черепа, один глаз, выбитый ударом топора, просто повис на какой-то тонкой нити, а вместо второго была хорошая такая вмятина, заполненная кровавой кашей. Мальчишка решительно подошел к зверю и пнул его ногой, тот послушно и безвольно завалился набок. Достать нож и перерезать волку горло оказалось неожиданно легко. А затем мальчишку настиг откат. Всем телом неожиданно завладела слабость, ноги перестали держать, и мальчишка мягко опустился на землю прямо там, где стоял. Он бездумно смотрел на труп врага, но в голове не было ни одной мысли. Мозг, подвергшийся экстремальной обстановке, отключился на перезагрузку. Продлилось это минут пять, по истечению которых бессмысленно смотрящие в никуда глаза стали принимать осмысленное выражение и в голове наконец тяжело зашевелились мысли. Он встал, несколько раз присел, согнулся и разогнулся, разгоняя кровь и оглядел место побоища. Росомаха лежала окровавленной тряпкой и наверно была при последнем издыхании. Во всяком случае никак не отреагировала на появление нового участника схватки. Он подошел к трупу первого волка. Надо было снимать шкуры, пока тела не закоченели. Перед тем, как приняться за дело оглядел место битвы и усмехнулся: «Это я удачно зашел».

Со шкурами он провозился долго. Практики и знаний у него хватало, не хватало сил. Ворочать тяжелые туши волков, каждый из которых весил в два раза тяжелее его самого, оказалось той еще работенкой. Но настоящие проблемы пришли, когда он, покончив с тушами волков, перешел к оленьей. Триста с лишним килограмм еще теплого мяса встали перед ним неподъемной ношей. Можно было топором нарубить тушу на куски, но шкура… В его положении целая оленья шкура была еще тем бонусом. Пришлось работать частями. Труднее всего было начать. Аккуратно содрать шкуру с одной ноги, затем эту ногу отрубить, снять шкуру с другой ноги и так же ее отрубить, потом с третьей ногой проделать такую же операцию и все это внимательно и медленно, чтобы не повредить драгоценную шубу. Ни одну женщину в своей долгой жизни он не раздевал с таким трепетом и осторожность, с каким сдирал эту чертову шкуру. Единственное, что его утешало, что чем дальше он продвигался, освобождая от покрова тело оленя и оттаскивая в сторону куски, тем быстрее двигалось дело. Оленьи потроха он тоже не выкинул, а завернул в снятую шкуру. Зима еще вся впереди, будет время подумать, что с ними делать. Насколько он помнил по рассказам старых таежников, у оленя мало что пропадает. В хозяйстве все пригодится. Закончил он уже ближе к вечеру. Весь перемазанный в крови, усталый как бегун-марафонец, он присел рядом с грудой оленины.

Он был богат, но как теперь все это богатство сберечь? А ведь еще надо было что-то делать с росомахой. Он бы не отказался от такой шикарной шубы, но проблема была в том, что у шубы был хозяин и он был еще жив. Пока он работал, росомаха не двигаясь наблюдала за ним, настороженно водя взглядом вслед за его передвижениями. Он, честно говоря, боялся к ней подходить. Про свирепость и коварство этого хищника он был наслышан еще на Земле. На что она способна даже в таком состоянии он не знал и узнавать не торопился. Что может произойти с недооценившим противника, он уже видел. Но посмотреть на виновника всего сегодняшнего богатства все-таки требовалось.

Медленно и не делая никаких угрожающих движений он двинулся в сторону лежащего на снегу зверя. Не доходя до него шагов пять, он не знал до каких пределов простирается личное пространство росомахи и не собирался это узнавать на личном опыте, мальчишка присел на корточки и посмотрел прямо в ее глаза. Он знал, что многие дикие звери не любят, когда им смотрят в глаза, но ему надо было кое-что выяснить. Он не считал себя психологом, тем более большим знатоком по зверям, но уж увидеть смертную пленку на глазах умирающего животного и отличить ее от взгляда от не собирающегося умирать зверя он уж как-нибудь сподобился бы. Но его надежды не оправдались, росомаха ответила вполне себе живым взглядом, в котором отчетливо сквозила даже некоторая доля любопытства. Наверно люди здесь были такой же редкой живностью, как и она сама.

— Мы с тобой одной крови, ты и я! — чувствуя себя довольно глупо провозгласил мальчишка. Откуда-то из далекого детства вылезла эта глупая фраза, которая показалась ему подходящей для первого знакомства. Зверь только шевельнул ушами, реагируя на звук, но не отводя от него пристального взгляда. При попытке подойти поближе раздалось тихое ворчание и предупреждающе приподнялась верхняя губа, показывая немаленькие клыки. Что они могли сделать с мальчишкой, он явно мог увидеть на примере волков.

— Все, все. — успокаивающе поднял руки мальчишка и опять присел, чтобы не нервировать зверя. — Я не подхожу. Я даже отойду еще чуток. Вот так. Я тут мимо шел, слышу шум. Думаю — надо посмотреть, что это там происходит. А тут ты резвишься. Надо сказать — знатная добыча, я тут возьму немного? Ты же поделишься? А я тут тоже тебе подкину кой-чего. — Мальчишка поднялся на ноги и не поворачиваясь к росомахе спиной отошел к одной из ободранных туш волка. Валять по снегу влево-вправо, сдирая шкуру — это оказалось совсем не то, чтобы тащить на расстояние. Пришлось достать топор и разрубить тушу пополам. И все равно было тяжело, еще хорошо, что вокруг была зима и затвердевший снег — это все-таки не голая земля. Подтащить половину волчьей туши по снегу к росомахе, при этом стараясь не переступать невидимую черту, оказалось хоть и тяжело, но вполне выполнимо.

— Вот. Это тебе. — и сразу же ушел назад. И уже отойдя от подальше, спустя какое-то время, услышал чавканье и хруст костей, но оборачиваться не стал, своих дел хватало. Близилась ночь и надо было успеть к ней подготовиться. Он не собирался переться на темноту глядя, да еще с такой горой мяса.

Опытный таежник тратит на устройство нодьи часа полтора. У мальчишки ушло примерно два с половиной. Самое тяжело было — это разрубить поваленную сухую сосну на две части, но, когда на тайгу тихо опустились сумерки огонек между двух бревен, уложенных одно на другое, уже во всю разгорался. Еще один костер, но уже простой, горел в метрах пяти от нодьи, а сам мальчишка вместе с добычей расположился между двумя источниками огня. Между ними он уложил лапник и со вздохом облегчения занялся наконец ужином. Адреналиновая встряска по добиванию волков, тяжелая работа на свежем морозном воздухе вкупе с молодым и здоровым телом разожгли у него в желудке такой животный аппетит, что оленью вырезку он просто сожрал полусырой. Облизав запачканные в крови пальцы, прислушался к своему желудку, и кивнув головой кинул на угли еще один кусок. Затем подумал и вырезав из оленьей туши еще один кусок побольше, кинул его рядом с первым. На этот раз он дождался, чтобы мясо хорошо прожарилось и подрумянилось. Большой кусок был убран с углей и остывал в снегу, а свою вторую порцию мальчишка ел с чувством, с толком, с расстановкой, наслаждаясь каждым проглоченным кусочком. Уже с трудом доев, похлопал себя по туго набитому животу. Довольная улыбка расплылась по чумазому лицу. Затем, не откладывая дела в долгий ящик, взял отложенный кусок и пошел к росомахе.

В лесу уже достаточно стемнело, и зверь только угадывался в сумерках темным пятном на белом снеге. Только глаза яркими светлячками сверкали в ночной тьме. Мальчишка отметил, что хищник достаточно оклемался, чтобы передвинуться ближе к полутуше волка, где было оставлено мясо, и даже, судя по виду обглоданной кости, успел неплохо перекусить. Правда, судя по оставленному следу, прополз он всего метров шесть-семь, ближе мальчишка не рискнул подойти, и как полз, так и замер, уронив голову на передние лапы. То ли не было сил лечь на бок, то ли мешали раны. Мальчишка так и не смог разглядеть, где и как ранен зверь. Чтобы там не было, но двигаться он был способен, а значит вполне возможно и выздоровеет. Из темноты на мальчишку зеркальным отсверком блеснули зрачки и он, подходя, заранее помахал рукой с зажатым в ней мясом.

— Это опять — я. Надеюсь, не надоел еще? А то я тут тебе мяска принес жареного. Любишь жареное? Хотя откуда тебе знать, что такое жареная оленина. — он молол, что попало, лишь бы говорить и не умолкать. Пока он говорит, росомаха слушает и пока между ними стоит хоть такая связь, он надеялся, что зверь не будет его трогать. А то черт их знает, этих росомах. Вон, совсем недавно лежала и не двигалась, а тут уже ползает вовсю. А на что она будет способна через час или два, а что будет с ней к утру? Было бы обидно оказаться загрызенным росомахой, имея на руках столько шкур и мяса. И убивать… Как-то опаска берет. Он не знал, на что способна росомаха в своем последнем смертельном усилии и проверять это как-то не хотелось. Да и жалко было этого вояку, не побоявшегося в одиночку выйти на схватку с двумя волками и, чего греха таить, победившего их. Мальчишке фактически оставалось только доделать начатую работу. Как-то несправедливо получалось, если после такой победы это животное вдруг умрет. Хотя, конечно, шуба у росомахи была шикарная.

— На, попробуй. Когда еще попробуешь жареного мяса. — мальчишка кинул кусок прямо под нос зверю. Тот внешне никак не отреагировал, хотя черная пипка носа заходила ходуном. Глаза же внимательно смотрели на это, издающее какие-то непонятные, но явно не угрожающие, дружелюбные звуки, существо, не отводя от него немигающего взгляда. — Может познакомимся? Тебя как зовут? Не хочешь говорить, ну и не надо. Не очень-то и хотелось. А меня… Черт, как же меня теперь зовут? Ну не Витольдом же Андреевичем мне обзываться. — мальчишка задумался. Живое воображение тут же показало ему картинку, как маленький, чумазый Маугли, одетый в лохматые шкуры, из которых спичками торчат ножки и ручки, совершает светский поклон и задрав кверху нос торжественно провозглашает: «Имя мое — Витольд Андреевич Краснов…». — Мда, смешно. Ладно, давай, спокойной ночи и надеюсь волчатины тебе на ночь хватит.

Несмотря на все опасения, ночь прошла спокойно. Может ночное зверье испугало ровное пламя нодьи, может ворчливое рычание росомахи, но никто мальчишку так и не побеспокоил. И он сам, удивительно, но как улегся на лапник спиной к теплу, исходящему от горящей сосны, так и проспал до самого утра, не забывая во сне поворачиваться к огню то одним, то другим боком. Утром проснувшись, умылся снегом и проделал малый разминочный комплекс, который включал в себя только упражнения на гибкость и тренировку с мечом. Существовал еще и большой комплекс, но там уже времени уходило в три раза больше и включали в себя силовые упражнения и тренировки с оружием, с шестом и парой мечей из чертова дерева. Все эти упражнения он разработал сам, сидя долгим вечерами у костра и скрупулезно выкапывая из памяти все, что он смог вспомнить о единоборствах. Все свои воспоминания он аккуратно заносил на бересту специальной заостренной палочкой из чертового дерева. Не все он мог применить сразу, но все равно записывал, рассчитывая когда-нибудь, чем черт не шутит, все выучить и применить. Жизнь впереди, он надеялся, предстояла длинная.

Отрезал от подмерзшей оленьей туши два куска мяса, один, поменьше, слегка отбил обухом топора и посолил, а второй прямо так положил на тлеющие угли нодьи. Пока мясо готовилось пошел проверить, как там себя чувствует сосед. Росомаха была живехонько и судя по туше волка, или вернее по ее остаткам, умирать и не собиралась. Из позы лежащего сфинкса она развернулась в вольготную позу отдыхающей на солнце кошки и только лениво подняла голову при появлении мальчишки. По ее позе и по тому, что от волка остались жалкие ошметки, видно ночью даром времени не теряла, понял — будет жить.

— Привет, это опять — я. Как жилось, как спалось, что снилось…? — мальчишка опять гнал какую-то белиберду, лишь бы не молчать, а сам издали внимательно осматривал тело зверюги. Видно было, что она недаром легла именно на этот бок, так как открытый сейчас всеобщему обозрению другой бок был явно основательно подран. Раны под густой шерстью не было видно, но по тому, как часто и старательно росомаха вылизывает одно подозрительное место, было понятно, что там-то она и есть. Сегодня верхняя губа у росомахи не поднималась в угрожающем оскале, да и угрожающих звуков она не издавала. Мальчишка подозревал, что она просто не воспринимает его за достойного противника. И слава богу, лишь бы не приняла за дичь. Она спокойно смотрела на него, как он описывает круги вокруг нее и наконец усаживается на корточки в шагах шести.

— Надо бы нам познакомиться. Я буду называть тебя Машкой. Хочешь спросить почему Машкой? Ну не делай такую скучающую морду, я же понимаю, что тебе жуть, как интересно. Так я тебе объясняю: Машка — это уменьшительно-ласкательное от росомахи. Росомаха, росомашка, Машка… Логика понятна? Меня можешь называть по-своему, все равно я по-вашему не понимаю, а человеческого имени у меня еще нет. Просто я надеюсь, когда знаком с человеком, то как-то не тянет его съесть. Ты ведь не смотришь на меня, как на кусок мяса? Я худой и не вкусный… — может это получилось случайно, а может росомаха и в самом деле хотела спать, но именно в этот момент она зевнула, показав немалые клыки, и равнодушно отвернулась от мальчишки, всем своим видом показывая, что он ей глубоко безразличен и как пропитание ее совсем не интересен — А я вот решил мясцом побаловаться. Ты как насчет жаренной оленины? Ты подожди чуток, никуда не уходи, я сейчас. — последнее он прибавил уже чисто из желания постебаться. Куда же она уйдет с такой раной, когда видно, что ей даже двинуться тяжело. А желание пошутить было, так чисто психологически было легче перенести то, что вот он, Витольд Андреевич Краснов, бывший уважаемый в определенных кругах человек и такой же бывший крутой бизнесмен теперь где-то в совершенно другом мире в образе худенького мальчишки находится в зимнем лесу, в окружении великанов-деревьев, укутанных снегом, как в шубы, наедине с диким хищником и кормит его чуть ли не с рук. Полнейший сюр. А так пошутишь, посмеешься над положением и над собой, глядишь и легче становится. Все-таки обстановка давила.

Он уже не помнил, где это узнал, но что совместная трапеза сближает, было ему известно. Как это сработает с диким животным — неизвестно, но попробовать было надо. Поэтому к месту лежки росомахи притащил оба куска мяса. Тот, что побольше кинул прямо под нос зверю, а в маленький впился зубами сам, аж урча от удовольствия. Сон на свежем воздухе, утренние занятия, хорошая кампания, что еще нужно для хорошего аппетита? Росомаха видно была согласна, так как не чинясь вгрызлась в хороший кусок весом в килограмм три. Правда тут мальчишка немного смухлевал и если сам ел вырезку из оленьего бедра, то зверю кинул нижнюю часть ноги с копытом. Он не помнил, как называют эту часть туши мясники, но как по мнению его самого — это была голимая кость. Но росомахе нравилось, во всяком случае она грызла эту ногу с таким аппетитом, что только осколки летели. Глядя, как лихо она расправляется с мослом, дробя его своими клыками будто это кусок сахара, мальчишка невольно поежился, не хотел бы он попасть ей на зубок.

Поев, он вытер испачканные жиром руки прямо об свою одежду. Все-таки с попаданием в этот мир он вместе со старым телом избавился и от многих привычек, которые присущи цивилизованному человеку. Мало того, что ему просто физически не было возможности их соблюдать, так еще они и съедали львиную долю того удовольствия, которое он получал при возможности вести себя именно так, наплевав на цивилизацию и на все, что с ней связано. Видно что-то и в правду было в призывах некоторых помешанных на дикой натуре раствориться в лоне природы. Было у него парочка таких знакомых на Земле.

— Ну ты и жрешь. — произнес он то ли с восхищением, то ли с осуждением, глядя на росомаху, которая расправившись со своей порцией, ожидающе глядела на него немигающим взглядом. — Тебя убить легче, чем прокормить.

Немного подумав, притащил к росомахе все, что осталось от волков. Туши промерзли, и он, для облегчения работы, нарубил их как дрова на куски. Так таскать было легче. Навалив перед росомахой кучу мяса, не забыл сказать.

— На, жри, обжора. Приятного аппетита. — он вообще старался почаще с ней говорить, в надежде на то, что его голос хоть как-то приучит дикого зверя к нему. Может это спасет его, когда росомаха сможет двигаться, и она по старой памяти не набросится на него сразу и у него будет шанс убежать куда подальше. Пока же, судя по тому, как она еле двигается, у него еще было время. Поэтому, больше не обращая на нее внимания, занялся своими делами.

Как он не боялся росомаху, но совесть не позволяла ему бросить зверя в таком состоянии. Да и крутилась где-то на задворках мыслишка, что не все еще окончено и росомаха еще вполне возможно и откинет копыта, или вернее — когти. Уж слишком хороша у нее была шуба и оставлять ее неизвестно кому, он был категорически не согласен.

Для начала соорудил еще две нодьи, чтобы не возиться с этим делом потом, подгоняемым подступающей ночью, и натаскал побольше сушняка просто для костра. Днем-то тоже надо огонь поддерживать. Затем рассортировал весь багаж, который собрался увозить с собой. В который раз пожалел о своем малолетстве, будь его воля, то утащил бы все мясо, но сил хватало только на то, что помещалось на санках. При всем желании нагрузить на них больше, чем хотелось никак не получалось, не позволяли размеры. Но дело было даже не в объеме, хотя и приходилось учитывать свернутые пакетами шкуры, а банально в весе, который, как он не пыжился, просто не вытягивал. Пришлось придушить всех хомяков и жаб, поднявших в душе жалобный вой, и ограничиться только тем весом, который он смог стронуть с места. А ведь ему еще и тащить этот груз километров пятнадцать до своей землянки. Он в который раз хвалил себя разумного за то, что ему в голову пришла мысль сделать санки. Завернул в оленью шкуру отобранное мясо, уложил на свое транспортное средство, сверху укутал еще и волчьими шкурами, придавил рогами и плотно увязал. Все, груз к дороге был готов.

Пока возился с нодьями и снаряжением санок подошло время обеда. Привычно отсек кусок оленьей грудинки побольше, чтобы хватило на весь день, и устроил его над углями на некоем подобие вертела, который вертелся на двух рогульках. Срочных дел больше не осталось, времени до приготовления мяса было валом, поэтому занялся тренировками. Часа за три проделал весь большой комплекс с копьем, с двумя мечами и закончил упражнениями с одним мечом. И хотя вместо настоящего оружия использовал свой посох и простые палки, но вымотали они его не хуже, тем более, что кувырканье и метания по глубокому, до колен, снегу тоже не добавили легкости. Так что к тому моменту, когда мясо поспело он был голоден, как те самые волки, которых грызла росомаха. После сытного обеда отнес кости нахлебнице, которая даже не удостоила его взглядом. Видимо уже привыкла к его присутствию. Посидел с ней рядом, поговорил о том и сем, не обращая внимание на полное безразличие с ее стороны, и пошел отдыхать. Все-таки кусок грудинки был великоват для детского желудка. Подбросил в костер сучья потолще и спокойно вырубился, понадеявшись на звериное чутье соседки. Хоть она и двигалась еле-еле, но рычала вполне сносно и уж она-то точно не позволить приблизиться хоть кому незаметно.

Лапник был мягким, от костра пыхало теплом, стража на месте, так что выспаться удалось со всем удовольствием. Проснулся, когда день уже склонился к завершению. Умылся снегом, отчего прошли последние остатки сна. Проверил, как там соседка. Росомаха только повернулась на другой бок, видно рана уже не так ее беспокоила, но с места не сдвинулась. Мяса возле нее еще было достаточно. Делать было нечего, поэтому он опять занялся тренировками. Он и сам заметил, что стал уже фанатиком единоборств с оружием и без, но ничего не мог с собой поделать. Тело уже само требовало физической нагрузки и если не получало ежедневной порции, то он весь последующий день чувствовал какое-то ощущение неудовлетворенности и раздражения. И если в той жизни он только мечтал, что вот если бы, да кабы, то в этой ипостаси, сохранив все теоретические знания и получив бездну времени, он занялся этим с пугающей его самого исступленностью. Но, впрочем, его это не напрягало, все бог не делает — все к лучшему. Он не забывал о том, что он теперь в средневековье и возможность стать рабом никуда не делась. При условии, если он не сможет отстоять свое право на свободу.

Отзанимавшись с немалым удовольствием, которое с недавних пор стал получать от физических упражнений, утерся снегом, не забыв отметить, что пора бы как-нибудь организовать помывку. Полежал, отдыхая, и затем принялся за приготовление ужина, который опять состоял из куска мяса. Честно говоря, жаренная на углях оленина уже стала ему надоедать, хотелось супчика с куском хлеба, но до ближайшего места, где можно было разжиться кастрюлей, надо было прежде добраться до своего жилища. Там-то ждал на печке своего хозяина кривобокий горшок, а хлеб… А хлеб вообще был мечтой пока недостижимой. Так что в подступавшей со всех сторон темноте поужинал очередным куском мяса, отнес росомахе кусок оленины, больше для того, чтобы не забывала о его существованье, так как волчатиной она была завалена еще дня на три, разжег одну нодью и улегся на лапник.

Ночка выдалась ясной и немного морозной и поначалу обстановка вокруг его стоянки казалась мирной и спокойной. Но то, что произошло потом, когда глаза его уже слипались, он понял, что как же хорошо, что он выспался днем, так как ночка выдалась еще та. Не успела вокруг деревьев сгуститься тьма, как между стволов замелькали парные светлячки чьих-то глаз. Их было не то, что много, но где-то штук пять или шесть пар мальчишка насчитал. Зрачки, в которых отражался огонь двух костров, мелькали на высоте с рост взрослой собаки и с невероятной быстротой. Самих зверей он разглядеть не мог, но несомненно это были не мирные вегетарианцы, а ночные хищники-падальщики, может лисы, может какие-нибудь дикие собаки, так хорошо местную фауну он еще не знал, пришедшие на запах крови. Мальчишка, еще удивлялся, что они не заявились вчера. Причем он их даже не услышал и насторожило его тихое, но грозное рычание соседки. Уж кто-кто, а она-то знала местную живность, как облупленную.

Сердце на какой-то миг остановилось, а потом забилось с удвоенной скоростью и силой. Как-то в последнее время он уже позабыл о тех опасениях, которые обуревали его в начале его робинзонады. Расслабился от тихой и спокойной жизни. И сейчас от появления неожиданной опасности растерялся, поочередно хватая то лук со стрелами, то копье, то выдергивая из ножен свой нож-переросток. Паника все нарастала и не известно, чем бы кончились его беспорядочные и бесцельные метания, если бы на открытое место перед нодьей не вышло вживую то самое воплощение его ночных кошмаров и не издало угрожающее рычание. То, что вызывало у мальчишки ужас, пока оно скрывалось в безвестности за ночной пеленой, оказалось самой обыкновенной собакой, причем не самой большой. Он бы назвал это существо шакалом, но, насколько он помнил, в тайге шакалы не водились. Но видимо тут, в этом мире, они, или подобные им, как-то нашли свою нишу и в лесных условиях.

Большеухий, головастый, с непропорционально маленьким, но жилистым и поджарым, телом, поросшим рыжевато-коричневой шерстью, падальщик стоял в мигающем свете огня и рычал, явно неуверенный в своих силах. Он не знал, чего ожидать от этого двуногого существа, поэтому стоял на границе светового круга, отбрасываемого нодьей, и рычал, показывая внушительный набор клыков. Как ни странно, когда мальчишка увидел врага, на него вдруг снизошло спокойствие и на смену растерянности и страху вдруг явилась злость. И вот эта помесь лисы и шакала смеет на него рычать? Видно он мало знакомо с человеком и с огнем в его руках, ну так сейчас самое время для более близкого знакомства. Мальчишка прекратил суетиться и не отрывая глаз от зверя, потянулся к костру. До шакала еще не дошло, или он просто не знал, чем может кончиться для него это движение, поэтому даже с некоторым любопытством, склонив голову набок, как делают некоторые собака, когда им интересно, наблюдало за этой двуногой смешной жертвой. Казалось все вокруг замерло в ожидании чего-то непонятного, а затем вдруг завертелось в быстром круговороте смены событий.

От места, где базировалась росомаха с кучей мяса раздался звук, похожий на тявканье, глухое рычание и затем по небольшой поляне разнесся тоскливый визг, полный боли и неизбывного ужаса. Там пять или шесть собакообразных кружили вокруг неподвижно замершей росомахи и, пока одни отвлекали ее спереди, пара лохматых разбойников подбиралась к ней сзади. Она же, будто их и не замечая, только беззвучно скалила клыки, сама оставаясь неподвижной. Видно рана, нанесенная волками, давала о себе знать, и ей было больно шевелиться, но глаза ее и подвижный нос тщательно отслеживали обстановку. Передние нападающие поняли, что с ней что-то не так и обнаглели, подскакивая к ней короткими рывками и тут же отбегая. Отвлекали, видно было, что они привыкли работать в стае. Для них это было рутиной, и они привычно делали свою работу, не очень-то и стараясь. И вдруг росомаха, которую мальчишка считал до сих пор обездвиженной, вдруг молниеносно ринулась в атаку, причем на тех, которые подкрадывались сзади и никак не ожидали нападения, и в неуловимом движении, в своей излюбленной манере вцепилась в морду самой нахальной шавки, приблизившейся на опасное расстояние и сразу же отпрянула назад. Мельком кинув взгляд в их сторону, мальчишка понял, что как минимум один из напавших на них хищников осталось без глаз, а затем ему самому стало уже не до них. Дикая собака, которая стояла напротив него, видно решила воспользоваться моментом и пока он, как она посчитала был отвлечен инцидентом с росомахой, кинулась на него самого. Но он был начеку, и его рука как раз ухватила толстую головню. Летящий в прыжке на мальчишку пес просто не ожидал, что прямо в его широко оскаленную пасть уткнется ярко горящая головня. Ни отвернуть в сторону, ни остановиться в полете он уже просто не мог, а мальчишка, удерживая из-за всех сил сук с повисшим на нем телом, еще и провернул горящую деревяшку прямо в горле своей жертвы. Наверно еще никогда этот зверь не чувствовал такого быстрого превращения из охотника в дичь. Из-за деревяшки в своем горле, впрочем, сразу потухшей, но еще очень даже дымящейся, он не то, что зарычать, даже заскулить толком не мог. В панике, полу-ослепший от ткнутого прямо в оскаленную пасть огня, с обгоревшей мордой, он, вместе с торчащей между челюстей дымящейся головешкой, вывернулся из слабых рук противника и с безумным хрипом понесся прочь. Мальчишка был уверен, что из-за сильной и неожиданной боли зверь даже не видел куда бежит, так как он тут же с разбега уткнулся в бок своего товарища, который никак не ожидал от него такой подлости и потому вовремя не отскочил в сторону. Тот взвизгнул от неожиданности, заражаясь паникой и тоже кинулся в бега. Тем более что из-за невысокой стены огня выскочил этот, поначалу казавшийся смешным и безобидным, двуногий и с диким свистом стала кидаться в стаю огненными головнями. Они летели, крутясь в воздухе, разбрасывая страшные искры и по-змеиному шипели, когда падали в снег. Пара горящих веток попала по назначению, что не добавила лесной братии бодрости. Оказалось, что попавший в морду или бок огонь — это больно, а если его кусать, то еще больнее.

Вскоре на поляне не осталось ни одной дикой собаки. Росомаха, где стояла, там и завалилась прямо на мягкий снежок. Причем было видно, что она не упала, а именно легла, оберегая свой бок. Мальчишка еще некоторое время поводил злыми глазами по поляне, держа в руках очередную горящую ветку, но противника поблизости не оказалось. Ярость, от которой его прямо-таки распирало, вдруг схлынула и он обессилено опустился на пятую точку, не обращая внимания на то, что росомаха оказалась в шагах трех от него. Впрочем, и она тоже не казалась этим обеспокоенной этим фактом, а старательно вылизывала свой бок.

— Уф, устал как… Я думал — обосрусь от страха. — произнес мальчишка хриплым голосом, обращаясь к ней. — Ох, и соседи тут у тебя.

Росомаха невозмутимо посмотрела на говорящего и, протянув лапу, зацепила кусок мороженной волчатины и, подтянув к себе, начала грызть мороженное мясо. Видно ей было не впервой разбираться со стаей этих таежный гиен. Тут мальчишка, увидев, как внушительные клыки дробят кости, осознал, насколько близко он к ней находится и стараясь не слишком дергаться, стал подниматься.

— Ну ладно, пойду-ка я потихоньку. И это… приятного аппетита. И спокойной ночи. Приятно было поговорить… — говоря всю эту белиберду, он медленно отходил к горящей нодье. Все. Хватит с него этих лесных страстей. Пора возвращаться к дому. Росомаха-то судя по всему уже оклемалась, вон как вскочила, когда ее прижало. И куда только вся ее немощь делась, притворщица. Да и после такого концерта, который он тут устроил, навряд ли в ближайшее время появится еще кто-нибудь, желающий проверить ее на «слабо». А что она отнюдь не вымирающая от ран, а очень даже наоборот, он уже убедился. Вон мясо какими порциями поглощает, больные так не жрут, а что же будет, когда она выздоровеет? Не хотелось бы тут оказаться, когда она войдет в полную силу. Так что прямо с утра надо собираться, хорошо хоть санки с грузом увязаны, не надо будет долго собираться. Наверно от переживаний или интенсивных движений, сдобренных доброй долей нервного напряжения его пробило на голод, а может пример росомахи оказался заразителен, но он со скрипом отрезал очередной большой кусок от замерзшей оленьей грудинки, подсолил и положил его на остатки углей, которые остались от костра. Спалось плохо. Но не от воспоминаний о прошедшей драке, она у него пошла, как проходной эпизод его нынешней жизни, а от того, что маялся желудком от переедания.

Утром потащил к росомахе все остатки мяса, которых было больше, чем он забирал с собой. Зверюга лежала на здоровом боку и только лениво подняла голову, когда он притащил и плюхнул недалеко от нее первый кусок. Мальчишка вообще подозревал, что она лежит не из-за полученных ран, а из-за лени. А что ей? Мяса валом, чуть ли не с доставкой в постель, охрана в его лице присутствует, отчего бы и не насладиться ничегоделаньем, пока есть такие лохи как он? Так мальчишка ворчал, пока не перетаскал все мясо. Последним он перекатил мерзлую голову оленя, естественно без рогов. Такую полезную вещь, как рога, он оставить никак не мог. Усевшись на вышеупомянутую голову передохнуть и вытереть трудовой пот, все-таки для мальчишки перетаскать около ста пятидесяти килограмм мороженного мяса — это труд воистину эпический, он не удержался, что не высказать росомахе на прощанье пару слов.

— Даже не знаю, что тебе и сказать на прощание. Приятно было познакомиться. И это… Ты бы не задевала больше волков… Самой же может дороже обойтись. Хотя кому я говорю. — мальчишка махнул рукой. — Ладно, счастливо оставаться. Пойду я.

По внешнему виду или по тону речи росомаха видно почувствовала, что он подходил не просто перемолвиться парой слов, поэтому не отворачивалась лениво, а внимательно следила как он одевает свои короткие лыжи, впрягается в санки и медленно словно не хотя трогается в путь. Так и проводила пристальным взглядом его маленькую фигурку, как она скрывается между деревьев.

А он торопился, даже утреннюю разминку не стал проводить. Хотел за световой день дойти до своей землянки. И это ему удалось, хотя к заветной дверце он подходил чуть ли не на ощупь. Будь это летом, то добежал бы за полдня, но зимой, да еще с грузом… Сил хватило только разжечь огонь в печи, заложить дверь засовом и обессиленно бухнуться на ложе, даже не сняв верхнюю одежду. Так и заснул, свернувшись калачиком.

За ночь печь раскочегарилась, в землянке стало тепло, а для одетого в шкуры мальчишки, даже жарко. К утру, как не хотелось понежиться в постели, духота достигла высот неимоверных, поэтому пришлось вставать, раздеваться и хоть немного проветрить помещение. А там уже и сон пропал, да и дел надо было провернуть немало. Первым делом конечно — разобраться с вчерашней поклажей, а то, как дошел, так и бросил. Непорядок. Затем утренняя разминка и тренировка, он не забывал, что за дверцей его ждет неизведанный толком мир со своими тревогами и опасностями и он насколько это возможно должен быть к ним готов. Затем завтрак и обед сразу, так как весь день он собирался посвятить делам, не отвлекаясь на еду, поэтому готовил сразу много и надолго. Во всяком случае грибного супчика из доброго куска оленины с корешками и сушеными листьями крапивы должно было хватить и на ужин. Составив распорядок дня на сегодня, взялся за разбор всего того, что притащил с собой.

Мясо оттащил в погребок, лыжи и санки развесил по стенам, их надо было хорошо просушить и смазать жиром, рога подвесил под потолок, потом подумает, что из них можно сделать и только после всего этого приступил к шкурам.

То, что, как очень многое в этом мире он делал что-то впервые, имея очень приблизительные понятия о том, что делает, во многом опираясь на смутные воспоминания и прочитанное из книг, его не смущало. Так было и с обработкой шкур. Честно говоря, скорняк из него был никудышный. Что-то кусками помнил из виденного по интернету, что-то осталось в памяти из золотого детства, а что-то почерпнул из прочитанных книг. Но он и не ставил перед собой задачи стать мастером по выделке шкур, ему не нужна была шикарная волчья доха или шуба, ему нужна было простая и незатейливая зимняя одежда, чтобы спокойно перезимовать. И он думал, что уж как-нибудь обработать две волчьи шкуры, спасибо росомахе, и сшить что-нибудь вроде парки чукчей он сможет. А ведь у него еще была и оленья шкура, но что с ней делать, он пока не придумал, но решил, что будет выделывать и ее. А там что-нибудь и придумается.

Не смотря на вся свою любовь к добротной и удобной одежде, барахольщиком он отнюдь не был. Наверно после его смерти, наследники, забравшись в его одежный шкаф, удивились бедности его гардероба и наверняка заподозрили его в несусветной жадности и скупердяйстве. В этом отношении он перещеголял даже Сталина, по слухам, после смерти которого, у него в гардеробе нашли только шинель, пару военных френчей и две пары сапог с подшитыми валенками, не считая нескольких комплектов нижнего белья. У Витольда Андреевича в шкафу висела только старая потертая на сгибах кожаная куртка, пара старых же джинсов и столько же рубашек и хорошо разношенные кроссовки. Правда нижнего белья он имел больше, целых семь комплектов. Единственный выходной костюм был на нем на момент смерти. А ларчик открывался просто. Олигарх и медиа магнат, он был просто слишком рационален для того, чтобы покупать новую вещь, пока не сношена старая. К одежде он относился чисто утилитарно, было бы что одеть. А в вещах он любил именно удобство, а что может быть удобнее старой, уже давно севшей по фигуре, одежды, а его положение позволяло ему ходить в том, что он считал нужным без боязни быть уличенным в бедности. Ну и не последнюю роль играли привычки далекой молодости, когда жизнь вынуждала экономить на всем, и небогатый тогда еще Витек ходил не в том, что хотелось, а в том, что было. Да и по большому счету ему было глубоко наплевать на все модные и современные течения в сфере одежды. Заслужил.

Все, что он хорошо помнил, это то, что вначале надо снять мездру, а потом подержать в соляном растворе. Дальнейшее он помнил довольно смутно, но решил, что в процессе вспомнится. Время у него было, терпение и старательность тоже имелось, соли было даже в избытке, а одежда, годная именно для зимы, требовалась. Так что он принялся за работу.

Глава 4

Парка или кухлянка, он не помнил точно, как называлась подобная одежда на земле, у него получилась на загляденье, во всяком случае с его точки зрения. Насколько он помнил из книг, она представляла собой этакий колокол, надеваемый через голову. Воздух внутри такой одежды, нагреваемый телом, не имел выхода наружу и потому оставался внутри, а вместе с ним и тепло. Говорят, что чукчи в таких парках даже не носили нижней одежды. Но не смотря на вся простоту этой одежды, он не хотел бы повторить ту эпопею, которая предшествовала готовому изделию.

Когда с грехом пополам через две недели он критическим взглядом оглядел готовые шкуры, то решил, что сойдет, других все равно не было, а ему… пять-шесть месяцев зимы выдержит и уже хорошо. Просто больше того, что сделал, ничего из своей памяти насчет выделки шкур он выжать не мог. Как только он над ними не издевался: и жиром пополам с оленьей печенью мазал, и в растворе золы держал и даже замачивал в своей моче, кажется где-то он о таком читал, разве, что собственным дерьмом не мазал, хотя были и такие порывы, и в конце концов получил то, что счел готовым для шитья. Как только шкуры от такого обращения не облезли, а получились достаточно мягкими и крепкими, во всяком случае он счел их достаточно годными для его задумок. В любом случае фантазия его была истощена до предела и как еще над ними по изгаляться он уже придумать не мог.

Перед тем, как приступить к изготовлению одежды, он сел и хорошо подумал. Запас шкур был не бесконечным и попыток у него было не так уж и много. Портной из него был еще хуже, чем скорняк. Если про выделку шкур он хоть что-то слышал или читал, то про выкройки и шитье имел только самое общее представление. Первый его опыт знакомства с иголкой был в армии, когда им, еще толком не понявшим службу салабонам, но уж очень хотевшим выглядеть бывалыми солдатами, выдали новенькое х/б. И первое, что они сделали, это принялись ушивать свое обмундирование, эти бесформенные, мешковатые мундиры, которые на старослужащих сидели как влитые, и молодежь, сразу после карантина естественно озаботилась своим внешним видом. Первый признак, который и отличал новобранца от старослужащего.

Тогда-то он и узнал единственный шов, не считая операционного, следы которого во время службы оставил на его теле военный хирург, который и пригодился ему всего лишь пару раз в жизни. Этот самый шов был прост и надежен, как советский солдат. И если обходиться без вычурности и изысков заказных моделей, то он мог крепко и без затей сшить два любых куска материи.

Но ведь требовалось не просто ушить уже готовое изделие, ему нужно было создать что-то новое, а это уже спец знания, которые люди получают после профессионального обучения. Кем он только не был за всю свою бурную прошлую жизнь, но вот работа модельера была для него «Терра инкогнито». Все, что он по этому поводу надумал в конце концов вылилось в треногу, связанную из тонких жердин и которую он использовал в качестве манекена. Она была с него ростом, так как он не страдал самомнением и имел непредвзятое мнение о своих габаритах, и на высоте плеч имела небольшую перекладину. Оставалось облечь ее в шубу.

Говорят, что раньше, до революции, о шитье мундиров или костюмов говорили «построил». Так вот, это же слово можно было смело отнести и к мальчишке, ибо он свою кухлянку именно построил. Неизвестно, что так повлияло на мальчишку, может воспетое еще Джеком Лондоном Белое Безмолвие зимнего леса, а может так повлияло затянувшееся одиночество, но «постройка» костюма оказалась увлекательным делом. Он по-всякому развешивал на своем трехногом манекене волчьи шкуры, прикидывая, где и как будут проходить швы, мерял длину предполагаемой парки, рассчитывая какой длины она должна быть, чтобы не запутаться в ней при быстром беге или ходьбе и в то же время, чтобы сохраняла тепло, пришивать к ней капюшон или так обойдется… Проблем ему новая одежда доставила много, но он был этому рад — было чем заняться, кроме тренировок.

Парку он все-таки себе сшил и использовал для этого оленью шкуру, где после всех расчетов и примерок пришлось делать только три разреза и один шов на спине. Пришлось вспомнить и простой и прямой как штык тот самый солдатский шов. А от волчьих шкур взял только хвосты, из которых сшил себе шикарный малахай, во всяком случае так он назвал свой головной убор. Оленьей шкуры хватило на парку с лихвой, еще осталось на рукавицы, а из шкуры с ног, где шерсть была короткой и жесткой, сделал подбой для лыж. В какой-то книге он читал что так делали то ли какие-то народы севера, то ли таежные охотники, но в книге говорилось, что так они лучше стояли и скользили по снегу и не давали откатываться назад, если приходилось бежать в горку. Он убедился, что и художественные книги иногда говорят правду. Этой же шкуры хватило и на торбаса. Опять же он не знал, как они шьются, как выглядят и вообще не помнил про них ничего, кроме названия, но уж если пошла северная тематика и у него была кухлянка, так почему не обозвать получившиеся меховые сапоги торбасами. Во всяком случае воду и снег они держали отлично и ноги не мерзли. Ну а волчьи шкуры пошли ему на постель, благо в каждую из них он мог укутаться с головой.

На первом опробовании новой замечательной обуви его ожидал сюрприз. Когда он, одев обновку, вылез из своей норы на свежий воздух, то первым, кого он увидел недалеко от входа был медведь. Первым его порывом было покрепче ухватиться за древко копья, благо без него он на улицу не выходил, вторым было осознание, что больно этот медведь маловат, да и вообще в чем-то необычен, ну и в-третьих, пусть и не срзу, он узнал свою старую знакомую — росомаху. Она стояла в шагах двадцати от входа в землянку и водила подвижным носом по воздуху.

— Блин! — в сердцах воскликнул мальчишка, когда сердце после паузы опять забилось в груди. — Подруга! Нельзя же так! Я чуть заикой не стал!

Росомаха насмешливо, как показалось мальчишке, фыркнула и уткнувшись мордой в снег вытащила на поверхность здоровенного тетерева. Опять понюхала воздух, вытянув нос в его сторону и видимо убедившись, что не ошиблась адресом, снова фыркнула и не торопясь, как будто скользя поверх недавно выпавшего снега, скрылась между деревьев, оставив птицу.

— Не понял. — озадачился мальчишка. — Это что? Это мне что ли? Ну спасибо, давненько я свежачка не пробовал.

«Свежачка» он не пробовал уже с месяц, с тех пор, как увлекся выделкой шкур и пошивом одежды, так что свежая дичь была ко времени и к месту. Так что вечером у него был тетерев, запеченный в собственном соку. Для таких случаев он специально держал у себя в землянке немного хорошей белой глины, заготовленной еще осенью. Лесной птиц весил, как хороший домашний гусь, поэтому мальчишка, честно отделив половину добытчику, все остальное постарался осилить за ужином, но как ни старался, за один раз у него ничего не получилось. Размер его аппетита явно не соответствовал его возможностям. Великовата оказалась даже половинка птички для детского желудка. Росомаха, кстати, так и не появилась и ему пришлось питаться здоровой и диетической пищей из лесной дичи еще четыре дня.

На пятый день наконец выбрался на охоту. Не то, чтобы он голодал, кладовая была полнехонька, но старался лишний раз не трогать свои запасы. Только изредка он отгребал в сторону кучу снега, которым каждый раз заваливал вход в погреб, чтобы достать грибов или ягод с орехами. На одном мясе может и можно было прожить, но растительная пища тоже нужна. Цинга ему не была нужна ни каком виде. Черт его знает, сколько времени продлится здесь зима и ему придется ждать появления зелени.

Но пока проблем с пропитанием не было. С местным изобилием лесной дичи трудно было остаться голодным. Зайцы и глухари с тетеревами исправно попадались в силки, а в мордушки, которые он, проломив лед поставил на речке, шла рыба. Не то, чтобы очень большая, но ему на ушицу или даже на жареху раз в неделю хватало. Много ли надо десяти-одиннадцатилетнему пацану, пусть он даже круглые сутки тренируется. По сути дела, ему, после того как он справил себе обновку, ему и делать-то больше нечего было, как изредка ходить на охоту да тренироваться.

От нечего делать он занялся рукоделием, изготовлением всяких безделушек из оленьего рога, но обуреваемый опасениями за свою жизнь все, что выходило из его рук имело какое-нибудь прикладное значение. Так сделал себе явару в виде амулета-дракона, украшенного примитивным узором, насколько хватило мастерства и владения ножом. Никто бы и не догадался, глядя на это изделие, что это не украшение, а своеобразное оружие. Ну висит на кожаном ремешке у мальчишки на шее какой-то оберег, ведь это еще надо догадаться, что этой резной костяной палочкой можно ткнуть человека куда-нибудь, например, в глаз, висок или даже просто в мышцу. Вырезал себе несколько костяных наконечников для стрел и даже из одного длинного рогового отростка сделал наконечник для копья.

А потом настал момент, когда оказалось, что делать ну совершенно нечего. Первое время спасали тренировки, когда, окончив одну, он, не зная, чем себя занять, принимался за следующую. Но нельзя заниматься вечно одним и тем же вечно и его мозг, привыкший к большим объемам информации и решению сразу нескольких дел одномоментной, забуксовал. Ему просто нечем было себя занять.

Особенно это стало понятно, когда однажды целых двенадцать дней шел обильный снегопад и крутила свою карусель поднявшаяся метель. Сидеть взаперти почти две недели оказалось еще тем испытанием. Хорошо еще, что у него был уже подобный опыт еще с армии, когда его сажали на губу. По причине того, что он не терпел издевательств над собой ни в какой форме, малейшее принуждение не по уставу выливалось в жестокие драки, его после второго избиения сослуживцев с применением всяких подручных средств типа «сапог армейский, кирзовый», «солдатский табурет» или даже обыкновенного вафельного полотенца, место его было только в «одиночке». Вообще-то в начале он попал в общую камеру, но там он сцепился с дедами из другой части и его, как зачинщика и человека склонного к буйству, пересадили в одиночную камеру. Он потом еще три раза попадал на губу, один раз даже на десять суток, выше которой уже был только дисбат, но видно начальству не хотелось ЧП в части и его попросту законопатили на десять суток и опять же в «одиночку». Провести десять суток в бетонной коробке размером три на два метра оказалось нелегким испытанием. Днем разрешалось ставить на центр камеры табуретку, которую нельзя было сдвигать с места. Можно было сидеть, можно было стоять и ходить вокруг, но нельзя было на нее вставать и спать. Если правило нарушалось, то в окованную железом дверь бухал солдатский сапог и в глазок просовывалось дуло автомата. Совсем уж отмороженным он не был и понимал, когда следовало отступить, да и жить хотелось, а караульные вполне могли и пристрелить его при «попытке к бегству». Им за образцовое несение службы полагался отпуск. Конечно не все «красначи» были такими уж душегубами, но проверять не хотелось. Недаром комендант губы, когда приходил свежий призыв, специально ходил по частям и выбирал себе на службу контингент из самых диких горцев или азиатов и желательно плохо говорящих на русском языке. Так, что и поговорить было не с кем. На ночь табуретка убиралась и вместо нее выдавалось две склоченных вместе доски, так называемый «самолет» и старая шинель, если дело происходило зимой, используя которые ему надлежало спать.

Его нынешнее снежное сидение мало чем отличалось от содержания в той камере. Разве что никто не пинал ногой в дверь подкованным сапогом и спать можно было сколько хочешь, но зато не было вокруг и шумов, говорящих о том, что рядом есть жизнь. Только натужно скрипели деревья принимая на свои плечи давящий груз непрекращающегося снегопада. Через пять дней заточенья он во весь голос орал песни, уже не боясь, что привлечет чье-нибудь внимание. Ему казалось, что во всем мире есть только он и снежное безмолвие за занесенной снегом дверцей. Он перепел все, что помнил и о чем имел только смутные воспоминания, своими словами восполняя давно забытые строки, вслух пересказал несколько книг и лишний раз убедился, что память у него хорошая, но когда сам себе стал рассказывать анекдоты и сам же над ними смеяться, понял, что пора что-то менять.

Он стал чистить снег от входа в землянку до отхожего места, которое определил для себя в десяти метрах от своего жилища. Отходить дальше он не решался, помня всякие слухи о том, как люди замерзали насмерть, потерявшись в двух шагах от жилища и не в силах его найти. В такой снегопад это было бы неудивительно. Правда сама зима была на удивление теплой. Мороз был градусов десять-пятнадцать, но при тихой и снежной погоде совсем не ощущался. Он сам понимал всю бесполезность такой работы, когда очищенную от снега тропку к утру опять заваливало снегом, да так, что и следов н оставалось от его прежних усилий. Но это имело хоть какой-то смысл, и он каждый день упорно выбирался наружи и разбрасывал в стороны снег.

В один из таких выходов к нему в гости опять пришла старая знакомая. Когда он, спустя полчаса тряски дверью, чтобы освободить ее от навалившего снаружи снега, выбрался наконец наружу, запыхавшийся от вполне ожидаемого, но от этого не ставшего милым труда, первым кого он встретил была росомаха. И потом он хоть кому мог поклясться, что ее морда в тот момент выражала ехидство и насмешку. Весь злой от долгого сидения в снежном плену, от окружающего белого безмолвия и сопутствующей этому тоски, он вызверился на первое же живое существо, встретившееся ему, в то же время радуясь, что можно хоть кому-то высказать все, что копилось в нем долгими зимними вечерами.

