Молнии Великого Се (СИ) (fb2)


Настройки текста:



========== Дорога в Гарайю ==========

Если смотреть с гребня перевала на травяные леса Великого Се, причудливо разбросанные в бескрайнем просторе пятна оранжевого, желтого, темно-синего и багрового складываются в затейливый узор, напоминающий праздничный покров неведомого великана.

Однако, если спуститься ниже по склону, торчащие из земли толстые, острые стебли высотой в полтора человеческих роста напомнят о битвах темных духов и обитателей надзвездных краев, после которых остались торчать разноцветные копья. Они обратились травой, но по-прежнему готовы колоть и разить в руках умелых хозяев и, главное, неплохо скрывают засаду. Особенно теперь, когда с легкой руки князя Ниака травяные леса наводнили разного рода наемники и охотники за рабами.

И хотя пока ничего не указывало на появление в этих пустынных краях разбойной ватаги или вооруженного отряда, человек, который уже второй день крался по их следу, мог оказаться кем угодно.

— Эй, Крапчатый! Пошевеливайся! Ты что, хочешь стоять тут до второго пришествия Великого Се? Наберись мужества, спускайся. Спускайся или пеняй на себя! Тебе оставаться без ужина!

На узкой горной тропе, петлявшей по склону с причудливостью ритуального орнамента, стоял высокий кряжистый мужчина. Его волосы и борода были наполовину седыми, а лицо давно выдубили ветра и солнце, иссекли дожди и оружие врагов. Но в движеньях чувствовались легкость и сноровка, а светлые глаза сохранили ясный, открытый взгляд человека честного и доброго. Временами в них вспыхивали и веселые искорки, к примеру, как сейчас, когда он распекал своего медлительного товарища.

Товарищ был грузен и неуклюж. Четыре столпообразные ноги, несущие громадное тело, покрытое густой шерстью, и уродливую, увенчанную рогами голову, не очень уверенно чувствовали себя на крутизне. Три пары умных добрых глаз смотрели на человека с укоризной. Взгляд животного красноречиво говорил: «Тебе-то хорошо, хозяин, по горам ходить, тебе горные духи почти родня, а мы, зенебоки, привыкли к травяному лесу. Что, как не примут меня горные духи? И так гневные боги заперли их в недра подземные. А когда чрезмерной тяжестью еще и грудь топчут! Вот внизу — другое дело. Кто лучше меня проложит дорогу сквозь заросли старой травы?»

— Не трусь, Крапчатый, — сказал человек. — Ты же боевой зенебок, а не домашняя скотинка. Тебе ли бояться духов гор. Разве твой хозяин не ведет от них свой род, разве не почтили мы их доброй жертвой в начале пути? Спускайся и подай нашим спутникам пример! Хорош я буду проводник, если не сумею уговорить собственного зенебока!

Словно поняв смысл речи человека, Крапчатый сокрушенно потряс головой, вздохнул пару раз и осторожно пошел вниз, тщательно проверяя дорогу.

Его хозяин, которого звали Камень, действительно вел свой род от духов гор, являясь последним потомком Могучего Утеса — некогда влиятельного и сильного племени. Одежду Камня составляли удобные кожаные сапоги, штаны мехом наружу и рубаха, сплетенная из разноцветных травяных волокон. Такая рубаха по прочности не уступала чешуйчатым доспехам, но была значительно легче, а изображенный на ней магический узор предохранял не только от вражеского меча, но и от болезни, порчи и всякого другого зла. Над левым плечом виднелась крестовина доброго меча.

В прежние годы Камень видел немало битв, в память о которых у него остался этот клинок, выкованный в надзвездных краях. Но те славные времена поглотила река Времени, оставив на долю последнего потомка духов гор скитания по просторам травяного леса. Количество пройденных дорог превышало число морщин на лице. Зимой Могучий Утес жил охотой, летом сопровождал купцов из иных земель.

Вот и сейчас они с Крапчатым исполняли роль проводников и охраны при чужеземце, который в одиночку вздумал путешествовать по дорогам Сольсурана. Могучий Утес понимал, что затея эта опасная и добром может не кончиться, особенно теперь, когда их преследовал этот осторожный невидимка. Однако он не мог отказать старому другу, хоть и подозревал, что его путешественник отнюдь не тот, за кого себя выдает.

Около недели назад Камень оказался в Имарне, намереваясь обменять плоды своих охотничьих трудов на зерно, сыр и травяное масло. Он довольно-таки быстро закончил дела и собирался уже покинуть град, но, посчитав оставшиеся у него после покупок меновые кольца, пришел к выводу, что имеет право посетить оружейную мастерскую — стоило присмотреть новый нож для разделки шкур, старый от многолетнего использования никуда не годился. А для выполнения этой задачи лучше Имарна места не стоило и искать.

Дело в том, что с недавних пор здесь поселился один чужеземец по прозвищу Дикий Кот — что ни говори, имя, более подходящее для воина, нежели для ремесленника. Сухощавый и темноглазый, очень смуглый, вероятно, от постоянного общения с огнем, этот человек имел такую власть над металлом, что вещи, выходившие из его горна, будь то лемех для плуга, сапожное шило, спица для вязания или боевой топор, служили исправно и долго, отличаясь надежностью и прочностью. А уж если кому из воинов травяного леса удавалось уговорить Дикого Кота выковать ему меч, он мог быть с первого взмаха молота уверен, что это оружие превзойдет все изделия сольсуранских мастеров и ничем не уступит клинкам, рожденным в надзвездном краю.

Во время своих странствий Камень часто навещал Дикого Кота. Тот любил послушать его рассказы о прежних временах. Обычно, едва заслышав приветственный рев Крапчатого, Дикий Кот выходил из своей мастерской пожелать старому зенебоку и его хозяину здравия и долгих лет. Но сегодня он оказался занят — вел оживленную беседу с каким-то чужестранцем, низкорослым и тщедушным, как теленок зенебока, не ко времени появившийся на свет в начале зимы.

Хотя Камень по опыту знал, что Дикий Кот не станет просто так якшаться с кем попало, нынешний его собеседник вызывал, мягко говоря, чувство недоумения, граничащего с недоверием. Несмотря на то, что в мастерской от жары плавились даже оловянные бляшки на поясах, этот чудак, словно вокруг него царила лютая стужа, с ног до головы был закутан в бесформенный темно-зеленый балахон и, хотя на небе не наблюдалось ни облачка, упорно надвигал на глаза обширный, глубокий капюшон.

Немного раздосадованный, еще больше удивленный Камень выбрал инструмент по весу и по руке, заплатил, сколько положено, и собирался уходить, но Дикий Кот жестом попросил его задержаться. Оставив, наконец, своего гостя, он отвел Камня в сторону.

— Сам Великий Се привел тебя в мою мастерскую! — начал он. — Мой друг направляется в Гарайю. И ему требуется надежный проводник.

— Город двенадцати пещер? — Камень нахмурился. — Это место заповедное, и зря тревожить его покой не стоит.

— Не зря! — пылко воскликнул Дикий Кот. — Этот человек путешествует по свету в поисках мудрости. Он прибыл в Сольсуран из очень дальних краев и щедро заплатит тебе за услугу. Сам посуди, времена сейчас неспокойные, разве я могу найти проводника более надежного, чем ты, друг Утес!

И все же Камень долго колебался. Обратись к нему с подобной просьбой кто другой, особенно сам чужак, просто бы без лишних раздумий отказал. Куда это годится — прятать свое лицо, словно какой поклонник темных духов. С другой стороны, стоит ли судить о человеке по его внешнему виду? Мало ли, какую цену ему пришлось заплатить за тягу к познанию. Да и стены пещер Гарайи, покрытые письменами, которые начертал едва ли не сам Великий Се, для жрецов, книгочеев и колдунов всех мастей вот уже тысячу лет являются приманкой паче легендарных сапфировых кладовых Синтрамундского калагана. И это несмотря на то, что смысл знаков давно утрачен, а выражение «молчать как стены Гарайи» вошло в поговорку.

От Дикого Кота не укрылись сомнения, отразившиеся на обычно невозмутимом лице старого воина.

— Я бы не стал беспокоить тебя, кабы сам мог отправиться в этот путь! — сказал он проникновенно. — Но дела требуют моего присутствия в Имарне, а мой гость не может ждать. Он должен выполнить поручение, которое ему дали жрецы Храма Великого Се, ибо среди ныне живущих ему нет равных в толковании знаков.

Последний аргумент решил дело. Выполнить просьбу жрецов великого Храма — заслужить благодать Великого Се.

Вопреки всем опасениям Могучего Утеса, иноземный чудак оказался попутчиком приятным и даже милым. На неудобства дороги не жаловался, излишними расспросами не докучал, на спине зенебока держался не хуже коренных сольсуранцев, с норовистой скотинкой, отзывавшейся на прозвище Чубарый, управлялся споро и умело. Почти не используя поводья, он только почесывал зенебока палочкой между рогов, указывая, куда и как тому идти.

Вечером на постоялом дворе он забивался в самый темный угол, молча съедал свой ужин, обычно более чем скромный, и уходил спать, неизменно предпочитая отдельную комнату, ежели таковая имелась, и не скупясь на ее оплату. Видимо, бедолага желал хотя бы ночью снять неудобное одеяние и без лишних свидетелей стереть с лица пот и пыль.

У Камня, впрочем, на этот счет имелись и другие предположения, о которых он предпочел сообщить одному Крапчатому и без соглядатаев. Дело в том, что еще в первый день пути, когда скрытный мудрец с ловкостью дикого кота Роу Су взбирался на зенебочью спину, из-под полы одеяния на какой-то миг показалась маленькая узкая ножка, обутая в изящный сапожок. А чуть позже, когда порыв ветра попытался стянуть с него объемистый капюшон, в прорези широченного рукава мелькнула длань, такая тонкая и белая, точно ее вылепили из сыра, сваренного из молока белой зенебочицы.

«Ай да мудрец! — подумал тогда Камень. — Разговаривая, басит, хлеб режет на весу, а по земле ходит мягко, коленки одна к другой жмет, да и плащ нынче, забывшись, запахнул на женскую сторону! Не оказалось бы под плащом оберегов рода матерей!»

Проверить свои предположения Камень смог на четвертый день пути, когда они достигли отрогов гор. Большой торговый шлях, где каждый дневной переход был отмечен постоялым двором, трактиром или корчмой, еще в полдень остался далеко позади, поэтому Могучий Утес и его спутник устроили ночлег на небольшой горной террасе, языком выдающейся в травяной лес.

Камень срубил несколько сухих стеблей, развел костер и занялся приготовлением ужина: набрал воды из родника, размолол на маленькой мельнице зерно, замесил из получившейся муки тесто на воде и травяном масле, разложил на походной жаровне лепешки. Его спутник, не побоявшись холода, совершил возле родника омовение и теперь, закутавшись в неизменный плащ, раскладывал на полотне зенебочий сыр и солонину.

Ночная свежесть холодной влагой оросила землю, выпала росой на пористый бок скалы. Наступившая ночь была светлой. В небе пухлые фиолетовые облака поочередно предлагали мягкие постели трем оранжевым лунам, трем шаловливым красавицам, юным дочерям Владыки Дневного Света, что вечно нарушают покой повелительницы теней. Крапчатый и Чубарый, чьи мохнатые спины временами вырастали над верхушками травы, с аппетитом ужинали: в ночной тишине слышался сочный хруст, в свете лун поблескивали умные добрые глаза.

Поджидая, пока лепешки подрумянятся, Камень полировал и без того блестящий, как соляное зеркало, клинок меча, чужестранец смотрел на его занятие с интересом.

— Дикий Кот рассказал мне, что ты владеешь оружием надзвездных краев, — глухим и взволнованным голосом начал он. — Неужто этот меч — тот самый?

— Я получил его из рук царя Афру как награду за доблесть в битве у реки Фиолетовой, — охотно пояснил Камень. — Тогда Могучие Утесы сумели остановить орды голоштанных дикарей из гнилых болот, удерживая речной берег до прихода воинов Урагана.

— Далеко за пределами травяных лесов известно, что эта победа досталась твоим родичам слишком дорогой ценой! — показывая завидную осведомленность в делах Сольсурана, кивнул чужеземный мудрец.

— Твоя правда. Тогда я единственный остался в живых, хотя и получил столько ран, что только искусство вестников Великого Се позволило мне вновь встать на ноги. Жестокая была сеча. Фиолетовая в тот день стала красной от крови, весь берег покрылся человеческими телами, как травой… Но отступить мы не имели права. Ведь мы защищали царя.

Камень ненадолго замолчал, ибо не знал, что еще сказать. Да и где он мог отыскать слова, чтобы объяснить этому прячущему лицо чужеземцу, какому правителю ему довелось служить, а оправившись от ран, он не вернулся в опустевшее родовое жилище, отдав свой меч и доблесть последнему из рода владык. Вот это был царь! Любимый народом и богами. Недаром Великий Се явил ему свою благодать, послав на землю Сольсурана из надзвездных чертогов своих светлых вестников. Божественные посланцы помогали править страной, лечили людей от болезней, возводили дивные дворцы, открывали секреты ремесел. Одна прекрасная богиня подарила царю Афру свою любовь, плодом которой стало прелестное дитя, маленькая царевна, названная Птицей.

— Печально, что верность наследнику рода царей при нынешних властителях обернулась для тебя изгнанием! — старательно подбирая слова, проговорил чужеземец. — Такое, впрочем, случается и в нашем краю.

— Что толку в такой верности?! — Камень вздохнул, пытаясь избыть накатившую из самых глубин души горечь. — Царь Афру погиб! Я же, презренный, живу.

— Спасти царя и его супругу ты был все равно не в силах! Зато, насколько мне известно, именно тебе удалось уберечь от неизбежной гибели невинное дитя.

Куда исчез простуженный бас? Голос мнимого мудреца звучал звонко и чисто, и то, несомненно, был голос девы. Не померещилось ли? Не затеял ли какую игру отверженный дух?

— Вестники Великого Се вновь вернулись на землю Сольсурана! — продолжил чужестранец своим прежним голосом. — И они рады будут принять в своем Граде последнего потомка рода Могучего Утеса!

Поблагодарив за щедрое приглашение и пожелав спутнику хорошего отдыха и крепкого сна, Камень решил подняться повыше, поглядеть, как там тропа. Продолжать разговор, словно в пропасть, проваливаясь в бездну воспоминаний, у него не было сил. Кроме того, он хотел уже наконец разобраться с этим следом. Кому и зачем могло понадобиться день напролет красться, пробираясь едва не ползком среди колючих высоких стеблей, по следам двух одиноких странников, не имеющих ни излишних меновых колец, ни какой-нибудь ценной поклажи? С другой стороны, в последнее время с легкой руки князя Ниака в Сольсуране уж очень популярным ремеслом сделалась охота за живым товаром, а работорговцы были теми, кого он меньше всего хотел бы сейчас повстречать.

Побродив по окрестностям, Камень пришел к двум утешившим его выводам. Во-первых, он в очередной раз убедился в том, что охотничье чутье у него пока не притупилось и что по их следу действительно кто-то шел и шел, не особо-то и таясь. Следов оказалась куча, и они явно указывали, что незнакомец не только не охотится на других (это стало вторым приятным выводом), но скорее сам является объектом чьей-то охоты.

След, оставленный босыми, сбитыми в кровь ногами, петлял и заплетался, как травяное волокно в руках уставшей вязальщицы. Путник долго бежал, запыхался, к вечеру еще и захромал. Судя по размеру ступни и длине шага, это был подросток. Он носил лохмотья и ходил босиком, из чего Камень заключил, что это нищий подмастерье, подпасок, а еще вернее — беглый раб.

Впрочем, какую бы долю, а вернее недолю незнакомцу ни выковал Небесный кузнец, смекалки для ее достойного несения Он отпустил вдосталь. Не каждый взрослый муж сумеет сообразить, увидев на постоялом дворе двух мирных, неприхотливых путников, пойти по их следам, сбивая с толку свою погоню, да и себе облегчая путь через травяной лес. Здесь, в горах, если на перевале обойдется без снегопада, чего Камень и для себя бы желал, разыскать его будет куда трудней. А там, глядишь, и до родного дома доберется. Ведь бывает же и у рабов какой-никакой, а родимый дом.

Камень почти успокоился. Если его предположения верны, а в этом он почти не сомневался, незнакомец беспокоить их не станет: отринутые судьбой бедолаги обычно сторонятся людей.

Разузнав все, что требовалось, проверив тропу, Камень направился обратно к костру. Он уже преодолел приблизительно половину пути, вознося благодарность Великому Се за то, что его опасения не оправдались, когда с окрестных гор, отраженный эхом, скатился низкий и раскатистый рев потревоженного табурлыка — самого крупного и опасного хищника гор и травяных лесов, ответом которому служил отчаянный крик двух человек.

Голос одного взвился вверх пронзительным мальчишеским фальцетом, чтобы через миг сорваться в задушенный хрип. Связки другого продолжали вибрировать, посылая в пространство звук запредельной высоты, и этот звук отметал всякие сомнения в том, что тот, а вернее та, кто его издает, в большей степени является подобием первой Матери, нежели первого Отца.

Камень мигом забыл о горных духах и их кознях. Не имея времени вернуться на тропу, он изо всех сил припустил через заросли прошлогодней травы напролом в направлении, откуда доносился рев.

Тропинка серпантином огибала гору. На одном из нижних витков Камень увидел огромного пещерного табурлыка. Поднявшийся на задние лапы зверь достигал высоты в полтора роста взрослого мужчины, но казался еще огромнее из-за косматой, в два пальца длиной, синевато-бурой шерсти и толстого слоя жира, почти не растраченного зимой. Толстый кожистый нос жадно втягивал запах человечины, маленькие, налитые кровью глазки алчно озирали добычу, а чудовищные, почти в локоть длиной клыки и изогнутые когти собирались сделать все от них зависящее, чтобы эту добычу получить.

В нескольких шагах от пещерного чудовища стояла юная прекрасная девушка, хрупкая и изящная, точно хрустальный цветок. Серебристое, матово-поблескивающее одеяние вестников Великого Се красиво облегало статную, ладную фигуру. Разорванный звериными когтями зеленый плащ смятым комом лежал на земле.

Медленно наступая, табурлык пытался подмять под себя что-то неопределенно-грязное, окровавленное и изломанное, то, что еще несколько мгновений назад считалось вполне пригодным для жизни человеческим телом. Бесстрашная красавица, перезаряжая на ходу арбалет, пыталась чудовище отвлечь и отогнать.

Камень прыгнул с уступа на спину табурлыку, вонзая нож в основание его черепа. Раненый зверь попытался сбросить человека. Камень проверил спиной прочность скалы: скала оказалась прочнее, но могучий Утес не отпустил рукояти, все глубже вгоняя свой нож. Девушка меж тем, улучив момент, выпустила в горло чудовищу несколько стрел. Смертельно раненый зверь оглушительно заревел и рухнул навзничь. Камень едва успел отскочить.

Они стояли друг напротив друга, не веря, что остались живы. На языке у Камня вертелись разные слова. От вполне дружелюбных, вроде: «хорошо стреляешь, красавица», до таких, которые вслух без особой надобности произносить не станешь. Больше всего ему хотелось достать ремень и хорошенько, по-отцовски, выдрать обманщицу, чтобы впредь знала, что поездка через травяной лес — совсем не то же самое, что прогулка в тятином саду.

Впрочем, воспитание юной особы могло пока подождать. Со стороны туши табурлыка послышался слабый стон. Несмотря на то, что туша поверженного великана основательно придавила его, беглец подавал несомненные признаки жизни. Могучему Утесу не нужно было объяснять, что делать. Воззвав к мощи своих великих предков, он сделал усилие и приподнял тушу, а прекрасная незнакомка, вовсе не чуравшаяся грязи и крови, вытащила раненого. Могучий Утес отнес его к костру.

Хотя раны, нанесенные пещерным властелином, могли бы отправить к предкам какого угодно молодца, парнишка, похоже, не собирался просто так отдавать Владычице ночных теней свою юную жизнь, да и девушка была исполнена решимости за беглеца побороться. Пока Камень ходил к ручью за водой, она достала из седельной сумки короб с лекарствами. Вот только вместо привычных Камню склянок и глиняных кувшинчиков с пахучими снадобьями и табурлычьим жиром там оказались какие-то угрожающего вида иглы и облатки в блестящей обертке. Последний раз Могучий Утес видел такие диковинки в руках у вестников, и помогали они от любых болезней лучше всяких трав и заговоров самых могущественных колдунов. Похоже незнакомка говорила правду насчет возвращения в Сольсуран небесных посланцев.

В это время одна из лун выглянула из-за облаков. Ее свет упал на лицо девушки, ясно обозначив прекрасные черты, и Камень, который помогал спутнице скрепить поврежденные кости раненого, чуть не разжал онемевшие пальцы, пытаясь проглотить застрявший в горле комок. Как завороженный, он смотрел на подсвеченный ночным светилом лик, ибо то был лик богини, лик, тревоживший покой Камня в течение долгих лет. Царица Серебряная, божественная супруга царя Афру совсем не изменилась (впрочем, стоит ли удивляться: в надзвездных краях время идет иным чередом). Ее молочно-белая кожа осталась свежей и упругой, овал прекрасного лица был по-девичьи нежен, а в иссиня-черных волосах даже внимательный взгляд не отыскал бы ни единого седого волоса.

Могучего Утеса охватил священный трепет. Он ведь своими глазами видел это лицо мертвенно-бледным, залитым кровью, а эти глаза — остановившимися и незрячими! Хотя что такое для вестников Великого Се бренная оболочка!

Окончательно забыв про мальчишку, Камень упал на колени, тщась прикоснуться губами к краю одежды царицы:

— Моя госпожа! Моя милостивая владычица! — бормотал он, чувствуя, что слезы текут по его щекам.

Девушка отстранилась. В ее глазах Камень прочитал удивление и досаду. Могучий Утес отвлекал ее от спасения человеческой жизни, а это она явно считала важнее любых церемоний.

— Что с тобой, достойнейший? Уж не принимаешь ли ты меня за мою мать?

Две другие луны также покинули облака, и Камень понял свою ошибку. Что поделать, мертвым возврата нет. Девушка, такая же юная и прекрасная, какой была супруга царя Афру двадцать лет назад, походила на нее, но лишь в той степени, в какой дети походят на своих родителей.

О, Великий Се! Неисповедимы пути твои!

События двадцатилетней давности всплыли перед его мысленным взором, и он увидел вновь прелестное дитя из надзведных краев — дочь царя Афру и царицы Серебряной. Шустрая трехлетняя девочка безбоязненно бегала по садам и коридорам древнего дворца, а затем засыпала на коленях отца. И даже если владыка в это время принимал иноземных послов или беседовал о важных государственных делах, он не отсылал ее прочь, а вятшие мужи, хотя их об этом никто не просил, говорили тихо и ступали неслышно, и стражники стояли неподвижно, точно статуи, боясь потревожить сон маленькой царевны…

Когда началась резня, царица успела спрятать дочь в одной из гигантских нефритовых ваз, подаренных деду ее царственного супруга синтрамундским калаганом. Камень нашел девочку раньше убийц. Сокрыв малышку под плащом, он вынес ее из обагренного кровью дворца, в который больше не вернулся, и передал вестникам на огненный корабль. И вот прошло двадцать лет, и превратившаяся в прекрасную девушку царевна стояла перед ним зримым подтверждением ходивших в травяном лесу упорных слухов о том, что вестники великого Се опять вернулись в Сольсуран.

Хотя Могучий утес, опасаясь гнева князя Ниака, никому не рассказывал о своем участии в судьбе юной царевны, через столько лет девушка узнала его.

***

Поскольку Камень был так потрясен, что едва мог справиться с бешено бьющимся сердцем, помочь во врачевании он почти не смог. Однако дочь царя Афру успешно справилась сама, не только перевязав раны беглеца, но и успокоив терзавшую его боль.

— Кажется, должно обойтись, — выдохнула царевна, стирая кровь с рук. — До утра ему хуже не станет, а на рассвете его заберут мои друзья.

Камень нахмурился. Конечно, мальчишку следовало спасать, но негоже царевне нарушать законы Сольсурана!

— Не знаю, как тебе лучше об этом сказать, Госпожа, но, по моим предположениям, этот человек — беглый раб! Весь прошедший день он шел по нашим следам.

— Было бы чему удивляться, — пожала плечиками царевна. — Это Обглодыш, слуга старшего княжича. Я всегда говорила Синеглазу, что, если он не перестанет обращаться с челядью хуже, чем с кавуками, он рискует однажды остаться в одиночестве!

Могучий Утес нахмурился еще сильнее. К старшему сыну князя Ниака старый воин питал двойственные чувства. Он помнил княжича еще ребенком. Обласканный добрым царем Афру и его божественной супругой, Синеглаз, чей отец занимал тогда почетный пост первого советника, частенько играл и проказничал вместе с маленькой царевной, вызывая всеобщее умиление и восторг. Однако в последнее время поговаривали, что старший княжич с каждым годом все больше и больше походит на своего гнусного отца.

Камень посмотрел на раненого. Обветренное лицо и не по годам жилистое тело беглеца выглядели изможденными, на шее, запястьях и лодыжках виднелись следы от пут или даже цепей, а латанные-перелатанные, замызганные остатки одежды, похоже, носились с младенчества. Судя по всему, бежать, очертя голову, куда глаза глядят, парня заставила вовсе не прихоть.

Камень вздохнул. Хотя за укрывательство беглеца новые сольсуранские законы карали почти так же строго, как за кражу, возвращать Обглодыша, или как там его звали, законному владельцу Могучий Утес не имел ни малейшего желания. В конце концов, заповеди Великого Се, отказывая рабам в праве распоряжаться собой, повелевали обращаться с ними не как со скотиной, а как с неразумными детьми или младшими членами рода, в почти равной степени предоставляя им одежду, пищу и кров. Так что, еще вопрос, кто больше нарушил закон — потомок Могучего Утеса или Синеглаз.

Решив пока не отягощать душу грядущими неприятностями с княжичем и его малосимпатичными родственниками, Камень обратился к поверженному табурлыку. Вот прибыток так прибыток! Если мясо правильно засолить, то на обратном пути можно будет сбыть его на одном из постоялых дворов, да и шкура на шубу какому-нибудь купчине сгодится. Вот только когда он теперь ожидается, этот обратный путь?

Могучий Утес почти освежевал тушу и примеривался, как бы половчее ее рассечь. Потянувшись за тесаком, он наткнулся на завернутый в грязную, окровавленную тряпицу, плоский обломок породы удивительно правильной формы, совершенно гладкий, точно отшлифованный с одной стороны и покрытый продолговатыми выщерблинами с другой. Приглядевшись внимательней, Камень понял, что и правильная форма, и гладкая поверхность имеют, несомненно, рукотворное происхождение, а странные бороздки — не что иное как письмена. Судя по виду обертки, каменная табличка принадлежала беглецу.

Камень поспешил поделиться находкой с царевной.

Едва девушка бросила на табличку взгляд, в глазах ее появился такой испуг, какого Камень не приметил и во время схватки с табурлыком.

— Откуда ты это взял? — спросила она прерывающимся голосом. Даже при неверном свете костра было заметно, что губы у нее дрожат.

Камень кратко все рассказал и поделился своими предположениями насчет происхождения таблички.

Царевна взметнула руки к лицу, в отчаянии глядя на мирно спящего беглеца.

— Безумец! Что же он натворил! Теперь Синеглаз и его отец, чтобы его разыскать, перевернут весь Сольсуран! Наверное, князь Ниак уже послал погоню!

— А что произошло? — не понял Камень.

Царевна посмотрела на него огромными сухими глазами:

— Ты держишь в руках скрижаль!

Теперь пришел черед Камня задохнуться от всепоглощающего первобытного страха.

В начале времен, когда Великий Се только даровал людям Закон, а премудрый царь Арс, пришедший, как и вестники, из надзвездных краев, открыл народу Сольсурана тайны обработки металла и земли, а также секреты различных ремесел, темные духи нижнего мира решили погубить людской род. Для того, чтобы первый в династии царей сумел их победить, небесный кузнец Ильманарн по приказу Великого Се выковал восемь небесных молний такой сокрушительной силы, какой не знали еще Небо и Земля. Всего одной хватило царю Арсу, чтобы обратить войско темных духов в тлен и пыль. Остальные семь до следующего прихода Великого Се первый царь Сольсурана запечатал глубоко под землей в назидание всем, кто посмеет нарушить Закон.

Место, где хранятся божественные молнии, вскоре после смерти царя Арса оказалось сокрыто в водах реки забвения. В храме Великого Се хранилась каменная скрижаль — священный ключ от заповедных врат, послушный избраннику судьбы. Память народов травяного леса передавала из уст в уста — от отца к сыну, от матери к дочери — предание о том, что это должен быть пришелец из надзвездных краев, приобщившийся к роду владык, женщиной не рожденный. Ему и больше никому откроются тайные ворота, и узрят люди Сольсурана свет, которого не видели прежде, и будут счастливы во веки веков.

Камень посмотрел на скрижаль, потом перевел взгляд на мальчишку:

— Неужто этот безродный кавучонок осмелился осквернить храм?

— Не кавучонок, а жирный, вонючий кавук, — не скрывая презрения в голосе, пояснила царевна. — Князь Ниак еще год назад забрал скрижаль во дворец, сочтя, что ключ избранника должен храниться в жилище владык.

— На что он надеется? — удивился Камень. — Захватом власти он не приобщился к роду владык, а ты, госпожа, никогда не согласишься ему помочь! Да и расположение заветных врат до сей поры остается тайной.

— Предание можно толковать по-разному, — покачала головой царевна. — Сами жрецы, хранители памяти о прошлом Сольсурана, не могут прийти к какому-то единому мнению. Я для того и собиралась в Гарайю, чтобы, еще раз попытавшись раскрыть тайну летописи Двенадцати пещер, найти ответ на вопрос: не упустили ли мы чего-нибудь, что могут разведать Князь Ниак и его черные колдуны.

При упоминании о «колдунах» Камень сотворил оградительный знак: не доброе это дело поминать вслух зло, да еще ночью в глухих, безлюдных местах.

— Если верить преданию, Великий Се начертал на стенах пещер только часть своей мудрости, — напомнил он девушке, — другая была отдана сольсуранским родам.

— И дорого бы кое-кто дал, чтобы узнать, где сокрыта эта потаенная часть!

========== Догнать Ветер ==========

Царевна поведала Камню, что в том краю, откуда она пришла, существует некое очень темное и очень могущественное братство, именуемое альянсом Рас Альхаг или орденом Змееносца. Их твердыня расположилась на одной из планет сияющего на верхнем небосклоне созвездия, которое получило название в честь одного мудреца и целителя, прославленного умением воскрешать мертвых.

Впрочем, нынешние змееносцы об исцелении, да и просто помощи ближнему пеклись не больше, чем князь Ниак — о благе Сольсурана. Их целью являлась власть, как в надзвездном, так и подзвездном краю, и средство для достижения этой цели находилось на сольсуранской земле. Вот почему попустительством Великого Се возобладала в стране травяных лесов тьма. Ибо даже вестники, бросившие темному ордену вызов, потерпели поражение и вынуждены были заключить унизительное перемирие, которое Змееносцы могли в любой момент нарушить. Вот почему путь дочери царя Афру лежал в сторону древних пещер.

Отважным сердцем следовало обладать, чтобы тягаться с таким могущественным врагом. Камень посмотрел на хрупкую фигурку девушки, на узенькое запястье, выглядывающее из широкого рукава надетой не по праву мужской рубахи, и покачал головой:

— Неужто на такое дело в надзвездных краях иных мудрецов не было? Шутка ли сказать! Поперек князя Ниака и вятшие мужи идти боятся. А уж если, как ты говоришь, он получает поддержку от этих поклонников тьмы! И как тебя, госпожа, только твои близкие на такое благословили?!

Прекрасные глаза девушки сделались темными и сухими, точно два глубоких, но иссякших колодца.

— Князь Ниак убил моих родителей, — напомнила она таким тоном, что у Камня мигом отпало желание обсуждать этот вопрос.

— Ну, а жених или возлюбленный? — без особой надежды повел Камень рукой.

Царевна глянула на него глазами раненой птицы:

— Прежде у меня был жених, — глухо проговорила она. — Но нам пришлось расстаться. Обстоятельства вынудили его покинуть край, который в Сольсуране называют надзвездным, сделавшись изгнанником. Он нашел свой дом в стране травяных лесов и недавно породнился с потомками Духа Ветра.

Услышав последние слова, Камень не без удивления приподнял левую бровь. Насколько он помнил, в роду Урагана был только один приемыш.

Три года назад сыновья главы рода Ураганов и их двоюродные братья, возвращавшиеся с торга в Имарне, наткнулись в горной теснине на вооруженный отряд своих заклятых врагов — Горных Табурлыков. Потомки Горного Ветра были стойкими и искусными бойцами, но плохо пришлось бы им в бою с превосходящим их почти вдвое врагом, если бы на помощь им не пришел неизвестно откуда, едва ли не из воздуха взявшийся молодой воин. Отчаянно храбрый, владевший неведомыми приемами боя, чужеземец один одолел столько врагов, сколько Сыны Ветра, взятые вместе.

Хотя он толком не назвал ни своего рода, ни страны, из которой пришел, Ураганы приняли его как дорогого гостя, а когда пожелал остаться, с радостью назвали своим сыном, дав ему имя Ветерок, в память о любимом младшем сыне, сраженном вражеской стрелой за год до того.

Ураганы не прогадали. Слава о воинских подвигах Ветерка гремела по всему Сольсурану, упрочивая доброе имя их рода, заставляя трепетать тех, кто бы хотел покуситься на владения и свободу потомков Горного Ветра. Во время последнего посещения Гнезда Ветров Камень познакомился с приемышем. Пригожий и статный, удалой и не по годам мудрый в суждениях, владеющий тайной металлов и секретами других ремесел, он напоминал вестников Великого Се в те дни, когда они снисходили до того, чтобы примерить одежду сынов Сольсурана, и потому Могучему Утесу странно было слышать слова об изгнании.

В Сольсуране этой карой, считавшейся одной из самых суровых, наказывали людей, совершивших что-то ужасное. С другой стороны, не так уж редко встречалось, что люди благородные и достойные брали на себя бремя вины какого-нибудь безответственного младшего родича или несли незаслуженное наказание, став жертвой зависти или клеветы. А ведь во многих своих проявлениях вестники не так уж отличались от сольсуранцев.

Хотя край неба уже начал светлеть, посланцы Великого Се, товарищи царевны, не спешили появляться. Не на шутку встревоженная, девушка, обхватив худенькие плечи гибкими руками, стояла на краю террасы, приютившей их маленький лагерь, и напряженно вглядывалась вдаль.

— Ну где же они?! — не выдержала она наконец. — Можно подумать, добираются сюда на зенебоке или пешком! Впрочем, если Вадик говорит «на рассвете», раньше полудня его ждать не имеет смысла!

— Вот бы Великий Се направил стопы Ветерка в эти края! — ни к кому особо не обращаясь, задумчиво проговорил Камень. — Все ж было бы как-то спокойнее Синеглаза поджидать!

— Увы, догнать в травяном лесу ветер так же сложно, как подняться до облаков, — перефразировав известную поговорку, невесело отозвалась царевна. — Мои товарищи и я уже почти полгода в Сольсуране, а он ни разу не посетил нас.

Камень подумал, что он тоже бы не торопился встретиться с теми, кто его отверг.

— В травяном лесу приемный сын Ураганов прославился как великий воин и верный товарищ. Его братья говорили мне, что в бою он стоит десятерых.

— Это действительно так, и все же я бы не стала тешить себя пустыми надеждами на этот счет, ибо до меня дошли слухи, что Ветерок из рода Урагана готовится к свадьбе с дочерью вождя рода Земли.

Камень покачал головой. Какая же все-таки лживая птица — людская молва! Насколько ему лично было известно, а он сам гостил в то время в Земляном Граде, дело обстояло с точностью до наоборот.

Вождя рода Земли Дола в травяном лесу прозывали Дол Многоплодный или Дол Большое Гнездо. Двенадцать сыновей взрастил Дол, но дороже каждого из них ему была его единственная дочь, рыжеволосая красавица Медь. Взлелеянная любящим отцом, девушка росла, ни в чем не зная отказа. Любое ее желание выполнялось, любая прихоть воспринималась как закон.

Многие именитые мужи искали ее руки, но не преуспел ни один: своенравная Медь слишком ценила свою волю, а ослепленный любовью отец во всем ей потакал. Но, когда в Земляной град после успешного похода на варраров заехал со своими братьями и отцом герой многих битв Ветерок, сердце гордой девы дрогнуло, и она заявила отцу, что только приемный сын Ураганов достоин стать ее мужем. Дол тут же поспешил выполнить просьбу любимого чада. Не посмотрев на то, что Медь видит своего избранника первый раз в жизни, забыв про приличия, он первым подошел к молодому воину и его приемному отцу.

Как ни лестно было вождю рода Ветра Бурану заключить новый союз с влиятельным соседом (люди Земли, может, и не такие стойкие в бою, как Ураганы, знали толк в добыче руды и считались не только самым древним, но и самым богатым родом Сольсурана), неволить сына он не стал. Тот же, хоть и сознавал важность этого союза для обоих родов, неожиданно для всех дал Долу учтивый, но решительный отказ.

Тогда многие, в том числе Могучий Утес, ломали голову, в чем тут причина и чем не угодила чужестранцу зеленоокая Медь. Теперь все прояснилось. Разве девы Сольсурана могли сравниться с дочерью царя Афру, посланницей из надзвездных краев? Камень понимал Ветерка. С другой стороны, верность, которую молодой воин хранил своей далекой возлюбленной, еще раз доказывала, что такой человек навряд ли способен совершить что-то недостойное.

От Камня не укрылось, как во время его рассказа заблестели глаза царевны, как запылали нежные щеки. Это было видно даже при свете костра. Девушка, приоткрыв губы в мягкой и нежной, как первый поцелуй, улыбке, смотрела куда-то вдаль, а пальцы ее ласкали тонкую, струящуюся серебром цепочку, на которой висела небольшая привеска в виде летящей птицы.

— Наш геофизик, Синдбад, когда последний раз ездил к Долу на его медный рудник, упоминал, что люди Земли перестали общаться с Ураганами, — задумчиво проговорила она, — но я тогда не придала этому значения.

Она решительно тряхнула кудрями, отгоняя (навряд ли далеко) теплое видение, и продолжила уже другим тоном:

— В любом случае, потомки Духа Ветра готовятся сейчас к войне с князем Ниаком. У них каждый человек на счету.

Костер уже догорел, но ни Камень, ни девушка не стали подкладывать новый хворост. Царевна подняла с земли и накинула свой изрядно потрепанный плащ, затем укрыла получше разметавшегося на своем ложе беглеца.

— Как ты думаешь, — осторожно спросила она Могучего Утеса, — Синеглаз уже напал на след?

Камень ничем не смог ее успокоить:

— Я не знаю, кого из стражников княжич взял с собой, но многих из нынешних дюжинных и сотенных командиров я сам учил распознавать знаки земли. Травяной лес — не то место, где легко играть в прятки!

Словно в подтверждение слов Могучего Утеса, по почве прошла сначала еле различимая, потом все более осязаемая дрожь, и ветер принес с полудня характерный запах зенебочьего пота, сопревших шкур и пропитанных всеми оттенками испарений человеческого тела травяных рубах. Вскоре к этому прибавился медленно, но неотвратимо нарастающий звук: топот копыт, бряцание оружия, рев зенебоков, голоса, а в светлеющем фиолетовом небе новорожденными звездами зажглись огни факелов.

Несколько мгновений Камень лелеял надежду, что всадники проедут стороной, но вскоре она развеялась, точно дым священных курильниц, когда верховный жрец распахивает двери храма. Всадники неотвратимо приближались.

Обглодыш по-звериному повел носом, завозился во сне, что-то тихо проскулил и, открыв глаза, безуспешно попытался приподняться на локте сломанной руки.

— Тихо ты, отчаянная голова, — приструнил его Камень. — Здесь тебе никто не желает зла!

— Там мой хозяин! — хриплым со сна, ломающимся голосом сообщил беглец. — Он хочет меня убить!

— Есть за что, — проворчал Камень, показывая мальчишке скрижаль, которую все еще держал в руках. — Воровство до добра не доводит!

— Я не вор! — глубоко запавшие, нездешнего фиолетового цвета глаза Обглодыша сверкнули в неверном предрассветном сумраке, он вновь предпринял попытку приподняться. — Князь Ниак не имеет права самовольно распоряжаться тем, что принадлежит всему народу Сольсурана!

Камень согласно кивнул. Ответ мальчишки ему пришелся по душе.

— Твоя правда, — сказал он. — И все же, навлекая на себя гнев князя Ниака, ты поступил опрометчиво!

— Мне все равно нечего было терять!

— Что случилось? — встрепенулась царевна.

— Мой господин узнал, что я стал невольным свидетелем вашего с ним последнего разговора.

Он бросил выразительный взгляд на свежие, вздувшиеся рубцы на руках и ногах. Такие могла оставить только плеть.

Царевна досадливо покачала головой:

— Я всего лишь не хотела с ним портить отношения в память о нашей прежней дружбе, а он вообразил себе невесть что!

— Ему от тебя нужна не дружба, а нечто иное, — с серьезным видом проговорил Обглодыш. — Ты ведь царевна Сольсурана, наследница рода владык! Остерегайся его! Он не остановится ни перед чем!

«Ну вот, только этого не хватало!» — обреченно подумал Камень. Оказывается, притязания Синеглаза распространяются не только на беглеца и скрижаль. Впрочем, стоит ли удивляться. Брак с дочерью царя Афру, божественно-прекрасной уроженкой надзвездных краев, не только создавал видимость законности пребыванию семьи молодого княжича на царском троне, но и открывал доступ к заветной скрижали, хотя как Синеглаз собирался разгадать тайну врат, оставалось загадкой. Впрочем, нынешнее положение Могучего Утеса и его спутников это только усугубляло.

— Куда же ты нес скрижаль? — поинтересовался Камень у беглеца. — Храм Великого Се находится совсем в другой стороне.

— В Гарайю! — отозвался Обглодыш. — Это место заповедное и, как гласит предание, отверженных не выдает.

— Что-то я такого не слышал! — недовольно буркнул Могучий Утес, считавший себя человеком сведущим в предании.

— Ну, ты же не носил рабских пут! — с видом странного превосходства отозвался юный невольник.

Царевна ласково провела рукой по его лицу:

— Лежи спокойно, мы тебя не оставим, что бы ни произошло!

Камень только покачал головой. О каком спокойствии может идти речь? Глядя на полудень, где предрассветный сумрак уже четко прорисовывал силуэты всадников, он прикидывал, как бы лучше встать, чтобы прикрыть царевну и раненого, если дело дойдет до схватки. Хотя, по его расчетам, приближающийся отряд насчитывал не менее дюжины бойцов, если стоять там, где тропа, ведущая к их лагерю, поднималась между двух отвесных скал, на какое-то время он сумел бы их остановить. А там, глядишь, и вестники подоспеют.

Эх, вестники-вестники, дети надзвездных краев! Где же вас, спрашивается, темные духи носят?!

Сделав несколько шагов в сторону, Могучий Утес наступил на забытую и покинутую шкуру пещерного табурлыка. Вот тебе и сшили шубу заморскому купцу! Впрочем, стервятники князя Ниака этой добычей уж точно не побрезгуют. Да еще табурлычинкой подкрепятся на завтрак над еще не остывшим телом последнего из рода Могучего Утеса…

Внезапно в его голову пришла шальная, если не сказать, сумасшедшая мысль. Если Великий Се послал им встречу с пещерным властелином, то нет ли в том какого-либо промысла? Опытных ищеек, конечно, со следа не собьешь, но оттянуть время, может, и получится.

Неочищенная пока от жил, обагренная кровью шкура имела сейчас не самый привлекательный вид, да и воняла изрядно. Камню это, впрочем, было только на руку. Он сгреб шкуру в охапку, расстелил мехом внутрь и закрыл ею Обглодыша с головой.

— Что ты делаешь? — удивленно воззрилась на него царевна.

— Военная хитрость, — усмехнулся в ответ Камень.

Он нагнулся к Обглодышу и приподнял край шкуры, закрывший его лицо:

— Потерпи, дружище! Запах, конечно, не как во дворцовом саду, но зато не замерзнешь. Если будешь лежать смирно, может, обойдется.

— Выгребные ямы во дворце воняют во сто крат хуже! — хмыкнул из своего укрытия беглец. — А я их чистил каждую неделю!