— Что радуешься, морда ты звериная?! Ты, блин! Где-то гуляешь, а я тут как пень сижу и ни с места! Иди, гуляй дальше… — от какого-то детского чувства обиды ему не хватало слов и он, не зная, что еще сказать от избытка чувств ухватил в охапку снега, сколько смог загрести, и швырнул ее в росомаху. Та одним слитным движением отскочила в сторону и недоуменно и с интересом уставилась на этого странного мелкого двуногого. А странный двуногий разбушевался. В досаде, что не смог в нее попасть, он хватал новые и новые порции пушистого невесомого снега и швырял в нее с невнятными криками. Вреда он причинить никак не мог и ей было непонятны все эти телодвижения, но потом до нее дошло: с ней играют! Она игриво закрутилась вокруг мальчишки, поднимая широкими лапами снежную взвесь, пару раз кувыркнулась, а затем припала к земле, как бы приглашая его нападать. Мальчишка не заставил себя ждать и с воплями бросился на нее. Росомаха не казалась такой уж большой, хотя была крупнее своих земных собратьев, и с первого взгляда показалось, что он быстро с ней справится. Во всяком случае, даже несмотря на свой детский возраст, он был килограмм на пять тяжелее зверя и прошлое дзюдоиста и постоянные тренировки давало ему хоть какое-то преимущество. Это он так думал. Но первое же соприкосновение доказало всю глубину его заблуждений. Из-за некоторой косолапости и пушистого меха она производила впечатление плюшевой игрушки, мягкой и податливой, но под шикарной шубой оказались стальные мускулы и гибкое жилистое тело. Она легко увернулась из его рук и легонько куснула его за плечо. Он бросил ей в морду снега и пока она смешно отфыркивалась все-таки умудрился обхватить ее руками. С таким же успехом он мог обхватить кусок бревна, такое же твердое и неподатливое. Вместе они катались в глубоком снегу, поднимая своей возней облака снежной пыли. Накатила вдруг безудержная веселая храбрость и мальчишка, позабыв, что имеет дело с опасным лесным хищником, чья свирепость у северных народов Земли вызывала мистическое чувство, без всякого страха хватал зверюгу за морду, хвост, за все, что попадало под руку, стараясь оказаться сверху. Потом он и сам не помнил, что орал высоким мальчишеским голосом, но в голосе его был восторг и радость, что наконец он не один в этом сказочном лесу. В какой-то момент его рука оказалась в пасти росомахи, она сжала свои страшные клыки и тут до него вдруг дошло, с кем он затеял эти дурацкие игры. Стоило ей посильнее сжать свои челюсти и от его такой тонкой и хрупкой кисти останется только одно воспоминание. О силе укуса росомахи он и раньше читал, и видел воочию в ее схватке с волками. Страх запоздало коснулся разума, но мальчишка тут же отбросил его прочь.

— Эй! Чего шалишь? А ну отпусти. — он старался говорить спокойно, не показывая страха и у него получалось. Он не стал ворочать кистью руки, попавшей в пасть росомахи, чтобы не провоцировать ее рефлексы, а деловито подсунул в пасть вторую руку и стал раздвигать мощные челюсти. — Ну, ну, не балуй, ишь надумала чего. Зубки-то разожми, вот так…

Видя его реакцию, росомаха сама разжала челюсти и тут же облизала руку, а затем оскалила клыки в веселой ухмылке. Во всяком случае у него сложилось такое впечатление. Он еще полежал в снегу, отдыхая, в то время как зверь наворачивал вокруг его лежащей тушки круги. Видно не наигралась. И вообще она напоминала ему капельку ртути, ни на миг, не оставаясь без движения, но он-то не был лесным зверем и, хотя он считал себя уже достаточно тренированным, но должен был признать, что в сравнении с росомахой был если не на десятых, то на вторых ролях точно. Впрочем, мальчишка не комплексовал по этому поводу, как говорится — каждому свое, росомаха немного развлеклась, а он отошел от обуревавшей его в последнее время тоски. Хоть она и зверь бессловесный, но все-таки — живое существо и он почувствовал, что все его мрачное настроение улетучилось, как будто его и не было. В благодарность он вытащил из землянки кусок мяса и бросил его зверюге, правда не забыв отрезать от него и для себя внушительный шмат примерно на килограмм весом. Кусок был достаточно большим, поэтому хватило на обоих. Еще бы, это был его недельный запас, который он раз в неделю пополнял, залезая в погреб. Каждый день нырять в погреб, перекидывая при этом массу снега, да еще демаскируя свое хранилище, он считал ненужным и даже вредным делом. У него оставался еще небольшой запас мороженного мяса, но потом придется переходить на копченую кабанятину, но хомяк в его душе оказался хищником пострашнее росомахи и потребовал не трогать запасы, а идти на охоту.

На охоту он отправился на следующий день, прямо с утра и хорошо подготовившись. Все-таки он долгое время не выходил в дальние походы. Взял с собой и новые стрелы с наконечниками из оленьих рогов, теперь он мог рассчитывать и на дичь, покрупнее зайцев и глухарей. Увязалась за ним и росомаха, видимо подумав, что это какое-то новое развлечение. Она вообще оказалась довольно игривым существом, всегда готовым покувыркаться в снегу. Ну с такой шубой это было неудивительно. А судя по еще не стершимся белоснежным клыкам, она была довольно молода, что объясняло ее некоторую доверчивость и склонность к легкомыслию в обращении с мальчишкой. Его это больше чем устраивало. Он и так подумывал в дни своего заточения заиметь какую-нибудь живность, на вроде собаки. А чем росомаха хуже?

Большой добычи им не попалось. В начале росомаха спугнула из-под ели крупного зайца, за которым сама же и погналась. Но мальчишка не был в обиде. Пока она, преследуя зайца, скрылась между деревьев, он, пройдя совсем немного и выйдя на небольшую поляну, поднял из сугроба стаю фазанов голов в семь. Ленивые птицы не улетали далеко и пролетев шагов двадцать-тридцать опять плюхались и зарывались в снег. Может так они скрывались от преследования, но такая манера прятаться от опасности была мальчишке на руку. Он просто по хорошо видным следам определял, где нырнул и притаился фазан, подходил шагов на десять, держа лук наготове, и спугивал птицу, швырнув туда палку. Заполошно взлетавшего фазана бил стрелой влет, на это его мастерства уже хватало. Конечно и мазал безбожно, но глупая птица даже не старалась отлететь подальше, а отлетев на небольшое расстояние тут же пряталась в ближайшем сугробе. Неизвестно помогала ли такая тактика при встрече с другими охотниками за фазаньим мясом, но для маленького двуногого хищника она оказалась очень удобной в качестве добычи. Добыл таким образом двух самочек и красавца самца килограмма на три. Посчитав, что этого ему хватит, прицепил добычу к поясу и направился по направлению к землянке. Пока ощипывал и готовил одну тушку появилась довольная и судя по всему сытая росомаха. Все равно кинул ей одну птичку, самую маленькую из имеющихся.

Появление в его жизни росомахи немного скрасили его однообразное существованье. Частенько они совместно охотились, научившись понимать друг друга без слов. Она выгоняла на него дичь, а он из засады поражал ее стрелой или копьем, в зависимости от животного. Один раз они даже умудрились таким образом добыть молодого лося, которого по-братски поделили. Будь он один, то мальчишка даже и не рыпнулся бы при виде высокой туши за полтонны весом. Будучи в той жизни крутым бизнесменом, он пару раз выезжал на охоту на лося, которую устраивали ему деловые партнеры и знал, насколько опасен этот зверь. Взрослый матерый самец может в легкую отбиться от стаи волков, а удар копытом проломить самый крепкий череп. Этот сохатый хоть и был молод, если судить по рогам, но мальчишка не сомневался, что получить от него копытом будет все равно что кувалдой. Но росомаха, ничуть не смущаясь размерами добычи и не испугавшись ни копыт, ни развесистых рогов с метр размахом, закрутила, завертела вокруг опешившего от такой наглости лося карусель, без труда уворачиваясь от страшных в своей смертоносности копыт, а потом в какой-то миг изловчилась и вцепилась сохатому в нос. Тот сразу же замер то ли от боли, то ли от растерянности, не зная, что делать с этим маленьким по сравнению с ним, но таким назойливым животным. Тут уж мальчишка не растерялся. Вначале он подранил сохатого копьем в бок, когда тот ошалевший от бешенного напора росомахи, закрутился на месте, стараясь передними копытами достать врага и поэтому сразу не заметил мальчишку, появившегося из кустов, а затем уже росомаха вцепилась и повисла на груди лося, вгрызаясь в глотку. Тут уже сам богов велел несколько раз добавить копьем в грудь, стараясь достать до сердца. Так вместе и добили бычка. Мальчишка взял себе одну ляжку и шкуру с рогами, все остальное досталось прожорливой росомахе, которая никак не хотела уходить от добычи и осталась жить возле туши. Мальчишка оставил ее со спокойной совестью. Не завидовал он тем, кто попытается отобрать у нее ее добычу, будь это хоть медведь или тигр. Про волков или других хищников помельче он даже не думал. Ее наглость и свирепость недаром вошли в поговорку у северных народов. Во всяком не ему было учить росомаху жизни в тайне, сама знает на что идет. Тем более, что частенько она пропадала на неделю другую, исчезая по каким-то своим делам, а потом как ни в чем не бывала опять появлялась в его жизни, частенько принося с собой какую-нибудь нетяжелую добычу.

Однажды он решил проверить, куда она ходит и пошел за ней. Хорошо еще, что он подготовился к дальней дороге. Росомаха вперевалку размашисто бежала вперед, не обращая внимания на спутника. Мальчишка выдохся где-то на пятом километре и со злостью сплюнув, просто пошел по следу, бросив попытки идти с ней вровень. Он не шел точно по ее следам, когда пару раз пройдя по ясно видимым на целине отпечаткам широких когтистых лап опять вернулся к той же точке, откуда начал путь, а просто шел, сохраняя общее направление. Он злился на это глупое животное, которое накручивало непонятные петли, но при этом упорно шло в каком-то одному ему известном направлении. На третий день до него дошло, что росомаха просто обходила свои владения, как рачительный хозяин, проверяя все ли в порядке на подвластных ей территориях, а это он, глупый городской мальчишка, поперся за зверем на прогулку, в то время, когда росомаха была занята важным для нее делом. Когда до него это дошло, он перестал обижаться на то, что она фактически не обращает на него внимания, а занялся дорогой, стараясь просто выдержать направление.

Не спеша он шагал по зимнему лесу, любуясь невероятно красивыми картинами, которые мороз щедро рассыпал на его пути. Вечерами он не торопясь разжигал очередную нодью и готовил ужин из подстреленной по дороге дичи. Иногда его навещала росомаха и тогда он делился с ней ужином, а иногда она сама притаскивала что-нибудь на зубок. И поужинав, долгими зимними вечерами зверь и человеческий детеныш сидели и, жмурясь от идущего волнами тепла, смотрели на стреляющее искрами весело пляшущее пламя. Так к нему медленно, но верно приходило понимание этого мира, в который он практически пришел с войной, заранее готовым к враждебным действиям и ко всяким неприятностям, а надо было просто принять его таким, какой он есть, со всеми его неприятностями и вот с такими мгновениями счастья. Он сам не замечал, как в нем тихо и мирно умирает тот старый циничный мизантроп, который до этого руководил его жизнью. Зато рождается другой, хоть и отягощенный опытом уже прожитый жизни, но юный, несмотря на всю парадоксальность этого утверждения, обновленный характер живого и любопытного мальчишки.

К концу этого двухнедельного путешествия в землянку вернулся совсем другой человек, по-новому воспринимающий этот мир и себя в этом мире, и он был благодарен за это росомахе, которая даже не подозревала о своей заслуге и все так же деловито шныряла по окрестностям в беспрестанных поисках добычи. Она-то с рождения жила в мире и согласии со всем, что составляло ее жизнь в этих таежных дебрях. Оказывается, надо было просто принимать этот мир таким, какой он есть, а не видеть в нем заранее врага, которого надо непременно победить. Он перестал убиваться по поводу своего положения и только с улыбкой говорил себе, когда несколько дней подряд беспрерывно шел снег или не везло в охоте и наступали полуголодные дни, старую, еще с Земли, поговорку: «Все пройдет, пройдет и это». Это не означало, что он вдруг стал этаким всепрощенцем, скорее он стал философом и все плохое стал воспринимать через призму спокойствия и даже где-то с юмором. Он по-прежнему радовался ясному морозному утру, радовался росомахе в ее очередное посещение после долгого похода и весело кувыркался с ней в снегу и не огорчался, когда силки оказывались пустыми. Просто он принял этот мир и мир принял его.

Так и прошла зима и мальчишка сам не заметил, как постепенно и вроде незаметно подошла весна. Вначале снег стал более плотным и влажным, потом по утрам пропали заморозки, постепенно пропала снежная шуба у деревьев и сугробы стали проседать и по утрам стали покрываться тонкой ледяной корочкой. А потом пропала росомаха. Ушла в очередной обход территории и не вернулась. Обычно она исчезала максимум недели на три, а тут прошло уже дней тридцать, а ее все не было, но он надеялся, что все с ней будет хорошо. Ему было трудно представить, что кто-то или что-то может ее остановить, если она захочет увидеть своего друга. Скорее всего, у нее появились какие-то дела, от которых она не может отказаться. Он не мог даже подумать, что кто-то может встать на пути свирепого и бесстрашного хищника и поэтому не сильно беспокоился. Мало ли дел у лесного зверя, когда вокруг творится такое. А творилось что-то невероятное и захватывающее дух. Лес вдруг очнулся от зимней спячки и как какой-то великан, который просыпаясь от крепкого сна издает различные звуки, так и он вдруг разразился треском лопавшегося льда на речке, звоном многочисленных ручьев, скрипом оттаивающих деревьев и птичьим гомоном. За какие-то две недели тайга вдруг преобразилась. Все вокруг оживало, бегало, пищало и орало. За каких-то десять дней снег растаял без следа впитавшись в землю, жадно поглощавшую животворную влагу и почти сразу ответившую молодой нежной порослью. Деревья казалось гудели от распиравших их стволы соков и тоже со скоростью одевались в светло-зеленые наряды. А тут еще добавили праздника веселые весенние дожди, которые казалось смывали весь негатив голодных зимних месяцев. Приход весны оказался буйным и размашистым.

На это время мальчишка спрятался в землянке, подъедая все свои зимние припасы, перетащив их в свое жилище. Благо, что оставалось в погребке совсем ничего. Единственное, что он сделал по хозяйству, то это углубил освободившийся погреб и сходил на речку. Казавшаяся летом тихая и смирная таежная речка была непохожей сама на себе. Разлившись в раза три шире себя обыкновенной, она превратилась в грозно рычащий поток воды, смешанный с грязью и всяким мусором, скопившимся за долгую зиму. Она несла все то, что до поры до времени было спрятано под снегом и сейчас ворчливо ворочала гнилыми ветками, прошлогодними листьями, изредка попадавшейся падалью и даже небольшими бревнами и валунами. Берега ее были загромождены кусками льда, все-таки по ночам было еще достаточно холодно, в тенистых местах еще встречался снег и лед не спешил таять. Он-то и был нужен мальчишке, который решил не терять удобного случая и соорудить себе ледник. Каждый кусок льда надо было обмыть в проточной воде, на своих санках отвезти к яме, уложить каждый кусок на дно, засыпать все это тонким слоем песка, а потом еще и перекрыть сухими ветками, желательно в несколько слоев. Хорошо еще, что речка обеспечила и бревнышками на любой вкус и размер. Потрудиться пришлось конкретно, надо было успеть пока лед не растаял под лучами солнца, которое с каждым днем становилось все жарче. Ледник получился на славу, а он окончательно засел в свое избушке, пережидая бурное время, выходя только по естественным надобностям и за березовым соком, для сбора которого еще зимой приготовил берестяные фляжки, сшитые еловыми корнями и обмазанные сосновой смолой. Вид у них был откровенно тяп-ляпистый, но влагу держали хорошо, а большего ему и не надо было.

Со временем зима окончательно уступила бурному напору весны, речка вошла в свои берега, а лес оделся в буйно играющую всеми оттенками зеленого листву. Казалось, что все обитатели леса повылазили из своих нор, берлог и логовищ и спешили откормиться на молодых травах Мальчишка тоже не терял времени даром и постоянно выходил в короткие однодневные походы, набирая еще нежные ростки одуванчика, крапивы, мясистой корейской травы, названия которой он не помнил, грибов и прочей растительности. После нескольких месяцев мясной диеты трава шла на «ура» и, пока она не набрала сил и не стала жесткой и несъедобной, надо было поторопиться. И он, не замечая времени, делал заготовки уже на следующий год, так как понял, что как бы он не любил мясо, но даже ему трудно изо дня в день питаться одними шашлыками. Занятый хозяйственными хлопотами, он уже позабыл о всех своих опасениях и страхах. Люди казались ему чем-то далеким и несбыточным, и он как-то уже свыкся с мыслью, что он один и даже стал считать это вполне естественным явлением.

Неизвестно, сколько еще времени пребывал бы в маленьком мирке своего одиночества, если бы цивилизация, образно говоря, сама не постучалась в его двери. Да и цивилизация то была? В тот знаменательный день он пошел проверить свои ловушки. Пройдя километров пять вышел к знакомой речке и пошел вдоль берега, внимательно оглядываясь. Все-таки вода рядом и мало ли кого могло принести на водопой. И тут на узкой песчаной полосе, он увидел четко отпечатавшийся человеческий след. Речка в этом месте сужалась и при желании взрослый человек мог вполне ее перепрыгнуть. На какой-то миг сердце замерло, а потом застучало с удвоенной силой. «Ну вот и люди» — мелькнула мысль. — «Что там подумал Робинзон Крузо, когда после стольких лет одиночества увидел человеческий след? Кажется, он испугался. Вот и мы не будем бросаться на шею первому попавшемуся аборигену». Немного обеспокоенный, огляделся вокруг. Лес вокруг спокойно шумел листвой. Иногда прорывался птичий пересвист, но ничего тревожного не ощущалось.

В этом месте лесная речка, и так-то не очень полноводная, сужалась и являлась естественным местом для того, кто хотел бы перейти речку, не замочив ног. Видно путник перепрыгнул через неширокий водный поток и попал прямо на прибрежный песок. В ямке следа уже скопилась вода, значит неизвестный ходок прошел здесь достаточно давно. Сам след был довольно бесформенным, видно нога была обута во что-то вроде мокасина, и достаточно большим, чтобы понять, что это был взрослый человек. Следующие следы уже скрывались в густой траве. И куда это он шел и откуда? Вот пойдешь по следу и уведет он тебя в какую-нибудь даль несусветную, куда охотник ушел на охоту и будешь как дурак метаться за ним, пока он не пойдет обратно. Или, если шел уже обратно, то приведет к жилищу, но, когда это будет, тоже неизвестно. Да и он не Дерсу Узала и сильно сомневался, что сможет пройти по следу не потеряв его. Конечно жизнь в лесу его многому научила и еще больше заставила вспомнить, например, как подкрадываться к дичи или ставить силки и ловушки, но читать следы как открытую книгу… Все, что мог он из своих знаний уже выжал и не думал, что сможет сделать больше.

Поэтому не стал лишний раз ворошить судьбу, а просто, отойдя в сторону от места переправы, но, чтобы она оставалась на виду, уселся в кустах, чтобы хорошенько все обдумать. Все, что он смог определить по отпечатку следа, это то, что, судя по размерам, прошел взрослый мужчина, если тут конечно не бродят женщины с размером ноги этак сорок пятым. Обут в мягкую обувь без каблуков. На большее его познаний следопыта не хватило. Слишком мало он знал о местной жизни, чтобы делать какие-то выводы. Ну разве, что он еще понял, это то, что человек знал куда шел. След был четкий, уверенный, прямой. Без поворотов, вихляний и остановок, свойственных заблудившемуся. Значит шел домой или в место, которое хорошо знал. И что с этим делать? В последнее время в череде тренировок и повседневных дел он как-то забыл, что в этом мире тоже живут люди и рано или поздно могут ему повстречаться. Он привык, что он один и не задумывался о встрече с себе подобными и даже не представлял, как ему себя вести и что говорить, если подобное случится. Но вот случилось, и он растерялся. Наверно с час сидел в кустах, на всякий случай спрятавшись получше, и раздумывая о том, что делать дальше. Ничего не добившись, кроме мурашек в отсидевших ногах, он в конце концов плюнув на все, решил, что проблемы будет решать по мере их поступления. Тайга большая и встретятся ли они еще раз — это бабушка надвое сказала.

Так и прошел день. Но точило его смутное беспокойство, и как не старался он выкинуть из головы дневное событие, но нет-нет, а вспоминался этот загадочный след. То ли беспокойный характер тому виной, то ли еще что, но даже ночью ему приснился этот бесформенный отпечаток. И этот отпечаток чужой подошвы рос, заполняя собой все пространство и начинал давить на него, невыносимой тяжестью, придавливая к земле и мешая дышать. Проснулся он среди ночи, задыхаясь и весь мокрый от пота. Сердце глухо колотилось в груди, а дыхание было таким тяжелым, словно он пробежал немеряное количество километров. Постепенно отдышался, но сон убежал напрочь. «Это чтож я впечатлительный такой, — подумал он. — Одиночество так влияет что ли? Вроде раньше такого не бывало. Или забыл, что значит быть молодым? Всего лишь след взрослого мужика, и пацан уже в панике — маленький и беззащитный, ну почти беззащитный, пацан. И что же это, если не страх?» Он прислушался к себе. Нет, страха не ощущалось. А то, что принял за страх — было лихорадочное возбуждение. Все-таки он в чужом мире и если с природой он уже вполне сжился, то как его встретит разумное население, ведь рано или поздно, но ему придется с ним встретиться? Насколько оно разумное? Что ему про него было известно? То, что умеют лепить глиняные миски и знают такую вещь, как ткань? Что это дает? Не получится ли так, что, выбежав с радостным криком к братьям по разуму, попадет прямо на праздничный стол в качестве главного блюда? Хотя, это он конечно перегибает палку, но наткнуться на нож вполне возможно. Даже в его родном цивилизованном мире такое вполне реально, а что же говорить про средневековье? Нет, в конце концов он же на самом деле не десятилетний пацан, чтоб кидаться на шею первому встречному гуманоиду, радостно раскрыв объятия. Или все-таки пацан, в всяком случае внешне? Он все еще иногда забывал про свой теперешний вид. А это значит, что он покажется легкой добычей для любого, кто захочет с ним разобраться по местным понятиям. Быть рабом или даже убитым совсем не хотелось. Так что в начале следует узнать, как можно больше, прежде, чем решится на встречу. Но осторожно. Тем более, зная себя, он предчувствовал, что снедающее любопытство просто не даст ему спокойно жить. Его прямо-таки пожирал зуд исследователя и подгонял как можно скорее разобраться с загадочным следом. Промаявшись почти полночи, он решил на следующий день еще раз сходить на место находки. Нет, идти по следу он не собирался, но подежурить некоторое время на месте находки было нужно, а там может еще что-нибудь в голову придет. После такого половинчатого решения так беспокоящего его вопроса, он наконец успокоился и заснул спокойно.

С утра пораньше он снарядился, как в дальний поход. Зимнюю парку он уже давно пересыпал мятой и скрутив в тюк, сложил под нары. Слишком уж жарко стало в ней ходить. Поэтому одел свою одежду из холстины и сверху легкий кожушок из волчьей шкуры. Подвесил к поясу, сплетенному из кожаных ремешков, ножны с остро наточенным ножом, взял с собой лук с пятью стрелами, больше у него не было, да и не нужно было, и прихватил две крепкие палки из чертова дерева сантиметров по семьдесят длиной, которые от постоянных занятий были отполированы его руками до блеска. Не забыл и свои тренировочные метательные ножи или скорее колышки, сделанные из того же чертова дерева. Толку от них он не ждал, но на всякий случай прихватил. Загрузил в сшитую из лосиной шкуры сумку кремень, без которого вообще никогда не выходил из дома, вяленую рыбу и две тушки рябчиков, запеченных накануне на углях. Вместо воды взял березового сока в продолговатом бурдюке, сделанном из шкуры, снятой чулком, с ноги того же лося. Помещалось там литра два, но даже если бы сок и кончился, на этот случай он не переживал. Хорошо изучив окрестности своего жилища, он знал где протекает речка и где бьют таежные ключи. В течение трех-четырех часов он мог дойти до любого из них. Плотно прикрыл дверцу в свою нору, добавочно замаскировав ее папоротником, и решительно отправился в путь.

До знакомого места добирался не торопясь, внимательно вслушиваясь и оглядываясь по сторонам. Поэтому на дорогу ушло немало времени, но он не торопился. В метрах пятидесяти от цели своего пути он остановился и еще раз внимательно огляделся. Тихонько шелестела листва и щебетали лесные пичужки. Обстановка вокруг просто навевала спокойствие и чувство безопасности. Он приглядел пару мест для наблюдения, расположенных в густых кустах лещины и в одном из них организовал себе лежку. Место было хорошо укрыто и даже не понадобилось дополнительной маскировки. Только выщипал немного листочков в кустах в виде узкой и длинной амбразуры, расположенной горизонтально. И только, когда наблюдательный пункт был готов, расположился поудобнее и устроил себе поздний завтрак. Неизвестно сколько придется ждать, и пока все тихо и спокойно, следовало побеспокоиться о собственном желудке. Весь богатый опыт из прошлой жизни говорил ему, что засада — дело такое, долгое и непредсказуемое. Придирчиво оглядел свое сегодняшнее меню. Выбор для человека, меню которого только недавно составляли одни грибы и щавелем с одуванчиками, ну соскучился он за зиму по растительной пище, был богатый — рыба или дичь. После недолгого колебания в жертву утреннему обжорству был принесен один из рябчиков.

Он настроился на долгое ожидание и с беспокойством думал о том, как и где будет добывать пропитание на третий день, когда его сухой паек придет к концу, и при этом как бы не наткнуться на нежелательных посетителей. Но все его страхи оказались беспочвенными, так как уже на следующий день, ближе к полудню, увидел того, кого так сильно ждал и к его изумлению визитеров оказалось гораздо больше одного. Он-то, увидев один след, соответственно ожидал увидеть одного человека, а жизнь преподнесла ему урок, что не стоит делать поспешных выводов только из одного факта.

Он насчитал четырнадцать немытых заросших рож. Толпа особей мужского пола ломилась через лес с таким шумом, что об их прибытии он узнал задолго до того, как увидел первого живого человека в этом мире. Что он мог про них сказать, бомжи они и в Африке бомжи, хорошо хоть, что внешне выглядел как обыкновенные мужики явно неухоженного вида, хотя некоторый налет цивилизации присутствовал. Не негры или, не дай бог, какие-нибудь орки с эльфами, что уже радовало. Легче будет в будущем найти общий язык. Хотя, глядя на них, мальчишка сомневался, что ему вообще захочется иметь с ними какие-нибудь дела. Бородатые грязные рожи. Одеты в такие же как у него холщовые штаны и рубахи разной степени потертости и поношести. Кое-кто накинул на плечи старые вытертые меховые безрукавки без пуговиц. Обувь самая различная, от какого-то подобия лаптей до высоких сапог и у всех головные уборы, похожие на простые колпаки из той же холстины или шапки из кожи. И все были вооружены. Впрочем, назвать все эти дубинки и примитивные копья, которые представляли из себя просто заточенные и обожженные на костре колья, оружием у него не повернулся бы язык. Можно было подумать, что он вообще попал в каменный век, если бы в боевые части дубинок не были вбиты грубые железные штыри, а некоторые из копий не блестели металлическими наконечниками, даже на вид плохо откованными из дрянного железа. Только у двоих из всей банды, а то, что это банда, а не просто толпа любителей погулять по лесу, сомнений у мальчишки не вызывало, имелось что-то наподобие то ли очень больших ножей, то ли коротких, сантиметров по шестьдесят, мечей. Все были подпоясаны кушаками или поясами, за которых были заткнуты простые берестяные ножны, из которых торчали невзрачные деревянные рукоятки ножей, а у троих были заткнуты за пояс топорики наподобие томагавков, но с более широким лезвием. И лишь у одного, здоровенного, заросшего черной бородой по самые глаза, мужика висели на поясе ножны из тисненной кожи и из них торчала рукоять какого-то холодного оружия, сделанная из какой-то кости. То ли кинжал, то ли еще что-то, но явно вещь статусная, подороже, чем у других.

«Видимо, атаман всего этого лесного воинства любителей природы, — подумал он, — а нож, это показатель. Вон и рубаха на нем хоть и из холста, но крашенная в красный цвет.»

Увидев, как подойдя к речке, бородач властно поднял руку, и вся толпа послушно остановилась, мальчишка в этом убедился: «Точно главарь. И кто же такие будете, ребятки? Чьи вы, хлопцы, будете?»

Пока банда, а по-другому у него язык не поворачивался их назвать, располагалась на берегу речки, он, внимательно в них вглядываясь, анализировал свои впечатления. Не соврал горбоносый, судя по внешнему виду и оружию этих вояк, на дворе точно раннее средневековье. Сами мужики — явно непрофессиональные военные, а простые романтики большой дороги. Ни строя, хоть какого-нибудь, ни оружия нормального, ни доспехов достойных. А уж про дисциплину и говорить нечего. Даже учитывая, что попал он куда-то в средние века, то все равно не представлял себе так плохо снаряженную и вооруженную строевую часть. Впрочем, он не считал себя великим знатоком по средним векам, тем более чужого мира, поэтому решил подождать и посмотреть.

Тем временем толпа непонятных мужиков вольготно расположилась на бережке и устроила перекус. Судя по всему, ели жаренное на костре мясо, приготовленное ранее, что-то похожее на хлеб и естественно зелень, начало лета все-таки. Увидев в руках атамана большую, темно-серую с коричневым оттенком ноздреватую ковригу, мальчишка сглотнул слюну. Хлеба в этом мире ему еще пробовать не доводилось. А хотелось. Он еще раз сглотнул набежавшую слюну. Ничего, все еще впереди. Люди в этом мире есть и века, судя по вооружению банды, очень даже «средние». Еще бы язык понять. Слишком далеко от них он расположился, перестраховался, и если до него что-то и доносилось, то только отельные фразы, которые у него никак не получалось идентифицировать. Но он не переживал, все еще впереди. Тем более первый контакт есть. Правда односторонний, но он не собирался кричать о себе на всю тайгу, не зная, чего ожидать от незнакомцев. Тем более, глядя на их разбойничьи рожи.

А «разбойничьи рожи» покончили с обедом и не торопясь, по-прежнему толпой, переправились через не глубокую речку. Ну да, это ему тут по пояс, а этим едва по колено будет, только некоторые сняли сапоги и лапти. Перейдя брод, толпа направилась дальше по своим делам, а он, переждав некоторое время, выбрался из кустов и подошел к месту кратковременной стоянки. Быстрый осмотр стоянки много информации не принес. Видно мужики попались бедноватые и не перегруженные личным имуществом. Нашлось только куча обглоданных костей, которые на какое-то мгновение напрягли его, но нет, подозрения оказались беспочвенными и кости были не человечьи. Еще валялась партия изношенных лаптей. Видно кто-то сменил обувь. Лапти выглядели точно так же, как у его, давно уже сношенные и оставленные в прошлом, только размером побольше. Сам он их давно уже не носил, заменив на примитивные поршни из кое как выделанных заячьих шкурок. Вот и все. Но некоторые его подозрения они все же развеяли. Осталось только выяснить, куда и зачем же все-таки это общество любителей дикой природы направлялись. Зверь на такую большую толпу не нападет, сами они людей судя по всему не боялись, за отсутствием таковых, и поэтому шли без опаски, шумно и не таясь. Даже не выставили охранения. Поэтому ему было не трудно следовать за ними, приняв самые примитивные меры предосторожности, отстав метров на сто. Потерять их он не боялся, следов они оставляли множество, да и шумели так, что ориентироваться можно было только на слух.

Так они и шли до самого вечера. Ближе к вечеру, еще засветло, толпа остановилась на ночлег. Почему он так решил? Так человек пять пошли по дрова, а остальные стали рубить ветки, устраивая лежанки. Увидев, как разжигаются костры, он тоже решил основательно отдохнуть и отошел подальше. Лес уже стал для него, как родной дом, поэтому он не стал искать какое-нибудь хорошо укрытое убежище, а просто выбрал удобное развесистое дерево. Неподалеку нашелся таежный ключ с холодной родниковой водой. От души напился, поужинал остатками рябчиков и заночевал в кроне облюбованного дуба, привычно оборудовав из ветвей что-то вроде гамака.

Встал рано, когда еще робко и несмело защебетали первые утренние птахи. Утро выдалось росистым, что предвещало жаркий солнечный день. Поэтому, после недолгого раздумья, решил не торопиться, да и куда банде деться, всяко не каждому хочется переться по пояс в холодной росе. А найти их по следу — куда как проще. Благо след этот не нашел бы только полностью слепой и глухой, а он этим не страдал. Заблудиться он не боялся. Чувство направления у него было отменным, в чем успел убедиться, когда уходил на охоту или просто на обследование местности. Бывало пропадал вдали от своего жилища по трое-четверо суток, а то и больше и всегда возвращался обратно. Главное — внимательно отслеживать и запоминать приметы окружающей его местности, что у него после первого же месяца практики стало получаться автоматически.

Поэтому протер лицо утренней росой и пошел на охоту. Ничего, что роса еще не ушла и он сразу оказался мокрым по самые плечи. Это только первые пять минут неприятно и холодно, зато потом, словно утренний холодный душ, освежает и бодрит. Тем более рубаха он снял и, скатав в валик, одел на голову, соорудив подобие чалмы. Уже где-то через час ему удалось подстрелить из лука очередного рябчика. Тот подпустил охотника метров на пятнадцать. По-видимому, в этих глухих местах человек хоть и считался опасным хищником, но довольно редким и тем более никто не ожидал лука со стрелами. Поэтому местная дичь подпускала охотника довольно близко, а для мальчишки дистанции выстрела метров в двадцать вполне хватало. Осторожные улетали, едва его завидев, а тупые и глупые, уверенные в своей безопасности, подпускали чуть ли не вплотную. Наскоро ощипав птицу и выпотрошив, опалил остатки пуха на костре, а затем, натерев солью, зажарил на образовавшихся углях. Рябчик оказался из глупых, но вкусным. С найденной тут же черемшой завтрак получился достаточно съедобным и сытным. Конечно, не ресторан, но вполне достойно. При чем порция хоть и оказалась великовата, но он умял ее всю. Что поделаешь, молодой, даже скорее детский, растущий организм и активная жизнь на природе давали такой эффект, что есть ему хотелось всегда. За полчаса покончив с завтраком, он решил, что пора заняться и шайкой. А как еще назвать толпу заросших мужиков самого бандитского вида? Пока не доказано обратного, банда она и есть банда.

Роса уже ушла легким туманом, сменившись духотой, которая к обеду превратится в жаркое марево. Трава подсохла и стала издавать цветочный духмяный аромат, который на какое-то время будет забивать все запахи. Пора идти. Собрав снаряжение и надев рубаху, он легким шагом двинулся в сторону, где по всем его прикидкам находилась банда. Те уже снялись с места и ушли, видно намереваясь с утра по холодку пройти побольше. Так что, он не спеша обследовал покинутую стоянку, не нашел ничего нового и не спеша отправился вслед за ними. В поле видимости бандитов не появлялся. Ему вполне хватало оставшихся следов. Идти было скучно. Мужики были предсказуемы, как расписание движения немецких поездов. Шли и шли себе по прямой. Но внимательности и бдительности он не терял, что и помогло ему подстрелить зайца. Тот, видимо напуганный шумной толпой, затаился, переждал и затем, решив, что опасность удалилась, вылез на белый свет и нарвался на стрелу. Готовить зверушку он не стал. Просто, как носок, содрал шкурку, вытащил потроха, порубил тушку на куски, подсолил и, завернув в лопухи, положил в походную сумку. Как сложится день неизвестно и запас пищи не будет лишним. Затем вернулся к своим «баранам». Грязным и бородатым.

За то время, что он занимался зайцем, банда ушла далеко вперед. Поэтому ему пришлось поднажать, чтобы их догнать. Время близилось к полудню и солнце уже во всю начало припекать. Тут еще всякая таежная гнусь, от комаров до оводов. Одни нападали, когда он скрывался в тенистом сумраке под кронами деревьев, другие во время переходов через залитые солнцем лесные полянки. Как бы там не было, но время шло, и он думал, что вот-вот нагонит банду. Так далеко от своего жилища в эту сторону он еще не отходил. Места были совершенно незнакомыми. Поэтому небольшая речушка, или вернее ручей, оказалась для него приятным сюрпризом. Напиться холодной ключевой водой, что может быть приятнее в жаркий полуденный зной. Напившись, он на минутку присел послушать окружающий его лес. Щебетали птахи, где-то вдалеке стучал дятел, налетающий временами легкий ветерок шевелил кроны деревьев, создавая фон. В такие минуты ему казалось, что он на земле в своем далеком детстве. Если еще закрыть глаза и не видеть иногда попадавшиеся на глаза не привычные, не поземному высокие деревья с листьями-лопухами. Хотя за последнее он привык уже к незнакомому виду некоторый растений. Тем более то там, то здесь торчали вполне себе земные дубы и березы.

Он вслушался, что-то его насторожило. Нет, не показалось. Далекие, едва слышимые крики в той стороне, куда ушли бандиты. Это что же он пропустил, пока занимался добыванием хлеба насущного? Быстренько, легким бесшумным бегом стал перемещаться к месту источника криков. Когда шум уже был ясно различим, судя по громкости оставалось метров сто, он остановился и поискал глазами то, что ему было нужно. Высокое дерево росло неподалеку и взобраться на него совсем не составляло труда. Какому мальчишке не нравится лазить на деревья, а он в настоящее время уже совсем сжился со своим новым телом и вел себя соответственно и испытал настоящее удовольствие от своей ловкости, когда быстро и споро оказался на высоте. Обзор был не очень хорош, но ему повезло, что дерево, на которое он залез, оказалось возле самой то ли просеки, то ли дороги. Поэтому только несколько высоких кустов мешали смотреть вдоль свободного пространства, где в метрах пятидесяти впереди разворачивалась лесная драма. А там пять телег, загруженных под завязку, окружили его давние знакомцы. Дело видимо шло к концу. Разбойники, а по — другому он уже никак их назвать не мог, весело переговариваясь столпились у нагруженных возов. Немногочисленные защитники, человек десять не больше, уже не могли помешать этому, так как лежали мертвыми. То ли не ожидали они такой большой банды, то ли еще что. Да и были они судя по всему простыми мужиками, а никак не воинами и все их оружие составляли такие же подобия копий, как и у нападавших.

Только один еще стоял возле последней задней телеги, но и его дни были уже сочтены, потому что голова его была залита кровью, а правая рука была почти перерублена и висела только благодаря лоскуту недорубленной кожи, а сам он стоял, шатавшись и вряд ли что-то соображая. Вокруг него столпилась небольшая толпа бандитов во главе с атаманом. Главарь что-то спрашивал у раненого, издевательски кривя губы. Из-за расстояния мальчик ничего не мог расслышать, да и если бы и расслышал, то все равно не смог бы понять. Допрашиваемый молчал, только покачивался, смотря на атамана затуманенными от боли глазами, кажется, даже не понимая, чего от него хотят. И вдруг он плюнул прямо в лицо атаману вязкой кровавой слюной. Плевок попал точно в глаз, заставив атамана взреветь от ярости. Вытирая плевок левой рукой и что-то злобно рыча, он суетливо и нервно нащупывал другой рукой клинок на поясе. Блеснуло полоска железа и голова последнего защитника каравана откинулась назад, открывая всем жуткое подобие улыбки на взрезанном горле. Атаман рыча склонился над еще подрагивающим трупом и затем, наступив на него ногой, выпрямился и прокричал что-то гневное, указывая на зарубленного им мужика окровавленным мечом. Толпа одобрительно взревела, потрясая копьями и дубинками.

И тут раздался пронзительный женский крик. Из последней телеги двое разбойников выволокли бешено сопротивляющуюся женщину. Хохоча и ругаясь, они потащили ее к обочине с вполне понятной целью, причем их намерения, не особенно напрягаясь, можно было прочитать на их лицах. Потому, что, бросив ее на землю, один разбойник влепил ей пару тяжелых оплеух, отчего женщина притихла, сел на нее верхом и стал рвать на ней рубаху, а другой, радостно и похабно скалясь, стал развязывать веревочку на своих штанах. Вдруг тот, что играл роль наездника, вскрикнул, выпрямился на своей жертве и так же неестественно прямо повалился набок. Его живот с левой стороны тут же окрасился красным, а женщина, вырвавшись из-под него, рванула к кустам вдоль дороги. На какой-то миг все оцепенели от неожиданности. Но тут опомнился второй насильник и его дубинка, кинутая твердой рукой, настигла свою жертву, попав ей точно в голову. Женщина, даже не вскрикнув, как подкошенная упала. Кровь сразу же залила ей лицо. Разбойник подошел к ней, посмотрел на окровавленное лицо, носком ноги качнул безжизненно послушную голову влево-вправо и затем с чувством выругавшись, вытащил свой нож и не глядя ткнул куда-то в грудь. Женщина даже не шелохнулась. Разбойник, вздохнув, видимо сожалея об упущенных возможностях, еще раз ругнулся, огляделся, подобрал что-то похожее на кинжал, выпавший из руки женщины, и уже не оглядываясь пошел к основной толпе, которая, не смотря на происшедшее, во всю потрошила телеги. Только несколько человек насмешливо бросили пару фраз, на что разбойник только досадливо махнул рукой. Затем подошел к своему товарищу, который лежал на траве, скорчившись и зажав свою рану. Может он стонал, но из-за расстояния мальчишка ничего не слышал. Только увидел, как убийца склонился над ним, видимо разглядывая рану, что-то спросил, а затем махнул рукой. И без слов все было понятно. Больше никто внимания на издыхающего разбойника не обратил, да и подошедший, оставив его доходить самому, поспешил к телегам, которые увлеченно потрошили остальные.

— Блин! И здесь рэкетиры и бандиты. Осталось дождаться только оборотней в погонах и продажного губернатора. И что за существа такие — люди? В рай закинь и там найдут кучу дерьма и в ней жить будут. — покачал головой мальчик.

Чувствовалось, что грабеж для банды — дело привычное. Они быстро и споро перегрузили барахло с возов на выпряженных лошадей, а что не поместилось во вьюки, похватали на руки, подобрали все, что валялось на земле, не погнушались содрать и одежду с мертвецов, не тронув только убитую женщину, незачем мужикам разорванная рубаха и длинная поношенная юбка, и, прихватив труп своего неудачливого товарища, быстро скрылись в придорожных кустах, оставив только пустые телеги и голые окровавленные тела.

Глава 5

С дерева мальчишка спускался задумчивый. Что же это за мир такой? Судя по всему, спокойной жизни ему здесь не будет. Он конечно думал о том, что ему рано или поздно встретятся люди и ему придется доказывать свое право на сладкую жизнь, чтобы урвать свой кусочек счастья, но также понимал, что счастье по тому, как он себе его представлял, будет не совсем соответствовать тому, как его воспринимают окружающие и был готов за него побороться, в чем-то уступив и чем-то пожертвовав. В человеческий альтруизм и миролюбие он ни капельки не верил, жизнь его убедила, что чаще всего счастье одного строится на несчастье другого, а то бывает и просто сосед радуется, что в соседний дом пришло какое-нибудь горе. На людях-то еще утрут лицемерную слезу, но потом где-нибудь на кухне, когда вокруг будут только свои, перетряхнут все грязное исподнее пострадавшего. И самому-то с этого прибыли никакой, просто радуется и злорадствует потому, что кому-то другому плохо. Но мальчишку такое отношение к собственной жизни совершенно не устраивало.

Когда-то его смешила и в то же время немного раздражала где-то вычитанная фраза «Счастья всем и даром». Разное оно у всех — счастье-то и каждый представляет его по-своему, но в любом случае не верил он, что можно получить его даром. Платить придется в любом случае и хорошо, если плата не превысит все мыслимые и немыслимые пределы.

Но такие мысли посещали его редко и как-то отвлеченно. Когда еще эта борьба начнется. Но проблема-то встала перед ним уже сейчас. И тут вопрос уже не о счастье, а о простом человеколюбии. С одной стороны, ему вроде бы должно быть все равно, кто ему эти ограбленные и убитые? Но с другой стороны, стать свидетелем такого безобразия и оставить это без последствий… Как-то это не по-человечески будет. Да и разбойники, это ведь не только ценный мех, но и два-три килограмма… Мальчишка помотал головой, все-то ему шуточки. Он-то думал, что чувство юмора у него атрофировалось годам к шестидесяти, а тут прямо лезет из него смех там, где и смешного-то нет. Вот огреет его какой-нибудь дядя разбойник дубинкой по дурной голове, вот он-то посмеется. А с другой стороны, ведь эти местные гоп-стопники и вправду одеты в одежду из материи, а ему так надоело ходить в вонючих, плохо выделанных шкурах. Как в люди выходить в таком облачении? А время кажется подошло, одиночество в диком лесу кажется излечило его от прежней мизантропии. Может эти разбойники и есть тот самый «рояль», который он так ждал? А что? У разбойников и одежда какая-никакая есть, и оружием он разживется, а может у них и капитал какой-нибудь найдется? Нет, он не собирался выходить к ним или тем более присоединяться к ним. О таком варианте он даже не думал. Что случается со свидетелями их деяний он уже видел. Нет уж, он займется экспроприацией и к черту человеколюбие. Может это и не подарок от неизвестного благодетеля, но упускать такой шанс прибарахлиться он не собирался.

Но тогда придется ему заявить о себе, а ведь тогда кому-то может и не понравиться ни он сам, ни его образ жизни, да еще и заинтересуются, откуда он такой хороший взялся. А он-то даже толком ответить не сможет и вообще не знает, что сказать. Так что лучше заранее этим озаботиться, а то решения здесь принимаются быстро и решительно, пока будешь доказывать, что твое видение жизни наиболее правильное, можно и без головы остаться. Люди здесь простые и проблемы тоже решают просто и незатейливо. Кто сильнее, или у кого есть остро заточенная железка, тот и прав. Прямо, как у него на Родине в девяностые годы. Вон доказательство валяется с перерезанным горлом. Но разбойники его конечно удивили. Как-то отвык он от того, чтобы так легко, походя убивали людей. Нет, смерть он конечно видел, даже поучаствовал в одной войне, но все-таки, все-таки… Надо, надо срочно усилить тренировки. А то встретятся вот такие же простые ребята и даже имени не спросят. Да и вообще, что за отморозки. Трупы не убрали, следов — куча и при желании виновников можно найти, не прилагая к этому особых усилий. Они тут что, совсем ничего не боятся? Или тут бояться некого, или они напрочь на всю голову отмороженные. Край непуганых идиотов. Но надо привыкать, ему здесь жить и если здесь такие нравы, то придется и ему стать таким же. Очень уж он не хотел терять свою новую жизнь.

Так, раздумывая о своей дальнейшей жизни, с учетом новых факторов, он дождался, пока стихнет шум от удаляющихся разбойников и выбрался на дорогу. Хотя это наверно громко сказано, дорога. Скорее это была просто просека, прорубленная в лесу, чтобы не вилять вокруг деревьев. Стараясь не смотреть на трупы, насмотрелся в свое время, обыскал все телеги. Но не нашел ничего, кроме охапок сена, устилавших дно повозок и несколько тряпок, застиранных чуть ли не до дыр. Разбойники хорошо постарались, экспроприируя чужую собственность. Только в одной телеге, в самом углу под слежавшимся там сеном попалось что вроде кожаного мешочка, перевязанного тонкой веревочкой и каким-то образом не замеченного грабителями. В мешочке оказались деньги. В том, что ему попалось местное платежно-покупное средство он не сомневался. А чем еще могли оказаться тонкие неровные овалы из меди и серебра, величиной с два его ногтя, на которых с одной стороны был грубо отштампован какой-то знак, скорее всего номинал монетки. Вторая сторона было пустая. Примитив. Медных было сто десять штук, а серебряных семь. Это много или мало? Надо бы как-то узнать их покупательную способность.

Зачем здесь какие-то бесформенные тряпки, на которые не польстились даже бандиты, он не понял. Видно их постелили, что бы сено не лезло во все дырки на одежде. Бандитам они оказались не нужны и не представляли для них никакой ценности, а он захомячил несколько штук. Ему в хозяйстве все пригодится. В его положении грех было бы брезговать любой мелочью.

Так, мародерствуя, он потихоньку добрался до последней телеги и стал ворошить в ней сено, в надежде найти что-нибудь полезное, как услышал негромкий стон. Голос был до того слаб и жалостен, что он не испугался. Но все-таки развернулся, настороженно направив копье в сторону звука. Не понял, тут что еще кто-то живой? Оказалось, что таки — да. Стонала как раз та самая женщина, убитая последней. Как оказалось, не совсем убитой, а всего лишь раненной, при чем не очень серьезно. Один раз в далекой юности он тоже получил по голове, правда не знал, чем — били сзади, но наверняка чем-то вроде штакетины, потому что кожу на голове раскроили тогда знатно, и помнил, сколько тогда было крови, хотя сам чувствовал себя вполне сносно. Даже в горячке драки бегал и кого-то бил, хотя голова и кружилась, как после стакана с портвейном. Здесь было что-то похожее. Удар дубинкой скользнул по черепу, содрал кусочек кожи, вызвав обильное кровотечение и залил лицо кровью, создав иллюзию серьезной раны, ну и оглушил вполне качественно. Нож, которым разбойник добивал потерявшую сознание женщину, вроде проникнул довольно глубоко, но на самом деле лишь скользнул по ребру и ушел вбок, проникнув только под кожу и нанеся лишь поверхностное ранение, что не было видно под широкой рубахой. Правда вызвав при этом довольно обильное кровотечение. Так что, единственное, что несло серьезную угрозу, это потеря крови, так как натекло ее изрядно. И что тут делать?

Он уже стал забывать про свой мир, в котором существовало антишоковые и обезболивающее препараты, антибиотики и многое другое, чего не замечаешь, когда оно есть и без чего так трудно, когда его нет. А тут даже простым бинтом не пахнет. Единственное, что он смог сделать, это сбегать к ручью и, намочив снятую рубаху и самые крупные обрывки тряпок, обтереть раненную от крови. Заодно промыть раны и остановить кровотечение, налепив на них подорожник, которого было в изобилии на обочинах просеки и нарвав из тряпок некое подобие бинтов, сделать примитивную перевязку. Лицо женщины, когда он отмыл его от крови и грязи, оказалось довольно миловидным, с высокими скулами и четко очерченными губами небольшого рта. Немного раскосая, но явные европеоидные черты лица. Ростом невысокая, сантиметров сто шестьдесят. На первый взгляд ей было лет тридцать пять-сорок. Но он мог и ошибаться. Очень старило ее страдальческое выражение лица, да и ранние морщинки и горькая складка у губ не прибавляли ей молодости. Почему он решил, что морщинки ранние? Так тело, которое ему пришлось оголить до пояса, чтобы добраться до раны на груди, никак не соответствовало лицу. Кожа было гладкой и упругой, и в отличие от загорелых лица и рук, молочно белой. Грудь хоть и небольшой, но соски, несмотря на общее состояние тела, торчали задорно и вызывающе. Забывшись, он задумчиво смотрел на открывшуюся ему красоту, как на картину в музее. Впрочем, ни что в детском тельце и не шевельнулось.

— Эх, был бы я помоложе, — затем посмотрел на свои детские руки, почесал затылок, вздохнул и, явно смеясь над собой, добавил, — или постарше… И что теперь с тобой делать, красавица?

Красавица не отвечала. Лишь тихо вздымалась грудь и иногда, сквозь плотно сжатые зубы, доносился едва слышимый стон. Пока она была без сознания, он еще раз сбегал к ручью и прополоскал от крови и грязи рубаху и тряпки. Не став ждать, когда они просохнут, сразу же натянул мокрую рубаху. Высохнет на теле, благо стояла послеполуденная жара. Вернувшись к раненой, оттащил ее от просеки в кусты, что бы не было видно с дороги, а то, кто его знает, вдруг кто-нибудь из разбойников вернется чего-нибудь позабыв. Или по дороге еще кто пройдет и неизвестно, как он отнесется к симпатичной, находящейся без сознания, женщине и мальчику рядом с ней. Может тут по дороге бандиты так и рыщут стаями в стремлении доставить проблемы храбрым, но таким одиноким мальчикам.

Затем, оставив раненую, отошел подальше, метров на сто от просеки, выбрал хорошо укрытое место в густых кустах и стал строить шалаш. Ничего сложного. Натренировался за столько времени одиночества, когда уходил от своего жилища на три-четыре недели. Ночевать на деревьях было довольно хлопотно, да и к лесу привык и уже не шарахался от каждого куста, поэтому уже давно и перешел на наземный образ жизни. Не мартышка же в конце концов и пока жалеть о таком решении не приходилось. Если бы еще не мыши. Но от них у него был комок росомашьей шерсти, смоченной ее мочой и которую он счесал с Машки еще по весне. И ей приятно и ему польза. Оказывается, мыши боялись запаха росомахи как огня, впрочем, а кто бы не боялся? И он бы он наверно побаивался, если бы обладал таким обонянием, как у лесных зверушек, но бог миловал.

Поэтому собрать шалаш было для него плевым делом. Четыре кола в землю, попарно наклоненных друг к другу и связанных между собой верхушками, соединяющая их перекладина, две поперечины по бокам и обвязать всю эту конструкцию тонкими гибкими ветками. Вот и все, осталось только наложить и прикрепить разлапистые ветки. Вся работа заняла чуть более четырех часов. Строение получилось невысоким, высотой с метр и длиной метра два. Вполне достаточно для одного некрупного человека и вкупе с ним одного совсем мелкого мальчишки.

Чтобы перетащить раненую пришлось, используя опять же колья и ветки, сделать волокушу, на что ушло времени чуть ли не больше, чем на постройку шалаша. Волокуша получилась неказистая, но крепкая. На один раз перетащить нетяжелого человека на двести метров хватит, а большего ему и не надо. Затем дело дошло и до самой раненой. Женщина еще не пришла в себя и перевалить ее на самопальные носилки большого труда не составило. Но вот тащить ее… Если бы по льду, да на санках… Оказалось, что силы в нем уже достаточно, но сам груз уж очень неудобен. Упираясь как старая лошадь на целине с непослушным плугом, он, негромко матерясь, поворачиваясь к волокуше то передом, то задом, все же кое как дотащился до шалаша. Подхватив женщину под мышки, заволок ее в укрытие и положил на заранее заготовленное ложе из сена, набранного из телег. Устроив ее, он наконец сел передохнуть. Надо было обдумать текущие дела и решить, что делать дальше.

Впрочем, все лежало на поверхности и выбирать особо было не из чего. Первым делом — раненая. Пока не встанет на ноги, придется находиться рядом. Раны были не очень серьезные, и можно было ожидать, что она вскоре придет в себя. А то очнется в его отсутствие, раненая, в незнакомом месте, испугается и уползет — ищи ее потом по кустам. Так что подождать, познакомиться, а затем уже можно ненадолго отлучаться. Кроме того, следовало подумать о пропитании. Впрочем, это не так срочно. Имеющейся еды хватит минимум на двое суток, а за это время он надеялся, что все вопросы с пациенткой решатся. Так что два-три дня пройдут спокойно, но зато потом события пойдут вскачь. Первым делом следует переместить женщину в свое убежище. В шалаше можно переночевать, но как долговременное жилище она не годилось. Затем обязательно найти логово разбойников и как-то решить вопрос об их сосуществовании. Он не собирался терпеть такое соседство и ходить постоянно оглядываясь и боясь, как бы их пути не пересеклись. Как он решит этот вопрос, это дело будущего, когда посмотрит на их логово.

Плюс более мелкие, но от того не менее важные, проблемы. Например, надо подумать о более серьезном вооружении. А то один короткий меч, нож, тупые, с деревянными наконечниками стрелы к луку и самодельное копье — это явно не то оружие, с которым можно выйти на бой с бандой, пусть даже и вооруженными лишь дубинками. Тот самый случай, когда размер имеет значение, ну и количество оппонентов тоже играло роль. Да и над тактикой следует хорошо подумать. Вызывать на честную схватку шайку разбойников в полтора десятка мужиков… Столько самомнения у него не было. Раньше иногда думал о том, что будет он делать при встрече с аборигенами, но происходило это как-то отвлеченно, без конкретной привязки к месту и времени, да и повода как-то не было. И вот теперь повод появился, да еще какой! Кто же знал, что в этом лесу существуют бандиты. Он крепко задумался, стараясь разложить все в голове по первоочередности и тут его раздумья прервал тихий голос.

— Ди нот? — он замер, затем плавно развернулся в сторону голоса. Оказывается, пока он витал в облаках, женщина очнулась и теперь смотрела на него. И кажется, судя по интонации, что-то спросила. Но что? В свое время ему пришлось по вращаться в определенный кругах, и он даже мог поддержать разговор на английском, немецком и итальянском языках, правда на бытовом уровне. И даже мог провозгласить пару лозунгов на испанском, но что сказала эта женщина он не понял. Тон вопросительный и сквозит в слабом голосе малая толика удивления. Глаза у нее оказались большие и миндалевидные, необычного светло-карего, почти желтого оттенка и было в них какое-то непонятное выражение, то ли опаски, то ли ожидания чего-то. В голове мелькнуло: «Как у тигра глазки-то. Не напугать бы, главное — не делать резких движений». Но видимо женщина была не из пугливых, потому что, приподнявшись на локте, она что-то спросила требовательным и отнюдь не пугливым голосом. Ну правильно вообще-то, кого он мог напугать в своем нынешнем теперешнем возрасте, разве что зайца или рябчика. Мелкий он, мелкий. Совсем пацан.

А женщина волнуется, надо ее успокоить. Но говорить не стоит, а то сразу возникает много лишних вопросов: откуда какой-то мальчишка, живущий один в лесу, говорит на неизвестном языке, а что это за язык, а кто научил и тому подобное. А там недалеко и до вопросов: а где это говорят на таком языке, и где эта страна? Придется врать и врать. Ведь не рассказывать про то, что умер, что встретился с местным аналогом бога, что сам он старик… Неизвестно где он тогда окажется, то ли в подвалах местной инквизиции, если она тут есть, то ли в руках каких-нибудь местных фанатиков от науки и тогда его пустят на эксперименты, а то и вообще сочтут за сумасшедшего с полностью поехавшей крышей. И доказывай потом, что ты не верблюд. Нет уж, не надо ему такого счастья. Правда не нужна и даже опасна. А то скорее всего окажется в роли местного дурачка, над которым не посмеется только ленивый. Ему это надо? А так, притворимся, что ничего не помним, мол давно уже один, совсем один, в лесу живем, людей не видим, мхом обрастаем, пеньку молимся, потому и говорить не умеем. Потому и дикий, совсем дикий, однако. Ни языка, ни манер местных, вообще ничего. Поэтому — дикий, но ужасно добрый.

Он улыбнулся и успокаивающе приложил палец к ее губам. Затем показал на свой рот и извиняющие развел руки в стороны, потом показал на себя и быстро пробежал пальцами правой руки по ладони левой. Она поняла, замолчала и только смотрела, как он, выбрав самую чистую тряпочку, выбрался из шалаша. Снова пришлось бежать к ручью, благо хоть он был недалеко. Обратно прибежал, держа мокрую материю в горсточке ладоней, так, чтобы вода стекала медленнее. Потом, успокоив взволновавшуюся было женщину, стал аккуратно выжимать воду на ее пересохшие губы. Бегать пришлось еще два раза. Ну правильно, много ли воды можно принести в детских ладошках. Но наконец раненая напилась и уже улыбаясь опять что-то у него спросила. Он понял только вопросительный тон, но о чем был вопрос, сие осталось в глубокой тайне. Но расстраиваться не стал. Теперь у него был учитель и язык он рано или поздно выучит.

Скорее рано, была у него такая способность, и он был в ней уверен, так как у него была возможность в этом убедиться. Он вспомнил, как на заре своей бизнес-деятельности челночил. Страна тогда полным ходом шла к своему развалу, хотя этого еще никто не предвидел, а перед властной верхушкой стоял вопрос сохранения власти и ей было не до народу. И народ этим воспользовался. Открылись границы и визы выдавались всем желающим. Расплодилась целая сеть полукриминальных агентств и бюро путешествий, которые собирали толпы челноков в группы по тридцать-сорок человек и на свой страхи и риск отправляли за границу за вожделенным барахлом. Туда везли остатки советской роскоши, такие как утюги, кипятильники, фонарики и многое другое, что пока еще не ценилось у жителей еще Союза, но оказалось очень даже востребовано в странах бывшего соц. лагеря. Оттуда же тащили бубль-гум, джинсы, кроссовки, китайские халаты и прочее шмотье непонятно чьего производства и за это барахло люди, неизбалованные атрибутами роскошной западной жизни, платили деньги.

Союз тогда только начал разваливаться и подкожный жирок еще позволял людям держаться на плаву. Это был разгул не просто дикого, а бандитского капитализма. За год он объездил почти все страны бывшего Варшавского договора, пересаживаясь с поезда на поезд и убегая и прячась от рэкетиров под вагонами, выяснял отношения, вплоть до драк, на забугорных барахолках с конкурентами из других союзных республик, ночевал в каких-то притонах и ночлежках, в полглаза приглядывая за своими дешевыми шмотками, жрал что и как попало… Много чего было, можно было бы написать роман, но кому это интересно. Да сам такой бизнес просуществовал недолго. А потом акулы покрупнее, которые выросли из их же среды, поставили дело на широкую ногу и выдавили одиночек за борт. Впрочем, он не очень-то и огорчался, к тому времени у него уже было небольшое, но приносящее стабильный доход, дело. Но одно он помнил хорошо. Стоило ему прибыть на местный базар, будь то в Венгрии, Польше, Румынии или неважно в какой стране, и постоять за прилавком не больше часа, то этого ему было достаточно, чтобы пусть и ломано, отрывками, но заговорить на местном языке. Вполне достаточно, чтобы что-то купить или продать. И он такой был не один. Ведь на все давалось только пять дней: три дня на распродажу своего товара и два на закупку чужого. Видно стрессовая ситуация влияет так или еще что-то, но понять и применить самые обиходные слова по минимуму он мог уже через полчаса, а к концу торгового дня даже мог выдать, пусть коряво и не всегда к месту, целую фразу. Так что он надеялся, что прежнее умение его не покинуло.

А пока нужно было покормить раненую. Выбор был небогатым, но и его хватило с лишком. Он положил ей в рот кусочек рябчика, но ее, после вялого получасового жевания одного этого единственного кусочка, стошнило и видно было, что на это ушли все ее силы и она тихо и бесшумно опять провалилась в сон. Судя по симптомам, сотрясение мозга она все-таки получила. И чем ее кормить? Не жевать же за нее. Сварить бы бульончик, но единственная посуда осталась в его жилище. Надо идти в лес, может заодно на ходу какая мысль придет в голову, но как оставить женщину одну? Очнется одна и запаникует, а на что способна женщина в панике он знал из собственного опыта и мозги — это последнее, чем пользуется женский род в подобных случаях. Во всяком случае большинство. На что способна именно эта конкретная женщина он пока не знал, но рисковать не хотелось.

Пока решал, что делать дальше, собрал побольше хвороста, что бы хватило на время его отсутствия и разжег небольшой костерок возле входа в шалаш. Отгреб немного углей в сторону от костра, огородил парой плоских камней и, насадив куски зайчатины на приготовленные тут же шампуры из веток, уложил их на импровизированный мангал. Шашлык конечно вышел не кондиционный, но очень даже съедобный. Мясо, завернутое в лопухи и переложенное диким луком, протомившись в сумке пол дня, очень даже неплохо замариновалось. Правда куски были великоваты и мясо немного жестким, но зато сочным и ароматным и именно такое ему и нравилось. Ведь теперь у него были молодые острые зубы, а не вставная челюсть, которая то и дело норовила позорно выпасть. Да и с аппетитом было все в порядке, так как легкое чувство голода преследовало его всегда. Молодой растущий организм, да еще отягощенный постоянными тренировками и жизнью на свежем воздухе, постоянно требовал калории, которые тут же сжигал в топке своей жизнедеятельности.

В той жизни он питался в лучших ресторанах и, хотя в сущности не был привередливым, но положение обязывало, и он заказывал самые изысканные блюда, но по старой привычке относился к ним не как к шедевру кулинарии, а как к топливу для организма. Со стороны казалось, что он — старый избалованный и пресыщенный всем маразматик. А ему просто нравилась простая и сытная кухня его молодости и на все ресторанные изыски он смотрел как на неизбежное зло, сопутствующее его положению олигарха. Ну не нравились ему блюда, когда ешь и гадаешь: из чего же оно приготовлено? Сейчас же он вновь чувствовал вкус как к жизни, так и к еде. Ну а свежайшая дичь, замаринованная на лесных травах, да вприкуску с ароматным таежным воздухом — мало, что может быть вкуснее. Так сказать — экологически чистый продукт.

Мясо почти поспело и когда он взял на пробу один кусочек, то дало чистый сок без крови, который заполнил рот и вызвал довольное урчание желудка. Пора обедать, или скорее ужинать, так как за всеми хлопотами он и не заметил, что время уже склонялось к вечеру. Тут и раненая проснулась. Он услышал шебуршание в шалаше и заскочив туда, обнаружил, что женщина пытается встать. Ну это она явно рано еще. Кое как, где невнятным мычанием, где жестами, выяснилось, что она хочет в туалет. На минуту он растерялся, но немного подумав выбрал самый большой кусок материи, сложил его несколько раз и подсунул под нее. Ну а что делать? «Утки» у него не было, клеенки тоже, о памперсах оставалось только мечтать. Так что жестами предложив ей не стесняться, сам вышел из шалаша. Видимо нравы в этом мире были попроще, потому что уже через минут пять женщина позвала его и особо не чинясь подала ему мокрую тряпку. Он, тоже не кривя лицо, брезгливость он потерял еще в тринадцать лет в той жизни, когда пришлось ухаживать за больным отцом, взял тряпку и побежал к ручью. Там положил тряпку на мелководье, так, чтоб ее омывало слабое течение, придавил камнем, не хватало еще потерять ее, и так вещей никаких нет и сполоснул руки. К шалашу прибежал как раз, чтобы погрозить пальчиком раненой, которая вознамеривалась выползти из шалаша. Уложил ее обратно на ложе, успокаивающе погладил по плечу. Затем сбегал, сорвал пару лопухов, наложил на них готовый шашлык и с торжественным видом занес в шалаш.

Женщина улыбалась. Улыбка удивительным образом красила ее и делала моложе. Сейчас он не дал бы ей и тридцати лет. Даже неяркий румянец на, прежде бледных от кровопотери, щеках появился. Мясо пошло на «ура». Правда много она не съела, видно сказывалась еще слабость от ранения и легкое сотрясение мозга, но зато он оторвался по полной. Так что спать ложился с животом, вздувшимся, как барабан.

Утром, как только защебетали первые птахи, он уже проснулся. Прихватив с собой грязные тряпки и нож, с которым не расставался, сбегал к ручью и умылся до пояса. Вода с утра оказалась холодной, но зато взбодрила, так что захотелось бегать и орать просто без всякой цели. Он вообще заметил, что в последнее время ему постоянно хотелось что-то делать. Хоть что, но лишь бы не сидеть на одном месте без дела. Он подозревал, что таким образом из него выдавливалась старческая немощь, которая преследовала его к концу прежней жизни и сейчас, получив возможность активной физической деятельности, он просто отыгрывался за все годы бессилия. Но сильно над этим не задумывался, а просто наслаждался тем, что может без всяких ограничений бегать, прыгать и даже ходить колесом. Старик в его теле хорошо помнил, что это такое, передвигаться с помощью третьей ноги и на расстояние от кровати к стулу и он наслаждался всемогуществом своего тела, когда думаешь не о расстояниях, которые следует преодолеть, а о времени, которое будет потрачено. Его не просто все устраивало, он прямо питался подзабытыми ощущениями и по-детски радовался жизни. Многоопытный старческий ум, который иногда вступал в противоречие с физиологией мальчишки, только сейчас по-настоящему понял, как много он потерял вместе со своим детством в той жизни и в данном случае действовал в полной гармонии со своим новым тельцем.

Тряпку, что оставлял в воде вчера, быстрое течение прополоскало так, что ему оставалось только выжать ее и заложить новую порцию для стирки. Затем, немного походив по окрестностям, нашел подходящую березу и вырезал толстый кусок бересты. Обрезал края, чтобы получился прямоугольник, и сложив в нужных местах, собрал небольшую, примерно на пол-литра, коробку. Ничего сверхсложного, как будто работал с картоном. Конечно, требовалась некоторая сноровка, но уж чего-чего, а времени на овладение нужными навыками у него было много. Края скрепил сучками, расщепив их вдоль и связав тонкими остатками той же бересты. Не первый класс, но, чтобы таскать воду, пойдет. Немного протекает, но не критично. Подходя обратно к шалашу, на всякий случай засвистел какую-то мелодию, чтобы не встревожить женщину. Та уже проснулась и приветственно улыбалась. Подал ей туесок с водой. Для чего — объяснять было не надо. После умывания позавтракали остатками еды, что еще оставалась в его сумке. Затем как смог, мычанием и жестами, объяснил, что пора делать перевязку. Она, все так же улыбаясь и глядя на него с каким-то непонятным выражением глаз, молча улеглась поудобнее. Пришлось опять сбегать к лесной просеке, где нарвал свежих листьев подорожника. Промыл их остатками воды и приготовил к перевязке. Старые повязки заскорузли, все-таки материя была грубовата, но после того, как он хорошенько их намочил, слезли вполне приемлемо. Женщина только слегка поморщилась, когда он осторожно отдирал тряпки от самой раны. Она вообще оказалась очень терпеливой пациенткой, не капризничала и не требовала к себе какого-то особого отношения. Ну а ему было это только на руку. Оказывается, около года одиночества не прошли даром. И куда делся тот старый брезгливый мизантроп? Он не задумывался над этим, а просто радовался, что есть за кем поухаживать и с кем дружески помычать, так сказать пообщаться, пусть пока и на таком уровне.

Когда с перевязкой было покончено, он собрал все, запачканные кровью, тряпки, отнес к ручью и оставил в проточной воде отстирываться. Затем сел передохнуть. Вроде все дела, требующие неотложного внимания переделаны. Значит, что? А значит — время утренней тренировки. К своим занятиям он относился очень серьезно. Обязательная утренняя разминка часика на полтора-два и потом, после обеда уже настоящая тренировка с применением всех доступных ему средств. И, не смотря ни на какие внешние обстоятельства, он старался не отступать от своих правил. Мало того он каждый раз старался придумать что-то новое. Вот и в этот раз после метания ножей еще и покидал камни, стараясь попасть в тонкий ствол какого-то деревца. Камни-голыши, набранные в ручье, никак не хотели лететь в цель, попадая хорошо если один раз из десяти, но он не сдавался, раз за разом подбирая разлетевшиеся камушки и опять становясь на дистанцию. Он знал, что рано или поздно количество перейдет в качество. Знал еще с той, прошлой жизни.

Он помнил с какой неохотой каждый раз собирался на очередную тренировку, каким холодным и неуютным казался спортзал, устланный матами и как неохотно и тяжело давались необмятому телу первые шаги в беге, с которого начиналась каждая тренировка. Как через час воздух прогревался от нескольких десятков разгоряченных тел и тяжелый запах мужского пота забивал дыхание, когда раз за разом приходилось повторять очередной бросок, показанный тренером. И так изо дня в день тянулась эта каторга и только потому, чтобы доказать отцу, что он мужчина. А потом в какой-то момент, он и не заметил, как в предвкушении очередной тренировки радуется тело и сам он с нетерпением скучает и ожидает той неповторимой атмосферы борцовского зала, когда воздух уже не кажется спертым, а наоборот казалось все вокруг пронизано радостью от хорошо тренированного и послушного тела и удачно проведенного приема. И после тренировки хотелось прыгать и кричать, чувствуя, как играют под кожей мускулы и нерастраченные до конца силы так и прут наружу.

Поэтому он терпеливо занимался, иногда через «не могу», выжимая из своего слабосильного детского тельца последние усилия. Потому, что точно знал, чего хочет и какого результата следует ожидать. Закончив с утренней тренировкой, опять сбегал к ручью и сняв штаны, весь омылся, смывая честно наработанный трудовой пот. Предстояла охота и ему совсем не нужно было благоухать на весь лес. Вернулся к шалашу в хорошем настроении. Оказалось, не только он один в это прекрасное утро радовался жизни. Женщина встретила его, сидя у входа и улыбалась, подставляя лицо утренним, еще робким, но уже ласковым лучам солнца. Увидев его, что-то проговорила и для наглядности похлопала ладонью рядом с собой. Понятно, приглашает присесть. Ну чтож, не стоит отказываться, тем более и самому интересно. Надо же больше узнать о местных обычаях и нравах, да и с языком разобраться. Однако первый разговор вышел познавательным, но малоинформативным. Женщина ткнула в него пальцем и с надеждой в глазах вопросительным тоном явно спрашивала:

— Ди нот?

Он не понимал, что это означает, может спрашивает имя, а может просто обзывается или интересуется, где она сейчас находится. Угадывать было бессмысленно и непродуктивно, поэтому на всякий случай кивнул головой и решил просто представиться. Называться Витольдом Андреевичем Красновым было смешно самому, возрастом не вышел, да и слишком длинно выйдет. Поэтому сказал просто, правда для солидности назвавшись своим полным именем:

— Витольд, — и ткнул себя в грудь.

— Вит Ольт? Ди Ольт? — что она там услышала и почему назвала только вторую часть имени, ему было непонятно, но женщина явно была так сильно взволнована и смотрела на него с такой надеждой и даже исступленьем, что он даже испугался за ее рассудок и стараясь успокоить ее, согласно закивал головой.

— Ольт, Ольт. — что сильно обрадовало женщину и на ее лице прямо-таки расплылась улыбка облегчения и счастья. Ушло куда-то напряжение и уже спокойно, тыкая пальцем себя в грудь, произнесла:

— Ду — ана. Ду — диате ана

Понятно, что так она назвала себя. Опять-таки то ли имя, то ли национальность, то ли просто баба. Но он опять кивнул и в свою очередь указав на нее пальцем послушно произнес:

— Ду ана.

Женщина рассмеялась. У нее оказался мелодичный приятный смех.

— Ни ду. Ду ана, ана. — тыкала она, смеясь, себя в грудь. Затем опять ткнула его в грудь, а потом себя. — Ди Ольт, ду ана.

— Ана. — послушно повторил Витольд Андреевич. Понятного было мало, но почему бы не сделать приятное человеку. Вон как обрадовалась. Даже почему-то слезы сквозь смех потекли. Хотя кажется, «ди» — значит «ты», а «ду» — это «я». Со счастливым выражением лица она тыкала пальцем то в него, то в себя и повторяла раз за разом:

— Ольти, ана, Ольти, ана…

Это что значит, он обзавелся именем? Этакий первый урок местного языка начался с познания себя самого? Немного импровизированный, но нужный урок и все равно рано или поздно придется его учить. Так почему не сейчас? Он еще раз показал на нее и произнес:

— Ана, — затем на себя и добавил, — Ольти.

Вот еще бы узнать, что означает слово «ана»? Женщина, плача и смеясь одновременно, вдруг притянула его к себе и прижала головой к своей груди. Был бы он постарше, то наверно повел бы себя соответственно ситуации, но тело было детским и никак не отреагировало на два симпатичных полушария, оказавшихся по обе стороны его щек. Взрослые реакции ему оказались недоступны, но зато вдруг проснулись детские. Он никак не ожидал такого предательства от тела, которое уже считал полностью своим, но ему вдруг стало тепло и уютно в объятиях женщины, и он уже сам приобнял ее за пояс. Она же, улыбаясь, говорила что-то ласковое и гладила его по голове. Сексом тут и не пахло, а тянуло чем-то родным и близким. Он вдруг вспомнил свою родную мать, давно уже умершую и оставшуюся в той, уже полузабытой, реальности. Рано потерявшая мужа, его отца, она все силы бросила на выживание. Без профессии, без образования — наверно ей было трудно, а тут еще и малолетний пацан на руках. С утра до вечера на работе, ей было не до сына. Спасибо еще в доме всегда были продукты, но готовить пришлось научиться самому. Виделись только по вечерам. Поэтому как-то и не возникло между ними близких отношений, объединяли их только общая крыша и какие-никакие родственный отношения. Наверно она думала, что вот преодолеет очередные жизненные трудности, вот наладится жизнь и она наверстает все то, что недодала сыну за годы нужды. Но время шло и когда в доме появился достаток и уже не надо было думать о том, на что купить новые штаны, то выяснилось, что что-то они растеряли за все это время. А потом уже не интереса, ни желания к семейной жизни у них не возникло. Вошла у них такая жизнь в привычку. Сынок-то оказывается уже вырос, безотцовщиной и фактически без матери, вот и оказались рядом два чужих по сути человека.

Но он на всю жизнь сохранил к ней уважение, как к женщине, давшей ему жизнь и не докучавшей ему излишней моралью и поучениями. Так они и жили вроде родные, но на самом деле далекие друг от друга люди, стараясь не задевать и не лезть в чужую в сущности жизнь. А потом она ушла туда, куда уходят все старики и он проводил ее в последний путь также, как и многих других старых людей, встречавшихся ему по жизни, без лишних слез и сожалений. Но сейчас ему вдруг стало жалко того себя, не знавшего других отношений и считавшего, что так и должно быть, и он покрепче прижался к этой что-то ласково говорящей чужой женщине и зашептал горячо, хороня свое прошлое:

— Ана, ана…

Тут женщина отодвинула его и внимательно с надеждой посмотрела ему в глаза. Непонятно, что она там надеялась увидеть, но в ответном взгляде он постарался выразить все то чувство одиночества, которое оказывается копилось в нем все эти долгие годы. Он и сам не подозревал, что тот старый черствый сухарь, которым он был, мог в глубине души сохранить что-то подобное. А женщина, улыбаясь сквозь слезы, опять прижала его к себе и зашептала что-то ласковое и успокаивающее, что-то такое, щемящее душу, что у него самого на глазах появились непривычные для него слезы. Как давно он оказывается не плакал, что в той, что в этой жизни. Он не засекал время, да и часов у него не было, но просидели они так долго. Она ему что-то рассказывала, а он внимательно слушал, стараясь про себя смоделировать звуки и даже целые слова.

Неизвестно сколько бы они еще так просидели, но он заметил, что женщина устала и, несмотря на слабые протесты, заставил ее залезть обратно в шалаш и прилечь на ложе. Там она, утомленная долгой беседой и держа его за руку, заснула. Воспользовавшись этим, он быстро собрался и пошел на охоту. Долго она не продлилась. Только дошел до ручья. Первое время его поражало обилие зверья и птиц. Непуганая дичь до последнего сидела на месте, не понимая, что пора бы срываться в бегство. Вот и сейчас пять рябчиков сидели на ветках развесистой березы, как мишени в тире и только когда третий из них свалился со стрелой в теле, оставшиеся в живых наконец сообразили, что их убивают и суматошно захлопав крыльями, скрылись в лесной чаще. Не откладывая дела в долгий ящик, он тут же грубо, не обращая внимания на мелкие перья и пух, ощипал их и распотрошил, оставив только сердце и печень. Подсолил изнутри и напихал вовнутрь найденные у ручья листья щавеля, дикий лук и стебли черемши. Туда же сложил отрезанные от тушки и тщательно ощипанные крылышки и ляжки птичек. Можно было бы еще поискать известные ему травы и корешки, но ему не хотелось надолго оставлять женщину одну. Тут же, на бережке, наковырял глины, не очень качественной, но ему не горшки лепить, а для задуманного и так сойдет и обмазал тушки толстым слоем. Получилось три немаленьких шара, рябчики были здоровенные. Все, можно и обратно к шалашу.

Женщина еще не проснулась, так что он еще успел сходить по дрова, то есть собрать по окрестностям хворост. Костер уже давно потух и пришлось разжигать его снова. Хорошенько раскочегарив пламя, он с краю закатил в него глиняные шары и потом только поворачивал их палкой, стараясь, чтобы огонь доставал их равномерно и чтоб они не лопнули. Сам принялся из бересты мастерить ложки. Наука не хитрая, если знать, как. Не к месту заурчал желудок. Ну да, вечное чувство легкого голода. Когда-то он уже забыл, что это такое, но сейчас он уже стал забывать, что такое чувство сытости и даже набив желудок до отказа, все равно вставал из-за стола с сожалением, что больше не вместится, а глаза шарили — чем бы еще поживиться.

Вот и сейчас, вроде поел с утра и время обеда еще не наступило, а организм уже напоминает, что неплохо было бы чем-нибудь подкрепиться. Никогда не подумал бы, что после восьмидесяти лет жизни станет такой ненасытной утробой. Хотя в глубине души он был доволен, ведь это означало, что он здоров, что тренировки идут впрок и что сам он растет, как в переносном, так и в прямом смысле.

Как раз к тому моменту, когда рябчики, по его мнению, были готовы проснулась женщина, которую он в уме уже называл аной, чтобы это не значило. Она с тихой улыбкой смотрела, как он, нарвав лопухов и завернув в них закопченные глиняные шары, изображая губами торжественный марш, внес в шалаш то ли поздний обед, то ли ранний ужин. Расколол один из шаров. Весь пух и перья влипли в глину и просто сгорели, а сама тушка была чистая и поджаристая. Румяная корочка так и манила к себе золотисто-коричневым цветом. Один ее вид возбуждал такой аппетит, что хотелось уже не кушать, а жрать. Он положил дичь спинкой вниз на чистый лист лопуха и с шутливым поклоном преподнес раненой. Она удивлено и немного смущено посмотрела на него, затем покачала головой и что-то проговорила. Он не стал на этом заострять внимание, все равно ничего не понимал, а кушать хотелось уже не по-детски, положил возле нее импровизированное блюдо. Затем развернул тушке брюшко, которое наполовину было заполнено мясным соком и тушеными в этом наваристом бульоне травами и по шалашу поплыл умопомрачительный запах. Вытащил из этой аппетитной смеси одну птичью ножку и вместе с ложкой подал женщине, показав, как надо кушать. Затем взял второй шар, приготовил его для себя и уже наглядно показал, держа и грызя в одной руке птичью ногу, а другой прихлебывая ложкой бульон.

Жаль, что не хватало хлеба. Но и так было неплохо. Да что там неплохо, даже в лучших ресторанах города он такого не едал. Так сказать — экологически чистый продукт, приготовленный в натуральных условиях. Ел быстро, жадно, но аккуратно. И наелся так, что живот надулся как барабан. Жалко только, что объем желудка у детского тельца маловат и съесть столько сколько хотелось не получилось, поэтому есть пришлось не сколько хотелось, а сколько влезло. Пришлось оставить, уж очень рябчики здесь были здоровенные, добрую половину тушки на потом. Но сильно он не огорчался, потому что знал, при его аппетите это «потом» наступит максимум через четыре часа. Поэтому он с чистой совестью отполз, вставать не хотелось, к стенке на свою охапку веток.

Одна его знакомая, еще в той жизни, утверждала, что когда после сытного обеда живот растет, то он стягивает на себя всю кожу с тела. Естественно и с лица тоже и вполне понятно, почему веки тоже тянет вниз и при этом глаза закрываются сами. Понятно, что это было шуткой, но что после вкусной и обильной еды тянет спать и послеобеденный сон в традициях многих народов, с этим фактом было трудно поспорить. И тем более сопротивляться. Поэтому после недолгого осоловелого моргания глазами, он просто заснул, оставив уборку на потом.

Спал недолго, часа полтора и проснулся от тихого песнопения и ласкового прикосновения руки. Он открыл глаза и уткнулся взглядом прямо в глаза аны, которые смотрели на него с такой выразительностью и любовью, что он смутился и тут же прикрыл веки. Со стороны женщины не чувствовалось никакого сексуального подтекста и отчего-то от этого напева и поглаживания его головы сладко щемило сердце и хотелось плакать. Он понимал, что это реакция его детского тела, которое так реагирует на ласку и любовь и ничего не имел против, но не собирался давать им волю. Все должно быть в меру, а сейчас у него по плану, начерченному им самим, тренировка. Он мягко высвободился из объятий и огляделся. Оказывается, пока он спал, женщина прибралась в шалаше и сложила все недоеденное в углу шалаша, прикрыв листьями лопуха от пыли и мух. Он попытался, хмуря брови, жестами объяснить, что ей рано еще активно двигаться, но женщина лишь улыбалась в ответ и что-то отвечала, продолжая гладить его по голове. Он мягко, но решительно пресек эти действия и взяв в руки туесок показал, что пойдет за водой, на что женщина, ничуть не обидевшись, кивнула головой. У ручья быстро умылся, прогоняя остатки сна, напился и набрал полный туесок воды. Вернувшись обратно к шалашу, отдал воду женщине, показал ей жестами, чтобы не мешала, и наконец приступил к настоящей ежедневной тренировке.

За эти месяцы программа была отработана до малейшего нюанса. В начале бег километров на пять, затем упражнения на гибкость и ловкость, на развитие силы, после этого отработка приемов с оружием, то есть с копьем, палками-мечами и ножом, и как кульминация — бой с тенью, проводимый по установленному графику то с оружием, то без. Обычно все действо занимало около трех часов, и сейчас он не стал отходить от традиции. Занимался с полной самоотдачей, так, что пот лил ручьями.

Женщина сначала удивилась такому странному времяпровождению, заволновалась, видно не могла понять смысл странных, по ее мнению, движений, но затем видно до нее что-то дошло, и она успокоилась. Так и просидела все время, пока он, закончив с тренировкой, опять сбегал к ручью и принял холодную ванну. Только улыбалась на этот раз с малой толикой жалости. Холодная вода взбодрила и придала бодрости утомленному телу. Так что к очередному уроку по местному языку он приступил вполне свежим, тем более учить новые слова — это не отжиматься.

Так с первого дня у них и установился распорядок, которого они придерживались и в последующее время. С утра так называемая зарядка, которая на самом деле была полноценной разминкой и тренировкой для развития тела, затем завтрак, совмещаемый с уроком местного языка и после этого добыча пищи насущной, то есть охота. Обычно она не занимала много времени, так как дичи в окрестностях было множество, и он управлялся часиков до трех-четырех. Точнее сказать не мог, потому что самих часов, как не было, так в ближайшем будущем и не предвиделось.

Добыча пары рябчиков или фазанов не занимала много времени, как и их приготовление, потому что для этого он использовал уже испытанный вариант с глиной. Пока дичь пеклась, он занимался тренировкой. На нее у него уходило примерно три часа. Занимался до упора, не давая себе поблажек. После плескания в воде наступало время позднего обеда или раннего ужина. И только после него он мог расслабиться и посвятить время отдыху, который посвящал общению с женщиной, совмещенным с очередным уроком языку. Обучение продвигалось вперед семимильными шагами. Он уже мог с грехом пополам связать и произнести несколько фраз, связанных с их неприхотливым бытом. А также с пятого на десятое понимал о том, что хотела донести до него женщина. Заодно, сразу с уроками языка, изучали письменность и счет. Ему, худо-бедно знавшему четыре языка, эти уроки давались легко. Особенно арифметика, он просто автоматически переводил местные обозначения цифр на знакомые ему, а так как система исчисления здесь была тоже десятичной, проблем с простейшими арифметическими действиями у него не было. Женщина была довольна и горда его успехами.

Впрочем, уже не просто женщина, а «ана», что на местном языке, оказывается, означало «мама». По началу он не понял, с чего это его усыновили, а потом, когда все выяснилось, его это уже не волновало. Так без него его женили. Но ему грех было жаловаться, ана ему нравилась и в роли мамы была совсем не плоха, а очень даже ничего. Тем более, что из того немногого, что он смог понять, ее сынок пропал три года назад. Если коротко, то ее сын по имени Ольт ушел в лес то ли по ягоды, то ли по грибы и все, даже костей не нашли. И было ему как раз столько лет, сколько и мальчишке. Впрочем, как бы жалко ему не было неизвестного пацана, и хорошо, что не нашли. Не найдя останков сына, ана верила, что он не погиб, а уверившись сама, убеждала всех окружающих, что скорее всего сыночек просто заблудился и не смог найти обратную дорогу, что, глядя на местные дебри, вполне могло быть. Окружающие качали головами и жалостливо смотрели ей вслед. Кто же за столько лет выживет в лесу? Тут и взрослому-то было бы нелегко, что же говорить о мальце. А она до сих пор не теряла надежды, фанатично, до исступления верила, что где-то в тайге живет ее сынок и только ждет, когда родная мать его найдет и использовала любую возможность для выхода в лес. И ведь дождалась!

Как понял мальчишка, она не была сумасшедшей, просто потеряв любимого мужа, все ее мысли сосредоточились на сыне, единственной ниточке, которая связывала ее с прошлым и была напоминанием о коротком бабьем счастье. Может именно это не дало ей сойти с ума или покончить с жизнью самоубийством. Одна только мысль, что где-то в глухом лесу живет ее кровиночка и ждет ее, давала ей силы жить и раз за разом идти в тайгу.

Так и в этот раз она пошла с попутным обозом крестьян и, как неожиданно оказалось, ее надежды не пропали даром. Оправдались все ее слезы и долгие ожидания, когда все уже откровенно думали, что она сошла с ума. Нашелся ее единственный и ненаглядный. Правда язык позабыл и совсем диким стал, но что это он, она не сомневалась ни секунды. Да чтоб она не узнала свое дитя! И глаза-то чисто отцовские, тоже синие. У отца правда были скорее голубые, ну так, со временем у всех выцветают. Подрос правда, совсем большой, самостоятельный стал, но неужели она бы не узнала эти глаза, этот упрямый изгиб губ… Весь в отца, также когда-то ушедшего в лес на охоту и там и сгинувшего. А голос, этот звонкий голос она узнала бы из тысячи. Счастливая от вновь обретенного сына, она и не понимала, что покажи ей любого мальчика подходящих лет и скажи, что это ее потерянный сын, она, изнывающая от своей боли и тоски, поверила бы. Но не понадобилось никаких посторонних ухищрений, когда она сама, без чьей-либо помощи нашла того, кто составлял весь смысл ее существованья. И теперь изливала на него волны своей нерастраченной материнской любви и тревожно смотрела ему вслед, когда он уходил на охоту.

А он теперь не просто безымянный мальчишка, а имеет имя, которое далось ему без особых усилий. Ольтер из деревни с незатейливым названием Шестая, по-детски — Ольт, или попросту Ольти, как ласкательно называла его ана. Так что легализация, о которой он пока всерьез и не задумывался, прошла без его участия и вполне успешно. И женщину, даже наедине с самим собой, даже про себя, отныне называл только мамой. Хотя поначалу ему было довольно непривычно называть матерью еще не старую, младше его прежнего почти в три раза, женщину. Иногда в нем прорывался старик и он забывшись называл ану по имени, а звали ее красивым, по его мнению, именем Истрил, и даже где-то вел себя несколько покровительственно, что ану искренно забавляло. Она только улыбалась на его оговорки и ей кажется даже нравилось, что она для сына была скорее старшей сестрой, а не строгой матерью. Он и сам не ожидал такого рояля, но воспользоваться им ему ничто не мешало, тем более, что он и сам испытывал к ане теплые чувства. А самого себя даже подсознательно стал именовать Ольтом. Что скрывать, ему нравилось новое имя, гораздо больше, чем претенциозное «Витольд». Новый мир, новая жизнь, новое имя.

Где-то через неделю Истрил уже вовсю ходила по полянке вокруг шалаша, и даже непререкаемым материнским тоном отлучила его от готовки, чему он был только рад, так как у нее получалось гораздо вкуснее и разнообразнее. Да и трав она, оказывается, знала множество, причем не только съедобных, но и лечебных, что сильно помогло ей в скорейшем выздоровлении. А уж, когда она увидела у него кусок закаменевшей соли, то обрадовалась неимоверно. Оказывается, этот минерал, на который в его мире никто не обращал внимания, здесь товар стратегический и возят его издалека, от самого моря. И стоит соль здесь столько, что не каждая семья может позволить себе роскошь каждый день подсолонить себе пищу. Что поделать, соль дороговата, а холодильников здесь нет. А как спрашивается сохранить запас продуктов? Вот и покупали соль только для приготовления солонины, копченостей и других заготовок на зиму и в обычной жизни обходились пеплом и золой.

Жизнь их шла неторопливо, давая им время привыкнуть друг к другу и к новым семейным отношениям. Ольт частенько замечал, как Истрил на него смотрит, когда думала, что он чем-то занят и ничего не видит. Все ее мысли он мог прочитать как на бумаге, до того выразителен был ее взгляд. Да и опыт у него был дай боже. Поэтому все, что она думала, было для него как открытая книга. И видел некоторую растерянность в отношениях с ним. Все-таки она потеряла сына три года назад, когда ее Ольти был еще совсем щегол, а тут вполне самостоятельный и по разуму совсем, как взрослый и способен сам решать многие вопросы. Он видел, как накопившаяся за годы разлуки с сыном материнская любовь невысказанным грузом лежит у нее на сердце, каким жалостливым взглядом она провожает каждое его движение, когда думает, что он не видит. И как она безмолвно укоряет себя, что жизнь у него без матери была совсем не намазана медом. Как переживает, что ее сынок исхудал и совсем не видно детской припухлости, из-за которой ей когда-то так хотелось его тискать и тетешкать. И как вернуть утерянные годы, как выразить всю жалость и любовь, которая тяжелым комом набухла в груди, как себя с ним вести, как выразить свои чувства к мальчишке, который не сегодня-завтра станет совсем уже взрослым мужчиной? И тогда он пошел ей навстречу. Своим старым многоопытным умом он понимал, что ей не хватает общения именно с ребенком, которого она потеряла. И как-то вечером, когда ее опять, неизвестно по какому кругу, мучили переживания, и она нерешительно погладила его вихры, он сам положил ей голову на колени и, как будто, так и должно быть, своим детским голосом потребовал:

— Песню. Как раньше. Помнишь? — еще бы она не помнила, ведь наверняка мать пела колыбельные своему сыночку. И неужели, если он ее ребенок и в нем сохранилось хоть что-то из прежней жизни, не помнит ее и те песни, которые она напевала ему долгими вечерами? Столько счастья сквозь непроизвольные слезы в глазах своей новоприобретенной матери он еще не видел. И заснул под аккомпанемент нехитрой мелодии и еще малознакомых слов и самое интересное, что по-настоящему, без притворства был тоже счастлив. Видно тут не обошлось без реакций его нового тела. Так что их вновь созданная семья зарождалась хоть и на новых, но не менее крепких основаниях.

Все эти изменения в личной жизни давали ему больше времени на охоту и другие личные дела. Например, на посещение места ограбления обоза. Не верил он, что никто не заинтересуется пропажей телег с товаром, поэтому каждый день он посвящал пару часиков, чтобы навестить место побоища, благо дорога не занимала много времени. Что такое для, хоть еще и детского, но тренированного организма, какие-то пятнадцать-двадцать километров. Столько же он пробегал на тренировках.

Его предположение оказалось верным и на пятый день, сидя недалеко от места ограбления, он увидел отряд с десяток человек. Ольт как раз перекусил и решил немного передохнуть, когда услышал топот и какое-то позвякивание. Осторожный взгляд из-за кустов. Явно не крестьяне и не разбойники. Почему он это понял? Да просто они были одеты в какое-то подобие униформы. У всех были доспехи из толстой кожи и такие же шлемы, округлые и поверху перетянутые железными полосами крест на крест, щиты и короткие копья. Явно воины и даже возможно какая-то регулярная воинская часть. Да и шел отряд в каком-то подобии строя.

Впереди, как и положено, на лихом коне командир, кряжистый бородатый мужик с мрачным выражением лица. Остальные шли пехом, за ним и хоть не в ногу, но в колонне по двое. В самом конце плелась облезлая лошадь, запряженная в телегу и до того старая, что казалось выпряги ее, она тут же свалится без поддержки оглоблей. На телеге лежали вещи, принадлежащие воинам, которые при дальней дороге сложили для облегчения пути, оставив в руках только оружие. Управлял гужевым транспортом мужичок, или вернее, если судить по седой окладистой бороде, старик из гражданских, потому что одет был не в доспехи, а в простую рубаху и штаны, такие же как у самого Ольта. Если бы не хоть какая-то форма, то видя эти бородатые хмурые рожи, их можно было принять за тех же разбойников.

Шли молча, сосредоточенно оглядывая окрестности. Слышен было только топот ног и изредка легкое позвякивание железа, доносившееся от старшого, у которого у единственного висел на поясе меч.

У места, где был ограблен караван, отряд остановился. Запах от разлагающихся трупов ясно указывал на место лесной трагедии. Командир скомандовал и отряд разделился на пары, которые отправились по кустам. Видно солдаты были людьми не брезгливыми или бывалыми и в свое время навидались всякого, потому что без особого выражения чувств собрали останки погибших, уже кое-где погрызенных лесными обитателями, и бесцеремонно покидали их в кучу возле телеги. Старик-возничий вылез из телеги и внимательно оглядел трупы. Пока он занимался опознанием, солдаты деревянными лопатами, которые оказывается были сложены в телеге, вырыли неглубокую широкую яму, покидали туда трупы и присыпали землей. Затем так же деловито и без особых разговоров построились в вереницу по двое и отправились восвояси. Все это действо не заняло у них и часа. Ольт только покачал головой, смотря с какой невозмутимой деловитостью и равнодушием действовали воины. Да, суровые здесь нравы. Эта картина многое сказала ему о мире, в который он попал, и заняла свое место в той мозаике, которая складывалась в его мозгу. Хоть немного, но он стал лучше ориентироваться в тех реалиях, в которых ему предстояло существовать и даже примерно стал представлять о том, что его ждет. Матери он пока ничего не стал говорить.

Где-то на десятый день их пребывания в шалаше он был на очередной охоте и помимо обычной дичи решил набрать еще и малины, на заросли которой наткнулся. Вообще ягод в лесу было великое множество и не все из них были ему известны. Такие он не трогал, ну их к лешему — хорошо если только пронесет, но уж дикую смородину, землянику или бруснику с голубикой он никак не мог пропустить мимо своих загребущих ручек.

Дикая малина — это не домашние кусты, упорядоченно растущие на грядке. Дикая таежная малина — это заросли колючего непроходимого кустарника, протянувшиеся на несколько километров. И только узкие тропы, проделанные медведями и кабанами, могли хоть как-то помочь ориентироваться в этом безразмерном море переплетенных самым невообразимым образом колючих ветвей, украшенных сладкими ягодами. Они всем своим видом просто упрашивали не проходить мимо. Да и слабой еще ане не помешают витамины и просто хотелось сделать ей приятное. Ягоды действительно были достойны самых лучших похвал, крупные и сочные они так и манили к себе и просились в рот, и он так увлекся, что и не заметил, как забрел в самую гущу кустарника. Извилистые ходы, которые дали бы фору самому изощренному лабиринту и сходились между собой в самых причудливых сочетаниях, уводили его все дальше и дальше, но он, надеясь на свое чувство направления, не очень переживал.

Не взволновался он и когда узенькая тропинка вывела его на очередной перекресток, и он услышал какой-то треск и сквозь густые заросли увидел впереди какое-то темное пятно. Стараясь не шуметь и даже не дышать, он прокрался еще шагов пять, раздвинул кусты малинника и испугано замер. Там сидел медведь и увлеченно наклонял ветви, прямо пастью обирая их от ягод и плевать ему было на колючки. В начале у него мелькнула мысль, что он встретился со своей подругой-росомахой, потому что зверь явно не дотягивал до размеров взрослого медведя, а что, жрет малину… Так ведь Машка был до того всеядный и сумасшедший, что, узнав, что она с удовольствием поедает малину, он бы ничуть этому не удивился. Но росомахи давно не было и если бы появилась в этих краях, то вначале явилась бы к жилищу. Да и ворчание, издаваемое лесным лакомкой, никак не походило на пофыркиванье росомахи. Не иначе, как «пестун», как называют на Земле таких уже выросших из младенческого возраста, но еще не достигших взрослых кондиций, молодых медведей опытные охотники.

Зверь сидел спиной к нему и к счастью не замечал, что находится под наблюдением. Не отводя глаз от пасущегося зверя Ольт, все также не производя шума, стал отходить спиной вперед к ближайшему ответвлению. И только когда зашел за угол, и медведь скрылся из глаз, он бесшумно и облегченно выдохнул набранный воздух и повернулся. И тут его волосы встали дыбом. Он всегда думал, что это образное выражение, которое применяют писатели, когда хотят драматизировать обстановку, но сейчас ему выпал шанс понять всю ошибочность его мнения. Волосы поднялись вполне натурально. Во всяком случае он ощущал, как под кожаной шапкой зачесалась вдруг голова. Оказалось, что то, что он видел до этого, это был не медведь. Это был и в самом деле медвежонок. А медведь, или вернее его мама, здоровенная, под три метра ростом гора мускулов, обросшая серым мехом, сидела перед ним и озадаченно смотрела на него маленькими свинячьими глазками. На ее широкой морде явно просматривалось недоумение, а подвижный нос тревожно нюхал воздух, стараясь определить непонятный запах. Она-то думала, что там в кустах ее чадо, а тут какое-то непонятное недоразумение и она не понимала, что с этим делать. Он тоже замер, впав в ступор от такого неожиданного знакомства. Так они на какое-то мгновений и замерли напротив друг друга.