Для достоверности картины Камень перетащил поближе к краю террасы освежеванную тушу и начал ее разделывать, а царевна, приняв за неимением лучшего его план, накинула на голову свой глубокий капюшон и принялась колдовать над потухшим костром. Скрижаль они спрятали в седельную суму, служившую подушкой Обглодышу. Жестковато, конечно, зато не сразу найдут. Камень подумал, что неплохо было бы запачкать одежду царевны кровью табурлыка, но совершить подобное святотатство у него рука не поднялась.

Задумка и так, кажется, удалась неплохо. Когда люди молодого княжича приблизились на расстояние броска копья, их взору предстала привычная для этих мест картина: двое охотников после удачно проведенной ночи пожинают плоды своего ремесла. Обыденно до зевоты.

Наемники, впрочем, решили не поверить своим глазам.

— Эй вы! — окликнул путников командир наемников. — Кто вы такие и чем тут занимаетесь?

Дюжинный имел, наверное, самую жуткую рожу во всем сольсуранском войске, со временем еще более обезображенную годами постоянного пьянства и разнузданности. Звали его Ягодник-Табурлык, или Ягодник Двурылый. Могучий Утес мог лучше других рассказать о причине появления последнего прозвища, ибо именно он лет двадцать пять назад крепким ударом хлыста раздвоил нос и губы Ягодника, ходившего тогда еще в отроках под началом Камня, на две половинки за неумеренную склонность того к грабежам и постыдную трусость. Теперь, вишь, Двурылый командиром стал у нынешнего повелителя!

Камень медленно встал, не спеша вытер руки о штаны (нехорошо, если меч в ладони будет скользить) и двинулся навстречу отряду, твердо намереваясь до времени играть роль простака. Для достоверности картины он даже вступил в кучу зенебочьего помета, оставленного у края тропы не то Крапчатым, не то Чубарым.

— Не гневайтесь, господа хорошие! — сгибаясь в поклоне так, чтобы Ягодник не разглядел его лица, а остальные стражники не заметили меча, не своим голосом прогнусавил Камень. — Охотники мы из местных. Вот, подвезло нам сегодня! Мясца табурлыка свеженького отведать не желаете?

Пока Камень говорил, его цепкие глаза успели подсчитать количество всадников (их оказалось немногим более дюжины) и оценить качество их вооружения.

Как Могучий Утес и предполагал, на наемную армию князь Ниак денег не жалел. Не будь ее, разве он бы продержался на Сольсуранском престоле более недели? У всех солдат из-под плащей выглядывали длинные мечи, травяные рубахи уступили место пластинчатым доспехам и длинным туникам, свитым из прочных металлических колец. У Ягодника и еще нескольких человек кованые пластины защищали также их голени и лбы зенебоков. Внушительный отряд, ничего не скажешь. Не многовато ли силищи ради поимки одного раба? Впрочем, Камень понимал, что не в мальчишке здесь дело.

— Люди великого Князя не нуждаются в подачках таких вонючих смердов! — кичливо заявил Ягодник. — Они сами берут, что пожелают. А ты должен быть благодарен, что тебе позволено ходить по княжеской земле и охотиться на княжескую дичь.

Камню хотелось объяснить, желательно с помощью доброго тумака, зарвавшемуся невеже, что по закону земля Сольсурана принадлежит живущим на ней племенам и родам, а верховный правитель только получает оговоренную с главами родов дань. Но он понимал, что дюжинный говорит не для него. А какую чушь некоторые не наболтают в надежде выслужиться!

Дело в том, что в первом ряду, красуясь синтрамундским панцирем с двойными оплечьями, на дымчатом зенебоке гарцевал княжич Синеглаз. Камень сразу узнал его, хотя не видел около двадцати лет. Уж больно сын князя Ниака походил на мать — царевну Страны Тумана, привезенную в Сольсуран в залог мира между народами и отданную добрым царем Афру своему первому советнику в жены. Но, хотя тонкие, правильные черты лица, статная фигура и густые, длинные волосы дымчато-пепельного цвета производили приятное впечатление молодости и красоты, ледяной взгляд прозрачных глаз и капризный, чувственный изгиб юношески-пухлых губ говорили о том, что нынешний наследник престола больше привык потакать своим прихотям, нежели следовать законам Великого Се.

Княжич Синеглаз равнодушно глянул сквозь Камня и повернулся к дюжинному:

— Спроси его про мальчишку! Да позови сюда второго. Что он там застыл, как примороженный!

— Только время зря терять, — недовольно проворчал Ягодник себе под раздвоенный нос. — Этот старый безрогий зенебок вон не видит даже, куда ступает. Да и второй, верно, не лучше.

Он все же нехотя задал вопрос, и Камень уже мысленно попросил у Великого Се прощения за предстоящее вранье, но говорить ему ничего не пришлось. Взгляд княжича упал на двух пасущихся зенебоков (Крапчатый и его товарищ, напуганные табурлыком, только недавно решили, что можно возобновить прерванный ужин), и в его холодных глазах загорелся интерес.

Подняв факел, Синеглаз внимательно оглядел зенебока царевны, затем наклонил красивую голову на бок и негромко позвал его по имени. Чубарый в ответ приветственно заревел. Крапчатый посмотрел на него с укоризной, словно говоря: «Бестолковый ты дуралей! Все испортил».

Княжич Синеглаз рассмеялся недобрым, похожим на россыпь колотого льда, смехом и поднял факел, освещая террасу. Разоблаченная царевна откинула с лица капюшон.

— Вот так охотник! — рассмеялся Синеглаз, по-змеиному сузив глаза и жадно раздувая ноздри. — Тебя ли, милая сестрица, я вижу в этой глуши? Или это темные духи застилают мой взор мороком-обманом?

Чтобы подчеркнуть свою принадлежность к царскому роду, Синеглаз называл дочь царя Афру сестрой, хотя чувства к девушке питал отнюдь не братские.

На лице царевны не дрогнул ни один мускул:

— Прекрати паясничать! — сказала она негромко, но таким тоном, словно это за ней, а не за ее собеседником стояла дюжина крепких воинов.

На лице Синеглаза досада смешалась с невольным восхищением поистине царской выдержкой красавицы. Он подъехал ближе к террасе и продолжил уже спокойно, если не сказать примирительно:

— Я всего лишь хотел спросить, что ты делаешь в этих безлюдных местах?

— Этот же вопрос я собиралась задать тебе, любезный брат.

— Я ищу своего беглого раба, — с готовностью отозвался княжич. — Ты случайно не видала тут никого?

— Как видишь, здесь со мной только Камень из рода Могучего Утеса. А он, насколько мне известно, свободный человек!

— От кого же ты тогда пряталась?

— От людей твоих, — бесхитростно отозвалась царевна. — Сам знаешь, охотников за рабами в Сольсуране нынче едва не больше, чем в лесу травы.

Синеглаз понимающе кивнул:

— Я вот и дивлюсь, почему столь высокородная дева удобству и роскоши царского дворца предпочитает глушь травяных лесов, да еще путешествует со столь незначительной свитой.

— Травяные леса мне всегда были милы, — пожала царевна плечами, — а что до свиты, то скоро сюда прибудут мои друзья.

— Друзья! — недовольно протянул княжич. — Вечно они путаются под ногами! Ох и доберусь я когда-нибудь до них!

— Руки коротки! — фыркнула царевна.

Синеглаз, молодецки гарцуя на зенебоке, описал возле террасы полукруг, пожирая девушку бесстыжими, жадными глазами. Камень подумал, что после таких взглядов ей не мешало бы умыться.

— Ты точно не видела моего раба? — спросил еще раз княжич, раздумчиво.

— Поганый такой мальчишка, вечно возле вас отирался, Обглодышем его еще звали?

Девушка серьезно покачала головой. Синеглаз внимательно посмотрел на нее, а затем с довольным видом тряхнул сивой, как у кавука, перехваченной на лбу серебряным обручем с сапфирами густой, длинной гривой:

— За что я всегда любил посланцев, так за то, что не умеют врать.

Он обернулся к своим людям и коротко распорядился:

— Обыскать здесь все! Он где-то рядом! А ты, красавица, отправишься сейчас со мной!

Камень понял, что пора браться за меч. Посмотрим, каковы в бою эти хваленые наемники и сколько они продержатся против коренного сольсуранца.

Но Великий Се услышал мольбы потомка Могучего Утеса и распорядился иначе.

Двурылый Ягодник только раскрыл рот, чтобы отдать своим людям нужный приказ, когда его внимание отвлек новый звук. По просторам предрассветного травяного леса гулко разносился дробный топот скачущего галопом зенебока и едва не покрывающий его боевой клич.

Сердце Могучего Утеса забилось радостно и учащенно, как в дни молодости перед битвой. Именно в эти времена относил его этот клич — боевой призыв рода Ураганов. На берегу реки Фиолетовой он звучал голосом самой жизни, что-то похожее происходило и сейчас.

Владыка Дневного Света уже почти восстал из океана Времени, и в его лучах, раздвинув пелену тумана, из травяного леса выехал молодой воин на белом зенебоке. Возрожденное солнце расчесывало его длинные волосы цвета белого золота — Ураганы растили волосы всю жизнь и не скрепляли их ничем, чтя обличье и нрав прародителя рода. Открытое загорелое лицо с мужественными, благородными чертами и могучая фигура дышали решимостью, которую подтверждали пять массивных колец, прикрепленных к серебряному нашейному обручу. Такими кольцами великие вожди сольсуранских родов награждали за доблесть особо отличившихся в бою воинов. Не каждому выпадает честь заслужить хотя бы одно кольцо. Камень имел их четыре.

Наемники пришли в движение, без особого приказа перестраиваясь в боевой порядок. Ветерка из рода Урагана они знали слишком хорошо. Луны не успели дважды обновиться с той поры, как потомки горного Ветра прогнали со своей земли пытавшихся захватить ее княжьих слуг. Ветерок в этой битве отличился больше всех.

— Ну вот! Только этого не хватало! — услышал Камень осторожный шепоток.

— Откуда он тут взялся? До Гнезда Ветров, чай, отсюда десять дней пути.

— Что вы хотите! Дюжинный Ягодник говорит, он темным духам служит. Вот они его и переносят, куда он пожелает, да и в бою хранят!

— Да ладно вам! Что он сделает?! Нас, глядите, вон сколько, и княжич здесь.

— Ох, братцы! Тяжелая у него рука!

Красивое лицо Синеглаза исказила, если не сказать, обезобразила ненависть, зато глаза царевны засияли, как глаза ее матери в те мгновения, когда она смотрела на своего супруга и царя.

Ветерок бросил на девушку всего один взгляд, но его сполна хватило, чтобы понять, что в подзвездном и надзвездном мире для него существует только одна женщина и сейчас он исполнен решимости биться за нее, чем бы дело ни кончилось.

Мгновенно оценив ситуацию, Ветерок решительно подался вперед.

— По какому праву ты, Синеглаз, задерживаешь этих людей? — прогремел его звучный голос.

Молодой Ураган специально первым задал вопрос, нарушая обычай общения с царствующими особами и, тем самым, желая показать поддерживаемое его родом нежелание признать права князя Ниака на власть.

— Я в своем праве, — огрызнулся княжич. — Эти люди укрывают моего раба. И не перед тобой, худородный, мне ответ держать!

Ветерок с довольным видом кивнул головой. Синеглаз принял его игру.

— Худородный? — переспросил он. — Во времена покойного царя Афру мой род считался одним из самых влиятельных и славных в Сольсуране. Впрочем, для тебя и твоего отца, похоже, родовитость определяют не кольца доблести, добытые воинами рода в боях, а меновые кольца, набивающие сундуки. Недаром говорят, что предки князя Ниака держали лавку в мясном ряду Имарна. Впрочем, он от них недалеко ушел.

И меньших слов хватило бы, чтобы довести Синеглаза до бешеного исступления. Прадеда-мясника он стыдился больше, нежели убийцу-отца.

— Взять его! — заорал он. — Порвать в пыль! Скормить кавукам!

Спеша выполнить приказ властелина, Ягодник швырнул в Ветерка копье. Молодой Ураган лениво пригнулся.

— Что-то ты плохо целишься, Двурылый! — рассмеялся он дюжинному в лицо. — Утратил меткость, сражаясь с женщинами и рабами? Если и наемники столько же стоят, я скажу, князь Ниак бросает меновые кольца в реку.

Еще тринадцать копий вонзились в землю за его спиной. Наемники, впрочем, как и Камень, не смогли проследить молниеносного приближения Ветерка, а тот, не давая времени подобрать копья, врубился в центр отряда с неукротимой стремительностью своего далекого предка, чье изображение, втравленное под кожу иглой, красовалось на плече воина и оберегало клинок его доброго меча.

Стражников разметало по поляне еще до того, как Камень успел занять место на спине Крапчатого и вытащить меч, принимая бой. Могучий Утес, не до конца веривший рассказам воинов Ветра о чудесных подвигах, совершаемых в битвах их приемным сородичем, вынужден был признать, что Ураганы не то что преувеличивали его заслуги, но скорее преуменьшали их. Вернее, им просто не хватало слов, чтобы достойно все описать. Хотя Камень, снискавший в травяном лесу славу опытного и искушенного бойца, полагал, что знает о воинском искусстве если не все, то многое, но такого он себе даже вообразить не мог.

Не зная устали, молодой Ураган рубил и колол, наносил и отражал удары, держа в поле зрения всю Синеглазову дюжину. Он был везде и нигде: мечи стражников, вроде бы нащупавшие брешь в его безупречной обороне, находили вместо человеческого тела пустоту, зато с какого боку бы они ни пытались зайти — их всюду встречала насмешливо-роковая улыбка стального клинка.

Наемники не зря приписывали воину Ветра помощь темных сил. В их глазах он раздваивался и растраивался, а его меч — великолепная работа Дикого Кота из Имарна — сверкал в лучах солнца, как разящий луч света. Отдельного внимания заслуживало его умение ездить верхом. Белый зенебок, снежным вихрем круживший по поляне, слушался малейшего повеления седока, при каждом удобном случае пуская в ход могучие копыта и крутые рога, а молодой воин на его пляшущей спине чувствовал себя едва ли не уверенней, чем на твердой земле.

Неуловимый и подвижный, как свежий летний бриз, давший ему имя, Ветерок умело использовал все возможные преимущества своего положения. Ускользая от ударов и атакуя, он поворачивался во все стороны в седле, свешивался то на один, то на другой бок, никнул к мохнатой холке, откидывался на круп. А когда один из наемников в тот момент, когда Ураган, приспустившись с правого бока, отражал удары одновременно четверых противников, решил зайти слева и достать его копьем, Ветерок свесился едва не до земли и швырнул в обидчика дротик из-под брюха зенебока.

Камень подумал, что приемный сын Ураганов своим мастерством превосходит даже вестников Великого Се, а ведь лучше них ни до, ни после в Сольсуране никто не сражался. Впрочем, дело было не только в мастерстве. Он отдавался битве с исступлением, доходившим до одержимости, до такой степени забывая о себе и презирая опасность, что это уже вызывало у окружающих даже не страх, а некое почти суеверное благоговение. Похоже, своей безграничной самоотверженностью он надеялся если не изменить волю Великого Се, выправив свою долю, то хотя бы что-то доказать, если не людям, отвергнувшим его, то хотя бы себе и той, которую любил.

Скалы дрожали и гудели от грохота сшибающихся тел, лучи Владыки Дневного света застилала поднимающаяся столбами пыль, в небо неслись звериные крики людей и жалобный плач зенебоков, травяные стебли обагряла щедро льющаяся кровь, а на месте каждого сраженного наемника вставало трое или четверо новых.

— Что вы возитесь?! Их же всего только двое! — недовольно подгонял своих солдат предусмотрительно державшийся за их спинами Ягодник. — Вы что, хотите от князя на ужин ваши собственные потроха?

И они бросались вперед, предпочитая гибель от меча унизительной каре, которая ждала их в случае поражения, сторицей отрабатывая серебро, которое им платили. Вопреки издевательскому замечанию молодого Урагана, потомок купцов Князь Ниак меновые кольца в реку не бросал и впредь не собирался этого делать: Камень на собственной шкуре ощущал, что солдаты свое дело знали и оружие в руках держали не только во время дворцовых церемоний. Если бы не Ветерок, все могло закончиться слишком быстро.

Даже сейчас, несмотря на то, что молодой воин принимал на себя основной удар княжеских людей, от отсутствия внимания Камень не страдал, непрестанно отражая атаки тех, кто не имел возможности или просто боялся сунуться под меч неистового Урагана. Хорошо хоть Крапчатый, который, заслышав первые звуки битвы, оставил ужин и с воинственным ревом устремился на помощь своему хозяину, не забыл опыт прежних битв и держался лишь немногим хуже белого зенебока Ветерка.

Помощи от вестников им ждать не приходилось: незадолго до появления Синеглаза царевна узнала, что винтокрылой колесницы не оказалось в Граде и ее вознице требовалось сделать слишком большой крюк.

Великий Се, как известно, любит тружеников, к тому же дело, за которое они сражались, назвать неправым посмел бы разве что князь Ниак. И хотя травяные рубахи обоих воинов были распороты уже в нескольких местах, а в сапоге Могучего Утеса что-то противно хлюпало, они оба не прекращали своих трудов. Удача сопутствовала им, придавая сил, и мало-помалу ряды солдат начали редеть. К тому времени, когда Владыка Дневного Света коснулся своими лучами дальних гор, из всей Синеглазовой дюжины в строю оставалась лишь половина бойцов, да и те имели весьма помятый вид.

Все время, пока продолжалась схватка, Синеглаз держался в стороне, с надменно скучающим видом наблюдая за тем, как его солдаты безуспешно пытаются расчистить для него путь к заветной террасе, но в какой-то момент ему это надоело и он решил вступить в битву сам:

— С дороги, кавуковы дети! — раздарив авансом несколько крепких тумаков, отодвинул он своих солдат. — Сидели бы себе дома, коли не умеете сражаться! Теперь я понимаю жалобы отца, что все приходится делать самому!

— Маленький княжич решил поразмяться? — насмешливо приветствовал его Ветерок. — Не поздновато ли? Перышки растерять не боишься?

Синеглаз предпочел словесный выпад парировать взмахом меча. Ветерок отразил удар, но остро отточенный клинок, который, судя по виду, прежде принадлежал одному из погибших с царицей Серебряной посланцев, оставил кровавую борозду чуть пониже изображения духа Ветра. Молодой Ураган стремительно атаковал, но княжич с легкостью отбил атаку.

Когда Синеглаз решил вступить в смертельный круг схватки, Камень подумал, что поединок будет одним из тех, что заканчиваются после двух-трех ударов и что его итог окончательно закрепит победу Ветерка. Нынче он ясно видел, что княжич не так прост, как ему хотелось бы, чтобы о нем думали, и что держался в стороне он отнюдь не по причине трусости или неумелости.

В воинском искусстве, как, впрочем, и в любом другом серьезном деле, Камень знал три уровня мастерства: «понимаю, как сделано, и могу лучше», «понимаю, как сделано, и могу так же», «понимаю, как сделано, но лучше не могу». Синеглаз, как и его противник, пребывали на совершенно невообразимом четвертом, а то и на пятом, если не на десятом уровне, ибо приемы, которые они использовали во время схватки, наметанный глаз Могучего Утеса распознать просто не мог.

Завораживающая, запредельная стремительность была для обоих естественной, как само дыхание. В таком темпе двигались вестники, если сходились между собой для дружеской пробы умения и сил. Но если рукой Урагана двигал сам Великий Се и дух Ветра, то Синеглаз явно использовал могущество иных сил. Недаром же царевна говорила о черных колдунах.

Мешать единоборству не смел ни один человек. Поддерживая в седлах своих раненых, наемники окружили пустошь и азартно вопили, бурно выражая свой восторг и поддержку княжичу. Не меньшим восхищением, только адресованным другому человеку, светились и иные глаза: на краю террасы стояла царевна. До крови закусив нижнюю губу и забывая по временам дышать, она огромными немигающими глазами смотрела на сражение.

Зрелище и в самом деле заслуживало взгляда таких глаз. Великий Се в равной степени наделил противников статью и красотой. Перед взорами восхищенных зрителей вздымались то сивая грива, то золотая копна, лучи Владыки дневного света то отражались пылающим блеском в кованых пластинах синтрамундского доспеха, то расцвечивали пестрыми красками ритуальный рисунок травяной рубахи.

Поначалу преимущество было за сыном князя Ниака. Стоило ли удивляться: чай, он до того не рубился с дюжиной головорезов. Кроме того, Синеглаз, внимательно наблюдавший за схваткой, успел разглядеть манеру и повадку противника, тогда как Ветерку, явно не предполагавшему встретить в княжиче человека равного по мастерству, приходилось действовать наугад.

Молодой Ураган отбивал атаку за атакой и плотно держал оборону, используя любую возможность, чтобы ударить самому. По запыленному, усталому лицу градом катился пот вперемешку с кровью: в самом начале схватки Синеглаз оцарапал воину щеку, а потом еще мазанул левой рукой по губам.

Судя по всему, княжич не собирался останавливаться на достигнутом. По тому, с какой яростью он наносил удары, чувствовалось, что он очень обозлен. Привыкший к беспрекословному подчинению, сын князя Ниака не был готов смириться с неудачей, ибо, собираясь в погоню за строптивым рабом, явно рассчитывал на легкий успех. О воине Урагана он, конечно же, слышал, но так же как Камень, а, возможно, и в еще большей степени, не спешил доверять людской молве.

— И откуда ты на мою голову взялся такой прыткий? — поинтересовался Синеглаз, наседая на Урагана. — Того старого безрогого зенебока мои люди уже давно бы успокоили.

— Сомневаюсь! — фыркнул в ответ Ветерок, ловко парируя нацеленный в незащищенную травяной рубахой шею удар и делая ответный выпад. — Камень из рода Могучего Утеса уцелел во время битвы при Фиолетовой. С твоими безрукими кавуками он бы справился без труда, а там, глядишь, и вестники подоспели бы!

— Вестников нет и поныне, а против меня он бы не устоял! — тряхнул сивой гривой Синеглаз, вновь переходя в наступление.

Какое-то время они сражались молча. Их зенебоки, словно во время весеннего турнира, кружили по поляне, своей медлительностью являя разительный контраст неудержимой быстроте хозяев. С каждой новой атакой княжича Ветерок все лучше приноравливался к его повадке, и удерживать превосходство Синеглазу становилось все труднее.

Воинская мудрость гласит: хочешь узнать человека — вызови его на поединок. Чем лучше княжич изучал соперника, тем ясней становилось, что победить его будет ох как нелегко. Потому, проведя ряд неудачных атак, Синеглаз вновь заговорил:

— Ты не ответил на мой вопрос. Чего тебе надо? Меновых колец? Драгоценностей? Золотой и серебряной утвари? Я могу дать тебе этого добра гораздо больше, чем ты за всю свою жизнь сумеешь потратить.

Ветерок только насмешливо оскалил зубы.

Синеглаз нахмурился:

— Я слышал, мой отец присудил Табурлыкам земли, которые прежде принадлежали твоей родне, даю слово, он вам их вернет!

Ураган издевательски рассмеялся:

— Кто же поверит слову сына человека, убившего своего благодетеля! Что до земель, то с Табурлыками мои родичи и сами разберутся. Равно как и с людьми твоего отца.

Теперь Ветерок вернул княжичу все долги и уверенно перешел в наступление. Оказавшись напротив террасы, он не удержался и бросил туда один взгляд. Он теперь мог себе это позволить. Синеглаз понял все. Его сапфировые глаза загорелись синим пламенем бешеной ревности, точно два зловещих светоча темного колдуна.

— Ах, вот какой награды ты ждешь! — воскликнул он, пытаясь применить какой-то сложный обходной маневр, впрочем, вполне безуспешно. — Не слишком ли высоко метишь, безродный? Она царевна Сольсурана, и ее место — во дворце владык!

— Мой род ведет свое происхождение от духов стихий и, стало быть, ничем не хуже твоего! — стараясь не сбить дыхание, отозвался Ветерок. — Что же до дворца владык, то, если верить народной молве, царевна Сольсурана предпочла бежать оттуда, как только поняла, что там ее ничего не ожидает, кроме участи пленницы!

Вместо ответа Синеглаз ударил наотмашь. Ветерок отразил выпад. Клинок княжича со скрежетом проехал по клинку его меча до самой рукояти, и соперники сошлись лицом к лицу и застыли как два каменных изваяния, не в силах друг друга превозмочь.

— Она должна быть моей! — прохрипел Синеглаз, подаваясь вперед. — Сам царь Афру благословил наш союз!

— Поэтому, собираясь на свидание, ты прихватил с собой дюжину головорезов? — рассмеялся в ответ Ветерок.

Он высвободил левую руку и, продолжая сдерживать натиск, с силой ударил княжича по уху. Синеглаз удержался в седле и даже отразил выпад Ветерка, но преимущество было утрачено.

Стоявшие за спиной молодого Урагана Великий Се и дух Ветра его мечом рассеивали окружавшие Синеглаза чары черных колдунов, не давая княжичу передышки, не позволяя нанести хотя бы один удар. И настал такой момент, когда полученный предательским путем меч из надзвездных краев перестал слушаться своего хозяина, уступив работе Дикого Кота, клинку, оберегаемому Духом Ветра.

Но Синеглаз не был бы сыном своего отца и потомком прадеда-мясника, сумевшего сделаться самым богатым человеком в Имарне, если бы его коварный, изворотливый ум не предусмотрел выход и на такой случай. Конечно, к чести и совести этот выход малейшего касательства не имел, но в роду князя Ниака эти понятия были не в ходу.

Вступив в схватку, Камень старался не покидать намеченную позицию поблизости от ведущей к лагерю тропы, охраняя царевну и оберегая скрижаль. Когда же Ветерок с Синеглазом вступили в единоборство, Могучий Утес так же, как и наемники, опустил оружие и подъехал поближе. Столь невероятное зрелище заслуживало того, чтобы быть запечатленным в памяти. К тому же поединок есть поединок. Его святость испокон веков нерушима. Сам Великий Се и духи предков ее хранят! Ох, как мог он забыть, что сын князя Ниака и его подручные живут по иным законам, отличным от законов людей!

Видя, что дела его плохи, а поражение неизбежно, Синеглаз сделал Двурылому Ягоднику какой-то знак. Тот кивнул головой и развернул зенебока к скалам. Камень метнулся за ним, но было уже поздно. Между скалами мелькнула довольная физиономия Двурылого, послышался сдавленный крик, на краю террасы, прижимая к себе бледную до прозрачности царевну, появился Ягодник. Руки девушки он заломил за спину, к горлу приставил остро отточенный кинжал.

— Бросай оружие! — приказал он.

На лице Урагана появилось выражение растерянности и обиды (такие лица были у вестников в ночь резни: рожденные в надзвездном краю не понимали и не принимали людской подлости). Синеглаз находился у него в руках, но что толку? Убив сына князя Ниака, он подписывал царевне смертный приговор, а, кроме ее жизни и безопасности, для молодого воина сейчас, похоже, мало что имело значение.

— Ты не сделаешь этого! — не желая верить своим глазам, глухо проговорил Ветерок.

— Еще как сделает! — пообещал довольный Синеглаз, одобрительно кивая дюжинному командиру.

Ягодник нажал посильнее на нож. По стройной шее царевны скатилось несколько капель крови.

— Оставь ее! — с мольбой обратился к княжичу Ветерок. — Будь мужчиной!

— Никогда! — оскалил зубы Синеглаз. — Я люблю ее, и она будет принадлежать мне!

— Немного же ты знаешь о любви, — недобро усмехнулся Ветерок.

Он улыбнулся девушке, равнодушно глянул на стражников, мстительно наставивших на него свои копья, и бросил меч. Клинок с изображением Духа Ветра сначала взмыл вверх, словно пытался вернуться в надзвездные края, затем по самую рукоять воткнулся в землю. Теперь, чтобы вытащить его, понадобятся силы, по меньшей мере, трех человек. Камень вздохнул и, стараясь не думать о том, что их ждет, сделал то же самое.

Синеглаз торжествующе рассмеялся. Дабы слаще упиться своим превосходством, он соскочил с зенебока и взбежал по тропе, чтобы сорвать с губ девушки поцелуй.

Из груди Урагана вырвался стон. Он рванулся вперед, копья стражников, проткнув травяную рубаху, впились ему в кожу. Он этого даже не заметил. Что значила эта боль по сравнению с той, которую он испытывал, глядя, как венценосный мерзавец глумится над его царевной, и осознавая, что ничего не может предпринять!

Но в этот момент произошло нечто такое, в сравнении с чем меркли все чудеса Вестников…

Своевольные и многоопытные губы княжича, привыкшие к ласкам безропотных похотливых рабынь, едва коснулись плотно сомкнутых уст царевны, когда травяной лес огласил его нечеловеческий, полный боли и ужаса крик… Тело его свела чудовищная судорога, словно ему в рот влили отраву или нанесли сокрушительный удар в подреберье. С перекошенным лицом Синеглаз отшатнулся от девушки и покатился по земле, пытаясь побороть боль и унять огонь, сжигавший его изнутри. Но земля пылала под ним, а тело его пронзали сотни стрел.

Дюжинный Ягодник, в ужасе выпустив из рук и царевну, и нож, бросился к своему господину, но, сделав пару шагов, застыл точно истукан. Глаза его вылезли из орбит, рот раскрылся, на лице появилось такое выражение, точно он собирается отрыгнуть валун размером с голову зенебока.

Затем невидимая, но властная рука сгребла Синеглаза за шкирку и подкинула его вверх, вкатив хорошего пинка, так что незадачливый покоритель дев кубарем скатился с террасы, на все лады проклиная колдовство Вестников. Следом за ним, не вполне владея руками и ногами, используя для передвижения спину и седалище, с горы съехал двурылый дюжинный командир. Через пару мгновений оба неслись прочь, показывая такую прыть, точно все духи нижнего мира гнались за ними.

========== Доля изгнанника ==========

Еще не истаял вдали топот копыт зенебоков улепетывающей вслед за своими командирами разгромленной наголову дюжины, а Ветерок и Могучий Утес уже взбежали на террасу. Царевна с отсутствующим видом стояла на краю. Ее взгляд блуждал где-то вдали, в поисках неведомых горизонтов, находящихся уже за пределами океана времени.

— Птица! — пытаясь рассеять морок, окликнул царевну по имени Ветерок. — Ты цела?

Девушка медленно повернулась. Ее щеки промокли от слез. Она вся дрожала, белые пальцы судорожно сжимали так и не пригодившийся ей арбалет, маленькие ступни неуверенно балансировали на краю обрыва, не самого высокого, конечно, но если падать спиной…

— Все закончилось! Все опасности уже позади! Ты вернешься в свой Град, и все у тебя будет хорошо.

Ветерок старался говорить мягко, но очень уверенно, как обычно разговаривают с больным ребенком или испуганным зенебоком. Не отрывая от царевны взгляда, он сделал неуловимое движение и оказался рядом с ней. Его широкие ладони пластинами драгоценного доспеха легли ей на плечи, готовые защитить от любого зла. Их бережное, теплое прикосновение наконец оторвало девушку от запредельных и гибельных берегов. Взгляд ее сделался осмысленным, в чертах появился покой, точно в зеркале, отразившийся и на лице воина. Оказавшись на безопасном расстоянии от края, царевна доверчиво прильнула к возлюбленному, и на какое-то время мир для них перестал существовать. Камень из деликатности решил на время уподобиться прародителю рода.

— Неужели это ты?! — говорила девушка, осторожно проводя рукой по лицу воина, чтобы стереть пыль и кровь. — Как ты здесь оказался?

— Тебя хотел повидать, — улыбнулся Ветерок, покрывая поцелуями ее длинные ресницы, рассыпавшиеся по плечам волосы, легкий пушок над верхней губой. — Тигр сказал мне, где тебя найти.

— Ты мог бы просто приехать на станцию.

Воин резко отстранился и разжал руки. Волшебство рассеялось.

— Мне нечего там делать! — проговорил он сухо и решительно. — Я порвал все связи с тем миром, и у меня нет никакого желания их возобновлять.

— Зачем же ты тогда приехал сюда? — в голосе царевны прозвучал упрек, больно задевший воина.

— Ты бы предпочла, чтобы меня здесь не было? — сверкнув глазами, жестко бросил он.

Царевна досадливо тряхнула кудрями:

— Вот такие ответы и загнали тебя в тот тупик, в котором ты сейчас пребываешь!

— А что ты предлагаешь, признать вину и покаяться? — гневно воскликнул Ураган. — Я не совершал того, в чем меня обвиняют!

У царевны задрожали губы.

— Но ты пойми, никакой публикации не было! — проговорила она умоляюще. — Дедушка тогда по твоей просьбе перерыл все университетские архивы. Никаких следов! Он расспрашивал сотрудников лаборатории, профессоров, библиотекарей. Никто так ничего и не вспомнил! Ну, в конце концов, не могло же так случиться, что сразу у нескольких десятков совершенно непредвзято и даже дружески к тебе относящихся людей произошел провал в памяти?

Камень смутно припоминал, что «публикациями» в надзвездных краях называли плоды поисков знания, которые оглашались перед собранием мудрецов в «университетах» и хранились затем в «библиотеках». Для вестников публикации имели почти такое же значение, как для сольсуранских воинов кольца доблести. Присвоить чужую публикацию считалось таким же бесчестием, как попытка с раненого или убитого нашейный обруч распаять и снять. Какой же темный дух отвел глаза высокому собранию, что они забыли о трудах и усилиях Ветерка. Ибо по голосу царевны Могучий Утес понял, что она сама до конца не верит своим словам.

Ураган устало провел рукой по лицу.

— Значит, провал в памяти случился у меня, — проговорил он с горькой усмешкой. — Вернее, не провал, а, скажем, временное помутнение рассудка! Дежа вю. Воспоминание о том, чего, как все полагают, в действительности не было! Тогда мне тем более на вашей станции делать нечего. Человеку с такой проблемной психикой лучше жить на природе, чем я по возможности и занимаюсь.

Царевна поникла, точно срезанный стебель травы, и закрыла лицо руками, чтобы скрыть слезы, брызнувшие при этих словах у нее из глаз.

Ураган тяжело вздохнул, похоже, как и Могучий Утес, он не выносил женских слез.

— Не переживай, — сказал он, ласково прикасаясь к ее плечу, — здесь меня пока никто не считает безумцем.

«Это как сказать, — подумал про себя Камень, вспоминая недавнюю схватку. — Впрочем, священная одержимость во время боя не считается сумасшествием, ибо исходит от Великого Се и духов прародителей».

— Я знаю, — вздохнула царевна, — здесь ты прославлен как герой.

— Ну, это преувеличение, — улыбнулся Ветерок, явно польщенный этими словами, — в любом случае я здесь дома, так же, как и ты, чего не могу сказать о твоих нынешних коллегах и товарищах.

— О чем ты?

— О вашей так называемой экспедиции. Не думаю, что это была удачная идея вернуться на эту землю.

— Мы хотим этой земле только блага! — убежденно проговорила девушка. — Наше пребывание здесь — это единственная возможность для Совета проконтролировать выполнение Альянсом соглашений.

Камень, который отошел к погасшему костру, пытаясь оживить пламя, вновь обратился в слух. Некий Альянс, с которым пытались бороться вестники, царевна сегодня уже упоминала. Но тогда слово «соглашения» звучало из ее уст символом позора. Да и какие возможны соглашения с силами тьмы. Все равно не выполнят.

Ураган, похоже, разделял сомнения Могучего Утеса.

— Чихать Альянс хотел на эти соглашения и на Совет вместе с ними! — не скрывая досады, вымолвил он. — Вы разве не понимаете, он просто копит силы, чтобы начать агрессию, и, когда он сумеет вновь мобилизовать необходимые ресурсы, никакие соглашения его не остановят.

— Глеб говорит, что передышка выгодна и нам! — возразила ему царевна.

— После Ванкуверской катастрофы наши ресурсы оказались просто на нуле!

— Ванкуверская катастрофа! — воскликнул Ветерок, и его взгляд вновь отравила горькая досада. — Ну, конечно, как же не напомнить! Вдруг я здесь про нее забыл! Еще повтори, кого в ней обвиняют! У Глеба это просто любимая тема!

«Вероятно, речь идет о той битве, в которой вестники потерпели поражение, — не подавая виду, что следит за ходом беседы, подумал Камень. — „Катастрофа“ — это какая-то очень большая беда или сокрушительный разгром. Но при чем же тут Ветерок?»

— Я тебя ни в чем никогда не обвиняла! — с обидой в голосе напомнила царевна.

— Но ты мне и не верила! — упреком на упрек ответил воин.

— Но послушай! — попыталась объяснить царевна, и губы ее вновь задрожали. — Ты же действительно мог сделать это! Неосознанно, в беспамятстве, или в бреду. У змееносцев такие изощренные методы. Они даже конвенцию о запрете пыток отказались подписать! Я же видела тебя сразу после возвращения, — она осторожно взяла воина за локоть. — Шрамы на спине, наверно, не сошли до сих пор?

— Остались на «добрую память»! — криво усмехнулся Ветерок, неудобно поводя широкими плечами.

Он на некоторое время замолчал, глядя куда-то вдаль, затем тряхнул длинными волосами и вновь повернулся к царевне:

— Ты не понимаешь! Даже если забыть о том, что я не имел соответствующего уровня доступа, а также предположить, что все мои воспоминания о допросах не более чем бред, вызванный применением психотропных препаратов, если я, как ты полагаешь, раскололся, за каким Трехрогим великаном они до самого конца занимались со мной так усердно?

— Дедушка говорил то же самое, — опустив голову, вздохнула Птица.

— Но в Совете его доводы сочли смехотворными.

— Дедушка пытался убедить Совет! Кто ж виноват, что все так получилось.

— Кто-то виноват! — сверкнул глазами воин. — И я дорого дал бы за то, чтобы он за это ответил!

— Если тебе это будет интересно знать, дедушка в прошлом году вновь ходатайствовал о проведении повторного расследования, но ему опять отказали.

— Все равно спасибо ему, — печально улыбнулся Ветерок. — Более светлого человека, чем Петр Акимович, я не встречал.

— Что же до нашего пребывания на планете, — видя, что Ураган почти успокоился, царевна решила вернуться к оставленной теме, — то оно необходимо, хотя бы для того, чтобы помешать агентам Альянса подготовить вторжение.

Ветерок в ответ только скептически фыркнул:

— И ты веришь в этот бред? Ты только пойми, — теперь в его голосе звучала почти мольба, — змееносцы давно уже здесь! Они помогают князю Ниаку управлять страной, поставляют средства на содержание наемной армии и ждут сигнала! Потому ваш Град и для князя, и для его советников — постылое бельмо в глазу! Вы здесь всего полгода, а последствия не замедлили сказаться!

Он указал на Обглодыша, которого Камень уже освободил из его нежданного укрытия. Мальчишка не только чувствовал себя для своего состояния превосходно, но и шумно выражал восторги по поводу битвы, которую он неизвестно каким образом, но наблюдал от первого до последнего мгновения.

— А ты тоже неплохо сражаешься, особенно для такого замшелого старикана, — заявил он Камню, когда устал вполне заслуженно превозносить подвиги Ветерка. Могучий Утес предпочел оставить это замечание без внимания.

Ветерок потрепал мальчишку по щеке, точно старого знакомого:

— Ну что, приятель, похоже, тебе на этот раз удалось осуществить задуманное?

— Скрижаль должна находиться в храме! — убежденно ответил Обглодыш.

Ветерок кивнул головой, потом повернулся к царевне, предостерегающе подняв указательный палец:

— Советую прислушаться к его словам, и сделать это как можно скорее!

Царевна кивнула.

— Хочешь взглянуть? — примирительно предложила она.

Она вытащила из сумки скрижаль, и они с Ураганом углубились в созерцание. Камень видел, что незримые нити, так безжалостно оборванные необдуманными словами и взаимными упреками, вновь протянулись от воина к девушке и обратно. Почти вещественными и зримыми сделались дни, которые они прежде проводили вместе, дни счастливые и безоблачные, наполненные прогулками в тенистых садах, беседами, спорами с общими друзьями.

— Эх, жалко, Глеб так припозднился! — мечтательно протянул Ветерок, бережно проводя пальцами по каменным строкам. — Может быть, созерцание чуда Великого Се поубавило бы в нем скептицизма!

— Глеба переубедить невозможно! — усмехнулась царевна.

— Ну, а тебя?

— Я всего лишь царевна Сольсурана, — уклончиво ответила она. — Имею ли я право сомневаться в могуществе Великого Се?

Она ненадолго обратилась мыслями к недавнему прошлому, и по ее телу пробежала предательская дрожь.

— Не понимаю, что со мной произошло, — проговорила она, зябко поводя плечами. — Я же чуть не убила их! Когда княжич решил меня поцеловать, я почувствовала, как что-то входит в меня, наделяя какой-то неведомой, но совершенно чудовищной силой! Мне захотелось ударить его и того, с изуродованным лицом… и они почувствовали этот удар…

— Они это заслужили! Я бы и сам их прикончил, если бы не опасался за твою безопасность!

Молодой Ураган незаметно подмигнул Камню, а затем вновь заключил свою нареченную в объятья.

Обглодыш смотрел на них с явным любопытством, что-то прикидывая в своем детском умишке и делая какие-то выводы. Могучий Утес посоветовал ему найти другой объект для наблюдения и, дабы не стеснять молодых, спустился с террасы. Он подобрал и отчистил от крови оставшееся на поле брани оружие наемников, попытался вытащить из земли меч Урагана, это дело оказалось малоуспешным, затем отправился проведать зенебоков. Животные чувствовали себя хорошо, Крапчатый и Белый обменивались впечатлениями о битве и обсуждали хозяев, Чубарый восторженно их слушал, то и дело кивая мохнатой головой.

Когда Камень вернулся, царевна сняла с Урагана травяную рубаху и с нежным упоением осматривала и врачевала следы недавнего боя. Следов было немного, и относиться к ним серьезно могла разве только женщина, истосковавшаяся в разлуке с любимым.

Не без восхищения разглядывая поджарое, мускулистое, прекрасно сложенное тело Молодого Урагана, Камень еще раз смог убедиться, что пять колец доблести воин получил не зря. Рубцы и шрамы, оставленные мечами и топорами врагов рода Ураганов, причудливо сочетались на упругой, загорелой коже со странными отметинами, которые, Камень это знал, оставляет только оружие Вестников. Наиболее сильное впечатление на Могучего Утеса произвели жуткие продолговатые отметины, напоминающие следы от звериных когтей, но только более глубокие и странно изогнутые. Будто вещий зверь, наделенный разумом и владеющий древней магией, пытался начертить когтями на теле воина какие-то знаки. Не та ли это «добрая память», о которой упоминала царевна?

Поскольку свои раны Камень уже давно осмотрел и нашел совершенно не заслуживающими внимания царевны, он занялся приготовлением завтрака. Не без удовлетворения отмечая, что отведать свежей табурлычины выпало отнюдь не наемникам, он негромко напевал одну из любимых песен своего рода о том, как, повинуясь воле Великого Се, от вершины Могучего утеса откололся камень, превратившийся в человека. В последние годы его все больше занимало содержавшееся в песне пророчество о судьбе последнего в роду:

«От камня родившийся, в камень вернется,

Лишь сила иссякнет и род оборвется».

В какой-то момент Могучий Утес заметил, что у него появились слушатели. Царевна и Ветерок, прервав свои дела, стояли неподалеку с видом охотников, которые опасаются неловким движением или громким вздохом спугнуть редкую, желанную дичь. Камень ничуть не удивился. Во время недавнего путешествия дочь царя Афру показала себя любительницей старых сольсуранских песен, да и молодой Ураган всегда был не прочь послушать старика.

— Ты обратила внимание? — на языке вестников прошептал Ветерок на ушко возлюбленной. — Тонический стих, двенадцатисложник, вычисляется по формуле 4.2.4, в строфе два стиха.

«Странные вещи иногда говорят вестники, — подумал Камень. — И придет же такое в голову — слоги в песнях считать! Да если бы знатоки предания и песнетворцы занимались подобной ерундой, то разве сумели бы они сохранить в веках мудрость Великого Се, разве донесли бы историю Сольсуранских народов до далеких потомков?» Впрочем, дочери царя Афру и ее жениху он готов был простить и не такое чудачество.

Девушка глянула на возлюбленного с удивлением, смешанным с восхищением:

— Ты хочешь сказать… — начала она.

— Что продолжаю заниматься научной деятельностью, разрабатывая гипотезу, которая, как все полагают, никогда не выдвигалась, — невесело усмехнулся Ветерок. — За время моего пребывания здесь я накопил достаточно свежего материала, подтверждающего ее состоятельность, что бы там ни говорили Глеб и другие чистоплюи, не желающие мараться, вступая в общение с «подлым предателем» и «сумасшедшим психом».