И тут подал голос медвежонок. Неизвестно, что с ним случилось, может просто укололся или пчела, которых тут было множество, ужалила его в нос, но его обиженный рев разнесся на всю округу. И тут все задвигалось. Медведица привстала, еще явно в раздумьях, но уже понявшая, что пора на что-то решаться. То ли кинуться на это непонятное существо, то ли бежать на плач своего чада. Начала вставать на дыбы, но тут Ольт наконец вышел из ступора и, от избытка переполнявших его чувств, завизжал во все свое детское горло что-то нечленораздельное звонким мальчишеским голосом, постепенно переходящим в ультразвук. Даже лесные птахи, до этого создававшие фон, озадачено примолкли. Медвежонок, удивленный столь необычными для леса звуками, да еще раздававшимися где-то рядом, тоже замолчал, позабыв о своих проблемах и слушая арию в исполнении Ольта. Медведица, ошалевшая от резавшего слух визга, ломанулась в сторону затихшего отпрыска, справедливо решив, что примолкшее чадо всяко дороже визжащего непонятного чего-то. Да еще наглого явно не по размеру. А может оно бешенное и сейчас кинется кусаться, несмотря на то, что само маленькое и худое, ни жира, ни мяса?

Короче, непонятно, что там надумала медведица, может ей просто стал противен голос новоявленного певца, а может просто испугалась, ведь раньше она такого не видела и, тем более, не слышала, а неизвестное всегда таит опасность, но она покинула место встречи с похвальным рвением. Ольти же, закончив «пение» тоже развернулся и кинулся в другую сторону. Как выбрался из колючего плена, он потом, как не старался, так и не мог вспомнить. Запомнились только хлещущие по нему кусачие ветви, треск рвущейся материи и мелькавшие мимо глаз с невероятной скоростью кусты. Опомнился он, только отбежав от страшного малинника метров на пятьсот. Только тогда он заметил, что за ним никто не гонится и никто не покушается на его тушку, чтобы вкусить нежного детского мясца. Тут он правда немного переоценивал себя, мясо, если на нем и присутствовало, то чисто символически, одни мускулы и сухожилия, но сколько бы его не было, все оно было его, родное и любимое. И шуток на эту тему он не воспринимал категорически. Как бы там не было, но от медведей он спасся, или они от него, и всю обратную дорогу, полностью забыв про малину, был в возбужденном состоянии.

Слава богу, что несмотря на истерзанное состояние одежды, на поясе болтались чудом уцелевшие в безумном забеге по малиннику парочка фазанов, а руки так и не выпустили оружие. Так что к шалашу он подошел довольно потрепанный, но с добычей. Истрил, увидев его исцарапанное лицо и лохмотья, в которые превратилась его одежда, ахнула, и тут же захлопотала вокруг него. Ну как же, кто-то обидел ее вновь обретенного сыночка. И явно это был кто-то посерьезнее тех двух фазанов, что он преподнес ей на ужин. И она тут же начала его расспрашивать, кто же это покусился на ее кровиночку. В дороге он перевел дух и почти успокоился, но тут рассказывая ей о происшедшем, опять возбудился. Вспомнилась оскаленная пасть с клыками, громада необъятной туши и когти. Да, там были большие, загнутые саблями кривые когти. То, чего он не увидел или не помнил, живо дорисовало детское воображение. Там, где не хватало слов, он переходил на жесты, все интенсивнее размахивая руками. В конце концов он соскочил с места и как мог, в лицах, показал ей целое представление. Он рычал, он кричал, косолапо убегал сам от себя, ревел страшным фальцетом и бил себя в узкую мальчишескую грудь, руками поднимал свои волосы, показывая, как ему было страшно.

Он старался сильно не преувеличивать, но получилось захватывающе и интересно. Закончился этот театр одного актера бегом на месте и представлением на суд божий и Истрил поцарапанных рук и лица, и растерзанной на ленты рубахи. В конце он обессиленно уселся на охапку веток, отходя от пережитого и сам удивляясь своему откуда-то взявшемуся темпераменту. Истрил конечно охала и ахала, прикрывая рот в самые драматичные моменты, но видно было, что уже где-то с середины представления она это делала, как благодарный зритель за хорошо поставленный спектакль. Она улыбалась и терпеливо тянула его присесть, когда он соскакивал и показывал то страшно оскаленную морду медведя, то позорно убегающего косолапого и мокрой, а сама смоченной тряпочкой заботливо оттирало его покрытое потом и пылью лицо.

Но все когда-нибудь заканчивается, и внимательно его выслушав, она дождалась, когда он наконец выдохся и замолчал, выплеснув все эмоции после такого представления, заставила его снять все то рванье, которое когда-то называлось одеждой и отослала его умываться, а сама принялась за починку, хотя он не представлял, что здесь можно сделать без нитки с иголкой. Он весь залез в ручей, благо хоть он был мелким и при его возрасте и соответствующем росте, это можно было сделать без труда, и минут пятнадцать просто сидел, отмокая от грязи и пережитого волнения.

Это приключение заставило его задуматься: и что это такое с ним было? Нет, с мишкой все было ясно, но его собственное поведение удивило его самого. Откуда эти несвойственные ему эмоциональность и экспрессия? Он всегда считал себя очень хладнокровным и довольно сдержанным на эмоции человеком. Жизнь приучила, а бизнес отполировал все его умения до совершенства. А тут устроил такой концерт. Ему что, вместе с новым телом достался и новый характер? Или он просто забыл, что это такое — быть ребенком? Свои собственные детские эмоции, в отличии от знаний, помнилось плохо, только отдельные факты, которые почему врезались в память и нелепыми обрывками иногда всплывали в воспоминаниях, которые может и оказали какое-то влияние на становление его характера, но совершенно не мешали в жизни.

А к старости умение управлять своими эмоциями и сохранять лицо при любых обстоятельствах достигло почти совершенства. А тут такое… Как бы там не было, понятно, что так на него влияет его новое детское тело. Он хмыкнул, вспомнив, как скакал при попадании сюда. Надо ли с этим что-то делать? Не факт. Новая жизнь, новое тело, новые впечатления в конце концов. Его пока все устраивало, и он плюнул на свою прежнюю жизнь, окончательно похоронив ее. Да и из воды пора выразить. Замерз, однако.

Истрил захлопотала, увидев его посиневшую, покрытую пупырышками тушку. Насухо обтерла тряпками и закутала в лохмотья, когда-то бывшие его одеждой. Она умудрилась с помощью ниток, надерганных из тряпок, колючки, оторванной от чертового дерева и самодельной иглы из оленьего рога как-то залатать наибольшие дырки, но полностью проблему не удалила. Лохмотья, как их не переделывай и не сшивай, лохмотьями и останутся. С этим надо было что-то делать, но этот вопрос он оставил на потом. А пока его пробило на голод. После всех его сегодняшних приключений, он не просто хотел есть, он хотел рвать и метать. Хорошо Истрил, пока он замерзал в ручье и занимался самокопанием, ощипала дичь и уже закатила в костер два симпатичных шарика. Но придется подождать.

И он, чтобы не терять даром время, решил заняться тренировкой и заодно согреться. Святое дело, которое не отменялось ни при каких условиях. Согрелся он основательно, а аппетит разросся до таких размеров, что казалось желудок съест сам себя. Так что ранний ужин оказался очень кстати, во время которого он наконец утолил свой голод и восполнил потерянные за такой, насыщенный событиями день, калории.

Во время еды они молчали, так требовала Истрил. Ничего личного, просто правила приличия. Нет, она не была какой-нибудь там дворянкой или благородно рожденной, хотя, как он выяснил еще раньше, здесь такие были, куда же средневековью без благородного сословия. С ее слов она была из простых охотников-лесовиков, но и у них, как оказалось, был целый свод правил, по которым они и жили. Вот и его учила тому, что для таежных жителей было своеобразным кодексом поведения. Истрил вообще, после того как он признал ее матерью, крепко взялась за его воспитание, чтобы, как она ему объяснила, когда настанет момент его представления миру, ей не было стыдно за сыночка. А он и не отказывался, считая, что ему это пойдет только на пользу. Зато наговорились после ужина, во время очередного урока по языку. За одно решили, что пора уже покинуть это место. Соседство медведей никак не устраивало небольшую семейку. Может медведи пришли издалека полакомиться малиной, а может у них где-то рядом логово. Рисковать не хотелось. Ольт давно уже объяснил Истрил, что у него есть жилище, но тогда она была не в состоянии совершить такую дальнюю дорогу. Зато сейчас раны почти затянулись, на щеках появился румянец, она даже сама, несмотря на все его возражения, ходила к ручью за водой. Поэтому завтра им к предстоял путь к его местному жилищу.

Глава 6

Утром, как только спала роса, после утренней разминки и легкого завтрака, они направились в путь. Дорога предстояла не так, чтобы очень дальняя, но по лесу, по бездорожью и даже без троп. А Истрил, хоть и уверяла что сил у нее достаточно, все-таки была еще слаба. Поэтому весь их небогатый скарб он нагрузил на себя. Шли не торопясь, часто останавливаясь на отдых. Ольт еще успевал и охотиться. Правда настоящей охотой это назвать было трудно. Фазаны выпархивали прямо из-под ног, но не улетали далеко, а невозмутимо садились в метрах пятнадцати-двадцати, и рябчики спокойно сидели на ветвях деревьев, не ожидая бед от неповоротливых двуногих, да еще и находящихся от них на хорошем расстоянии. И только, когда свистела стрела и один из них мертвой тушкой падал на землю, до них доходило, что что-то здесь неладно, но так и не могли понять, откуда прилетела смерть. И тогда, недоуменно ругаясь на своем птичьем языке, они отлетали подальше от непонятных, но оказывается опасных пришельцев. Так, между делом, Ольт сбил двух рябчиков и одного фазана, все-таки стрелять влет у него еще получалось не очень. За день прошли всего километров пятнадцать и на ночь остановились заранее, еще засветло. Надо было приготовить ужин, а Ольту предстояла ежедневная тренировка.

Для сна забрались в густые кусты орешника. Один из многочисленных ходов, проделанных дикими зверьми, привели их в тупичок, к небольшой полянке, где и решили устроить ночлег. Что бы быть совсем спокойным, он еще заделал проход нарубленными ветками. Первый день похода дался Истрил тяжело, все-таки она еще была слаба. И хотя Ольт не услышал от нее ни слова жалобы, он видел, как она побледнела и тяжело дышит после перехода, поэтому следующий день они решили посвятить отдыху. Спешить было некуда и незачем, так они и шли, неторопливым прогулочным шагом с долгими суточными остановками.

По пути много разговаривали, каждый делясь наболевшим. В основном говорила Истрил, хотя, как заметил Ольт, сама по себе она была женщиной не говорливой. Но долгое одиночество, вначале вдовство, а потом и потеря сына, способствовали желанию выговориться. Ему было все интересно, и он слушал не перебивая, только изредка ненавязчиво задавая вопросы. Ведь все, что она говорила, было частью и его теперешней биографии и ему теперь с ней жить среди людей.

Так, на седьмой день, после полудня, не спеша и добрели до землянки Ольта. Дорога далась ане нелегко, все-таки раны еще давали о себе знать, поэтому Ольт сразу уложил ее на свою лежанку отдыхать. Сам же захлопотал по хозяйству, как никак почти три недели отсутствия. Все было на месте, никто ничего не трогал и непрошенных гостей не было. Он быстро раскочегарил огонь в печке и поставил греться воду в своей эксклюзивной кастрюле. Честно говоря, как не вкусна было печеная дичь, но употреблять ее каждый день — это уже перебор. Хотелось просто похлебать бульончика. Человек — не волк, и иногда нужно чего-то жидкого и желательно горячего. Да и Истрил еще не отошла от ранения, а в таких случаях, как он помнил из прошлой жизни, бульон из дичи — первейшее дело. С самой дичью проблем не было. Скорее проблемой было не увлечься и не набить птиц больше, чем можно съесть, ведь излишки приходилось тащить на своем горбу. А выкинуть… Он и сам относился к еде хоть и без перегибов, но достаточно серьезно. С детства помнилось, как дядькины дети и он, тогда еще совсем щенок, на таежной заимке делили булку хлеба и с каким удовольствием ели эти куски серого хлеба, сбрызнутые водой и посыпанные сахарным песком. Тогда они казались вкуснее пирожных, которые ему доводилось изредка пробовать, когда возвращался домой, в город. Истрил же относилась к пище чуть ли не со священным трепетом, из чего он тоже сделал определенный вывод о жизни местных. Уложив в постель бледную, стиснувшую зубы, Истрил, он сам взялся за готовку и сварил густую похлебку. Жаль, что не было картошки, но и так получилось не плохо. Грибов и всяких съедобных трав, и корешков в тайге хватало. Так что обед у них был шикарный. Даже Истрил немного ожила и помыла посуду.

А дальше жизнь пошла по накатанной: тренировки, ежевечерние беседы, во время которой изучался не только язык, но и быт местных жителей, короткие выходы на охоту и отбой — распорядок дня, не перегруженный событиями, а весь направленный на скорое вливание в местную жизнь. С появлением в его жизни матери это стало неизбежным. И если раньше он занимался этим упорно, но размеренно, в расчете на то, что рано или поздно может пригодиться, то сейчас он стал заниматься уже целенаправленно, учитывая каждый день.

Хотя со времени их встречи прошло совсем немного времени, но Ольту казалось, что так было всегда, до того спокойные и умиротворенные дни наступили в жизни лесных затворников. А Истрил было достаточно одного того, что ее сын находится рядом, а все остальное было для нее вторично. Она тоже ходила с ним на охоту, мотивируя это тем, что ей надо больше двигаться, хотя мальчишка понимал, что она просто не хочет с ним расставаться даже на миг. Слишком дорогой ценой она вырвала у жизни свое счастье и ей все время казалось, что он вдруг опять пропадет и не вернется. Мальчишка, вернее тот умудренный жизнью старик, который в нем жил, но в последнее время все реже вылазил наружу, все понимал и постарался окружить ее заботой и вниманием. И это ему удавалось, она все чаще отпускала его одного и все меньше тревожного отчаяния было в ее глазах, когда он выходил даже в туалет. А еще она оказалась-таки отличной лучницей, во всяком случае гораздо лучше него. Чувствовалась в ней определенная школа и близкое знакомство с этим неподатливым для него инструментом. И первым делом она сделала новый лук, благо у него нашлись хорошо просушенные заготовки для лука, и стала влет сбивать несчастных фазанов и рябчиков. Тогда-то он и понял, чем представление о предмете отличается от настоящего знания. Можно сказать, что его ткнули лицом, правда со всей возможной тактичностью и даже любовью, в то, что руки у него не с того места выросли и, в отличие от мозгов, недалеко ушли от того, от чего и выросли. Он не обижался, он был благодарен и учился всему, до чего могли дотянуться его кривые ручонки. Тем более, как можно обижаться на родную мать, которая желает тебе только добра? Зато как она заливисто смеялась, когда увидела то, что он называл своим луком. Ради такого смеха он даже готов был показать ей собственноручно сшитую кухлянку, из-за наступления тепла спрятанную под нары. Настал короткий период счастья и спокойствия. Все-таки свой дом, даже такая непритязательная берлога как у него — это свой дом. Своя крепость. А закрытая на перекладину дверь очень способствует недопущению лесных обитателей и крепкому здоровому сну.

Жизнь вошла в спокойное неторопливое русло, разве что сменилось место жительство. Истрил занималась немудреным хозяйством и все больше отходила от ран, которые уже затянулись розовой кожицей, а Ольт заботился о хлебе насущном да тренировался. Ну и неспешные беседы по вечерам, которые сильно продвигали его в знании языка. Заодно узнавал об обычаях и особенностях местной жизни.

Истрил жила в деревне под названием Шестая и принадлежала, а значит и Ольт, как ее сын, то ли племени, то ли к народности, а может это было название страны, по названию Эда. С этим еще предстояло разобраться. Но это потом, когда эданский язык станет совсем родным для него. Ольт покачал головой: «Ну надо же, эданец по имени Ольт. Звучит гордо». Деревенька, где она проживала, была последней по счету во владениях барона Кведра. Насчет звания или должности этого самого Кведра Ольт не понял, только выяснил, что это какое-то начальство. Но, узнав у аны обязанности и права этого самого Кведра, недолго думая перевел местное слово на привычное ему по аналогии со знакомыми по книгам земным званиям и титулам как барон. Ну а что, средневековье тут или как? Если у человека во владении шесть не самых больших деревенек и над ним есть, как понял из бесед Ольт, еще какое-то начальство, то быть ему бароном. Ну а начальству соответственно — графом. Он вообще не заморачивался насчет местного языка. Немного спотыкался на местных именах, уж слишком непривычно они звучали, но и к ним потихоньку приноравливался. Если в речи Истрил встречалось что-то новое, то он узнавал его значение и просто, без затей, переводил по смыслу и находил ему земной аналог. Со временем так натренировался переводить с местного языка на русский и обратно, что мозг уже автоматически, услышав незнакомое слово тут же находил перевод.

Деревенька Шестая была не самой богатой, но и не бедной. Обычная для этих мест, где народ жил лесом и его дарами. Немного занимались подсечным земледелием и огородом, чисто для своего пропитания. Замахнуться на что-то большее не позволяли примитивный инструментарий и густые непроходимые дебри. Хозяйство было, естественно, натуральным. Товарно-денежные отношения на самом низком уровне. Деньги — в основном медь, изредка серебро, ну а золото… Золото существовало где-то там в высших сферах, где обитали короли, герцоги и графья и до которых простому лесному жителю было все равно, что до луны пешком. Основным мерилом торговой сделки были звериные шкуры, которые и служили для местных основной денежной единицей и товаром для торговли. Шкуры, меха, мед и другие дары леса и были той частью жизни лесовиков, которая позволяла им не только выживать, но и иметь хоть какой-то прибыток. Так что Ольт, выкидывая шкурки зайцев и другой мелочи, попадавшей под его стрелы, оказался еще тем мотом. Утешало только то, что он все равно не мог выделывать шкурки и они пропали бы в любом случае. Да и летние шубы зверьков имели только полцены. Но теперь все хозяйство взяла в свои маленькие, но крепкие кулачки Истрил, которая очень огорчилась, когда узнала, как он распоряжался шкурками. Даже пришлось отвести ее на место свалки, где он устроил мусорку.

Шагах в пятистах от места его логова он нашел небольшой овражек и сваливал туда все, что не находило применения в его маленьком хозяйстве. Естественно никаких шкурок в нем уже не осталось, спасибо падальщикам, кроме нескольких клочков меха. Местная мелочь уже знала, где для них находится бесплатный обед. На обратной дороге Истрил отклонилась чуть в сторону, то ли, чтоб срезать гриб, то ли вообще цветок сорвать, и наткнулась на уже давно позабытую могилу так и оставшегося неизвестным бывшего владельца землянки. Очертания небольшого холмика, в который превратился и так низкий сруб, когда-то засыпанный землей и лесной листвой, оплыли и расползлись и нужен был острый глаз таежного жителя Истрил, чтобы угадать его искусственное происхождение. Она остановилась и вопросительно посмотрела на Ольта. Он растерялся, не зная, что сказать, но тут же в голове мелькнула мысль и наверно само провиденье положило ему на язык нужные слова.

— Тут лежит великий человек, ученый и воин по имени…э-э-э… Архо Мед. Он меня подобрал, когда я потерялся в лесу. Это он научил меня тем воинским приемам, которые ты видела и научил всему что я знаю. Три года он вкладывал в меня свои знания и умения, но полгода назад умер. Старенький он уже был. Здесь я его и похоронил.

— Интересно, как же он тебя учил, если ты до сих пор плохо говоришь?

— Так он учил на своем языке. Он был из далекой страны из-за моря и вообще не понимал по эдански. Себя и свой язык он называл русским, и я его выучил, позабыв свой родной.

— Какой интересный человек. Я знаю, что на востоке есть большая вода, но что за ней есть земля — слышу в первый раз. Никогда не слыхала про русским…

— Русский, — поправил Ольт, — русскому, русского, о русском… Понимаешь?

— Понимаю. В наших краях про таких и не слыхали. Хотя если он приплыл из-за моря… Никто там не был и не знает, что там находится. Я и не знала, что там тоже живут люди. Не слыхала, чтобы наши моряки плавали так далеко. Говорят, там находится край земли, и вода кончается большой пропастью, где пропадают все те, кто осмеливается туда плыть.

— Он говорил, что там находится огромная земля, как наша. И там тоже живут люди. Их король снарядил отряд, чтобы разведать про наши земли, но их корабль потерпел крушение. Спасся он один и жил здесь в землянке отшельником. — Ольт врал самозабвенно, откуда только, что взялось. Впрочем, стараясь не выходить за рамки достоверности. Если там за океаном и нет никакой земли, так кто же его проверит. Это же какое удачное объяснение тому, что он за три года не погиб в лесу, что он не знает местного языка и откуда взялись все его знания у умения. Единственный свидетель, который мог бы уличить его во лжи, мертвым сном лежит под этим самым холмиком и уже навряд ли что-нибудь скажет. — Единственное, что мне от него осталось на память — вот этот нож.

— Надо же, — удивленно покачала головой Истрил, — чего только в жизни не бывает. Хороший нож, у нас таких точно не делают… Послушай, так ты получается знаешь чужой язык? Скажи что-нибудь на русским… русском, интересно же.

— Блин! Вру перед названной матерью и даже не покраснею. И не фига не стыдно. Совсем совесть потерял старый. — торжественно произнес Ольт на русском языке, подняв перед собой руку для большей драматичности.

— И что ты сказал?

— Мою мать зовут Истрил. И она — самая лучшая мать на свете. И если кто скажет против, тот будет моим врагом, пока не умрет. — перевел мальчишка на голубом глазу.

— Звучный язык, — оценила растроганная Истрия. — И какой емкий. Что же ты совсем забросил могилу своего учителя? Надо быть благодарным за все то, что он тебе дал.

— Мама, он был воином и ученым, философом. Это такой человек, который…, который… Короче ему было плевать на мирские блага при жизни и тем более после смерти. Он и сам просил, чтобы я не думал об нем, как о мертвом. Он всегда будет жить в моем сердце.

— Да, видно мудрый был человек. Я благодарна Единому, что он послал тебе на пути такого человека.

Знала бы она, насколько близко была к истине в своей благодарности местному божку. Если бы сейчас Ольт встретил того горбоносого мужика, то наверно присоединился бы к Истрил. Он уже не злился на него, а даже был благодарен, что все получилось именно так.

А на следующий день, возвращаясь с охоты, он как раз шел мимо могилы и уже за несколько десятков шагов увидел знакомую фигуру. Он замедлил свои шаги и, спасибо охотничьим навыкам, прячась за кустами и деревьями, бесшумно подобрался шагов на двадцать ближе. Ему было интересно, чем закончилось его вранье. Истрил стояла перед холмиком, склонив голову и о чем-то задумавшись. Минут десять она стояла молча и Ольт уже хотел выйти из своего укрытия, как она вдруг заговорила.

— Благодарю тебя, Архо Мед, за своего сына. Я буду молиться, чтобы Единый дал тебе вторую жизнь. — и коротко поклонилась.

Вообще-то местные жители, как заметил Ольт, расспрашивая Истрил о местных верованиях, были не очень набожны. Богу здесь не поклонялись, а скорее относились как к чему-то отвлеченному, что находится где-то сверху и по большому счету не вмешивается в дела людей. Просто — наблюдатель, наподобие мудрого отца, который смотрит на своего неразумного ребенка и не мешает тому набивать свои шишки, вмешиваясь только изредка, когда тот ведет себя совсем уж самоубийственно. Правда при этом верили в злых духов, которых было великое множество, на все случаи жизни. Как противники для Единого они ничего не значили, но человеку могли доставить немало неприятностей. Поэтому обещание молиться за, в сущности незнакомого ей человека, дорогого стоило. Почему-то Ольту стало стыдно и он тихо скрылся в кустах, пока Истрил его не заметила. С часик погулял по окрестностям и, сбив еще одного рябчика в дополнение к уже имевшимся двум, вернулся к землянке. Историк уже пришла и хлопотала возле костра, разведенного возле входа. Ольт ничего не сказал ей о том, что видел, а она не поднимала этот вопрос. К могиле ни он, ни она больше не подходили.

Зато он присоединил еще одну крупицу знаний к той картине, которую создавал в своем мозгу. Каждый день Ольт узнавал что-то новое и аккуратно укладывал в голове, стараясь быстрее адаптироваться в новом мире. Во всяком случае вопрос о религии был важен. Он в своем желании узнать, как можно больше, еще не раз уточнял у Истрил о местных верованиях. Не хотелось бы быть сожженным на костре из-за незнания какой-нибудь важной для местных мелочи. Хотя страхи его оказались напрасны. Как он уже выяснил, местные были не очень набожны и к своему богу относились, как к доброму, но очень далекому родственнику. Если вспомнит, то может пришлет пару монеток, а не вспомнит, так и без него проживем. Спасибо уже за то, что он создал такой удобный для проживания мир. А уж как в нем живут люди, то это чисто их проблемы. Всю их веру можно было выразить одной фразой: «На бога надейся, но деньги прячь поглубже».

Иногда, прерывая привычный и неспешный бег бытия, Ольт наведывался к речке, где впервые увидел разбойничьи следы и к дороге, где произошло нападение. Он понимал, что ничего еще не кончилось, а наоборот, только начинается. Да и не собирался он терпеть таких соседей, пусть и дальних. Как и что он с ними сделает, пока не приходило в голову, но придет время, там все и решится. В любом случае вопрос о разбойниках он решит кардинально. Ну не любил он людей, решающих свои проблемы с помощью насилия. Хотя и сам был далеко не ангелом и руки пришлось в свое время замарать красненьким, но всегда, как ответ на подобные же действия. Оставлять безнаказанным такое действие, как убийство людей ради наживы он не собирался. Истрил пострадала, только чудом оставшись живой, а он, как ее сын и просто местный житель не мог обойтись без кровной мести. Как он узнал у нее, было здесь такое понятие, и местные жители не страдали всепрощением. Наоборот, если он не отомстит, то многие его не поймут. Он сам себя не поймет. Была в его характере такая черта, как мстительность. Тот злопамятный старикашка, был полностью согласен с лесным мальчишкой, в теле которого жил, и безоговорочно был за то, что добро должно быть с кулаками. И желательно в каждом кулаке иметь еще и по ножу. В этом они были единым целым и одинаково сильно жаждали крови. Тут удачно сложились стариковская мстительность и детское понятие о справедливости.

Еще тогда, когда они пришли в это жилище, у них состоялся разговор о том, как жить дальше. Он уже свободно говорил по эдански и прямо спросил у матери, не соскучилась ли она по дому и не хочет ли вернуться обратно в деревню. На что получил такой же прямой ответ.

— Мой дом там, где мой сын. Там мое сердце и моя память. — и Ольт понял, что, потеряв сына один раз, она не хочет повторения. Просто не переживет. А деревня… В деревне у нее не осталась родственников, кроме какой-то девчонки, жившей вместе с ней. Ольт так и не понял, с какого боку она тут припека, то ли какая-то дальняя родственница, то ли воспитанница, еще не все тонкости местной жизни были ему доступны, но главное до него дошло — волноваться пока не о чем. Соседи не дадут умереть с голоду сироте. Разве что сами вымрут. Но потом нужно будет обязательно съездить и забрать ее сюда, оба решили, что в деревне не им, ни ей делать нечего. Ольт считал, что еще не готов к встрече и жизни с аборигенами, надо бы сначала побольше узнать о местных законах и обычаях, не мешало бы язык подучить, да и честно говоря просто побаивался неизвестности. А Истрил вообще при упоминании деревенских только злобно фыркала. Судя по всему, была крепко обижена на них за неверие в то, что сын жив.

Им вполне хватало общения с друг другом. А если еще к ним присоединится эта воспитанница… Если бы Ольт за прошедшее время не узнал хорошо свою новоприобретенную мать и кое-что об ее нелегкой жизни, то наверно мог бы и заволноваться, уж слишком тепло Истрил вспоминала о той. Но он и сам чувствовал себя этаким Хлестаковым, незаслуженно получившим такой бонус, как местная жительница в качестве любящей матери и считал, что кому-кому, но уж никак не ему возмущаться и строить из себя обиженного. Да и повода он не видел. Так что соперничества он не боялся и только радовался, что их небольшая семья пополнится еще одним членом. Тем более, воспитанницей Истрил, а уж чутью своей матери он доверял и верил, что с плохим человеком она просто не свяжется. А уж он как-нибудь уживется хоть с кем. Но все это будет попозже, а пока надо бы подготовиться к дальнейшей жизни, планов было громадье и все нужно было еще вчера. И Истрил хватит времени окончательно оправится от своих ран. Так что, действуя согласно поговорке, что сани надо готовить летом, оба лесных отшельника, как и окружающая их природа готовились к зиме. Хорошо еще, что их было двое и оба, особенно Истрил, были привычны к лесной жизни. Будь Ольт один, то точно не рискнул провести еще одну зиму один. Одиночеством он уже был сыт по горло.

Истрил во всю размахнулась в своем маленьком хозяйстве, готовясь со всем возможным комфортом провести долгую, как выяснилось по прошедшему периоду, зимовку. Ольт только успевал таскать ей дичь, как она тут же делала солонину или коптила в специально сделанной для этого коптильне. Им даже пришлось выделить из своего плотного графика время для похода за солью и теперь мать радовалась, имея в запасах огромные для деревенского жителя запасы столь ценного продукта.

Он же, когда было свободное время, подверг ревизии их жилище. Заткнул мхом и заложил дерном все щели, проверил и обмазал глиной печку и дымоход, сколотил еще одну узенькую лежанку и заново оббил дверь изнутри двойным слоем меха. Снаружи он тоже прикрепил шкуры, только мехом вовнутрь и измазав ее с изнанки грязью и травой. Тепло теплом, а маскировку еще никто не отменял. Теперь вход в землянку можно было обнаружить, только уткнувшись в него носом.

Подготовка к зиме шла полным ходом, когда к ним наведались гости, нежданные, но желанные, во всяком случае для Ольта. Он как раз переделывал нары, разделив их на две узких ложа, так чтобы на них могло поместиться два не очень толстых человека. У него кончились еловые корни, которыми он связывал деревянные части будущих нар, и пришлось выйти наружу из землянки, чтобы взять еще одну охапку корней, которых он заготовил небольшой стожок. Вышел и сразу понял, что творится что-то неладное. Истрил застыла возле костра, на котором готовила обед, в напряженной позе. Вся ее фигура выражала готовность к бою, а побелевший от усилия кулачок крепко сжимал топор, которым они кололи дрова. Ольт испугался, что вот их и нашли разбойники и быстро оббежал глазами окрестности. Но нет, вокруг все было спокойно.

— Что случилось? — спросил он в полголоса.

— Сиди в землянке. Не выходи. — в голосе Истрия стояла настороженность. — Лесной Демон. Только что был вон в тех кустах, а сейчас исчез.

Ольт помнил, что бог тут один и имя его — Единый. Но вот плохих демонов — вагон и маленькая тележка и все они враги рода человеческого. Мелочь, конечно и даже все вместе против Единого настолько ничтожны, что он даже не обращает на них внимания, но доставлять людям пакости — это они могут и любят. И кто же тут выдает себя за одного из этих пакостников, что Истрил готовится к бою? Ольт еще раз внимательно огляделся. Мать сказала — вон в тех кустах, но там все было спокойно… Или нет? Вроде мелькнул кто-то в богатой шубе…

— Машка! Блин! Ты где шлялась столько времени? — мальчишеский голос разнесся по притихшему лесу, причем орал он на родном языке берез и осин. Но затем опомнившись перешел на эданский язык. — Мама, не бойся! И пока не двигайся! Машка, морда ты нахальная! Ну иди сюда, иди ко мне…

Из кустов выглянула любопытная морда, посмотрела на замершую женщину, принюхалась и затем крупная росомаха невозмутимо, огибая Истрил по кругу, вроде бы косолапя и неуклюже, а на самом деле по-змеиному ловко, проскользнула к мальчишке. Не доходя до него шагов пять остановилась и подняв подвижную голову вверх, тыкаясь черной пуговкой носа в пространство, стала нюхать воздух.

— Машка, ну где ты пропадала столько времени? — опять перешел Ольт на русский язык. — Я уже думал — все, скушали нашу Машу. А ты — вот она, живая и даже довольно упитанная.

С этими словами он двумя руками обнял наконец подошедшего зверя за мощную шею. На какой-то миг скульптурная композиция «Мальчик и росомаха» замерла, но зверь, не могущий долго оставаться без движения тут же высвободился и стал обнюхивать руки Ольта.

— Ну ты и сволочь, Машка. Небось, если не жратва, то и не пришла бы. Ну признайся, признайся… Ведь плюнула бы и не пришла… — мальчишка говорил и говорил, а сам прошел к коптильне, которая находилась в шагах двадцати. Она представляла собой небольшой колодец, сложенный из речных булыжников, скрепленных глиной и накрытый крышкой, сплетенной из лозы. Сейчас коптильня была в работе и из всех щелей курился легкий дымок. Там как раз коптилась вчерашняя добыча, три рябчика, фазан и заяц, разделанные на куски. — На, жри, проглотка! Вот честное слово, убить тебя мало… Пропала и ни привета, ни ответа… Я уж думал, тебя не увижу…

Ольт кинул росомахе половину заячьей тушки. Обычно раньше она, приняв от него добычу, тут же впивалась в нее клыками, но сегодня, обнюхав мясо и даже куснув его один раз и признав его вполне съедобным, подняла голову и фыркнула. Тут же из ближайших зарослей выкатились две копии росомахи, только поменьше и вцепились в тушку зайца уже довольно внушительными клыками. Старшая же росомаха оставалась на месте, все время вертя головой.

— Это что? Это твои что ли? — озадачено и в то же время восхищенно почесал затылок Ольт. — Ну ты, мать, даешь. Так вот почему ты пропала.

Ольт отошел подальше от пирующих хищников подальше. Дружба с мамой-росомахой не была гарантией того, что ее дети безразлично отнесутся к тому, что рядом находится какое-то двуногое существо. Как бы они не решили, что он является добавкой к обеду.

— Ольти, иди сюда. — позвала его испуганная Истрия. Но как бы он не была испугана, ее рука по-прежнему сжимала топор. — Ты знаком с Лесным Демоном?

Ольт подошел к матери и успокаивающе положил ей руку на предплечье.

— Да, я тебе еще не рассказывал. Не бойся, они не сделают нам плохо. — сказал он с уверенностью, которой сам не ощущал. Если за Машку он еще мог ручаться, то эти совершенно дикие росомашки были непредсказуемы. Он надеялся только на то, что мать-росомаха обладает достаточным авторитетом, чтобы, если что, приструнить малышню.

— А я и не боюсь. — храбро сказала Истрил, хотя топор из руки так и не выпустила. Невооруженным глазом было видно, как на самом деле она сильно боится росомах. Если бы она была одна, то наверно на полянке давно уже остался бы один визг, а сама бы уже заперлась в землянке. Но она не могла бросить сына наедине с этими страшными лесными хищниками, и судя по тому, как и в какой позе она стояла, готова была защищать родное дитя до последнего. — Только удивительно мне, как ты умудрился подружиться с Лесными Демонами. Их даже опытные охотники обходят стороной. Эти же звери не боятся ничего и жрут всех и все.

Ольт не знал, что у росомах тут такая страшная слава. Но может и хорошо, что не знал, а то неизвестно, чем бы кончилась их первая встреча. А так, необремененный слухами и поверьями, он даже сумел подружиться с одной из них. И ведь пришла Машка после стольких месяцев разлуки, не забыла. Он тут же решил проверить, насколько она сохранила хорошую память о нем и их жизни в зимней тайге.

— Машка! Гулена ты этакая, ну иди сюда, иди ко мне. Не делай вид, что не знаешь меня… — Ольт присел и протянул руки к росомахе. Та еще повертела головой вправо-влево и видно удостоверившись, что вокруг все спокойно, прокосолапила к нему. Понюхала протянутые ладони, лизнула пальцы и, как будто не было этих месяцев разлуки, опрокинулась на спину, игриво прихватывая зубами кисти рук. И Ольт с удовольствием, как когда-то в долгие зимние дни, стал почесывать брюхо росомахе. Сколько их было, этих дней, наполненных тоской и молчанием, когда единственным его собеседником был дикий лесной зверь. Росомаха же совсем разомлела под лаской, раскинулась и развалилась словно вульгарная женщина и даже прикрыла глазки от удовольствия, что для этого подвижного, даже суетливого зверя казалось было невозможно. Она полностью доверилась его рукам, как делала когда-то зимой после утомительной борьбы-игры в глубоком снегу. Уставшие и довольные, запорошенные свежевыпавшим снегом, они тогда валялись, отдыхая, и он так же почесывал ей брюхо. Славное было время.

— Ты ее трогаешь?! — в голосе Истрил звучал ужас и восхищение. — Как!? Почему она тебя не кусает?

Мать, пока он был занят со зверем, неслышно подкралась и теперь стояла рядом с ним, но все-таки прячась за его спиной. Глаза ее были распахнуты настежь, а рот непроизвольно приоткрылся от невероятной картины. Прямо — маленькая девочка пришла в зоопарк. Росомаха лениво повернула голову, но даже не изменила позы. Как она поняла, что от женщины не стоит ждать какой-то опасности, неизвестно, но все ее поведение ясно говорило о том, что она не то, что не боится, а вовсе не ожидает с этой стороны никаких неприятностей. Ну при ее когтях и клыках — это было не удивительно, но кажется и Истрил чувствовала в отношении росомахи те же чувства. Ольту тут же загорелся их познакомить.

— Мама, познакомься. Это Маша, моя… э-э… Знакомая… Как ты там говорила? Знакомый Лесной Демон. Машка, это моя мама. Да хватит тебе валяться, когда с тобой разговаривают!

Росомах встала, как будто понимала, что ей говорят и подошла к Истрил. Тут-то Ольт по-настоящему оценил, насколько его мать умеет держать себя в руках и насколько она сумасшедшая по сравнению с местными жителями. Если, по ее словам, даже старые опытные охотники от одного вида росомахи приходят в ужас, то ему сразу стало понятно насколько безбашенной может быть Истрил, которая присела и спокойно протянула к росомахе подрагивающие руки. Та по своей привычке обнюхала пальцы, лизнула их, а затем аккуратно и легонько сомкнула страшные челюсти.

— Не бойся, мама. Это она так знакомится…

— А я и не боюсь… — дрожащим голосом, в котором еще чувствовались отголоски страха, но уже пробивались веселые торжествующие нотки, ответила Истре. — Ой, щекотно.

Росомаха выпустила руку Истрил из пасти и громко то ли фыркнула, то ли хрюкнула, на что тут же отозвались ее детишки. Такие же шебутные, как и их мамаша, они тут же бросили свой обед, от которого, впрочем, почти ничего не осталось, и подбежав к Машке вопросительно уставились на нее. Та еще раз хрюкнула, и они обратили свои глаза на людей. Точь-в-точь, как и мать обнюхали протянутые к ним руки и стали покусывать и облизывать пальцы. Не сильно и не доставляя боли, просто соблюдая какой-то свой ритуал. Ольт, уже достаточно привыкший к Машке и набравшийся опыта из общения с ней, не стал церемониться и с ее детьми. Он тут же повалил их на землю и стал гладить и почесывать им животики, сам довольно разлегшись рядом с ними. Истрил, глядя на него, набралась храбрости и тоже стала несмело поглаживать детенышей, готовая в любую минуту отдернуть свои руки. Но затем увлеклась, освоилась и даже засмеялась, когда одна из росомашек подняла голову и лизнула Истрил прямо в лицо.

— Ой! Она целоваться лезет!

— Самец наверно. — авторитетно произнес Ольт. — Мужик растет.

— Какие они пушистые и ласковые. Сынок, у нас же там еще мясо есть? Может им дать?

— Да это же росомахи, им сколько не дай — все равно будет мало. Давай уж, видно же, что самой хочется покормить.

Наверно в Истрил взыграли материнские инстинкты при виде пусть и звериных, но детей, ну и интерес не стоило сбрасывать со счетов. Наверняка еще никто из деревенских не мог похвастаться тем, что собственными руками кормил лесных демонов. Истрил вскочила и метнулась к коптильне. Оставшиеся полтушки зайца подала маме-росомахе, а разрезанного на две части фазана кинула зверенышам. Звери тут же забыли про новых знакомых и занялись едой, а Истрил с умилением смотрела за процессом. Короче, знакомство произошло вполне мирно и высокие договаривающие стороны пришли к взаимному согласию.

Так что на следующую охоту вышла уже целая стая. Хорошо еще, что Ольт с Машкой отработали технологию совместной охоты еще зимой. Поэтому небольшая путаница в начале в конце концов сменилась вполне сносными совместными действиями всех членов этой своеобразной стаи, которые закономерно завершились хорошей добычей. Ольт даже и не надеялся когда-нибудь добыть оленя. Косуля, ну или молодой кабанчик, это был предел его охотничьих мечтаний и то добывал их он с помощью ловушек. Но это бывало редко. Обычно они с Истрил удовольствовались зайцами и лесной птицей. Так что красавец-олень, выгнанный росомахами-загонщиками прямо под стрелы людей, стал достойным продолжением их знакомства и был справедливо поделен между участниками охоты. По негласной договоренности Ольт как всегда забрал себе шкуру и рога, одну ляжку и часть грудинки. Росомахи не возражали, хотя Истрил с опаской и косилась в их сторону, когда Ольт по-хозяйски отрубал от туши убитого оленя заднюю ногу. Послушные фырканью Машки молодые ромашки улеглись на землю и только нетерпеливо водили носами, вдыхая аппетитные для них запахи. Даже они понимали, что такой добычи хватит на всех. Олень хоть и был молод, но был жирным и хорошо отъевшимся в преддверии зимы и весил килограмм сто пятьдесят. Довольные столь быстрой и легкой охотой Ольт с матерью направились к своей землянке, нагруженные как верблюды. Росомахи остались пировать возле туши.

Приход Машки напомнил Ольту про так и бродивших где-то по лесу разбойниках. Он и так-то не забывал о том, что где-то рядом живут и здравствуют звери в человечьем обличье, но все откладывал решение вопроса на потом, занятый развитием отношений во вновь созданной семье. Встреча с росомахами подстегнула его мыслительные процессы. А если бы вместе дружелюбных зверушек нагрянуло это бандформирование, для которых даже отобранная добыча не будет служить основанием для мирного урегулирования вопроса о мирном сосуществовании? Пожалуй, хватит тянуть с этим делом, пора приниматься за них всерьез. И первым делом надо установить наблюдение за бродом на речке, месте, где впервые увидел след. И чем раньше он начнет, тем лучше. Уже со следующего дня стал регулярно наведываться к переправе на бандитской тропе.

Прошел наверно месяц, когда его терпение было вознаграждено. На том же бережке опять появились знакомые следы. Радовало, что след был одиночный. Человек прошел примерно сутки назад, так как песок на песчаном оттиске следа уже осыпался, но еще не успел оплыть в бесформенную ямку. Явно лазутчик или осведомитель банды и шел с информацией, потому что следы тянулись в том же направлении, куда в прошлый раз удалились разбойники после ограбления. И что, разыскивать следы по тайге? Он конечно уже не был полным неумехой, как когда-то, но и, трезво оценивая свои способности, понимал, что ни разу он не Чингачгук и ему еще учиться и учиться.

После недолгого раздумья решил устроить возле переправы постоянный пункт наблюдения и чем разыскивать следы, как пограничная овчарка, лучше проследить за лазутчиком, не упустив его на обратном пути. Пришлось рассказать об этом Истрил, ведь отсутствовать придется неизвестно сколько. Несмотря на его опасения, она выслушала его спокойно и согласилась со всеми его доводами. Единственное, твердо и без сомнения высказалась, что пойдет с ним вместе. Он конечно возмутился, но все его возражения разбивались об ее снисходительную улыбку, пока до него не дошло, что роль единственного и любимого сынка не так уж и безоблачна. И после долгого спора Ольт смирился, мать есть мать и не малолетке с ней спорить. Поэтому через три дня, наготовив пищевых запасов на неделю, чтобы поменьше охотиться на месте, они отправились к месту засады вдвоем. Хорошо еще, что росомахи ушли в свой очередной обход территории и ожидать их теперь следовало минимум недели через две.

До места нахождения неизвестных следов добрались быстро. Там все было по-прежнему, новых следов не появлялось, что, впрочем, ни о чем не говорило. Один человек мог пройти и не оставляя следов. Но сама банда не появлялась, уж она-то точно не прошла бы бесследно. Поэтому, пока все было спокойно, решили обустроить пункт наблюдения. Подходящее место нашли в метра ста от переправы, в густых зарослях какого-то кустарника, рядом с высоким ветвистым деревом, около которого прямо среди зарослей он вырезал ножом и вытоптал небольшую полянку. Поставил шалаш. Получилось очень удобно. Густые заросли, в которые не то, что человек, не каждый зверь полезет, хорошо скрывали их убежище, а на дереве он устроил наблюдательный пункт. Выложил в развилке двух крупных веток что-то типа гамака, сплетя воедино несколько веток, в котором можно было с определенным комфортом сидеть и даже лежать, прощипал что-то вроде амбразуры в густой листве, что бы был обзор на речку и на этом успокоился. Единственное, что, осторожно оглядываясь, сходил на речку и по ближайшим окрестностям, чтоб со стороны оценить свою работу. Все было, по его мнению, на высшем уровне и даже точно зная, где что находится, он не мог заметить ни малейшего следа человека. Все эти труды заняли целый день и на тренировку не осталось ни времени, ни сил. Впрочем, все равно пришлось на время их отменить, ведь в любой момент могли появиться нежеланные зрители. Поэтому, быстро перекусив, они завалились спать.

С утра пораньше Ольт полез в свой гамак, чтобы не дай бог пропустить появление гонца разбойников. На обед спустился вниз, а на пост встала Истрил. В буквальном смысле встала, ибо наземный пост наблюдения заключался в пригорке, который позволял чуть-чуть возвышаться голове наблюдателя над окружающими зарослями. Конечно так наблюдать никакого терпения не хватило бы, да и ноги не выдержали бы долгого стояния, но постоять требовалось всего полчаса, пока Ольт торопливо набивал желудок. Так что мать вполне справилась с подобной обязанностью. Так они и дежурили несколько дней и терпение их было вознаграждено на четвертый день.

Вначале шумно взлетели какие-то птицы, похожие на соек, негодующе крича о возмутителе спокойствия, а затем появился и сам виновник торжества. Причем появился он совсем не с той стороны, с которой ожидал его Ольт. Видно, пока мальчишка раскачивался, лазутчик уже успел вернуться и теперь шел обратно. Тем и лучше, как раз и покажет дорогу к лагерю разбойников.

Сам он оказался обычный на вид мужичком в привычной для местных рубахе и штанах на веревочке. На плечах болтался не по размерам большой кожаный жилет, мехом наружу. На голове нелепый колпак с опушкой из белки, на ногах мягкая обувь, сшитая из шкуры какого-то зверя, тоже красующаяся каким-то мехом по краям. Черный чуб, выбившийся из-под головного убора, и такая же черная короткая борода говорили о том, что их владелец уже не мальчик, но муж, но еще достаточно молод и пока не дожил до почетных седин. Единственной чертой, которая сразу выделялась на его ничем непримечательной роже, был красный, с сизо-багровыми прожилками, нос, что сразу выдавало любителя выпить, да острый взгляд прищуренных карих глаз. Сзади, за правым плечом, висел не маленький мешок, весьма напоминавший Ольту солдатский сидор, на кожаном поясе виднелся привычный уже для местных жителей нож. В левой руке кривая палка, но явно — не просто посох. Слишком уж отделка была специфичной. После недолгого раздумья стало понятно, что это скорее всего лук, просто со снятой тетивой.

Бандит, а кем же еще мог быть этот путешественник, не обращая внимания на птиц, неторопливо оглядел речку вверх и вниз по течению, затем внимательно осмотрел противоположный берег. Видно было, что он делает это по привычке, а не в самом деле чего-то опасается. Удовлетворившись увиденным, перепрыгнул речку в привычном месте и неторопливо скрылся в подлеске. Когда Ольт спустился с дерева, Истрил вопросительно на него посмотрела.

— Пришел один. Пойду за ним, посмотрю, где их лагерь, — ответил он на ее безмолвный вопрос. — Больше никуда лезть не буду, потом приду в нашу землянку. Ты тоже иди туда и жди меня.

Говорить приходилось коротко, рубленными фразами. Несмотря на бешенные темпы в изучении местного языка, ему еще не хватало словарного запаса.

— Только будь осторожнее, — попросила Истрил и молча ушла собирать вещи.

Вот чем ему она нравилась, так это своим умением, когда того требовала обстановка, говорить минимум и по существу дела. То ли это была ее врожденная особенность, то ли все люди здесь были такие, но ему нравилась такая черта характера. И в минуты отдыха ее рот почти не открывался, хотя она, даже молча, как-то умудрялась сделать так, что он всегда ощущал ее любовь и заботу. Наверно она таким образом восполняла недостаток семейного общения за все годы горестного молчания. Он в ответ старался быть хорошим сыном, справедливо полагая, что уж чего-чего, а капельку счастья, которое он мог ей дать, она заслужила. И хотя он, как и следует хорошему и примерному сыну, называл ее матерью, но с высоты своего возраста, смотрел на нее как на молодую симпатичную женщину, которую называть хорошим, но как-то больно старящим словом «мать», у него язык не поворачивался. Все-таки она ему не то, что в дочери, во внучки годилась. Это придавало ему какое-то двойственное отношение к молодой женщине. Хорошо еще, что и мальчишка, и старик одинаково жалели и любили ее самой родственной любовью. Поэтому, внешне зовя ее мамой, про себя он говорил — Истрил.