— А как же роды Огня, Козергов, Косуляк, Могучего Утеса, наконец?! — в глазах девушки загорелся интерес. — Если следовать твоей логике, то силлабический стих народа Огня и Могучего Утеса должен строиться по формуле 1+11 и 2+10, а у Козергов и Косуляк 10+2 и 11+1, а это, знаешь ли, выглядит не очень правдоподобно!

— В этих родах нет песен, сложенных силлабическим стихом! — с видом некоего превосходства отозвался Ветерок. — Попробуй записать еще что-нибудь от нашего друга Могучего Утеса, сама убедишься! Более того, у Косуляк песенная строфа состоит из двенадцати неповторяющихся строк, очень прихотливых и изысканных, как сами косуляки.

— Но я исследовала храмовые свитки! — воскликнула девушка. — Ни одна из предложенных тобой комбинаций не подходит!

— В Предании говорится, что потаенная часть, известная прежде хранителям, была отдана Сольсуранским родам, — возразил ей Ветерок, — а среди жителей травяного леса храмовые знаки доступны единицам.

— Так где же тогда ты предлагаешь искать?

— Пока не знаю, — развел руками воин. — И живу надеждой, что наши «друзья» змееносцы, которые, кажется, тоже позабыли, чего от меня добивались, не разгадают эту тайну раньше.

Он принес свою седельную сумку и достал оттуда сваренный по особому рецепту, известному только в Гнезде Ветров, зенебочий сыр и фляжку отменного меда — свою лепту к трапезе.

Разговор за завтраком касался недавней битвы и, в частности, того небывалого мастерства, которое показал в поединке княжич Синеглаз.

— Из нынешних обитателей дворца мой господин — самый искусный! — не без гордости сообщил Обглодыш, еще недавно ругавший княжича на все лады. — Воин тьмы, которого князь Ниак своим черным колдовством иногда призывает во дворец, обучает его всем известным темным Духам приемам.

— Когда это князь Ниак успел поднатореть в черном колдовстве? — скептически пробурчал Камень, запивая медом попавшийся ему жилистый кусок. — Да он в былые времена кроме сборщиков податей и сундуков с серебряными кольцами ничего не замечал.

— Замечать-то он, может, и не замечал, а паутину заговора сплел отменно! — задумчиво бросил Ветерок, отламывая лепешку (рассаженная Синеглазом губа мешала ему спокойно кусать).

Задуматься в самом деле стоило. Слова мальчишки насчет воина тьмы отчасти подтверждали предположение Ветерка о том, что таинственный темный Альянс из надзвездных краев давно раскинул свою паутину на сольсуранской земле, ибо кто еще, кроме поклонников темных духов, решился бы обратить оружие против вестников Великого Се.

Царевна поняла мысль возлюбленного:

— Я постараюсь довести до сведения людей из Совета, что о нынешних правителях Сольсурана мы знаем меньше, чем стоит знать, — пообещала она.

Ветерок взял еще один кусок мяса и повернулся к Обглодышу:

— Скажи, а ты видел этого посланника тьмы, который учил твоего господина?

— Только издали, — покачал головой тот. — Он всегда приходил под покровом ночи и кутался в плащ, сотканный из полночных теней. Но я слышал боевые возгласы и звон оружия, а с утра в зале, в которой они упражнялись, находил обломки травяных копий, куски сбитой штукатурки и видел вмятины, которые их ноги оставляли на стенах залы и каменных плитах пола.

— Вмятины? — переспросил Ветерок.

— На полу и стенах, — уточнил Обглодыш.

— Школа Кошки? — вопросительно глянула на воина царевна.

— Скорей одно из современных направлений боевых искусств, — нахмурив брови, ответил он, — возможно, флай с элементами ниндзюцу. Эта система сейчас популярна у змееносцев. Синеглаз, во всяком случае, показывал что-то в этом роде.

Обглодыш смотрел на Ветерка как завороженный, пытаясь не упустить ни единого слова. Ураган перехватил взгляд мальчугана, и озабоченность на его лице сменила ободряющая улыбка.

— Как ты намереваешься с ним поступить? — поинтересовался он у нареченной.

— Ему нужен врач, — рассеянно ответила девушка, нарезая мясо для своего подопечного на мелкие кусочки, чтоб легче жевалось. Аппетит, с которым мальчишка поглощал еду, показался Камню хорошим знаком.

— А потом?

— Останется в Граде.

— И Глеб станет его препарировать! — с легкой издевкой проговорил Ветерок.

Обглодыш заерзал на своем месте. Что такое «препарировать», он явно не знал, но слово, заимствованное из языка вестников, звучало зловеще.

Царевна нахмурилась:

— У тебя что, есть какие-то другие варианты?

— Я могу отвезти его в Гнездо Ветров.

Это предложение прозвучало так неожиданно, что Обглодыш, как раз разинувший пошире рот для новой порции табурлычины, так и застыл, забыв его закрыть.

— Это что, туда, где живут воины Урагана? — восторженно переспросил он.

Ветерок заговорщицки подмигнул Камню. Тот понимающе кивнул: на месте мальчишки он выбрал бы то же самое.

— Учтите! Он сейчас вне закона! — возвысила голос царевна, явно обеспокоенная легкомыслием мужчин.

— Это князь Ниак, что ли, здесь закон? — насмешливо хмыкнул Обглодыш.

— Из Гнезда Ветров выдачи нет! — подлил масла в огонь Ветерок.

— Но, послушай, — попыталась убедить беглеца царевна, — в нашем Граде много чудес, там живут вестники Великого Се.

— Вестники боятся даже лишний раз встретиться с моим хозяином, — резонно пояснил Обглодыш. — А Ураганы его солдатам уже один раз задницу надрали и еще надерут!

***

Уже владыка Дневного света поднялся над горами и засиял в полную силу, уже путники закончили не самый ранний завтрак, когда в небе над травяным лесом сначала едва различимой точкой, потом огромной серебряной птицей наконец показалась винтокрылая колесница вестников Великого Се.

По мере ее приближения лицо молодого Урагана делалось все более скучным и угрюмым. Предстоящей встречи он хотел бы избежать, и только тревога за царевну и Обглодыша не позволяла ему их сейчас оставить. Когда колесница приблизилась настолько, что стали различимы сидящие внутри люди, он в последний раз поцеловал царевну.

— Мне пора, — сказал он почти виновато.

— Когда я тебя снова увижу? — потянулась к нему девушка.

— Когда сама захочешь, — без тени улыбки отозвался Ветерок. — Дети Урагана будут рады принять в своем доме сольсуранскую царевну. Что же до меня, то за три недели до праздника Первых побегов я, как и обещал, приеду забрать мальчугана.

Он, кажется, хотел сказать еще что-то, но промолчал. Спустился с террасы и, без особого усилия выдернув из земли свой меч, стал собираться в дорогу. Царевна проводила его долгим, томительным взглядом, а затем подошла к краю террасы, чтобы встретить своих друзей.

Вестников оказалось трое: двое мужчин и молодая девушка. Все были не на шутку встревожены и держали оружие наготове.

Камень, еще во времена царя Афру видевший вестников, привык не удивляться их нездешним лицам и необычным облачениям. Также не вызывала в нем смущения странная привычка их женщин одеваться неотличимо от мужчин. Однако то ли он за двадцать лет отвык от общения с божественными посланцами, то ли нынешние вестники и в самом деле отличались от тех, которых он видел тогда, но они показались Могучему Утесу еще более изысканными и утонченными, и еще менее приспособленными к жизни в опасном мире под небом Великого Се. Они казались сонмом дивных видений, заблудившихся в двух шагах от страны снов.

Особенно это касалось младшего из мужчин. Стройный и гибкий, точно молодой стебель травы, обладавший пушистой копной рыжих кудрей, он смотрел на мир широко распахнутыми, слегка удивленными глазами, на его пухлых губах почти постоянно играла улыбка, а удлиненные пальцы ухоженных рук, явно никогда не державших ни мотыги, ни меча, постоянно двигались, словно перебирая невидимые струны.

Его товарищ выглядел серьезнее. Он имел высокий залысый лоб, острые, разлетающиеся к вискам брови и чуть вздернутый нос над короткой верхней губой, придававший его облику недовольный и слегка надменный вид. Но, хотя в руках он держал изрыгающее разящий свет оружие надзвездных краев, и держал довольно умело, Камень ясно видел, что это средство скорее устрашения, нежели убийства.

Что же до девушки, то она была прекрасна. Высокая, русоволосая, голубоглазая, обладающая великолепной статью, она соответствовала самому придирчивому сольсуранскому канону красоты, но при этом была похожа на царевну почти как сестра, впрочем, в людях чужой земли всегда сходство замечаешь раньше различий. Было в ее облике еще что-то неуловимо знакомое, даже родное, но что, Камень так и не смог понять. Во всяком случае, пытаясь сравнить между собою двух красавиц, Могучий Утес основательно зашел в тупик. Сделать здесь выбор мог только человек, зрящий не глазами, а сердцем, такой, как Ветерок.

Русоволосая красавица первая соскочила с колесницы, чтобы заключить в объятья подругу, пережившую за эту беспокойную ночь столько волнений.

— Ты цела? — встревоженно спрашивала она. — С тобой все в порядке? Чья это кровь?

— Успокойся, Лика, — поцеловала ее в щеку царевна, — на этот раз все обошлось.

Вслед за ней на террасу сошел и кудрявый. Его миловидное лицо светилось улыбкой.

— Ты представляешь, Лариса! — называя царевну, вероятно, ее надзвездным именем, обратился он к ней на языке вестников. — Мы все-таки нашли его!

— Кого?

— Сфинкса! Хранителя секрета асуров! Он такой же, как египетский и марсианский, только голова повернута в сторону Гарайи…

— Она понимает, что из-за тебя, Вадик, — строго глянула на него Лика, — мы едва не застряли у детей Травы до сегодняшнего вечера!

В это время к ним подошел второй мужчина. Единственный из всех прибывших, он задержался на краю обрыва, дабы осмотреть место побоища.

— Что здесь произошло? — сухо поинтересовался он.

Царевна поспешила удовлетворить его любопытство. Все трое вестников слушали ее со всем возможным вниманием: черноволосый хмурил острые брови, Вадик перестал перебирать струны, Лика временами тихонько ойкала и извечным женским жестом взметывала точеные руки к бледнеющим щекам. Когда царевна упомянула Синеглаза, черноволосый кивнул с таким видом, точно услышал то, что хотел.

— Ты поняла, Анжела? — с видом надменного превосходства повернулся он к Лике. — Что я говорил? Княжич в очередной раз доказал, что он, прежде всего, сын своего отца и ни на какое благородство не способен.

— А кто здесь говорит о благородстве? — вспыхнула русоволосая красавица. — Тогда на охоте Синеглаз просто ловко обездвижил пытавшегося меня убить Горного кота Роу-Су, а я вежливо поблагодарила его. Я же не виновата, Глеб, что лучевое оружие, как и передатчики, у нас на станции, по всей видимости, существует только для украшения интерьера!

— Эт`точно, — поддержал ее Вадик. — Вим заряжает аккумуляторы по какой-то своей никому не ведомой системе! Мне уже дважды из-за него приходилось добираться до станции на зенебоке, а до того — на своих двоих!

Остробровый Глеб замечание своего товарища пропустил мимо ушей.

— Ты дала княжичу повод! — ревниво глядя на Лику, проговорил он. — И вот результат!

— Идея наладить с местной властью дружественные контакты, помнится, принадлежала не мне, — прикрывшись щитом из голубого льда, парировала девушка. — Может, стоило, как предлагал как-то Эжен, просто сбросить на дворец термическую бомбу?!

Хотя Камень знал, что «бомбами» вестники называли оружие надзвездных краев, по сокрушительности лишь немногим уступавшее молниям Великого Се, сама идея показалась ему не лишенной здравого смысла. Уж больно много в древнем жилище владык развелось в последнее время всякой дряни. Впрочем, красавица заговорила об этом лишь для того, чтобы уколоть Глеба, неприятно задевшего ее. Хотя она держалась преувеличенно спокойно, трепещущие ноздри и часто вздымавшаяся грудь красноречиво говорили о том, что сдерживаться ей стоит немалого труда.

Дабы разрядить напряжение, царевна поспешила достать скрижаль. Как и с Ураганом, средство сработало безотказно. Едва только бесценная реликвия оказалась в руках вестников-мужчин, весь их интерес к дальнейшим событиям, равно как и к назиданиям, пропал, и они полностью погрузились в восторженное созерцание.

Анжела-Лика вздохнула с явным облегчением, благодарно глянула на подругу и, не проявив к древней святыне никакого интереса, обратила все свое внимание на раненого. Судя по внушительному запасу привезенных ею лекарств и ловкости в их использовании, забота о здравии ближнего и дальнего являлась основным ремеслом красавицы. Камень не успел и глазом моргнуть, а она уже закончила осмотр, пообещала малышу поставить его в скорейшем времени на ноги и не без помощи царевны и Могучего Утеса устроила его в недрах колесницы.

В это время на террасе появился Ветерок.

Сначала вестники, поглощенные любованием на скрижаль, не обратили на него внимания: полуобнаженный, поджарый и мускулистый, с распущенной гривой, спускающейся ниже лопаток, украшенный после схватки несколькими живописными ссадинами, для них он был неотличим от сольсуранцев. Только Лика, то ли более зоркая, то ли лучше знавшая Урагана, едва завидев его, недоверчиво поджала губы, нахмурилась и чуть приобняла за плечи царевну, словно испугалась, что он ее сейчас заберет.

— Доброе утро, Лика! — дружески приветствовал ее Ветерок. — Отлично выглядишь! Здешний климат тебе явно на пользу.

Лика в ответ кивнула ему, но пальцы разжимать и не подумала.

В это время и черноволосый Глеб пригляделся повнимательнее, и его заостренные брови поползли куда-то наверх.

— Что делает здесь этот… этот?.. — Он сделал неопределенное движение руками, будто хотел подобрать нужное слово, но так и не смог.

— Ты хотел сказать, этот предатель? — вкладывая в последнее слово всю свою горечь и боль, подсказал ему Ветерок. — Не трудись, Глеб, твое отношение ко мне я давно знаю и оправдываться не собираюсь. А что касается моего присутствия, то я здесь пытаюсь прикрыть ваше, — он сделал выразительную паузу, — седалище, пока вы вместе с Советом хлопаете ушами!

Он подобрал с земли травяную рубаху, затем повернулся к царевне:

— Пожалуйста, объясни своим «друзьям», — последние два слова он произнес иронично насмешливо, — чтобы они не затягивали с передачей скрижали в храм. Если князь Ниак решит, что вам удалось отыскать потаенную часть предания, а он так и решит, коли вы не поторопитесь, он начнет действовать. И в таком случае последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми!

Он крепко пожал на прощание руку Камню, еще раз кивнул Лике и направился к тропе. Уже начав спуск, он обернулся.

— За три недели до праздника Первых побегов, — напомнил он.

***

— О чем это он тут говорил? — взлохматил свою копну рыжеволосый Вадик, проводив Урагана недоуменным взглядом.

— Скрижаль необходимо отвезти в храм, — пояснила царевна. — И чем скорее, тем лучше.

— Ну вот еще! Так мы его и послушаем! — Вадик надул пухлые губы и сделался похож на обиженного ребенка. — Он хочет, чтобы князь Ниак опять ее забрал? Для скрижали самое безопасное место — это наша станция. А для нас, — он с довольным видом обнял реликвию, — это уникальная возможность без излишних помех ее изучить!

— Я вообще не понимаю, как ты могла показать этому типу скрижаль! — поддержал его Глеб (Камень вспомнил, что именно к нему относилось это неприятное слово: «препарировать»).

— А что в этом недопустимого? — с вызовом бросила царевна. — Синеглаз также знает о ее местонахождении!

— Синеглаз всего лишь сын варварского царька. А этот… — Глеб опять не сумел подобрать нужное слово. — Никто не даст гарантии, что он до сих пор не работает на Альянс!

— Не смей так говорить! Глеб! — воскликнула царевна, высвобождаясь из рук Лики. — Его вина так и не была доказана!

— Отсутствие прямых улик еще не является доказательством невиновности, — надменно вздернул короткую губу Глеб.

— А что является? Необходимость свалить на кого-нибудь ответственность? «Он сделал это потому, что других подозреваемых мы не можем найти!» А почему это он, а не кто-то другой?

— Потому, что именно он был в это время в плену! — безжалостно отрезал Глеб. — Ты сама не исключала возможность того, что он выдал эти сведения в состоянии болевого синдрома или под воздействием психотропных средств!

Лика за его спиной сделала досадливую гримасу. Вадик расстроено покачал головой.

— Возможности я не исключала, но никогда не считала, что все происходило именно так!

— А, ну как я мог забыть, — издевательски рассмеялся Глеб, — если верить нашему «герою», то змееносцам нужны были не планы командования, а его «великие разработки» относительно поисков потаенной части предания!

— Почему бы и нет! — в голосе девушки звучала убежденность в своей правоте. Похоже, нынешняя встреча пробудила в ней решимость с новой силой отстаивать справедливость и бороться за свою любовь. — Всем известно, что руководство Альянса, так же как, впрочем, и многие из наших ученых, одержимо идеей найти Молнии Великого Се. И у них есть возможность пустить в разработку любую теорию.

— Даже ту, которой в помине не существовало? — снисходительно поинтересовался Вадик. — Ты, конечно, извини, но после плена у него явно не все в порядке было с рассудком.

— Гипотеза — не миф, и она ничем не хуже твоих выкладок об асурах и космических миграциях допотопных времен! — парировала царевна. — Она и сейчас у него в работе! А мы, если и дальше станем делать из человека преступника на основании недостоверных данных или даже признания, сделанного под пыткой, дойдем до Томазо Торквемады и Третьего рейха!

— Какой пафос! — Глеб иронично захлопал в ладоши. — Стоит ли удивляться. Когда женщина влюблена, — он вновь многозначительно глянул на Лику, — она готова все что угодно понять, простить и объяснить. Но послушай, Птица, ты только глянь на него! Как ты можешь с ним общаться? Он же совсем опустился! Настоящий дикарь на вонючей скотинке. Только насекомых от такого хватать!

— Если бы не этот дикарь, — отрезала царевна, — скрижаль находилась бы сейчас совсем в другом месте. Да и я тоже!

Хотя царевна и ее друзья настоятельно рекомендовали Камню укрыться от мести Синеглаза в граде вестников, Могучий Утес предпочел совету не внять. Общаться с надменным Глебом ему не очень-то хотелось. Если он позволял себе так задаваться не только перед Ураганом, изгнанником в их краю, но и перед обеими надзвездными девами, можно было себе представить, какой прием он окажет ему, простому сольсуранцу. Даже если забыть слова о дикаре.

Впрочем, у Могучего Утеса хватило такта придержать свое мнение о вестниках при себе и объяснить свой отказ вполне правдоподобно и никого не обижая:

— Да на кой я этому Синеглазу сдался?! Мальчишку он так и не увидел, ну, а потасовка в травяном лесу — обычное дело. Да и с Крапчатым что делать, как я его брошу?! В вашей-то колеснице он точно не поместится!

— Тогда приезжай вместе с Ветерком перед праздником Первых Побегов, — предложила царевна, которая, похоже, прекрасно поняла истинные причины. — Посмотришь наш Град, раны старые подлечишь, отдохнешь. Крапчатый в теплом стойле постоит.

Такое приглашение, поддержанное Глебом и другими вестниками, Камень счел возможным с благодарностью принять, тем более что царевна попросила его позаботиться пока о Чубаром и привести зенебока в Град.

И вот теперь, привычно измеряя расстояние днями пути, Камень готовился к предстоящей встрече, гадая, что же его ждет. Нынешние посланцы, может, и не такие дружелюбные и приятные, как прежние, в чем-то оказались мудрей. Не пожелав делить хлеб и кров с убийцей своих сородичей, они поставили свой град подальше от столицы в самом сердце травяных лесов на берегу реки Фиолетовой. Интересно, что там поделывают прекрасная царевна и ее светловолосая подруга, как поживает Обглодыш и где до времени сокрыта скрижаль?

========== Град Вестников ==========

Камень спал чутким сном человека, привыкшего жить в ожидании опасности. Ему снилась битва. Он отчаянно рубил и рубил кого-то: то ли дикарей из гнилых болот, то ли других врагов — лиц нельзя было разобрать. Смертельная усталость тяжкими оковами сжимала тело, но отступить Камень не мог, так как рядом стояли люди, за которых стоило умереть…

Могучий Утес проснулся от присутствия чужаков. Солнце еще не взошло, было то томительное время безвластия между светом и тьмой. Камень приоткрыл глаза. Пробираясь под уступом, к нему подкрадывался какой-то незнакомец, к скале прижимались еще четверо. В намерениях этих людей сомневаться не приходилось: честные люди не стремятся под защиту Владычицы Теней!

Камень лежал неподвижно, из-под прикрытых век наблюдая за происходящим. Пальцы сжимали костяную рукоять ножа. Нападавший приблизился вплотную. Камень не мог различить его лица, однако видел занесенный над своей головой топор… Убийца не закончил замах. Неуловимым движением воин царя Афру метнул нож точно в горло разбойника. Тот упал навзничь.

Не дожидаясь, пока остальные опомнятся, Камень вскочил на ноги, выхватывая меч. Разбойники спешно атаковали его, поминая Великого Се и темных духов и обещая Камню на завтрак его собственные потроха. Могучий Утес ловко отбивал удары, делал ответные выпады, прощупывая слабые места нападавших и не покидая выгодную позицию под защитой скалы. Разбойники не ожидали встретить в этом немолодом, бедно одетом человеке такого опасного противника. Думали — крестьянин, возвращающийся с ярмарки, оказалось — матерый воин.

Все четверо выглядели как коренные сольсуранцы — длинноволосые, ширококостные, светлоглазые. Но каждый нес на лице отпечаток своего жестокого ремесла: один когда-то заполучил шрам через весь лоб и расплющенный нос в придачу, другой где-то потерял оба уха, третий — один глаз. Четвертый пока не был изувечен, но оскал имел уже звериный, оскал хищника, ведающего только одну правду: нападешь первым — будешь сыт. Камень же знал иную правду: кто не нарушил законов людских, покрыв свой род позором, того охраняют бессмертные боги.

Поначалу все складывалось более чем удачно. Камень распорол Карнаухому бок и, не теряя времени даром, отвесил Меченому замечательного тумака как раз по перебитому носу. Но, пока Карнаухий со стоном пытался зажать рану, а Меченый угрюмо отирал кровавые сопли, на выручку их товарищам подоспели еще двое разбойников, вооруженные длинными, тугими луками. Две стрелы отскочили от скалы, третью Камень отбил мечом. «Плохо дело! — подумал Камень. — Так еще, чего доброго, убьют».

Но Великий Се и в этот раз хранил Могучего Утеса. Стрелки не успели в третий раз перезарядить свои луки, когда бедро одного неожиданно пробила метко пущенная сулица, а на голову другого обрушился меч. Этот клинок, украшенный мастерски выгравированным изображением Духа Ветра, Камень, конечно, узнал. Не забыл и руку, которая славный меч держала. Рубец, оставленный на ней клинком Синеглаза, уже побелел, и только дух Ветра по-прежнему грозно взирал на мир с мускулистого плеча, принося удачу своему потомку.

На долю Камня не выпало больше почти никакой работы, он и одного удара сделать не успел, а у подножия скалы уже лежали три охающих и стонущих тела. Остальные, увидев горькую участь товарищей, откровенно струсили. Камень почувствовал запах их страха, отвратительную вонь ничтожных существ, утративших всякий контроль над своими телами. Разбойники побросали оружие и пустились наутек так резво, словно каждого из них кусали за пятки темные духи, и вскоре лишь горное эхо издали доносило частую дробь торопливых шагов.

Ветерок не стал их преследовать. Он легко соскочил со своего зенебока и приблизился к Камню:

— Прости, что помешал тебе, Могучий Утес.

— Да благословит Великий Се твои пути, Молодой Ураган, и продлит твои годы! — отозвался Камень. — Вот уже второй раз ты приходишь мне на помощь, и вновь твое появление иначе чем желанным назвать нельзя! Я в долгу перед тобой!

— Для меня честь сражаться бок о бок с таким прославленным воином! — с достоинством поклонился Ветерок.

Камень ответил на приветствие как подобает, а затем продолжил уже другим тоном:

— Как ты так удачно нашел меня? Мы, помнится, не договаривались о встрече.

— Позавчера вечером в придорожной корчме я случайно услышал разговор, который вели предводитель разбойников и некий незнакомец, закутанный в плащ с капюшоном, из-под которого блестел пластинчатый доспех княжеской стражи. Речь шла о выполнении некоей грязной работы. Наниматель подробно описывал твои приметы и в качестве платы предлагал твой же меч!

— Ну что ж, — усмехнулся Камень, — в работе они проявляли усердие, а вместо одного меча за нее получили целых два! Не в первый раз со мной такое случается и хочется надеяться — не последний. Будет на то воля Великого Се, задержусь в Граде вестников дольше, чем намеревался. А нет, так пережду опалу у вас в Гнезде Ветров.

— Для моих родичей будет великой честью снова принять в своем доме воина царя Афру, дважды спасшего жизнь сольсуранской царевны, — церемонно поклонился Ветерок.

Они честно разделили оружие разбойников и двинулись в путь.

Начинающийся день не обещал быть ясным. Облака совсем сокрыли Владыку Дневного света, над верхушками травяного леса повисла белая паутина тумана. Туман сбивался в клубки, окутывал волнистыми накидками плечи всадников, прял бесконечные молочно-белые кудели. Мешки облаков все раздувались и раздувались. Наконец, они лопнули, и из них посыпался мелкий, холодный дождь.

Камень поплотнее закутался в плащ — старые раны и усталые кости не любили сырости. Ветерок, не обращая на непогоду никакого внимания, рассеянно наигрывал на травяной флейте мелодию свадебной песни народа Воды. Его белый зенебок уверенно отыскивал в молочном мареве дорогу через травяной лес. Вслед за ним послушно семенил Чубарый.

Дабы не тратить попусту время в пути, Камень вытащил из мешка и внимательно осмотрел доставшиеся ему два топора и меч, едва не лишившие его жизни. Несмотря на незавидное ремесло прежних владельцев, оружие это оказалось доброе и хорошо сработанное. Неплохой прибыток, если, конечно, им распорядиться с умом. Лучшую цену за подобного рода поделки Камню обычно давал Дикий Кот. Но Имарн находился слишком далеко, да и когда теперь при сложившихся обстоятельствах удастся в него попасть. Камень решил поделиться своими размышлениями с Ветерком, может, присоветует еще кого.

— Духи гор к тебе благосклонны, друг Утес! — улыбнулся молодой воин. — Насколько мне известно, Дикий Кот как раз собирался посетить надзвездный град. Работа оружейников Сольсурана — это его слабость, и, думаю, он с удовольствием купит у тебя все, что ты захочешь!

— Храни тебя Великий Се за хорошие вести! — обрадовался Камень. — К добру мне нежданный прибыток. Понимаешь, зенебока хочу еще одного купить! Крапчатый устает, а мне случается всю зиму возить на нем через травяной лес и горы туши табурлыков, козергов, горных котов Роу-су. А они страсть какие тяжелые!

Словно все поняв, Крапчатый повернул рогатую голову и подозрительно посмотрел на хозяина всеми тремя парами глаз. Ветерок рассмеялся.

— Не бойся, старый дурень, — Камень легонько ткнул зенебока палочкой между рогов. — Куда я без тебя денусь!

— Давно у тебя этот зенебок? — заинтересовался Ветерок. — Мой приемный отец, великий вождь Буран, утверждает, что ты на нем сражался еще при Фиолетовой.

— Великий Се с твоим отцом! — рассмеялся Камень. — Зенебоки столько не живут! Да и не уцелел бы он в том кровавом месиве, где даже валуны крошились и плавился от летящих искр песок. Мы тогда такого страху нагнали на этих пожирателей черепах и лягушек, что они лет пятнадцать после того и носа не казали из своих гнилых болот! Да что я тебе рассказываю! — оборвал старый воин сам себя. — Ты, молодой Ураган, наверняка слышал об этой славной битве. Твой отец Буран тоже был там. Тогда, понятное дело, он еще не стал вождем. Ураганов вел его отец Суховей, великий воин. Да… Если бы Ураганы не пробились на выручку царю, плохо бы пришлось ему и нам, которые стояли рядом. К тому времени, чай, все братья мои полегли: Обрыва, я видел, на копья подняли, Обвала зарубили кривым мечом, а Валун сгинул где-то в общей свалке. Его тело только на следующий день нашли… Жаль, не довелось им увидеть, как варраров топили в реке. После победы наградил царь Афру Ураганов кольцами доблести, лучшую часть добычи отдал и присудил земли, на которые Табурлыки претендовали. Они-то, Табурлыки, так долго собирались, что только к самому концу битвы и подошли.

— Нынешние властители считают, что та старая оплошность не стоила кары, — с презрительной усмешкой заметил Ураган, — тем более, что она искуплена исправной службой в войске нынешнего властелина.

— Это уж точно, — покачал полуседой головой Могучий Утес. — Ягодник-то Табурлык у князя Ниака в дюжинные выбился! Не больно это ему, правда, помогло, когда ты рубил, точно траву, его дюжину, а твои братья громили его соплеменников, осмелившихся на волю царя Афру посягнуть. Славный пример для всех отчаявшихся и малодушных!

— В разгроме Ягодниковой Дюжины, помнится, участвовал не я один, — улыбнулся Могучему Утесу Ветерок. — А что до примера, то славный-то он, конечно, славный, однако радоваться тут особо нечему. Князь пошлет новое войско, а если надо и всю свою армию, и рано или поздно мои сородичи или покорятся ему, или погибнут!

— На все воля Великого Се, — вздохнул Камень. — Но разве нет никакого выхода?

— Выход есть, и он очень прост. Если бы все народы объединились и выступили против князя, это была бы совсем другая война!

— Увы! — Камень покачал головой. — После гибели царя Афру племенной союз распался, словно никогда не существовал.

— Не то слово! — сверкнул глазами Ветерок. — Старейшины предпочитают проводить время в распрях и раздорах, растрачивая силы родов и племен на бесполезные усобицы, а княжеские люди вовсю хозяйничают на их землях!

— Может быть, Бурану следует кинуть клич и созвать большой совет?

— Уже собирали. Однако толку от него, кроме пустых разговоров, получилось чуть. Я уже не беру в расчет Табурлыков. Те просто не явились, но они враждуют с Ураганами со времен Великого Се. Их нынешний вождь, Рваное Ухо, кажется, и княжьих людей на свои земли пустил только затем, чтобы нам досадить!

— Но ведь есть и другие народы.

— Пока с нами безоговорочно идут Зенебоки, Козерги и Косуляки, а это, согласись, не самые влиятельные и многочисленные роды. С детьми Травы и людьми Дождя я только что закончил переговоры, но они пока колеблются. Народы Огня и Воды каждые в отдельности готовы к нам присоединиться, но под одно знамя встать пока не готовы, слишком много накопилось обид и недоразумений с обеих сторон. Ну, а что касается народа Земли… — он ненадолго замолчал, досадливо нахмурившись, затем тряхнул светлыми волосами и честно признался: — В этом, конечно, немалая доля моей вины, но есть такие вещи, — он выразительно глянул на Камня, — жертвовать которыми нельзя даже ради всех сокровищ мира!

Камень согласился с ним. Вежливо намекнув Крапчатому, чтобы шел поживее, Могучий Утес обвел взором расстилавшийся перед ним многоцветный простор травяного леса. Туман мало-помалу рассеивался, дождь прекратился. Из своих нор выбиралась разнообразная живность. Из-под зенебочьих ног то и дело выпрыгивали длинноухие рыжевато-бурые кролики капату и маленькие, грациозные косуляки: миниатюрные копытные обожали пастись на прогалках, оставляемых в травяном лесу зенебоками.

Эти же места, только по другим причинам, давно облюбовал и один из немногих хищников травяного леса — карликовый мурлакотам. Между стеблями травы мелькнул полосатый серовато-зеленый бок и украшенный кисточкой хвост, затем чуткие треугольные уши услышали еле уловимый шорох, а бархатисто-карие глаза приметили добычу. Пружинистый прыжок, предсмертный стон, и можно спокойно тащить в логово добычу. У молодой косуляки сегодня выдался не самый лучший день.

Вот так же, как беззащитных косуляк, князь Ниак намеревается передушить один за одним все сольсуранские народы.

— С Земляными Людьми я мог бы переговорить, — задумчиво протянул Камень. — Они — младшая ветвь Могучего Утеса и, стало быть, родня. Хотя тут вряд ли какой толк выйдет. Дол очень обидчив, к тому же слишком любит и балует дочь. Среди старейшин народа Огня у меня тоже имеются и родственники, и хорошие друзья. Но одно дело приглашать на чарку таме, а совсем другое — звать на войну.

Он ненадолго замолчал, а затем добавил проникновенно:

— Вот если бы вестники выступили против князя на стороне сольсуранских народов, думаю, уговаривать никого бы не пришлось! Даже Земляные люди прискакали бы, даже Табурлыки на брюхе бы приползли!

Камень даже зажмурился, мысленно представив эту великолепную картину. Однако, глянув на молодого Урагана, встретил лишь полный тягостных раздумий взгляд.

— Неужели ты думаешь, мои братья и отец не говорили со мной об этом, еще только когда Огненная колесница вестников приземлилась в травяном лесу? Я даже забыл гордость и обиды, попытался, прибегнув к посредничеству Дикого Кота, переговорить с Глебом. Но ты же видел его. Он скорее позволит князю Ниаку залить кровью Сольсуран, нежели нарушит эти пресловутые Соглашения, не понимая, что за всем происходящим в Сольсуране стоит все тот же Альянс.

— Ты имеешь в виду тех поклонников темных духов, которые даже в надзвездном краю решаются воевать с Вестниками Великого Се? — решил блеснуть своей осведомленностью Могучий Утес.

— Можно сказать и так, — недобро усмехнулся Ветерок. — Побывав раз у них в плену, я могу сказать, что тьмы там хватает! И, если они сумеют разгадать тайну молний, тьма заполнит и надзвездный, и подзвездный мир.

— Сохрани духи предков от подобной беды! — Камень сделал оградительный знак.

— Поэтому я и говорю, что народы Сольсурана нуждаются в заступничестве вестников! — ответил Ветерок. — Власть князя Ниака поддерживает Альянс, снабжает его меновыми кольцами, доспехами, первоклассным оружием. Для этого не надо даже приводить в страну армаду кораблей и армию солдат. Достаточно одного-двоих знающих людей. А тут еще эта скрижаль!

— Великий Се не допустит погибели Сольсурана, как не допустил Он того, чтобы ключ от потаенных врат надолго задержался в руках поклонников тьмы! — горячо воскликнул Камень.

— Хочется в это верить, — устало провел рукой по лицу Ветерок. — Но недооценивать могущества змееносцев нам нельзя. Опыт с Синеглазом, — он указал на свежий рубец, — тому зримое подтверждение! Хуже всего то, что княжич использовал в поединке такие приемы, которые я придумал сам и решился показать только одному очень близкому человеку…

— Но ведь у нас теперь есть сольсуранская царевна! Ей по праву надлежит занять трон ее отца!

— Птица? — переспросил Ветерок, и в голосе его зазвучали нежность и грусть. — По плечу ли ей такой груз? Она, кажется, до сих пор не оправилась от потрясения после встречи с княжичем и его людьми. Хватит ли ей сил, чтобы повести за собой народы!

— Женщина на многое способна, — улыбнулся Камень. — Особенно, когда рядом с ней мужчина, готовый разделить бремя власти и ответственности.

Молодой Ураган еще больше нахмурился, но Камень упрямо продолжал:

— Если люди любят друг друга, то им не стоит разлучаться надолго, жизнь ведь так быстротечна! К тому же, будь царевна твоей супругой, ей бы не грозили преследования со стороны Синеглаза, да и у тебя бы не случилось того недоразумения с Земляными людьми!

— Ты говоришь прямо как моя мать, — невесело усмехнулся Ветерок. — Думаешь, я сам этого не понимаю.

— Царевна любит тебя! — сказал Камень проникновенно.

— Я это знаю. Но ей вряд ли придется по вкусу жизнь, которую я здесь веду. Мне же в ее мир возврата нет. Во всяком случае, пока…

— Она упоминала о твоем изгнании, — осторожно начал Камень, опасаясь каким-нибудь необдуманным словом нанести смертельную обиду. — Не мне, конечно, судить о законах надзвездных краев, но из всех известных мне людей ты меньше всего похож на преступника!

— Эта история выглядит запутанной и странной, — устало и почти виновато глянув на Могучего Утеса, сказал Ветерок. — Но, надеюсь, ты сумеешь меня понять, ибо она касается Потаенной части Предания. Еще во время учебы в университете я увлекся изучением сольсуранских песен и сказаний, рискнув предположить, что именно в них и сокрыта Потаенная часть.

Хотя некоторые коллеги, в том числе знакомый тебе Глеб, сочли мои выводы «бредом», большинство ученых отнеслись к работе с благожелательным интересом и даже сочли возможным предать ее результаты широкой огласке. У нас это называется «опубликовать». И хотя я едва ступил на порог открытия, моими поисками заинтересовались не только в дружественных мирах.

Дело в том, что в Альянсе также пытались найти ключ к Преданию и делали это весьма усердно. Я в этом сумел убедиться, когда во время войны, служа в разведке и выполняя одно непростое задание, имел неосторожность подставиться под пули и попасть в плен. Мне многое обещали в обмен на сотрудничество, но я понимал, чем это грозит не только Сольсурану, но и всему остальному миру. Они от уговоров перешли к другим средствам, но я выстоял, и они отступили. Когда же я вернулся, то узнал, что меня обвиняют в разглашении планов командования, информации, к которой я даже доступа не имел. Я все отрицал, но меня не слышали. Даже Птица. Она, похоже, до сих пор убеждена, что те сведения, о которых меня и не спрашивали, вырвали под пыткой. Такова была месть змееносцев.

Что же касалось моей работы, то она каким-то таинственным образом исчезла из всех архивов и библиотек, включая тайное хранилище Альянса. У всех же, с кем я прежде работал и у кого учился, словно сделался приступ потери памяти: никто не помнил, что таковая когда-то существовала. Почти все, пожалуй, кроме Птицы и ее деда, моего наставника, сочли меня сумасшедшим, а руководство университета к тому же постановило, что человек с такой запятнанной репутацией не имеет права продолжать работать в его стенах.

Так я оказался здесь. Моя нынешняя жизнь меня почти устраивает, я всегда мечтал о такой. Но единственное, ради чего я бы хотел вернуться в тот мир, — разыскать того, кто сделал меня изгоем и посмотреть ему в глаза.

Камень крепко пожал руку молодого воина. Последнее он ох как понимал. В его странствиях ему часто мнилось, что если бы ему когда-нибудь удалось сойтись глаза в глаза с князем Ниаком, он бы перестал видеть во сне залитый кровью тронный зал и глаза последнего из посланцев за миг до того, как он прыгнул вниз со стены царского дворца.

— Молись Великому Се, и Он тебе поможет, — проговорил он веско и серьезно. — Что же касается вас с царевной, то не мне, конечно, об этом судить, но кажется, небесный кузнец так крепко переплел цепи ваших судеб, что разъединить звенья можно, лишь оборвав обе цепи! Видел бы ты, как она на тебя смотрела во время поединка с Синеглазом, да и до того, когда ты рубил его кавуков! Неужели ты думаешь, что ее испугают трудности? Вот увидишь, она пойдет за тобой, если ты ее позовешь, ибо если и существует человек, способный сделать ее счастливой, то он сейчас едет рядом со мной.

***

Путешествие по травяному лесу даже верхом на зенебоке никогда не бывает быстрым. Крапчатый, Белый и Чубарый несколько раз менялись местами, прокладывая дорогу сквозь густые заросли твердой, как глинобитная ограда, многолетней травы. К ночи путешественники едва достигли берега Фиолетовой.

Хотя Великий Се не обделил землю Сольсурана водными потоками, Фиолетовую издревле считали матерью всех рек. Берущая начало высоко в горах, питаемая малыми потоками, вплетающимися друг в друга, точно волокна травяной рубахи, она стремительно выбегала на равнину и разливалась по ней мощным глубоким потоком, не уступая по ширине иному озеру. Покинув пределы травяного леса по пути к морю, она разбегалась на несколько рукавов, таких широких и глубоководных, что по ним без труда поднимались до самого Царского Града даже синтрамундские морские корабли.

Особой мощи Фиолетовая достигала к лету, когда начинали таять ледники и снежные шапки гор. Но и сейчас ее холодные, буйно несущиеся воды завораживали взор, а у каждого, кто искал брода или какой иной удобной переправы вызывали оторопь: преодолеть Фиолетовую вплавь редко отваживались даже умелые и опытные пловцы.

Камень мысленно поблагодарил вестников. Их град стоял в излучине на этом берегу, и, как сказал Ветерок, до него осталось не более дня пути.

Приветливо и уважительно общавшийся с Могучим Утесом весь прошедший день, к вечеру молодой Ураган сделался задумчив и рассеян. Он почти не притронулся к ужину, предоставив Камню в одиночку управляться с обильной снедью, которую, собирая сына в дорогу, приготовила заботливая родня. Вместо того, чтобы устроиться на ночлег, он долго бродил по берегу, задумчиво вглядываясь в заречную даль и, казалось, с кем-то пытался вести диалог.

Могучий Утес не решился ему мешать. Он понимал, что молодому воину сейчас ох как нелегко! Несправедливое бремя чужой вины и возведенная этим бременем стена отчуждения между ним и теми, кого он прежде знал как друзей, каленым железом жгли его сердце, рождая все новые сомнения. Какими еще упреками его встретит Глеб и другие вестники? Какие преграды они возведут между ним и той, которую он любил? Хватит ли у него духу сказать царевне те слова, которых ждала она и на которые его благословляли и Камень, и родные?

Поднялся Ветерок с первым проблеском зари, и по его утомленному виду Камень понял, что ночь он провел без сна.

Восход проливался над травяным лесом кровавым дождем. Над рекой мотались стаи летающих ящеров, где-то вдалеке выли кавуки.

Они проехали несколько десятков поприщ, когда ветер с Полуночи принес запах дыма. Погруженный в глубокую задумчивость, Ветерок резко выпрямился в седле, устремив взгляд к горизонту, а затем с силой ударил пятками по бокам зенебока. Зверь обиженно заревел, но поспешил выполнить приказ хозяина. Перейдя сначала на рысь, а затем в галоп, он понесся напролом через травяной лес, далеко выбрасывая сильные, крепкие ноги.

Камень велел Крапчатому следовать за ними. Они преодолели еще несколько поприщ, когда глаза Могучего Утеса, что греха таить, уже не такие зоркие, как у молодого Урагана, различили столб черного дыма, поднимавшийся над горизонтом там, где по его представлению должен был располагаться Град вестников.

Хотя Могучий Утес изо всех сил подгонял Крапчатого и Чубарого, нагнать белого зенебока им удалось далеко не сразу. Град, вернее то, что от него осталось, приблизился уже настолько, что даже сквозь густую завесу травы можно было различить жуткую картину погрома.

Камень в прежние годы видел постройки, созданные руками вестников Великого Се, и потому, даже узрев перед собой дымящиеся руины, сумел понять, что нынешний град был ничуть не хуже прежнего. Те же радующие глаз серебристые купола, причудливо изогнутые галереи, ажурные аркады, укрытые невидимым шатром или покровом Великого Се, преодолеть который мог лишь человек, получивший приглашение от самих вестников.

Сейчас все это превратилось в черную, оплавленную массу, из которой, как изломанные ребра оставшегося без погребения скелета, торчали обломки остовов и крепежей, обрывки внутреннего убранства, куски прозрачной кровли.

Когда Камень только увидел дым, он не на шутку испугался. Уж не восстали ли вновь против воли Великого Се темные боги подземных глубин? По его мысли, одолеть вестников было под силу только им. Затем, однако, он вспомнил речи вестников и Ветерка о могущественных людях из зловещего Альянса, которых призвал на помощь князь Ниак, и все встало на свои места.

По еще не остывшему пепелищу неприкаянно бродил одинокий погорелец. Если бы Камень не видел лицо Дикого Кота в постоянной копоти кузнечного горна, он бы нынче вряд ли признал его. Растрепанные волосы кузнеца были покрыты сажей, одежда кое-где прожжена, кожа на лице и руках взбугрилась от многочисленных ожогов.

Судя по выражению отчаяния на лице кузнеца и по уверенности, с которой он передвигался по пожарищу, отыскивая места, в которых в момент катастрофы могли находиться люди, Град вестников был для него чем-то большим, нежели жилище божественных посланцев. Могучему Утесу стало понятно, почему оружие, сработанное Диким Котом, не уступало клинкам, выкованным в надзвездном краю.

Похоже, кузнец, прибывший на пожарище раньше, пытался отыскать под обломками обрушенного купола обитателей Града или хотя бы то, что от них осталось. Частично его поиски увенчались успехом. Только радость подобные находки могли принести разве что князю Ниаку и его приспешникам: на земле среди хаоса искореженных конструкций лежали два обгоревших трупа.

Ветерок соскочил с зенебока, и они с Диким Котом обняли друг друга, как два близких человека, объединенных общим горем. Затем Ветерок обратил свое внимание к погибшим.

— Это чужаки, — успокоил его, если тут уместно было говорить о спокойствии, Дикий Кот.

Камень тоже пригляделся повнимательнее и узнал одного из наемников, уцелевших во время схватки в травяном лесу. Похоже, гнев Великого Се все-таки настиг его. К удивлению Могучего Утеса, солдат князя Ниака и его товарищ были одеты в травяные рубахи — неужто решили вспомнить былое родство. Правда, определить, к какому народу принадлежали погибшие, не представлялось возможным — огонь сожрал краски травяного узора, оставив только черный цвет, да и какой у бродяг наемников может быть род. Разве что пряжки поясов и форма обуви напоминали те, которые были в ходу у народов Земли и Урагана. С другой стороны, пояс, чай, не травяная рубаха, его можно и купить.

Могучий Утес хотел поделиться наблюдениями с Ветерком, но вовремя сообразил, что тому не до досужих домыслов, не обращая внимания на жар, он вместе с Диким Котом остервенело разгребал обгорелые обломки.

— Сколько человек было на станции? — спросил он, не отрываясь от работы.

— Семь, — отозвался Дикий Кот. — Анжела, как ты, наверное, знаешь, отправилась на внешнюю орбиту системы проверить, как работают спутники и не было ли за последнее время несанкционированного проникновения на планету, да Вадик куда-то завеялся со своими идеями. Зато Палий при мне вернулся с гнилых болот для очередного доклада.

— Еще и Палий! — хмуро проговорил Ураган. — Теперь варрары точно начнут нашествие! Только его авторитета хватало их сдерживать! Хорошо хоть, Лика с Вадиком уцелели!

— Лика звала Птицу и мальчика с собой…

Ветерок резко обернулся. В глазах его сверкнула безумная надежда.

Дикий Кот лишь покачал головой:

— Она ведь ждала твоего приезда… — стараясь не смотреть на него, вздохнул кузнец. — Мальчик тоже решил остаться с ней.

— Синеглаз ответит за все сполна! — устремив взгляд к горизонту, поклялся Ветерок.

Пытаясь дать хоть какой-то выход душившему его отчаянию и гневу, он вывернул из земли мешавшую продолжению поисков обугленную опору, над которой долго безуспешно трудился низкорослый кузнец, и отшвырнул далеко в травяной лес.

— Не в Синеглазе сейчас дело, — скорбно заметил Дикий Кот. — Совершенно непонятно, как они преодолели защиту станции! Даже Вим, при всей его безалаберности, не впустил бы княжича внутрь! Да это и невозможно было сделать вручную, не взломав сложнейшую систему кодировки!

— Ты хочешь сказать, что в распоряжении Альянса есть оборудование, позволяющее пробить защиту силового поля? И они в обход всех соглашений перебросили его на планету? — безо всякого интереса спросил Ветерок.

Дикий Кот покачал головой:

— Я хочу сказать, что на станцию вошел кто-то, кого считали своим!

— Или кто выглядел как свой и имел соответственные биометрические параметры?

— Боюсь, что так.

— Кто на станции контролировал биометрию?

— Анжела. Только она имела пароли к кодам доступа.

— Бред какой-то. — Ветерок энергично встряхнул головой. — Лика — агент Альянса? Придумай что-нибудь поинтереснее!

— Глеб говорил, что ей нравится Синеглаз, — с виноватым видом сказал Дикий Кот.

— И ты в это веришь? Да после того, как Лика его отвергла, Глеб готов приписать ей связь хоть с самим князем Ниаком!

— Она бывала во дворце вместе с царевной, княжич их хорошо принимал, устраивал в их честь всякие праздники и состязания, участвовал в них сам. Я понимаю, старался-то он ради Птицы, но кто знает, Анжела ведь тоже не обделена красотой, да и княжич, когда он в хорошем настроении, далеко не такой зануда, как Глеб, а тут еще это романтическое приключение на охоте!

Ветерок с безнадежным видом провел рукой по лицу, размазывая копоть и пыль:

— Какая теперь разница. Птицу и ребят все равно уже не воскресить!

— Они могут быть живы! — неожиданно сообщил Камень, во время разговора успевший бегло осмотреть окрестности и кое-что обнаружить. — То есть я хочу сказать, что наемники взяли пленных.

Он указал на то место, где во время побоища стояли зенебоки княжьих людей. Хотя наемники славились своей кровожадностью, они, оказывается, пришли в Град не затем, чтобы убивать. Несколько человек им удалось захватить живьем. Солдаты вязали посланцев крепкими веревками, точно голоштанных варраров или беглых рабов, и швыряли как попало на землю, чтобы потом навьючить на зенебоков и увезти в сторону Царского Града.

Ветерок решительным шагом направился к белому зенебоку.

— Они еще не успели достичь Града. У нас есть шанс их догнать!

Камень и Дикий Кот едва не силой его удержали:

— Мы не сумеем их отбить! — попытался урезонить товарища кузнец. — Здесь применяли лучевое оружие. Станция погибла не просто от огня.

— Это не имеет значения!

— Не имеет значения?! — Дикий Кот едва не взорвался. — Хочешь, чтобы они убили пленников? Их жизни и так висят на волоске!

— Птицу там ждет участь хуже, чем смерть!

— Царевны у наемников нет!

Могучий Утес почти по-настоящему на себя разозлился. Как он сразу не определил! На земле лежали шестеро мужчин. Даже если предположить, что девушку унесли на руках, на это остались бы какие-нибудь указания.

Ветерок обессилено опустился на землю и спрятал в колени лицо. Дикий Кот молча вернулся к поискам среди руин. Ветерок с безучастным видом стал ему помогать. Камень хотел к ним присоединиться, но молодой Ураган, глядя на него умоляющими глазами, попросил его еще раз осмотреть окрестности, и старый следопыт продолжил поиски.

Работа эта оказалась трудной и кропотливой: свора кавуков князя Ниака так основательно прошлась по гибнущему граду своими сапожищами, что только такой упрямец как Могучий Утес мог надеяться что-нибудь отыскать.

Окончательную путаницу в картину происшедшего вносило то, что к человеческим следам кое-где примешивались звериные, предположительно, горного кота роу-су. Этот-то, спрашивается, что здесь забыл? Впрочем, как позже пояснил Ветерок, охочие до любых знаний, вестники изучали и повадки диких животных. На станции имелся зверинец, в котором некоторое время содержался горный кот. В суматохе разгрома зверю удалось не только выбраться, но и отомстить пленившим его людям: оба наемника пали, похоже, жертвой именно его гнева.

Увлекшись на какое-то время кровавой драмой, Камень едва не упустил то, ради чего он собственно и предпринял поиски. Дикий Кот и Ветерок уже заканчивали свой скорбный труд, когда усталые, слезящиеся от напряжения глаза Могучего Утеса отыскали едва заметный след.

Он начинался совсем недалеко от того места, где хищник напал на солдат. Две пары босых ног стремительно бежали к реке, а за ними по пятам, грузно топая подбитыми гвоздями сапогами, то и дело сплевывая на землю жвачку, неслись стражники. Около реки следы беглецов обрывались. Судя по всему, они рискнули доверить свои жизни Фиолетовой. Стражники собирались последовать за ними, но, по-видимому, холодное купание показалось им будущим более страшным, чем не сулившая ничего хорошего встреча с князем Ниаком. Впрочем, как Камень помнил по прежним временам, большинство наемников, выходцев из глубины континента, не умели плавать.

Они какое-то время стояли над обрывом, лениво постреливая из луков и питая надежду, что беглецы выскочат на берег сами, затем, похоже, потеряв их из виду, вернулись к своим товарищам.

Прежде чем сообщить о своей находке Ветерку, Камень решил еще раз повнимательнее осмотреть следы беглецов. Один след, оставленный небольшой мозолистой ногой, привыкшей передвигаться босиком и в своей жизни еще не видавшей обуви, Могучий Утес сразу признал, вернее сказать, не успел забыть. Со времени удивительной находки в горах прошло всего две недели. Хорошо же починили парнишку добрые вестники, коли по прошествии такого короткого времени он уже показывает подобную прыть!

Что же касалось второго следа, то его и рассматривать не стоило. Вряд ли еще кто-нибудь кроме царевны имел такую маленькую и изящную ножку. Даже сейчас, как ему показалось, земля, где она пробежала, источала легкий и очень нежный аромат.

— Если они благополучно выбрались на тот берег, на что мне бы очень хотелось надеяться, — подытожил свои наблюдения Камень, — у нас есть шанс их отыскать.

— Почему ты полагаешь, что их стоит искать на том берегу? — поинтересовался Дикий Кот.

— Это для них единственный шанс, — угрюмо отозвался Ветерок.

Они еще раз осмотрели все следы, затем приступили к переправе. Искать брод в полноводном потоке не имело смысла. С этого момента вестники решили разделиться. Дикий Кот намеревался проследить путь наемников и что-нибудь узнать о судьбе пленных, Ветерок вместе с Камнем надеялись попытать счастья в поисках беглецов.

— Будь осторожен и не лезь в самое пекло! — напутствовал друга Ветерок.

— Кому еще лезть в пекло, как не кузнецу! — усмехнулся Дикий Кот. — К тому же тот, кто владеет искусством воинов ночи, из любого пекла выберется, если не через заслонку, то сквозь дымоход! Удачи вам на том берегу! Привет Птице и малышу!

— До встречи в Гнезде Ветров!

========== Следы в травяном лесу ==========

Могучий Утес и Ветерок сняли и надежно запаковали в плотные кожаные мешки одежду и свели по крутому берегу своих зенебоков. Горя желанием поскорее продолжить поиски, Ветерок устремился в воду с такой поспешностью, словно перед ним простиралась не ледяная река со стремительным течением, а ласковое, теплое озеро. Белый зенебок последовал за хозяином. Камень и его Крапчатый приняли выпавшее на их долю испытание со спокойствием мудрецов. Могучий Утес подумал лишь о том, что старые кости наверняка припомнят еще ему подобное к ним небрежение. Один лишь Чубарый не постеснялся выразить свое возмущение прямо и открыто, всю дорогу до противоположного берега издавая обиженный рев.

Хотя течение на излучине было очень сильным, оба воина со своими зенебоками выбрались на берег почти напротив того места, где вошли. Толком не успев обсохнуть и одеться, Ветерок приступил к поискам. Ему повезло. Шагах в двадцати ниже по течению он сумел разглядеть на прибрежном песке в нескольких локтях от кромки воды знакомую Камню тонкую, точно выкованную из частичек пыльцы, цепочку с подвеской в виде расправившей крылья птицы.

— Не думал, что она это станет носить, — задумчиво проговорил Ветерок, с благодарностью прижимая вещицу к губам. — Я подарил ей это перед отъездом.

— Она любит тебя, — не скрывая укора, отозвался Камень. — Ты знаешь это не хуже меня!

— Найди ее! — сверкнул глазами Ветерок, сжимая в кулаке подвеску. — Найди ее, и я обещаю сделать для ее счастья все, что в моих силах!

Могучий Утес не мог обмануть ожидания молодого воина, оставив безучастной столь страстную мольбу. Великий Се проявил к их поискам благосклонность, несмотря на то, что след беглецов терялся в травяном лесу. Какое-то время хитрец Обглодыш вел свою спутницу по самой чаще, каким-то невероятным образом продираясь между стволов многолетней травы. Только такой опытный следопыт как Камень сумел бы проследить их передвижение. Затем предприимчивый парнишка где-то раздобыл траворубный тесак, и след стал заметнее. Впрочем, те, кто не смог приметить начало пути, его бы все равно не сумели бы обнаружить.

Сердце Могучего Утеса преисполнилось надежды. Жестокая жизнь, гнувшая, но, похоже, так и не исковеркавшая маленького невольника на свой лад, выработала у него смекалку и приучила к изворотливости. Когда живешь с лютым хозяином — это не самые последние качества.

Какое-то время путь, проложенный мальчишкой, шел прямо. Срубленные тесаком и примятые двумя парами ног стволы лежали ровно, точно во время заготовки. Когда Обглодыш устал, его сменила царевна. Камень это понял по тому, что трава в том месте была срезана косо и достаточно неумело. Впрочем, не царское это дело — идти по травяному лесу с тесаком.

Камень почти успокоился. В конце концов, Обглодыш явно находился под покровительством Великого Се. Повезло же ему в горах. Иначе чем чудом его спасение назвать было нельзя. Может, и на этот раз удача не оставит его, и он выведет девушку в какое-нибудь безопасное место, а там и они с Ветерком подоспеют.

Но его надежды не оправдались: след сделался неровным. Обглодыш сначала резко свернул вправо, потом взял левее, затем и вовсе сдал назад, петляя, точно кролик капату, застигнутый охотником. Как и у кролика, эти примитивные уловки ни к чему толковому не привели. На расстоянии двух перестрелов след беглецов врезался в широкую тропу, проложенную большим отрядом.

Ветерок с тревогой глянул на Могучего Утеса. Хотя в чтении следов существовали тонкости, какие мало кто знал лучше старого охотника, нынешние приметы заявляли о себе слишком очевидно.

— Они наткнулись на наемников? — сдавленным голосом спросил молодой Ураган.

Камень посмотрел на большой след внимательно и с некоторым облегчением покачал головой.

— Это не солдаты, а торговцы. Купеческий караван. Рановато для такой поры, но эти, видимо, одни из первых. Случайные путники для них неплохая добыча, — рассудительно добавил он, но увидев, как передернулось и побледнело при этих словах лицо молодого воина, понял, что сболтнул лишнего.

При всей очевидной беззащитности беглецов, они попытались оказать сопротивление. Примятая трава, в которой Камень нашел поломанный тесак, красноречиво рассказывала о краткой, но ожесточенной борьбе, в которой девушка и Обглодыш попытались отстоять свою почти обретенную свободу. Но слуги торговца оказались сильнее.

— Если с Птицей и малышом что-то случилось, я отыщу этих ублюдков, где бы они ни укрылись, даже если на это мне придется потратить всю оставшуюся жизнь! — пообещал Ветерок, красноречиво сжимая рукоять меча.

— Если это тебя хоть немного успокоит, — осторожно проговорил Камень, — чести царевны вряд ли что-то угрожает. По крайней мере, пока. Один из охранников обронил бляху с изображением печати хозяина. Это — Уседя. Он славится в травяном лесу своим презрением к женскому полу и предпочитает водить дружбу с себе подобными.

— Слабое утешение, — вздохнул Ветерок. — В компании этих кавуков Птица находится не в меньшей опасности, чем с наемниками князя Ниака, а уж про Обглодыша я просто предпочитаю не думать.

— Тем не менее, я уверен, мы их найдем.

В верности, хотя бы частичной, своего последнего утверждения Камень сумел убедиться в гораздо более скором времени, чем предполагал. Не проехав по караванной тропе и двух поприщ, они услышали знакомый ломкий мальчишеский голос, во все горло распевающий всем известную песню про удалого молодца, которого не удержат никакие засовы и догонит лишь ветер в травяном лесу. Сегодняшнее исполнение отличалось тем, что половину нормальных слов в песне заменяла отборнейшая площадная брань, а также тем, что вместо травяной флейты или еще какого инструмента, песне вторил дружный, хотя и нестройный хор кавуков.

Белый и Крапчатый без особого приказа перешли на галоп. Чубарый сначала отстал, но сообразив, что оставаться одному посреди кишащего кавуками травяного леса — искать погибель на свою буйную голову, припустил за ними след в след. Всадникам пришлось проехать не менее двух поприщ, прежде чем их взорам открылась картина достойная, чтобы быть запечатленной на стене главного общинного дома или даже царского дворца.

В самой сердцевине травяного леса, немного возвышаясь над его верхушками, стоял одинокий утес, вернее не утес даже, а гигантский валун, то ли оброненный Трехрогим Великаном при возведении гор, то ли выпихнутый на поверхность духами подземного мира. Когда вблизи пролегла караванная тропа, торговцы облюбовали это место. Здесь они располагались на дневной отдых или на ночлег, здесь приносили жертвы духам травяного леса и гор. Для последней цели в незапамятные времена в расщелины камня было вбито на разной высоте несколько колец с прикованными к ним цепями.

Сейчас цепи с наручниками и ошейником, находящиеся на высоте роста сидящего человека, были заклепаны на запястьях и шее Обглодыша, еще одну цепь, до которой смог дотянуться, он крутил в руке, намереваясь отбиваться от подступающих ближе и ближе прикормленных купцами алчных кавуков. Собирающийся подороже продать свою жизнь мальчишка выводил строфу за строфой свою песню, а по его разбитой, исцарапанной физиономии, размазывая пыль и кровь, двумя ручьями катились слезы.

При приближении всадников кавуки бросились врассыпную. В одного Ветерок для острастки швырнул дротик, еще двое нашли свою гибель под копытами Крапчатого.

— А ты неплохо проводишь тут время! — улыбнулся Обглодышу Камень.

— Стараюсь как могу! — шмыгая разбитым носом, бодро отозвался мальчишка.

— Сколько раз я тебе говорил, не повторяй всякую похабщину, которую несут спьяну наемники! — назидательным тоном проговорил Ветерок, спешиваясь. Впервые за этот страшный день лицо его осветила улыбка.

— Но ты же сам объяснял мне, что эти слова годятся как раз для того, чтобы гнать всякую нечисть! Вот я и решил проверить. По-моему, подействовало.

На такой ответ Ураган только покачал головой. Он мигом расклепал ошейник и наручники и накинул на Обглодыша, всю одежду которого сейчас составляли короткие полотняные штаны, свой плащ. Мальчишка перестал ершиться, обмяк и детским, доверчивым движением спрятал голову на груди Урагана.

— Ну, будет, будет! — приговаривал Ветерок, приглаживая светлые вихры на затылке мальчишки. — Ты с нами, мы с тобой, значит, все хорошо.

Камень для себя отметил, что, хотя сейчас, как и во время их прошлой встречи, мальчишка предстал перед ним замызганным, растрепанным и окровавленным, две недели жизни в холе и неге принесли свои добрые плоды. Нескладное, но гибкое, точно весенний побег, тело выглядело теперь не более худым, чем у любого из его сверстников, от страшных ран, оставленных Синеглазовой плетью и когтями табурлыка, остались только белые едва заметные рубцы, а что касается грязи да ссадин с синяками, то это дело, как известно, поправимое.

Ветерок развязал дорожный мешок, в котором как нельзя кстати оказалась одежда, собранная его родней для мальчишки. Там были башмаки, штаны, добротный войлочный плащ и кожаный пояс. Только травяную рубаху, одежду взрослого воина, пока заменяла короткая шерстяная туника.

— Теперь расскажи, как все произошло, — попросил Ураган, усаживая Обглодыша на один из присоседившихся к большому карликовых валунов и внимательно осматривая повреждения, полученные мальчишкой во время схватки со слугами купца. — Тебе, я вижу, сегодня есть, чем похвастать.

При этих словах вздернутый нос Обглодыша предательски наморщился.

— Я сражался! — прогнусавил он тонюсеньким голосом, и слезы вновь брызнули у него из глаз. — Я сделал все так, как ты меня учил!

— Страшно представить, — пробормотал Ветерок.

— Но они оказались сильнее!

— Их просто было больше, — подсказал Камень.

— Как они собираются поступить с Птицей? — Ураган старался говорить сухим, деловым тоном, и это ему почти удавалось.

— Когда Уседя увидел царевну, он очень обрадовался! — сообщил мальчишка.

— Еще бы, — хмыкнул Камень.

— Но она тоже не сразу далась им в руки и даже укусила купца!

Ветерок страдальчески вздохнул.

— Уседя сказал, что строптивые рабыни ему не нужны, и пообещал продать ее в Неспехе первому же, кто предложит за нее цену.

Молодой воин, забыв о мальчишке, порывисто поднялся и позвал Белого.

— Неспеха — это всего полдня пути отсюда, — пробормотал он, закрепляя подпругу.

— Вот именно, — отозвался Камень, наоборот развязывая седельный ремень. — И торги на невольничьем рынке там начинаются не раньше полудня.

— Уседя может найти покупателя уже вечером.

— Законы Сольсурана запрещают вести торг после заката, — напомнил ему Камень. — К тому же, сделки подобного рода заключаются только в присутствии старейшин и горожан. Уседя не такой дурак, чтобы ради минутной прихоти рисковать своей репутацией.

Он примирительно положил ладонь на плечо Урагана.

— Солнце садится, — сказал он. — Зенебокам нужен отдых. Да и малыш, наверно, устал.

— Не похоже, — с сомнением проговорил Ветерок, с интересом наблюдая за Обглодышем.

Путаясь в длинных полах плаща, мальчишка шустро раскапывал землю в том месте, где прежде сидел. Видимо, ему удалось не только унести из гибнущего града что-то представлявшее, по его мнению, какую-то ценность, но и утаить эту вещь от купцов. Вот шельма, что тут сказать! С таким точно не пропадешь. Обглодыш наконец завершил свои поиски и с торжествующим видом принес своим спасителям сбереженное сокровище. Камень почти не удивился, когда увидел скрижаль.

***

Желая попасть в Неспеху до начала торга, путники выехали еще до свету. Ночь прошла спокойно, потому и люди, и зенебоки полностью восстановили свои силы. Даже неутомимого Урагана, вызвавшегося с вечера постоять на карауле, ближе к утру сморил сон. Могучий Утес, который в последние годы стал просыпаться затемно, сменил его на посту.

Наиболее благотворно отдых и забота сказались на Обглодыше. Его ссадины подсохли, в глаза вернулся блеск, и он мог без слез и всхлипов внятно поведать о произошедшем в Граде. От него воины узнали, что жестокий набег, как Ветерок и предполагал, возглавил молодой княжич и что именно ему принадлежало страшное оружие надзвездных краев, обратившее в прах стены Града.

— Каким образом он проник на станцию? — задал мальчишке интересовавший его вопрос Ветерок.

— Мой бывший господин — могущественный чародей, овладевший секретами черной магии и научившийся по собственной воле принимать любое обличье! — возбужденно проговорил юный невольник, и в его необычных фиолетовых глазах появился странный блеск. — Но даже если бы он напялил на себя личину табурлыка или даже летающего ящера, я бы все равно его узнал, ибо вонь его гнилого нутра я чую за несколько перестрелов.

Ветерок и Могучий Утес переглянулись. Рассказ мальчишки вносил еще большую неясность в и без того запутанную историю гибели Града, подтверждая только одно обстоятельство. Сила, на которой зиждилась власть нынешних правителей Сольсурана еще темнее, чем можно было предположить.

— Я пытался предупредить людей из надзвездных краев, — Обглодыш смотрел на своих спутников виновато, — но они мне не поверили. Вестники, конечно, мудры, но обращают внимание только на внешнюю сторону вещей и событий. И потому без всяких подозрений они впустили моего господина в его фальшивом обличье внутрь. Тот выждал пару дней, а затем, когда все спали, отключил щит и впустил своих людей. Когда наемники ворвались в Град и начали метать огненные молнии, я понял — все пропало. Единственное, что я еще могу сделать, это попытаться спасти царевну и унести скрижаль. Наследница рода царей не должна сделаться женой сына князя Ниака! — сказал мальчишка убежденно. — Если это произойдет, Сольсуран заполонит тьма! Так гласит предание.

— И кто это тебя научил так ловко предание толковать? — недоверчиво покачал наполовину седой головой Камень. — Что-то я ничего такого не слышал!

— Когда князь Ниак забрал из храма скрижаль, один старый жрец не пожелал расстаться с почитаемой реликвией и последовал за ней во дворец. Он был стар и немощен, я ухаживал за ним, за это он открыл мне некоторые тайны предания, ведомые только людям Храма.

Ветерок только подавил тяжкий вздох:

— Я знаю только одно, если мы не поторопимся, дочь царя Афру может стать наложницей какого-нибудь купца!

— Предание гласит, — многозначительно сказал Камень. — Тому, за кем стоит Правда Великого Се, козни темных духов не страшны. А стало быть, не вижу причин, почему бы нам не поспеть в срок!

***

Еще пятнадцать весен назад Неспеха была маленькой деревушкой в пять-семь дворов, где мальчишки гоняли домашних мурлакотамов, а сонные хозяйки, никуда не торопясь, варили сыр и пекли медовые лепешки. Но стоило рядом появиться караванной тропе, как жизнь в поселении изменилась просто на глазах, оставив в память о былой размеренности и тишине одно название. Сегодня, особенно в дни больших торгов, узкие, по старинке кривые улочки едва не расплескивали бурно текущий в их утлом русле людской поток, а толчея и сутолока достигали пределов последнего безобразия.

В Неспехе можно было встретить краснощеких чванливых синтрамундских купцов, торговых гостей из Борго — шумных, горячих, говорливых, как заморская птица чиполугай, слывших отличными мореходами, а то и людей из страны тумана, которые заплетают вокруг головы длинные черные косы, а самую макушку бреют и натирают маслом для тепла и блеска. Впрочем, большую часть гостей в городе все же составляли светловолосые и светлоглазые сольсуранцы, одетые в неизменные травяные рубахи, отличающиеся одна от другой только плетением и цветами ритуального рисунка, по которому можно всегда определить, к какому роду-племени принадлежит человек. Что ж, новые порядки изменяли по-новому жизнь, и многие племена, прежде избегавшие чужеземцев, теперь вели с ними активную меновую торговлю.

В чужеземцах Могучий Утес не видел ничего дурного. Коли на свете живут разные племена, стало быть такова была воля Великого Се. Торговать тоже Закон не запрещает: если у общины появились какие-то излишки, почему бы их не обменять на что-нибудь нужное или обратить в серебряные кольца, пригодятся на черный день. А если через родовые земли идет купец, везущий из Синтрамунда в Борго золототканые паволоки или из страны тумана в Синтрамунд стеклянную посуду — добрый путь, плати пошлину за беспокойство да проходи. Будешь любезен со старейшинами, отнесешься с уважением к обычаям и нравам Сольсурана, найдешь и кров, и еду, и постель, а коли нужно, то и надежную охрану, и сведущих проводников.

Вот только в последнее время в правление князя Ниака все чаще по землям Сольсурана купцы стали возить живой товар, и продавали его чужеземцам не только какие-нибудь наймиты да разбойники, люди без роду без племени, но сами же сольсуранцы. Видать, все же оставил несчастный Сольсуран своим покровительством Великий Се.

На невольничьем рынке в Неспехе все было как обычно: зеваки-ротозеи, придирчивые покупатели, громкоголосые зазывалы, деловитые приказчики, важные купцы и недремлющая охрана, готовая пресечь любую попытку бунта или поползновения на побег. Хотя Крапчатый, Белый и оседланный для Обглодыша Чубарый всю дорогу шли ходкой рысью, путники едва не опоздали: торги уже начались.

На заплеванном земляном помосте продавали тоненькую черноволосую девушку. По-видимому, ее хозяин был либо до безобразия скуп, либо доведен до крайности нищетой. Во всяком случае, выставляя свою «собственность» на продажу, он даже не позаботился о том, чтобы придать ей мало-мальски товарный вид. Спутанные волосы и усталое лицо покрывала пыль, маленькие ступни стройных ног кровоточили и были сбиты о дорожные камни. Одеждой рабыне служила коротюсенькая рубашонка, едва прикрывающая наготу и уж точно не защищающая от холода и ветра.

«Куда катится Сольсуран! — подумал Камень. — В прежние годы даже зенебоков перед торгом чистили и холили несколько дней!»

Какой-то тучный, обильно потеющий синтрамундец в роскошном плаще из меха горного кота Роу-Су и инкрустированных серебром башмаках надменно вышагивал по помосту, осматривая рабыню. Он удовлетворенно цокал языком, крючил короткие пальцы, видимо, прикидывал будущие барыши.

Хозяин просил за полонянку мало. Но любому зрячему было очевидно, что, если девушку отмыть, отогреть и чуть-чуть откормить, эти изысканно выточенные шея и плечи, тонкие продолговатые запястья и узкие стопы, эти роскошные, густые волосы и широко расставленные огромные глаза под сказочно красиво изогнутыми бровями могут принести райские услады или звонкие меновые кольца ее хозяину.

«Бедняжка, — подумал Камень, — пошли ей Великий Се лучшую долю, ибо для женщины ласковый да щедрый господин бывает порой приятнее, нежели угрюмый, суровый муж».

Могучий Утес хотел было поделиться своими соображениями с Ветерком, но, глянув на молодого воина, мигом прикусил язык, смекнув, что Ураган разглядел на помосте нечто такое, чего от его, Камня, взора оказалось почему-то сокрыто. Лицо Ветерка побелело, на скулах ходили желваки. Не глядя бросив поводья Обглодышу, он соскочил с зенебока и кинулся в толпу, энергично прокладывая дорогу к помосту.

Камень еще раз посмотрел на помост, и сердце у него упало. Как он не признал молодую государыню. Эти совершенные линии, эта нездешняя краса и особая стать могли принадлежать только ей. Камень почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Так кощунственно оскорбить род царя Афру! Это же почти то же самое, что осквернить или разрушить храм. Впрочем, для людей, толпой стоявших у помоста, имя великого царя давно стало пустым звуком. Они поклонялись иным богам, и главной их святыней стали звонкие меновые кольца.

Синтрамундец меж тем закончил первый осмотр и остался им доволен: девушка действительно стоила больше того, что за нее просили. Его только смущал взгляд ее переливчатых, точно драгоценные камни, опушенных густыми ресницами серо-зеленых глаз. Державшаяся прямо и напряженно, точно туго натянутый лук, царевна смотрела на купца, не скрывая отвращения, а ведь невольник должен быть робок и боязлив, и ему не пристало без позволения поднимать глаза на господина, дабы не замарать его своим нечистым взором.

— Вижу, Уседя, ты не зря предупреждал меня, — растягивая на синтрамундский манер сольсуранские слова, проговорил он, обращаясь к продавцу. — Характер у этой девки в самом деле строптивый. Ну да ничего, и не таких обламывали! — И он выразительно потряс скрученной из длинных узких ремней узорчатой камчой.

— Заплатишь серебро и делай с ней, что хочешь, — равнодушно отозвался Уседя, ковырявший щепочкой кривые черные зубы. — Хочешь в золото наряжай, а по мне, так хоть в реке утопи!

— Экий ты прыткий! — усмехнулся синтрамундец. — Заплати ему. Сначала надо поглядеть, что у нее там под лохмотьями, может, тут и платить не за что!

Лицо царевны вспыхнуло, брови гневно сдвинулись, маленькие ручки сжались в кулаки, но синтрамундец не обратил на это никакого внимания. Он протянул пухлую, унизанную дорогими перстнями и браслетами руку, чтобы лишить полонянку последнего покрова. Но не успел он прикоснуться к девушке, как она со всего размаху ударила его по щеке. Ошеломленный такой дерзостью купец аж пошатнулся, а царевна, ловко увернувшись от попытавшегося схватить ее Уседи, отскочила в сторону, сверкая глазами, в которых Камень прочитал решимость биться до конца.

Законы князя Ниака были суровы. Раба, нанесшего хозяину или покупателю подобное оскорбление, ждала долгая и мучительная смерть.

Багровое от природы лицо синтрамундца на глазах приобретало темно-фиолетовый оттенок. Злоба душила его до такой степени, что разве пар из ушей не валил. А тут еще смех и шутки толпы. С каким наслаждением он будет бить эту строптивую девчонку камчой до тех пор, пока она не испустит дух. Расторопным слугам не требуется приказа — схватят, скрутят, раздавят.

Камень с досадой услышал, как за его спиной кто-то начал ставить заклады о том, сколько ударов понадобится купцу, чтобы прикончить девушку. Могучий Утес, не глядя, двинул в ту сторону локтем посильнее. Там что-то заохало.

Впрочем, спорщиков и так ждало разочарование. Синтрамундец поднял камчу… да так и застыл. На помосте между ним и полонянкой стоял Ветерок. Он смотрел на купца сверху вниз, и взгляд этот не предвещал ничего хорошего. Правая рука молодого Урагана лежала на черене меча, левой он обнял судорожно вцепившуюся в край его плаща царевну.

Купец выразительно глянул на своих слуг. Но крепкие молодцы, нанятые за звонкие кольца, только что демонстрировавшие полную готовность до победного биться с несчастной рабыней, при виде воина, обладателя пяти колец храбрости, неожиданно оробели. Прижавшись друг к дружке, точно трусливые кавуки, они вроде бы потянулись к мечам, но с места не сдвинулся ни один.

К чести купца сказать, в отличие от охраны самообладания он не потерял.

— Уходи отсюда, парень! Это не твое дело! — проговорил он достаточно твердо.

— Ты ошибаешься, — с ледяным спокойствием ответил Ветерок. — Отдай мне девушку, и я отпущу тебя и твоих людей с миром.

От подобного заявления на какое-то время синтрамундец даже потерял дар речи.

— Она оскорбила меня! — еле просипел он.

— Я заплачу за твою обиду.

Ветерок держался очень спокойно, даже, казалось, равнодушно, и только взбугрившиеся мышцы да сведенные скулы выдавали его напряжение.

— Чем ты заплатишь? — взвился до небес купец. — Уж не этой ли рубахой, которая разве что летающих ящеров пугать годится? Я возьму не меньше десяти серебряных колец.

В толпе заохали. Такой неслыханной суммы большинство и в глаза не видали. Но Ветерок не испугался. Пропустив мимо ушей обидные слова насчет пугала, он вытащил из-за пазухи какую-то небольшую вещицу, заигравшую на солнце бликами цветного стекла. При более подробном рассмотрении это оказался изящный браслет, собранный из плотно пригнанных друг к другу пластин и выполненный из неведомого в Сольсуране прозрачного материала, меняющего цвет в зависимости от освещения.

Глаза купца загорелись от жадности. Он думать забыл про рабыню. Сейчас ему больше всего хотелось стать обладателем этой редкостной вещи. Ветерок смотрел на него со спокойным снисхождением взрослого, наблюдающего за ребенком, которому пообещали новую игрушку.

— Эта вещь стоит больше десяти колец, — честно признался синтрамундец.

— Сдачу можешь оставить себе, — безразлично бросил Ветерок.

Он уже накинул на плечи царевны свой плащ и взял ее за руку, собираясь свести с помоста, но тут к нему приблизился до того державшийся безучастно Уседя:

— Эй, Ураган, а как же я?

Ветерок резко обернулся, рука его дернулась по направлению к горлу купца, но он сдержался.

— А ты разве платил за нее серебро?

Навлекать на свою голову гнев Великого Се враньем Уседя не решился, но оставаться в убытке ему тоже не хотелось:

— Я нашел ее в травяном лесу. Заботился о ней всю дорогу, словно о родной дочери.

— Несчастная же твоя дочь, коли ты о ней так заботишься! — крикнул кто-то из толпы.

Люди, только что с интересом ожидавшие фатального разрешения судьбы непокорной девушки, теперь встали на ее сторону. Бессовестный Уседя, не сделавший даже попытки отстоять свою «собственность», а теперь предъявлявший какие-то свои притязания, выглядел пошло и смешно. Даже синтрамундец это понял и бочком подступил к Уседе.

— Я заплачу тебе цену, которую ты просил, — сказал он, явно опасаясь, что безумный Ураган передумает и заберет обратно свой дивный браслет. Но Ветерок, не скрывая презрения, швырнул в лицо незадачливого охотника за рабами связку медных колец и, повернувшись к толпе, объявил, что девушка отныне свободна и что никто не вправе на ее свободу посягать.

Царевна сделала несколько неуверенных шагов, но ноги ее подкосились. Ураган подхватил ее на руки и прижал к груди, баюкая как больного ребенка.

Торг продолжился. О неожиданном происшествии вскоре забыли.

========== Мастер из рода Огня ==========

Конечно, Могучий Утес не ожидал от царевны бурных и многословных изъявлений благодарности своему спасителю. Дочь царя Афру и на ногах-то толком не держалась, куда уж тут долгие речи вести. Однако первые ее побуждения удивили даже видавшего виды старого воина. Не успев толком прийти в себя, она забилась в руках Урагана, точно попавшая в силки косуляка, изо всех сил пытаясь освободиться и осыпая возлюбленного различными оскорблениями.

— В чем дело? — не скрывая удивления, спросил Ветерок.

Вместо ответа девушка попыталась залепить ему пощечину. К счастью, реакция сына Ветра была намного быстрее, нежели у синтрамундского купца. Ураган увернулся, а когда девушка повторила попытку, поставил ее на землю и зажал в ладонях ее запястья, стараясь, впрочем, не причинить ей боль.

— В чем дело? — стараясь не повышать голоса, терпеливо повторил он свой вопрос.

Царевна смерила его взглядом полным презрения:

— И ты еще спрашиваешь?! Сколько они тебе заплатили на этот раз? Я верила тебе, жалела тебя! Даже статью твою несуществующую пыталась разыскать! А ты с самого начала только врал и притворялся! Прав был Глеб, во всем прав! Конечно, как романтично! Вернулся герой из плена! Даже шрамы навел для пущей убедительности! Только влюбленным дурочкам голову морочить! Ну что, добился своего? Куда ты меня сейчас повезешь? Сначала к князю Ниаку или сразу к своим хозяевам из Альянса?

Девушка говорила взволнованно и сбивчиво, путая сольсуранские слова с наречием надзвездных краев. Она была явно не в себе, и Ветерок это ясно видел.

— Я не понимаю, о чем ты? — по-прежнему спокойно проговорил он, поправляя на плечах царевны сбившийся плащ: ссора уже собрала вокруг достаточно праздных зевак, не хватало им только пялиться на девичью наготу.

— Ах, он не понимает! — на этот раз царевна, руки которой Ветерок по-прежнему держал, сделала попытку его укусить, впрочем, вновь безуспешно. — Думаешь, я тебя не видела позапрошлой ночью на станции?! Как же! Очень удобно! «Я приеду, чтобы забрать малыша!» Ты знал, что Глеб не доверял тебе и никогда не пустил бы внутрь, и потому решил сыграть на моих чувствах? Я только в толк не возьму, зачем тебе и твоим хозяевам-змееносцам понадобилось разрушать станцию, убивать ребят, а главное, впутывать в это дело твоих сородичей? Ты ведь мог захватить и меня, и скрижаль еще тогда, в травяном лесу! Что, не поделили с Синеглазом, кому достанется добыча?

Теперь до Могучего Утеса и Урагана дошел смысл ее обвинений. О Великий Се! Похоже, тот слуга тьмы, по вине которого Ветерок сделался в своей земле изгнанником, окончательно решил его погубить, лишив поддержки единственного преданного ему, самого дорогого существа.

Ветерок сгреб царевну в охапку и довольно-таки ощутимо встряхнул. От неожиданности она замолчала, удивленно глядя на него.

— Меня не было на станции в ту ночь! — проговорил Ураган медленно и отчетливо. — И в отличие от прошлого раза, тому есть свидетель.

Кажется, царевна только сейчас увидела Могучего Утеса и Обглодыша. При всем уважении, которое Камень питал к дочери и наследнице великого царя, позволять ей и дальше порочить свое доброе имя, возводя напраслину на человека, дважды спасшего ей жизнь и честь, он не мог. Он полностью подтвердил слова Ветерка, а когда девушка немного осмыслила сказанное, добавил:

— Мы встретились утром того дня и с тех пор еще не расставались. Это такая же истина, как та, что я последний в своем роду. Я знаю, вестники способны за короткий срок преодолевать огромные расстояния, но если бы такое произошло, я бы это заметил!

На бледном, осунувшемся лице царевны появилась растерянность.

— Этого не может быть! — воскликнула она. — Я же своими глазами видела его!

— Ты полагаешь, что я одновременно находился в двух местах, как любят болтать наемники? — не скрывая горькой насмешки, угрюмо поинтересовался Ураган, больно задетый ее недоверием. — Неужели ты думаешь, что в этом случае я позволил бы тебе уйти!

— Я же предупреждал тебя, госпожа, — поддержал молодого Урагана Обглодыш, — не верь глазам своим! В ваш Град проник вару — оборотень, способный принимать любое обличье. Он и есть виновник всех бед!

Царевна в полном смятении покачала головой:

— Нет, так не бывает! Вару — это плод фантазии, миф, дань традиции! Да и как быть с остальными?! Я же видела не менее двух дюжин воинов Ветра!

— Воинов Ветра? — разом переспросили Могучий Утес и Ветерок.

Девушка кивнула:

— Здесь не может быть никаких ошибок! Узор травяной рубахи рода Урагана я могу воспроизвести по памяти даже в полной темноте!

Ветерок покачнулся, словно получил сокрушительный удар в лицо. Камень хмуро опустил голову. Подобной низости он не ожидал даже от князя Ниака. Блестящая идея, что ни говори: одним разом покончить с вестниками и уничтожить последний оплот сопротивления, ославив Ураганов на весь Сольсуран.

— Это козни поклонников темных духов? — осторожно спросил он у Ветерка.

Воин кивнул.

— Я имел неосторожность открыться перед Синеглазом, — пояснил он. — Мне, как ты помнишь, тогда выбора особо не оставляли. Теперь Альянс решил нанести упреждающий удар. Что ж, методы его не изменились.

Он повернулся к царевне:

— И ты поверила, что мои родные способны поднять руку на вестников Великого Се?

Он достал из-за пазухи цепочку с привеской в виде птицы, которую ласкал и целовал всю прошедшую ночь, и, не глядя, отдал царевне. Девушка задрожала всем телом, как молодой побег травы на осеннем ветру. Кажется, она наконец смогла осознать, что произошло. Краски покинули ее лицо, вокруг губ появилась синеватая кайма.

— Под травяными рубахами воинов Ветра скрывались наемники, — пояснил Камень. — Это они разрушили станцию и взяли вестников в плен.

— В плен? — глядя куда-то в пустоту, переспросила царевна.

— Вестники Великого Се, похоже, живы. Их судьбу пытается выяснить Дикий Кот из Имарна. Мы с Ветерком шли по твоему следу, государыня, чтобы отвезти тебя в Гнездо Ветров. Это теперь единственное место в Сольсуране, куда пока не добрался князь Ниак.

Царевна рассеянно кивнула, сделала несколько шагов, запуталась в длинных полах плаща и беспомощно осела на землю, словно тряпичная кукла, забытая детьми после игры. Только порванная цепочка с привеской в виде птицы осталась зажата в судорожно стиснутой ладони.

В Неспехе у Камня жил друг — коваль Искра из племени Огня, народа, исстари славного своими искусными кузнецами и оружейниками. Все мужчины у него в роду были обладателями огненно-рыжих бород и очень гордились этим знаком духа покровителя. У мастера Искры не только борода, но и волосы, брови и даже ресницы светились пламенем, со временем, впрочем, припорошенным пеплом. Именно в его дом и направился со своими спутниками Камень.

— Не думаю, что это такая уж хорошая идея, — с сомнением проговорил Ветерок, пытаясь привести в чувство находящуюся в глубоком обмороке царевну. — Синеглаз наверняка разыскивает беглецов. Мне бы не хотелось навлекать неприятности на дом твоего друга и его семью. Да и навряд ли твой приятель обрадуется, когда узнает, в каких преступлениях обвиняют меня и мой народ.

— Ты лучше меня знаешь, что все эти обвинения не стоят и одной зенебочьей лепешки. Хотя Искра и принадлежит к народу Огня, его мать происходила из племени Урагана и была сестрой моей матери. Мы нанесем Искре величайшее оскорбление, если остановимся где-нибудь в другом месте. Кроме того, если тебе действительно дорого твое доброе имя, ты должен говорить с людьми. Искра — хороший мастер, и его слово имеет вес у сородичей! Помни, молодой Ураган, теперь, когда град Вестников разрушен, твоим братьям приходится рассчитывать только на самих себя.

Могучий Утес оказался прав. Даже рассказ о злоключениях обитателей Града Вестников, изложенный, впрочем, кратко и пока без упоминания о клеветнических кознях князя Ниака, не смог омрачить кузнецу радости встречи со старинными друзьями и родней. Он безо всяких колебаний принял путников в своем доме, а его жена Тростинка, женщина еще не старая, но располневшая от частых родов, только увидев полуживую от пережитых потрясений царевну, тут же заойкала:

— Ай, бедняжечка, несите ее скорее в дом! Сейчас еду соберу да велю мужу, пусть баню истопит. Ох-охонюшки! До чего же охотники за рабами обнаглели. Красивой девке хоть из дома не выходи — сразу сцапают! Хвала Великому Се, что послал мне одних сыновей!