Проводив ее взглядом, он выждал минут десять, по старой привычке посидел на дорожку, затем попрыгал, чтобы удостовериться, что ничего не болтается и не шумит и отправился вслед за лазутчиком. Тот шел целенаправленно и уверенно, не очень-то и скрываясь. Видно дорога была ему хорошо известна и не вызывала никаких опасений. Идти за ним было легко, ориентируясь только по шуму, который тот издавал. Один раз он остановился перекусить куском хлеба с мясом, хорошенько так запивая снедь какой-то жидкостью из глиняной то ли бутылки, то ли фляги, после чего его настроение явно поднялось и дальше он шел громко на весь лес распевая какой-то веселый мотивчик.

Так они и шли весь день, впереди мужик, распевающий песни и иногда приостанавливающийся, чтобы приложиться к своей посудине, а за ним крадущийся по кустам юркий мальчишка. На ночь разбойник не стал заморачиваться чем-то особенным, а просто заполз и упал в заросли какого-то кустарника и там захрапел. Или он был привыкший к лесу человек, или добила-таки молодца местная бормотуха. Ольт подивился такой беспечности, но судить не стал, местным виднее как вести себя в лесу. Хотя сам он по-прежнему берегся и заночевал неподалеку от пьянчужки на развесистом дереве, благо свой походный гамак был не тяжел и всегда висел за плечами в свернутом состоянии, если он уходил в лес с ночевкой. Черт их знает, местных зверушек, может они брезгуют пьяными мужиками, но польстятся на нежное детское мясцо. Проверять на практике не хотелось.

На следующий день пьянчуга, прямо с утра хлебнув из своей бездонной фляги, и даже не закусив, продолжил свой путь, а Ольт, не очень-то скрываясь, опять последовал за ним. Так они и прошагали весь этот день. Только один раз мужик остановился, чтобы сходить в кусты. После этого перекусил, или скорее выпил более основательно, не торопясь и с закуской. Закуской была малая толика хлеба и пучок какой-то травы, что, впрочем, его не печалило. Гораздо больше он огорчился, когда вытрясал последние капли из своей посудины. Немного подумав, что-то бормоча, порылся в своем мешке и достал из его недр еще одну посудину. Внимательно прислушиваясь, побултыхал ею возле уха и удовлетворительно кивнув вытащил деревянную пробку. Наверно пойло было слабоватым, потому что Ольт просто не мог представить, что бы можно было столько выпить и при этом пройти такой путь. Но мужик, основательно приложившись, как ни в чем не бывало, только чуть пошатываясь, отправился дальше. Ольт же, пока была возможность, тоже посетил ближайшие заросли, а затем основательно подкрепился печенной дичью, запив водой из берестяной фляжки и снова встал на след.

Ближе к вечеру мужик присел передохнуть, долго вздыхал, глядя на свой внушительный мешок, но в конце концов, горестно вздохнув, решительно закинул его на плечо, из чего Ольт сделал вывод, что путь их близится к концу. Видно те, к кому он шел неодобрительно относились к пьянству в пути и появляться на их глаза упитым в стельку было не безопасно.

Так и случилось. На следующий день, уже к полудню, мужичок перешел вброд не очень широкую, но глубокую речку, во всяком случае, что бы ее преодолеть мужику пришлось снять штаны и чуть ли не до подбородка завернуть рубаху, как сразу же запахло дымком, а вскоре показался и разбойничий лагерь. Ольта удивило отсутствие часовых и вообще хоть бы какой караульной службы. Знакомая уже толпа разбойников занималась кто чем, ругалась, орала и шумела и ни капли не заморачивалась таким понятием, как скрытность. Ну да, им виднее, все-таки местные.

Лагерь располагался на широкой поляне и был оборудован шестью шалашами и двумя землянками. Шалаши стояли по кругу, в центре которого горел костер, а землянки располагались с краю поляны возле деревьев. Когда на опушке появился гонец, то разбойники явно обрадовались, заволновались и тут же собрались в кучу вокруг пришельца. Ведь пришел человек из большого мира, а вместе с ним новости, сплетни, а также здоровенный мешок, из которого появились уже знакомые Ольту целых пять кувшинов, литра на два каждый. Видно и разбойникам они были знакомы, так как тут же начался дележ, сопровождаемый громкой руганью, и поднявшийся гвалт превысил все нормы, что заставило из одной из землянок выйти на шум атаману.

Когда Ольт впервые увидел эту банду, он не очень-то разглядел атамана, слишком много было общих впечатлений, но сейчас ни что не мешало разглядеть того повнимательнее. Здоровенный мужик, до самых глаз заросший диким черным волосом. Даже зрачков не было видно из-под нависших густых бровей. Одежда такая же грязная и неопрятная, как и у всех разбойников. Разве что качеством получше и с некоей претензией на богатство. Живая иллюстрация к тому, каким должен быть классический разбойник. Увидев гонца, он рыкнул на толпу, отчего та, недовольно рыча, как свора собак, на время утихомирилась, а мужичку показал на вход в одну из землянок. Тот, прихватив мешок, в котором еще что-то оставалось, протиснулся в тесный низкий проход. За ним, еще раз рыкнув для порядка, в землянку нырнул и атаман.

Пользуясь тем, что никакой охраной и не пахло, Ольт обогнул поляну и подобрался к атаманскому жилищу со стороны леса. Как раз успел к моменту, когда разбойники начали разговор. Окошек в землянке не было, но зато был, как понял по застоявшемуся запаху Ольт, дымоход, который представлял из себя закопченную дыру в земляной крыше, обложенную поверху немногими камнями. Они немного возвышались над односкатной, сложенной из толстых бревен и присыпанных землей, уже поросшей травой, крышей и образовывали собой небольшую возвышенность. Да и сама землянка не на много возвышалась над землей, метр от силы. Понятно было, что основное ее пространство находилось под землей. Что бы войти в такой дом, надо было сначала спуститься по земляным ступенькам в небольшой окопчик перед входом.

Никто не заметил маленькую гибкую фигурку, проскользнувшую к землянке со стороны леса и мигом прильнувшую к дымоходу. Впрочем, все были заняты кувшинами со спиртным и никому не было дела до того, кто там околачивается возле атаманской землянки. Ольт, удобно устроившись среди травы и кустиков, в первую очередь убедился, что дымоход достаточно ясно проводит звуки. Хорошо были слышны стук закрывающейся двери и шаги вошедших мужиков, а затем начался разговор и разговор этот был интересный.

Вначале послышался шум усаживающегося атамана, которые быстро затих, а затем кто-то произнес бодрым угодливым тенорком:

— Доброго дня, атаман. Как тут вы поживаете? Как здоровьице твое? — судя по всему — гонец, тон хоть и подобострастный, но в то же время с изрядной долей нахальства. Ну а кто же еще? Навряд ли атаман сам вышел бы из землянки, если бы сидел в ней не один.

— Доброго, доброго…, Вьюн. Далось тебе мое здоровье. Ты должен был прийти вчера. Опять спотыкаловки ужрался? — это видно — атаман. Голос грубый и властный под стать внешности. Видно было, что человек привык командовать и не терпел противоречий.

— Да что ты! Вот ни в одном глазу, только и знал, что все бегал, хлопотал… Наши дела решал, со шкурками, с барахлом…

— Врешь ведь. Смотри, нарвешься когда-нибудь. Впрочем, висеть тебе, так что сам думай. Ты меня знаешь. Ну что там со шкурками и барахлом, рассказывай, не тяни. И что людишки говорят насчет пропавшего сбора? Искать не собираются?

— Все тихо. Приезжали люди барона Кведра, десять человек. Прошвырнулись по дороге, нашли мертвяков, но следы даже не искали. Закопали и уехали восвояси.

— Старший кто был от Кведра? — опять зычный голос атамана.

— Десятник Мальт, подношение ему, как ты говорил я отдал отдельно, когда остались одни. Вроде остался доволен.

— Доволен, доволен… Еще бы ему не быть довольным. Пальцем о палец не ударил, а серебрянки ему вынь, да положь. Кровопийцы. Ладно… Значит с Кведром мы в расчете. А что говорят в деревнях?

— А что они скажут? Как и прежде, побурчали конечно, но Мальт быстро порядок навел. Да из Шестой пропала только вдова Арнольда Тысячника, но всем на это плевать, у нее с родичами не густо было. Жила одна с какой-то приблудной девчонкой, ни с кем толком не общалась. Да и говорят чуть-чуть не в себе была. Остальные-то были из других деревень. Но и там все тихо прошло. Поныли конечно, не без этого. Все-таки с каждой деревни по три-четыре мужика пропали. Не стоило бы крестьян требушить, что с них взять-то, голь перекатная…

— Не лезь куда не следует. То не твое дело, а твое — узнать, когда следующий сбор, ведь хлеб закупать надо? Из кожи вон вылезут, а найдут денюжку-то. Знаю я этих крестьян-лесовиков. А то останутся на зиму без хлебушка-то… — в землянке на какое-то время наступило молчание, видно атаман крепко призадумался. — А Арнольдова вдова… Доискалась значит, нашла-таки смерть свою. Помню, была в обозе какая-то баба. Значит это она и была. Тем и лучше, хорошо, что наследников не осталось. Вот с ее смертью и кончился Арнольд со всеми своими делами. Так что там с крестьянами?

— Ну до зимы еще время есть. Теперь пока новый сбор по захоронкам соберут, пока сами соберутся… Знаю только, что в этот раз большую толпу соберут для охраны. Я думаю, десятины три придется подождать.

— Ладно, подождем. Смотри не пропусти выход. А толпа… С толпой решим. Доставай чего принес.

Ольт не видел происходящего в землянке, но судя по звуку, вполне представлял себе, как лазутчик, угодливо улыбаясь щербатым ртом, выкладывает на стол из мешка принесенное. Тем более он еще и комментировал:

— Вот выручка от шкурок. Бенкас, как всегда дал чуть меньше, но зато полностью. Без обмана посчитал и не торговался, ну ты его знаешь. Здесь вино для тебя, специально у него же брал, — послышался стук глиняных кувшинов о стол. — Все.

— Ну все, так все. Иди отдохни, завтра обратно. И позови Кривого. И это, ты не забудь про сбор и сколько толпы будет. Все понял?

— Обижаешь, атаман! Как можно! За три дня прискачу, предупрежу.

— Ладно, ладно… Знаю я тебя, ужрешься опять. Я тебя предупредил. Вот на, держи за последний сбор и топай давай. — послышался тихий звон монеток, слова благодарности и шаги.

Ольт тут же скатился с крыши и нырнул в кусты за землянкой, притаился. Отсюда было ничего не видно, зато слышимость была, лучше и не надо. Услышал, как вышел Вьюн и дурным голосом завопил:

— Кривой! К атаману! — а затем, что-то весело крича, и, судя по топоту ног, приплясывая, пошел к толпе.

Услышал, как к землянке, что-то недовольно бурча подошел, еще один разбойник, Ольт рискнул выглянуть, чтобы увидеть еще одного здоровенного кряжистого мужик, левый глаз которого был перевязан узенькой черной тряпочкой. Но в отличии от атамана он не был одет богато, одежда была самая простая, простая, но крепко и добротно сшитая кожаная безрукавка, рубашка и штаны из беленного холста и единственное, что выделялось из общей картины — это воинский пояс, никак не подходящий к крестьянскому наряду. Да и внешность для крестьянина была не типичная: длинные, черные с проседью, волосы завязаны в воинский хвостик на затылке, мужики-то обычно стриглись под горшок, борода и усы аккуратно подстрижены, а не как у всех — лопатой. Короче он походил на крестьянина, как волк на домашнюю лайку. И еще, если атаман своими повадками напоминал грузного, ленивого и неряшливого медведя, в котором сила просыпается только в определенный момент, то этот ступал с тяжеловесной грацией тигра, который всегда настороже.

Мужчина зачем-то потоптался у входа, кашлянул наконец и зашел внутрь. Ольт тут же занял свое место у трубы. Слышно было, как шумно вошел Кривой.

— Звал, Крильт?

— Да, присаживайся. Вина наливай — это не та бурда, которую остальные пьют. И меня не забудь. Промочим горло, а то этот спотыкач достал уже, скоро забуду вкус настоящего вина.

Слышно было, как льется жидкость, как поудобнее устраиваются разбойники, затем шумное бульканье и удовлетворенное кряканье.

— Зачем звал? — Кривой был немногословен.

— Да узнать хотел, как там наши дела. Тут Вьюн хлеба принес, оставили чуток для твоих. Забери, отнеси, а то, когда еще придешь в гости. Совсем ты нас забыл, Кривой. Совсем забыл… Ах, хорошо пошло. Ты пей, пей.

— А чего ходить, ноги бить без толку? Дела идут и именно потому, что я не гуляю туда-сюда.

— Это — да! Если бы не ты, точно говорю, я бы это дело и не поднял. Да ты не обижайся, это я с чего говорю-то… Скучно мне и поговорить не с кем. Только мы с тобой тут — и люди, с кем можно словом живым перемолвиться. Хорошее винцо Вьюн принес. Его Бенкас у каких-то торговцев с Юга по бешенным деньгам закупает для графа. А я вот тоже, как граф… Ха-ха! Наливай!

Видно вино и в правду было крепкое. Атамана развозило прямо на глазах. Ну или, если взять Ольта, то на ушах.

— Ладно, Крильт. Вино и в правду неплохое, но я, пожалуй, пойду. Пока твои мужики весь хлеб не оприходовали. Через седмицу жди с грузом.

— Эх, не уважаешь ты меня, не ценишь наше братство боевое… Но ты прав, мои разбойнички, они такие, глаз да глаз за ними нужен. Ладно, только скажи по пути Вьюну, что завтра надо сходить к Кведру, сказать, что купец на этот раз будет с большим обозом и охраной. Пусть декады через две держит наготове десяток Мальта. Может понадобиться. Перед сбором точнее скажу. Сам понимаешь не хотелось бы их привлекать, делиться с ними неохота. Да и чем меньше они про нас знают, тем лучше. Сам не хочу выходить, что-то ноги у меня устали. Хе-хе… Пускай Вьюн сейчас выходит, чтобы к завтраму успеть.

— Не поминал бы ты боевое братство, не дай Единый услышит кто. И насчет Вьюна… Ты его атаман, тебе с ним и говорить. Меня твои делишки с этими Кведрами, Мальтами не волнуют. Сам знаешь, у меня своих дел полно.

— Вот, что ты за человек, Кривой? — принужденно рассмеялся атаман. — И то тебе не так, и это…

— Ты знаешь, как я отношусь к этим северным баронам и графам.

— Война кончилась уже давно, Кривой, а они нам еще пригодятся, когда мы поднимем восстание. Может они мне тоже не нравятся, но я же терплю. В конце концов, мы, можно сказать, один народ.

— Крильт, я в твои дела не суюсь, вот и ты меня не учи, кого мне любить. Давай лучше я еще налью. И в правду, доброе вино Бенкасу поставляют.

— Наливай. Злой ты, Кривой, ну да ладно. Сам переговорю с Вьюном, только ты уж посиди со мной, допьем винцо-то. Поговорим хоть, вспомним былое.

Кривой ничего не ответил, видно наливал или не хотел обострять отношения. Разбойники еще раз выпили, потом еще. Неизвестно, стали ли они спотыкаться, согласно названью того питья, которое потребляли, так как уселись за стол и больше не вставали, но языки у них развязались. Хотя разговаривал в основном только атаман. Кривой все больше молчал, да где нужно поддакивал. Но ничего интересного Ольт больше не услышал, что-то о бытовухе, о какой-то бабе, о еще чем-то непонятном и далеком. Этот Кривой оказался еще тем молчуном. Даже надравшись вдрызг, он не проронил не одного лишнего слова. В конце концов выпивка кончилась и Кривой, немногословно попрощавшись, вышел. Крильт посмотрел ему вслед и когда тот достаточно удалился, презрительно сплюнул на пол.

— Чистоплюй. — одним только словом выразив свое отношение к Кривому. Затем вполголоса зарычал какую-то песню, но, не допев, вдруг откинулся на нары и задрав к потолку бороду захрапел. Ольт еще немного послушал и поняв, что ничего интересного больше не будет, тихонько удалился. Надо было найти укромное место и все хорошенько обдумать.

Хорошее место нашлось неподалеку от лагеря разбойников в густых зарослях лещины. Небольшая полянка в метра дав шириной, бывшее лежбище какой-то дикой лесной животины, вытоптанное от когда-то частого употребления. И от объекта наблюдения совсем рядом, и от случайного обнаружения защищено, вряд ли кто специально полезет в непроходимые кусты. Расположившись, перекусил тем, что положила ему в дорогу Истрил. Затем прилег, поерзав и постаравшись устроиться поудобнее. Пора было браться за дело. То есть — хорошо подумать. Еще в той жизни у него была такая привычка, прежде чем браться за что-то новое, надо было все досконально обдумать. Вот он по старой привычке и прилег подумать.

Если бы кто-нибудь со стороны увидел лежащего мальчишку с прикрытыми глазами, то вряд ли догадался бы, какие мысли бродят в вихрастой голове. А если бы догадался, то ужаснулся бы тому, что десятилетний пацан обдумывает о том, как убить полтора десятка взрослых мужиков. А что придется убивать, об этом вопрос даже не стоял. Не в первый раз. Еще в той жизни и за речкой пришлось повоевать, и в буйные девяностые пару раз руки замарал. Времена такие были, хочешь выжить — убивай.

Он уже и не помнил, что чувствовал при виде своего первого убитого. Во всяком случае никаких рефлексий у него не было и вопросов насчет ценности человеческой жизни перед ним не возникало. Его хотели убить, он оказался быстрее, вот и весь расклад. При последующих случаях, когда приходилось прибегать к крайнему средству, оставалось только легкое чувство брезгливости и глубокого удовлетворения, что именно вот этот индивидуум больше не будет угрожать ему и его жизни. А индивидуумы попадались разные, от простых бандитов-отморозков до откровенных садистов, которые даже смерть превращали в театр. Он тоже не был ангелом, но всегда придерживался хоть каких-то правил, привитых ему с детства и старался не выходить за рамки.

Правда жизнь внесла свои коррективы и с бандитами он вел себя соответствующе, непредсказуемо и жестоко и совесть его при этом совсем не мучила. Если живешь мучениями и убийством, то будь готов к тому, что и тебе воздастся тем же самым и в той же мере. Поэтому никакой жалости он не испытывал, а в последнее время вообще не марал своих рук, достаточно было отдать соответствующую команду. Бизнес хоть и вошел в кое-какие рамки, но все равно жадных и тупых отморозков, которые хапнув свой первый миллион, думали, что ухватили бога за бороду, хватало с избытком. Что поделаешь, деньги и власть портят человека и порой вытаскивают из глубин души такие мерзости, о которых человек и не подозревает, пока не попадет в соответствующие условия. И он тоже когда-то не избежал этой участи, но то ли правильные книжки в детстве читал, то ли воспитание правильное получил, но быстро понял, что к чему. И убирал-то уже отъявленных мерзавцев, на которых пробы негде ставить было. И относился к этому со спокойствием и безразличием санитара, убивающим бешенную собаку. Самое интересное, что сейчас он чувствовал какой-то азарт и волнение. Может так на него повлияло то, что он стал принимать Истрил и ее беды близко к сердцу, а может это мальчишка опять в нем говорит? В любом случае эту банду он собирался уничтожить с удовольствием, которое даже не мог в себе предположить.

Пока детское тельце отдыхало, старый, опытный до извращенности мозг просчитывал вероятности и подсчитывал шансы. Непонятно было какое положение и чем занимается в банде Кривой, но что они с Крильтом недолюбливают друг друга было видно невооруженным глазом. Ольту это было знакомо и лучшим определением здесь было бы «пауки в банке». Но ведь терпят такое положение и даже стараются не обострять отношения. Ради чего? Впрочем, ему-то какая разница? Да пусть хоть сожрут друг друга, он только подаст соли. Использовать их вражду вряд ли получится, ну и черт с ними. Постепенно раздумья перешли в сон и только кусты лещины трепетали на легком ветерку, овевая своим дуновением безмятежное мальчишеское лицо и, по девчачьи длинные стрельчатые ресницы, иногда вздрагивали на прикрытых веках.

Видно мозг, настроенный на определенную задачу, и во сне продолжал работать, так как Ольт проснулся уже зная, что делать дальше. Время уже близилось к вечеру, но было еще достаточно светло и он решил сходить на охоту. Отойдя подальше от лагеря разбойников, он сбил фазана и тут же разделал его и запек. Хотя у него еще оставался запас, приготовленный Истрия, но лишним не будет. Часика три потренировался, умылся в ближайшем ручье и со спокойной совестью улегся спать пораньше. Назавтра предстояло много дел, и он хотел подойти к ним отдохнувшим и полным сил.

С утра пораньше он уже занял свой пост возле землянки атамана Крильта. Ждать пришлось довольно долго, видно давала о себе знать вчерашняя спотыкаловка. Лагерь еще спал, храпя, повизгивая, бормоча и изрыгая густой запах перегара. Ольт еще удивился, ну надо же так нажраться, было бы с чего, или эта спотыкаловка была ну очень крепка, или слабоваты были на голову местные мужики. Но кто ждет, тот рано или поздно своего дождется, и хорошо если это будет совпадать с ожиданиями. Явился Кривой. Потопал ногами у входа, создавая шум погромче, затем гулко прокашлялся и дождался начальственного окрика. Голос у Крильта был просевший и в нем явно чувствовались болезненные нотки.

— Ну и кто там за медведя? Хватит! Ох… Башка моя… Заходи. А-а, Кривой…

— Я, атаман. Вчера говорили о делах, вот зашел предупредить, что ухожу, пока все дрыхнут.

— Точно все в отрубе? Сам знаешь, лишних глаз нам не надо. — из-за болезненного похмелья Крильт с утра разговаривал грубовато, без всяких дипломатических тонкостей, не очень-то соображая, что говорит.

— Да что я, в первый раз, что ли? Что ж, не понимаю… — в отличие от атамана Кривой был свеж, как огурчик и явно не хотел нарываться, делая скидку на состояние Крильта.

— Понимай, но проверяй. Хотя, тебе верю… Не похож ты на предателя. Но что-то в душе держишь… Охо-хо, тяжко-то как… Ну ладно, вот, — послышался звук удара чего-то тяжелого и какое-то звяканье. — Отнесешь сам знаешь куда, проверишь там все. И смотри за каторжанами, не дай Единый…

— Да знаю, не в первый раз. Не боись, атаман, все будет нормально.

— Смотри сам, Кривой. Эх, похмелиться нечем… Ладно, давай, хватит мусолить, иди с Единым.

Кривой вышел из землянки, огляделся, задержав свой взор на спящем лагере. Разбойники продолжали пребывать в похмельном угаре и никому не было дела до одноглазого мужика с двумя мешками. Один небольшой, но тяжелый был подвешен к поясу, отчего того перекосило набок, второй мешок побольше, но явно легче первого был закинут на плечо.

Кривой пошел в лес прямо, не выбирая дороги. Не было ни тропки, ни каких-то особых примет. Было лишь направление, которого строго придерживался Кривой, но чем он при этом ориентировался, было непонятно. Может по солнцу. Первые метров двести он шел сторожко, вертя головой на все триста шестьдесят градусов. Приседал и замирал, когда при неудачном движении в маленьком мешке что-то звякало, внимательно оглядывался при малейшем подозрительном звуке и чуть что пугливо хватался за нож. Ольт чуть со смеха не умер, глядя на все это кино. Или Кривой на кого-то играл или был дураком по жизни. На дурака он не был похож, а зрителей что-то не видно. Но мальчишка не стал спешить с выводами, а лежал не двигаясь, на одном месте. Кривого, если что, он все равно выследит, а пока хотелось кое-что выяснить. И вскоре его подозрения оправдались. Неожиданно появился еще один участник лесного спектакля и Ольт похвалил себя за терпение и выдержку. В шагах пятнадцати от атаманской землянки, ближе к лесу, вдруг поднялся пласт земли и, к удивлению мальчика, из-под земли, откинув хорошо замаскированный люк, выглянул сам атаман Крильт. Судя по всему, из землянки шел тайный подземный ход. Да тут, оказывается, еще тот гадюшник. Ольт покачал головой: «И как они еще глотки друг другу не перегрызли?» Но видно общие разбойничьи дела еще как-то держали банду вместе.

Крильт, как и Кривой, внимательно оглядел лагерь, который уже стал подавать признаки жизни недовольным ворчанием. Проследив, что все заняты своей головной болью и за Кривым никто не увязался, атаман нырнул обратно в люк. Видно ему было важно, чтобы никто не знал, куда отправился их собрат по ремеслу. Ну а Ольту стало интересно, что же такое скрывают подельники? И он, внимательно оглядываясь, пополз в сторону ушедшего Кривого.

Когда лагерь остался далеко позади, и он убедился, что оттуда при всем желании его уже не увидят, наконец встал на ноги и легким бегом, стараясь не шуметь, побежал по следам. С ними проблем не было. Солнце только взошло, и выпавшая ночью роса еще не успела испариться и там, где была сбита на землю тяжелыми шагами, там трава темной полосой четко указывала на прошедшего человека. Кривой, довольно далеко отойдя от лагеря, посчитал, что хватит разыгрывать для Крильта спектакль и он, посчитав, что за ним уже следить некому, пошел, не очень-то и скрываясь. Да, совсем непуганые здесь разбойнички. Впрочем, Ольту это было только на руку. Идти по ясно видимым следам было легко и просто, но, в отличии от разбойников, он крутил головой на все триста шестьдесят градусов, стараясь не забывать про свою собственную безопасность.

Кривой шел неторопливым размеренным шагом четко выдерживая направление. Один раз сел перекусить, достав из мешка кусок хлеба с мясом и луковицу. Ольт тоже воспользовался моментом и закусил уже порядком поднадоевшим печенным фазаном, обойдясь без хлеба. Кривой же ел не торопясь, по-крестьянски основательно и тщательно пережевывая пищу. Еду разложил на чистой тряпице, не сорил и не разбрасывался и после трапезы собрал все крошки и закинул в рот. По всему было видно бывшего крестьянина. И дернуло же этого крестьянского сына стать разбойником. Впрочем, Ольт не собирался его оправдывать. Что бы там не было, но на кривую дорожку тот вышел вполне осознанно и в будущем судьба его, какова б она не была, будет вполне заслужена.

Поев, Кривой пошел дальше, не оглядываясь и не беспокоясь за свои тылы и, естественно, не заметив тонкую мальчишескую фигурку, тенью скользнувшую меж кустов и стволов вслед за ним. Бездорожье и близко стоящие деревья скрадывали расстояние, но Ольт думал, что они прошли километров пятнадцать, когда Кривой стал проявлять признаки беспокойства. Все стало понятно, когда до Ольта донесся шум бегущей по камням очередной таежной речки. Она была побольше той, что несла свои воды возле его убежища. И отмели здесь не было. Вековые деревья подступали к самым берегам и прятали в своей тени текущий поток. Если бы не журчание воды, то никто и не догадался бы, что здесь протекает речка.

А на берегу, на склоне, между трех поваленных и оттащенных в сторону деревьев, возвышался явно рукотворный здоровенный отвал. Единственный признак, который говорил о присутствии здесь, в этом глухом уголке тайги, человека. Причем не просто присутствия, а хорошей такой трудовой деятельности, продолжавшейся судя по величине отвала не один год. А вот и сами люди, две тощие фигуры в рванной, заплатка на заплатке, одежде. Несмотря на свой непритязательный вид, они не выглядели замученными, и худоба их была не результатом болезней или постоянного голода, а скорее была следствием постоянной физической работой на свежем воздухе. Это было видно по живым движениям сухощавых жилистых тел и игре узловатых мускулов на обнаженных до пояса телах. Мужики как мужики, правда неухоженные и заросшие по само не могу. Единственное, что смутило Ольта, это выжженное на лбу у каждого клеймо. Непонятно было, что оно изображало, но то, что ничего хорошего — это ясно. Насколько он помнил из истории своего мира, вырывали ноздри или клеймили только рабов или преступников, да и то только тех, для которых дальнейшей ступенью наказания являлась только смерть. Это что же они такое натворили, что их так отметили. Вначале Ольт не понял, что здесь делают эти два мужика, и при чем здесь одноглазый разбойник, но дальнейший разговор между ними расставил все по своим местам. Видно здесь был то ли рудник, то ли прииск и эти двое отрабатывали здесь свою свободу. Работники как раз лежали, видно отдыхали после трудового порыва, так как недалеко лежали две деревянные лопаты со следами еще влажной земли и полные носилки, нагруженные то ли какой-то рудой, то ли золотоносной породой. При виде Кривого они вскочили на ноги, но не побежали от него с криками и воплями, а наоборот без всякого страха пошли навстречу.

— Кривой, ну так же нельзя, мы тебя со вчерашнего ждем, а ты только сегодня явился! — без всяких «здравствуй» начал еще издали один из мужиков. — Уже хотели сами идти.

— Но-но, сами идти… А то не знаете, что говорите. Куда пойдете-то? К Крильту, что ли? Ну-ну, он-то вас первым и спросит, чего приперлись. — проворчал Кривой. — Пришел же. Просто хлебушко только вчера принесли, и я сразу сюда. А вы тут прохлаждаетесь смотрю. Жрать вы все мастера, а как пахать, так сразу лапки кверху.

— Да ты что, Кривой! Побойся Единого! Ты посмотри, сколько накопали, а два дня назад так вообще новую россыпь нарыли. Бога-а-а-тая.

Тут Ольт и насторожился. Одно дело, если мужики копали тут медь или железо, которые конечно тоже дороги в средневековье, но что может сравниться с серебром или золотом? Это в век компьютеров человек может прожить, расплачиваясь за еду или услуги цветными бумажками, а то и вообще имея виртуальный счет, а средневековье — оно такое, любит вещественное доказательство имеющегося богатства, которое можно подержать в руках, взвесить и оценить. Судя по всему, речь шла о серебре или золоте. Разговор становился интересным. Иметь в заначке запас драгоценного металла — это ли не лучший способ для старта в новой жизни. Тем более в средние века. Это потом люди испортятся, начав применять при расчетах раскрашенную нарезанную бумагу, а сейчас — шалишь, котируется только добрый старый металл, так сказать — натуральный продукт.

Мужики повели Кривого к шалашу, который прятался среди деревьев. Там они достали небольшой, но тяжелый кожаный мешок, наполненный где-то на одну четверть и стали что-то показывать. Издалека было плохо видно, что там у них, но Ольта это и не интересовало. Понятно, что чтобы там не было, это имело ценность в этом мире и, судя по возбужденному виду мужиков, достаточно большую, а значит имело ценность и для него. А что там, золото, серебро, да хоть свинец, роли не играло. Когда это попадет ему в руки, тогда и выяснится, что там такое. Главное, что это ценилось в этом мире. А пока следовало уходить, тем более, что, как выяснилось из дальнейшего разговора, отголоски которого достигали ушей Ольта, Кривой здесь задерживался и не собирался в ближайшем будущем возвращаться в лагерь разбойников.

Мальчишка вообще сомневался, что он там живет, уж слишком вел себя странно, будучи в землянке атамана. Как-будто в гости пришел, ни с кем не поздоровался, не попрощался. Скорее всего он не жил в лагере, как вывел Ольт из некоторых намеков, проскользнувших в разговоре между Кривым и атаманом разбойников, а имел убежище где-то в другом месте, а в лагерь являлся только для отчета. Ну и хорошо, все меньше людей будет, когда туда придет старуха с косой. Бить всех подряд и чем больше, тем лучше, было не в характере Ольта. Все же он не был душегубом, которому нравилось бы убивать только ради убийства.

Еще немного последив за каторжниками, которые уселись обедать, Ольт решил, что он достаточно узнал и ему тоже пора возвращаться к себе, чтобы в тишине и спокойствии вдумчиво обо всем поразмыслить. Информации было море, как бы не утонуть в таком изобилии. Надо бы разложить все по полочкам. На обратном пути заскочил к лагерю разбойников. Понаблюдал часа три. Там все было по-прежнему, только пьяных больше не было видно. Видно спотыкач кончился. Недолговечным оказалось счастье разбойничье. Ну да, все когда-нибудь кончается. Но зато над углями вертелась на вертеле тушка косули. Ужин у разбойников ожидался знатный. Ни караулов, ни тайных постов разбойники выставить так и не удосужились. Ну чтож, это их проблемы. Два раза обошел лагерь по большой дуге, отмечая тропы и проходы. Все было тихо и спокойно. Все, что он хотел знать, Ольт выяснил, пора было уходить до дому.

Чувство ориентации не подвело и уже на пятые сутки он подходил к своему убежищу. Он бы пришел и раньше, но постоянная осторожность, да и поохотиться надо было, задержали его в пути. Истрил встретила его сдержанно, но в глазах прямо-таки плескалось огромное море любви, а когда он в знак приветствия поцеловал ее в щечку, то она уже не сдерживаясь прижала его к своей груди, улыбаясь от обуревавших ее чувств. Первым делом он отдал ей уже традиционных двух рябчиков и фазана, подбитых по дороге, и полез в речку искупаться с дороги. Когда он умытый и чистый зашел в землянку, горячий обед был уже наготове. «Наверно каждый день готовила и ждала» — подумал Ольт и ему это было приятно. Никогда не думал, что быть сыном любящей матери — это так здорово. Ну не было у него такого опыта в жизни.

За едой он ей рассказывал обо всем, что узнал, давно про себя решив, что ничего скрывать от нее не будет. Разумеется, кроме тайны своего происхождения и всего с этим связанного. Причем он не боялся за себя, что ему, земля большая и жизнь впереди длинная. Не здесь, так в другом месте устроится. Ему просто по-человечески не хотелось огорчать Истрил. Да и что скрывать, больно удобно для него получилось. Кто, как не родная мать, будет горой стоять за сына? Как он понял из частых разговоров с нею, на первом месте здесь стояла семья и родственные отношения. Все остальное было вторично.

Государства еще не устоялись и чувство патриотизма, если оно здесь и было, касалось только родной деревни, в крайнем случае баронства. Соседний барон уже вполне мог оказаться и врагом, который по-соседски не погнушается совершить небольшой набег, чтобы прибрать к рукам пару деревень. Народ еще не ощущал себя одной нацией. Хотя он не исключал, что Истрил преподносила ему свое видение мира, но его оно полностью устраивало, так что он со всем пониманием и готовностью воспринял ее представления об окружающих их отношениях с миром. Он ей рассказал все, даже про тайный прииск Крильта, заодно присовокупляя свои размышления.

— Я собираюсь уничтожить всю шайку. — закончил он свой рассказ, говоря об этом, как о вопросе уже решеном и не подлежащем сомнению.

Конечно, он не стал рассказывать ей про свои меркантильные планы про золото разбойников, или что у них там было, а преподнес все как месть за нанесенные ей обиды и вообще, ведь это благородное дело — уничтожить бандитов. Истрил выслушала его молча и не перебивая, только иногда хмурилась или задумчиво качала головой. Затем посмотрела на него своими выразительными глазами и в этом взгляде было все, что она хотела сказать. Понимание и сожаление, что сын вырос и с ним уже не посюсюкаешь, как в детстве, гордость что он вырос настоящим мужчиной, и пусть он еще от горшка два вершка, но уже готов посчитаться с обидчиками матери. Многое, что было в ее взгляде, но главным были ее любовь и готовность идти с ним до конца.

Как понял Ольт, здесь царил патриархат, и мальчик считался мужчиной, когда приносил домой свою первую добычу, и он уже мог претендовать на почетное место рядом с патриархом рода, а если других мужчин не существовало, то и на саму эту должность. В их маленькой семье он оказался единственной особью мужского рода. Отец, как понял он из немногословных рассказов Истрил, погиб на охоте. Ушел в тайгу и не вернулся. Такое в лесном поселении бывало. Не часто, но регулярно, тайга брала свой налог людьми и люди относились к этому спокойно. Так что по всем местным обычаям теперь он, как бы невероятно для него это не звучало, глава семьи и вправе сам принимать решения. Принимать и исполнять. Он мог даже не сообщать матери о своем решении и то, что он это сделал говорило о большом доверии, уважении и любви к ней. Она это оценила.

Обед уже давно закончился и Истрил стала убирать со стола. Впрочем, убирать было почти нечего, пара глиняных плошек да ложек, вырезанных Ольтом из липы. Да и сам стол было понятие чисто умозрительное. Ели они за куском материи, используемым вместо скатерти и который мог быть расстелен на любой плоской поверхности. Пока было тепло, это нередко происходило на пеньке возле коптильни. Когда-то здесь росло большое дерево, но видно от старости упало. Произошло это довольно давно, еще до поселения здесь Ольта, и поэтому он не мог сказать отчего и как все здесь произошло. Как бы там не было, от дерева остался только сгнивший ствол, а сам пень, видно еще подпитываемый какими-то соками, был целехонек. Чтобы выровнять его поверхность у Ольта ушло четыре дня работы ножом, зато за свое усердие он получил хорошее место для настольных работ и место для обеда. Печка, которую он сложил из речных валунов, служила сразу и источником дыма для коптилки. На ней внушительным памятником собственной упертости и гончарному искусству Ольта возвышался уродливый казан, который мальчишка как поставил, так с тех пор и не трогал. Боялся, что может развалиться.

Истрия быстро помыла немногочисленную посуду, налила в казан воды, чтобы кипяток всегда был наготове, встряхнула скатерть — вот и вся уборка. Затем она уселась на чурбак, который заменял им стул, и ласково и в то же время строго посмотрела на него. И была в этом взгляде гордость за него и озабоченность. Но никакого сомнения в его праве решать. А уж о судьбе приговоренных им разбойников даже и говорить нечего. Было видно, что думы о них придут ей в голову в последнюю очередь. Только заботы о нем и о том, хватит ли ему сил занимали все ее мысли. Ольт понял все, о чем она думает, подошел к ней, ласково потерся щекой о ее плечо и успокаивающе ей улыбнулся:

— Мама, не надо так волноваться. Ты же не думаешь, что я прямо вот сейчас пойду и завалю всю банду. Я же понимаю, что не дорос еще до прямой драки. Нет, мы хорошенько подумаем, как это сделать, не вступая в драку. Время у нас еще есть.

— Ты умный, сынок. Ты придумаешь. — Истрил с облегчением вздохнула.

Глава 7

Полночи он не спал, прогоняя через память все, чему стал свидетелем в последнее время. Сопоставлял факты и делал выводы, систематизируя все услышанное и увиденное. Есть банда местных робингудов, но совсем непохожих на свои литературные прототипы, а совсем даже наоборот, отморозки те еще. Есть местный шериф — барон Кведр, если Ольт ничего не перепутал, который как бы должен следить за порядком, но на самом деле сам имеет какие-то общие дела с атаманом отморозков Крильтом. И есть десятник Мальт и лазутчик Вьюн, которые служат между ними связующей нитью. А через них этот Крильт вроде как подмазывает местную власть, но и сам крутит какие-то левые дела по сбыту товара еще и с кем-то из города, кстати надо бы узнать, что за город. Короче, крысятничает не по-детски. И при этом никому не хочет открывать свое местоположение, не говоря уж о тайном прииске, о котором, как понял Ольт, вообще никто не знает. Даже в самой банде. Ну если не считать Кривого — тайного связника и поставщика продуктов работникам прииска.

Вообще этот Кривой — интересная фигура. С какого боку он прилепился к Крильту? Вроде при банде, а вроде и сам по себе. Надо бы уточнить, какие у них отношения. Он же вроде осуществляет связь и с Кведром, или нет? Совсем запутался. Еще раз: с Кведром контактирует через десятника Мальта лазутчик Вьюн и с городским приемщиком награбленного по имени Бенкас, если Ольт не ошибается, — тоже он и он единственный, кто знает дорогу к лагерю разбойников. Значит этот самый Вьюн — одна ниточка, так сказать внешний агент, другая ниточка — это Кривой, курирующий золотой прииск. Друг с другом они не контактируют, разве что шапочное знакомство. Значит, что получается? А получается, что Крильт со своей бандой оседлал местную дорогу и грабит всех, кто по ней проедет. При этом часть добычи в виде отката за силовую поддержку, информацию и крышу, отходит местному блюстителю порядка барону Кведру, ну и попутно Крильт крутит дела с городскими барыгами, которым сбывается еще одна часть добычи. Ну и как вишенка на торте еще и держит в руках тайный прииск. Хитроверченный мужик — этот Крильт, мутный.

Видел таких Ольт в той жизни, но местному атаманчику до некоторых дельцов с Земли, как до Пекина раком. Например, к месту вспомнился Рычаг, глава теневого бизнеса, открывающий ногой дверь даже к губернатору области, или Полкан — полковник полиции, оборотень в погонах, нагибавший под себя всех, включая приезжающих для проверки его деятельности ФСБшников, и даже Шило, считающий себя первым и самым крутым рэкетиром по району, был на порядок выше местного бандита. И где теперь они и еще десятки других любителей халявы и больших денег? А нету. Ольт усмехнулся. Он вообще верил в справедливость и неотвратимость наказания для каждого индивидуума. Поэтому рано или поздно, но каждый получит то, что заслужил. И если провидение выбирало его, чтобы произвести наказание местного хулигана, то кто он такой, чтобы спорить с судьбой? А для Виктора Андреевича Краснова, которому в свое время пришлось сожрать не одного конкурента и соперника, а то и просто желающих прибрать к рукам его бизнес, Крильт никем, как местным хулиганом, вообразившим, что он ухватил Единого за бороду, и не являлся

Худенький мальчик потянулся на лежанке из ветвей, повернулся на правый бочок и, подложив под щеку сложенные ладошки, наконец сладко заснул. На детском лице его были написаны невинность и полная беззаботность. Женщина, лежащая в нише на нарах возле задней стенки, приоткрыла глаза, внимательно посмотрела на спящего мальчика и даже в темноте было видно какой любовью и озабоченностью, омраченных легкой тревогой, светятся ее глаза. Затем умиротворенно вздохнула и тоже заснула.

Наутро, после разминки и завтрака устроили совет, что делать с разбойниками? Ольт выдал Истрил результат своих ночных размышлений и объяснил всю раскладку по ним. Но что может сделать полутора десятку здоровых мужиков слабая женщина и, пусть и развитый не по годам, но все-таки мальчишка. По меркам Земли — он еще даже не подросток. Идти в лоб? Не смешно. Было бы у Ольта людей побольше, да оружие хорошее, но чего нет, того нет. После недолгих раздумий решили с этим вопросом повременить, а пока — следить, готовиться и ждать удобного случая.

Но и тянуть с ликвидацией банды не следует. Как он понял из разговоров разбойников, скоро потянутся обозы с осенним налогом. Крестьяне, как ему поведала уже Истрил, повезут плоды своих полугодичных трудов в город со странным названием Узелок, центр местного графства. Налог графу, а излишки, все, что смогут они выделить из своего скудного крестьянского хозяйства, на осенние торги. Надо закупить на зиму запасы зерна и кой-чего по хозяйству. Так, что товару должно быть много, недаром Крильт нацелился на ограбление осеннего сбора, так здесь назывались караваны с налогом. Этого Ольт собирался не допустить. А вот насчет готовиться… была у него одна задумка.

На следующий день Ольт с утра, сразу после завтрака и разминки, взял берестяное лукошко и ушел в лес. Отсутствовал часа три, зато вернулся загруженным под завязку. Но странная то была добыча. Среди бледных, каких-то блеклых бесцветных грибов, ярко выделялись своими красными шляпками мухоморы. Килограмм пять поганок. И хотя для своего возраста он был довольно хорошо развит физически, все-таки для его собственного веса в тридцать с небольшим лишних пять кило были внушительной тяжестью. Но пыхтя и упираясь дотащил грибы до места и рассыпал в тенечке, пускай сушатся. Им предстояло стать основной частью его плана.

Немного передохнув, опять направился в лес. На этот раз вернулся с охапкой толстых березовых и дубовых веток. Уселся возле землянки и, изредка оглядываясь, тщательно сканируя окружающую местность, и прислушиваясь к звукам вокруг, привычка, которую он приобрел уже здесь, стал ошкуривать ветки, которые принес.

Истрил ни о чем не спрашивала, только хлопотала возле печки с казаном. Своему любимому и единственному сыночку она доверяла полностью, надо будет — скажет, а если молчит, значит так и надо. Казан кстати был новый. Истрия оказывается была неплохим горшечником, и, хотя на сложные вещи, типа кувшина, она не покушалась, но слепить что-нибудь попроще, вроде миски — это пожалуйста. Вот она и слепила горшок для варки, а еще пару тарелок и блюдо, похожее на азиатский ляган, в котором ему подавали плов в той жизни. Впрочем, как выяснил Ольт из разговоров с Истрил, такими умельцами в ихней деревне была каждая вторая женщина, не считая гончаров-профессионалов. Натуральное хозяйство в действии. Что-то она задумала сегодня особенное, судя по ее многообещающим взглядам и доносящимся от печки запахам, и судя по всему сногсшибательно вкусное.

И хотя легкое чувство голода уже теребило желудок, стоило немного подождать. Тем более, что конкурентов у него не наблюдалось. А пока, чтобы не думать о еде, Ольт углубился в работу. Сняв с принесенных веток кору, он стал нарезать их на небольшие, сантиметров по десять, обрубки. Руки работали, а мозги вновь и вновь прокручивали предстоящую акцию. Итак, что он имеет с гуся? Вчера он поговорил с Истрил, выясняя местную расстановку сил. Итак, разбойнички. Ну бандиты, они и в Африке бандиты. Грабят местное население, которое и так живет небогато, грабят на дороге проезжих транзитников, оказывается местная дорога было одним из немногих путей с Западного моря в центр Эды, и вообще — они явно плохие дядьки. С ними все ясно — гасить однозначно.

Но есть и крышующий этих рыцарей ножа и дубинки барон Кведр, местная власть и полиция в одном лице. Этакий охамевший и зажравшийся председатель района и оборотень в погонах в одном лице. Налицо явное сращивание власти и преступности. Почему-то это совершенно не удивляло Ольта, но беспокоило. Барон Кведр ведь заинтересуется, а где это мои разбойнички, а где это мои денежки за крышевание? Такой источник дохода пропал. И начнет копать, и неизвестно, что нароет. Гасить его тоже? Тем более, по словам Истрил, хозяин он не просто никакой, а очень даже вредный, под видом уплаты налогов грабит крестьян почем зря, сдирает можно сказать последнюю шкуру. И это помимо того, что каждые три года деревни должны поставлять по одному рекруту в армию. Ввел кучу правил и законов, типа при встрече с ним вставать на колени, или с каждой добычи в лесу относить ему половину. А уж про «право первой ночи», когда каждая семья молодоженов должна просить у него милостивейшего разрешения на брак? Ну не скотина ли? Короче, хамло еще то. Гасить, однозначно гасить. «Нет человека — нет проблемы». — вспомнилась мудрость из его мира. Заодно сведения про сцепку Кведр-Крильт вместе с ними пропадут. Все концы будут обрублены. Правда у барона есть наследник, тоже такой же ушлепок подрастает, но тот еще малолетка и навряд ли много знает про дела папаши, да и пока еще в силу войдет… Жизнь она такая, неизвестно, каким боком может к тебе повернуться. В крайнем случае — тоже «гасить». Ольт не был жестоким человеком, он был практичным.

Но в начале конечно «благородные разбойники», то бишь Крильт со товарищи. Где-то через месяц крестьяне соберут очередной обоз со шкурками и дарами тайги для продажи в городе. На вырученные деньги купят зерно, которое в лесу выращивать трудоемко, дорого и невыгодно. Хлеб — единственный товар, так нужный деревенским и Крильт, а через него и Кведр, позарились на него и тем самым обрекают крестьян на полуголодное существованье, а то и на голодную смерть. В зимнее время и охота может оказаться неудачной, и метель может закружить свою круговерть на неделю-другую, когда даже выйти во двор по нужде — уже проблема, да и мало ли что. Зима не лето, когда чуть ли не под каждым кустом можно найти гриб. В такое время только кусок хлеба да дары тайги, запасенные с лета, могут спасти деревенских от голодной смерти. Только много ли сытости будет с нитки сушенных грибов или ягод, или с плошки лесного меда без хлебушка? Только он и дает сытость и силы.

Если через тридцать дней обоз будет готов, то значит ему надо быть готовым пораньше, скажем так — дней через двадцать. Деревенские собираются увеличить охрану. Только толку-то с той охраны. Крестьяне не воины, тем более если Крильт объединит свои силы с дружинниками Кведра. А у тех уже и оружие — нечета крестьянским посохам. Видел он тех дружинников, у них даже копья все поголовно с железными наконечниками и тесаки длинной пятьдесят-шестьдесят сантиметров, не чета крестьянским ножикам. Боже упаси сцепиться с ними в драке, все крестьяне там и лягут, как один раз Ольт уже видел. Не потянут палки крестьян против копий с железными наконечниками, будь ты хоть мастером боя на шестах. С Крильтом надо кончать раньше, пока не успел переговорить на эту тему с бароном. Сам барон не полезет, одно дело тайно провернуть дельце, и совсем другой коленкор, если все узнают, что он объединился с бандой разбойников. Ведь по идее он кто? Администратор, поставленный следить за порядком. Шериф, так сказать. Сами власти не поймут. Или поймут? Все-таки с барона капает немаленькая денежка графу. А есть еще и сами крестьяне, и, хотя барон судя по всему не очень-то с ними и считается, но все-таки открытое противостояние чревато, могут и красного петуха пустить. Таежники — они такие непредсказуемые. Значит помощь будет тайная и всю дружину барон не пошлет. А значит и граф, если и будет что-то подозревать, но формально все будет шито-крыто, придраться-то не к чему. Тем более, что свою долю он получит, уж Ольт об этом позаботится, а откуда и у кого она взята, не все ли ему равно. Разве что нагрянет с инспекционным визитом. Но граф со своей дружиной, когда еще будет, а пока все-таки надо разобраться с самим бароном. А то с него станется, быстро сообразит другую банду организовать. Значит дело надо провернуть быстро. Сначала — разбойники, и затем, не затягивая дело надолго, сам барон.

Тут размышления Ольта прервала Истрил, обед был готов. Ах, что это был за обед! Истрил где-то насобирала зерен дикого риса, немного, но на двоих хватало, и сварила кашу. Но не какую-нибудь размазню, а что-то типа плова, но не плов. Ведь какой плов без морковки, а ею здесь и не пахло. Но зато во множестве были какие-то другие корешки и травки, что придавали рис неповторимый вкус и аромат. Да еще с дичью, куда же без нее. Вообще в последнее время она ему немного приелась: и жаренная, и пареная, и варенная, без хлеба и без гарнира. Может кому-то она и была деликатесом, но жрать ее каждый день… В последнее время ему все больше хотелось просто хлеба с сыром, хотя большим любителем ни того, ни другого раньше не был. И пусть рис не хлеб, но все же злак и разнообразие в унылой череде печеной и вареной дичи. И какое разнообразие! Ольт ел так, что в буквальном смысле за ушами трещало. Он и так не страдал отсутствием аппетита, но тут превзошел самого себя. Истрил же ела мало, все больше подкидывала ему лакомые кусочки и с улыбкой смотрела, как отлетают в сторону косточки. Обед удался, понял Ольт, когда с трудом выползал из землянки наружу. Округлившийся живот мешал ходить, но навевал на мысль, что неплохо было бы подумать о чем-нибудь возвышенном. Чем он и занялся, улегшись в тенечке под небольшим деревцем. Хотелось подремать, но помешала Истрил. Убравшись после столь примечательного и сытного обеда, она подошла к нему и взъерошила волосы у него на голове.

— Ну как, Ольти, вкусно было?

— Да, мама, спасибо. Было ужасно вкусно. Объелся так, что живот натянулся и стянул на себя всю кожу. Теперь вот глаза сами закрываются.

— Ха-ха-ха, — рассмеялась Истрил, — надо же, мой сын шутит? — слова «мой сын» она произнесла с явным удовольствием.

— Ну не все же мне с медведями веселиться, — с притворным недовольством проворчал он. — Теперь вот обдумываю, как пошутить с разбойниками.

Она тут же посерьезнела.

— Ты же понимаешь, что за их спиной стоит барон Кведр?

Ольт кивнул и повернулся к ней, подставив под голову локоть. Он уже понял, что его ждет очередной урок по местному политическому раскладу, что он только приветствовал. Истрил умела видеть и подмечала иной раз такое, что мог пропустить намыленный глаз обывателя. Она умела и рассказывать образно, примешивая свои эмоции и подавая все с точки зрения лесной жительницы, а не бесстрастной наблюдательницы. Очередная ее история оказалась столь же познавательной, сколь и своевременной. Оказывается, он не просто Ольт, житель деревни Шестой, а представитель покоренного народа, и эданец — это не национальность, а принадлежность к бывшему королевству Эдатрон, так называлась страна и одноименная столица королевства, ставшего его Родиной. Впрочем, само население называло свою страну просто Эдой. Почему бывшего? Да потому, что нет больше такого королевства. Пятнадцать лет назад его захватили и поделили на две примерно равные части два соседних государства. Вернее, пятнадцать лет назад соседи вторглись в Эдатрон и после долгой кровопролитной войны, которая закончилась только в год рождения самого Ольта, после примерно четырех лет непрерывных сражений на две стороны, все закончилось разделом несчастной страны.

Все началось с того, что с севера вторгся так называемый Северный союз, довольно рыхлое образование, состоявшее из полудиких независимых княжеств, но сумевших объединиться для захватнической войны. Пока король Эдатрона Мальт какой-то там по счету уговаривал гордых в своей спесивости полунезависимых герцогов, коих было по числу провинций аж двенадцать штук, прислать свои войска и собрать армию для противодействия врагу, противник, почти не встречая сопротивления, дошел до столицы, носящей то же название что и страна, и взял ее в осаду. Тут уж северные герцоги возмутились, ведь дело коснулось их владений, а некоторые их даже лишились, и с грехом пополам собрав войско и выбрав командующего, сумели откинуть противника, но без поддержки южных герцогов, которые ну никак не хотели воевать за соседей с севера, на большее у них сил не хватило, и война приняла затяжной характер. В сущности, эданская армия была не слабее захватчиков, но спесивость наместников провинций, каждый из которых считал себя чуть ли не независимым правителем, привела к тому, что эданское войско оказалось раздроблено, где каждый герцог воевал только за себя. Они даже открыто радовались, когда узнавали, что враг разбил дружину и захватил земли соседа, не понимая, что следующими будут они. Гонор и самомнение каждого наместника превышал все мыслимые пределы. Их дружина — самая сильная дружина в Эдатроне и сами они такие стратеги, что «ого-го», не чета соседям и что кто-кто, но они-то отобьются от любого захватчика. Так по одному и выходили на битву с северянами. И по одному же и уходили в небытие.

Таким положением не мог не воспользоваться южный сосед Эдатрона — Империя Венту, давний сосед и недоброжелатель. Сильное государство, захватившее несколько слабых соседей и создавшее большую империю, в свое время споткнулось об Эдатрон и с тех пор держало вооруженный нейтралитет. Хотя всем было совершенно ясно, что дай им только повод… И такой повод появился с нападением северян.

Вентуйцы тут же перешли границу, сметя слабенькие заслоны южных герцогов и под шумок стала оттяпывать провинцию за провинцией, грызя Эдатрон с юга. Тут уже подняли головы южные герцоги, ведь теперь война пришла и к их порогу. Все властители провинций требовали у короля, что бы он срочно собирал армию и возглавил объединенные силы, но при этом каждый тянул одеяло на себя. Южные герцоги просто на дерьмо изошли, доказывая, что нет ничего важнее южного направления, ведь это хлеб, мясо, овощи и фрукты. Северные же вовсю брызгали слюной, утверждая, что серебряные и золотые рудники, а также железо куда важнее каких-то там фруктов. Сам же Мальт оказался существом безвольным и жалким и не знал за что первым браться. В конце концов он назначил главнокомандующим кого-то из южных герцогов и умыл руки, радуясь, что так ловко вывернулся из безвыходного положения, и это стало началом конца.

Северные герцоги вначале саботировали все приказы командующего, требуя похода на север, в то время, как командующий естественно собирался вести армию на юг, а затем и вовсе уже открыто плюнули на все приказы и забрав свои войска пошли отбивать свои владения у Северного Союза. Южные же так же дружно плюнув уже на короля, ушли на юг выяснять отношения с Империей Венту. А Мальт остался в столице один, окруженный своей гвардией, умевшей только танцевать на балах да устраивать дуэли из-за оскорблений своей дворянской чести.

Итог был закономерен. Через полгода Северный Союз захватил столицу, даже штурма не понадобилось, Мальт сам отдал город и корону. Впрочем, это его не спасло. Никто не знает, что и как это произошло, но его голый труп нашли на второй день после сдачи столицы на одной из улочек Эдатрона. После его гибели война длилась еще три года. То один, то другой герцог провозглашал себя единственным и последним королем Эдатрона, и чехарда на троне продолжалась до тех пор, пока не кончились все претенденты на вакантное место. С завидной регулярность завоеватели, что северяне, что вентуйцы, отлавливали очередного самопровозглашенца и казнили так, на сколько хватало их фантазии. Вместе с ним вырезался и весь его род. Осталось только четыре герцога, которые наконец поняли, что вопрос стоит не о троне уже разбитой, завоеванной и разделенной страны, а о жизни и смерти, их смерти и что лучше пойти на соглашение с завоевателями, чем медленно и мучительно умирать с распоротым брюхом по северному или столь же мучительно на колу по вентуйски.

Никто по этому поводу смерти Мальта и его последышей не плакал и про них тут же забыли. Не до них было в истекающей кровью стране. На севере уже через два года добили последнего мятежного герцога, и борьба перетекла из войны в подавление периодически возникающих бунтов и мятежей. На юге страны борьба продолжилась чуть дольше, но в конце концов венты разогнали всех южных герцогов, кого купили, кого убили, но тоже сломили официальное сопротивление, а затем занялись добиванием уже разрозненных очагов народного сопротивления. Затем захватчики где-то на середине бывшего королевства ненадолго сцепились друг с другом, как два пса, не поделившие кость, но затем пришли к консенсусу и просто провели границу по линии соприкосновения войск. Так и оказались эданцы кто гражданами Северного Союза, а кто подданными Империи Венту.

Знать, кто посмелее, не желающая сдаваться из-за понятий чести, или по жадности, крепко вцепившаяся в свои владения, погибла на войне. Те, кто потрусливее пошли в услужение к захватчикам, а народ еще долгих лет десять боролся с новыми хозяевами. В сущности, народу было плевать, кто там сидит сверху, но слишком уж жестко взялись наводить порядок и имперцы и Северный Союз. То там, то сям вспыхивали восстания, но что венты, что северяне давили их без всякой жалости. Особенно этим отличились каратели Империи Венту. У них, в отличии от северных князей, существовало рабство и доселе свободным эданцам это жутко не нравилось. Ведь понятно было самому тупому крестьянину, кому было уготовано ярмо раба. В конце концов все восстания были утоплены в крови, а захватчики добились своего, народ смирился и затаил свою ярость, но конечно не забыл, что был когда-то независимым и имел свое государство, а не как сейчас, людьми второго сорта, а то и вовсе рабами.

Так что Ольт, оказавшись в этом мире, стал не просто эданцем, жителем затерянной в дебрях таежной деревушки, но и подданным Северного Союза и должен был как потомок побежденных платить дань и ему еще повезло. Говорили, что эданцы, оказавшиеся под пятой вентов, вообще были поголовно обращены в рабы. Собственно, Ольту были как-то по барабану местные разборки, но быть рабом он как-то не привык и привыкать не собирался. Но при чем здесь барон Кведр? А при том, что он оказывается из завоевателей, потомок тех, кто железом и кровью принудил к повиновенью свободный когда-то народ. И если его тронуть, то обязательно будет расследование, а не бунт ли тут назревает и могут полететь невинные головы. Что бы отрубали головы односельчанам Истрил, к которым Ольт, благодаря рассказам матери, уже заранее испытывал чувство симпатии, на такое он пойти не мог. Вообще-то, если копнуть поглубже, ему было наплевать на местных и на их терки с местным бароном, ну не альтруист он по жизни. Но ему здесь жить, причем он собирался жить хорошо и счастливо, да и к Истрил он относился бережно, ценя ее отношение к себе, и при этом, сам себе удивляясь, не испытывал при этом никаких внутренних противоречий и поэтому не собирался доставлять ей огорчения. Так что хочешь-не хочешь, но надо будет как-то исхитриться и сделать так, чтобы и овцы остались целы и волки сыты. Впрочем, с волками наверно придется разбираться кардинально, не получится угодить и тем, и другим. Основное уже было продумано, но придется еще и поразмыслить, как обезопасить деревенских. Ну что ж, будет думать еще, но отменять свое решение он не собирался. Да и вообще, после рассказа Истрил надо еще раз многое обдумать по новой.

Истрил, после того как высказалась, грустно замолчала и судя по всему о чем-то затосковала, глядя куда-то вдаль остановившимся взглядом. То ли вспомнила мужа, который ушел в зимний лес на охоту, потому что в доме не осталось ни крошки, как раз из-за долгов тому же Кведру, то ли загрустила по стране, которой не стало, то ли вообще от бед в этой беспросветной жизни, конца которым не ожидалось. Не важно, главное, что ей было плохо и Ольт, уже вполне освоившийся со своей ролью сына и малолетки, подлез ей под руку и там притих. Истрил машинально положила руку ему на голову и стала поглаживать непокорные мальчишеские вихры. Сам того не понимая, своим поступком он на грани интуиции сделал тонкий психологический ход, изменив направление ее мыслей, не дав ей тем самым погрузиться в мрачное ожидание будущих неприятностей, и сейчас она, все еще грустно улыбаясь, но уже думая о совсем другом, смотрела на него с уже привычной любовью и озабоченностью. Идущее фоном мирное щебетание пташек, легкий шелест листвы навевали безмятежность и успокаивало нервы.

Ольт решил отложить работу, запас времени еще был, и они так и просидели некоторое время, пока послеобеденная истома и царящая вокруг лесная умиротворенность, не взяли свое и не сморили их, обратив полудрему в легкий, но крепкий послеобеденный сон. Наверно, этот отдых им был нужен, ведь только совсем недавно Ольт провел несколько суток в тайге, занимаясь отнюдь не ловлей бабочек, а Истрил провела эти дни в переживаниях за недавно найденного сына и не известно, что было тяжелее. Во всяком случае после недолгого, но освежающего сна они чувствовали себя прекрасно, недавний упадок сменился приливом сил, а от хандры не осталось и следа. Но выводы он для себя сделал.

Хотя речь его становилась все лучше, и он уже не задумывался, сосредоточенно морща лоб, подбирая правильные слова для ответа на какой-нибудь вопрос Истрил, все-таки разница в менталитете человека из гораздо более развитой цивилизации с женщиной из средневековья сказывалась. Иногда они просто не понимали друг друга, имея совершенно различный житейский опыт, наработанный в разных условиях. Но оба они старались, имея обоюдное желание, понять и принять мысли и даже привычки другого. Особенно тяжело было Ольту, все-таки Истрил жила в привычных условиях, в своем времени и среди знакомого окружения, но он-то родился, вырос и даже умер в совершенно других условиях и привык все мерять по меркам двадцать первого века, а тут как бы не самое настоящее кондовое средневековье, где головы рубят не отдельные маньяки-убийцы, при этом скрываясь от правосудия, а вполне себе легальные палачи и это являлось вполне себе рядовым событием. Мало того такие зрелища собирали массу поклонников, а кому не нравилось, те были просто рады поводу встретиться и поговорить о том, о сем. Простой был народ и необразованный. Да что говорить, тут даже пороха еще не знали.

Поэтому Ольт внимательно слушал Истрил, когда она рассказывала о местном обществе и жизни в нем, откладывая в памяти малейшие нюансы в обычаях, поведении и просто в оборотах речи. Ему надо было понять их, вжиться в местные реалии так, чтобы не у кого не возникло и мысли спросить его, откуда он такой хороший взялся. Его можно было понять. Что он до этого видел, кроме заброшенной землянки и подруги росомахи, что уж точно не могло дать ему представление о местной цивилизации. Жил себе в лесу, никого не трогал и вдруг — на тебе: сразу и разбойники, и барон-завоеватель, какие-то интриги и вообще куча различных проблем. И, как вишенка на торте — какая-никакая семья. Впрочем, последнее можно скорее отнести к удачам, которая одно перевешивает все недостатки его нынешнего положения. Наверно надо скорее перебираться в деревню и вживаться в реалии этого мира. Благо все, что нужно для легализации в этом мире, у него теперь есть. Как там звали мать-волчицу, которая не побоялась выступить и против своей стаи, и против тигра-людоеда за своего приемного волчонка Маугли? Неважно. Пусть те, кто будет сомневаться в том, что он Ольт, сын Истрил, попробуют сказать это матери, а он посмотрит, как по закоулкам будут клочья летать. Уж она-то любому докажет, в чем тот был не прав. Но перед этим надо решить вопросы с разбойниками и бароном. Так что этим он и займется.

Следующим утром, после обязательной утренней программы, он отправился на охоту. Но в этот раз ему было нужно не столько мясо, сколько шкурки животных. Поэтому он убил даже небольшую косулю, на которых раньше охотился только изредка. И то — тогда, когда слишком уж надоедали пернатые. В первые дни оленье мясо шло в охотку, но потом, дней через пять, уже стояло поперек горла. Некому было есть потому что. Истрил не едок, да и предпочитала все больше супчики и бульончики, а сам… Много ли влезет в мальчишку? Старайся, не старайся, а больше своего желудка при все желании не затолкаешь, но приходилось есть, а то ведь испортится, а выкидывать еду… Как-то это не по эдански. Но здесь косуля сама подставилась под выстрел, снисходительно не обращая внимания на мелкое недоразумение, которое, по ее мнению, не представляло опасности. Ну ходит кто-то рядом, ну и что, расстояние-то между ними метров тридцать. Даже тигру, что бы преодолеть такое расстояние нужно время, а ей, чтобы скакнуть в сторону и убежать, достаточно одной секунды. Но ошиблась в своем высокомерии и теперь карий глаз поддергивался смертной дымкой.

Ранее Ольта напрягся бы — столько мяса, потому что большая-небольшая, но, чтобы справиться с таким количеством скоропортящейся еды, ему жевать и жевать дней десять минимум. Его детскому телу, при всей его прожорливости вполне хватало и свежака из ежедневной дичи. Но сейчас, во-первых, едоков стало двое, во-вторых Истрил умела солить и коптить, а надо сказать их коптилка не простаивала, в-третьих и росомах не следует забывать, в любой момент может нагрянуть их прожорливая семейка, в-четвертых скоро охотиться будет просто некогда, ну и самое главное — ему нужны были шкуры, коих он и добыл, взяв на лук еще трех зайцев и вышеупомянутую косулю.

На этом охота кончилась, и началась работа по разделке тушки. Труд нелегкий и противный, но необходимый. Зайцы уже были ободраны, поэтому основной упор пришелся на косулю. Но все когда-нибудь кончается, тем более какой-никакой опыт у него был еще с прошлой жизни, да и небольшая лесная олешка — это не лось, осталось дотащить добычу до землянки. Он в который раз проклял свое малолетство и недостаток сил и стал рубить волокушу. Без нее килограмм сорок мяса были бы вообще неподъемной ношей, но и с волокушей он добрался до своего жилища на остатках сил и мата. Хорошо еще Истрил, видно чисто на материнских инстинктах, почуяла его и вышла встречать и последние метров сто тащили ношу вместе. Косулья печень и специально отложенные куски пошли на шашлык, остальное Истрил переложила солью, сложила в корзину и подвесила в теньке на сквозняке. Пойдет на копчение. Зайчатину оставила на ужин. Затем занялась шкурами. Ольт, жалея мать, хотел было помочь, но она быстро, хоть и с улыбкой, но строго отогнала его мариновать шашлык. Кстати такого блюдо здесь было неизвестно. Нет, о мясе, жареном на углях знали все, но что его перед этим можно и нужно мариновать… Для Истрил это стало откровением.

Времени до задуманной им акции еще было с запасом. Но он решил не тянуть с подготовкой. Лучше все сделать заранее и потом только обдумывать, и подгонять детали. Поэтому все последующие дни он был плотно занят, отрываясь от дела только на тренировки. Из нарезанных веток он наделал колышки, причем заточил их с обеих сторон и для крепости обжег на костре. Затем нарезал из невыделанных шкур тонкие ремешки, не заморачиваясь их выделкой. Для его целей сойдет и так, даже будет лучше. После того, как колышки и ремешки были готовы, стал вязать из них этакие миниатюрные противотанковые ежи и обмазывать их грязью. Еще сырая кожа с висящими кое-где остатками мездры хорошо и плотно обвязывала деревянные колышки, а после того, как готовые изделия были выставлены на солнцепек, высыхала и уже намертво схватывала немудреные конструкции. «Чеснок» получился крупноват, это тебе не изделия из металла, и слишком заметен свой белизной свежеструганного дерева, но ничего… Потом затрет землей и травой. Между делом сходил за грибами и принес еще поганок. Причем в этот раз его сопровождала Истрил, так что две корзины ядовитых грибов добавились к первой, почти высохшей, партии. Пару раз ходил к лагерю разбойников. Стараясь не попадать тем на глаза, ходил вокруг, наблюдал и что-то вымерял. На третий раз потащился нагруженный, как верблюд, загрузившись «чесноком» и просто колышками. Вернулся весь перемазанный и грязный, как поросенок, но довольный.

Так в заботах и работе прошло две недели. Час «икс» подступал все ближе. Пора было начинать активные действия. Ольт мысленно, уже в который раз, прогнал все, что он сделал за две недели. Вроде исполнено все, что задумал, кроме кое-какой мелочи, но это не критично. Тем более, что его жизненный опыт утверждал: планы — это хорошо, но ни один план не переживет встречи с действительностью. И человек, жестко запрограммированный на определенные действия, при неожиданной смене оперативной обстановки может впасть в ступор, а то и вообще запаниковать, что может привести к самым неожиданным последствиям. Поэтому, планируя какое-нибудь действие, он всегда оставлял некий люфт, который давал ему определенную свободу действий, если что-то пойдет не так.

Пора было выдвигаться, но еще оставался разговор с Истрил. Она как раз дошивала курточку из шкуры косули, остатков которой только на детскую куртку и хватало. Ловко протыкая дырочки костяным шилом, которое, вместе с костяной иглой, Ольт сделал ей по ее просьбе, она крупными стежками сшивала две части будущей одежды. Дело шло к концу и Ольт терпеливо ждал окончания работы. Наконец Истрил закончила последний стежок и придирчивым взглядом окинула получившийся образец народного творчества, помяла еще необмятые грубые швы, удовлетворенно кивнула головой и позвала его:

— Ольти, иди примерять.

Это он всегда пожалуйста, это же его первая обновка в этом мире, не считая рубахи и штанов, в которых он появился в этом мире. И если старик, живший в его теле, только снисходительно усмехался, носил он костюмы и покруче, то ребенок радовался от всей души. Тем более такой красоте, которая получилась у Истрил. В деревенской глуши все деревенские женщины должны были уметь шить, это входило в перечень навыков и умений любой девушки, желающей удачно выйти замуж и не дай бог было прослыть неумехой. Но тут Истрил превзошла саму себя, потому что не просто вложила в простенькую курточку все свое умение, но и всю свою нерастраченную материнскую любовь, которая наконец-то нашла выход. Вроде бы простенькая курточка была украшена по швам и по подолу кожаной бахромой, напоминая фильмы про индейцев, виденных им в детстве, а на груди красовалась цветочными узорами затейливая вышивка. Как Ольт уже знал, подобные украшения были на всех изделиях местных мастериц и по ним можно было определить принадлежность хозяина одежды к тому или иному региону. Причем узор мог рассказать не только к какому графству он принадлежит, но даже в каком баронстве проживает данный индивидуум. В каждой деревеньке были свои, присущие только ей, особенности.

Курточка получилась не просто добротной, но и красивой. Ольт был восхищен, что и выразил поцелуем в щечку. Истрил покраснела от такого непривычного ей выражения благодарности, но было видно, что, несмотря на свою внешнюю невозмутимость, осталась довольна и своей работой и тем, как она была воспринята. Скрывая невольное смущение, она прятала улыбку, но та сама то и дело наплывала на лицо, как-то не приняты были среди местных суровых обитателей лесов такие нежности. Видя ее настроение, Ольт мялся, не зная, как сказать ей о своем выходе и что вскоре им придется расстаться и дай бог только на время. И хотя он считал, что просчитал все риски, дело предстояло довольно опасное и всегда оставался шанс на непредвиденный случай. И он боялся, что Истрил, в опаске за него, способна на самую неожиданную реакцию и не знал, как подать ей такую новость. Но она сама догадалась, что его что-то гнетет. Может подсказало ее пресловутое материнское чутье.

— Ольти, сынок, ты что-то хочешь сказать?

— Э-э-э… — замялся Ольт, не зная, как преподнести то, что он собирается пойти и убить больше десятка людей. Он мучительно подбирал слова и выражения, чтобы помягче донести до нее эту мысль, но в голову не лезло ничего путного. Ну вот как сказать женщине, матери, да еще из другого мира то, что ее новоприобретенный сынок, пацан то ли десяти, то ли одиннадцати лет отроду, готовится пойти и упокоить с миром полтора десятка здоровенных дядек? Что она может про него подумать и как к этому отнесется? И хотя к смерти тут отношение, судя по тому как она отнеслась к гибели попутчиков, довольно спокойное, но вдруг перепугается и начнет отговаривать или того пуще потащит к какой-нибудь местной травнице лечить ушибленного на всю голову сыночка? Но все его сомнения разрешила сама Истрил.

— Я поняла, Ольти. Не надо ничего говорить. Делай то, что должен и не думай не о чем. Но сначала реши, готов ли ты к тому, что задумал?

Это она о чем? О том, что придется убивать, или о том, что хватит ли ему силенок? Впрочем, о чем бы она там не подумала, он-то уже давно все решил.

— Да, мама. Я уже все обдумал и решил.

— Я иду с тобой. — сказала Истрил и это был не вопрос, а утверждение.

Ольт вздохнул. Думая о том, о чем может пойти разговор, он приготовился убеждать и доказывать о необходимости своих действий, но сейчас понял, что зря заранее придумывал всю ту кучу отговорок, которые хотел привести. Думать надо было совсем о другом. И сейчас он просто не знал, как и чем ей возразить. Да и по металлу, прозвучавшему в голосе Истрил, понял, что все это бесполезно и она уже все решила. Все же он еще не привык к менталитету местных, хотя думал, что полностью изучил ее характер. Другая жизнь, другое время. И люди другие. Но все-таки он попытался изменить ее решение.

— Я собираюсь пойти и убить тех людей. — каких людей он говорить не стал. И так все понятно.

— Я знаю. — прозвучало в ответ коротко и спокойно. Вот как с ней спорить с ней после этого?

— Хорошо. Давай тогда собираться.

По пути он объяснил Истрил свой план, что и как он собирается сделать. И хотя изначально он и не думал об ее участии, все же под напором больших карих глаз, смотревших на него с напором и требовательностью, пришлось отвести и ей определенную роль. Вначале он собирался обойтись своими силами, но вынужден был признать, что ее участие сильно облегчило ему задачу. Так что к лагерю местного бандформирования они прибыли уже зная, что и как каждый должен был сделать. Устроив в укромном уголке леса место базирования и убедившись, что оно хорошо замаскировано, Ольт отправился к лагерю разбойников, до которого пришлось идти почти километр. Требовалось разузнать обстановку и, самое главное, дождаться прибытия лазутчика.

Не только он один ждал прибытия такого важного человека. Видно было, что вся банда прямо сгорает от нетерпения, что выражалось в некоей нервозности. Разбойников можно было понять — чем и как можно было скрасить их унылое, серое бытие? Существование в полудиких условиях, когда охота уже не удовольствие, а давно надоевшая обязанность, где нет ни одной женщины на многие километры тайги вокруг, а разбойное нападение, служившее хоть каким-то развлеченьем, происходит раз в два месяца? Тут любой взвоет от тоски. Так что приход лазутчика, притаскивавшего с собой пару-другую кувшинов со спотыкачом и кое-какие новости из внешнего мира, был у них за праздник. Примитивное средневековье и такие же развлеченья.

Как заметил Ольт в свои прошлые посещения у лесных братьев был только один способ развеять скуку — это кости. Причем игра была самая примитивная, у них даже стаканчика для метания костей не было. Два костяных кубика трясли в заскорузлых ухватистых ладонях и выкидывали на любую ровную поверхность, подсчитывая, кто выкинет больше. Вот и сейчас толпа собралась вокруг игроков, подбадривая их грубым смехом и криками. Нервное возбуждение витало в воздухе — все ждали главного события в их незатейливой лесной жизни и только одна мысль билась в их мозгах: «И где Единый носит этого Вьюна?» Ведь с ним придут и весть о новом караване, а значит ожидается выход на дело, а там может и баба при обозе будет и самое главное — он обязательно принесет спотыкач, который дает радость и забвение. Ведь недаром атаман отстегивает ему деньгу на закупку пропитания, которое нельзя добыть в лесу. А кто сказал, что спотыкаловка — это не пропитание?

И опять ни сторожевых постов, ни, хотя бы одного, часового. Скрываясь в кустах, растущих по окружности поляны, Ольт быстро пробежался по ним глазами, подсчитывая — все были на месте, кроме атамана и Кривого. Ну одноглазый — понятно, опять в тайге по своим рудникам шарахается. А атамана Ольт нашел в его землянке, где тот храпел, задрав к небу черную кудлатую бороду. Его здоровенную тушу было хорошо видно в открытую настежь дверь.

Ну что ж, вся банда ждет и Ольту незазорно подождать, и он отполз к своему наблюдательному пункту, облюбованному им еще в прошлое посещение, где его ждала Истрил. Время близилось к вечеру, и они спокойно, не торопясь поужинали, запив холодную жареную оленину отваром из лесных трав. Торопиться было не к спеху. Если не случится ничего экстраординарного, то лазутчик скорее всего появится в ближайшие дни и постарается подгадать ближе к обеду. В прошлый раз он так и подступил и чего бы ему менять свои привычки. Ольт и сам бы так поступил. Так что выкинуть все мысли прочь и спать, спать… Назавтра предстоял тяжелый день.

Ночь прошла спокойно. Толька Истрил удивила, сказав, что ходила к лагерю разбойников и там все спокойно. И зачем спрашивается ходила? Но Ольт даже мимикой не выдал своего недовольства. Да и с чего быть недовольным, ведь понятно, что беспокоится за него. Потому и не спится ей. Знала бы она сколько раз он в прошлой жизни попадал в ситуации, когда даже смерть без мучений казалась единственным приемлемым выходом, то наверно так не волновалась бы, но сие — тайна глубокая есть. Но вставать все равно надо. Торопиться пока некуда, поэтому он спокойно, с чувством, с толком, с расстановкой проделал утреннюю разминку и так же основательно расправился с плотным завтраком. Неизвестно, придется ли обедать, поэтому заправиться нужно было поплотнее. И уже ближе к полудню, поцеловав в щечку Истрил, отправился к лагерю разбойников.

Там уже все проснулись, хотя, как казалось Ольту, лень было второе их имя. Но видно скорое прибытие лазутчика, или вернее его груза, мотивировало разбойников к приготовлению пиршества. На одном костре кипел и исходил паром бронзовый котел литров на двадцать, а над другим крутил вертелом с насаженным на него кабанчиком какой-то доходяга в лохмотьях. Все было готово к приему долгожданного гостя, который не заставил себя долго ждать и появился аккурат к обеду. Видно носом чуял, какой пир его ожидает. Все тот же сизоносый мужичок с псевдо-посохом в руках появился из окружающих лагерь зарослей и весело приветствовал лесную братию. Видно было, что он уже навеселе. Разбойники в ответ загудели на все голоса, а доброхоты уже осторожно тащили два мешка.

Ольт привстал и сорокой протрещал вглубь леса, направив звук сложенными у рта ладонями. Тут же оттуда донесся женский голос:

— Помогите! Люди добрые, есть кто-нибудь?! Помогите!

Сразу вскинулись разбойничьи бороды, замерли на мгновение, стараясь определить направление на источник звука.

— Баба? — недоверчиво произнес чей-то недоуменный голос.

— Точно! Баба! — тут же отозвался хриплый бас.

И это как будто послужило сигналом и вся орава, забыв про выпивку, ломанулись в кусты. Женщина! Баба! И это в лесу, где единственное ближайшее существо женского рода — это медведица. Спотыкач — это конечно здорово, но в сочетании с женской лаской — здоровее вдвойне. Ну и где же она? Где? На поиски кинулись все без исключения. Разве что сам Крильт так и храпел в своей землянке.

Пока разбойники рыскали по лесу, Ольт, убедившись, что у костров никого не осталось, с мешком в руках тенью метнулся к котлу и высыпал туда содержимое. Грибочки, поганочки… Даром что ли собирал, сушил, измельчал, в пыль растирал. Кстати то, что еле вмещалось в три большие корзины после всех пертурбаций поместилось в небольшом мешочке, превратившись в серый, почти невесомый порошок. Ольт надеялся, что этого хватит и поганки, после всех происшедших с ними изменений, не потеряют своих свойств. Валявшейся тут же палкой перемешал варево и быстро юркнул обратно в кусты. Сердце трепетало, как куропатка, попавшая в силки. Это не по площади прогуляться, попасться — легче легкого, да и само ощущение, что собрался травануть почти полтора десятка мужиков тоже добавляло бодрости. Оказалось, что мог и не торопиться. Мужики минут десять еще обыскивали весь лес на расстояние метров сто от лагеря, но никого не нашли. Самые настойчивые еще рыскали по кустам, но основная масса, недовольно ворча, уже вернулась к кострам. Они ругались и спорили между собой.

— Баба! Я точно говорю, баба была!

— И где она, твоя баба?

— Ну все же слышали голос…

— Уж я бы ее за сиськи подергал…

— Лесного духа бы ты за сиськи дергал, а он бы тебя за то, что есть. — раздался грубый насмешливый голос. У своей землянки стоял атаман, уперев руки в бока. Губы его презрительно кривились.

Разбойники притихли. Даже самые настойчивые поисковики вернулись в лагерь, опасливо оглядываясь на заросли. Кто же не знал о лесных духах. Замутят мозги, запудрят глаза и заведут в такие дебри, что будешь блуждать до бесконечности, пока не придут волки-людоеды. И даже косточек от человека не останется. И хотя никто лесных духов не видел, но все знали, что они есть и частенько любят поиграть в свои игры с наивными людишками. Атаман усмехнулся и повелительно махнул рукой лазутчику в сторону своей землянки. Вьюн подхватил меньший мешок и угодливо улыбаясь засеменил вслед за атаманом. Ольт уже был на своем месте возле трубы. Услышал, как в землянке забухали шаги, затем шумный вздох атамана, усевшегося на что-то скрипящее, и осторожный стук положенного на стол мешка.

— Ну здорово, Вьюн. Как дорога, спрашивать не стану. Вижу, что дошел и смотришься нормально.

— И тебе здравствовать, Крильт. Привет я тебе принес от Мальта, передал, что Кведр доволен последним сбором.

— Еще бы ему быть недовольным, — проворчал атаман, — половину сбора отстегнул, да еще отборного товара. Давай, что там у тебя.

Донеслось шуршание, стук кувшинов друг об друг.

— Вина я в этот раз не принес. Не ходил к Бенкасу. К нему же без товара не пойдешь. Спотыкач взял, но зато самый лучший, какой нашел. В трактире на пригородном тракте брал, у Сивого.

— Давай уж… Хотя у Сивого то еще пойло. Сам что говорит?

— Да ничего не говорит. Караванов нет и до ярмарки не ожидаются.

Послышалось бульканье. Спотыкач открыли, определил Ольт. Видно Крильт не пожалел себе живительной влаги и после недолгого молчания послышалось довольное кряканье.

— Хорошо пошла. Ну, что там деревенские? Если ты пришел, значит сбор готов?

— Лесовики собрали следующий сбор. Собираются возле Первой через три дня и сразу — выезд. Но охрана в этот раз ожидается большая. Наверно людей десятка два будет. Все — бывалые охотники и еще четверо — бывшие вояки. Староваты конечно, но меч в руках еще удержат.

— Ишь ты, заволновались значит. Вояки — это серьезно и бывших их не бывает. Они меч из рук только после смерти выпускают. Силы может уже не те, но опыта… На десятерых хватит. — атаман призадумался. — Чтоб их Единый забрал! Придется с Кведром сговориться. Времени мало осталось, так что придется тебе обратно… Все ему обскажешь, пуская Мальта пришлет с его десятком, но не больше. Нас — полтора десятка и его десяток — больше и не надо. А то придется всю добычу Кведру отдать, а нам и самим мало. Нападение через три дня, пусть Мальт ждет с восходом солнца на полянке возле Одинокого дуба. Там сговоримся, как дальше.

— Э-э-э… Атаман…

— Знаю, что сказать хочешь, но время не терпит. После дела неделю дам на гулянку и сам за спотыкач заплачу, хоть упейся. А сейчас быстро перекуси и вперед. После дела вместе с Мальтом будем отходить к Одинокому дубу, там хабар делить будем. Получишь свою долю и сверху добавлю за понятливость. Потом отгуляешь. Понял ли?

— Понятно. — донесся унылый ответ Вьюна. Ну а с чего радоваться, такой облом! Думал ждет выпивка в хорошей кампании, а тут опять наматывать неблизкий конец. Одно утешало, потом ждет нехилая выпивка и все на халяву.

Тут раздался топот ног и радостный голос, в котором уже чувствовался хмель, возгласил:

— Крильт, атаман! Жрать готово! Мясо еще доходит, но похлебка уже в самый раз! Заносить чтоль?

— Давай, заноси. Ты все понял, Вьюн. Так что…Хе-хе, вьюном чтоб. И я подумал тут, нечего рассиживаться, потом поешь, сразу за все. Эй! Там, кто-нибудь! Отрежьте кусок мяса Вьюну, где поспелее. Хе-хе, горячее сырым не бывает. На вот, чарочку на дорогу. И вперед.

Дальше Ольт слушать не стал. Его интересовало, где же Кривой? Ведь он тоже должен был явиться к приходу Вьюна, чтобы забрать хлеб для каторжников. Но того не было ни в толпе возле костров, ни в землянке атамана. На прииске? Может быть. Ольта волновало его отсутствие, но тут он был бессилен, что-либо изменить. Оставалось надеяться, что тот не появится в самый неподходящий момент.

Ольт отполз на наблюдательный пункт, откуда был виден весь лагерь, и там уютно устроился под кустами. Теперь оставалось только ждать. Время шло. Обиженный Вьюн под сочувствующие возгласы товарищей уже ушел. Котел с похлебкой кончился, и разбойники перешли к подоспевшему кабанчику. Первую порцию, здоровенный кусок грудинки, сочащийся жиром, отнесли в землянку Крильта. Туда же зашел один из разбойников, видно, в отсутствие Кривого, из наиболее доверенных. Ольту и без объяснений было понятно для чего. Наверно атаману было скучно пить одному, а Кривого что-то так и не было видно.

Веселье набирало обороты, но признаков отравления все не было. А может и было, но не очень-то в этом Ольт и разбирался. О способах убийства он знал немало. Не то, чтобы был большим специалистом в данной области, но по жизни чем только не приходилось заниматься и чего только не увидеть. Вот по необходимости и пришлось кое-что узнать на личном опыте, с чем-то пришлось столкнуться при ознакомлении с чужим, но вот с отравлением грибами как-то не приходилось иметь дело. Вроде как первые признаки наступают часа через четыре-пять, а может и через шесть. Вот не помнилось ему, поэтому оставалось терпеливо ждать. А гулянка между тем разгорелась вовсю. Кто-то пел, кто-то от избытка чувств просто орал, а двое волосатых типа решили перекинуться в кости и что-то не поделили. Кому и что там показалось не так и что там кому не понравилось, но после получасового выяснения отношений они перешли к радикальному способу решения конфликта. Мордобитие получилось знатным и не столько результативным, сколько эпичным. Вначале дергали друг друга за бороды и таскали за уши, потом перешли к размашистым ударам, которые не столько попадали в цель, сколько впустую сотрясали воздух. Тут вмешались несколько собутыльников. Наверно хотели разнять драчунов, но один из неверных ударов пришелся как раз по носу одного из миротворцев. Пришлось мирить уже троих. К толпе присоединилось еще несколько любопытных и поднялся такой гвалт, что стало уже непонятно, кто, о чем говорит и кто что доказывает. Кто первый в этой неразберихе достал нож, уже никого не интересовало, главное успеть достать свой.

Резня получилась страшная. Пьяные, неуверенные удары ножом не столько убивали, сколько наносили увечья с обильным кровотечением, а захмелевшие от спотыкача и одуревшие от грибов разбойники не чувствовали боли, а только все больше зверели от запаха крови и ауры смерти, накрывшей лагерь разбойников. Они с таким остервенением резали друг друга, что даже убив соперника продолжали с упоением терзать уже мертвое тело. Последний из драчунов, уже ничего не соображая, рыча и пуская пену из перекошенного рта, отрезал голову мертвому собутыльнику, и тут же упал рядом, сам весь порезанный и перемазанный в крови. Кто-то еще остался жив и стонал, не в силах подняться, но даже тем, кто не участвовал в драке, было абсолютно на них наплевать. У них были свои проблемы. Кто-то обессиленно лежал на боку, содрогаясь в конвульсия, в бесплотных попытках вырыгать свой желудок, кто-то, лежа в собственных рвоте и дерьме еле водил руками, то ли зовя кого-то, то ли отмахиваясь. А один, дико крича, побежал в лес, от кого-то или к чему-то, видное только ему одному. И над всей поляной стоял могучий густой запах блевотины и фекалий. Ольт покачал головой, на такой эффект он не рассчитывал. Но видно действие грибов наложилось на спотыкач и все вместе произвело такой вонючий, но надо сказать очень эффектный конец.

Ольт взял в руку нож и вышел на поляну. Хочешь не хочешь, но дело надо было доделать. Никого из шайки он не собирался оставлять в живых. Если ты живешь разбоем и смертоубийством, то будь готов к такому же отношению и по отношению к себе. Жалость он оставил еще в прежнем мире, но было противно и воротило от души. Хорошо хоть блевать не тянуло от вида трупов. Отблевал уже свое, еще после первого трупа, зарезанного собственноручно штык ножом, еще в той жизни. Поэтому, поглубже затолкав все чувства и отрешившись от того, что делал, принялся добивать выживших, просто перерезая им глотки. Спасибо еще драчунам, которые сделали за него большую половину работы. Трое умерли сами и только выпученные глаза и скорчившиеся тела говорили о том, как им было тяжело умирать. Семь человек порезали друг друга до смерти. Так что добивать пришлось только четверых, да и то они были в таком состоянии, что навряд ли даже сообразили, что происходит и смерть стала для них благом.

— Рэкетиры, бандиты… Мать вашу… Как же вы мне в той жизни надоели! — злился на них мальчик из-за этой хоть и нужной, но такой грязной работы. Еще бы, картина получилась безобразная. Будь он на самом деле тем мальчишкой, каким выглядел, то его бы наверно вывернуло бы даже не доходя до первого тела. Но битый жизнью старик в его мозгах только брезгливо и досадливо морщился от того, что приходится заниматься таким грязным делом.

Покончив с разбойниками, Ольт подошел к землянке атамана. Там стояла тишина. Осторожно приоткрыл дверцу и заглянул вовнутрь. Крильт лежал на полу, замерев в посмертной судороге. Судя по всему — инфаркт или инсульт, вызванный видениями от действия грибов и усиленный спотыкачом. Видимо нечистая совесть что-то страшное показала атаману перед смертью. Вылезшие из глазниц глаза и широко раскрытый рот c прикушенным языком говорили о том, что умирал он нелегко. Наверно много было грехов на душе у атамана, так как в расширенных зрачках еще стоял неизбывный ужас. Собутыльник был жив, но двигался еле-еле, что-то мычал перекошенным и запачканным в блевотине ртом и уже мало что соображал. Ольт кое-как за ноги вытащил его наружу и уже там добил и его. Ну не пачкать же, если есть возможность, в жилом помещении. Затем, кряхтя и ругаясь, как грузчик, вытащил грузное тело атамана. Немного передохнув, прошелся по поляне, пересчитал убитых, осторожно обходя кровавые и рвотные лужи, и собрал все хоть что-то похожее на оружие. Одного разбойника естественно не досчитался, но надеялся, что далеко тот не убежит, а он потом пойдет по следу, найдет и скорее всего это будет уже труп. Оружие пока относил в атаманскую землянку.

В очередной раз, выйдя из землянки он наткнулся на тот самый неожиданный фактор, который может свести на нет самую тщательно планируемую операцию. На краю лагеря стоял с ошарашенным видом Кривой. Видно он только подошел и еще не понял, что здесь произошло. Пока он стоял с открытым ртом, озирая единственным глазом побоище, Ольт рванул в глубь леса. Как бы не был Кривой ошеломлен, но тормозом видно не был. Он тут же ринулся следом. Сам факт убегающего мальчишки послужил сигналом для условного рефлекса: убегает — значит догнать, схватить, а там разберемся.

Ольт мчался сломя голову, понимая, что при всей своей ловкости ему не сравняться в скорости со взрослым мужиком. Если бы дистанция была подлиннее, то убежать бы ему не светило, Кривой догнал бы в любом случае, но ему и не нужно было далеко. Еще подбегая к небольшой полянке, он быстро и внимательно осмотрел предстоящий путь и затем, ставя ноги в определенные места, в темпе пробежал весь участок. Даром что ли он тут ковырялся целый день, устраивая ловушки. План планом, но мало ли что могло произойти. Вот и пригодилось. За ним, с треском ломающихся веток, на полянку вылетел Кривой. Он успел заметить мальчишку, который скрылся в кустах, напротив. Не отрывая глаз от зарослей, где мелькнула белая холстина рубашонки и коричневый кожушок, ринулся вслед. И тут нога мягко провалилась под осыпавшейся землей и в левую ногу уперся острый колышек. Мягкая подошва сапога под напором стокилограммовой туши, да еще с разбега, тут же проткнулась и кол наполовину вошел в ступню. Еще не поняв, что произошло Кривой с разгона попытался сделать следующий шаг и тут же упал навзничь. Еж из заостренных палочек, замаскированный опавшей листвой и травой, воткнулся ему в правое плечо и тут же свистнула стрела и крепко стукнула в лоб. Стрела была с наконечником из «чертова» дерева, тупая, но удар был крепкий, сознание помутилось. Как в тумане он увидел: из кустов вылез худенький, но крепенький мальчишка лет десяти-одиннадцати и подскочил к нему, но не приближаясь вплотную, держа в руках наготове уже нацеленный лук со стрелой. Синие глаза оценивающе прищурены.

— Хенде Хох! Тьфу! Проклятые гормоны! Руки вверх! — мальчишка сплюнул, не сводя с Кривого прицела настороженного взгляда.

«Присматривается, как добить. — пробилась мысль сквозь туман в голове Кривого. — Подошел бы поближе, схватить, отвернуть головенку…»

Но мальчишка, как будто зная его мысли, близко не подходил, остановился в шагах десяти.

— Не дергайся, Кривой. А то единственный глаз проткну, будешь в темноте меня искать, на ощупь.

Затем оценивающе поглядел на раны, положил на землю лук и вытащил из-за спины нож. И тут Кривой понял — не подойдет, судя по хватке нож издали кинет, и конец беспутной жизни. Держась одной рукой за плечо, а другой за ногу, стиснув зубы, посмотрел в глаза малолетнего убийцы и увидел в них только настороженность и холодное внимание. Пощады не будет, понял он и, неожиданно даже для себя самого, задрав бороду к небу, взвыл. Завыл протяжно и тоскливо, то ли жалуясь, то ли обижаясь, что так неожиданно и бестолково заканчивается жизнь и столько душевной боли было в этом вое, что мальчишка опустил руку с ножом и почесал затылок.

— Ну и кому плачем? Жизнь свою поганую жалеем? Ну поплачь напоследок. — опешивший было мальчишка опять поднял руку с огромным для его маленькой руки, острым даже на вид, ножом…

— Ольти! Сынок.

На краю поляны, со стороны лагеря, стояла Истрил. Видно побывала там, так как в руке у нее был кинжал Крильта.

— Не надо, сынок. Подожди. Я хочу с ним поговорить.

— Только дернись, кадык вырву. — прошипел мальчишка сквозь зубы и ворча, как волк у которого из пасти забрали добычу, отошел в сторону. Добить бы. А то потом жить, все время оглядываясь через плечо, опасаясь удара в спину. Но как тут ослушаться Истрил, мать он уважал. Ушел недалеко и опять взял наизготовку лук.

Истрил подошла и сурово уставилась в единственный глаз Кривого. Тот сквозь слезы, которые непроизвольно выступили от боли в ранах, недоуменно смотрел в ответ. Проходили секунды. Постепенно недоумение сменялось узнаванием и наконец разбойник неуверенно прошептал:

— Истрил?

— Карно… Узнал наконец. Что сильно изменилась, состарилась?

— Истрил…

— А это Ольт, мой сын. И сын Арнольда, которого ты называл своим другом.

— Арнольд… Ольт… — видно было, что Кривой в растерянности и просто не знает, как себя вести, приняв на свою голову сразу столько новостей. Ольт и сам был в раздумьях побольше разбойника. Его мать знакома с разбойником? Мало того, тот был еще и другом «отца»? Что за глупый индийский сериал тут разыгрывается? Кривой был хоть в чем-то в курсе происходящего в отличие от мальчишки. Ну-ну послушаем про страсти деревенские.

— Да. Арнольд все ждал тебя. Только не дождался и долго в семье не прожил. Была «Большая зима». Мы голодали, и он ушел в лес на охоту и не вернулся. Лет десять уже прошло, сразу после твоего ухода.

— Как это не вернулся… Он же охотник был не из последних и воин, каких еще поискать.

— Что толку от твоих умений, если дома кладовая пуста, все вымел своими налогами Кведр. Его мытари забрали все, все. Вот Арнольд и пошел в лес, чтоб мы не умерли с голоду. А ты сам должен помнить в каком он был состоянии после ранения. Вот и пропал, и вдруг его нож я нашла на поясе у твоего атамана.

— Как же так… Да таких ножей сотни по всему миру, это же вентуйский кинжал. Да мы их кучу трофеями взяли. У меня такой же… — и Кривой потянулся к собственному поясу.

— Ц-ц-ц, — раздался мальчишеский голос, — пояс-то сними, нож не трогай. И кидай сюда.

Стрела смотрела прямо в единственный глаз Кривого. Тут и наконечника не надо. С такого расстояния крепкое древко не то что глаз, даже зубы выбьет. Разбойник осторожно, морщась от боли в раненом плече, развязал пояс с ножнами и откинул его в сторону Ольта.

— Такой, да не такой, — опять заговорила Истрил спокойным, каким-то замороженным голосом. — Когда ты ушел, Арнольд свой нож к кузнецу носил и попросил выбить на лезвии буквы «А» и «К». Ты понял, зачем ему буква «К» нужна была? Если не понял, так я тебе объясню. Это, чтобы помнить, что есть у него побратим по имени Карно, который отомстит за него, который защитит его жену и сына, а ты… Ты!

И тут Истрил сорвалась. Ольт никогда не подумал бы раньше, что она может быть такой. Всегда такая уравновешенная и ласковая, она в один миг преобразилась в яростную фурию.