Сколько лет Камень помнил Тростинку, эта добрая, покладистая женщина наоборот все время молилась Великому Се, приносила жертвы духам-прародителям, чтобы послали ей хоть одну девочку. Но все тщетно. Рыжие, вихрастые копии кузнеца неуклонно множились числом. Нынче их было семь, причем старший уже помогал в мастерской и поглядывал на девок, а младший едва научился ходить.

Тростинка с радостью взялась ухаживать за усталой гостьей, щедро отдавая ей ту частичку душевного тепла, которая предназначалась дочери, тщетно ожидаемой столько лет. Благодаря ее заботам Птица смогла вновь вернуть себе облик исполненного достоинства и уважения человека, очистившись от грязи и скверны рабства.

— Вот так-то лучше, — приговаривала жена кузнеца, ловко разбирая на пряди влажные волосы девушки. — А тины-то сколько было, а песка, словно в гостях у речного духа побывала.

Птица грустно улыбнулась, но не стала пугать добрую женщину словами о том, что предположение совсем не далеко от истины.

Как и в большинстве сольсуранских жилищ, глинобитные стены дома кузнеца изнутри покрывал разноцветный частокол высушенной особым способом травы. Это было и украшение, и защита от постоянно дующих зимой холодных ветров. Травяной настил также защищал и земляной пол в самой благословенной части дома — возле очага, где по обычаю устраивают что-то вроде помоста.

Поверх травяного настила лежал войлок и зенебочьи шкуры. Там на низеньком плетеном столике Тростинка и ее сыновья собрали еду — лепешки, рассыпчатый зенебочий сыр, вяленое мясо, обжаренные в масле молодые побеги травы, похлебку из молока, жира, поджаренной соленой муки и трав и «таме» — знаменитый Сольсуранский напиток, приготовленный из сброженного сока травы.

Хозяин дома начал трапезу по древнему обычаю — взял одну из лепешек, разломил ее на семь равных частей и по очереди бросил в очаг, благодаря от своего имени и от имени своих гостей Великого Се и духов прародителей за посланную ими пищу.

Сидя напротив царевны, Камень с удовольствием за ней наблюдал. Облаченная в новую сине-зеленую, под цвет глаз, тунику с оберегами рода Ветра и серые шаровары, отогревшаяся и разрумянившаяся после бани, девушка уже не напоминала то затравленное, отчаявшееся существо, которое стояло на помосте рынка рабов.

Недавние тяжкие мытарства, как и душевные терзания, конечно, оставили след на ее прекрасном лице, прогнав с него прочь улыбку. Не в последнюю очередь в том была повинна нынешняя ссора с Ветерком. Хотя царевна и воин сидели за трапезой, как и положено жениху с невестой, рука об руку, переступив порог дома кузнеца, они не обменялись друг с другом не то что словом, но даже взглядом. И каждый миг молчания ложился между влюбленными точно пудовый кирпич, возводя и укрепляя стену отчуждения, отдалявшую их друг от друга. Впрочем, люди посторонние, какими являлись, к примеру, радушные хозяева, излишнюю молчаливость Ветерка и его избранницы без труда объяснили дорожной усталостью и понятной застенчивостью, которую нередко можно наблюдать на первых порах даже у молодоженов.

Поначалу хозяева и гости, как это водится, обменивались последними новостями. Искра и его супруга пересказывали городские сплетни, справлялись о благополучии сестер и племянниц, просватанных в род Ураганов. Ветерок рассказал о переговорах с народом Воды, которые недавно вел по поручению своего приемного отца. Камень поведал о своих странствиях по травяному лесу и недавней схватке с разбойниками.

Ведя приятную беседу, сотрапезники не забывали насыщать свой голод, отдавая должное и лепешкам, и сыру, и побегам, и мясу, заедая все это разлитой в глиняные миски горячей похлебкой и запивая пенящимся таме. У Обглодыша аж за ушами трещало. Равнодушной к обильной и вкусной еде осталась одна лишь Птица. Съев в самом начале обеда малюсенький кусочек сыра, попробовав побеги и пригубив похлебки и таме, она теперь рассеянно сидела, ломая медовую лепешку, хотя Камень мог побиться об заклад, что с позавчерашнего вечера во рту у нее не побывало ничего, кроме речных водорослей и дорожной пыли, а такой закуской, как известно, сыт не будешь. Конечно, когда на душе неспокойно, и голодному кусок поперек горла встанет, а у красавицы ныне было слишком много поводов для волнения. Однако не заболела ли девица от переживаний, не простудилась ли во время вынужденного купания в реке?

Тростинку тоже насторожило столь явное небрежение к ее трудам. Вполне искренне проявляя участие в благополучии гостьи, она полагала, что здоровье как источник жизни находится у человека в животе и добрая еда — лучшее средство здоровье и поддержать, и поправить.

— Что-то ты совсем не ешь, дитятко! — не стала скрывать своего беспокойства добросердечная хозяйка. — Ведь наголодалась, поди, в неволе-то. Кто там тебя кормил? Али брезгуешь?

— Спасибо, хозяюшка, — смутилась царевна. — В мыслях не имела чваниться или чиниться. Просто для восстановления сил мне больше не требуется.

Камень кивнул, подтверждая ее слова. Сколько он знал царевну, а знал он ее еще в младенчестве, едоком она всегда была никудышным.

Тростинка развела пухлыми руками:

— То-то я смотрю, что уж больно худая ты! Нехорошо это для женщины. Будешь слабой — как детей рожать станешь? Вон у тебя рядом какой воин сидит! Ему сыновья будут нужны!

Только что отхлебнувший таме Ветерок поперхнулся и закашлялся, а царевна глянула на жену кузнеца полными слез глазами. Ох, недаром у вестников ходила поговорка, что простота едва не хуже воровства. О каких сыновьях могла идти речь, когда с человеком, которого хотела бы видеть их отцом, вновь все шло вкривь да вкось. Царевна робко глянула на Ветерка, но, отравленный горьким настоем ее недоверия, тот с каменным лицом изучал рисунок плетения многоцветной циновки, покрывающей стол.

Глаза царевны влажно блеснули. Тростинка, однако, этого не заметила и, нимало не смутившись, продолжала, с добродушным прищуром глядя на Ветерка:

— Я слыхала, дочь старого Дола, вот это девка! Румянец во всю щеку и сама крепкая, как молодая зенебочица.

Камень нахмурился. Далась им всем эта дочка Дола. Впрочем, при таком отце трудно не слыть красавицей: богатство и сила ослепляют не хуже солнечных лучей. Но не отдавать же на откуп досужим бабам сольсуранскую царевну: на лице девушки запечатлелось отчаяние, какого Могучий Утес не заметил, даже когда она стояла на помосте невольничьего рынка. Камень открыл уже рот, чтобы сказать пару слов в ее защиту, но его опередил Ветерок.

— Зенебоки — настоящие владыки травяного леса, — проговорил молодой воин с улыбкой. — И они крепко стоят на земле. Однако Ветру, чтобы летать, нужны крылья. А у кого они еще есть, если не у птиц?

Наклонившись к нареченной, он тихонько прошептал:

— Ты слышала песню народа Травы, которую хозяйка напевала, собирая на стол: силлабический стих двенадцать слогов 5+7, в песенной строфе пять строк.

Царевна глянула на него едва не с обидой, но увидела в его глазах лишь нежность, если не сказать обожание. Ветерок осторожно, словно опасаясь, а не растает ли она в воздухе, обнял ее за плечи и притянул к себе. Царевна прижалась к нему и затихла. Вскоре ее сморил сон. Ветерок бережно поднял ее на руки и отнес на мягкое удобное ложе, которое заранее приготовила для отдыха заботливая Тростинка.

— Красивая она у тебя! — улыбнулась молодому воину жена кузнеца. — Только в следующий раз не оставляй ее лучше без присмотра.

Ветерок рассеянно кивнул, думая явно о своем. Тростинка хотела дать еще какой-то столь же ценный совет, но ее окликнул супруг:

— Эй, жена! Принеси-ка нам еще таме. А ты, друг Ураган, вместо того, чтобы слушать бабьи бредни, расскажи лучше, в каких битвах ты участвовал с тех пор, как попал в Гнездо Ветров. Я вижу на твоей груди серебро доблести, думаю, тебе есть о чем поведать.

— Мой отец, великий вождь Буран, в своей доброте слишком щедро почтил мои скромные заслуги, — открыто улыбнулся молодой воин.

Сидевший напротив воина Могучий Утес негромко фыркнул. Уж он-то лучше других представлял «скромность» этих заслуг. Да и от Ураганов он слышал немало. В одном только походе на варраров молодой воин совершил столько подвигов — десятерым бы впору пришлось. Чего стоило хотя бы освобождение полона, захваченного голоштанными дикарями во владениях детей Земли. Да и в битве за земли Ураганов с наемниками князя Ниака Ветерок совершил немало. Впрочем, отсутствие тщеславия — не самое худшее качество для храбреца, который знает, что о нем расскажут другие — и друзья, и враги. Живое, складное повествование, в котором всячески превозносились подвиги вождя и других воинов и лишь вскользь упоминались собственные поступки, привело мастера и его близких в полный восторг.

— Воистину ты любим Великим Се, и он хранит тебя для новых свершений! — порывисто воскликнул он. — Я бы с удовольствием взялся выковать для тебя меч и не потребовал бы никакой платы, кабы не знал, что ты уже владеешь несравненным клинком! Издали он напоминает оружие из надзвездных краев, но я что-то не припомню в вашем роду подобного меча.

Ветерок рассказал мастеру, что клинок — это творение Дикого Кота из Имарна, и любезно предложил вместе полюбоваться на его работу.

Оба воина и кузнец поднялись, прося прощение у духов покровителей дома за прерванное священнодействие трапезы, и подошли к очагу, возле которого гости в знак добрых намерений сложили оружие.

Когда Ветерок достал из ножен меч, кузнец так и застыл, запустив пятерню в огненно-рыжую бороду. Камню помни́лось, что он сейчас обожжется.

— Этот меч прекрасен, как песня! — наконец сумел пролепетать потрясенный мастер. — Должно быть, сам великий Се стоял за плечом Дикого Кота, когда он ковал этот клинок. Смертному неподвластно подобное мастерство!

Все время, пока шел разговор, Камень слышал за перегородкой, отделяющей мастерскую от жилой части дома, возню, приглушенные голоса, а плетеная из травяных волокон завеса подозрительно шевелилась. Дело в том, что из семерых Искровичей в комнате со взрослыми находились только полуторагодовалый малыш, который нынче сидел на коленях у матери и, сонно хлопая глазенками, мусолил кусочек лепешки, и старший сын Уголек, допущенный вместе с Обглодышем к беседе на правах слушателя. Остальным пятерым строгий отец задал по уроку в мастерской. Но какой тут урок, когда дома такие гости — настоящие воины травяного леса, чья жизнь — сплошные приключения и подвиги.

Мастер Искра улыбнулся в усы, сделал зверскую морду и нарочно резко отдернул завесу. Застуканные на месте преступления озорники с визгом кинулись врассыпную. Теперь их до ночи домой плеткой не загонишь. Вместе с юными сорванцами на улицу сбежали насытившие свой голод Обглодыш и первенец кузнеца. Еще когда топилась баня, бывший невольник успел свести с мальчишками настолько короткое знакомство, что его пришлось всерьез отмывать от уличной пыли и грязи. Камень с грустью подумал о новой, почти еще не ношеной одежде, но тут же рассудил, что навряд ли в прежней жизни юного беглеца находилось много места для ребячества, возни и детских забав.

Кузнец для острастки погрозил отпрыскам тяжелым кулаком и вернулся к гостям.

— Ох, бездельники! — сокрушенно покачал он огненной головой. — Совсем от рук отбились. Только бы летающих ящеров гонять, на оружие любоваться да слушать байки заезжих купцов. О ремесле не думают совсем!

— Всему своя пора, — утешил друга Камень. — Подрастут — будут справные тебе помощники.

— Да услышит твои слова Великий Се, друг Утес! — ответил кузнец. — А то уж больно тяжелые времена нынче настали!

— Что так? — искренне удивился Камень. — А я-то полагал, что Неспеха процветает. Разрастается, как молодая трава под солнцем, торговлю бойкую ведет!

— Только простому человеку от этой торговли — одни убытки! — сокрушенно вздохнул Искра. — Ты разве не заметил, в Неспехе всем заправляют чужеземные купцы да княжьи наемники. Вот они действительно богатеют, а мне иной раз после уплаты налогов руду не на что купить. А еще семью кормить надо!

От таких горьких слов во рту у Камня тоже появился неприятный свинцовый привкус, словно отменное таме кузнеца прокисло или прогоркло.

— Да неужели же в таком большом городе у тебя работы нет?

— Работа-то есть, как не быть, — горько усмехнулся мастер. — Вот только серебра она не приносит. Наемники-то да купцы и не заходят сюда. Им больше по душе тарунские кривые клинки да боргосские секиры. А с нашего брата землероба да ремесленника много ли возьмешь! Да тут еще князь моду ввел вместо травяных рубах носить пластинчатые синтрамундские доспехи и туники, свитые из железных колец. Великий лишь Се да царь Арс знают, как их плести, а вся княжеская армия только в них и ходит. Да и не хочется, положа руку на сердце, на княжеских головорезов работать! Потом тебя же самого твоим мечом и зарежут. Совсем никакой на них управы нет! Скоро все народы под свою пяту подомнут, в родовых твердынях засядут! А тут я еще слышал, что некоторые старейшины, дабы откупиться от князя, сородичей своих в полон отдают! Надеюсь, друг Ураган, в вашем племени не свершается подобного непотребства?

— Не свершается и не свершится, — успокоил мастера молодой воин. — Пока стоят стены Гнезда Ветров.

— Гнездо Ветров — могучая твердыня, — успокоено улыбнулся кузнец. — Ее стены не поколеблются и после второго пришествия Великого Се.

— Твоими бы устами да хмельное таме пить! — нахмурил в ответ брови молодой Ураган.

Улыбка сползла с лица кузнеца, во взгляд вернулась тревога:

— А что случилось? Неужто твоим близким, молодой Ураган, грозит какая беда?

Ветерок глянул на Камня вопросительно: говорить, не говорить. Могучий Утес кивнул.

— Неужели ты думаешь, что люди травяного леса поверят этой гнусной клевете! — воскликнул кузнец, едва дослушав Ветерка. — Ураганы — один из четырех древнейших и прославленных своей доблестью народов!

Ветерок болезненно скривился.

— Люди обычно склонны доверять тому, что видят, — печально изрек он. — А видят они чаще всего то, что им удобно и не мешает спокойно жить. Князь Ниак знал о нашем стремлении заключить союз с дружественными нам племенами и сделал все, чтобы этому помешать. Молва — черная птица, но летает она быстро, как мысль. Мы-то надеялись сообща свергнуть власть князя Ниака, а теперь как бы кровь наших друзей и братьев, отстаивая свое доброе имя, не пришлось проливать.

— Так надо говорить со старейшинами! — воскликнул кузнец, вцепившись в бороду с таким видом, словно вознамерился ее оторвать. Камень помнил по прежним временам, этот жест свидетельствовал у него о сильном волнении. — Собрать Большой Совет, вызвать князя, если потребуется, на суд Великого Се! У тебя, молодой Ураган, чай и свидетель имеется!

— Совет собрать, конечно, мы попытаемся, только вопрос, захотят ли старейшины на него приехать, не побоятся ли против князя пойти? Вот кабы ты, друг Искра, переговорил хотя бы со своей родней…

Как и опасался Ветерок, добродушный кузнец, так хорошо и трезво рассуждавший, едва дошло до дела, сник точно уголь, упавший в лохань с водой. А ведь в прежние годы, объяви Ураганы поход, кузнец и всего оружия из мастерской не пожалел бы, и сам бы пошел, но одного взгляда на притихшую возле очага Тростинку и малыша хватило, чтобы боевой пыл в нем потух.

— Отстаивать правое дело — это, конечно, хорошо и надобно. Если князю не дать отпор, совсем нам всем конец придет. Он обманом захватил сольсуранский престол, наводнил страну всякой сволочью. Да только как тут воевать, когда семеро несмышленышей за спиной стоят: мал мала меньше. На кого их то оставить?

Ветерок согласно кивнул, с нежностью посмотрел на свернувшуюся калачиком под меховым одеялом спящую царевну и повернулся к кузнецу.

— Я могу попробовать помочь тебе поправить твои дела, — задумчиво сказал он. — Я, конечно, не Великий Се и даже не царь Арс, но как плести кольчатые рубахи знаю и могу тебя научить. Думаю, это будет не самой большой платой за твою доброту.

Хотя Ветерок с мастером Искрой засиделись за работой едва не до полуночи — Молодой Ураган показывал разновидности плетения, объяснял преимущества той или иной вязки, рассказывал, чем рубахи из Борго отличаются от тех, которые когда-то делали у него на родине, — они с царевной и Обглодышем покинули Неспеху еще до рассвета. Им предстоял неблизкий переход, и они хотели засветло успеть добраться до гор Трехрогого Великана.

Камень остался в Неспехе. Он обещал приехать в Гнездо Ветров, как только уладит все дела. Никаких особых дел у него, конечно, не было. Просто не хотел мешать молодым.

Накануне, наблюдая с какой нежностью и каким удовольствием отдохнувшая царевна занимается с младшим из Искровичей, Камень подумал, что она в самом деле вполне готова к материнству, и попросил Великого Се смягчить сердце одного воина из рода Урагана. Похоже, Великий Се услышал его. Ветерок был так увлечен работой, что не замечал ничего вокруг. Но когда малыш встал на толстенькие короткие ножки, взял гостью за подол и решительно направился к мастерской, молодой Ураган поднял глаза. Выражение его перепачканного лица сделалось таким же, как в тот миг, когда Синеглаз грозил девушке ножом.

Закончив работу и смыв копоть и пот, Молодой Ураган подошел к царевне с небольшим свертком, в котором оказалось серебряное ожерелье, щедро украшенное бирюзой, называемой камнем счастья. Сначала девушка только снисходительно улыбнулась: могли ли сольсуранские златокузнецы тягаться искусством с мастерами надзвездных краев. Затем к ней пришло понимание, что Ветерок-то сейчас живет не в надзвездном краю, а в Сольсуране, и после внимательного осмотра подарка на ее прекрасном лице появилась озабоченность.

— Эти камни здесь, наверное, стоят огромных денег? — взволнованно проговорила она.

— Не беспокойся, — улыбнулся в ответ Ураган. — Мой род богат не только кольцами доблести. Что же до ожерелья, то о его стоимости лучше вообще не задумываться. Его дала мне мать Ураганов, когда провожала в дорогу. Эта вещь переходит в нашем роду из поколенья в поколенье. Молодые воины, сыновья вождя, дарят его своим избранницам в залог пылкости чувств и серьезности намерений.

Если бы Камня спросили, он мог бы рассказать, как это ожерелье попало к Ураганам. Выковали его триста лет назад кузнецы из рода Могучего Утеса. То был свадебный подарок невесте тогдашнего вождя Ураганов, великого воина Ветерка от главы Могучих Утесов, Премудрого Камня.

Порадовавшись про себя сходству имен, старый воин уже открыл рот, но вовремя заметил, что его молодой друг собирается сказать нечто куда более важное. Глаза Ветерка зажглись, на скулах выступил румянец.

— Если ты не против, — обратился он к царевне, и в его голосе странно переплелись нежность и мольба, — я бы хотел, чтобы это ожерелье стало твоим.

Стоит ли говорить, какой она дала ответ.

Увидев на одежде царевны обереги рода Урагана, простодушная Тростинка постелила молодым в отдельной клети. Что там происходило ночью, Камень мог только догадываться, но утром царевна и ее избранник выглядели такими счастливыми и умиротворенными, словно не существовало идущих по следу наемников и грозящего из надзвездных краев Альянса, словно будущее не пугало их своей неизвестностью.

Дабы не терять время попусту, Могучий Утес решил посетить зенебочий торговый ряд. Оружие разбойников не без посредства Ветерка он еще накануне вполне удачно продал одному купцу из Борго и теперь имел достаточно меновых колец.

Он провел немало времени, переходя от загона к загону. Владыка дневного света уже проехал половину своего извечного пути, когда Камень наконец остановил свой выбор на крупном самце с черной косматой гривой.

«Как-то там Крапчатый встретит нового товарища?» — думал он, ведя Гривастого к дому Искры.

Однако по возвращении нашлись заботы поважнее дружбы зенебоков. Кузнец и его жена выглядели подавленными и испуганными, мальчишки с самыми серьезными лицами сидели за работой и даже не разговаривали.

— Что стряслось? — спросил Камень, чувствуя, как в глубине его утробы появляется и медленно растет холодная противная льдинка.

— Тут про молодого Урагана спрашивали… — отводя глаза, ответил кузнец.

— Кто спрашивал?

Искра давешним жестом вцепился в бороду и тяжело вздохнул:

— Как только ты ушел, понаехало ко мне на двор полно наемников княжеских. Дюжины три, не меньше! Командиром у них сам старший княжич — Синеглаз! Грозный такой, что сам дух огня в гневе. Глазами так и зыркает во все стороны! А с ним еще этот, палач княжеский, Ягодник Табурлык, Двурылый, ну тот, которому ты кнутом харю надвое разделил. Как начали они расспрашивать: и про Ветерка, и про красавицу его, и даже про мальчишку… Ну, моя Тростинка с перепугу им и выболтала все, что знала.

Кузнец досадливо махнул рукой. Тяжело признаваться в трусости!

Могучий Утес не стал его осуждать:

— Тростинка все правильно сделала. Синеглаз все равно узнал бы, что ему нужно. Ветерка с девушкой многие в Неспехе видели. А вам бы туго пришлось, кабы не сказали.

Камень так говорил, а думал по-другому. Если бы кузнец догадался пустить наемников по ложному следу, у Ветерка имелся бы шанс уйти дальше, может быть, добраться до гор, а там до родной твердыни — рукой подать. Но что делать! Каждый отвечает прежде всего за свою семью.

Тростинка молча покидала в сумку Камня кой-какую снедь, наполнила водой бурдюки, Искра протянул два боевых топора и туло, полное стрел.

— Ты, вот что, — он впервые осмелился глянуть в глаза Могучего Утеса, — когда будешь в Гнезде Ветров, скажи им, если они хотят союза с родом Огня, я готов похлопотать. И вот еще… Ежели им кузнецы понадобятся, в смысле оружейники, пусть дадут знать!

========== В прятки со смертью ==========

Отыскать в травяном лесу след большого отряда сумеет даже ребенок. Пройдет не меньше недели, прежде чем место смятых растений начнет занимать молодая поросль.

Воины Синеглаза ехали сначала в строю попарно и часто перестраивались, чтобы зенебоки, идущие впереди и прокладывающие дорогу, не утомлялись и сохранили силы для долгой погони. Потом они напали на след Урагана. Камень это понял по тому, что отряд прекратил перестраиваться, имея проторенную дорогу в травяном лесу. Зенебоки наемников сначала шли ходкой рысью, затем, видимо, когда Ураган заметил преследователей, перешли на галоп.

Травяные заросли стали реже и слабее, потом исчезли совсем, уступив место безжизненным солончакам и черным скалам, поросшим бледным полупрозрачным мхом, безжизненным, точно многолетняя паутина, затянувшая необитаемый дом. От малейшего прикосновения он рассыпался в пыль, и ее уносил бесприютно гуляющий в этих местах отринутый, как и все вокруг, тлетворный ветер. Чтобы как можно скорее достигнуть гор трехрогого Великана, Ветерок избрал наиболее короткий путь — через пустыню Гнева.

На спекшейся почве пустыни следы стали нечеткими. Но Камень был слишком хорошим следопытом, чтобы не понять их. Даже Крапчатый понял. Он заревел и мотнул головой в сторону ущелья Спасенных, словно говоря: нам туда. Старый зенебок шел сейчас порожняком. Камень решил испытать новичка. Гривастый оказался резвым, но покладистым зенебоком и сразу признал главенство Крапчатого. Видя, что хозяин медлит, Крапчатый еще раз нетерпеливо мотнул головой.

— Сам знаю, что туда! — легонько хлопнув зенебока между рогов, пробормотал Камень. — Не мешай, дуралей! Дай духов пустыни почтить!

Он испросил у духов разрешения пройти и пролил немного воды на песок. Вода тут же впиталась. Духи приняли жертву.

Каждый раз, когда Камень проезжал через эти места, ему становилось жутко. Уж больно много неупокоенных душ бродило здесь! Шутка сказать — Пустыня Гнева! Именно в этих местах, как гласит предание, и состоялась та страшная битва между царем Арсом и воинством темных духов. Не выдерживая мощи небесных молний, земля плавилась, камни обращались в прах, а тела живых существ становились паром. Предание гласило, что те приверженцы темных духов, которым удалось уйти через ущелье Спасенных и святилище Темных Богов в горы, вскоре умерли мучительной смертью. Так их настиг гнев Великого Се.

И хотя с тех пор луны обновляли свой лик неисчислимое количество раз, а на земле Сольсурана сменилась не одна сотня поколений, на этом месте от самого ущелья Спасенных и до гор Трехрогого Великана даже трава не смела расти. Мало кто решался без особой надобности ехать через эти проклятые Великим Се земли, но у молодого воина и его спутников выбора не было. В самом узком месте ущелья один человек мог запредельно долго обороняться даже от большого отряда. Пока хватит сил. Здесь Ветерок и принял бой.

Камень читал книгу следов, и на его сердце становилось все тяжелей. Земля была взрыта и стала жирной от крови. Повсюду валялись обломки оружия, клочьями вилась зенебочья шерсть. Вездесущие кавуки целой стаей с визгом и урчанием трудились над огромной тушей. То был белый зенебок Ветерка.

Где же сам Ветерок, который бился насмерть, один против четырех дюжин головорезов, задерживая их, давая возможность царевне и Обглодышу скрыться от преследования ненавистного княжича и его разнузданной солдатни, который даже истекая кровью не пытался прорваться в пустыню, продолжая сражаться до самого конца? И где сейчас прячутся Птица и малыш?

Камень углубился в пустыню, идя по следу Синеглазовых головорезов. Он проехал несколько десятков перестрелов, когда серый плащ тумана приподнялся, нарисовав на горизонте очертания заброшенного святилища темных богов. Обугленные колонны, поддерживающие давно обвалившийся свод, напоминали плакальщиц на погребальной тризне. Через случайно уцелевшее перекрытие была переброшена веревка, на конце которой беспомощно болталось обнаженное, окровавленное тело человека, подвешенного за ноги вниз головой со связанными за спиной руками. На правом плече несчастного виднелось изображение духа Ветра.

— Ах, Ветерок, Ветерок! — вздохнул Камень. — Неужто отлетался ты над нашими травяными лесами. Теперь пируешь вместе с другими героями в надзвездных чертогах Великого Се! Прости же меня, дурня старого, что не сумел тебе помочь, зачем-то одного отпустил!

Он горестно соскочил с зенебока, намереваясь отвезти Ураганам мертвое тело их сына, но протянув руку к черному от прилившей крови лицу молодого Урагана, обнаружил, что у ноздрей чуть теплится жизнь.

Скорее! Отвязать от колонны веревку, осторожно опустить тело на землю, перерезать путы. Правая рука Ветерка неестественно изогнута, видимо сломана. На теле места живого нет. Боевые раны перемежаются с ожогами, кровоподтеками, следами от подбитых гвоздями сапог и плетей. Синеглаз и его свора мучили пленника, пока, как и Камень, не решили, что он мертв.

Устроив Ветерка на разложенном на земле плаще и подложив под голову дорожный мешок, Камень развязал мех и окропил водой лицо раненого воина. Разбитые, опухшие, похожие на два куска паленого мяса, губы чуть шевельнулись в поисках живительной влаги. Велика была жажда жизни в этом молодом сильном теле. Проглотив несколько глотков воды, Ветерок попытался разлепить заплывшие лиловыми синяками щелочки глаз, но вряд ли сумел что-либо разглядеть.

Могучий Утес погладил его пыльные, свалявшиеся волосы:

— Это я, Камень! Ты слышишь меня, Ветерок? Потерпи немного. У тебя, кажется, сломана рука. Я сейчас перевяжу твои раны и отвезу тебя в Гнездо Ветров…

— Камень! — Ветерок сделал попытку приподняться, но это ему не удалось. — Оставь меня! Спаси Птицу… ей грозит опасность!

— Где она?

— В горах Трехрогого Великана… В пещере под скалой, похожей на свернувшуюся змею дхаливи… Синеглаз и Ягодник ищут ее… Я не сказал им ничего… но он может отыскать следы…

Камень знал, что чуть дальше святилища темных богов ущелье Спасенных разбегалось бесконечным лабиринтом каменистых тропинок. Обследовать каждую, только даром время терять. И все же шанс, что Синеглаз, даже потерпев неудачу с Ветерком, нападет на след, был не так уж мал.

— Не волнуйся! — успокоил раненого Камень. — Не такие уж они хорошие следопыты. Отыщем мы твою царевну.

Он извлек из дорожной сумки мягкие стираные полосы холста, которые служили для перевязки ран, и небольшой плетеный короб, наполненный жиром пещерного табурлыка, того самого, убитого при помощи царевны. Жир табурлыка, как известно, затягивает раны, не давая им загноиться. Знать бы, что так скоро пригодиться, не торопился бы продавать!

Соорудив из ножен лубки, Могучий Утес старательно закрепил сломанную руку молодого воина, промыл водой, смазал жиром и перевязал раны.

— Терпи, парень! — приговаривал он вместо заговора. — Тебе еще рано умирать!

Завернув раненого в плащ, Камень более ли менее удобно устроил его на спине Крапчатого. Следовало спешить. Не очень-то обрадуются Ягодник и Синеглаз, обнаружив исчезновение тела Урагана. Самое главное сейчас найти царевну. Если разумник Обглодыш провел ее по горам мимо лап наемников, она сумеет вылечить Ветерка. «О Великий Се! О духи гор! Защитите царевну Сольсурана и тех, кто печется о ней! Уберегите сына Ураганов от темных духов смерти!»

***

Вопреки всем расчетам, они достигли гор Трехглазого Великана только к вечеру, и в том была вина Крапчатого. Преисполнившись ответственности за раненого, старый зенебок всю дорогу шествовал мягко и чинно, точно долгополый жрец во время священных церемоний. Понукания и увещевания были тут бесполезны. Уже если этот старый дурень что-то вбивал себе в голову, тут хоть небо обрушься, а сделает по-своему. Все бы хорошо, но в горах возле перевала поднялась метель.

Запертый в теснине дух ветра, тщась вырваться на просторы травяного леса, беснуясь, выводил какой-то бессвязный гимн под аккомпанемент грохочущих лавин и камнепадов. Он яростно завывал, бросая в лицо и за шиворот пригоршни мокрого колючего снега, залепляя глаза, не давая дышать. Казалось, это сам трехрогий великан, заточенный в подземных недрах за непомерную злобу и дерзость, опять пробуждается, вызывая богов надзвездных краев на смертный бой. В такую погоду путешествовать по горам мог только безумец, решивший покончить с существованием в этом мире, гонец с жизненно важной вестью или отчаявшийся беглец.

«Что яришься, сизокрылый? — попытался увещевать разбушевавшегося духа воздушной стихи Могучий Утес, — Не мы обидели твоего потомка. Мы хотим добра воину из рода Урагана! Пропусти нас в долину!» Но дух ветра не слушал Камня и продолжал свою работу, тщательно перемешивая небо и землю в единый клубок, полный мглы, снега, безнадежности и смерти.

Тьма становилась все непроглядней, метель усиливалась, столпообразные ноги зенебоков скользили и разъезжались на обледеневшей тропе. Однако Крапчатый упорно шагал вперед, звериным чутьем отыскивая тропу, минуя трещины, обходя пропасти. Он собирался доставить свою ношу, куда хозяин прикажет, в целости и сохранности, и никакие козни духов стихий не могли ему помешать.

Крапчатому, конечно, холод нипочем, оброс шерстью, как речной валун водорослями, а хозяин изволь превращаться в ледяную статую. Ни рук, ни ног уже не чувствуешь. Травяная рубаха может быть и хорошо защищает от меча, но не от холода. Для путешествия по горам у Камня имелся теплый плащ, но сейчас он согревал истерзанное тело Ветерка. Парню плащ нужнее. Для души, которая сомневается, остаться ли ей во плоти или обрести свободу, тепло не самая плохая приманка.

Где же скала, похожая на эту дхаливи? Камень напряженно вглядывался в снежную кутерьму, но перед ним неслись только безобразные тени проклятых духов и призрачные порождения Владычицы ночных теней. Ветерок уже долгое время находился в беспамятстве. Вновь переживая свой плен, этот ли, тот ли, он пытался бороться, давая отпор палачам, а на самом деле пытаясь отогнать смерть, и Камню помочь ничем не мог. Могучий Утес примерно представлял себе эту скалу, но начал опасаться, что выбрал неверный путь, когда Крапчатый неожиданно свернул с тропы и уверенно направился в сторону слепого прохода между скалами, не обращая внимания на протесты хозяина.

Оказавшись в котловине, окруженной со всех сторон отвесными скалами, Камень обнаружил в одной из стен черную щель. То был вход в пещеру. Оттуда едва заметно тянуло дымом, и Камень почти успокоился. Но осторожность — есть осторожность. В пещере могли укрываться и наемники, и еще невесть кто. Радуясь, что вой ветра заглушает шаги, Камень прокрался к пещере и заглянул внутрь…

Он увидел рыжий огонь костра и две пары испуганных глаз. В руке у Обглодыша тускло блестел нож, царевна держала арбалет.

— Где Ветерок? — спросила девушка, едва признав в облепленном снегом чудище Могучего Утеса, словно само собой подразумевая, что уж Камень-то точно должен был знать о судьбе ее жениха.

Камень хотел обнадежить ее, но почувствовал, что к его языку точно привязан мельничный жернов, и лишь неопределенно махнул рукой. Забыв сушившийся у костра теплый меховой плащ, царевна выскочила под снег, опередив Могучего Утеса и Обглодыша.

Сдурела она, что ли совсем! Пытается стащить Урагана со спины Крапчатого. Так и надорваться недолго.

— Отойди, государыня! Не женское это дело!

Большое обмякшее тело было тяжелым и неподатливым. Камень умылся потом, пока устроил Ветерка у костра. Царевна и Обглодыш как могли помогали ему.

Пока царевна осматривала раненого, Обглодыш и Камень завели Крапчатого и Гривастого в пещеру, где уже стоял, пожевывая сушеные травяные стебли, Чубарый. Затем они уничтожили вокруг все следы.

— Он не позволил мне остаться рядом с ним! — виновато закусив губу, рассказывал мальчишка. — Сказал, что я должен оберегать царевну и хранить скрижаль! Пообещал даже связать нас вместе, если его не послушаем!

— Ты правильно сделал, что последовал его приказу, — успокоил юного храбреца Могучий Утес. — Каждый должен находиться на своем месте и выполнять долг!

Царевна между тем закончила осмотр и теперь сидела возле убогого ложа больного в скорбном оцепенении. Нелегко ей нынче. Одно дело лечить полузнакомого и, в общем-то, постороннего мальчишку, другое возлюбленного и жениха, едва обретенного после долгой разлуки. Ну, ничего! Такова доля супруги воина. Всякое в жизни случается. Сначала она немного погорюет, может быть, даже всплакнет, затем достанет сумку с лекарствами…

В этот момент до Могучего Утеса дошел страшный смысл происходящего: почти никаких снадобий, кроме тех, которые знали лекари Сольсурана, в распоряжении царевны сейчас не было. Ветерок сам сказал давеча, когда осматривал ссадины Обглодыша, что немногие лекарства, привезенные им из надзвездных краев, уже почти закончились, и он надеялся пополнить их запас в Граде Вестников. И вот теперь все, чем могла помочь ему царевна — еще раз более тщательно и осторожно обработать раны, положить на пылающий лоб снег, влить в рот несколько глотков медового отвара и ждать до утра, улавливая, как бьется в иссеченной клинками груди упрямое сердце, да прислушиваясь к надсадному, свистящему, прерывистому дыханию.

Обглодыш, кажется, быстрее Камня уразумевший, что к чему, молча достал из седельной сумки скрижаль и положил ее в изголовье больного:

— Это должно помочь! — с уверенностью проговорил он.

Царевна благодарно кивнула, пряча мокрые от слез глаза.

— Не плачь, госпожа, — осторожно тронул Камень ее за рукав. — Волей Великого Се все еще обойдется!

Девушка тихо и жалобно всхлипнула.

— Почему это всегда должен быть именно он? — не скрывая отчаяния, проговорила она. — Почему одни получают звания и награды, а на его долю достаются только боль, кровь и незаслуженные обиды?

— Под этим небом он заслужил немало и наград, — не без гордости заметил Камень, имея в виду, конечно, кольца доблести.

— А сколько новых ран! Я же видела шрамы!

— Такова доля воина, — пожал плечами Камень. — Иные погибают в первом же бою, а твоего Ветерка Великий Се хранит.

— Хранит? — переспросила она. — Для чего? Для новых испытаний? Что выпытывали эти? Неужто им мало было клеветы, которую они возвели не только на него, но и на добрых людей, давших ему, изгнаннику, приют? Что они хотели узнать? Потайной ход, ведущий в Гнездо Ветров, место, где сокрыты Молнии Великого Се?

— Пока что только место, где скрываешься ты, госпожа — сказал Камень.

Царевна побледнела.

— Ты хочешь сказать… — начала она.

— Я хочу сказать, что, если бы пытка могла его сломить, солдаты давно были бы здесь.

Ветрок неудобно повернулся и застонал во сне.

— Олег! — жалобно позвала она его, называя неизвестным в Сольсуране надзвездным именем.

Ветерок не отозвался.

— Только бы добраться до Гнезда Ветров, — озабоченно проговорила девушка. — Под защитой его стен он сможет хотя бы отлежаться. А там подоспеет моя сестра. Она сумеет его вылечить.

Камень удивленно приподнял правую бровь, но вслух говорить ничего не стал. Могучий Утес знал, что до того, как встретить царя Афру, царица Серебряная была замужем за одним из вестников, погибшим в надзвездных краях. Незадолго до того, как отправиться в Сольсуран, вскоре после гибели мужа она родила дочь, которую оставила на попечении его и своих родителей.

Вот почему красавица Лика так походила на царевну. Неудивительно и неравнодушное отношение к девушке со стороны княжича, о котором с такой ревностью упоминал остробровый Глеб. Вот только почему-то русоволосая дева походила лицом не на мать, а на покойного сольсуранского царя, к которому, казалось бы, не имела никакого отношения. Впрочем, говорили, что избрать в мужья царя Афру посланницу из надзвездных краев в какой-то мере побудило сходство владыки Сольсурана с ее покойным мужем.

Могучий Утес знал, что, исцелив Обглодыша, русоволосая Лика ненадолго отправилась на огненной колеснице к звездам. Скорей бы она возвращалась, ибо, если сольсуранские народы поверят в клевету и начнется усобица, чудодейственные лекарства надзвездных краев понадобятся не для одного Ветерка.

Помогла ли оберегающая сила потаенного имени, начала ли являть чудо исцеления скрижаль или молодое, крепкое тело Урагана откликнулось на тепло, покой и заботу, но прошло немного времени, и маска страдания покинула лицо воина, черты его смягчились, дыхание выровнялось, веки смежил спокойный, оздоровляющий сон.

Царевна накинула на него еще и свой плащ, а сама устроилась рядом, карауля его от боли и беды.

***

Метель улеглась к утру, когда алый зенебок Владыки Дневного Света показал свои рога из океана времени, и вершины гор победно загорелись всеми оттенками золота и пурпура. Ветер растранжирил за ночь свирепость и мощь и, вырвавшись наконец из плена гор, улетел в травяные леса танцевать на верхушках стеблей и баюкать в своих гнездах птиц. Заметно отощавшие облака выпряденными куделями легли на склонах гор, пустыми мешками повисли на всех трех рогах великана.

Камень шел по обледенелой, скользкой, как хорошо отполированный клинок, горной тропе. Он испытывал безотчетную радость от того, что тьма побеждена, а чудовища, которых она породила, прикрывшись белой пеленой тумана, уползли в глубокие пропасти, затаились в трещинах и ущельях, что кровь поверженных чудовищ омывает совершенно чистый свод небес, а значит, зарождающийся день будет ясным и ярким. Впрочем, для Камня и его спутников этот день сулил новый тяжелый переход через горы и путешествие по владениям рода Земли. Как еще приближенные старого Дола встретят отвергшего дочь их вождя Ветерка? Пропустят ли беглецов духи гор?

Тропа через перевал Лучезарного копья, которой Могучий Утес изначально собирался воспользоваться, стала совсем ненадежной. Метель натворила за ночь бед: на склонах гор висели снежные глыбы, набрякшие, словно наполненные молоком женские груди. Они были готовы ринуться вниз, как только дневное светило обретет могущество. Более безопасный путь через Великанов рот уводил в сторону от Гнезда Ветров и пролегал через каменистые пустоши и солончаки. Охотники и купцы им пользовались с большой неохотой, а Камень вел с собой трех голодных зенебоков. Громоздких животных вряд ли насытит скудная горная растительность, которую они отыщут под снегом. Но другой приемлемой дороги не существовало.

Камень сделал еще пару десятков шагов вверх по тропе, с удовольствием подставляя усталую спину и плечи живительным лучам разогревшегося дневного светила. Из горной расщелины в небо взмыл летающий ящер, на гребне дальнего ледника мелькнула золотистая тень горного кота роу-су. Камень любовался красотой просыпающегося мира, но расслабляться себе не позволял.

Поэтому, когда на нижнем уступе тропы что-то зашевелилось, его мышцы мгновенно напряглись, а в руке сам собой оказался меч. Там мог быть, конечно, и пещерный табурлык, и тот же горный кот роу-су. Но пещерные табурлыки не носят подкованных железом башмаков, а горные коты не глушат в себе страх с помощью настоя ядовитой травы, от которого дыхание становится гнилым.

Камень неслышно подполз к краю обрыва. Так и есть — двое наемников в теплых плащах и железных колпаках скучающе переминаются с ноги на ногу, засунув красные мясистые руки за поясные ремни.

— Покарай меня Великий Се зловонными гнойниками! — ворчал один хриплым простуженным басом. — Цельную ночь по горам прошастали. Замерзли до самых пупов, а эта девка проклятая да пацан, небось, давно уже в Гнездо Ветров убегли! Будут нам тогда от княжича собственные потроха на обед, как Кривоносу и Сердюку, которые их у реки упустили!

— Да что ты говоришь, Очесок, — откликнулся другой солдат. Он был еще молодой, с прыщавым лицом и сальными коричневыми космами, — через перевал Лучезарного копья без проводника не пройти, заблудишься! Я сам трижды плутал, пока дорогу запомнил.

Очесок прокашлялся и сплюнул в пропасть.

— Ты-то, может быть, и блуждал, а они вот возьмут и пройдут. Как резво по реке плыли, лучше речных змей.

— Да где ж им дорогу найти, когда холоп Синеглазов из дворца носа не казал, а она все время в Золотом Городе жила?

— Ты меня не учи! Я сам эту девку видел в Граде Вестников и во дворце, когда она в гости к нашему царевичу приезжала! Красивая, шельма! Интересно, какая она на вкус?

— Сладкая, наверно! Вон как за нее этот Ураган насмерть стоял! Пятерых уложил, пока смогли его достать. Да и потом… У нашего господина и дикие варрары начинали говорить по-сольсурански, а этот хоть бы звук проронил! Да и княжич наш, по чести говоря, от любви к ней совсем сбрендил. Надо же до такого дойти, Град Вестников ни за что ни про что спалил!

— Ну уж, не знаю, кого он в Граде больше разыскивал, эту девку или ту другую, или вообще скрижаль, а я одно скажу, коли увижу ее на этой тропе, мимо просто так не пропущу, пусть княжич и его отец что хотят со мной потом делают. Но после такой ночи — самое милое дело, с девкой погреться!

Прыщавый хотел ответить товарищу такой же похабщиной, но произнести ему ее было уже не суждено. Камень обрушился на головы наемников с неумолимостью своего далекого предка. Прыщавый сразу улетел в пропасть. Его товарищ прожил ровно столько, сколько меч входит в живую плоть.

Камень бежал к пещере, думая только о том, как бы опередить солдат. Отправляясь на разведку, он строго-настрого наказал Обглодышу быть настороже и, если что, дать знать, но мальчишка мог и не успеть… Хорошо, что не сунулись наобум через Великанов рот. Тамошние тропы наверняка перекрыты. А если попытаться уйти через гребень Правого рога? Будь он один, он бы именно так и поступил, но девушка и раненый — плохие товарищи для игры в прятки со смертью. Остается одно — драться! Только бы опередить солдат!