— Ты! Ты изменил его памяти, ты пошел служить к его убийце! За одно это тебя можно убить, но Арнольд тебя любил, за брата считал и понял бы, и простил. И я бы поняла, но чего я тебе никогда не прощу — ты хотел убить моего сына! Его сына! Пусть дух Арнольда будет тебе судьей.

— Но я же не знал, — потерянно пробормотал Кривой, — я не знал…

Ольт давно уже опустил свой лук и теперь только покрутил головой. Ну надо же, какие страсти бушуют в этой лесной глуши. Точно — индийское кино. Он подошел к Кривому, остановившийся взгляд которого был устремлен куда-то в одну, только одному ему виденную, точку и наставительно произнес:

— Незнание не освобождает от ответственности.

Затем подобрал пояс с ножом и побежал за Истрил, которая удалялась в сторону уже бывшего лагеря разбойников. Но это был еще не конец. Истрил вдруг остановилась и не поворачивая головы произнесла:

— Твоя дочь Олента жива и живет в моем доме. — и пошла дальше.

Ольт ее догнал и взял под руку.

— Может все-таки добить?

— Убивать надо было сразу, а теперь чего уж… Теперь он не страшен, поверь.

— Да я и хотел его сразу… В глаз метил, а попал в лоб. — признался Ольт. — Промазал, однако. Повезло ему, ну и хрен с ним, пусть тогда живет…

— Надо больше тренироваться…

Кривой поднял опущенную голову. Его единственный глаз выражал такую муку и одновременно надежду, что даже Ольта со всем его цинизмом пробрало не на шутку. Рот Кривого открывался и закрывался, не в силах протолкнуть сквозь гортань хоть одно слово. Он протянул руку вослед Истрил, но та даже не оглянулась. Рука упала. Только Ольт мельком окинул взглядом застывшую фигуру. Он в своей жизни не раз видел, как плачут мужчины. Плачут не от физической боли, а от душевных мук, от бессилия, от злости, даже от счастья, но никогда не видел, что бы плакали от такой смеси чувств, в которой и сам черт не разобрался бы. Кривой рыдал как маленький ребенок, всхлипывая и захлебываясь, выдавая сквозь стиснутые зубы какие-то невнятные полуслова-полувосклицания. То ли ругался, то ли жаловался на свою исковерканную жизнь. Уходя, они еще долго слышали эти звуки. Видно крепко мужика припекло. После такой картины Ольт почему-то поверил, что может не опасаться удара в спину. Скорее уж в лицо. Прямо и бесхитростно. Ну и черт с ним, уж на это он найдет, чем ответить. Мальчишка обнял мать за талию, прижавшись к ней своим детским тельцем. Ему казалось, что ей тяжело и он хотел разделить с ней ее тяжесть. Та обхватила его правой рукой за худенькие плечи, левой потрепала за разросшиеся вихры и так и обнявшись они и пошли дальше.

Работы было невпроворот. Ольт обыскивал трупы, раздевал их, для лесных отшельников даже такие лохмотья имели определенную ценность, и складывал их в кучу, а Истрил таскала трофеи, ножи, деньги и оружие, в атаманскую землянку. Она была самой просторной и наиболее чистой. Затем, уже вдвоем, они оттаскивали голые трупы на край поляны. Копать могилу на такое количество жмуриков? Он не представлял, как это сделать. Лучше потом оттащить их подальше в лес, а там падальщики разберутся.

Оставил эту проблему на следующий день. И так они с Истрил выдохлись, как последние рабы. А ведь ему еще пришлось идти по следу убежавшего разбойника. Хорошо, что тот убежать далеко не успел. Неизвестно, что ему перед смертью померещилось, но он сам загнал себе в сердце нож. Так и помер с ножом в груди. Ольт его тоже раздел и забрал нож. Труп трогать не стал. Диким зверям тоже жить надо. Заодно нашел лошадок, восемь голов, которые паслись на соседнем лужке, огороженном примитивной изгородью. Привел их всех в лагерь. Лошади, связанные одной веревкой, оказались послушными и смирными и не сопротивляясь шли за ним длинной вереницей. Не боевые жеребцы, которые могли неизвестному человеку и копытом в лоб зарядить, но вполне справные крепенькие крестьянские лошадки. С их появлением работа пошла веселее. Трупы, сразу по трое привязывали к ним и отволакивали подальше в лес. С протекавшей неподалеку речки набрал крупного песка вместе с галькой и присыпали наиболее выделявшиеся пятна крови и блевотины, спрятав последствия произошедшего здесь побоища. Пришлось делать несколько заходов, но зато поляна приобрела вид более-менее благопристойный. Заодно прибрали мусор и навели кой-какой порядок и чистоту в лагере, разбойники не отличались большой чистоплотностью

Покончив со всеми хлопотами, в этой же речке умылись и умаявшись на нет, уселись возле костра. Истрил вымыла всю посуду, от котла, содержимое которого выплеснула в ямку и потом закопала, до последней ложки. Кабанчика на вертеле еще оставалось много и хоть аппетита не было, но оба понимали, что поесть нужно. Завтра опять предстояло много работы. Поэтому отрезав от туши по куску себе и Истрил, Ольт задумчиво жевал мясо, прикидывая на завтра фронт работ. Истрил тоже о чем-то задумалась, что было неудивительно. Столько событий произошло за сегодняшний день. Одна только встреча с Кривым, которая всколыхнула все то, о чем она старалась не вспоминать и не думать, чего стоила. Так они и сидели, притихшие и задумчивые. Но видно день никак не хотел заканчиваться на такой минорной ноте. Да и правда, хоть и близился вечер, солнце было еще высоко.

Нарушителем спокойствия оказался старый знакомый. На полянку выбрался Кривой. Ну а как еще назвать такое действие. Выполз? Так он все-таки был на своих двоих, или вернее на своих троих, так как в руках у него была какая-то коряга, заменявшая ему костыль. Вышел? Ну это совсем громко, потому что он еле ковылял, и непонятно, как еще не падал. Хотя по лесному мусору, облепившему его одежду, было понятно, что этой участи он не избежал. Падал и не раз. Свою рубаху он разорвал на повязки и обмотал ими свои раны и сейчас щеголял густой черной порослью на груди и животе. Санитар из него был никудышный и повязки болтались, не столько останавливая кровь, сколько впитывая ее. Короче, видок у него был еще тот.

Ольт вскочил и схватил свой нож, изготовив его для метания, но Истрил даже не шелохнулась, только подняла голову и пристально посмотрела в единственный глаз Кривого. Тот успокаивающе поднял левую руку, правая опиралась на импровизированный костыль. Неизвестно, что там с ним произошло и о чем он думал, но лицо у него было каким-то другим. Одухотворенным, что ли. Он поковылял к женщине и шагов за десять до нее бухнулся на колени, откинув в сторону костыль. Так на коленях он и прополз то расстояние, которое их разделяло. Наверно ему было больно, но на лице его даже мускул не дрогнул. Кое как приблизившись к Истрил почти вплотную, он ткнулся лбом в утоптанную землю. В левой руке, протянутой к ней, он держал за лезвие нож-засапожник рукояткой вперед. И откуда он его взял, ведь только что ничего не было. Ольт запоздало дернулся, но Истрил, ничуть не взволновавшись, подняла руку, останавливая его порыв.

— Чего тебе?

По представлениям Ольта так должны говорить королевы, обращаясь к своим подданным, отрешенно и безразлично. Хотя где ему было обращаться с королевами.

— Я виноват. Убей меня или прости.

Ольт покачал головой. Ну и нравы тут у них. И что, это он всерьез? Что за романтические бредни? Воспитанный в другом мире и в другом времени, он все никак не мог понять местных реалий. Ему было бы проще добить это неразумение по имени «Кривой» и все, нет проблем. Устроил тут спектакль, понимаешь. Шекспир недоделанный. Самоубился бы сам где-нибудь в кустах и все проблемы. Так нет же, притащился к Истрил и грузит по полной и свои проблемы хочет навалить на ее плечи. А она и так настрадалась. Ольт и так старался, чтобы она забыла о всем плохом, что было в ее жизни, хотел окружить ее заботой и защитой. Все-таки долго проживший и многое видевший мужчина в нем был еще очень силен. А тут тем более — мать родная. Привык он уже к этой мысли. Так неужели он позволит ей еще и с этим мучиться? Сын он ей или нет в конце концов? Кстати, что это там она отвечает?

— Твоя жизнь мне не принадлежит. Она принадлежит твоей дочери. А насчет прощения — проси у духа Арнольда. Это его сына ты убить хотел. Ольтер теперь — старший мужчина в роду. Мое слово тут — последнее. Не мне тебя судить. Вот если бы ты… — она не договорила, но и Кривой, и Ольт поняли, что она хотела сказать. Столько затаенной угрозы прозвучало в ее голосе.

Кривой, подняв голову от земли, жадно ловил каждое ее слово. На ее последнем слове опять склонил лицо к земле и глухо, явно через силу, спросил:

— С дочкой… Позволишь ли… Увидеться?

— Я тут при чем? Тут я тебе не указ. Дочка-то твоя, тебе и решать насчет встречи с ней. Но на твоем месте я бы привела себя в порядок, душой успокоилась. Мы тоже скоро в деревню пойдем. Вот вместе и пошли бы. А с Олентой будет все в порядке. Кто ее тронет в Шестой?

— Ага, в Шестой… Твоя правда. Тогда может помогу чем? Все быстрее будет.

— Чем ты сейчас можешь помочь? На себя посмотри. — в голосе Истрия прорезались насмешливые нотки.

— И опять ты права. — сокрушенно вздохнул Кривой. Кое как, стараясь не опираться на раненую руку, он умудрился сесть. Тут же подобравшийся Ольт сунул ему его «костыль».

— На, Кривой. И потом не говори, что с тобой плохо поступили.

— Ольти, сынок. Нет больше Кривого, а есть Карновильт. Можешь проще — дядя Карно. Ради Оленты, не вздумай при ней такое сказать. Как бы ты к нему не относился, он — отец Оленты, а она ни в чем не виновата. И вообще, забудьте про все, что здесь произошло. А то пойдем в деревню, там надо будет что-то говорить. Банду не видели, никого не убивали. Карно, надеюсь ты не будешь по ним плакать? — тот только махнул рукой. — Эти же разбойники напали на наш сбор, всех убили. И меня ранили, посчитали за мертвую. Ольти нашел меня в лесу и выхаживал все это время. Будем считать, что ты, Карно, ехал домой и наткнулся на нас случайно.

— Ну да, наткнулся. Плечом и ногой. Аж до крови. — язвительно проворчал Ольт. Но никто не обратил на его бурчание внимания.

— Где был, что делал — сам сочинишь. Как здесь приберемся, сходим в деревню. Олента уже больше трех десятиц, как одна. С голоду конечно не умрет, но проведать пора.

— Ты всегда была мудра, Истрил. — согласно кивнул головой теперь уже Карно. Или все-таки дядя Карновильт? Ну нет уж, тамбовский волк ему дядя…

Ну мать, ну дает и когда обдумать все успела. Расписала все, как на бумаге. До этого Ольт знал ее как отчаянного бойца, до последнего сопротивляющегося разбойникам Крильта, как больную беспомощную женщину, знал, как любящую мать, но вот такую, мудрую и даже где-то величавую королеву, он видел впервые. И это ему понравилось. Теперь он уже без всяких сомнений знал кому доверить защищать спину. Но как четко она все разложила. Теперь у них с этим Карно мир, дружба, жвачка. А за то, что дочка выжила, вот значит кто у Истрил в воспитанницах находился, он ее теперь на руках носить будет. Если сможет, а не загнется через пару недель. Раны-то плохие, может и заражение быть. Ольт вздохнул. Так хотелось отдохнуть, но надо шевелиться. Местные-то в отношении медицины ну совсем тупые. Думают, замотал тряпками и все, само заживет. Не заживет. Уж он-то грязи на колышки намазал, постарался. Где-то в землянке Крильта он видел деревянное ведро. Сходил. Натаскал полный котел воды и разжег почти потухший костер. Ну вот, пока вода закипит, можно и раны теперь уже бывшего разбойника посмотреть. Подошел к раненому.

— Давай, Карно, разматывай тряпки. — ну вот не мог спящий в мозгу мальчишки старик называть дядей мужика всего-то лет тридцати с небольшим. Впрочем, тот не возражал, хотя и поморщился. Все-таки такое фамильярное обращение какого-то мальчишки, пусть и сына Арнольда и Истрил, его покоробило. Но промолчал. Чувствует кошка, чье мясо съела.

— Зачем? — глядел бывший разбойник если не испугано, то озадачено точно.

— Затем. Не верю я тебе, буду раны ковырять, мучить буду. Надо же мне за свои страхи рассчитаться. А то выскочил из леса такой страшенный, напугал меня, маленького.

— Истрил, это и в правду твой сын? Что-то он злой такой. — Карно еще не понял, зачем Ольту тряпки с его ран, но было видно, что он его все еще опасается. Кто его знает, этого сумасшедшего мальчишку. Может и в правду хочет поиздеваться. — Но, если тебе будет от этого легче… — и решительно стал срывать заскорузлые от крови повязки.

Ольт хмыкнул, ну надо же, герой-партизан какой. И ведь даже не поморщился. Истрил насмешливо улыбнулась.

— Мой, конечно. А злой… Так сам же и разозлил. Не бойся, до смерти не замучает. Ольти, ты ведь не будешь убивать дядю Карно? Он еще пригодится Оленте. — в глазах ее прыгали чертики. Повезло ему с матерью.

— Тамбовский волк — ему дядя. — проворчал мальчишка, развязывая последнюю тряпку, до которой сам Карно не мог дотянуться. — Как скажешь, мама. Я только ткну пальчиком вот сюда. Ой, а что это мы морщимся?

Нога вокруг раны распухла и опухоль уже побагровела. Судя по всему, заражение началось, но еще не продвинулось далеко и если рану не промыть и не продезинфицировать, то гангрена обеспечена. Кажется, там у Крильта еще оставался спотыкач. Он сходил в землянку. Точно, на столе стояло еще полкувшина пойла, а в мешке, оставленным Вьюном нашелся даже целый, еще непочатый кувшин. Когда он вернулся к костру, то Карно уже не выглядел таким уж решительным и готовым на самопожертвование. Видно Истрил провела политинформацию и объяснила, что к чему. Но зато он был испуган. Ну вот почему храбрые вроде мужики готовы принять пытки, но боятся простого укола. Вода как раз вскипела. Ольт отлил в пустой кувшин кипятка, предварительно сполоснув посудину, а в котел забросил самодельные бинты и свою костяную иглу с надерганными из одежды нитками.

— Так, больной, на что жалуемся? — Спросил Ольт, подражая какому-то герою из телесериала «Интерны». — Мам, мне нужна будет помощь, поддержать кое где.

— Хорошо, сынок. — Ответила Истрил не чинясь. Затем обратилась к побледневшему Карно:

— Ты лучше не дергайся. Ольт у нас лекарь знатный. Мне вон голову вылечил. — она, пригнувшись, показала шрам. — И где только научился.

Ольт в это время пробовал спотыкач. С задумчивым видом набрал в рот и пополоскал языком. Та еще гадость. Он-то думал, что будет что-нибудь крепкое, вроде самогона, а оказалось что-то вроде ягодной бражки, похожее на крепленное вино. Явно не виноград, но какая-то ягода точно. Крепость градусов восемнадцать-двадцать. И местные с этого дуреют? Это ж сколько надо выпить этого пойла, чтобы закосеть? Наверно им много и не надо. Ольт выплюнул жидкость. И как ее местные пьют. Бурда бурдой.

Вроде вода немного остыла, пора приступать. Он подобрал у костра ветку покрепче, обмыл ее кипятком из котла и сунул Карно.

— На, погрызи. А то вдруг кусаться начнешь.

Тот послушно зажал зубами деревяшку, видно был знаком с таким видом наркоза. Рана на плече хоть и оказалась сильно загрязненной, но была неглубока и ее удалось вычистить довольно быстро. В конце он залил ее спотыкачом и оставив в ране небольшую ленточку для дренажа, накрепко стянул ее края несколькими стежками. Теперь нога. Здесь дело было посерьезнее. Колышек почти проткнул ступню, Ольт аж содрогнулся, представив себе, как Карно вытаскивает его из ноги. И при этом наверняка занес в узкую дырочку всякую грязь, вроде заноз и кусочков кожи из подошвы. Выковырять их всех было просто нереально.

— Ну что, Карно, палочку-то еще не догрыз? А то может новую дать?

— Зафем? — вопрос сквозь плотно сжатые зубы прозвучал немного невнятно.

— А затем, что сейчас будет по-настоящему больно. Иначе никак. Если огневица дальше пойдет, то без ноги останешься. А то и вообще жизни лишишься. Впрочем, что я с тобой вожусь. Потом сам спасибо скажешь. Вот тебе палка, толстая, авось не перегрызешь и терпи, бароном станешь.

От кого другого не потерпел бы Карно такого отношения и такого разговора. Кто же из младших так со старшим смеет говорить? Тем более не мужик он деревенский, а воин какой-никакой. Но вот с этим мальчишкой… Чувствовал он себя обязанным перед ним, да и если по уму, то получается, что взял его этот мальчишка в плен, поранив при этом. Кому скажешь — не поверят. Что бы десятилетний пацан взял в плен взрослого мужика, воина, да быть такого не может. Однако вот он, стоит и так гаденько ухмыляется. Да и Истрил смотрит, вот уж перед кем он обязан до самой смерти. Карно вздохнул и взял в рот и в правду толстую палку. Рану пришлось пробивать насквозь. Ну не знал Ольт других способов, не врач он. Так, нахватался на войне. Затем хорошенько вымыл ногу до колена и стал через камышинку, что бы напор был сильнее, набирая полный рот противного спотыкача, промывать уже сквозную рану. Он не был уверен, что такой способ лечения существует на белом свете, но ничего другого придумать не мог. Потом таким же способом промыл кипятком и, не обращая внимания на скрипящего зубами раненого, еще добавил замоченной в спотыкаче тряпочкой, несколько раз протянув ее сквозь рану. Наконец, оставив в ней для дренажа сухую ленточку, скрученную жгутом, перевязал рану и откинулся в сторону.

— Все, будет жить. Тряпку не трогать, грязными руками не лапать, на луну не выть… На, глотни, только не напейся. А я спать.

Вымотался Ольт основательно. Его даже слегка покачивало. Давненько он так не уставал. Сил хватило только подойти к Истрил, поцеловать ее в щечку, что у них уже входило в традицию, доплестись до лежанки Крильта и, наплевав на возможных насекомых, завалиться на вонючие шкуры. Как Истрил укрывала его каким-то одеялом, он уже не видел и даже не почувствовал.

Проснулся не сразу. А вначале, уже почувствовав, что не спит, какое-то время повалялся, медленно, не торопясь выплывая из объятий сна. Думать о чем-то не хотелось совершенно. Такого чувства отдыха и спокойствия он давно уже не испытывал, особенно в последнее время. Сквозь сознание еле пробивался какой-то непонятный бубнеж. Постепенно до него дошло, что это голоса, мужской и женский. Потом появилось осознание, что говорят Карно и Истрил. В основном слышался старательно приглушаемый бас одноглазого, Истрил только немногословно отвечала или спрашивала.

— …там-то, в трактире я и узнал, что моя Вайолет умерла, твой Арнольд погиб в лесу, а ты вместе с Оли пропали. Он еще добавил, что вы скорее всего пошли в тайгу и там вас загрызли волки. Мол дома еды не оставалось, а в тайге хоть что-то можно добыть. Что, и в правду такая тяжелая зима была?

— Ох, не то слово. Голод страшный был. Засуха, неурожай, еще и Кведр последнее выгреб. Мы с Вайолет еще хоть могли стрелять из луков, но сушь стояла такая, что даже некоторые речки пересохли и дичь куда-то почти вся ушла. Некоторые семьи еще до зимы вымерли поголовно.

— Трудно вам пришлось.

— Трудно. Арнольд-то еще летом погиб. Ушел и пропал. Все думали, что с медведем или тигром повстречался, а может еще с какой зверюгой. Но я еще тогда подумала, что пустое это все, сам знаешь каким он охотником бы. А сейчас убедилась в этом, нож-то его не просто так у атамана разбойников оказался.

Карно закашлялся, стараясь скрыть свое смущение. Хотя Истрил не предъявила ему никаких обвинений, но он сам чувствовал себя виноватым. Все-таки хоть и сбоку припека, а в банде состоял. Пусть и недолго. Как мужчина, привыкший отвечать за свои слова и поступки, он чувствовал себя ответственным за то, что произошло с женой своего побратима.

— Ну а потом? — постарался он поскорее увести разговор с неудобной для него темы.

— А потом зимой от голода умерла Вайолет. — уже полностью проснувшийся, но продолжающий лежать с закрытыми глазами, Ольт услышал, как у Карно скрипнули зубы. — Вначале подхватила какую-то лихоманку, а потом, пока я была на охоте и вообще слегла. Я тогда под пургу попала, седмица прошла, пока из леса выбралась. Пришла к дому, а Вайолет твоя, оказывается весь хлеб, который дома был, Оленте и моему Ольту скормила. Мало было хлеба-то. Ей уже не оставалось. Совсем слабая была. Угасла она через десятицу. Я ее там, возле землянки и похоронила. Сил на большее не было. Тогда много народа померло. С тех пор тот год кто Большой Зимой называет, кто годом Большого голода. Вся деревня почти вымерла, еды-то не осталось совсем. Люди сказали, что в Шестой, сам знаешь я оттуда за Арнольда замуж вышла, с едой чуть полегче, там хлеб хоть с корой напополам был, но еще оставался. Я тогда детей в охапку и перебралась туда. Крестьяне там сами впроголодь жили, но чем смогли помогли. А там и мужичок мой, Ольт на охоту стал ходить. — Истрил улыбнулась при упоминании своего сына. — Хоть от горшка — два вершка, но что-то приносить стал. Так и выжили. А уже летом он вдруг пропал. Как и отец его, ушел в тайгу и пропал. — Ольт почувствовал, как голос Истрил изменился, стал каким-то глухим и монотонным. Нелегко ей было вспоминать те времена. — Если бы не Олента, не знаю, как бы я это пережила. Наверно, тоже умерла бы. Она мне все говорила, что Ольти жив, просто заблудился, и меня в этом убедила. Или я хотела убедиться. Да и нельзя мне было умирать, Оленте-то самой тогда годков семь было. Как же ее одну оставить было? Короче, она да надежда помогли мне пережить трудное время.

Оба взрослых помолчали, каждый думая о чем-то своем. Ольт, озабоченный их молчанием, приоткрыл ресницы. Был уже поздний вечер. В комнатушке, освещенной лишь лучами закатного солнца, сидели за столом мужчина и женщина. Наконец мужчина подвигал нижней челюстью, видно свело от крепко сжатых зубов во время рассказа женщины.

— Поэтому мне и сказали, что ты и дети пропали во время голода. Мне надо было проверить, но я, когда услыхал, что вы все умерли от голода… Поверил. Да и как было не поверить, когда все только и говорили о том, какой страшный голод был. О ком не спросишь, только один ответ — умер, умер… Я, честно говоря, просто потерял голову. Не поверишь, убить себя хотел. А тут Крильт в трактире под руку подвернулся. Мы когда-то служили вместе, не дружили, просто здоровались. Он в то время был десятником в дружине графа… Одного графа, его потом свои же дружинники на сук вздернули. Крильт тогда пропал, все думали, что убит, а он вон где всплыл. Сказал, что не просто так в лесу сидит. Восстание готовит и меня на желании отомстить северянам прихватил. — Карно покрутил головой. Вот ведь какие выкрутасы жизнь выкидывает. — Если бы не он, меня возможно уже и не было бы. Это получается, я ему еще и благодарен должен быть. В его дела я не лез. Он мне показал заброшенный золотой рудник. Как он мне сам сказал, из-за него и оказался в наших краях. Кто-то ему наводку дал. Попросил, чтобы я этим рудником занялся, мол для восстания денежки нужны будут. А мне любое дело в радость было, хоть как-то забыться. Я им и занялся. Нашел трех каторжников. Эти придурки сбежали с каторги и с голодухи вышли на большую дорогу. Ну и нарвались на меня. Я их сильно и не бил, так, поучил уму-разуму. — Тут Ольт не удержался и похвалил себя за предусмотрительность. Что и говорить, спасли его колышки и «ежи». Он и представить себе не мог, как бы справился без них с профессиональным воякой, который так спокойно говорит о трех каторжниках, что просто «поучил их уму-разуму». — Никудышные из них оказались разбойники. Я их и уговорил поработать на руднике за кормежку да за долю малую. Они и рады были. Сами-то из лесовиков местных, попали под горячую руку своему барону. Короче — сговорились. Я им хлебушка таскал, сыр. Они золото мыли, охотой на пропитание себя промышляли. Лук охотничий я им раздобыл. Одного правда потом тигр задрал, дело житейское, грех такое говорить — самый никчемный из них был. Спотыкач сильно любил, вот и выжрал тройную дозу и пошел на охоту… Единый ему — судья. Зато двое других — молодцы, и как работники и просто, как люди. У них тут где-то в деревне семьи живут, так я их иногда отпускаю свидеться. И они довольны, и я спокоен. Сам-то я в придорожном трактире обосновался, но и в лесу землянка есть. Там у меня схрон оборудован. Я там золото с рудника прячу и Крильт кое-что с добычи добавлял, говорил, что это местные на подготовку восстания скидываются. Теперь-то понятно, как «скидывались».

— Да просто грабил он крестьян. Да только что с них взять-то? Только шкурки разве что.

— Не скажи. Меха он в городе сдает какому-то купцу, а хорошие соболя да чернобурки сама знаешь сколько стоят.

— Знаю. Вон и Ольти мой, наловчился белок и зайцев бить ради меха. Хотим осенью вместе с сбором в Узелок выехать на торги.

— Отчаянный он у тебя. Как вспомню глаза его, когда он в меня стрелу нацелил… Не у каждого бывалого вояки такой взгляд увидишь.

— А ты поживи один в лесу три года. Если бы не один добрый человек… Ольт, когда потерялся, его в лесу повстречал. Он ему и помог выжить. А сам умер.

— Кто таков? Так просто люди в тайгу не уходят. Разбойник какой-нибудь?

— Не возводи напраслину на хорошего человека. Ольти сказал, что он воин и ученый был. Из-за моря приплыл. Короче там длинная история, если хочешь, сам с Ольтом поговори. И еще он этот… как же его… философ.

— Слышал я сказки, что за морем тоже люди живут. А что за философ?

— Философ, это слово Ольт от этого человека, Архо Меда узнал. Это означает человека, который делает добро просто так, даром. Он еще сказал: «Делай добро и бросай его в воду».

— Не встречал таких. Но точно не из разбойников, уж слишком заумно сказано. Они-то такого точно не скажут. Надо же, «делай добро и бросай его в воду». Точно не от мира сего человек. То-то Ольт такой странный.

— Вот-вот. Ольт с ним почти три года прожил. Говорит, что все, что тот знал, ему передал. Даже языку своему научил. Ольт-то потерялся, когда ему всего-то семь годков было, вот и получил воспитание заморское.

— Да, чего только в этом мире не встретишь. Из-за моря говоришь? Надо потом с Ольтом потолковать.

— Потолкуй. Только предупредить хочу, ты уж не обижайся — скажу, как есть, если кто моего Ольти обидит, тот долго не проживет. Единый видит, свою жизнь положу, но в любом месте найду и горло перегрызу.

— Да ты что, Истрил, Единый с тобой. Да я сам… Благодарен я вам, тебе и Ольту. До смерти своей благодарен.

— Вот и хорошо. Ольти мой может и странный, но он хороший. Лучше всего, если вы подружитесь. Он, как и его отец, на дружбу крепкий.

— Это как получится. Все-таки малец он еще. Но обещаю, что в любом случае, я за него встану, как за родного.

Ольту давно уже надоело лежать неподвижно. Но вроде высокие переговоры подходят к концу, пора бы и ему голос подать, а то эти утверждения во взаимной дружбе и сотрудничестве, насколько он помнил по прошлой жизни, могут растянуться надолго. Для начала он повернулся набок. Взрослые тут же замолчали и уставились в его сторону. Он, еще с закрытыми глазами, поерзал на постели, будто просыпаясь, и затем резко принял положение сидя. Непонимающим, бессмысленным взором уставился на собеседников и какие-то секунды смотрел, будто узнавая.

— Доброе утро, мама.

— Какое утро, сынок? Еще вечер. Ужинать будешь?

— А как же. Я столько подвигов совершил и заслужил чашку похлебки. Вот только умоюсь со сна.

— Иди уж, герой. — Истрил ласковым взором проводила тонкую мальчишескую фигурку до двери.

Глава 8

Удивительно, но утром он чувствовал себя легко, как будто вчера и не было тяжелого изматывающего дня. Солнце уже играло на верхушках деревьев, хотя роса еще клонила траву к земле, блестя разноцветными переливами бусинок и щедро одаривая утренней свежестью. Ранние пташки уже вовсю радовались наступающему дню. День обещал быть ясным и погожим.

Прихватив оружие, Ольт побежал к речке. Вода с утра была холодной, но радостно визжа и задыхаясь от перехваченного дыхания, искупался весь, смывая с себя всю грязь, принятую вчера на кожу и в душу. Впрочем, больших душевных терзаний по происшедшему накануне он не чувствовал. Куда больше его волновали пропущенные тренировки. Недавние события прямо кричали о том, что каждая упущенная возможность улучшить свои навыки сейчас, это потеря шанса на выживание в будущем. И надо бы больше уделять внимания работе с оружием. Развитие тела — это конечно хорошо, но, как показал вчерашний день, заниматься кулачным боем со взрослыми мужиками ему еще долго будет противопоказано. Нет, он не собирался одно подменять другим, просто придется больше работать. С другой стороны, а чем ему еще заниматься? Хозяйства и скотины нет, огорода нет, как факта, охота — много ли времени при местном обилии дичи нужно, чтобы прокормить двух человек? Ну пусть — троих, теперь еще и дядька по имени Карно нарисовался. В любом случае вопрос — риторический. Так что сама жизнь подталкивала его к тому, чтобы тренироваться и тренироваться, тем более, что это соответствовало и его внутренним убеждениям.

Упражнения, в основном на гибкость, немножко силовых, больше нельзя, он еще маленький, кости неокрепшие ну и основное, и самое долгое по времени — владение оружием. Автоматов и пистолетов здесь нет, так что мечи — это наше все. И копье. И метание ножей. И… Что-то он разогнался. Нунчаки оставит на завтра. По окончанию занятий еще раз ополоснулся и в лагерь вернулся веселый и посвежевший. Сложил оружие, кроме ножа, у костра.

Весь наличный состав, то есть Истрил с Карно, уже проснулся и был занят делом. Она кипятила воду с золой в котле, партиями подбрасывая туда трофейную одежду, не те времена и условия для брезгливости и транжирства, когда любая тряпка имеет ценность. Длинной тонкой жердью помешивала дурно воняющее варево, работая этакой средневековой стиральной машиной. Проваренную и постиранную одежду той же жердью перекидывала в находящееся здесь же корыто с холодной водой, полоскала и тут же развешивая ее по кустам.

Карно, усевшись у атаманской землянки, обложился трофейным оружием, сортируя его и раскладывая по только ему одному известным признакам.

— О как! Нам хлеба не надо, работы давай! С утра прямо за дело! — Ольт подошел к Истрил и поцеловал ее в щеку. — Давай помогу.

— Да не стоит, ничего здесь трудного нет. Ты лучше посмотри за Карно, что там с ранами.

— Карно, Карно…сранным-и, — тихонько напевая, чтобы не услышали, он подошел к самовыбранному оружейнику. — И как себя сегодня чувствует больной, ночью на стены не лез? Спалось как? Мальчики кровавые в глазах не мелькали?

Мужчина с подозрением сверкнул на него единственным глазом, но ничего не ответил, только отрицательно мотнул головой.

— Ну вот и хорошо. Значит с нервами у нас все в порядке. А что у нас с дырками? О! С дырками тоже неплохо…

— М-м-м…

— Что м-м-м? Больно? А вот не надо по кустам за маленькими мальчиками бегать. Маленького мальчика каждый обидеть может. За бабами надо бегать… Ну или за медведицами. Они тут тоже ничего. Медведицы, не бабы. А баб здесь нет.

Карно, по лицу которого бежал пот от сдерживаемой боли, только скривился при словах о мальчике, слушая всю ту галиматью, которую нес Ольт и только сильнее сжимал зубами деревяшку, которую этот наглый мальчишка опять сунул ему в рот, а сам между делом развязал повязки и деловито ковырялся в ранах.

— А то тут до меня одна пристала, я ей петь начал, но ей не понравилось. Да, не понравилось. Убежала, даже спасибо не сказала. — Ольт на мгновение скорчил такую обиженную рожицу, что Карно против воли хмыкнул. — Я на нее тоже обиделся. Так старался, ноту тянул, а она задом развернулась. Одно слово — бабы. — Ольт гнал всякую чепуху, лишь бы хоть немного отвлечь раненного от боли. И это ему удавалось.

— Кто? — прохрипел Карно.

— Говорю же — медведица. Блин, никогда не думал, что раненые вместе с кровью теряют и мозги. А мы вот перевяжем и не дадим последним мозгам вытечь. Все. Голова кружится? Немного полежать надо

— Мефефисса — не фафа. — Сквозь крепко сжатую зубами деревяшку выдал страдалец, кося единственным глазом за малолетним садистом, который добрался до раны на ноге.

— Да ну! Если кто скажет, что она мужик, тот пусть первым бросит в меня камень. Так, что тут у нас…

— Не фуфык… И не фафа… Она — ффофсе не феофек.

— Это ты сказал бы разбойникам, которые здесь были. Вот дикий народ. Был. Да им козу покажи, и то набросились бы. И заметь — совсем не пожрать. А медведица, она хоть на человека похожа. Особенно если ее раздеть. А в дырке немного гноя скопилось. Непорядок. А мы его спотыкачом и тряпочкой, тряпочкой…

От острой пронизывающей боли Карно застонал. Казалось боль была не только в ступне, но проникла до самого сердца. Единственный глаз его помутнел, а на лбу выступил пот. Деревяшка выпала из раскрытого в безмолвном крике рта, из которого вырывалось частое хриплое дыхание.

— Ольти, ты бы потише, все-таки живой человек. — вмешалась Истрил, с жалостью глядя в одноглазое, перекошенное от боли, лицо.

— Вот блин, вояки пошли. Чуть ткнули, а они уже умирают. А ведь ему еще жить и жить. Все, все, уже закончил. Вот сейчас перевяжу… Мам, чистые тряпки есть? Вот так… и так… Подумаешь, ногу проткнул. Нога — это ерунда, вот если бы в голову прилетело. Хотя с другой стороны, в пустой голове и пострадать-то нечему. Все. Можешь дальше за ними бегать.

— За кем? — у Карно от боли немного помутилось в голове, и он никак не мог сообразить: то ли ему кажется, то ли его и в правду только что обозвали безмозглым.

— За кем, за кем… — сварливо проворчал мальчишка, вставая и разминая затекшую спину, — За медведицами, конечно.

— За кем!? А зачем?

— А я откуда знаю?! Тебе же надо.

— Мне?! — изумился пришедший в себя Карно.

— Ну не мне же. Я еще маленький. И вообще, ты можешь говорить о чем-нибудь другом?

Карно потряс головой. Помолчал секунд десять, сосредотачиваясь:

— Могу… Наверно. Послушай, маленький вредный… Э-э, кровопийца. Мне есть, о чем тебе рассказать. Но наверно, лучше это сделать попозже, а то у меня сейчас голова что-то плохо соображает.

— Ну-ну. Смотри, чтобы совсем поздно не стало. Потом нужны ли будут твои рассказы, да и буду ли я их слушать… а то ведь и без ушей оставите. А я ведь тебя лечил. Потом сам спасибо скажешь, неблагодарный. — Ольт напоказ опасливо отодвинулся и погрозил пальчиком.

— Ты меня не понял. Я и сейчас могу тебе сказать «спасибо». Но лучше расскажу кое-что интересное, тебе понравится. Но сначала давай закончим с твоими трофеями.

— Ну давай.

С трофеями разбирались долго, до обеда. И дело, как потом выяснилось, было совсем не в оружии, которое оказалось удивительно бедно на разнообразие. Заостренные на огне шесты, ножи из дрянного железа, несколько дубинок, усаженных на концах набалдашниками из такого же мягкого металла, усиленного шипами. Единственное, что заинтересовало Ольт по-настоящему — это пять луков, найденных у Крильта в землянке. Видно не доверял подельникам такое оружие, волчья жизнь — волчьи нравы. К ним Карно нашел с десяток стрел и целую горсть железных наконечников, чему Ольт откровенно обрадовался. Все-таки наконечники из кости — это была вынужденная мера, от безысходности. Да и оставалось их всего пять штук, уж слишком легко они ломались. И слишком много труда они требовали для изготовления. Он помнил, сколько усилий он приложил долгими зимними вечерами, когда вырезал их из оленьих рогов.

Ольт взял один из луков, попробовал натянуть. Тетива для детских ручонок оказалась туговата, но он все равно смог дотянуть ее до груди и, не в силах удержать, сразу же отпустил.

— Что, тяжело? Это тебе не твоя самоделка. — прорезался голос Карно, внимательно за ним наблюдавшего.

— Самоделка, не самоделка, но кое-кому неслабо из нее прилетело в лоб стрелой с деревянным наконечником. Радуйся, что лоб тоже оказался деревянным, а если бы в глаз.

— Хм, твоя правда. Но если бы я знал, чего от тебя ожидать… Да и что можно было ожидать от такого малолетки? Удивил ты меня. Но если б у меня был в руках такой лук, то я бы за тобой не бегал. Тебя догнала бы стрела.

— Да ладно, хочешь сказать, что ты умеешь этим пользоваться?

— А вот сейчас посмотрим, — Карно взял две стрелы в зубы, а одну наложил на тетиву взятого у Ольта того самого лука. — Смотри туда, вон на тот дуб.

На краю поляны, в метрах тридцати, возвышался старый дуб. На первый взгляд Карно не целился, непринужденно держа лук в левой вытянутой руке, правой наложил на тетиву стрелу и затем резко и быстро отвел ее до самого плеча и сразу же выстрелил. Пустив первую стрелу, одноглазый стрелок так быстро выхватывал поочередно остальные стрелы изо рта и накладывал их на тетиву, что Ольту казалось, что у того сейчас вылетят зубы. Все три стрелы одна за другой с умопомрачительной скоростью воткнулись в дерево на уровне груди взрослого человека чуть ли не одна в другую. Да, это был класс.

— Вот где-то так-то. Но твой отец мог за это время выпустить пять стрел, причем из боевого лука.

— Боевого?

— Ну да. То, что у меня в руках — это охотничий лук. Видишь, рога короткие, с такими легче пробираться по зарослям. Дальнобойность у него не очень, но в лесу много и не надо. Достаточно, если сможешь выстрелить прицельно шагов на сто. Есть еще и боевой лук, иногда его называют длинным. Тот может прицельно пробить кожаный доспех с трехсот шагов. Пару раз я встречал стрелков, которые могли это сделать и с четырехсот. Мощный лук, но с длинным луком по лесам не побегаешь. Да и не каждый его сделать может. Это только мастерам доступно, у них там свои хитрости. В охоте его не используют, только для войны. Поэтому власти его и запретили, если у кого найдут боевой лук, то отрубают правую руку, а если поймают с ним в руках, то и голову. Так что сейчас он — большая редкость, да и пользоваться им уметь надо. Кстати, такой лук я видел у Вьюна, он его под посох замаскировал, но наверняка в сумке и тетива найдется.

— Так он значит — стрелок?

— Скорей всего, причем из бывших вояк.

— А я из своего только шагов на пятьдесят бью.

— Ну так… Что ты хотел от простой деревяшки. Настоящий охотничий лук делается из особой породы дерева, хорошо просушенной, а боевой — так вообще из двух, полгода сушится в специальной комнате… Там еще много секретов, но их знают только мастера. Есть еще степной лук. Тоже мощная штука. Вроде и не очень большой, на коне не очень-то с большим развернешься, но бьет как боевой, а то и дальше. Но там дерева мало, в основном рога и сухожилия. Видел я их и стрелял, но, как и из чего точно их сделать — не знаю. Помню, что из рогов какой-то степной антилопы. У нас в лесах они не водятся.

— Послушай, Карно, а научи меня из лука стрелять.

— Это можно, но только из охотничьего. Из боевого рано еще, силенок не хватит. И нужно сразу правильную ухватку выработать, с рукавицей и кольцом. Где-то в трофеях я видел. Найду.

— Ну, а что там с остальными трофеями?

— Ничего серьезного, кроме вот этих пяти луков тут нет. Ножи разве что, хотя железо не самое хорошее, — по мнению Ольта железо было просто дрянное, но он промолчал. — Четыре палицы, — так Карно назвал те самые, окованные железом палки, — но ими еще надо уметь пользоваться. Ну и две сотни, четыре десятка и две медных монеты, с десятка два серебряных и два «быка».

— «Быка»?

— Что, никогда не видел? «Бык», — Карно показал тонкий кругляш желтого цвета сантиметра полтора в диаметре с рогатой головой на аверсе. Весила эта монетка граммов десять. — Золотой Северного Союза.

— Это много или мало?

— Кому как. Для барона Кведра — это мелочь, а для Ольта-охотника — это целое богатство. Но ты не поймешь этого, не побывав в шкуре барона. А этого не будет никогда. Так что думаю, для тебя будет богатством.

Ольт покрутил головой. Он не понял, этот пенек средневековый, что ли ему лекцию прочитал на тему «всяк сверчок — знай свой шесток»? Он его что, лицом в дерьмо окунул? Это ему, который прожил долгую и заковыристую жизнь и имеет дипломы двух институтов, которые закончил еще в советское время, а тогда учили на совесть. И это не считая того, что где только и кем только не пришлось работать и быть. И в конце жизни имел миллионы, а этот недоумок… Да его опыта хватит на сто таких… Да он его… В душе, клокоча и требуя выхода, поднималась безудержная ярость. Сознание будто раздвоилось и один Ольт, старый и умудренный опытом, с интересом наблюдал за обидой своего детского двойника. Однако, не ожидал он, что детское тельце может так реагировать. Но ему такого счастья не надо. Вот так сорвется где-нибудь, где не надо, натворит делов и обидятся на него вплоть до летального исхода, и прервется полная надежд и ожидания счастья юная жизнь. Его жизнь. И будет ли у него еще один шанс — сие тайна глубокая есть. Так что за ребенком надо следить и пока не давать слишком много воли. А со временем их сознания, Ольт на это надеялся, сольются в одно и тогда проблемы сами рассосутся. Поэтому выгоняем эту неуместную ярость и улыбаемся.

— А не расскажешь ли ты, о мудрый Карно, мне все о деньгах? Чего, где и почем? А то я последнее время как-то все по лесу бегал, с медведями общался да разбойничков разных выводил, совсем одичал понимаешь? Сосем-совсем дикий стал. — все-таки злость окончательно не выветрилась остатки ее прорвались в язвительном тоне вопроса.

Карно с подозрением на него покосился, но ответил. К облегчению Ольта счет здесь был основан на десятеричной системе, а не на двенадцатеричной, как например у англичан. Не то чтобы он не умел считать дюжинами, но все-таки считать десятками для него было более привычным. И более легким. Народ здесь считал так же и поэтому сто медяков были равны одному серебряному, а сто серебряных одному золотому. Существовали и другие монетки с самым различным номиналом: медный полтинник, десять серебряных, половина золотого, так называемая — полукрона… Сразу про всех и не скажешь. Говорят, в Империи Венту существовала монета в десять и даже в сто золотых, но сам Карно в это не верил. Это же какая монета должна быть по весу.

На один медяк можно было выпить кружку дешевого вина и съесть кусок хлеба. На серебрушку — купить трех баранов. Ну а золотой стоил не высших кровей, но вполне качественный строевой жеребец-трехлетка с седлом. Но все было не так просто, ведь монеты были разные по качеству и весу. Взять, например, государство Эдатрон. В кровавой войне его разорвали на две части и проглотили Империя Венту и Северный Союз. Все, нет Эдатрона, но деньги-то еще остались. Вполне такая симпатичная монетка из золота с короной на аверсе. Местные так и называли ее «короной». Империя Венту чеканила золотой империал с четко очерченным профилем царствующего императора. А у Северного Союза был золотой «бык», называемый так из-за изображения головы быка на монете. Довольно грубое изделие, частенько корявой овальной формы, с нечетким расплывчатым рисунком.

Так получилось, что «корона» оказалась самой полновесной монетой и была изготовлена из наиболее чистого золота и поэтому за нее давали один целый и одну десятую империала. А «быки» так вообще шли чуть не по полтора за «корону». И еще, если «корона» состояла почти из чистого золота, то, например, империал почти на десятую часть состоял из примесей. А уж про «быков» и говорить нечего. Металлургия в Северном Союзе была на самом примитивном уровне. Как добыли металл, так и напечатали монет. Но если северяне делали так, то ли по лени, то ли по своей природной тупости, то Империя печатала монеты с примесями специально, экономя драгоценный металл и еще по каким-то своим надобностям. Ольт этому не удивился, уж с чем-чем, но там, где дело касается денег, там махинации неизбежны и аферами с деньгами занимались и в его родном мире.

Помимо этих денег имели хождение и другие, ведь существовали еще и другие государственные образования, такие как, например, Вольные Баронства на северо-востоке от Эдатрона, Великая степь, расположенная далеко на Юге, королевство Розенталь и многие другие. Одни государства штамповали свои деньги, другие, не имея достаточно золота и серебра, пользовались их монетами. Конечно понятно, что свои деньги — это богатство, престиж и прочее, но простому народу было наплевать на родину денег, звеневших в собственном кошельке. Главное, что это был драгоценный металл. А уж определить и поменять одни монеты на другие в соответствии с содержанием золота или серебра мог почти каждый второй. Для этого не надо было быть министром финансов, достаточно было видеть свою выгоду. А уж ее даже последний крестьянин чувствовал за версту.

Так, что, не смотря на свою внешнюю простоту, на самом деле денежная система была довольно запутанной. А если еще учитывать, что существовали такие деньги, как золотые монеты в два раза меньше стандартных, которых так и называли «половинками», большие серебряные монеты, оценивающиеся в одну двадцатую золотой «кроны» или медные пятаки, гривенники, полкопейки и прочую мелочь, то здесь даже сам Единый голову сломит. Хорошо хоть все местные названия денег он перевел в знакомые ему денежные эквиваленты. А соответствием одних денег к другим он надеялся со временем разобраться. Тем более в каждом, уважающем себя городе, существовали меняльные лавки, которые занимались обменом валюты. Менялы занимались в основном валютными операциями, брали за услуги полпроцента от суммы и имели неплохой профит. Так же они занимались ростовщичеством, поэтому их не любили, но терпели. Что поделать — нужные люди. Рассказывая про них Карно презрительно скривил губы. Ольт так понял, что эти менялы были этаким прообразом банков. Хотя обменом денег частенько занимались и простые купцы. Ну что ж, это ему было полезно знать и несколько мыслей на этот счет он оставил на будущее.

Задумавшись, он не сразу заметил, что Карно мнется, словно хочет что-то сказать, но не решается. До Ольта сразу дошло, что вот они и добрались до главного, того, ради чего и был затеян весь этот разговор про деньги.

— И что ты маешься? Говори уже, а то как та девка. И хочется, и колется, и мамка не велит.

Карно почесал кудлатую голову:

— Тут такое дело… Я же обещал тебе рассказать кое-что интересное? Тебе это наверняка заинтересует. Так вот, у Крильта была своя казна, про которую никто в шайке не знал.

— И что? — Ольт с интересом посмотрел на сосредоточенную рожу, он надеялся — бывшего, разбойника. Он-то все ждал, когда Карно заговорит о прииске и заговорит ли вообще. В случае чего он не собирался миндальничать и решить вопрос с ним кардинальным образом. Держать за спиной потенциальную крысу и предателя он не собирался. Однако Карно сумел его удивить.

— То, что вы забрали у шайки — это так, мелочь. Настоящую казну Крильт прятал у себя. Там же и собственные сбережения. Ему, как атаману полагалась половина добычи, ну и наглел без края, куда же без этого.

— И что, много там этих сбережений?

— А вот мы сейчас и посмотрим. — Карно развернулся к атаманской землянке и, кивком головы позвав за собой, заковылял к входу, продолжая на ходу говорить:

— Крильт, он ведь был любителем выпить. Но пил только со мной, так как дела кой-какие я для него делал. Ну, а как врежет кувшинчик-другой, тянуло его прихвастнуть, какой он умный и богатый. Многое, что говорил, но главное — утром ничего не помнил, и я не распространялся. Но все, что слышал — запомнил. Так вот, ему, как атаману, отходила половина добычи, но как он делил, иному меняле в городе не стыдно было поучиться. Простым ухорезам доставалась одежда и плохонькое оружие, мол в лесу лихим людям — это самое необходимое и без этого никак, а себе забирал товар, еще и плакался, мол зачем он в лесу нужен, но ради людей мол постарается и по дешевке может сплавит куда-нибудь. Мол за мзду малую похлопочет ради общества. Еще и денег, мелочь какую-нибудь, подкидывал, а те и рады. Еще и благодарны были. Тьфу. — Карно сплюнул.

— Да, и в правду мерзопакостный человечишка был. Ну, а ты что ж? Вместе пил, слушал опять же…

— Ну а что я? На дело он меня не звал, говорил, что грабит только купцов проезжих, что деньги на восстание собирает.

— А ты прямо так и поверил? — усмехнулся Ольт.

— Да мне, честно говоря, все равно было. Как узнал, что семью потерял, что друг умер, сам умереть хотел. Только и думал, что перед смертью потрепать еще раз северян.

— Понятно. Так, и что теперь?

— Давай ка, ложе сдвинем. Тяжелое оно. Истрил, ты с той стороны заходи, там полегче.

Втроем они кое-как сдвинули с места и в правду тяжелые спальные нары. Под ними оказался деревянный люк, для маскировки присыпанный тонким слоем земли.