Еще не видя пещеры, он понял, что опоздал. Оттуда доносились крики, брань и звон оружия. Там уже шла битва. Но, во имя Великого Се, кто и с кем мог там биться?

Камень, задыхаясь, одолел последний склон. С какой легкостью он штурмовал стены крепостей и отвесные скалы много весен тому назад. Что поделаешь! Былой сноровки уже не вернуть, а со своими руками, ногами и спиной он как-нибудь потом разберется. Но предвидится ли это потом? Он очутился над пещерой на огромном морщинистом крыле превращенного в скалу гигантского ящера. Слух не подвел потомка Могучего Утеса — там внизу шел жестокий и беспощадный бой.

Снежный покров утратил свою свежесть и чистоту, превращенный в кровавую кашу, в которой барахтались трое или четверо раненых, силясь не задохнуться под стопами своих товарищей.

Камень узнал Синеглаза. Похоже эту ночь, как две предыдущие, княжич провел без сна. Его красивое лицо осунулось, волосы висели неопрятными космами, голову вместо обруча перетягивала грязноватая повязка со следами запекшейся крови, правая рука болталась на перевязи. Великий Се знает, дотянулся ли до него в ущелье Спасенных Ветерок или кто-то из посланцев в гибнущем Граде успел оказать сопротивление. Во всяком случае, сегодня участвовать в схватке самолично княжич не стремился. Крутя в левой руке, как игрушку, меч — прекрасный, словно песня, клинок с изображением Духа Ветра — он со скучающим видом стоял у скалы, укрывшись за спинами своих подчиненных.

Те же вполне безуспешно атаковали пещеру, узкую горловину которой оборонял, отбивая одновременно удары не менее пяти головорезов (больше не помещалось в ряд), рослый, длинноволосый боец. Мускулистое, обнаженное тело не имело никакой защиты, кроме ритуального узора, нанесенного на правое плечо, на груди прочерчивался причудливый узор свежих шрамов. Меч воин держал в левой руке — правая, прямо как у княжича, болезненно прижималась к туловищу, но наемников это не спасало, как не уберегали синтрамундские пластинчатые доспехи и железные колпаки.

Даже опытный глаз Камня с трудом распознавал приемы одинокого витязя, который казался неуловимым, словно вода, или ветер. Не приведи Великий Се встретиться с таким в поединке.

Взмах — и один наемник сгибается пополам, баюкая обрубок руки, еще один — и у другого распорота щека, а третий просто поскользнулся и упал в снег — такое тоже бывает. Но на их месте встают другие, и все приходится начинать сызнова.

В другой раз Камень непременно бы удивился чудесному выздоровлению молодого Урагана. Сейчас не было времени.

— Держись, Ветерок! — крикнул Камень.

Он проверил надежность уступа и с боевым кличем прыгнул в самую гущу свалки, опрокинув сразу двоих или троих. Его меч недолго мучался жаждой, изведав вкуса живой теплой плоти. Наемники князя Ниака второй раз за прошедшие две недели смогли убедиться, что длинные жилистые руки воина царя Афру не утратили силы, а выносливостью Камень мог поспорить с зенебоком. Ценой упорства и труда ему удалось пробить брешь в плотной стене человеческих тел и встать рядом с молодым Ураганом со стороны искалеченной руки. Похоже, скрижаль Великого Се сотворила еще одно чудо, поставив молодого воина на ноги всего за одну ночь. Ну и молодец же Обглодыш!

Впрочем, молодец или не молодец, а где же он? Обещал сторожить, а самого и след простыл. За такие дела следовало бы надрать уши, если, конечно, удастся до них добраться.

Зато царевна тут как тут. Хрупкая рука сжимает арбалет, стрелы летят одна за другой. На поясе висит нож — живой в плен она не попадет!

— Птица, берегись! — крикнул ей Ветерок, и в самое время. Из задних рядов какой-то горбоносый заросший бородач швырнул топор. Молодой Ураган поймал его лезвием меча и послал негодяю, пытавшемуся зайти с тыла, пригвоздив того к скале.

— Эй, Ураган! Отдай царевну! — закричал из-за спин своих людей Синеглаз. — Здесь она будет в большей безопасности, чем с тобой!

— Попробуй сам ей это предложить! — оскалил зубы в издевательской усмешке Ветерок. — Или подойти боишься?

— Боится, что как в прошлый раз, едва к ней прикоснется, укатится кубарем назад в Пустыню Гнева! — подумав, что это предположение не так уж далеко от истины, подхватил Камень, раздававший удары сразу троим противникам. Он никому не позволял приблизиться к Ветерку с правой руки.

— А, это тот самый безрогий зенебок из рода Могучего Утеса? — Синеглаз продвинулся чуть вперед, ровно настолько, чтобы не угодить под разящую сталь. — Вперед, остолопы! А то расскажу отцу, как вы не сумели одолеть однорукого калеку и старика, который вот-вот рассыплется!

Время остановилось для Камня. Железо звенело о железо и иногда, найдя цель, проваливалось в мякоть человеческого тела, под ногами противно ворочалось что-то мокрое и горячее, наемники пыхтели и дышали в лицо перегаром.

Ветерок, казалось, не чувствовал ни боли, ни усталости. У него в запасе были десятки жизней, и он рубил и колол, не жалея сил. А коли так, Камень тоже чувствовал, что будет стоять рядом, пока не обратится в предка Могучего Утеса, или пока не иссякнет океан времени. Только бы справиться с сердцем, а то чересчур уж оно настойчиво бьет в грудную клетку.

Как же обрадовался Камень, когда услышал знакомый рев и топот Крапчатого и Гривастого (Чубарый пропал вместе с Обглодышем). Зенебоки с утра выбрались из пещеры на окрестные склоны в поисках корма, но, услышав шум битвы, устремились на помощь хозяину.

— Режь зенебоков! Эти кавуковы дети от нас не уйдут! — возопил Синеглаз.

Пара-тройка наемников, внявших его приказу, немедленно получили отпор. Крапчатый поддел на рога одного из живодеров и швырнул его о скалы и грозно двинулся навстречу другим, как бы говоря: «Я боевой зенебок, а не домашняя скотина».

— Камень, уводи царевну! Я прикрою! — крикнул Ветерок.

— Как ты прикроешь с одной-то рукой?

— Заклинаю тебя, во имя памяти царя Афру и нашей дружбы, проводи ее в Гнездо Ветров! Обо мне не беспокойся. Моему племени Великий Се дал девять жизней!

Словно в доказательство своих слов Ветерок сделал несколько шагов вверх по отвесной скале, перекувырнулся в воздухе и, опустившись в центре поредевшего отряда наемников, закружился в бешеной пляске смерти.

Что оставалось делать Камню: хватать в охапку отчаянно сопротивляющуюся царевну и сажать ее на спину Крапчатого. Зенебок горной лавиной промчался по узкому проходу, сметая все на своем пути, и вылетел на тропу. Гривастый последовал было за ним, но Крапчатый строго глянул на него, и новичок остался поджидать молодого Урагана.

— Он не должен был там оставаться! Они убьют его! — плакала царевна, уткнувшись в травяную рубаху Могучего Утеса.

— Он великий воин, и я счастлив, что мне довелось сражаться рядом с ним.

Сзади послышался топот зенебока. Камень и Птица одновременно обернулись. Крапчатому вполне хватало собственных трех пар глаз, чтобы следить за дорогой. Ветерок! Хвала Великому Се! Бледный, как снежное облачное утро, весь в грязи и крови — трудно разобрать, где чужая кровь, где его. Но — живой!

Царевна едва не спрыгнула со спины Крапчатого — укутать теплым плащом, без промедления лечить раны. Камень чуть не силой удержал ее.

Вслед неслись проклятья, слышимые все яснее и яснее. Преследователи не собирались прекращать гонку.

— Крапчатый, поднатужься, — попросил Камень. — Хоть бы кто-нибудь из них сорвался в пропасть, раздави их трехрогий великан.

***

За всю свою долгую жизнь Камень не припоминал более безумного перехода через перевал Лучезарного копья. Только многолетняя выучка Крапчатого и помощь горных духов уберегли беглецов от полета в бездну. Камень готов был поклясться, что духи предков, услышав его мольбы, заботливо подставляют спины своему последнему потомку, могучими ладонями придерживают снежные глыбы, висящие над головами путников, убирают с пути обломки скал и осколки льда.

Синеглазова свора дышала в спину, и не приходилось даже оборачиваться, чтобы отмечать ее приближение, наемники гнали своих зенебоков во всю прыть, так, что те постоянно оскальзывались и спотыкались на осыпях, и брань их хозяев была слышна, наверно, даже в надзвездных чертогах Великого Се.

Из трех Синеглазовых дюжин уцелело не более половины головорезов: которые полегли у пещеры, которых горные духи не пропустили. Все равно их оставалось слишком много. В травяном лесу наемники имели преимущество: Крапчатый и Гривастый невольно создавали дорогу для них. Камень даже не брался пересчитывать количество голов, маячивших вдали над верхушками травы, лопатками ощущая остроту их копий.

Ветерок уже не боец. Золотоволосая голова отчаянного Урагана поникла, и на спине зенебока он держался только чудом. А Крапчатый? Сколько еще выдержит сердце старого друга?

Рассыпающиеся крошкой и пылью, истоптанные шагами времен подошвы гор ничего не слышали о ночной метели. В этот утренний час травяной лес окутывал туман, и зенебоки, казалось, шли вброд по молочной реке. Дорога становилась все более ровной и широкой. По этому пути двигались караваны торговцев, вывозивших руду с медного прииска старого Дола.

Сам рудник располагался с правой стороны от Великанова Рта на границе владений рода Земли и Могучего Утеса. У Камня болезненно сжалось сердце. Именно его предки, славившиеся на весь Сольсуран своими горными мастерами, знатоками золотоносных, медных и серебряных жил около полутора веков назад обнаружили это месторождение, с которого до сей поры на весь Сольсуран и в окрестные земли поставляли медь и самоцветы. Именно они начали первые разработки, терпеливо, как старший брат младшему, передавая секреты мастерства своим родичам, детям Земли. Теперь былое богатство и слава стали достоянием всепоглощающей реки забвения. Скоро, очень скоро, ее воды поглотят последнего в роду.

Камень понял, что возвращением в родные места Небесный Кузнец замкнул последнее звено в цепи его жизни, связав с самым первым звеном. Лучшей кончины он для себя и не желал. Сольсуранская царевна и скрижаль стоят того, чтобы за них умереть! Только пересадить девушку на спину к Гривастому — если силы совсем оставят Ветерка, она не даст ему упасть. К завтрашней ночи, если позволит Великий Се, они достигнут Гнезда Ветров.

Предание гласило, что души воинов, оставшихся без погребения, забирает туман. Камень этого не боялся. Он знал, что рано или поздно примкнет к их числу. Хотелось бы, конечно, позднее, нежели раньше, но это уж решать Небесному Кузнецу. Кроме того, говорили, что воины, погибшие за правое дело, пируют в надзвездных чертогах Великого Се.

Он повернул Крапчатого, дабы осуществить свое намерение, когда его слух уловил новый звук. Навстречу им со стороны невидимого пока Земляного града, наперерез преследователям мчались всадники — воины рода Земли, и их было не меньше сотни.

В первом ряду, на крупном, пегом зенебоке ехал хозяин Земляного града Дол, окруженный сыновьями. А рядом с ним — двое мужчин, облаченных в одежду воинов травяного леса, но отличающиеся от сольсуранцев так же, как изящный кинжал с серебряной насечкой, игрушка в руках богатой женщины, отличается от доброго тяжелого меча. В одном Камень признал остробрового Глеба, другого, коренастого, горбоносого богатыря, от ногтей до макушки заросшего черными, кудрявыми волосами, Могучий Утес еще не встречал, но его нездешний вид и особая манера держаться красноречиво говорили о том, что и он принадлежал к вестникам.

Лихие Синеглазовы охотники замедлили темп преследования, перейдя с галопа на рысь, а затем и вовсе пустив зенебоков шагом. На лицах наемников застыли неуверенность и страх: они не ведали, что их ожидает, и на ласковый прием не очень-то надеялись. В том, что появление людей Земли не случайно, не сомневался никто — среди воинов, лихо гарцуя на Чубаром, летел Обглодыш. С надиранием ушей, пожалуй, стоит повременить! Непонятно только, почему Синеглаз и Ягодник улыбаются с таким неприкрытым торжеством?

Завидев царевну и ее усталых спутников, вестники приветственно заулыбались, а горбоносый еще и замахал огромными волосатыми ручищами. Однако стоило беглецам приблизиться, как острые брови Глеба двумя блуждающими скалами сошлись на переносице, а его короткая верхняя губа задралась, искажая надменное лицо гримасой ярости.

— Вот он! — завопил Глеб, указывая на Ветерка. — Взять его!

— Он невиновен! — вскричала царевна, видя, как воины рода Земли смыкают вокруг ее возлюбленного ряды, к вятшей радости Синеглаза и уцелевших наемников. — Оставьте его, я сейчас все объясню!

— Ну, конечно! Все как в прошлый раз! — издевательски рассмеялся Глеб, подъезжая ближе.

— Но он действительно ни в чем не виноват!

— А кто же тогда разрушил станцию? Я еще пока не ослеп, да и Синдбад тоже. Впрочем, если ты нам не веришь, спроси у детей Земли! Они видели этого предателя и его сородичей! Это они, узнав Синдбада, отбили нас. Непонятно только зачем его хозяевам-змееносцам понадобилось впутывать в это дело дикарей из рода Ветров! Впрочем, если хорошенько подумать, Ураганы могли затаить на нас злобу за то, что мы отказались помочь им в их грязных интригах, и решили одним махом убрать докучливых вестников, а заодно захватить царевну и скрижаль!

— Ты можешь меня наконец выслушать?! — голос царевны звенел, по лицу катились горячие слезы ярости. — Это была провокация! Станцию разрушили наемники, переодетые в травяные рубахи рода Урагана! Они шли по нашим следам и преследовали нас от самой Пустыни Гнева!

— Ты бредишь, сестра, — покровительственно протянул к ней руку, подоспевший Синеглаз. — Я всего лишь пытался тебя спасти от этого негодяя!

Он попытался ее обнять, но царевна с гневом его оттолкнула:

— Оставь меня! Это ты негодяй! Я требую справедливого суда! Олег, что ты молчишь? Скажи им, что ты и твои братья невиновны!

Она повернулась к Ветерку, но он ее не слышал, как и не видел воинов Земли, подступивших к нему с копьями. Упав ничком на холку зенебока, он медленно сползал на землю, и его кровь, вытекая из многочисленных ран, окрашивала непривычным для травяного леса алым цветом шерсть Гривастого и стебли травы.

========== Шкура оборотня ==========

Похоронные обряды в Сольсуране обычно совершаются после заката, когда побежденный Владыка Дневного света тонет в океане Времени, чтобы к утру, пройдя очищение в его водах, возродиться вновь и вновь отвоевать мир. Пламя костра раздвигает фиолетовую тьму, устремляясь высоко до самых звезд, и огненная колесница уносит душу усопшего к надзвездным чертогам Великого Се.

Сольсуранцы не льют слез, никто не бьется в показной истерике. Суровые мужчины кривыми ножами делают надрезы на руках, обильно кропя землю вокруг костра, женщины раздирают ногтями лица, и только тот, кого великий Се и духи предков наделили даром сладкозвучного слова, заводит поминальную песнь, которую строфа за строфой подхватывает все племя. Песня звучит торжественно, в ней почти не чувствуется скорби, ведь смерть — это только переход…

— Господа исследователи! Признавайтесь, кто из вас лазил в системные файлы главного компьютера?

В дверном проеме по диагонали разместилась тощая, длинная фигура, в своей нелепости похожая на оживший экспонат музея готики. Это был киберинженер Вим Люциус.

— Твои шутки, Вим, как всегда умопомрачительны! — не отрывая взгляд от монитора, тряхнул упругими рыжими кудрями Вадик Куницын. Он в который раз прокручивал запись поминального обряда, пытаясь обнаружить сходство с аналогичным индуистским обрядом или ритуалами древних египтян.

— Да не мучайся ты, переведи на рапид, — предложил ему, проходивший мимо с парой каменных орудий Глеб.

— Или, еще лучше, сделай скриншоты, — посоветовал гидролог Эжен.

— И па-адключи, па-ажалуйста, наушники! — добавил геофизик Смбат, которого из-за сугубой непроизносимости его имени чаще называли Синдбадом. — Работать, па-анимаешь, рядом нэвозможно!

Птица предпочла промолчать, с сочувствием глядя на Вима. Что этот безобидный, но совершенно лишенный воображения человек делает в такой удивительной стране как Сольсуран? Впрочем, для работы с системами жизнеобеспечения станции лучшего сотрудника трудно себе было бы представить, если бы только не его умопомрачительная рассеянность. Он постоянно терял сменные блоки, путал программы кухонного комбайна и климат-контроля, а исследовательское оборудование, побывавшее у него на профилактике, приходилось потом заново настраивать. Повинуясь долгу руководителя проекта, Глеб вкатывал ему по выговору чуть ли не ежедневно, но на Вима они действовали не больше, чем хворостина на зенебока.

Видя, что на него никто не обращает внимания, Вим вошел в комнату целиком, водрузился на стул в какой-то дико неудобной для нормального человека позе и повторил свой вопрос.

— А что такое системные файлы? — Вадик продолжал острить. Он окончательно выбился из контекста и выключил запись.

Остальные тоже на время прервали работу. Вим на станции давно стал предметом всеобщих шуток, и все были рады редкой возможности развлечься. Одна лишь Лика продолжала смотреть в окуляры микроскопа. Да Обглодыш, которому Смбат до этого объяснял строение ядра планеты, зачарованно водил отмытым пальцем по сенсорному экрану.

— Анжела, кажется, вчера просматривала данные биометрии… — задумчиво почесал высокий залысый лоб Глеб.

— Ну и что с того, — бросив на начальника уничтожающий взгляд, отрезала та, — контролировать ваши биометрические параметры и сопоставлять их с данными большого компьютера входит в круг моих должностных обязанностей.

После окончательного и бесповоротного «нет» отношения между ней и Глебом стремительно приближались к точке замерзания, рискуя из молчаливой конфронтации перетечь в более серьезный конфликт. Уязвленное самолюбие руководителя проекта побуждало его нападками, придирками в работе и разного рода намеками на нее и сольсуранского княжича платить гордой красавице за ее нелюбовь. Лика же в ответ возводила между ним и собой все новые и новые бастионы из железа и льда. Сегодня, впрочем, она была настроена почти миролюбиво. Пришла ее очередь дежурить на орбите системы, и, собираясь отбыть после обеда, она предвкушала две недели спокойствия и свободы от необходимости общения с ним.

Поправив идеальную, волосок к волоску уложенную прическу, Лика строго глянула на Глеба:

— Конечно, я занималась биометрией. Сегодня я отбываю на орбиту, а в один из ближайших дней сюда должны приехать Арсеньев и этот, как его, Камень из рода Могучего Утеса. Вот я и вносила их параметры в систему.

Ассиметричное лицо Глеба приобрело выражение досадливой надменности:

— Я такого приказа не давал, — вздернул он острую бровь.

— А разве ты не приглашал Могучего Утеса погостить на станции? — вопросительно глянув на Птицу и Вадика, поинтересовалась Лика. — Или, может быть, ты собираешься принимать его на речном берегу?

— Какой берег?! — Вадик аж подскочил с места. — Он же последний в своем роду! Его необходимо записать! Птица говорила, он сведущ в Предании. Вдруг в его родовом эпосе обнаружатся какие-нибудь новые варианты мифа о Великом Се, предании о царе Арсе и истории заселения травяных лесов! Если я не ошибаюсь, их родовые владения располагаются как раз где-то в районе гор Трехрогого Великана, как раз там, куда смотрит найденный нами сфинкс. Нет, мы просто обязаны его хорошо принять!

— Да принимайте этого последнего из могикан сколько угодно! — раздраженно пожал плечами Глеб. — Только санобработку потом не забудьте провести! Я говорил в основном об Арсеньеве, этом приемном сыне Ураганов. Наличие его параметров в системе ставит под угрозу всю безопасность станции! Это то же самое, что отключить щит и впустить внутрь князя Ниака и его людей!

— Но он спас жизнь Ларисе и сохранил скрижаль! — напомнил Вадик, как обычно называя Птицу ее земным именем.

Глеб только отмахнулся от него:

— Это могла быть просто дешевая инсценировка. Вам не кажется странным его эффектное появление в самый подходящий момент?

— Не вижу ничего странного! — энергично тряхнул кудрями Вадим. — Он просто хотел увидеть Ларису, и он увидел ее.

— Да откуда, собственно, взялась эта навязчивая идея о том, что Арсеньев работает на Альянс? — поинтересовался Эжен. — У нашего командования и до Ванкувера дела шли не самым лучшим образом! И всем известно, кто в этом виноват.

— Я ва-абще считаю, что с парнем абашлись нэ-эсправедливо — высказал свое мнение Синдбад. — Более вэрный товарщ, чем Алег я нэ встрэчал! Он и в плэн папал только патаму, что нас с Тигром прикрывал! Ну-у сбрэндил послэ плэна немножко, с кэм нэ бывает.

Птица взглядом поблагодарила вставших на защиту близкого ей человека мужчин и повернулась к Глебу:

— Довожу до твоего сведения, — ледяным тоном проговорила она. — Что Арсеньев и сам не горит желанием возобновлять общение!

— Если это такой принципиальный вопрос, — поддержала ее Лика, — я удалю его параметры, а Лариса встретится с ним на берегу и передаст малыша.

«И уедет вместе с ним», — про себя добавила Птица.

— Да что вы все привязались к этому Арсеньеву и его параметрам, — неожиданно подал голос забытый всеми Вим. — Я хотел сказать совсем о другом! Систему пытались взломать! И кто мог это сделать, я ума не приложу!

Все замолчали: Вим никогда не шутил.

***

Птица смотрела в окно. Над травяным лесом, подобный его призрачному отражению, висел дождь. Тонкие струи, точно натянутые на гигантский ткацкий стан стеклянные нити, цепляли кончики травы и тянули их вверх к небесам, стекали на землю, пробуждая к жизни проспавшие всю зиму семена, и в извечном таинстве зарождения жизни вновь и вновь скрепляли союз Неба и Земли.

Пробуждающий травяной лес к жизни дождь, казалось, смывал с него краску. Видимый сквозь частую водяную сеть пестрый узор сейчас выглядел приглушенным, пастельным и ненавязчиво-чинным. Но стоило показаться солнцу, как от сдержанной строгости не осталось и следа. Усыпавшие стебли дождевые капли, преломив солнечные лучи, засветили такую радугу невероятных красок, которая не приснилась бы ни одному безумному художнику или аниматору даже в самом безудержном, наполненном освобожденной творческой энергией фантастическом сне.

Птица сощурила заслезившиеся от яркого света глаза и улыбнулась. За свою не очень долгую, но богатую событиями и встречами жизнь она посетила немало прекрасных мест, но по-настоящему счастливой чувствовала себя только здесь. Эта земля раскрывала перед ней подлинность настоящей жизни, заставляла почувствовать ее запах и вкус, пробуждая желание жить и бороться. Особенно отчетливым и ясным это ощущение стало две недели назад, когда мудрая, извечная трава Сольсурана вернула ей, казалось, навсегда утраченное счастье.

Счастье это было непростым и имело солоновато-горький вкус, но променять его на что-то другое, возможно более складное и разумное, Птица не согласилась бы даже за все восемь молний Великого Се. Глядя на травяной лес, где пятна багрового, лазоревого, лимонного, точно фруктовое мороженое, лизал многокилометровым, мокрым языком весенний дождь, она думала об одиноком страннике, затерявшемся где-то там в лабиринтах нетореных дорог. Завтра днем, самое позднее вечером он должен приехать. Ее Ветерок, ее Олег.

«И уедет вместе с ним», — повторил она, глядя на дождь. Сегодня, особенно после этой неприятной сцены с Глебом, она как никогда была близка к принятию окончательного решения.

Тогда среди скал, куда они укрылись от навязчивого любопытства Обглодыша, обветренные, рассаженные губы и заскорузлые, мозолистые руки Олега поведали о его любви и верности лучше всяких слов. Тело и сейчас отзывалось сладкой истомой при воспоминании о тех блаженных мгновеньях. Да и потом во время завтрака они словно вернулись в ту пору, когда понимали друг друга с полуслова без недомолвок и взаимных обид. Но потом так некстати явился руководитель проекта, и Олег вновь замкнулся в своей отверженности, точно схимник.

Пытаясь все взвесить еще раз, Птица вновь вспоминала последние слова возлюбленного, адресованные ей: «Дети Урагана будут рады принять в своем доме сольсуранскую царевну». Являлась ли эта формулировка просто вежливым приглашением погостить или за сухим почти официальным контекстом скрывалось что-то более важное?

Сзади послышались легкие шаги, и двумя цветками лилий ей на плечи легли руки Лики.

Птица улыбнулась и, не оборачиваясь, прижалась щекой к ее щеке. После Олега Лика была для нее самым близким человеком. Рожденные от разных отцов, сводные сестры росли вместе, окруженные двойной заботой бабушек и дедушек, не делавших разницы между ними и переносивших на внучек свою любовь. И хотя самоопределение в профессии каждая из девушек сделала согласно личным предпочтениям: что говорить, рассматривать под микроскопом крыло мотылька Лике всегда нравилось больше, чем слушать древние легенды — это не помешало им оставаться задушевными подругами.

Вот и сейчас Лике не составило труда угадать ее мысли:

— Ждешь его? — с улыбкой спросила она.

— Он обещал приехать за три недели до праздника первых побегов, — с готовностью пояснила Птица. — Праздник начинается в день Весеннего равноденствия, ровно через двадцать один день, а от Гнезда Ветров до нас около двух-трех дней пути.

— Сильно же он тебя любит, если решился еще на одну встречу с такой свиньей, как наш Глеб!

Птица мысленно просияла. В устах Лики эти слова звучали наивысшей похвалой. Сестра с самого начала безумно ревновала ее к жениху и пыталась доказать, что он ее недостоин. Единственная позиция, по которой они с Олегом безоговорочно сходились — это отношение к Глебу.

— Глеб не так уж плох, — начала Птица, но Лика ее перебила:

— Только не для того, кто является предметом его неприязни или любви. Поверь, я это говорю исходя из собственного опыта!

Они вышли из лаборатории и поднялись в жилой отсек. В комнате, которую они вдвоем занимали, как обычно, несмотря на сборы, царил безукоризненный порядок. Вещи, которые Лика брала с собой, и оборудование находились уже на борту корабля, оставалось захватить только последние мелочи.

Птица присела на краешек дивана, чтобы не мешаться сестре. Убедившись, что все на месте, Лика присела рядышком, как говорили в старину, «на дорожку», и доверительно заглянула Птице в глаза:

— Ты полагаешь, это удачная идея? — взволнованно спросила она.

— О чем ты? — удивленно повернулась к ней Птица.

— Думаешь, я не поняла? — усмехнулась сестра. — Ты собираешься уехать вместе с Олегом в Гнездо Ветров.

— Он меня пока особо не звал, — опустив голову, пробормотала Птица.

— Глупая! — Лика восторженно чмокнула ее в щеку. — Да он бы тебя еще в прошлый раз увез, просто понял, что ты пока не готова.

Птица почувствовала, что сердце ее тает. В таких вещах она привыкла доверять сестре.

— И что ты по этому поводу думаешь?

— Ну, знаешь, — Лика откинулась на спинку дивана, сцепив руки замком на затылке, — я всегда считала его сумасшедшим дикарем, — она забавно наморщила нос и лукаво глянула на сестру. — Особенно после той истории с несуществующей статьей. Однако дедушка почему-то его ценил, говорил, что он самый лучший из всех, кто когда-либо у него учился.

— Глеб, кажется, до сих пор полон решимости доказать, что это не так, — усмехнулась Птица.

— Пусть даже не надеется! — не без злорадства усмехнулась Лика. — Выше потолка не прыгнешь. А он у Глеба далеко не такой высокий, как ему представляется, даже со всеми его дипломами и званиями! Впрочем, я сейчас говорю о другом.

— Ты прекрасно знаешь, трудности жизни среди народа травяного леса меня никогда не пугали, — догадавшись об опасениях сестры, безмятежно улыбнулась Птица.

Лика укоризненно покачала головой:

— Да при чем здесь трудности?

— А что же тогда?

— Синеглаз! Думаешь, твой отъезд для него останется тайной? Представь, как это отразится на детях Ветра!

Птица в ответ только рассмеялась:

— Ты начала разбираться в местной политике?! Дети Урагана все равно знают, что война неизбежна, — продолжала она уже серьезно. — Присутствие в Гнезде Ветров царевны Сольсурана наоборот только укрепит их дух и привлечет к ним другие народы, дав хоть какой-то шанс на победу!

Ох, зря она это сказала. В синих глазах Лики отразился страх:

— И ты так спокойно об этом говоришь! — воскликнула она.

Птица пожала плечами:

— На станции тоже не так уж безопасно.

— Но здесь, по крайней мере, есть энергетический щит!

— Покои царицы Серебряной тоже находились под охраной такого же щита! — сухо заметил Птица. — И все же князь Ниак нашел возможность его преодолеть.

Лика вскочила с дивана и нервно прошлась по комнате. В глазах ее блестели слезы. Упоминание о гибели их матери, сколько Птица помнила Лику, всегда вызывало у нее такую острую реакцию. А ведь все должно было бы быть наоборот. Обидно, но об этом периоде своей жизни Птица не сумела сохранить в памяти почти ничего, и даже своего тогдашнего спасителя Могучего Утеса узнала только благодаря архивным снимкам.

— Не все так плохо! — Птица взяла Лику за руку и усадила обратно на диван. — Возможно, Синеглаз только будет рад моему отъезду! Ведь если я стану женой Урагана, это даст ему возможность беспрепятственно ухаживать за тобой!

— Очень он мне нужен! — энергично фыркнула Лика. — Вот уж кто точно дикарь без всяких принципов и устоев! Ты только вспомни, как отвратительно он вел себя в последний раз на пиру. «Я беру в жены обеих!» И взял бы, если бы не Эжен с Синдбадом!

— Он был пьян, — усмехнулась Птица.

— Что у трезвого на уме, у пьяного на языке!

— Законы Сольсурана этого не запрещают!

— Ну, знаешь ли! — Лика вспыхнула, как синтрамундский цветок огня. — Почему бы тебе тогда не присоветовать Олегу взять второй женой эту, как ее, дочку хозяина медной горы? Для укрепления дружественных связей между народами!

— К счастью для меня и Олега, его приемным отцом является не князь Ниак. — рассмеялась в ответ Птица. — Неужели ты не понимаешь, что все ухаживания Синеглаза за мной — это сплошная политика. Он же всякий раз, если его отец не видел, искал с тобой встречи, помогал во всяких зоологических изысканиях, включая ту авантюру с поимкой горного кота.

— Надеюсь, ты не думаешь как Глеб, что я дала ему повод?

Во взгляде Лики появилось трогательное страдальческое выражение, и Птица еще раз для себя отметила, что Лика испытывает к княжичу чувства куда более теплые, чем сама готова признать. Глеб недаром желтел и зеленел от ревности, было с чего. Всего через пару дней после приключения с горным котом, Птица, гуляя по саду царского дворца, случайно увидела в глубине тенистых зарослей, привезенных из страны тумана гигантских папоротников, соединившуюся в страстном поцелуе чету. То были Лика и Синеглаз.

— Упаси меня Великий Се от подобных мыслей! — Птица сердечно обняла сестру. — Возможно, и у княжича есть своя светлая сторона. Вопрос только в том, как до нее добраться, не попавшись в ловушки, которые расставляет окружающая его тьма.

— Впредь постараюсь быть бдительнее! — пообещала Лика. — А ты в своем горном Гнезде не забывай, что где-то в этом мире у тебя есть еще и сестра!

Она чмокнула Птицу в щеку и убежала на корабль.

***

После отлета сестры, дабы отогнать тревожные и гнетущие мысли, Птица вернулась в лабораторию, намереваясь еще немножко поработать. Дело, впрочем, не клеилось. Для того, чтобы процесс наконец сдвинулся с мертвой точки, ей нужны были стены Гарайи, ибо даже самые подробные фотографии и голограммы несли неизбежные искажения, а в таком сложном деле малейшая шероховатость, выпуклость или незначительная выемка могли стать тем ключом, который все безуспешно искали не один десяток, а кое-кто уже и сотню лет. Она втайне надеялась повторить попытку в компании Олега, но для этого сначала надо было разобраться с князем Ниаком и его сыном с их необузданными и необоснованными притязаниями.

Через какое-то время, когда остальные сотрудники станции уже либо разошлись отдыхать, либо общались с этнографами-разведчиками Палием и Иитиро, обычно нечастыми гостями на станции, к Птице присоединился Вадик. Он долго мялся, не зная с чего начать, рассеянно смотрел на травяной лес, выписывая тонкими пальцами невероятные кренделя, затем набрался решимости и повернулся к Птице:

— Послушай, — произнес он смущенно. — Это вы серьезно говорили об удалении параметров Арсеньева из системы и о передаче мальчика за пределами защитного поля?

— Более чем.

— Ну и скарлатина этот Глеб! Я ведь как раз хотел пообщаться с Арсеньевым по известному тебе вопросу.

— Он не является носителем традиции, — напомнила Вадику Птица.

— Но он же продолжает собирать фольклор! Ты сама об этом недавно говорила!

— Его нынешние записи сделаны с голоса или даже по памяти и могут содержать неточности.

— Да брось ты! Со своим абсолютным слухом Олежка записывал с голоса точнее, нежели иные со студийной оцифровки. Не совсем же он одичал в этих травяных лесах!

— Тебе не кажется, что это называется таскать каштаны из огня чужими руками? — строго глянула на него Птица.

— Да брось ты, — тряхнул кудрями Вадик. — Твоими же записями я пользуюсь.

— Со ссылкой, — уточнила Птица. — К тому же у меня есть диплом магистра и утвержденная тема кандидатского исследования.

— Но я же не виноват, что его тему закрыли! Какую ахинею он нес про эту свою публикацию, я бы на месте руководства его кафедры тоже не выдержал!

— Ну, не знаю, попробуй, конечно, с ним поговорить, но не думаю, что его записи тебе помогут: ни в предании, ни в фольклоре не содержится даже малейших намеков на твоего сфинкса.

— А как же сказание о вару? — не сдавался Вадик. — Тебе ли его не знать!

Птица задумалась. «Не к добру, коли встретишь вару». Этим колоритным словечком, созвучным старофранцузскому «гару», сольсуранцы называли оборотней, к которым относились с прямо-таки суеверным ужасом, ибо качествами вару могли обладать лишь духи-прародители, великие воины и могущественные колдуны. К последним, если верить молве, принадлежал князь Ниак.

Если вару не принимал обличье родового тотема, то чаще всего его видели в образе горного кота роу-су, безжалостного хищника с глазами человека, вернее, наделенного свободной волей, способного произвольно менять свой внешний облик разумного существа. Под сводами дворца среди сановников и слуг вот уже двадцать лет бродила легенда о том, что царь Афру в день своей гибели видел в покоях вару, горного кота, и что именно оборотень разрушил невидимый щит.

Девушка неодобрительно тряхнула кудрями. То, что было приемлемо для невежественных сольсуранцев, веривших в посланцев Великого Се и в надзвездные края, как здесь именовали те запредельные дали, которые располагались над небесной твердью, было совершенно недопустимо для серьезного исследователя:

— Ты рассуждаешь антинаучно! Вадим! Оборотни существуют только в сознании тех, кто в них верит!

Однако Вадик продолжал упорствовать:

— А народ Сема-ии-Ргла? — выложил он последний козырь, точнее, извлек его из рукава. — Скажешь, они тоже вымысел?

На это Птица не сумела возразить, ибо видела Сема-ии-Ргла собственными глазами, когда они выступали во время переговоров с Альянсом Змееносца. Уроженцы системы Регула, Сема-ии-Ргла в процессе многовековой духовной эволюции приобрели над материей такую неслыханную власть, что просто не нуждались ни в какой физической оболочке. Дабы не шокировать хомо сапиенс своим бестелесным видом, вступая в контакт, они либо имитировали человеческий облик, либо появлялись в виде благородного зверя, похожего на льва, вероятно намекая тем, что на земном небосклоне Регул — самая яркая звезда именно этого созвездия.

Дабы окончательно закрепить достигнутое преимущество, Вадик вывалил еще один аргумент:

— Не знаю, в курсе ли ты, но в звездных мифах Сольсурана Регул относится к созвездию Горного Кота, хотя чаще его называют Вару.

Птица задумчиво поводила курсором по голограмме, разглядывая сделанные Вадиком фотографии так называемого сфинкса. Фигура действительно имела сходство с марсианской, но также, как и та, больше напоминала удивительную игру природы, нежели творение разума. Пытаясь понять логику Вадика, она сопоставила оба рисунка и высветила рядом изображение знаменитой древнеегипетской скульптуры.

— Стало быть, ты считаешь, что всех сфинксов изваяли Сема-ии-Ргла?

Вадик сейчас же воодушевился:

— Понимаешь, — доверительным тоном начал он, — Сема-ии-Ргла или их далекие предки встали на защиту племени асуров, подвергшегося агрессии со стороны так называемых богов. Видя, что гибель цивилизации неизбежна, Сема-ии-Ргла собрали уцелевших и эвакуировали их сначала на Марс, а затем на эту планету, а может быть, и далее. Сфинксы служили путеводными указателями тем, кто шел к своему спасению, пробираясь через пустыни. Но злобные боги настигли асуров и здесь. Тогда кто-то из Сема-ии-Ргла, известный на этой планете под именем Великого Се, дал их вождю, этому царю Арсу (я думаю, это имя происходит от искаженного Асур) оружие, для защиты от агрессии!

Птица кивнула головой. Всю эту нелепицу и несуразицу она уже в различных интерпретациях неоднократно слышала. Вадик и поддерживающий его с некоторых пор Глеб по много раз теоретизировали по этому поводу. В отсутствии Глеба, она попыталась вернуть Вадика с его радужных небес на бренную землю:

— Создатели гипотезы об асурах, так, кстати, и не получившей признания в академических кругах, полагали, что те не являются предками нынешних землян, а, между тем, население планеты относится к абсолютно тому же биологическому виду, что и мы. Структура ДНК жителей Сольсурана и близлежащих стран идентична земной. Этот факт, как ты знаешь, — она красноречиво ткнула пальцем себя в грудь, — подтвержден эмпирически. Кроме того, в древнеиндийской и ведической мифологии асуры выступают в роли демонов, почти что темных сил.

Но Вадик и слышать ничего не хотел:

— Их просто оклеветали. Кто победил, тот и пишет историю! Тебе ли этого не знать. А что до россказней о великанах и лилипутах, живущих на внутренней поверхности Земли, так этой белибердой только потчевать сольсуранских старух и детей — земные засмеют нас с первых же слов.

— Но почему тогда, в то время как земляне, пережив, как ты полагаешь, в глубокой древности глобальную ядерную катастрофу, вновь поднялись по спирали прогресса от палки-копалки до космического корабля? В то время как здешняя цивилизация так и застряла на уровне традиционной культуры и в лучшем случае раннего феодализма и военной демократии?

Вадик растерянно наморщил лоб. Похоже, мысль о несоответствии ему в голову не приходила:

— Нет, ну здесь надо еще поработать, возможно виновата малочисленность первой колонии, да и время жизни царя Арса пока уточнить не удается. В пустыне Гнева тоже произошло что-то страшное, и гораздо позже, чем на Земле. Тут волей-неволей произойдет откат назад и едва ли не распад этносистемы.

— Время царя Арса здесь называют золотым веком! — возразила коллеге Птица. — Именно тогда был открыт секрет выплавки железа, изобретен гончарный круг, построен Царский Град, завершился переход от кочевого, скотоводческого и охотничьего способа ведения хозяйства к земледельческому. Храмовые свитки повествуют об этом более чем подробно. Кстати, начало использования храмовых знаков, как и постройку Храма, относят тоже к этому периоду.

— Обычная история о культурном герое, — недовольно скривился Вадик, как обычно отбрасывавший факты, мешавшие его построениям. — Спустился из надзвездных краев, дал народу различные блага, взял в жены женщину из клана хранителей, чтобы оправдать происхождение династии царей… Я о другом. Кто с кем воевал по версии «Махабхараты» и древнеиндийской мифологии, и в какую сторону совершался исход, нам еще предстоит выяснить. Ясно одно: Сема-ии-Ргла или, пользуясь здешней терминологией, вару в истории обеих цивилизаций замешаны несомненно! С чего это вдруг они, высокоразвитые негуманоиды, снизошли до нас, простых смертных, и встали между нами и змееносцами? Ясно же, что они, по какой-то таинственной причине забывшие или, что можно также предположить, утратившие доступ к своему сверхоружию, вспомнили о нем вновь и теперь с нашей помощью желают получить назад раньше Альянса!

На этот раз Птица согласно кивнула. Из всего сказанного Вадиком последняя мысль показалась ей наиболее здравой. Вот только как бы это сверхоружие, на языке местного фольклора молнии Великого Се, отыскать! Разглядывая сольсуранского сфинкса, она неожиданно вспомнила о еще одном творении дождя и ветра. Парадокс заключался в том, что одинаковых творений обнаружилось целых два, а природа, как известно не любит повторяться.

— Ты помнишь в горах Трехрогого великана скалу Дхаливи? — спросила она. — Там еще расположена пещера, которую как перевалочный пункт обжили наши разведчики и Олег.

— Что-то слышал, — без особого интереса отозвался Вадик — А что?

— А то, что во время путешествия в Гарайю, Могучий Утес показывал мне безымянную скалу точно такой же формы.

Услышав это, Вадик аж подскочил:

— Дхаливи, говоришь! Это кажется название местной гадюки! Любопытно-любопытно! — он кругами забегал по лаборатории, что выражало у него высшую степень волнения. — Змея — символ мудрости и бессмертия, кундалини у индусов была средоточием жизненной силы, а у египтян священной уреей венчалась корона фараона. Сфинкс и две змеи. Альянс Змееносца и планета в созвездии Льва. — Он неожиданно подбежал к Птице и вцепился в ее руку так, словно он умирал от голода, а она держала хлеб. — Ты можешь показать их на карте?

Птица пожала плечами.

— С ума сойти! — Вадик запустил обе руки в шевелюру. — Если соединить линиями эти две скалы и сфинкса, то получается равносторонний треугольник! Длина стороны сто двадцать километров! Если убрать нули, получится двенадцать. Священное зодиакальное число.

Птица попыталась возразить, что в Сольсуране никогда не применялась метрическая система, но Вадик ее не слушал. Он подскочил с места и ринулся к выходу:

— Куда ты?

— Я должен сам это осмотреть и более тщательно измерить.

— А как же Могучий Утес и Ураган?

— Задержи их до моего возвращения или сделай записи сама. И главное, не обращай внимания на Глеба! Власть имеет свойство портить и гораздо более приятных людей! В конце концов, никто не говорил, что начальник вестников должен быть ангелом!

***

Когда закончилась ожесточенная перебранка по поводу срочности отправления и целесообразности использования вертолета в этой поездке, в которой помимо Вадика участвовали Вим и Глеб, и шум мотора стих вдалеке, Птица вернулась к работе.

Магическое число двенадцать вернуло ее к вроде бы никогда не существовавшей гипотезе, которую, тем не менее, с упорством обреченного продолжал разрабатывать изгнанный, отринутый и оклеветанный Олег. Его не интересовали боги или асуры, он использовал методологию практической фольклористики, этнографии и теоретического музыкознания, опирался на свое чутье, а теперь и на огромный накопленный материал.

Дело в том, что по какой-то странной закономерности количество слогов в любой из Сольсуранских песен, если убрать все охи, ахи и прочие междометия, равнялось двенадцати, что соответствовало количеству сольсуранских народов. При этом в тонической поэзии членение строфы на безударные и ударные слоги осуществлялось по формуле 4.2.4, что, составляя в сумме те же двенадцать, отражало базировавшуюся на здешнем мифе творения местную иерархию. Четыре старших народа — Огонь, Могучий Утес, Ураган, Вода, три средних — Трава, Земля, Река и пять младших, ведущих происхождение от самых распространенных в стране животных — зенебоков, табурлыков, летающих ящеров, козергов и косуляк. Причем ударные слоги в идеально-симметричной строфе соответствовали Траве и Зенебокам — основе экономики Сольсурана. Более того, количество неповторяющихся музыкальных строк в песенной строфе, а также цезура в силлабическом стихе четко указывали место каждого рода в межродовой иерархии.

В своей прошлой, еще университетской жизни Олег высказал предположение о том, что иерархичность родов сольсуранского племенного союза, закрепленная в музыкально-поэтическом наследии, является ключом к потайной части Предания. Птица честно пыталась применить все предложенные Олегом варианты к расшифровке свитков, используя мыслимые и немыслимые методы математического анализа. Однако ее изыскания в данном направлении никак не давали результатов. Прав был Олег. Часть, отданную простым людям, следует искать у них в домах, в их песнях, обычаях. Возможно, и это нередко случается у народов устной традиции, это наследие уже безвозвратно утрачено.

Тем не менее, эта гипотеза казалась ей куда более здравой, нежели высокопарные рассуждения Глеба и горячечные видения Вадика, который, будучи натурой в высшей степени увлеченной и увлекающейся, привык валить в одну кучу вещи не очень совместимые. Не случайно, по версии Олега, а после недавних событий она была как никогда склонна ему верить, именно его догадка, которой заинтересовались змееносцы, и сыграла роковую роль в его судьбе и едва не стоила ему жизни.

Олег стал мудрее и последние три года упорно держался в тени. Но на его старые грабли теперь собирался наступить Вадик. Увлеченный своей идеей, почти по-детски открытый и непосредственный любитель сфинксов и асуров спешил поделиться пока призрачными результатами изысканий с каждым встречным и поперечным, не делая исключения и для нынешних хозяев царского дворца.

Хотя князь Ниак и его красавец-сын приятно поражали вестников своей широкой образованностью и острым умом, в дебрях нагроможденных Вадиком культурологических хитросплетений, они вряд ли разбирались. Стоит ли удивляться. Упорного исследователя и его товарищи со станции понимали с трудом. Недопонимание, как известно, рождает слухи. И каждый слышит именно то, что хочется ему. История со скрижалью и тот прискорбный факт, что Глеб, как его ни просил Арсеньев, а может быть именно поэтому, так и не потрудился ее вернуть жрецам, неизбежно наводила на мысли, что вестникам известно гораздо больше, чем они потрудились сказать. И если изыскать возможность и до этих вестников добраться!..

Надвигавшаяся ночь постепенно похищала у травяного леса краски. В свете вечерней зари торчащие верхушки многолетней травы напоминали утыканную иглами подстилку йога. За окном послышался шорох и невнятная возня. Птица выглянула в окно. В темноте мелькнула нечеткая четвероногая тень и исчезла в траве. Кажется, один из карликовых мурлакотамов, которых прикармливала Лика, или храбрый кавучонок Фенька, обычно ночевавший в ангаре. Хотя щит был сконструирован таким образом, чтобы без ведома обитателей станции и мышь не прошмыгнула, в такой густонаселенной всякой дичью земле, как Сольсуран, некоторые настройки пришлось изменить. Мохнатые и пернатые аборигены травяных лесов, следуя по своим вековечным тропам, создавали неисчислимые помехи.

Птица улыбнулась, вспомнив, что у Феньки и его приятелей из семейства кошачьих появился серьезный конкурент в борьбе за внимание Лики. Пару дней назад княжьи ловчие привезли на станцию взрослого самца горного кота роу-су, самого крупного и опасного хищника травяных лесов, свирепостью и коварством превосходящего даже своего извечного врага — пещерного табурлыка. Синеглаз самолично поймал его живьем, взамен упущенного во время той неудачной охоты, как знак доброты намерений и раскаяния за свое недостойное поведение на том злополучном пиру. И Лика до самого отлета дневала и ночевала в примыкающем к зданию станции специально оборудованном для таких случаев вольере.

Хотя уже первые замеры показали, что клыки роу-су без труда перемалывают берцовые кости, а одного удара его лапы хватит, чтобы размозжить череп взрослого человека, Лика забавлялась с хищником, как с домашним котом: гладила по шерстке, чесала за ушком. Горный кот, понятное дело, млел, а у Птицы душа уходила в пятки от страха за сестру. Отправляясь на орбиту, Лика очень переживала, что зверю придется лишних две недели провести в неволе, и даже порывалась взять его с собой. Птица знала, что если бы на этой планете водился тираннозавр рекс, Лика и его бы пыталась приручить.

Птица обещала сестре присматривать за ее опасным питомцем первые дни, пока тот не обвыкнется, и теперь, вспомнив об обещании, накинула куртку и спустилась вниз.

Роу-су, ленивый, как все кошки, дремал, вытянувшись во весь свой рост на высоком ложе с подстилкой из стеблей травы. Необычного для этого вида сивого окраса густая шерсть в свете взошедших лун отливала серебром, одна из передних лап свесилась вниз. Гибкий хвост с львиной кисточкой на конце и длинные белые усы подрагивали во сне. Чуткие треугольные уши ловили каждый звук.

Почуяв присутствие Птицы, хищник повел влажным носом, зевнул, обнажив белоснежные клыки, приоткрыл сонный глаз, оказавшийся не ореховым, как у его мелких сородичей, а пронзительно синим, потянулся всеми четырьмя лапами, повернулся на другой бок и продолжил сон. Привыкание происходило в штатном режиме.

Птица хотела уходить, когда ее внимание привлек неопределенного вида сверток, валявшийся на полу в нескольких метрах от вольера, — то ли забытый кем-то плед, то ли моток изоляции. Впрочем, стоило Птице подойти ближе, как сверток зашевелился, и из него сверкнули знакомые фиолетовые глаза.

— Что ты здесь делаешь?

Обглодыш, а это был именно он, еще плотнее запахнул края, закутавшего его с головой просторного покрова, действительно оказавшегося одним из пледов, и энергично отполз в самый темный угол.

— Тебе не следует находиться здесь, госпожа! — страшно вращая голубоватыми белками, жутким шепотом проговорил он.

— Что за глупости?! — Птица рассмеялась со всей доступной ей сейчас беззаботностью. — Вольер хорошо охраняется, и горный кот отсюда никуда не сбежит!

— Это не горный кот!

Птица удивленно подняла брови. Она знала, что вселенная Обглодыша густо населена разного рода мифологическими существами, и все же странная привычка мальчишки даже в очевидном находить какую-то скрытую суть каждый раз ставила ее в тупик.

— Это совсем не горный кот! — повторил Обглодыш многозначительно.

— А кто же?

— Вару!

Мальчишка вжал голову в плечи, а их поместил куда-то между стоящих домиками острых коленок. Поэтому его ответ из глубин этого странного, почти черепашьего панциря прозвучал таинственно и глухо, точно у человека, рот и связки которого парализованы страхом и вдобавок запечатаны магическим заклятьем.

— Вару? — почти также тихо переспросила девушка, наклонившись к своему не совсем адекватному собеседнику.

Вместо ответа Обглодыш энергично выбросил вперед правую руку и с перекошенным от ужаса лицом зажал ей рот.

— Не произноси его имени вслух! — умоляюще прошептал он. — Ты же не хочешь повторения истории, которая произошла с твоим отцом?

Птица только покачала головой. И он туда же. Будто мало ей было на сегодняшний вечер Вадика.

Впрочем, логика типичного представителя традиционной культуры Обглодыша была ей более понятна. Знаток Предания, мальчишка наверняка слышал и легенду о гибели последнего царя и, сидя возле вольера, воображал себе невесть что.

Птица попыталась отправить Обглодыша спать, но мальчишка словно прилип к стене. Так и пришлось оставить его в покое. Поднимаясь к себе, Птица слышала, как он бормочет под нос заклинания. Наверное, призывает духов предков, хотя какие у него, безродного невольника, могут быть предки! Скорей бы уж Олег забрал мальчишку в Гнездо Ветров. Там его хотя бы поймут, и никто не станет над ним смеяться.

Чуть позже она вновь спустилась к вольеру. Обглодыш спал на посту, уютно завернувшись в плед и положив под голову скрижаль. Интересно, на этой станции когда-нибудь хоть что-нибудь будет лежать на своем месте? Горный кот, напротив, перешел в фазу бодрствования. Остановившись у границы силового поля вольера, он, точно завороженный, смотрел на спящего Обглодыша. Увидев Птицу, он повернул к ней голову и издал низкий протяжный рык, словно хотел сообщить о чем-то важном.

В это время подышать воздухом вышел заночевавший на станции Палий. Горный кот ушел в глубь вольера и занялся свежей тушей козерга, входящей в его ежедневный рацион. Птица и разведчик немного поговорили о том, что у варраров нынче сильны реваншистские настроения, что новый вождь спит и видит, как бы поквитаться с Сольсуранцами за поражение при Фиолетовой, и ему, Палию, приходится использовать весь свой авторитет шамана-знахаря и предсказателя погоды, чтобы избежать начала кровавой авантюры. Потом разведчик взял Обглодыша на руки и перенес в его комнату. Мальчишка даже не проснулся.

Уже поднимаясь по лестнице вслед за Палием, Птица обернулась. Горный кот смотрел им вслед. В неверном свете лун Птица увидела, что его прозрачные синие глаза источают глухую, почти человеческую тоску, а усатые губы нервно подергиваются от досады и невозможности что-либо изменить.

***

Ближе к полуночи Птица забылась тревожным чутким сном, который вновь перенес ее в таинственные закоулки Гарайи, где она пока так и не смогла побывать. На этот раз покинутые пещеры остались где-то в стороне, открывая взгляду бездну, через которую был перекинут скованный из радужных потоков хрупкий мост. Хотя это странное сооружение не имело опор и казалось призрачным, а из неведомых глубин, тщась дотянуться, на нее взирали чудовищные дикие демоны, Птица точно знала, ей во что бы то ни стало надо пройти. Потому что у другого края радуги, окутанный нездешним сиянием, ее ждал Олег.

Птица открыла глаза. Ей почудилось в темноте чье-то недоброе присутствие. Чужие запахи, звуки, крадущиеся осторожные шаги и приглушенные голоса. Предчувствие беды страшным липким пауком выползло из темноты, размахивая уродливыми, неряшливыми щупальцами страха. И прежде, чем девушка осознала, что же происходит, в небо взметнулись факелы.

Как и в прошлый раз, они пришли ночью. Не только потому, что хотели застать вестников врасплох. Они стыдились взора дневного светила и надеялись на покровительство Владычицы ночных теней. Где расположены генераторы защитного поля и жилые отсеки, они знали только приблизительно, и потому вдохновенно палили из лучевых автоматов во все стороны и предавали огню все, что только могло гореть. Эти солдафоны чувствовали себя сродни Богам и упивались своим святотатством: они проникли за недоступную черту, и гнев Великого Се их не покарал.

Кто впустил наемников на станцию, Птица не знала и не пыталась узнать, впрочем, от Синеглаза она ожидала любых сюрпризов. Пытаясь понять, что же происходит, она открыла дверь в коридор, но оттуда на нее дохнуло жаром, и в комнату черными густыми клубами повалил едкий, ядовитый дым. Птица сделала всего один вдох и тут же согнулась в приступе жесточайшего кашля. Из глаз градом брызнули слезы. Почти ничего не видя и не имея возможности дышать, из последних сил она захлопнула дверь и какое-то время провела возле умывальника, пытаясь промыть глаза и откашляться. Последнее получалось не очень хорошо, так как к горлу подступал комок.

Надрывно выла призывающая непонятно кого сигнализция, ноги скользили в лужах мыльной пены, но система пожаротушения не справлялась. Кое-как добравшись до окна, Птица в замешательстве глянула вниз: жилые отсеки размещались на третьем этаже, а внизу под самыми окнами торчали острые пики многолетней травы. Не лучший мат для приземления, но другого выхода, похоже, нет: дым, валивший из-под двери, становился все гуще, пол под ногами угрожающе вибрировал, по потолку разбегались трещины и где-то наверху раздавался неприятный скрежет и хруст.

Судорожно пытаясь вспомнить, что по этому поводу говорили разведчики, Птица оттолкнулась пятками от подоконника, когда за спиной раздался угрожающий грохот. Кажется, в последний момент ей все же удалось сгруппироваться. Трава, вопреки всем страхам, все же смягчила падение, оставив себе на память только несколько клоков от майки и оцарапав кожу. Пробираясь между высоких колючих стеблей (ох, почему она все же не умела летать), Птица увидела, как крыша жилого отсека обрушилась внутрь, и над руинами, освещая ей путь, поднялся столб пламени.

Возле лабораторных помещений, где травяной лес постоянно прореживали, идти стало намного легче, но там царил полнейший хаос. По земле метались какие-то тени, слышался топот ног и крики.

Здание лаборатории тоже горело. Из окон вырывалось разноцветное пламя и валил густой черный дым. Огонь беспощадно уничтожал материалы исследований, обращал в пепел и прах результаты кропотливой ежедневной работы, пожирал дорогостоящее оборудование. Особенную отраду бездушная стихия находила, расправляясь с хозяйством естествоиспытателей. Безумными фейерверками вспыхивали запасы реагентов, сказочными драконами воспаряли в небо кислородные баллоны и с жутким змеиным шипением исчезали в водах реки. Когда один такой «дракон» приземлился в нескольких метрах от нее, Птица в ужасе хотела нырнуть обратно в травяной лес, словно несмышленое дитя под юбку любящей матери.

В это время кто-то схватил ее за руку. Это оказался Глеб.

— Солдаты на станции! — охрипшим голосом прокричал он. — Беги к Виму. Он в ангаре. Пытается включить аварийный генератор и воздвигнуть новый купол защиты. Я попробую отыскать остальных!

Услышав хоть какой-то вразумительный приказ, Птица повиновалась. Хотя путь до ангара занимал обычно не более минуты, сегодня на его преодоление, кажется, ушла целая вечность. Птице приходилось заслоняться руками от пышущего жара, она несколько раз падала, споткнувшись об обломки и едва не погибла, оказавшись в опасной близости от рушащейся стены: на этот раз ей пришлось скатиться с откоса на самый песок у кромки воды. Удивительно, но Фиолетовая оставалась по-прежнему ледяной.

Еще издали она увидела, что восстановить защитное поле на этой планете удастся не раньше, чем вернется Лика с кораблем. Ангар был полностью разрушен. Синеглаз и это предусмотрел.

Но где же тогда Вим! Только теперь, когда до ее сознания дошла мысль о том, что кроме нее и Глеба на станции находились пятеро человек, ей стало по-настоящему страшно. Нет! Они не могли погибнуть! Это неправильно, несправедливо! Этого просто не должно быть!

Пытаясь побороть парализующую тело и волю противную дрожь и вспомнить хоть какие-нибудь инструкции, заготовленные для подобных случаев, Птица не сразу увидела их.

— Смотрите, кто к нам пожаловал!

— Да это ж девка! Сейчас будет забава!

Как они были не похожи на тех добродушных богатырей, которые в далеком детстве хранили ее покой. Короля играет свита. Наемники князя Ниака сегодня как никогда вызывали омерзение. Особенно отвратительной казалась исходившая от них вонь. Абсолютно все были пьяны. Трудно в здравом уме и твердой памяти надругаться над святыней. А град вестников для любого нормального сольсуранца являлся святыней непререкаемой.

Они не особо спешили, зная, что она от них никуда не уйдет.

Но что это? Почему на них травяные рубахи, ритуальный узор которых, ясно различимый в свете пламени, выглядит таким знакомым, почти родным?! У одного из воинов на бляшке — изображение духа Ветра! Такой же рисунок красуется на его плече…

Это невозможно! Ураганы — сородичи и братья Ветерка! Она себе представляла их совсем другими и в несколько ином свете видела встречу с ними. Неужто, Глеб и другие были правы? Очевидно, да.

Вот и Ветерок. Статный, высокий, красивый. Такой, как в прошлый раз. Глаза, правда, странные: чужие, затуманенные, пустые!

— Вот ты где! Наконец-то я тебя отыскал! Пойдем, я провожу тебя!

Птица почувствовала, как земля разверзается у нее под ногами, а в босые ноги впиваются тысячи ножей. Впрочем, нет! Ножи пронзали скорее сердце. Она попятилась на несколько шагов в сторону ангара, пытаясь хотя бы на миг отсрочить неизбежное. Лучше бы она сгинула под горящими обломками! По крайней мере, погибла бы с верой в счастье и любовь!

— Госпожа! Беги!

Обглодыш? Откуда он здесь взялся? Маленький и решительный, мчится быстрей косуляки солдатам наперерез.

Ударив Ветерка наотмашь по лицу и прокатившись мячиком под ногами его людей, мальчишка встал рядом со своей обожаемой госпожой, готовый биться за нее до конца и, если надо, умереть.

— Госпожа! Беги! Это не Ураган! Это мой господин, он вару! — пояснил он, принимая боевую стойку.

— Взять их! — проревел один из воинов, здоровенный детина, державшийся за спинами других. Его полускрытое тенью лицо с жутким шрамом, пересекающим нос и губы, показалось Птице знакомым, только сейчас она не могла вспомнить, где она его видела, но уже точно не в Гнезде Ветров. Она сделала еще несколько шагов назад, судорожно отыскивая возможности для бегства и не находя их, когда окружающее пространство сотряс низкий утробный рев.

Из травяных зарослей огромный и жуткий, как ночной кошмар, выпрыгнул Ликин любимец, горный кот Роу-су. Стремительным ударом могучей лапы он раскроил череп одному из воинов, затем бросился на второго. Тот попытался защититься, выставив вперед меч, но свирепый хищник, уже отведавший крови, с легкостью смял его и застыл над изувеченным телом, по-кошачьи выгнув спину дугой, прижав уши и оскалив обагренные кровью клыки.

С воинов мгновенно слетел весь хмель. Несколько человек, в том числе шрамолицый, бросились наутек. Другие, более отважные, сплотились возле Ветерка, или того, кто принял его обличье, выставив копья, и приготовились сразиться. Двое или трое бессильно упали на колени, пытаясь вспомнить давно забытые слова молитв, а Обглодыш выставил вперед руки с зажатой в них скрижалью и застыл, бормоча какие-то непонятные заклинания на неизвестном наречии.

Как ни странно, Птица оказалась среди тех, кому не изменило присутствие духа. Видимо сказалось влияние Лики. Четко осознав, что это единственный шанс, она сорвалась с места с проворством малиновки, ускользающей из пасти гадюки, прошмыгнула мимо Роу-Су — тот был слишком занят — схватила Обглодыша за руку и потащила его прочь через просеку к берегу реки. Подальше от оборотней, горных котов, горящих обломков и всего того, что плохо совместимо с жизнью и свободой. Только бы перебраться через реку, а затем укрыться в травяном лесу. В этот миг бурные ледяные воды Фиолетовой и непролазная чащоба травяного леса представлялись наименьшим из возможных зол. Последнее, что сохранила ее память, были пронзительно-синие человеческие глаза Роу Су.

========== Сон разума ==========

Все-таки в тот момент ею овладело временное помешательство! Как она, купившись на мишуру, пригодную, чтобы морочить головы детям и дикарям, не узнала Ягодника и его людей? Достаточно она насмотрелась на эти рожи в последующие дни. Непонятно, правда, где они добыли травяные рубахи народа Урагана. Подделка здесь была трудноосуществима. Каждый народ вязал изнаночную сторону особым способом, и этот секрет, являясь дополнительным оберегом для владельца, был известен только членам рода. Впрочем, змееносцы разгадывали ребусы и посложнее, да и в области мимикрии и прочих высококачественных подделок Альянс всегда шел впереди галактики всей, особенно если учесть, что члены первой экспедиции сами дали им в руки оружие, опубликовав обширнейшие данные исследований о материальной культуре Сольсурана с пространным разделом, посвященным травяным рубахам. Там говорилось и о потайных узлах. Неужели под обличьем Ветерка скрывался Синеглаз? И если так, то кто помог ему проникнуть за пределы защитного поля?

— Духи-прародители желают выслушать дочь царицы Серебряной.

Птица, обвела взглядом запруженную народом площадь Земляного Града.

Сегодня здесь было так тесно, как случается только в самой чаще травяного леса по весне, когда старые растения, разбросав повсюду семена и дав жизнь молодой поросли, не торопятся уступить ей свое место. Рудокопы выбрались из шахт, землепашцы и траворубы забросили плуги и тесаки, женщины залили водой очаги с недоваренной похлебкой. Все пришли посмотреть, как мудрый Дол будет вершить суд.

Сам хозяин Земляного Града, коренастый и длиннорукий, как и все мужчины в роду, с кустистыми бровями и маленькими глазками под тяжелыми веками, восседал близ священного огня на просторном крыльце Земляного Дома, окруженный родней и свитой. Помимо шести из двенадцати сыновей и многочисленных братьев и племянников Дола здесь присутствовали Пожар, великий вождь народа Огня и Рваное Ухо, глава племени Пещерных Табурлыков.

По правую руку от вождя народа Земли в напряженных позах, не глядя друг на друга, сидели Глеб и Синдбад. Птица знала, что накануне между ее товарищами и коллегами произошел серьезный разговор, а поскольку убедить Глеба поверить в очевидное было ненамного легче, чем остановить убегающего от пожара в травяном лесу зенебока, все остались при своем.

Группа слева от вождя выглядела более непринужденной. Рядом с отцом, наряженная в синтрамундскую парчу и меха, закованная в драгоценный доспех малахитового нагрудного украшения, соединенного с позолоченным поясом и дорогими обручьями, сидела Долова любимица Медь. Хотя кукольное личико, не испорченное работой холеное тело и длинные косы цвета ржавчины и обеспечивали ей приличествующий ее положению статус красавицы, ее зеленые глаза не излучали ни добра, ни теплоты, а на челе, если и запечатлевалась какая-нибудь мысль, то только о том, как бы еще потешить свое безмерное тщеславие. Судя по всему, капризная красавица сегодня решила получить новую игрушку.

На расстоянии шага от нее, удобно расположившись на выстланном шкурами горных котов и пещерных табурлыков высоком сидении, окруженный уцелевшими наемниками, горделиво восседал княжич Синеглаз. В отличие от посланцев, сын князя Ниака чувствовал себя здесь как дома. Блаженно сощурившись, он с удовольствием потягивал таме трехлетней выдержки и привозное Боргосское вино, любовался новыми перстнями и обручьями и, мимоходом заигрывая с Медью, снисходительно поглядывал на стоящую у края помоста Птицу. Ну что с нее взять: царевна-то она, конечно, царевна, а так девка глупая, которая только и годится, чтобы мужу угождать и рожать ему детей, продолжая царский род. Разумеется, на роль мужа княжич прочил себя.

Птице жгуче хотелось, чтобы княжич подавился или его, как тогда в травяном лесу, скрутил жестокий приступ боли. Ибо благополучие и нега, в которых пребывал вероломный сын князя Ниака, составляли разительный контраст с тем, как Земляной Град принял Ветерка.

Молодой Ураган не успел толком прийти в себя, как был закован в каменные колодки, стоявшие на площади для пойманных разбойников и воров. За все это время, а шел уже второй день, Птице ни разу не позволили даже приблизиться к возлюбленному, не говоря уже о том, чтобы перевязать раны. И только пройденную им в прежние годы суровую школу разведки и заботу Камня, дневавшего и ночевавшего на площади, следовало благодарить за то, что он все еще оставался жив.

Отдельной благодарности заслуживало милосердие простых людей, помнивших, кто защищал их дома в дни набегов варраров. Птица сама видела, как немолодая, бедно одетая женщина принесла обвиняемому крынку зенебочьего молока. Когда же стражи попытались ее застыдить, непрозрачно намекая на то, что человек, поднявший руку на вестников Великого Се, недостоин разделять пищу с людьми, она спокойно и с достоинством ответила: «Поднимал он руку на вестников или нет, это еще надо доказать, а если бы не он, то и я, и мои дочери сейчас лили бы слезы в гнилых болотах в рабстве у голоштанных дикарей».

Птица, как могла, через Могучего Утеса поблагодарила добросердечную, про себя посетовав лишь о том, что память владык этого Града предпочитает сохранять лишь обиды. Вслух она, правда, говорить ничего не стала, опасаясь еще больше навредить Ветерку, тем более, что ее собственное положение тоже слишком напоминало плен.

Обращались с ней, правда, согласно ее статусу и рангу. Жены и невестки Дола, и даже горделивая Медь прислуживали ей, главы родов поднесли богатые дары. Однако стоило ей предпринять попытку покинуть свои покои, бдительные стражи тотчас преграждали ей дорогу, к вящему удовольствию Меди, которая, несмотря на выказываемую почтительность, ненавидела соперницу всей душой и радовалась возможности полюбоваться на ее унижение. Суетная девица, похоже, даже представить себе не могла, что единственное место, где Птица хотела бы сейчас оказаться, находилось на площади, там, где стояли вторые колодки. Рядом с Ветерком.

Именно о возлюбленном Птица думала, собираясь на суд, и потому, с вежливой улыбкой отвергнув все золототканые наряды и плащи с дорогими мехами, которые поднесли ей главы родов, надела прежнюю тунику с оберегами рода Урагана. А из украшений оставила лишь серебряное ожерелье с бирюзой, работу мастеров Могучего Утеса. Жены и невестки Дола глянули на нее недоуменно, а Медь так и вовсе враждебно. Птица не удостоила их вниманием. С удовольствием отметив ярость в прозрачных глазах Синеглаза и раздражение на лице Глеба, она предстала перед народом Земли, даже не смыв с одежды кровь.

Увидев ее, Ветерок повернул к ней бледное, измученное лицо, и на его серых бескровных губах появилась ободряющая улыбка. У Птицы сжалось сердце. Несмотря на нечеловеческую усталость, потерю крови, боль от ран и лихорадку, он думал в первую очередь не о тяготах собственного положения, а о ней, пытаясь, как обычно, поддержать и уверить, что все будет хорошо. Хотя рассказ о гибели Града и злоключениях его обитателей Ветерок слышал не в первый раз, в доме мастера Искры и позже об этом говорилось достаточно, он старался не упустить ни одного слова, а когда Птица закончила, насколько это позволяли колодки, одобрительно кивнул.

То же одобрение девушка прочитала и в честных глазах Могучего Утеса. Желая показать своим родичам из рода Земли, что он полностью на стороне друга Урагана, Камень и сегодня не покинул свой пост возле колодок.

Когда Птица закончила свое повествование, к священному огню приблизился Синеглаз. Следуя обычаю предков, он почтил духов прародителей, бросив на угли жертвенный хлеб и плеснув таме, затем повернулся к царевне:

— Странные вещи говоришь ты, дорогая сестрица! — тряхнув сивыми волосами, начал он. — Тебя послушать, так виновники гибели Града Вестников не те, кого мы сегодня судим, а воины княжьей дружины! Я, конечно, не Великий Се, чтобы следить за всеми смертными, но о моих людях могу сказать одно — они все были со мной, а меня в вашем Граде, как ты знаешь, никто не видел!

Птица встрепенулась. В словах княжича она услышала явный подвох. Беззастенчиво врать в присутствии духов предков Синеглаз не осмелился. И потому, выгораживая наемников, измыслил хитрую словесную ловушку. Девушка повернулась к Ветерку, заметил ли он. Ураган кивнул, а затем, не имея возможности здесь говорить, показал глазами в направлении Гнезда Ветров, куда прошлой ночью не без помощи Могучего Утеса отправился Обглодыш.

«Госпожа! Беги! Это не Ураган! Это мой господин, он вару!» — вспомнились Птице слова юного невольника.

Она решительно повернулась к Синеглазу:

— Тебя видели там! — воскликнула она. — Обглодыш узнал тебя, хотя ты и изменил внешность!

— Кто-кто? — Синеглаз даже брезгливо поморщился. — Это мой беглый раб, что ли? Он всегда отличался скудоумием, а в последние месяцы и вовсе тронулся! Все время ему что-то мерещилось. Всю плетку об его бока измочалил, пытаясь вразумить, и все без толку!

Княжич в досаде махнул рукой и, пройдясь взад-вперед по помосту, отхлебнул из своего кубка таме:

— Обглодыш! — не скрывая насмешки, повторил он. — Да кто поверит его словам! Еще нужно узнать, что он делал в вашем Граде, впрочем, — он сделал красивый величавый жест, — если ты, дорогая сестрица, принимаешь в нем такое участие, я готов тебе его подарить!

Птица с достоинством, приличествующим сольсуранской царевне, кивнула, хотя на самом деле едва сдерживалась, чтобы не вцепиться мерзавцу ногтями в лицо. Атака не удалась, но в запасе у нее оставался еще один серьезный довод.

— Стало быть, любезный брат, — проговорила она холодно, — ты обвиняешь меня во лжи?

По площади пробежал возмущенный ропот. Царевну Сольсурана здесь привыкли уважать. Даже старый Дол подскочил на своем месте, ибо обвинение, в конечном счете, имело отношение и к нему.

Один лишь Синеглаз и бровью не повел:

— Ни в коем случае, дорогая сестра! — безмятежно улыбнулся он. — Великий Се упаси меня от подобных мыслей. Я просто говорю, что в ночной тьме да после пережитых потрясений ты могла что-нибудь перепутать, к тому же не исключено, что тебе заморочил голову темный дух!

— Да знаем мы этого духа! — крикнул кто-то из толпы. — Как его отец к власти пришел, настала погибель Сольсурану!

Площадь заколыхалась, точно травяной лес под порывом ветра. Люди Земли шумно выражали согласие с говорившим. Воины Дола в поисках смутьяна нырнули в толпу, но тот успел скрыться.

— Да о каком духе вы тут толкуете?! — призвав сородичей к порядку, воскликнул Дол. — Здесь есть только один человек или дух, способный нести зло! — он указал на закованного в колодки Ветерка. — Неспроста же вестники Великого Се изгнали его из надзвездных краев!

Могучий Утес на своем посту опустил глаза. Честный воин испытывал чувство стыда за ослепленного жаждой мести родича, и Птица его понимала.

— До меня доходило, — собрав все свое спокойствие, обратилась девушка к Долу, — что ты, вождь, говорил иное, когда этот изгнанник бил варраров, угрожавших спокойствию твоих земель!

Вождь рода Земли недовольно засопел, точно табурлык, застрявший в горной расщелине, и поплотнее закутался в плащ, сшитый из драгоценных шкурок болотной выдры.

— Я много чего говорил прежде! — воскликнул он, не скрывая раздражения. — Я даже готов был простить Ураганам и их приемышу непомерную гордыню! — он бросил красноречивый взгляд туда, где с видом оскорбленного достоинства сидела его любимица Медь. — В конце концов, не мне, простому жителю травяных лесов, обсуждать выбор рожденного в надзвездном краю. Но Ураганы совершили неслыханное! Они не только разрушили Град Вестников, но еще и подняли руку на посланцев Великого Се! Если бы не мои воины, не уверен, отыскали бы их ныне среди живых!

— Еще надо бы узнать, — подал голос Глеб, — какова судьба наших товарищей!

От Птицы не укрылось, что во время этой реплики Ветерок криво усмехнулся и сплюнул на землю. Он достаточно хорошо знал бывшего университетского товарища, чтобы ожидать от него чего-то иного, но каждое новое проявление свойственной Глебу ограниченности и твердолобости вызывало в нем раздражение и досаду. Птица ох как это понимала.

— Думаю, Гнездо Ветров — это последнее место, где их следует искать! — отрезала она.

— Но ты ведь сама призналась, что видела на станции Ветерка и его сородичей! — Глеб старался говорить проникновенно и ласково, но в сочетании с его обычной надменностью это звучало почти оскорбительно.

— Не Ветерка, а человека, принявшего его обличье! — поправила руководителя проекта царевна.

Глеб в ответ только сочувственно покачал головой:

— Сколько можно упорствовать, рассказывая сказки об оборотнях? Ты же образованный человек, дипломированный ученый!

— Да какой там оборотень! — возмущенно подал голос шестой сын Дола Овраг, который вместе со своими воинами освободил посланцев. — Что я приемного сына Ураганов от вару не отличил бы? Да и сородичи его тоже люди были — не духи! Духов человеческим оружием не достать, а эти ничего! От наших мечей все до единого полегли! Один этот гад, — он указал на Ветерка, — через Великанов Рот ушел.

— Когда это произошло? — быстро спросила Птица.

— Пять дней назад, — без запинки ответил Овраг.

— Этого не может быть! — гулкий воздух площади без особого труда донес до стен Дома Земли голос Могучего Утеса. Камень сделал несколько шагов вперед и поднялся к священному огню. Несмотря на очевидную бедность и старомодную простоту одежды, вызвавшие усмешки младших сыновей Дола и презрительную гримаску на хорошеньком пустеньком личике Меди, Могучий Утес держался спокойно и с достоинством.

— Этого не может быть, — повторил он, — ибо пять дней назад Ветерок из рода Ураганов находился не со своими сородичами во владениях рода Земли, а на развалинах града Вестников и вместе со мной. Я готов в этом присягнуть перед духами предков.

Если бы здесь искали правды, то слов такого уважаемого человека, каким являлся последний потомок Могучего Утеса, было бы достаточно, чтобы признать невиновность Ветерка. Но все это представление было устроено больше для отвода глаз, а приговор Урагану вынесли задолго до этого и не здесь, а в царском дворце.

— Мы не подвергаем сомнению искренность слов Могучего Утеса и, тем более, сольсуранской царевны, — отведя глаза куда-то в сторону, сказал Дол. — Но у нас есть доказательства вины куда более веские, чем любые слова!

Он кивнул головой, и его воины бросили к священному огню на обозрение людей и духов пять или шесть травяных рубах, тех самых, в которых наемники громили град. Среди них Птица узнала и ту, которую Ягодник и его люди после побоища в ущелье Спасенных содрали с изрубленного тела Ветерка. Остальные тоже выглядели знакомыми. Именно эти узоры вместе с подробнейшей схемой плетения как изнаночной, так и лицевой стороны, служили иллюстрациями в исследовании. Птица хотела разоблачить лжецов, но ее не слышали.

Площадь пришла в движение. Говорили и кричали все. Немногие призывы к разуму потонули в общем реве оголтелой, обезумевшей толпы, почуявшей запах крови и жаждущей немедленной расправы. Рудокопы и землепашцы гневно потрясали кайлами и мотыгами, юные девушки и почтенные матери семейств визгливыми голосами призывали гнев Великого Се на головы вероломных Ураганов, мальчишки бросали в обвиняемого комья земли и яйца летающих ящеров.

На помосте и вовсе творилось что-то невообразимое. Дол картинно заламывал руки, вожди родов что-то возмущенно вопили, сыновья Дола доставали из ножен мечи и давали на них страшные клятвы, Глеб орал на Синдбада, пытаясь ему что-то доказать. И на фоне этого вполне не ложного пафоса особенно жуткой выглядела довольная улыбка, застывшая на холодном личике Меди, и циничный, торжествующий смех Синеглаза.

Надо сказать, что все эти нюансы Птица отметила уже после. В тот момент она не видела ничего, кроме ощеренного копьями, топорами, кайлами и мотыгами многорукого, многоголового чудовища, неотвратимо, как оползень, надвигавшегося на колодки, и лицо Ветерка, на котором спокойная решимость встретить судьбу странно сочеталась с жалостью по отношению к окружающим его людям.

Невежественные и слабые, ослепленные тщеславием, гневом и верой в непогрешимость вождей, они сейчас подписывали смертный приговор, в конечном счете, самим себе. Ибо, предав смерти одного из сыновей вождя Ураганов, они оказывались втянуты в кровопролитную войну, выгоду из которой мог извлечь один лишь князь Ниак и его хозяева из Альянса. Каким же скудным умом обладал премудрый Дол, коли этого не понимал!

Впрочем, Птица сейчас мало думала об этом. Ловко увернувшись от стражи, расцарапав ногтями лицо пытавшегося ее задержать Синеглаза, она сбежала вниз по ступенькам. В голове стеклянной занозой застряла безумная мысль: отвлечь стражу, разломать замок, а там… В конце концов, разведчики выбирались и не из таких передряг, а если нет… Камень уже оглушил одного охранника, неизвестно когда опередивший царевну Синдбад со вкусом выкручивал руки второму…

Наспех коснувшись губами колючих, соленых уст возлюбленного, Птица вцепилась в замок. Конструкция оказалась самая примитивная, но чтобы ее сдвинуть с места, требовалась сила, которой девушка, к сожалению, не обладала. Рядом, меж тем, разворачивалась нешуточная потасовка. К охране присоединились воины Дола и наемники, сзади напирала разъяренная толпа.

— Уходите! — усталым голосом попросил товарищей Ветерок.

— Еще чего! — проворчал в ответ Камень, мощным ударом кулака сворачивая челюсть не успевшему увернуться Ягоднику.

— Ра-а-азвэдка сваих не брасайт! — белозубо улыбнулся Синдбад, раздавая тяжелые тумаки.

Птица ничего не стала говорить, просто подарила возлюбленному полноценный поцелуй. На этот раз она не торопилась, возиться с замком уже не имело смысла. Круг сузился настолько, что стало ясно: живыми они из этой передряги не выберутся.

— Может, всэ-таки стоило жэ-энытся на этой дочери ха-азаина Меднай гары? — потирая перед последним броском рассаженные костяшки пальцев, пробормотал Синдбад. — Ана вродь как ничего, па-ачти что бла-а-андинка!

— Вот ты и женись! — отозвался Ветерок. — А у меня есть невеста. Камень, Синдбад! — в его голосе послышалась мольба. — Вытащите отсюда царевну!

Преданный дочери своего любимого царя, Камень попытался выполнить эту просьбу, но Птица мертвой хваткой вцепилась в колодки. «Даже не думай! — на прощание мысленно улыбнулась она возлюбленному. — На этот раз я тебя не оставлю!» Она уже отстранилась от этого мира, когда наполненный шумом воздух Земляного Града, словно травяным копьем, пронзил зычный зов изогнутого зенебочьего рога.

Людская волна нахлынула и откатилась. В толпе образовался проход, и на покрытую пылью и нечистотами, оскверненную ложью и ненавистью площадь, сияя ослепительной белизной одежд, седобородый и седовласый, вступил почитавшийся в Сольсуране чуть не святым отшельник Словорек.

Все застыли в изумлении. Впервые на памяти уже нескольких поколений он покинул свое убежище высоко в горах, подальше от скверны и суетности мира, и спустился вниз.

О Словореке в Сольсуране ходили удивительные истории. Говорили, например, что наделенный пророческим даром отшельник может молчать по нескольку месяцев и даже лет, но каждое изреченное им пророчество падает на землю россыпью драгоценных камней. Ходили также слухи, что для поддержания жизни в хрупком, высохшем, точно полый стебель травы теле Словореку не требуется ничего, кроме света и воды. Поэтому те обильные дары, которые приносят ищущие утешения паломники, он либо возвращает, либо скармливает зверям и птицам, которые за это прислуживают ему.

Последнее утверждение походило на правду, ибо Словорек пожаловал в Земляной Град не один. Его мохнатый спутник одним своим видом заставлял мужей судорожно хвататься за оружие, а жен спешно прятать плачущих от испуга детей. Бок о бок с отшельником, периодически поворачивая к нему крупную красивую голову, прядя чуткими увенчанными кисточками ушами, насмешливо и горделиво оглядывая толпу сапфировыми прозрачными глазами, невозмутимо вышагивал горный кот Роу-су. Птица готова была голову заложить, что это тот самый зверь, которого она видела на станции. Во всяком случае, Синеглаз уставился на зверя с таким видом, точно вновь обрел нечто значимое и неотделимое, как часть тела. Горный кот едва заметно ему кивнул.

Не обращая ни на кого внимания, Словорек не спеша прошествовал к священному огню. Горный кот неслышной тенью следовал за ним. Бросив в огонь несколько кусочков благовонной горной смолы, отшельник застыл в молитвенном трансе: он ждал, пока соберутся духи, чтобы посоветоваться с ними. Затем в тишине зазвучал его голос, неожиданно гулкий и густой для такой скудной оболочки:

— Духи гневаются, духи возмущены! Они поведали мне, что здесь нарушается Правда Великого Се! Кто посмел попрать Закон? Кто поднял руку на Правду?

— Это он! — закричали сразу несколько сотен голосов, указывая на Ветерка. — Он!

— Казнить его!!!

— Предать смерти!!!

— Обагрить кровью Ураганов стены Гнезда Ветров!!!

К Ветерку вновь потянулись жадные руки, алчущие рвать, ломать, крушить.

Однако стоило Словореку взмахнуть рукавом, а горному коту вздыбить шерсть на загривке, как все затихли.

— Какие есть тому доказательства? — поинтересовался Словорек.

Он внимательно осмотрел разбросанные на ступенях Земляного Дома травяные рубахи, а затем покачал седой головой:

— Мои глаза говорят мне, что это узор рода Урагана, однако духи утверждают, что не рука детей Ветра эти рубахи плела.

— Что ты имеешь в виду, мудрейший? — Дол озадаченно наморщил низкий лоб под золотым венцом. — Разве кто-нибудь, кроме Ураганов, станет плести рубахи с их родовым узором?

— Кто знает, духам видней, — улыбнулся ему Словорек.

Он безошибочно выбрал из кучи рубаху Ветерка и, бросив на плененного воина быстрый, внимательный взгляд, продолжал:

— Только вот эта рубаха видела стены Гнезда Ветров, но человек, с которого ее сняли, сражался в Пустыне Гнева, на ней следы мха, который растет только там.

— Да какая разница, где растет этот мох! — начал Дол, которому не понравилось, как отшельник собирается повернуть дело. — Неужели ты, премудрый, пришел, чтобы Ураганов защищать? Мои сыновья отбили вестников не в пустыне Гнева, а возле Великанова Рта, почти на нашей земле!

— Я пришел, чтобы защищать Правду, а она ускользает! — ответил Словорек. — Скажи мне, храбрый воин, — повернулся он к несколько обескураженному Оврагу, — кого из Ураганов, кроме Ветерка, ты видел?

Овраг напряг могучую шею, наморщил лоб, поскреб русую голову, расчесанную на прямой пробор, но никого вспомнить не смог.

— Это ни о чем не говорит! — вскричал Дол. — Мой сын не должен знать всех соседей в лицо!

— Он и не мог их знать, ибо эта рубаха, а, вернее, ее оригинал, принадлежала Полуночнику, герою битвы при Фиолетовой, умершему вскоре от ран, эту, если я правильно разобрал узор, носил Вьюговей, старший брат Бурана, вот уже десятый год как пирующий вместе с Полуночником и другими героями в надзвездном краю…

Толпа заволновалась. Люди постарше припоминали, что, в самом деле, видели прежде эти узоры, и что-то горячо рассказывали молодым.

— И что с того? — вступил в прения Синеглаз. — Все знают, что Ветерок сам пришел из надзвездного края. А тамошние обитатели, особенно те, которые поклоняются темным богам, владеют и не такими хитростями.

«Молодец! — недобро подумала Птица. — Дал точную характеристику змееносцев!»

Словорек замечание княжича предпочел пропустить мимо ушей. Он повернулся к Долу и проникновенно сказал:

— Неужели тебе, достойный, и твоему народу не интересно, кто на самом деле разрушил Град вестников?

— Да как же мы теперь узнаем? — простодушно удивился Овраг. — Они все, почитай, мертвы!

— Есть один простой способ, — кротко улыбнулся отшельник. — Спросить об этом самого Ветерка.

Дол сморщился так, будто чей-нибудь зенебок наступил на его любимую мозоль. Красивое лицо Синеглаза перекосило от гнева. Именно этого они хотели бы избежать. Но делать было уже нечего. Толпа, только что требовавшая смерти обвиняемого, воодушевленная Словореком, волновалась и бурлила. Люди желали наконец выслушать Ветерка.

Дол, не пытаясь скрыть досаду, кивнул своим людям, которые сняли с колодок замки и быстро попятились назад, опасливо косясь на Урагана: они видели его в бою и знали, чего он стоит.

Остановив жестом пытавшихся прийти ему на помощь Могучего Утеса и Синдбада, Ветерок поднялся на ноги. Задержался на несколько мгновений, чтобы обнять свою нареченную невесту (на самом деле он пытался собрать оставшиеся у него силы, Птица видела, как тяжело он опирается спиной о колодки и слышала, как часто и неровно бьется его сердце). Затем он выпрямился и с гордо поднятой головой твердой поступью пересек площадь. Земля там, где он проходил, окрашивалась алым.

По толпе пронесся восхищенный вздох. Воины, рудокопы и землепашцы словно вновь увидели человека, которым восхищались, о подвигах которого складывали песни. Покрытый пылью и грязью, окровавленный, израненный, Ветерок сейчас все равно был необычайно красив. Птица почувствовала гордость. Другого такого она не встречала ни на этой планете, ни на какой другой. За ним бы она сейчас пошла не только в Гнездо Ветров, но и за пределы Океана Времени. И пусть хмурит брови обманутый в ожиданиях Дол, бледнеет от ярости Синеглаз и кусает губы разочарованная Медь. Им его не победить.

— Духи спрашивают у тебя, сын Бурана, признаешь ли ты свою вину?

Горный кот, устроившийся рядом с отшельников в позе сфинкса, поднял лобастую голову и издал протяжный рык, словно повторяя вопрос.