— Здесь Крильт и прятал свою казну. Я тут только один раз был. Крильт с шайкой все на дело ушли, вот и попросил за лагерем присмотреть. Я быстренько и прошвырнулся. Ничего не трогал. Тут ход подземный, уходит к лесу, но недалеко, шагов двадцать будет. Где выходит — точно не скажу. Так что легче будет отсюда идти. В конце должен быть отнорок, там у него все и сложено было. Придется тебе лезть, а то мне раны мешают, да и тесновато там для меня.

— Отдыхай, ранетый. — Ольту было интересно, ну как же, разбойники, клад. Он будто бы вернулся в далекое детство своей прошлой жизни и перечитывал роман вроде «Острова сокровищ». Но сейчас у него опять было детство и можно было реализовать свои мечтания. Ольт быстро выскочил из землянки и из первой же попавшейся палки и старой порванной рубахи, которую Истрил оставила на заплатки, скрутил себе факел. Зажег от костра и пошел обратно. Взрослые уже расчистили место и подняли люк, склонившись у подземного хода, стараясь хоть что-то разглядеть в непроницаемой темноте.

— Посторонись, народ! Герой на подвиг идет. Вы меня лучше на выходе подождите. Судя по ходу, он будет где-то там. Там и стойте. Как буду на месте — крикну, тогда ищите выход. — теперь Ольту стало многое понятно. Он вспомнил тот случай, как откуда-то отсюда атаман разбойников следил за Карно и бандой. Мальчишка тогда так и не понял, как Крильт сумел так скрытно пробраться мимо него. Подземный ход многое объяснял.

Ольт спрыгнул в подземелье и огляделся. Ну что тут сказать? Ход был узким и низким, высотой метра полтора. Да, здесь Карно точно пришлось бы трудно с его габаритами и раненой ногой. Это Ольту хорошо, с его детским ростом он мог идти не сгибаясь. Судя по бревенчатому перекрытию, строители не заморачивались рытьем именно подземного хода, а просто вырыли траншею и перекрыли ее, насыпав сверху земли. Просто и эффективно. Лаз был старый и поэтому довольно запущенным. Земля во многих местах осыпалась с боков и, если бы не корни деревьев, торчащими косматой щетиной со всех сторон, вполне возможно уже давно засыпала бы проход. А так они хоть немного оплетали землю и не давали ей окончательно потерять форму. Идти пришлось недолго. Через метров пятнадцать Ольт уткнулся в стену. При мерцающем свете факела было видно, что вправо от тупика отходил от норок, в котором что-то лежало, но Ольт не стал пока туда лезть, а просто во всю свою детскую глотку заорал:

— Люди! Вытащите меня отсюда! А-а-а, люди!

Мгновение ничего не происходило, а потом сверху просыпалось немного земли, затем послышались стук и скрежет и наконец открылся люк. День во всем своем великолепии заглянул во мрак подземелья, сразу осветив все его закоулки. В проем сразу свесились две головы и с одинаковой тревогой в два голоса спросили:

— Ольти, дорогой что случилось?

— Что случилось, чего ты так орешь?

— Ничего не случилось. Это я от радости, что кончился долгий и опасный путь по мрачному подземелью.

Истрил сразу заулыбалась, а Карно с досадой сплюнул.

— Ну, малой, своей смертью ты точно не умрешь.

— Я тоже рад тебя видеть. Я тут что-то нашел, будем вытаскивать или прямо здесь посмотрим?

После недолгих споров решили смотреть на месте, а после уже решать, что делать дальше. В тупике было довольно тесно, поэтому спуститься, чтобы помочь Ольту подавать тяжести наверх, решила Истрил, а Карно остался сверху принимать груз. Отнорок был небольшим, где-то два на два метра и высотой метра полтора. Так что туда полез Ольт, а Истрил осталась принимать у него даже на вид тяжелые мешки.

Вначале-то он не понял, что это, но когда смахнул сверху мусор и земляную пыль, то до него дошло, что это просто слежавшиеся, осевшие от собственной тяжести и времени кожаные мешки. Задубевшие от времени, да еще присыпанные земляной пылью, они производили впечатление валунов, неизвестно зачем кучей накиданных в этом подземелье. Он взял один и, взвесив его в руке, примерно прикинул вес — килограмм семь-восемь. Затем, развязав кожаный ремешок, заглянул вовнутрь. Что-то подобное он и ожидал. Правда, насмотревшись кинофильмов в своем мире, он думал, что сейчас ликующий свет драгоценного металла торжественно осияет закоулки подземелья. Но тусклый сероватый блеск его разочаровал. Совсем по-другому он представлял себе золото, но что это именно оно, он не сомневался.

Ну вот, а он переживал, что роялей ему мало досталось. Да тут на целый оркестр хватит. Они с Истрил устали как лошади, вытаскивая на свет все, что так тщательно прятал Крильт. Как не крути, надо было осмотреть и пересчитать все богатство, да и посмотреть вовнутрь, не мешало. Так как даже на ощупь было понятно, что содержимое их совершенно разное. Когда все мешки были вытащены на освещенное место и развязаны, то оказалось, что они были правы. Тут было золото во всех видах. Видно Крильт складывал сюда и какое-то количество золота, полученное с прииска, и то, что было награблено с караванов купцов, и выручка от продажи награбленного товара. После долгого и тщательного подсчета подвели итоги, которые впечатлили даже Ольта. Шестьдесят восемь небольших, но тяжелых не по размеру мешков с золотым песком килограммов по пять-шесть весом, тридцать четыре маленьких мешочков, используемых местными вместо кошельков, со слитками от спичечной головки до гигантов с его кулачок, примерно по три килограмма каждый, четыре таких же кошелька с различными изделиями из того же золота, в основном кольца и ожерелья, восемь с золотыми монетами производства самых разных стран, включая какие-то совсем неизвестные шестиугольные монетки, и еще куча серебра килограмм на восемьдесят, представленных тоже монетами. Ольт просто офигел от такого количества драгоценного металла. Больше полтонны золота! Может раньше у него было и больше денег и он при нужде мог бы купить столько же золота, но надобности не было. Зачем оно ему, если все покупалось и продавалось за различные бумажки, но сейчас перед ним предстало зримое доказательство того богатства, которое давало власть и могущество в любом из миров. Хорошо еще, что у него уже был иммунитет против таких потрясений.

Так же присутствовало восемь единиц различного клинкового оружия, украшенное, как он понял, драгоценными и полудрагоценными камнями. Значит здесь знают, что это такое, но вот их огранка, или вернее отсутствие таковой, толкало на определенные мысли. Камни были просто, хоть и качественно, отполированы. Насколько Ольт помнил, обработанные таким образом камни назвались кабошонами. Оружие с такими украшениями было скорее парадным, мало приспособленным к бою, но его ценность состояла не в боеспособности. Чисто представительские вещи, нужные, чтобы пустить пыль в глаза. А вот два клинка его заинтересовали своей необычностью. Без всяких украшений, длинные полуторные рукоятки отделаны кожей какого-то неизвестного зверя, лезвия из, даже на вид, твердого и упругого, металла. Всего сантиметров семьдесят длиной и слегка изогнутые. Треть клинка, начиная от маленькой гарды, была ромбовидной и толстой, видно для приема парирующих ударов. Заточка клинка шла от этого ромба, но с обратной стороны достигала только трети клинка. Точка балансировки находилась почти у самой гарды, что делало возможным применение фехтовальных приемов, которые были бы невозможны при применении тех же полуторников или двуручников. Впрочем, чтобы понять все, на что были способно это странное оружие, следовало испытать его хотя бы на тренировке. Он не помнил, чтобы в земных школах фехтования применялось бы что-нибудь подобное. Непонятное короче оружие, «недомечи» какие-то. Но Ольту они понравились своей легкостью и смертоносностью. Как раз под его руку. Он отложил их в сторону, чтобы потом в спокойной обстановке осмотреть более тщательно.

Пересчитав все, нажитое неправедным путем, богатство, три кладоискателя решили передохнуть. Даже по приблизительным подсчетам — больше полтонны золота, не считая серебра и прочей мелочей. Ну вот он и стал богатым, даже если разделить эту кучу драгоценного металла на три части, если включать и Карно. Хотя ему, как бывшему члену вроде и не полагалась добыча, но, если быть справедливым, то все-таки местонахождение клада показал-то он. Впрочем, меньше всего Ольт думал о справедливом дележе добычи, ему хватило бы и третьей части найденных сокровищ. Добыть достаточную сумму денег — об этом он мечтал, но такую задачу он ставил перед собой в отдаленном будущем, которое пока скрывалось за неясной пеленой того, что могло его ожидать. Но скорость, с которой исполнилось его желание, ввела его в некоторую растерянность. Не думал, что это произойдет так быстро. И что ему теперь делать? Ольт предвидел кучу проблем, которые свалятся на него в связи с легализацией такого количества золота. И в первую очередь, как бы не ликвидация одного наглого удачливого мальчишки. Ведь кто он сейчас по местным меркам? Да никто и имя его «никак». А золото — это ведь такой вкусный кусок. Так что лучше всего наверно будет спрятаться вместе со всей этой кучей золота и не отсвечивать, пока он не вырастет и не будет лучше разбираться в местных реалиях. Ну может оставить себе немного на жизнь, а остальное точно хорошенько спрятать до лучших времен. Так Ольт и решил сделать и облегченно вздохнул, скинув со своих плеч такую проблему. Оставалась еще подумать, что делать с Карно, он никак не мог решить, как к тому относиться. С одной стороны, вроде старый друг семьи, с отцом Ольта вон чуть ли не побратимы, а с другой — золото есть золото, любому разум замутит. Как говорилось в его мире, дружба — дружбой, а денежки врозь. Слишком мало он еще знал местные реалии, чтобы безоговорочно поверить всего лишь каким-то словам. Как ни странно, но сам одноглазый и помог с этим решением. Он подошел, сильно хромая и опираясь на одно из копий, используя его как посох, и, маскируя показным безразличием свой интерес, спросил:

— Ну что, малек, думаешь, как потратить такое богатство?

— Да, богатство конечно знатное, да только рановато мне им пользоваться. Не принесет это мне добра. Думаю, до поры, до времени, надо его припрятать. Как думаешь, Карно?

— А я-то тут при чем? Ты Крильта воевал, твои трофеи, тебе и думать.

Хитер Карно, и умен. Ждет от Ольта каких-то слов, но сам к нужному решению не подталкивает. Видно ожидает, что Ольт поведет себя, как простой мальчишка, на которого вдруг свалилось такое богатство и тому снесло от этого крышу. И придется тогда умному и опытному Карно поучать и вести за руку малолетку. Но только и Ольта не вчера в капусте нашли. А родился он в нормальном роддоме, о которых здесь даже не слышали, больше восьмидесяти лет назад и вполне понимает, что ждет от него сейчас этот хитрозаверченный мужик. Не дождется, раскусил его игру Ольт и понял, что от его нынешнего решения зависит многое в их будущих отношениях. Заворочался в мозгах хитроумный старикашка, просчитывая ситуацию — команда-то нужна и когда-то все рано придется начинать ее сколачивать. Ну что ж, постарается его не разочаровать, такой сподвижник ему еще пригодится:

— Как это при чем? Мнится мне, что влез ты в наши дела по самые уши и часть решения тебе все равно принять придется.

— Это с чего вдруг?

— С того, что думаю подарить Оленте, твоей дочери, некоторые золотые украшения. Мама ее очень любит, столько вместе пережили, за дочь считает. Значит и мне она, как сестра. Да и Олента того заслуживает. Ну а ты, как ее отец, подскажешь, что можно дарить, что нельзя и сколько. Да и вообще, золото нашли вместе, значит и делить надо на три части. Тут его много, на всех хватит. Не есть же его в самом деле.

У Карно пропал дар речи. Он отвернулся, стараясь справиться с волнением, помолчал, затем глухо, отвернувшись в сторону леса, проговорил:

— За то, что вспомнил про дочку — спасибо конечно. А золото… Его и в самом деле хоть ешь. У Крильта еще рабочий золотой прииск был, который и сейчас золотишка дает, и одна захоронка. Про захоронку, кроме Крильта, лишь я ведаю. Я по его приказ туда золото с прииска таскал, ну и то, что он с ограблений откладывал. Говорил, что это для восстания. Знал, что лишнее не возьму и никому не скажу. Давняя то захоронка была, кто-то спрятал, да видно сгинул. Чую я, что сам Крильт и приговорил. Не спрашивал. Но он ведь откуда про нее знал. И по прииску, хоть и заброшенный был, видно, что золото там добывали уже давненько. Так я его по просьбе Крильта опять в работу запустил. Тем и занимался. И все добытое в ту захоронку и стаскивал, поэтому и место только я один теперь знаю. Так что, если ты все на три части делишь, то надо будет и то золотишко так же делить.

Ну наконец-то! Ольт все гадал, расскажет ли Карно про прииск. Ему начинал нравиться этот битый жизнью мужик, но оставлять за спиной крысу? Вся его прошлая жизнь протестовала, просто вопила о недопустимости такого решения. Но слава богу, Карно не подвел. Мало того, Ольт узнал, что существует еще один клад, и судя по всему еще и богаче первого. Не подавиться бы. Осталось проверить еще раз, лишним точно не будет, да и дурные привычки из прошлого давали о себе знать.

— И где этот прииск находится? Там еще кто-то есть?

— Да есть, конечно. Клейменные там, — и видя непонимающее лицо Ольта, добавил, — каторжники. Встретились мне как-то в лесу, сбежали с каторги и там скрывались. Обыкновенные мужики, с окрестной деревни. Ну мне их жалко стало, на каторгу-то попали не за разбой, за бунт против своего барона, сами голодные, оборванные, без оружия. Домой нельзя, там их сразу выловят, да и родичей подведут, в лесу без инструмента — тяжко, и вообще куда им с клеймом-то на лбу. Я их и приютил на прииске, там хоть какое-то жилье есть. Подкармливаю. И семьям их что-то подкидываю. Они в соседнем баронстве живут. Иногда и сами семьи навещают. Заслужили мужики.

Ну надо же какие тут альтруисты существуют. Чем больше узнавал Ольт об этом мире, тем больше удивлялся его обитателям. Весь его жизненный опыт основывался на том, что не бывает блага без какой-нибудь корысти. За все надо платить — это он усвоил твердо. Разве что Алеко, старый друг и начальник его охраны, работал честно, не очень заморачиваясь деньгами, но он единственный был исключением из правил. Да и то, в глубине души Ольт не был уверен, что не получай он немаленькие деньги за свою службу начальником охраны, то Алеко не ушел бы туда, где кормят лучше. И он понимал это и принимал — это входило в его жизненную концепцию. Поэтому и давал старому другу многое, гораздо больше, чем другим. И сейчас до него просто не доходило, как можно поверить первым встречным клейменным каторжникам и фактически взять на содержание их и их семьи. Пусть даже и за работу на прииске. Тем более на прииске.

— И что, эти каторжники так и работают только за хлебушек и за помощь семьям? Ведь там у них золото! Много золота! Взяли бы и ушли.

— И куда они пойдут? — Карно посмотрел на него, как на последнего дебила.

Ольт задумался. Нет, что-то он не понимает и, пожалуй, пора на этом остановиться, не будет усугублять ситуацию. Терять только что заработанный авторитет парой глупых слов, сказанных не вовремя и ни к месту… Такого он себе позволить не мог. Лучше сменить тему.

— Так ты пришел в лагерь за хлебом для этих каторжников?

— Ну да. А тут такое… Даже не знаю, как теперь выкручиваться с такой ногой. День, два — еще ничего, продержатся, дичи набьют. Самодельный лук у них есть. Но я обещал весточку от их родных принести.

— Слушай, а давай я схожу. Скажу им, что от тебя. Дорогу ты мне объяснишь.

— Ты? Да как-то мал ты еще, — в сомнении посмотрел на Ольта Карно, — заблудишься еще.

Я?! — возмутился Ольт. — Мама, скажи этому… этому…соседу…

Но Истрил и сама смотрела на него с неодобрением. Ольт понял, что здесь он поддержки не дождется и опять обратился к Карно.

— Карно, ну ты же сам понимаешь — надо. Что подумают кандальники, если ты не придешь? — он нахмурил брови и трагическим шепотом произнес, — что они сделают, если они не дождутся весточки от родных? Ты только представь, жить в лесу, где не видишь никого и ничего, кроме этих деревьев и долбанного золота, жрешь только дичь, которая уже поперек горла и ни кусочка хлеба, и ни весточки от родных, которые может помирают от голода?

Карно смущенно крякнул.

— Ну вообще-то с голоду они не умирают, но трудности и в правду появились. Их родных там местный барон прижал. Дочка одного из каторжников выросла в невесту, в самый сок вошла, вот барон на нее глаз и положил. Сказал, что они должны срочно налог выплатить, а если денег нет, то он дочку в счет налога заберет отрабатывать. Крайний срок — седьмица.

— Большой налог? — деловито осведомился Ольт.

— Да какой налог? Не должны они ничего. Это барон придумал, чтобы Кристу забрать. Все знают, что за отработка ее ждет. Видно совесть взыграла, мог и совсем без слов забрать.

— Мда, интересные тут дела творятся. Теперь-то ты понимаешь, что надо срочно к ним бежать? Сам же говорил — нормальные мужики. Мама, неужели тебе не жалко эту Кристу, этот невинный цветок, который хочет сорвать грубый похотливый барон? Неужели у вас обоих нет ни капли жалости?

Видно у Истрил, как у любой нормальной женщины, жалость, как чувство, была сильно развита и, хотя она с подозрением косилась в сторону Ольта, все-таки каторжники — это не те люди, с которыми без опаски стоит оставлять свою кровиночку, но в конце концов согласилась с ним:

— Ладно, Ольти, ты всегда был добрым сыном. Но только туда и обратно. И если Карно отвечает за этих кандальников…

— Да нормальные мужики, не смотри, что с клеймом. Забитые малость, но это от того, что в бегах.

— Тогда объясняй дорогу. Надеюсь туда не очень далеко. Успею за день туда-обратно? — уже по деловитому заговорил Ольт. Он был уверен, что уговорит этих наивных средневековых лесовиков. Несмотря на весь их ум, им было далеко до казуистики мира, из которого явился он. Собственно, даже и хитрить не очень-то и пришлось. Немного пустить слезу, намекнуть на их жестокость к своему брату-крестьянину и все, дело в шляпе. Еще и оправдываться начали. Даже стыдно немного стало.

Истрил, которая была в курсе всех дел Ольта, насмешливо улыбнулась, услышав, как он расспрашивает про дорогу, но промолчала. Карно же стал добросовестно, во всех подробностях объяснять путь на прииск. Когда все приметы, вплоть до последней кочки, были тщательно разжеваны и вложены в уши мальчишки, они наконец сели пообедать. Доели кабана, оставив внушительный кусок, который Ольт хотел забрать с собой. Затем Истрил снарядила его в дорогу, не забыв забросить в котомку каравай хлеба, и после многочисленных добрых пожеланий и многочисленный напутствий, он, помахав на прощание рукой, отправился в дорогу. Заодно тащил немалый для десятилетнего мальчишки груз. У него появились кое-какие мысли насчет прииска и поэтому он хотел наладить с каторжниками добрые отношения. Поэтому и тащил с собой в мешке, кроме кабанятины и хлеба, лишний нож, две палицы, узелок с солью и, помня в каком виде он застал кандальников в прошлый раз, две постиранных рубахи и пару штанов. Благо этого добра у них теперь было много. Прихватил с собой и полкувшина оставшегося спотыкача.

Шел не останавливаясь, быстрым шагом и не отвлекаясь на местные достопримечательности, только внимательно вглядываясь в подозрительные места. Поэтому вся дорога не заняла много времени, часа три от силы.

Каторжники трудились в поте лица своего, пыхтя и ругаясь тащили к речке носилки с золотоносным песком, поэтому не сразу заметили усевшего на отвал с пустой породой мальчишку:

— Мужики, не подскажете, как пройти в библиотеку? — классика — она такая… классика. В любое время и в любом мире.

— А? Что? — встрепенулись бывшие кандальники. — Ты кто? — И на всякий случай потянулись к суковатым дубинкам, лежащим поодаль.

— Я почтальон Печкин, принес известия от вашего мальчика. — выдал Ольт еще один перл. Он нес всякую пургу и сам удивлялся несдержанности своего языка. Все-таки сказывалось однобокое общение с росомахами, да и возраст давал о себе знать. — Бросайте ваши дубинки. Я вам лучше принес. Спокойно, спокойно, мужики, меня Кривой прислал, с хлебушком.

— А, так бы и говорил, а то пошалун какой-то. А что за известия, от какого еще мальчика, сына что ли? — успокоились каторжники.

— И от сына тоже. Но все потом, а сейчас мешок примите, а то все руки оттянул, проклятый. Только осторожно, а то там спотыкач в кувшине, не разбейте.

— О! — повеселели мужики. — Спотыкач, сто лет не видели. Что это Кривой расщедрился? И чего он сам не пришел? И… О! Смотри тут и нож есть! — мужики с немного ошарашенным видом вытаскивали из мешка подарки. Рубахи и штаны привели их в экстаз. А когда увидели соль, так вообще чуть не прослезились. Соль здесь была в буквальном смысле на вес золота.

Ольт чувствовал себя дедом Морозом и, что греха таить, ему было приятно. Его просто приводило в умиление простота и прямота местных. Отбросив дела в сторону, тут же уселись праздновать. Спотыкач развязал языки суровым таежным мужикам и Ольт узнал много интересного. Ему все было интересно. Он слушал и мотал на ус любую мелочь, что могла помочь ему в познании этого мира. Прощались они уже не просто знакомыми, а хорошими друзьями. Единственное, что на короткий миг омрачило веселье, это новость о дочке одного из них. Вельт, так звали этого каторжника, нахмурился, но Ольт предложил не думать об этом, а рассказать, как добраться до их деревни. Это решение пришло к нему спонтанно, когда он узнал все обстоятельства их жизни. Наверно стоило повременить и еще раз все обдумать, взвесив все «за» и «против», но еще в той жизни он отличался быстротой и решительностью, что часто помогало ему в решении проблем, а сейчас, обладая детским телом, которое порой самовластно вело себя в соответствии с возрастом, он просто не мог удержаться и предложил бывшим каторжникам перевезти их семьи в лагерь разбойников. Все ближе будут. А условия жизни немногим отличаются от их нынешних. Что деревенские избушки, что землянки разбойников — те же яйца, только вид сбоку. Даже получше будут, и главное — не придется налогов платить. А огороды можно и здесь развести. Единственным условием поставил сохранение секретности, чтобы никому и никогда ни слова о прииске, мотивируя это тем, что если кто-то из посторонних узнает о нем, то им тут не жить и придется опять подаваться в бега. Жить, прячась от стражников, боясь каждого кустика, мужикам не улыбалось, и они клятвенно пообещали, что ни-ни. И странное дело, почему-то им верилось. Да ради того, чтобы жить вместе со семьями, не скрываясь хотя бы от родных, они были готовы на все. Так что, хотя Ольт взвалил на свои плечи еще одну обузу, назад он шел с легким сердцем. Правда все эти разговоры заняли немало времени, поэтому к лагерю он подходил уже в сумерки.

А в лагере стояла предгрозовая тишина. В свете догорающего дня у котла с кипятком стояла Истрил, в руках у нее была палка для помешивания белья, которую она держала как меч и хмурый взгляд нет-нет мелькал в сторону Карно. Тот сидел отвернувшись, делая вид занят починкой лука, но сгорбившаяся спина и втянутая в плечи голова ясно говорили о том, что он прямо кожей ощущает эти горячие взгляды, а виноватое и в то же время опасливое выражение лица просто-таки кричало о том, что он ждет, когда палка в руках Истрил прогуляется по чьей-то лживой одноглазой роже. И возможно не только палкой, но и еще мокрой горячей тряпкой. Его грустная мина выражала такую безнадежную покорность, что Ольт фыркнул.

— А вот и я!

Истрил, тут же забыв о несостоявшейся жертве женского произвола, кинулась обнимать и ощупывать, все ли с ним в порядке, запоздавшего сыночка. А Карно украдкой с облегчением вздохнул.

— Ольти, дорогой, что же ты так долго? Я тут что только не передумала, вся переволновалась… — Вообще-то Истрил была довольно сдержана в своих чувствах, но тут от долгих переживаний ее как прорвало, хотя она уже успела узнать его, как опытного таежника. Да и по легенде он же как-то прожил в лесу три года, пусть и с помощью мифического Архо Меда. Он знал о ее материнской любви, но не ожидал такой силы чувств и с неожиданной для себя нежностью ответил:

— Ну что ты, мама, все хорошо. Подумаешь, сбегал на прииск, по лесу прогулялся. Ты же знаешь лес для меня дом родной. — и тут же, чтобы сбить ее с волны, добавил, — Только аппетит нагулял. А у нас есть, что пожрать? Готов оленя целиком заглотить!

— Ольти, один раз я тебя уже потеряла. И клянусь, второго раза не будет. — она прижала его голову к груди и не отпускала долгих пять минут. Ольт почувствовал себя виноватым. С высоты своего возраста он понял, что она пережила и как себя корила, что отпустила его одного на встречу с каторжниками. И если бы с ним что-нибудь случилось, то он боялся думать, что сделает с собой Истрил. Поэтому виновато забубнил, уткнувшись куда-то под мышку, и ласково поглаживая обнявшую его женскую руку.

— Ну что ты, все хорошо. Хорошо. Мама, успокойся. Давай лучше поужинаем. Я такой голодный, что медведя живьем проглочу.

Истрил сразу же, вытерев уголки глаз, захлопотала. Какая же мать оставит сына голодным. А к Ольту подошел Карно.

— Да, малой, заставил ты нас поволноваться. Чего так припозднился? Ты уж так больше не делай, а то я уже думал, что с меня шкуру живьем будут снимать. Как там каторжники, живы еще?

— А что с ними случится? Живехоньки. По тебе скучают. Где, говорят, наш Кривой, отец родной.

— На и слава Единому. — проговорил Карно, не обращая внимания на словесные щипки Ольта. — Что еще говорили?

— Ох, Карно. Много чего сказали, но… Устал я, давай завтра поговорим. А сейчас поесть и спать. Время пока терпит.

Тут Истрил позвала их к столу. Каша, которую она приготовила к приходу Ольта была еще теплой, и ему, который и впрямь в дороге нагулял нешуточный аппетит, даже притворяться не пришлось. Так что каша пошла бодро и под одобрительное ворчание вечно голодного желудка.

Глава 9

Утром, после завтрака и тренировки, когда Ольт отдыхал, лежа на крыше землянки почившего атамана Крильта, недалеко от него послышалось шутливое ворчание Карно.

— Опять спит? Только недавно проснулись, а он уже снова глазки закрывает. Сколько-же сна влезает в этого маленького Лесного Демона?

— Я все слышу, — пробормотал Ольт, затем лениво приоткрыл один глаз и добавил, — и вижу. И все, что влезает — все мое.

— Я и говорю, вон сколько мяса влезло. Где только помещается?

— А у меня прямая кишка. Как что-то попало, так тут же и вылетела. Кстати, про демонов… Ты бы не хотел познакомиться с ними?

— Упаси меня Единый от такого знакомства. — Карно не был так уж набожен, чтобы упоминать бога всуе, бог далеко и не вмешивается в людские дела, но в разных лесных демонов верил безоговорочно. Живя в тайге, где постоянно случаются всякие загадочный случаи, невозможно было от них отмахнуться и частенько хоть как-то их объяснить. — А ты чего спрашиваешь?

— Да вот думаю… Надо бы золотишко отсюда вывезти. А то народа все больше об этом лагере знают, вон и каторжники уже постоянно здесь будут бывать. Да ты говорил, что у Крильта еще где-то захоронка есть. Надо спрятать в одном месте и посчитать, и сделать это сейчас, пока народа нет. Незачем всем знать о золотишке. Спрятать и забыть на время, пока время не придет. Как думаешь?

— Мысль хорошая. Я грешным делом думал, что ты, заполучив столько денег, бросишься во все тяжкие. Удивил ты меня.

— Ты еще больше удивишься, когда узнаешь, кого я хочу назначить сторожем.

— Ты еще скажи, что лесных демонов…

— Ну да, и тебя познакомлю. Отличные зверушки — надо сказать. Добрые и ласковые… Так что, поедем? Заодно покажешь захоронки Крильта. Надо все посчитать, ты ведь собираешься поднимать восстание против северян?

— Отчего же не съездить. И посмотрим на твоих лесных демонов. — видно было, что Карно не воспринимает слова Ольта насчет демонов всерьез. Но мальчишка не стал его разубеждать. Прилет время — сам увидит.

Собрались быстро. Для тех, для кого дикий лес — дом родной, собраться в дорогу на день-два не составляло из себя что-то необычайное. Рутинная процедура. Осмотрели и отобрали оружие, одежду, Истрил еще и увязала узелок с караваем хлеба и солью. Больше времени заняло погрузка двух лошадок золотом из захоронки Крильта. По объему вроде не так уж и много, но вес… Все трое упарились, пока увязали все тюки с поклажей. Но все в этой жизни когда-нибудь кончается и к полудню, плотно поев в дорогу, небольшой караван из трех всадников и двух вьючных лошадей выехал в путь. Ольт собирался за день преодолеть дорогу до родной землянки, все-таки ехать верхом — это не пехом ноги бить. И, хотя езда по лесу верхом требует от себя определенного искусства, Ольт надеялся, что это все же будет полегче, так как ноги лошади это не свои собственные. Да к тому же среди них был раненый. Главное — это не наткнуться глазом на сучок. А то будет, как в том анекдоте.

Ольт ехал первым, показывая дорогу. Вокруг все было привычно и скучно. Ну лес и лес, бурелом и дебри, что в них такого. Это в первые дни тайга производит впечатление, порой даже довольно жуткое, а потом, когда привыкнешь, воспринимаешь ее просто как пейзаж, порядком поднадоевший и мешающий иногда то и дело возникающими препятствиями. Глаза привычно шарили по окрестностям, а мозги так же привычно крутились вокруг сложившегося положения, стараясь нащупать пути дальнейшего продвижения по этой жизни.

А подумать было о чем. Привыкший за всю свою долгую жизнь систематизировать все поступающие в мозг сведения, подвести итоги и продумать свои действия на два-три шага вперед, чтобы не впадать в ступор при возникновении какой-нибудь неожиданной ситуации, он и сейчас анализировал произошедшее и старался предугадать будущее. Знаний уже вполне достаточно для того, чтобы делать хоть какие-то прогнозы. Пусть они в чем-то и будут неверны, но, как говорится, если не знаешь, что делать, то делай шаг вперед. Жизнь его приучила, что это будет гораздо лучше, чем стоять в растерянности и ждать от судьбы внезапного удара. Вот он и старался хотя бы примерно разложить все свои действия, буде случится нечто неожиданное. Привык он брать ситуацию под контроль и держать его твердой рукой. До этого необходимости в этом не возникало, но кажется, теперь такая пора и наступала. Он теперь не один и это обещало в будущем множество самых неожиданных ситуаций, которые по возможности можно решить сейчас.

Как там было написано в этих книгах, которые ему удалось просмотреть от скуки в минуты редкого отдыха? Добраться до Сталина, нарисовать командирскую башенку на танк и схему автомата Калашникова? Нет, это из другой оперы. Поступить в местную академию магии, стать супермагом, победить Темного властелина и в конце концов самому стать темным или светлым властелином, ну или на крайний случай — королем? Ах, да! Заиметь небольшой такой гаремчик голов на…, на сколько фантазии хватит. Тоже не то, хотя и ближе к истине, только вот беда, магии тут нет. Опять не туда занесло. Печалька. Сталина нет, магии нет, да и сам еще мальчишка сопливый. Как дальше жить? Ольт тихо, себе под нос рассмеялся.

Если серьезно, он здесь уже почти полтора года и чего добился? Про физическое развитие говорить пока не стоит, слишком мал еще, хотя гибкость у него на высоте, но вот про другое… Можно и похвастать. Во-первых, легализовался, во-вторых приобрел немалый такой капиталец, хотя пускать его в ход по многим причинам еще рановато, ну и ежедневные занятия с оружием давали о себе знать. И перспективы на будущее вырисовываются довольно радужные. Еще в актив можно отнести уничтожение шайки разбойников, не самых добрых соседей. Приобрел команду, с которой, он надеялся, можно начинать строить свою дальнейшую жизнь. Вообще-то, если подумать, то не так уж и мало.

Но что дальше? Как он понял, коммунизм в отдельно взятой деревне, здесь не построишь. Соседи не дадут. И самой малостью здесь были другие банды. Гораздо больше его беспокоила местная знать, дружины которой мало отличались от разбойничьих шаек. Ну угробит он одного барона, потом второго… Так этих баронов в стране не счесть, они только спасибо ему скажут, если появятся свободные вакансии. Хочешь, не хочешь, но, чтобы хотя бы жить хорошо, придется подгребать под себя хоть какую-то власть и становиться как минимум бароном. Но это значит всю оставшуюся жизнь бороться с такими же баронами, а то и графьями. Стать кем-то выше, королем, а то и императором? Тяжко — это, а возможно даже не по силам.

Судя по всему, не получится построить светлое будущее для одного отдельно взятого мальчика. А так хотелось сделать все мирно и спокойно. Но ведь не дадут жить спокойно. Сволочи. Все-таки, как бы ни смешно это не звучало, придется следовать канонам и заняться этим миром. Иначе мир займется им, а он еще так молод и хочет жить долго и счастливо. Придется очень хорошо подумать. И пусть потом кто-нибудь говорит, что вот мол попал и не нашел ничего оригинальнее, чем как пойти по проторенному пути и становиться местным Чингиз-ханом. Пусть попадают сами и делают что-то свое, а мне и местным корольком-завоевателем не плохо будет. А что иначе можно сделать, не имея почти ничего и при примитивной технологии? Прогрессорство? Даже не смешно, ни мордой лица, ни происхождением, ни возрастом не вышел. Что бы заняться прогрессорством, надо вначале хоть кем-то стать, чтобы выслушали, а не сожгли или не утопили в ближайшей речке. Если только в будущем, но до этого будущего еще дожить надо.

А как до этого будущего дожить? Теперь ему предстояло жить среди людей и это обстоятельство накладывало на него определенные ограничения. Ведь кто он был на взгляд местных крестьян и охотников? Пацан, как есть пацан, у которого молоко с губ не обсохло. И если бы он был почтенным, убеленным сединами старцем, кем он на самом деле и был, его выходки еще можно было бы как-то спустить с рук или списать на старческий маразм, покрутив тайком пальцем у виска, то будучи внешне мальчишкой, он мог за непочтительность или неуважение к старшим огрести и затрещину от взрослых мужиков. Раньше-то ему не нужно было тщательно следить за собой, не перед кем было, но теперь… Теперь приходилось следить за каждым своим шагом и не всегда это у него получалось. Вернее, будет сказать — совсем не получалось. Трудно было восьмидесятилетнему старику играть в десятилетнего мальчишку. Но потихоньку он учился, пользуясь своим возрастом, а проскальзывающие иногда в поведении странности, окружающие списывали на недостатки его воспитания. Все уже были в курсе его жизни. Да и привыкли ко многим странностям. Гораздо больше он мучился с планами на дальнейшую жизнь. Прожив довольно долгую жизнь, он привык рассчитывать каждый свой шаг, а тут как предугадаешь дальнейшее, если даже не знаешь настоящее. Хотя общее положение дел он уже уяснил, благодаря рассказам Истрил, главного его консультанта, и данным, полученными из разговоров с Карно.

Северяне, завоевав Эдатрон, почувствовали себя хозяевами новых земель. Но только почувствовать, что они оказались повелителями жизни и смерти новых подданных, было мало. Им захотелось зримого, материального воплощения своих мечтаний о роскошной и богатой жизни, благо пример был рядом. Оставшиеся в живых аристократы Эдатрона, надо сказать не самые лучшие его образцы, пошли на службу к завоевателям и волей-неволей, но внушили им свои представления о жизни, причем не в самом лучшем его представлении. Прошло совсем немного времени и у диких северян стало неприличным есть руками, вытирать запачканные жиром руки об одежду, ходить в одном и том же старом кожаном жилете и многое другое, что по новым понятиям стало просто неприличным. Если ты считаешь себя аристократом, то будь добр соответствовать. Но самое главное — у них исчезло равенство между воинами, когда любой воин мог напрямую высказать своему походному вождю неудовольствие и потребовать поединка. Северяне и сами не заметили, как это стало немыслимым делом. А когда они, переняв у побежденных систему управления, разделились на баронов, графов и князей, то пришел конец всей северной вольнице, когда любой мало-мальски удачливый боец мог претендовать на лавры атамана. Новые советники из старой аристократии, сами того не понимая, сделали свое подлое дело, развратив новых аристократов, которые не собирались делиться властью и деньгами. И уже никто не смотрел на то, кем является какой-нибудь граф или барон, эданцем или северянином, тем более, что понятия нации в этом мире еще не существовало, а обсуждали, насколько красив его замок, насколько быстры его кони или сколько денег он отсыпал в приданное своей дочери. А среди бедноты простые люди вообще перестали делиться на своих и чужих. Хотя перегибы конечно еще по старой памяти случались. Хотя с войны прошло уже пятнадцать лет и многих ее участников при нынешней смертности уже просто не осталось в живых, но в памяти еще держалась некая вражда, тем более законы, особенно насчет оружия и бунтов, принятые сразу после завоевания, никуда не делись. Чувство единой нации или народности не существовало. Люди боролись не за абстрактное для них понятие Родины, а своего сюзерена, за свою деревню или городок, за свою семью, за золото наконец.

Блин! Опять он задумался, куда-то не в ту сторону пошел. Что до как… Все ему неймется, все лезет из него землянин со своими вечными вопросами, которые в конечном итоге приведут к уже известному результату, надоело уже. Надоели эти извечные русские вопросы: что делать и не пора ли восстанавливать справедливость. Пора с завязывать с самоедством и вечным чувством вины. Надо все это добро оставить в прошлом вместе с прошлой жизнью. Ведь кто он теперь? Опять-таки, мальчишка по имени Ольт родом из деревни Шестая. С этого и надо исходить. Витольд Андреевич? А кто это? Ау! Нету такого, умер и забудем про него. Пусть земля будет ему пухом, а у лесного мальчишки Ольта есть много срочных и неотложных дел, которые требуют самого серьезного внимания и времени на всякие пустые думы просто не остается.

Итак, что у него есть? Золото — это такая вещь, с помощью которой можно большинство решить проблем в любом из миров. И теперь у него есть эта сказочная отмычка, которая позволит ему открыть двери, ведущие к благополучию, а в будущем и к власти. Но власть — это такая штука, что так просто в руки не дается. Для этого надо создать соответствующие условия.

Он поковырялся в своих мозгах, вытаскивая на свет божий остатки школьных знаний, полученных еще при Союзе. Как там: «Низы уже не могут, а верхи не хотят…». Как по Ольту, глядя на окружающее, так в стране вполне себе создалась революционная обстановка. Эти северные бароны вкупе с местной аристократией создали такой режим, что даже дети пылают ненавистью к верхушке общества. Давят народ без зазрения совести. Им только запала не хватает, а так уже созрела такая взрывоопасная смесь, что если рванет, то разнесет все по закоулочкам. И что получается? Ждать, пока появится лидер, который поведет за собой народные массы? Может завтра появится, а может придется подождать. В любом случае почему бы не поучаствовать в подготовке восстания, глядишь потом, при дележе честно награбленного, обломится кусок побольше. А то, что вожак появится, в этом сомнений нет. Слишком уж народ озверел от всеобщей нищеты и постоянного гнета верхов. Чтобы в таких условиях, да не появился какой-нибудь местный Стенька Разин? Вон, тот же Карно, чем не вожак восставших масс? Хороший вояка, раз из простонародья до чина тысячника дослужился, ненавидит захватчиков до зубовного скрежета, не дурак и с людьми умеет говорить — готовый Пугачев. Только вот нет у него еще понятия Родины. Но этим, впрочем, больно все местное население. Готовы биться за родную деревню, баронство, край — за графство, а герцогство или тем более весь Эдатрон — это что-то далекое, на то размаха у местных не хватает. Слишком узко и недалеко их мышление. Побить и изгнать врага из родной деревеньки, а там хоть трава не расти. И невдомек им, что завтра придет соседний барон и все завертится по новой. И не их то вина, не доросло еще сознание до понятия общей Родины для всех эданцев. Но он-то, Ольт, на что? Уж он-то поможет, раскроет Карно его единственный глаз на истинное положение дел. Ольт кровожадно оглянулся. Бывший разбойник безмятежно покачивался в седле, не зная какие кровожадные планы насчет него копошатся в голове у его малолетнего попутчика.

Рано или поздно все в этом мире кончается. Кончалась и дорога, пошли знакомые места, которые Ольт успел исходить вдоль и поперек за прошедшее время. Вроде и отсутствовал не так уж и долго, а впечатление было такое, что будто не видел давно. Соскучиться успел. А когда увидел родную поляну, даже в сердце сладко защемило, как не смотри, а это теперь его малая Родина. Ольт с грустью обошел вокруг своей землянки. Сколько хороших и трудных минуток он провел здесь? Несмотря на все трудности, полтора года не самого плохого времени из своей второй жизни.

Ничего тут не изменилось, только разросшаяся трава закрыла, то, что он в свое время вытоптал. Вот тут было место для постоянных тренировок, изрядно политое его потом, а вот тут было любимое место Машки, именно здесь его ждала росомаха, придя из своих дальних походов. Где она теперь опять гуляет? А вон там должна быть коптильня, сейчас заросшая кустарником. А здесь, где из-под травы еле видны следы кострища, любимое место Истрил, их летняя кухня, где она провела не один час, готовя обед для своего сына. До чего же все здесь знакомо, до боли, когда светлая грусть невольно выбивает из глаз чистую слезу. Ольт еще раз огляделся окрест, печаль печалью, но дело надо делать.

И первым делом заглянуть в землянку, все ли там на месте, не было ли здесь гостей непрошенных. Он не боялся людей, его беспокоили лесные звери. Плотно закрытую дверь, заложенную поперек дверного проема обрубком чертова дерева, никто не трогал. Когда отсюда уходили, то он с Истрил проверили все щели и законопатили даже небольшие проемы, выполнявшие роль окошек. Все было на месте и в порядке. Слава Единому, а то Ольт немного переживал за сохранность брошенной землянки. Те же росомашки чисто из любопытства могли прийти в гости и Ольт сомневался, что дверь окажет им достойное сопротивление. Возможно они и приходили, но ничего не тронули. Видно из-за того, что в землянке, благодаря консервации ее Ольтом, еще держался его дух и запах. Закрытая и наполовину прикопанная коптильня тоже оказалась нетронутой, хотя в ней сохранялся и некоторый запас продуктов. Слава Единому — не зима, а то уж кому-кому, а для Машки присыпанный землей люк коптильни не был преградой. Зимой он видел на что способна голодная росомаха, благо до холодов было еще далеко и живности вокруг было полно.

Следов вокруг землянки не было, но это ни о чем не говорило, все-таки времени, как он был здесь в последний раз, прошло не мало. Да и следы росомахи — это не та вещь, которую легко найти. Как он не приглядывался, не было и признаков присутствия посторонних. Тишь да благодать вокруг.

Ольт подошел к вьючной лошади и взял лопату, прихваченную в лагере разбойников. По пути мимоходом приласкался к Истрил, которая сидела на своем любимом месте и с тихой грустью оглядывала окрестности. Ее можно было понять. Ведь именно сюда ее притащил Ольт после ранения, именно здесь она заново узнала своего сына и именно тут она познала радость, пусть и неполного, воссоединения семьи. Тут она приобрела свой новый дом и опять приобрела смысл жизни. Ольт не стал ей мешать ностальгировать, а прошел в землянку. После недолгих раздумий он решил копать тайник именно здесь. Как говорится, если хочешь хорошо спрятать вещь, то положи ее на самое видное место. Если кто-то и найдет место их бывшего обитания, то, глядя на спартанскую обстановку землянки, вряд ли у кого возникнет мысль, что здесь можно что-то спрятать. Скорее обыщут все вокруг, а в землянке будут ночевать, не подозревая, что в буквальном смысле ходят по богатству. Лопатой очертил контур будущей ямы и принялся за работу. Земля была плотной, хорошо утоптанной ее обитателями, но здесь помог Карно. Раненная нога не позволяла ему еще свободно ходить, но сила рук никуда не делась. Сидя на чурбаке, он топором взрыхлил плотно слежавшийся грунт и Ольту оставалось только выгребать его и выносить наружу. Так вдвоем они и выкопали достаточно просторную и глубокую яму, которая заняла все место чуть ли не от входа и до самого лежака. Истрил в это время, перестав грустить, отряхнула от мусора и налетевшей листвы глиняный котел, когда-то слепленный ею самой, хорошенько вымыла его и сварила им поесть. Для этого она вскрыла коптильню и достала все, что там оставалось.

Дальняя дорога и затем не самые легкие земляные работы умотали все мужскую часть небольшого коллектива, поэтом быстро поужинав все сразу улеглись спать. Даже Истрил, которая прибрав после еды, стала в конце помогать Ольту таскать землю. Так что умотались все основательно и спали без задних ног.

Надо было торопиться, так что с утра все опять принялись за дело. Ольт с Истрил потихоньку таскали в яму золото, а Карно сколачивал деревянный щит, которым потом они прикроют клад. Ольт даже отменил своя утренние тренировки. Впрочем, таскание тяжелых мешочков с драгоценным металлом вполне заменили ему физические упражнения. К полудню как раз закончили со всеми делами. Золото было в яме, прикрыто щитом и сверху замаскировано землей и мусором. Слишком не старались, еще надо было привезти груз из крильтовой заначки, находящейся у Карно. Плотно пообедали и направились в дальнейший путь. Время не ждало. Ольт хотел закончить со всеми делами до того, как крестьяне повезут свой сбор в Узелок.

К месту прибыли уже глубокой ночью и сразу повалились спать. Благо было — где. Обиталище Карно оказалось небольшой лесной избушкой, но на троих места хватило. Истрил, как женщине, уступили единственное спальное место, грубо сколоченные узкие деревянные нары. Сами улеглись на земляном полу, набросав кучу веток и травы. Утром встали поздновато для жителей леса. Из слов Истрил с Карно Ольт знал, что местные начинают трудовой день с утренним щебетаньем лесных птах, а они начинают свои песни, когда даже солнца еще не видно. Стоит ночному мраку смениться предрассветными сумерками, когда из тьмы начинают проступают призрачные силуэты, как пернатая мелочь начинают радостную встречу солнца. Сегодня даже щебетанье птиц не подняло путешественников. Слишком вымотал их предыдущий день. Зато выспались на славу.

Первой встала Истрил и, сделав свои утренние дела и немного пошуршав по хозяйству, подняла и ворчащего Карно. А кого ей еще припахать на утренние работы? Не сыночка же, единственного и неповторимого. Пусть ребеночек еще поспит, он так устал с этим проклятым золотом. А тут сегодня еще около полутонны надоевшего до полного отвращения металла предстоит перетаскать, нагрузить и перевезти к их старой стоянки. Глаза ее не видели б больше этих сшитых из кожи небольших, но тяжелых продолговатых мешочков. Все настроение Истрил можно было сразу узнать по недовольно поджатым губам и сердито нахмуренным бровям. Так что Карно, немного для порядка поворчав, был активно привлечен к утренним делам по хозяйству.

Ольт, притворявшийся спящим, невольно усмехнулся. Вот странное дело, какую власть имеет его названная мать над этим почти двухметровым громилой. Домостроем тут и не пахло, но все равно даже самый плюгавенький мужичок считается здесь ответственным лицом и хозяином. Даже налоги считали по головам мужчин, которые автоматически считались владельцами хозяйств. Семьи, в которой не было совершеннолетних мужчин, а совершеннолетие здесь считалось с пятнадцати зим, считалась и не семьей вовсе, а так, недоразумением, которое тяжким грузом висело на шее деревни. И хорошо еще если в семье был мальчик, которого надеялись вырастить до такого возраста. Почему зим? Так самое тяжелое время года, его еще надо пережить. Не каждому дано, особенно в неполноценной семье. Пережил голод и холод зимы? Значит возможно и дальше будешь жить, можно год прибавить. Так что, хотя мужчины здесь и в цене, но жизнь внесла свои небольшие коррективы. После войны, на которой погибло очень много хороших крепких хозяев, вся тяжесть выживания крестьянских семей легла на хрупкие, но выносливые плечи женщин. Многие не выдерживали и умирали от голода и холода, особенно в первые послевоенные годы. Но кто-то выжил и, мало того, что они подняли с колен свои семьи, они вырастили своих маленьких мальчиков, которые стали новыми главами семей. Главенствующая роль мужчин оставалась, но и женщины уже не были теми бессловесными и послушными рабами, как ранее. Ярчайший пример этому — Истрил, для которой вообще не было авторитетов. Ну кроме ее драгоценного сыночка. И Карно принимал ее власть, как нечто само собой разумеющееся. Изменились времена, изменились и нравы. Ну и нельзя сбрасывать со счетов и то положение, которое Истрил занимала в судьбе Карно. Он был не дурак и хорошо помнил, кому обязан своей жизнью и жизнью своей дочери, да и не только жизнью, как понял Ольт из подслушанных разговоров об их прошлом. Впрочем, Ольту было наплевать на их непростое прошлое, в котором тесно переплелись судьбы самих Истрил с Карно, их мужей и жен, детей и судьба самой страны. Он жил настоящим, а в настоящем Карно вполне подходил на ту роль, которую Ольт на него примерял.

Карно, не подозревая, что он уже обмерян, взвешен и пристроен к делу, подошел к «спящему» мальчишке и тронул его за плечо. Ну да, пора вставать, дел еще невпроворот. Ольт сладко потянулся, будто просыпаясь и сел на куче веток, служащей ему этой ночью постелью. Протер глаза. Истрил улыбнулась, не прерывая своего занятия. Она убиралась в холостяцкой избушке. В углу, обложенный крупными камнями, уже горел костер. На нем что-то кипело в котелке, прихваченном из лагеря разбойников. Пон