Ветерок приблизился к священному огню настолько, чтобы духи смогли увидеть его.

— Моя вина лишь в том, — отозвался он спокойно и решительно, — что, сохранив для вестников скрижаль Великого Се, я не смог уговорить их, — он выразительно глянул на Глеба, — во избежание бед вернуть ее в храм. Также я виновен в том, что задержался в пути, помогая моему другу, Камню из рода Могучего Утеса, и не успел помешать свершиться злу. Когда я понял, что опоздал, я попытался отыскать и спасти тех, кому удалось избежать плена. Камень из рода могучего Утеса в этом мне помогал.

Молодой воин простер над священным огнем левую руку, на которой алели свежие борозды от мечей, и в подтверждение своих слов обильно окропил угли кровью.

— Твои труды, я вижу, увенчались успехом, — кивнул Словорек, глянув на царевну. — Но от кого же ты спасал найденных тобой обитателей священного Града?

— Я полагаю от тех, кто, придя среди ночи в дом моих друзей, лишил их и крова, и свободы.

Не давая присутствующим опомниться, он повернулся к княжичу:

— Синеглаз сын Ниака! Я обвиняю тебя и твоих людей в совершении этого злодеяния и готов отстаивать свою правоту с оружием в руках.

Хотя Синеглаз явно не ожидал подобного поворота событий, его самообладание осталось с ним:

— Я не стану биться с тобой, Ураганов Приемыш! Велика честь победить противника, который еле на ногах стоит!

— Какое благородство! — рассмеялся ему в лицо Ветерок. — Много ты об этом думал, когда посылал две дюжины своих наемников против раненого и старика!

— Есть и другие способы отстоять Правду! — подсказал Словорек.

Скисший было Дол оживился.

— Поскольку суд происходит на нашей земле, и поскольку в этом деле оказались замешаны мои родичи, я требую, чтобы право решения принадлежало Духам Земли! — проговорил он, незаметно подмигивая Синеглазу.

Птица в протестующем жесте подалась вперед. Она знала, как судят духи Земли.

У жителей травяного леса, как и у любых народов, мыслящих категориями мифологического сознания, существовал обычай в подобных вопросах доверять воле духов прародителей. Так, в роду Воды, например, подозреваемого в совершении какого-либо преступления, а также того, кто его обвинял, бросали связанными в воды Фиолетовой и затем наблюдали, кто дольше продержится на плаву. В роду Огня предлагали достать голыми руками из жаровни какой-нибудь железный предмет. В роду табурлыков или зенебоков обвиняемого оставляли один на один с животным, от которого вел свое происхождение род…

И все же обычай, существовавший в роду Земли, представлялся Птице наиболее варварским. Ибо здесь ищущему Правду и отстаивающему ее предстояло услышать гробовую тишину и почувствовать могильный холод, будучи погребенным заживо в каменном саркофаге на глубине в человеческий рост. Пока хватит воздуха в каменном мешке, пока достанет сил задерживать дыхание, пока страх перед неизбежной карой Великого Се не заставит признать свою неправоту, дав об этом сигнал на поверхность.

Птица знала, что из тех, кто соглашался на испытание, в живых оставалась только треть, а из тех, кого откапывали и откачивали, едва не половина трогались умом.

Но Ветерок уже шагнул вперед, кивком головы подтверждая свое согласие.

========== Соль земли ==========

В тяжелой чугунной голове разом звонят десятки тысяч колоколов, едкий, холодный пот противными липкими струйками стекает по груди, смешивается с кровью, язвя открытые раны, заливает лицо. И ничего нельзя с этим поделать, так как руки и ноги связаны прочными ремнями зенебочьей кожи. Кабы не эти ремни, разве болтался бы привязанный к перекрытию храма темных богов вверх ногами точно окорок, разве слушал бы десятки тысяч колоколов, изнутри разрывающих голову. Разве пытался бы вытянуть из тягучего, зябкого студня, по недоразумению называемого воздухом, пару молекул кислорода, зная, что любой вдох будет сопровождать режущая до одури боль в помятых ребрах, а колокола, которые, конечно, не колокола, а прилившая к голове кровь, будут звонить как на пасхальной седьмице.

— Долго еще? — сквозь колокольную завесу слышится голос княжича.

— Сейчас, сейчас! — ревет Ягодник.

Дюжинный искренне любит работу палача. Он связывает и без того перетянутые до костей руки пленника еще одним ремнем от вьючной упряжи и прикрепляет другой конец к седельной луке зенебока одного из наемников.

— Давай! — орет Ягодник.

Солдат понукает зенебока, тот трогается с места, и все существо пронизывает жестокая боль. В попытке кое-как сберечь выворачиваемые плечевые суставы, тело выгибается дугой. Но это мало помогает: натянутые до предела сухожилия ошалело шлют в мозг сигнал SOS. Колокола в голове превращаются в орду обезумевших от опьянения постоянно ускоряющимся темпом барабанщиков.

— Ну как? — нетерпеливо вопрошает Синеглаз. — Мы не можем ждать! Девчонка с кавучонком Обглодышем уйдут слишком далеко.

— Сейчас! — сопит Ягодник. — Наподдай-ка еще немного!

Ряд коротких, обжигающий ударов по обнаженной спине. Кажется, это плеть. Тело непроизвольно содрогается и слышится какой-то жесткий хруст в области правой руки, за ним новая вспышка боли. Единственное спасение — нырнуть в мутный омут беспамятства. Но сейчас это опасно. Слишком многие в таком состоянии выдавали государственные тайны и предавали друзей.

В прошлый раз было проще. Тогда они не спрашивали ничего, и все методы устрашения применялись лишь с целью сломить волю. Сейчас надо держаться сколько можно. Чем дольше они здесь провозятся, тем дальше Птица с мальчиком успеют уйти.

Чтобы еще больше их раззадорить, приходится собрать последние силы и, выругавшись как можно крепче, сплюнуть кровь Ягоднику на башмаки.

Ягодник в ответ разражается такой божбой, какой не слышали и темные духи, в честь которых возвели этот храм. Синеглаз покидает седло своего зенебока и подходит совсем близко. Вид у него сейчас странный. Зрачки глаз узкие, как у прищурившегося на солнце кота, ноздри трепещут, оскаленный зловещей усмешкой рот щерится удлиненными острыми клыками, волосы развеваются по ветру, точно львиная грива.

— Сейчас он заговорит! — по-змеиному или, скорее, по-кошачьи шипит княжич.

Он поднимает правую руку. Что за странное приспособление? Никаких крепежей не видно, но на каждом пальце правой руки княжича надето по острому, изогнутому кинжалу. Трехрогий великан! Это никакие не кинжалы! Это когти! Длинные, изогнутые, как у горного кота или табурлыка, да и кисть чересчур похожа на лапу хищного зверя!

Поиграв когтями возле лица, чтобы пощекотать нервы, Синеглаз проводит своим оружием вдоль груди, пленника, оставляя страшные кровавые борозды. Приходится прокусить насквозь губу, чтобы не закричать.

— Это я тебя только погладил, Ураган! — смеется княжич. — В следующий раз закогчу по-настоящему!

Он делает красивый кошачий замах, и мир погружается в страшный, сумеречный хаос….

— Ты когда-нибудь закончишь валять дурака или нет?

С обширной лысины следователя градом льется пот, дыхание едва не более тяжелое, чем у заключенного, костяшки пальцев сбиты.

— Я не понимаю, что вам от меня нужно.

Сил больше нет висеть на вывернутых руках, при каждом вдохе захлебываясь собственной кровью, и при этом еще пытаться что-то сказать. Ну почему вы считаете, что лицо человека — это боксерская груша, и что, если бить крепче, это поможет выбить согласие. Не на того напали. И так, благодаря этой злополучной публикации, они узнали слишком много. С другой стороны, даже тысяча ключей не помогут, если не знаешь, где находится дверь.

Потный следователь куда-то уходит, а его место занимает другой.

Он высок, строен, изящен и изысканно красив. От его новенького с иголочки мундира и пепельно-дымчатых волос, кажется, исходит мягкий, молочно-серебристый свет. Черты лица, несомненно, правильные, но их не запомнить и не разобрать. Кажется даже, что весь этот тщательно выстроенный облик, это что-то произвольное, текучее и непостоянное, как экзосферный протуберанец или комбинация струй фонтана. Такое ощущение, что для этого существа понятия материя и энергия давно стали тождественными.

Вместе с его приходом в душной, затхлой камере появляются прохлада, свежесть и покой, куда-то уходит боль, а отчаяние и безысходность сменяются надеждой.

«Вот ты какой! — проникает в сознание чужая, но, как ни странно почти доброжелательная мысль. — Совсем еще мальчишка, даже по вашим абсурдным меркам. Тогда понятно, почему мы тебя проглядели, не успели до твоей скороспелой статьи. Теперь уже ничего не поделать, тебе придется умереть, а нам навсегда утратить надежду обрести то, что твой отец две тысячи лет назад по нашей же просьбе укрыл от асуров. Обидно. Ты ведь подошел совсем близко. Вдруг что-нибудь получилось бы. А еще лучше и для тебя, и для нас, если бы ты оставил после себя в этом мире не научный труд, а хотя бы одно человеческое существо. Единственное, чем я могу тебе сейчас помочь — это сделать невидимым и для врагов, и для друзей. Забвение — это нелегкое испытание, но оно сохранит тебе жизнь до того времени, пока ты сквозь тернии предательства, наветов, откровенной враждебности, недоверия самых близких снова не вырвешься к свету. Впрочем, решать тебе. Немного найдется безумцев, алчущих награды, плодами которой воспользоваться никогда не удастся!»

Он подходит ближе и становится видно, что это не человек, а кугуар, тигр, горный кот Роу-Су или какой-то другой хищник из семейства кошачьих. Он кладет правую переднюю лапу на спину (какая же она у него горячая, градусов восемьдесят, не меньше) и выпускает когти. В воздухе пахнет паленым мясом, и мир погружается во тьму….

… — А-А-А-А!!!

Этот крик полон нечеловеческой боли и страдания. Да это, собственно, и не крик, а рычание раненого зверя, хотя издает его, несомненно, княжич Синеглаз. Его искаженное мукой тело, как тогда в травяном лесу, закручено винтом, волосы всклокочены, левая рука закрывает лицо, правая повисла как плеть.

— Все в седла! Немедленно выступаем! — сделав над собой усилие, распоряжается княжич, направляясь к своему зенебоку. Даже сквозь обморочную пелену видно, что его трясет (или это все-таки раскачивается веревка).

— А как же? — Ягодник недоуменно указывает на пленного, но, глянув на лицо княжича, испуганно замолкает и, спешно собрав свои жуткие инструменты, прыгает на спину зенебока, на бегу делая оградительные жесты.

Наемники следуют его примеру. На лицах застыл суеверный ужас. Зенебоки испуганно всхрапывают и поднимаются на дыбы, словно при приближении опасного хищника. Уже отъехав на достаточное расстояние, Синеглаз оборачивается. Лицо его ужасно. Собственно говоря, это даже не лицо, а звериная морда. Морда горного кота…

…Опять этот же сон. Он появляется всегда, когда тело выходит из-под контроля. Сломанная рука затекла и болит, кровоточащие раны горят и дергают, по спине дорожкой ледяных муравьев гуляет озноб. Ничего. Скоро все это так или иначе закончится. Хотелось бы, конечно, так, но сердце подсказывает, что на этот раз получится иначе. Во всяком случае, звонка спасительного колокола Глеб и Дол не дождутся. Лучше умереть, нежели доживать свои дни предателем или сумасшедшим.

Надо бы сделать дыхательные упражнения. Но, с другой стороны, какой от них толк. Помятые ребра все равно не позволят вдохнуть по-настоящему. Шрамы на спине разболелись. Кажется, это как-то связано с приходом Словорека. В нем есть что-то общее с тем, светящимся. Сема-ии-Ргла! Никогда не пытайтесь понять логику и мотивацию негуманоидных цивилизаций.

Как же все-таки не хочется умирать! Вдвойне не хочется, потому что тот невидимка, которого выслеживал двадцать долгих месяцев, почти вынырнул из темноты. Совершенно очевидно, что он опекает Синеглаза. Стало быть, на Синеглаза надо и ловить! Но для этого сначала надо поймать за руку, или что там у него, самого княжича! А это с каждой новой встречей представляется все сложнее и сложнее, ибо сын князя Ниака на деле увертлив, как Протей! Но ничего не поделать! Это единственный шанс остановить Альянс и вернуть свое доброе имя. Хотя бы ради Птицы, в благодарность за ее веру и заступничество. Да и негоже Сольсуранской царевне становиться женой отринутого изгнанника.

Кажется, пора собираться. Сквозь узкие бойницеобразные окна святилища духов Земли, в одном из помещений которого ожидающие суда провели ночь перед испытанием, пробивается первый рассветный луч. Какие же тяжелые и основательные постройки в этом Граде! Под стать нраву и обличью Земляных Людей.

Гравитация планеты, между прочим, превосходящая земную процентов на десять, ощущается здесь сильнее, чем в каком-либо еще месте Сольсурана. Даже обложные облака, затянувшие небо, напоминают не растрепанные кудели и пуховые перины, а мешки с песком, используемые для засыпки рвов во время штурма крепостей или как средство спасения от наводнения.

Апофеозом же земной тяги, как называют здесь притяжение, является храм Земли. Его стены прочны, а своды давят сильнее, чем этрусковые и романские постройки вместе взятые. В своем основании он имеет правильный шестиугольник, вероятно намекая, что в местной иерархии род Земли, не будучи самым значимым и древним, пребывает строго посредине, и это подчеркивает начертанная над входом храмовыми знаками надпись: «Соль земли». Здесь даже песни, имеющие размер 6+6, отмечающий место рода, звучат тускло и тяжело.

Как это все непохоже на Гнездо Ветров. Там даже крепостные стены, толщина которых в некоторых местах достигает полутора метров, кажется, стремятся ввысь вслед за изменчивым и своенравным прародителем рода. Там дерзкие мечты обретают плоть. Там никто из уважения к духам ветра попросту не сотрясает воздух, там привыкли действовать и действовать быстро, иногда чересчур. Там, если забраться в горы или подняться высоко на сторожевые вышки, можно глянуть сверху вниз на облака, которые затягивают небо лишь тогда, когда посевам нужен дождь. А песни Ураганов всегда поются на широком дыхании и льются свободно, как ветер травяных лесов.

Туда, в этот прекрасный, вольный край он хотел привезти свою царевну. Но для этого надо сначала испытать, что такое тяга земная, и какова она на вкус, соль земли.

***

Эту ночь Камень провел на ступенях храма Земли и провел без сна, опасаясь новых козней со стороны людей коварного сына князя Ниака и легковерного родича Дола. Внутрь его не допустили, да он и не пытался. В святилище вместе с испытуемыми находились лишь жрецы и Словорек, а в беспристрастной честности последнего не усомнился бы и чужестранец.

Когда предрассветный сумрак сделал четче очертания предметов, Могучий Утес вновь увидел песочные часы, от века отмерявшие время испытания, арку с парой сигнальных колоколов, два каменных саркофага и две глубокие ямы, вырытые накануне. Словорек лично следил, чтобы искусные в горном деле Люди Земли не вывели никаких отдушин или подземных ходов. Впрочем, они бы здесь и не помогли: плотная каменная крышка саркофага имела всего одно отверстие, способное пропустить лишь привязанную к колоколу веревку.

У Камня мороз по коже пробежал. В их роду существовал схожий обычай. Только там место саркофагов и ям занимали две горизонтальные щели, вырубленные прямо в лоне Священного Утеса. На памяти Камня их использовали только раз, когда требовалось выяснить, кто навел порчу на зенебоков старого Валуна. Камень, которому тогда минуло восемь, отлично помнил, что едва каменный мешок был запечатан, Валун первым принялся стучать по крышке, истошно вопя, чтобы его выпустили. Позже он сам признался, что по недосмотру накормил зенебоков гнилой травой.

Ветерок, как, впрочем, и княжич, пойдут до конца. Они оба еще слишком молоды. Да и на кону стоит нечто большее, нежели пара дохлых зенебоков. Как он умолял вчера Ветерка позволить пойти вместо него, очистником. Такая практика широко применялась, особенно если спор решался поединком или каким другим суровым испытанием, и ничего предосудительного здесь не было. Но Ураган лишь с улыбкой покачал головой:

— Спасибо за участие, друг Утес! Если что, позаботься о царевне и, главное, передай моим родичам, чтобы не вздумали мстить людям Земли!

Площадь постепенно заполнялась народом. Сегодня зевак стало еще больше: подоспели жители дальних поселений, не попавшие на суд. Крыши прилегавших к площади построек стонали и кряхтели от веса взгромоздившихся на них людей. Самые любопытные, а также те, кому не нашлось места в переполненном гостевом доме, на постоялых дворах и у родни, как и Камень, ночевали прямо под открытым небом, несмотря на не по-весеннему холодную погоду. Утром неудобство окупилось сторицей: им достались самые лучшие места.

В ожидании начала люди Земли и гости града переговаривались, обсуждая подробности вчерашнего суда, просвещали опоздавших, с восторгом описывали пышные облачения сановников и их жен, спорили, пытаясь сравнить красоту дочери Дола и сольсуранской царевны. Кое-кто из охочих до блеска баб с разочарованием говорил о невзрачности и даже бедности облачения дочери царя Афру. Безмозглые сплетницы! Неужто они не видели, что рядом со строгой, но изысканной в своей простоте девой из надзвездных краев, их Медь в своем роскошном наряде выглядела, как чванливая самка чиполугая рядом со священной серебрянкой.

Когда Владыка Дневного Света на своем алом зенебоке спустился из-за гор в долину, на площадь вышел Дол вместе со слугами, домочадцами и гостями, и горожане взахлеб принялись восхищаться пышностью и великолепием процессии. Эх, наивные! Видели бы они дворцовые церемонии времен царя Афру, особенно в дни совета или приезда послов. Даже вестники признавали, что собрания подобного размаха даже в их мире случаются не каждый день.

Сегодня вестникам было не до того, чтоб любоваться процессией. Глеб и его горбоносый товарищ, тот самый, который давеча встал на защиту Ветерка, когда толпа едва не устроила самосуд, хоть и держались по-прежнему порознь, но то по очереди, то вместе пытались как-то ободрить или поддержать идущую между ними царевну. Впрочем, она не нуждалась в поддержке.

Прямая, точно туго натянутая тетива лука, с осунувшимся до восковой бледности лицом, она, тем не менее, оделась сегодня в синтрамундский голубой бархат и серебряную парчу. Прославляя величие царского рода, своей сияющей красотой посрамляя хулителей, всем своим обликом демонстрируя веру в торжество справедливости, она словно говорила своему возлюбленному: «Я верю в тебя, но, пожалуйста, останься в живых»! А оправленная в серебро бирюза, как просветы ясного неба среди подсвеченных солнцем серебристых облаков, блестела надеждой на счастье.

Но вот распахнулись узорчатые двери храма, и на площадь, окруженные жрецами и храмовой прислугой, вышли Словорек и оба испытуемых.

По идущей еще с времен Великого Се традиции и княжич, и Ветерок были облачены в длинные, до самой земли, одинаковые посконные рубахи, лишенные каких бы то ни было узоров и оберегов. Вся остальная одежда, оружие, пояса и даже обруч с кольцами доблести, знак отличия, с которым сольсуранские воины не расставались ни днем, ни ночью, который даже Синеглазовы наемники постеснялись расклепать — все осталось в храме. Жрецы строго следили за тем, чтобы ни один из испытуемых не имел преимущества, защитив себя каким-нибудь магическим талисманом.

Глянув на обоих молодых воинов, выступавших справа и слева от отшельника с непринужденной, пружинящей грацией его давешнего спутника Роу-Су, Камень про себя подивился, как же они схожи между собой. Высокий рост, завидная стать, развевающиеся по ветру длинные, густые волосы, у княжича отливавшие слегка в серебро, у Ветерка золотистые, благородная правильность черт.

И только вблизи, особенно заглянув в глаза, становилось ясно, как мало между ними общего. И дело было даже не в том, что Синеглаз вышагивал победителем, обмениваясь многозначительными взглядами со снискавшими его расположение вельможами и заигрывая с женщинами, в то время, как Ветерок, рубаха которого успела промокнуть от крови, прилагал немалые усилия, чтобы держаться прямо, не шатаясь от слабости. Один отстаивал правду, другой исповедовал ложь, один стремился к свету, другой являлся порождением тьмы, один защищал и созидал, другой нес разрушение. И если Великий Се и духи Земли этого не увидят, стало быть, в самом деле они оставили своей защитой Сольсуран.

Но вот послышались отпугивающие костлявую нечисть звуки зенебочьих рогов, травяных флейт и бронзовых гонгов, запели оба сигнальных колокола, разнося свой звон далеко за пределы Земляного Града — это Ветерок и Синеглаз обращались к справедливому суду Великого Се.

Уже собираясь занять свое место, Ветерок обернулся, чтобы бросить единственный взгляд на свою царевну. Камень не считал это хорошей приметой, но молодого воина понимал.

Девушка побледнела еще больше, хотя, казалось, совсем чуть-чуть, и она просто растворится в предутреннем тумане, и точно незрячая двинулась к краю разверстой ямы. Исполненная тревоги о том, что путь ее жениха может закончиться уже за пределами Океана Времени, она, как и сотни сольсуранских женщин, намеревалась последовать за ним. Словорек ее остановил.

Он глянул на нее, и всем, кто стоял рядом, стало ясно, что отшельник сейчас изречет одно из своих знаменитых пророчеств. Глаза его закатились, иссохшее тело завибрировало, точно травяная флейта в руках высших сил, и из вещих уст полились слова, которые все, кто собрался у храма, вобрали в себя с такой же жадностью, с какой, готовая к севу земля впитывает благодатный весенний дождь:

«Ты слезы не лей, дочь надзвездной царицы!

Над ложью победу одержит изгнанник

В земле Сольсурана согласье настанет,

Дождешься лишь плода, который ты носишь под сердцем»

Отшельник замолчал, а пророчество, облетев площадь и сделавшись достоянием каждого, обрело вдруг плоть и упало к ногам царевны россыпью самородной бирюзы.

Взгляд Словорека вновь сделался беспристрастно-строгим, он кивнул служителям храма, и те, плотно затворив обе крышки, опустили саркофаги на канатах вниз и быстро забросали землей. Словорек перевернул песочные часы. Время пошло.

***

Он все-таки не выполнил данного себе зарока, не удержался, взглянул на нее. Кое-кто мог сказать, что это сентиментально и глупо. Прощаясь, возможно, навсегда с белым светом, стоило попытаться запечатлеть в памяти небо или землю. Но рыжий глинистый отвал и так оказался тем последним, что успел зафиксировать взгляд до того, как закрыли крышку. А что же касалось неба, то глаза Птицы вмещали в себя небосклон всех миров, в которых ему когда-либо довелось побывать.

Пророчество Словорека внесло в его и без того уставшую от всех невзгод, на липке держащуюся в изломанном теле душу еще большее смятение. Лежа в темноте, он видел перед собой то милое, смущенное лицо Птицы, вмиг ставшее пунцовым от новости, которая, похоже, и для нее самой до этого являлась тайной, то вспыхнувшие, точно две синих молнии, гневные глаза Синеглаза. «Плод, который носишь под сердцем». Сомнений быть не могло. В традиционной поэзии любого народа, впрочем, как и у авторов письменной традиции, эта формула имела один-единственный и совершенно конкретный смысл.

И этот смысл, вернее та, пока даже невидимая глазу, но, несомненно, живая малость, которой предстояло вырасти и оформиться в человека, его продолженье, его кровь, требовала от него ради защиты Правды на время возвращенного в лоно земли, во что бы то ни стало бороться и жить. Жить столько, сколько ему отпущено, даже если отпущено, а он это почти знал, до обидного немного. Но только не в этот раз! Пускай хитрый Дол и коварный Синеглаз измышляют все новые ловушки. Условленное время — это совсем не срок, при глубоководных погружениях случалось задерживать дыхание и подольше, да и тогда на Ванкувере их с Синдбадом так накрыло во время обстрела, что отважный геофизик еще долго потом просыпался во сне, если ветер приносил с полей запах свежевспаханной земли. Он, кажется, и сейчас временами в шахту спускаться боится. Все-таки хорошо, что он оказался здесь. Он да Камень сумеют защитить сольсуранскую царевну, если что-то пойдет не так.

Однако тесновата коморка. Не повернуться, не развернуться, ног не вытянуть. Каменотесы Земляного Града ваяли явно под себя. Ну, ничего. Синеглазу по этой части не легче. Хватило бы воздуха, а все остальное пустяки.

Что-то узкое и продолговатое скользнуло вдоль правого бока. Веревка? Да нет. Конец надежно закреплен на запястье. На сухой корень непохоже. Слишком гладкое. На ощупь чувствовалось что-то вроде чешуи.

В этих краях водится одна неприятная тварь. Местные ее называют дхаливи. Длиной не больше тридцати сантиметров, толщиной в палец, но яд смертелен. Примерно через десять минут наступает полный паралич дыхательных мышц. Кто-нибудь из жрецов или скорее храмовой прислуги, запуганный хозяином земляного Града, или подкупленный его оскорбленной дочерью вполне могли ее незаметно подпустить.

Спокойно. Если лежать неподвижно, она не тронет. К тому же, в Гнезде Ветров есть сыворотка, подарок Лики. Все-таки стоило выработать невосприимчивость к ядам. И в бою безопаснее. Сольсуранские воины этим не грешат, но вот варрары или наемники так и норовят намазать клинок какой-нибудь дрянью. Самих же потом приходится спасать.

Дышать становится все труднее, на лбу выступает липкая испарина. Не рановато ли? И рука совсем разболелась. Опасная, что ни говори, вещь, самовнушение! Так и помереть раньше времени недолго. Совсем как тезка князь, герой Пушкина и Повести временных лет. Но что если дхаливи уже выпустила яд? Правая рука — сплошная болячка, укуса можно было и не почувствовать. Так и есть. На правом плече, чуть ниже изображения духа Ветра вздулся бугорок с двумя характерными отверстиями — новый островок дергающей разрывающей боли.

Лежать неподвижно нет больше смысла, дхаливи, куда бы она не спряталась, теперь неопасна, пока она накопит яд для нового укуса, пройдет не меньше полусуток. Только у него этого срока нет. Отрава остановит сердце раньше, чем в часах иссякнет песок. Предусмотрительный убийца успел еще и незаметно перерезать сигнальную веревку, чтобы уж наверняка. Но это как раз кстати. Оборванный конец сойдет вместо жгута. Эх, был бы здесь нож, или просто какой-нибудь острый предмет. Но поскольку его нет, приходится действовать зубами: вскрыть, как учили, рану и выдавить яд.

Боль вышибает мозги, дыхательные мышцы судорожно сокращаются в поисках воздуха, которого нет, сознание меркнет и последнее, что оно запечатлевает — это медленно, но неотвратимо нарастающий гул, ощущаемую всем телом вибрацию, исходящую из самых недр земли…

***

Уже пустота заполнила верхнюю колбу более, чем на три четверти, уже горели и слезились, словно засыпанные песком, немигающие глаза, а ни один из колоколов так и не звонил. Веревки висели неподвижно, точно покрытые толстым слоем льда, а площадь стыла в ожидании, поглотившем все остальные звуки. Только на карнизе храма возились летающие ящеры, и тихо шелестел песок в часах. Вятшие мужи встревожено переглядывались, а женщины, понуро лаская притихших детей, украдкой смахивали слезы. Последняя песчинка древних часов упадет вниз разящим молотом, разбивающим последнюю надежду, что кто-то там внизу остался жив, а ведь и княжич, и Ветерок были так молоды, и так хороши собой.

Дочь царя Афру не лила слез, но ее широко распахнутые сухие глаза походили на две гибнущих во мраке отчаяния звезды, о которых когда-то рассказывали вестники. Не тревожа взглядом вместилище беспощадного времени и согбенный приют молчаливых колоколов, царевна, точно завороженная, смотрела на Словорека: только мудрый служитель Великого Се, вещий повелитель духов мог сейчас что-то решить.

Но древний отшельник молчал. Укутав уставшие от созерцания бренного мира глаза складчатой хламидой дряблых век, он ласкал чуткими полупрозрачными пальцами тонкую струйку дыма, поднимавшегося над священной жаровней, и то ли пребывал в молитвенном трансе, то ли просто дремал, ожидая решения высших сил. Те же пока никак не спешили себя проявлять. Только в мутном, тяжком небе, набухая, точно гнойник, назревала какая-то непогода.

Камень услышал, как над ухом нетерпеливо сопит горбоносый Синдбад:

— Йэсль эт-т пэнь сэйчас нэ пра-а-снэтса, я на-а-ачинаю к-а-апать! Можт йэще успээм!

— Не стоило ему на такое соглашаться! — кивнул Камень. — Здесь явно какая-то ловушка!

— Тем более, что этот суд у нас все равно не имеет никакой юридической силы! — подытожил, так и оставшийся при своем, твердолобый Глеб.

Мнение Синдбада сейчас разделяли и многие из людей Земли. Проводившие по полжизни в своих шахтах, рудокопы не понаслышке знали смысл выражения «заживо погребенный». Даже Ягоднику и его наемникам было явно не по себе. Не то, чтобы палач и его подручные очень любили своего господина, но без его защиты, кто знает, что взбредет этим необузданным людям травяных лесов, да и с князем Ниаком еще то удовольствие объясняться. И только хозяин Земляного Града умиротворенно любовался на свою красавицу-дочь, и на холодном недобром личике Меди сияла удовлетворенная улыбка.

Когда песка наверху осталось меньше горсти, Синдбад, решительно раздвинув храмовых слуг, двинулся к насыпи. Камень хотел последовать за ним, но в это время его ноги ощутили исходящий из земли гул, который бывает слышен в горах во время схода снежной лавины, или когда под скалами просыпается, запертый там Великим Се, трехрогий. Похожий сначала на далекий отзвук, он неотвратимо приближался и нарастал. Сначала завибрировали бубенцы, украшавшие венчики девушек и пояса молодых мужей, задребезжало оружие, закачалась на жертвеннике бронзовая утварь, захлопали ставни и двери, затем разлетелись сверкающими осколками песочные часы, заходила ходуном арка и запели оба колокола.

Словорек открыл глаза и, воздев руки к небесам, зычно произнес:

— Хвала Великому Се! Да исполнится его воля!

И словно в ответ на этот призыв из клубящейся черной тучи вырвалась молния. Грохота грома никто не услышал, ибо все на какое-то время оглохли, только внутри что-то оборвалось, словно лопнула тесная высохшая оболочка, скрывавшая суть. Земля вздыбилась и разверзлась, исторгая из себя вместилище поклонника тьмы. Саркофаг княжича раскололся, и все увидели, что защитник лжи, Синеглаз, все это время глумился над духами Земли и самим Великим Се. В веревку от его колокола была вплетена выведенная на поверхность полая трубка, через которую он все это время дышал.

Ясное дело, что без вмешательства Дола и его дочери здесь не обошлось. И теперь оскорбленные духи прародители требовали у своих потомков ответа. Земля уходила из-под ног, по улицам и стенам домов разбегались трещины. Люди как ополоумевшие с воплями метались по площади, натыкались друг на друга, падали с крыш, пытаясь найти спасение. Плакали дети, ревели зенебоки, над площадью реяли стаи потревоженных летающих ящеров. И всю эту безумную картину сверху поливал сильнейший дождь.

Сначала с грохотом обрушилась одна из стен Дома Земли, самая прочная, возведенная дедом Дола и укрепленная его внуком, чтобы оградить сокровищницу. Говорили, что Доловы сундуки с золотыми и серебряными кольцами, которых у него насчитывалось сорок сороков, как ушли под землю, так больше их никто и не видел. Хотя иные утверждали, что Дол сам после велел сбросить их в затопленную штольню, чтобы умилостивить духов земли. Затем трещины пошли вдоль городских стен, в одном месте стоявшие в карауле стражники едва успели посторониться, чтобы не угодить под обвал.

Но духам Земли этого показалось мало, и они вознамерились забрать у Дола самое дорогое — его любимую дочь. При первом же ударе стихии Медь, точно испуганная зенебочица, со страху кинулась куда глаза глядят, не разбирая дороги. Не пробежав и ста шагов, она оступилась и угодила прямо в глубокую выгребную яму. А поскольку ее не сразу смогли обнаружить, она едва не захлебнулась в нечистотах до того, как отец с братьями вытащили ее. Страшного с ней, правда, ничего не произошло, но в Земляном Граде и далеко за его пределами люди еще долго иронизировали насчет ее имени, ибо каждый знал смысл выражения «выгребная медь». Да и женихи, прежде вившиеся вокруг Дома Земли, точно насекомые над навозной кучей, теперь предпочитали объезжать его стороной.

Гнев духов продолжался недолго. Опытному мастеру этого времени едва бы хватило, чтобы вылепить горшок или превратить обрезок железного прута в спицу, кочергу, или еще какую-нибудь полезную в хозяйстве вещь. Потом все прекратилось. В прогалке ясного неба показалось солнце, и только земля еще продолжала дрожать, и где-то в глубине глухо ворчал, погружаясь в столетний сон, вновь усмиренный трехрогий великан. Люди Земли удивленно озирались, переводя дух. Кроме Дома Земли и городской стены ни одно здание не пострадало. Даже в ветхих лачугах лишь слегка перекосило двери да разбилась стоящая на полках глиняная посуда.

Камню, впрочем, в тот момент было абсолютно наплевать и на посуду, и на сокровища. Не разгибая спины, он вместе с Синдбадом и несколькими рудокопами с упорством одержимого рыл землю, тщась освободить Ветерка. Едва упала на откос каменная плита, стало ясно — они не успели. Дхаливи. Это имя звучало в Сольсуране как смертный приговор. Напрасно Синдбад и Камень поочередно надавливали воину на грудь, пытаясь разбудить сердце, напрасно царевна обнимала его холодные губы, в попытке вдохнуть в них жизнь. Ветерок оставался безучастен и недвижим.

Синдбад опустошенно опустился на насыпь:

— Эх, сюда бы дефибриллятор! Или хотя бы укол адреналина!

При этих словах, державшийся все это время со спокойной отстраненностью, Словорек подался вперед. Нагнувшись над неподвижным воином, он возложил свою правую руку ему на грудь в том месте, где находится сердце. От этого прикосновения тело Ветерка неожиданно содрогнулось, точно от сильного удара. Губы разомкнулись, ловя воздух.

Синдбад с облегчением провел перепачканной в земле рукой по лицу, стирая дождь (только дождь ли), на лицах рудокопов появились улыбки. Однако их радость оказалась преждевременной. Сделав несколько вдохов, Ветерок опять поник, только под пальцами Словорека продолжало трепетать упрямое сердце.

Царевна скорбно опустила голову:

— Его укусила дхаливи! — проговорила она.

Словорек недовольно нахмурился, а затем, словно невзначай извлек откуда-то едва ли не из воздуха сумку, в которой вестники обычно носили свои чудодейственные лекарства:

— Это случайно не кто-то из ваших обронил недавно в горах? — со страной, слегка плутоватой улыбкой проговорил отшельник, глянув на царевну.

Та не сумела ничего ответить, судорожно отыскивая в сумке противоядие и другие средства неотложной необходимости. Вскоре ее усилия увенчались успехом: Ветерок пошевельнулся, открыл глаза и слегка приподнялся, на локте левой руки.

— Сема-ии-Ргла, — прошептал он, потрясенно глядя на Словорека.

Отшельник еще раз провел рукой по груди воина, своим прикосновением восстанавливая, насколько это возможно, дыхание и сердцебиение.

— Думаю, для тебя настала пора выйти из мрака, конечно, если ты захочешь… — задумчиво проговорил он.

— Сколько у меня времени в запасе? — подался вперед Ураган, и в его голосе прозвучала тоска.

— Это зависит только от тебя, и от того, какой ты сделаешь выбор. Я предпринял все, что мог, но здесь я помочь тебе бессилен!

Ураган задумчиво кивнул, осмысливая сказанное, а затем перевел взгляд на свою царевну, и на его бледных губах заиграла улыбка.

— Птица моя! Царевна ненаглядная! — потянулся он к ней.

Избранница хотела ему что-то ответить, но вместо этого горько разрыдалась:

— Никогда больше так не делай! Ты слышишь? — сквозь всхлипывания пролепетала она.

— Все будет хорошо! — пообещал ей Ветерок, заключая ее в объятья и осушая слезы жаркими поцелуями.

Они много что еще хотели бы сказать друг другу.

Им никто не мешал. Внимание людей Земли захватило зрелище более впечатляющее и поистине ужасное. Дело в том, что едва только стало понятно, что суд проигран, Синеглаз и его гнусная свита, воспользовавшись суматохой, попытались скрыться, дабы избежать заслуженного наказания.

Клятвопреступников и святотатцев в Сольсуране обычно закапывали живьем, и то, что духи Земли сына князя Ниака отвергли, вовсе не значило, что их потомки не изобретут способа покарать виновных. Однако правосудие свершилось помимо людей.

Когда рухнула городская стена, в образовавшемся проломе, освещаемый призрачным мерцанием молний, появился покинувший Град накануне вечером спутник Словорека горный кот Роу-су. Прерывистыми прыжками, ибо Земляной Город то тонул во мраке, то воскресал из него вновь, хищник промчался по городским улицам, сея в сердцах тех, кто его видел, смятенье и страх, чтобы преградить княжичу и наемникам путь.

Те, кто стал невольным свидетелем его расправы, надолго лишились дара речи и никогда больше в своей жизни не ходили на охоту и не ели мяса, ибо запах свежей крови внушал им непреодолимое отвращение. Никому из наемников не удалось остаться в живых. Лицо дюжинного Ягодника оказалось так обезображено, что только Камень по ведомым ему одному приметам сумел его опознать.

Затем настал черед Синеглаза. Роу-Су издал низкий негодующий вой, выгнул спину, нахлестывая себя по бокам для пущего ожесточения хвостом, затем прижался к земле, ощерил окровавленную морду и прыгнул. От первого броска княжич увернулся, второй, выбрав удобную для себя позицию, бестрепетно встретил. Все застыли в оцепенении. Некоторые бабы начали голосить, оплакивая сына князя Ниака. Ветерок, которому товарищи только что помогли сесть на насыпи, опираясь спиной о каменную плиту, чтоб легче было дышать, непроизвольным оградительным жестом прижал к себе царевну, Глеб в страхе ретировался к покрытой трещинами стене святилища, Синдбад вслед за Камнем напротив стал пробираться вперед.

И только Словорек стоял неподвижно своем месте, спрятав высохшие кисти в широкие рукава одеяния. На его морщинистом лице застыло выражение не то разочарования, не то сожаления, и Камень мог голову заложить, что симпатии отшельника находились на стороне горного кота. Мудрец видел грядущее и ведал, что защита, которую обеспечивает Синеглазу породившая его тьма, не по силам даже такому могучему вещему зверю, как горный кот Роу-су.

Борьба продолжалась уже немало времени, но ни человек, ни зверь не могли взять верх. По земли катался грязный серый ком, повсюду летели клочья одежды и шерсти, пронзительные, остервенелые боевые кличи, утробный вой, низкий протяжный рев и надсадное хрипение оглушали тех, кто решался стоять поблизости, обдавая их горячей волной ненависти и жажды превосходства.

Могучие лапы горного кота наносили страшные удары, оставляющие на груди и спине сына князя Ниака глубокие кровавые борозды. А заостренные клыки стремились добраться до пульсировавшего горячей кровью жизни, такого близкого горла. Но пальцы княжича, словно вросшие в мохнатый загривок зверя, ни на секунду не ослабляли хватку, а его оскаленный рот был искажен таким пугающим звериным ожесточением, какого нельзя было приметить даже на полосатой морде горного кота.

Вообще в стремлении обоих чувствовалось такое неистовство, такая жгучая страсть, какую могут пробудить в живом существе только любовь или ненависть. Противники сплетались все крепче и крепче, словно две змеи или две нити травяного волокна, соединенных в немыслимом плетении потайного узла. Казалось, они перетекали друг в друга, изменяя свою суть, как смешиваются в тесто вода и мука, чтобы из жерла печи выйти хлебом, как травяной сок, сброженный хмелем, становится таме, как руда в плавильной печи превращается в железо, как медь и олово переплавляются в раскаленном горниле в бронзу. В какой-то момент зрителям показалось, что человек — это уже не человек, а зверь — уже не зверь. Так, говорили, меняет обличье вещий оборотень вару.

Затем противники, словно признав равенство друг друга, разомкнули объятья. Роу-Су отпрыгнул в сторону и, издав торжествующий, победный рык, горделиво удалился в сторону гор. Словорек проводил его печальным взглядом.

Синеглаз остался на обагренной кровью земле. Хотя он лежал неподвижно, тяжело вздымавшиеся в дыхании бока красноречиво говорили о том, что он жив. По мнению Могучего Утеса и его товарищей, за проявленную отвагу княжич заслуживал того, чтобы остаться в живых. Однако хозяева земляного града мыслили иначе. Духи земли требовали приношения, и это приношение следовало принести.

Подступившие к княжичу стражи грубо подняли его на ноги. Синеглаз не проронил ни звука. Он кивком откинул закрывавшие лицо волосы, и Камень увидел, что перед ними стоит совсем другой человек. То есть это, несомненно, был сын преступного князя и царевны страны Тумана, тот гадкий мальчишка, который в травяном лесу собирался приневолить сольсуранскую царевну и вернуть отцу скрижаль. Но это не был тот безжалостный и расчетливый негодяй, который пришел, прикрывшись чужой личиной, в Град Вестников, который пытал Ветерка, лжесвидетельствовал перед священным огнем и надеялся выиграть обманом суд Духов Земли. Как это могло получиться, Камень не знал и объяснить не пытался, вместе с тем, твердо зная, что это именно так.

Перемену заметил не только Могучий Утес. Так, царевна что-то горячо пыталась доказать и объяснить все еще обнимавшему ее Урагану. И хмурил косматые брови горбоносый Синдбад. И вещий Словорек смотрел на Синеглаза почти с таким же видом, с каким только что глядел на Ветерка, тем более, что сходство между ними было велико как никогда — после схватки с диким котом рубаха княжича висела лохмотьями, впитывая сочащуюся из многочисленных ран кровь. Но для Людей Земли сын князя Ниака являлся источником их бед, они жаждали искупления и намеревались совершить над ним ту же страшную казнь, которую своевременное появление Словорека только вчера с таким трудом отвело от Ветерка.

И точно так же, как и накануне, в тот самый миг, когда роковое кольцо, сжавшись, едва не поглотило обреченного, над городом пропел зенебочий рог, и на площади показалась кавалькада всадников в полном боевом вооружении. Камень узнал едущего во главе большого отряда Долова первенца Валуна, названного в честь деда по материнской линии, и его братьев: Склона, Холма и Борозду. Бок о бок с ними в окружении своих людей ехали Суховей, Вихрь и Смерч — сводные братья Ветерка.

Лица воинов были суровы, оружие зазубрено, зенебоки покрыты пылью и грязью болот, на одежде виднелись пятна крови. Отряд возвращался из похода на пограничье владений варраров, который воины Земли и Урагана, несмотря на все размолвки, как обычно, совершали вместе, когда на половине пути им повстречался пробиравшийся потайными тропами в Гнездо Ветров Обглодыш. Братья посовещались и, прихватив с собой около полусотни воинов на свежих зенебоках, устремились в Земляной Град.

Пока Ураганы обнимали найденного к всеобщей радости живым и надеющимся на выздоровление приемного брата, Валун медленно спешился, отыскивая глазами отца. Судя по его лицу, разговор не предвещал ничего хорошего.

— Недоброе дело ты замыслил и хотел здесь совершить, отец, — сурово проговорил Валун, пристально глядя в глаза вождя, — мало того, что недоброе, а еще и позорящее наш род в глазах всего Сольсурана! Как ты мог поверить наветам, как мог послушаться велеречивого сына цареубийцы?! Ураганы — наши братья и союзники от века и об этом следует помнить, в особенности в такое неспокойное время, как нынешнее, ибо истинных друзей не купишь ни за какие меновые кольца! Неужели прихоть недостойной девчонки значит для тебя больше, чем наш род?

Хотя Дол, едва обретший замаравшую его и в прямом, и в переносном смысле дочь, выглядел жалко, если не сказать комично, его достоинство вождя оставалось при нем:

— Черный день настал для меня! — воскликнул он, насупив кустистые брови. — Мало того, что разгневанные духи прародители грозят нашему народу страшными карами, так еще приходится выслушивать бранные слова от собственного сына. Чем, как не заботой о добром имени рода и желанием угодить Великому Се и духам прародителям я руководствовался, намереваясь покарать святотатцев? Так моя ли вина, что меня ввели в заблуждение? Я вижу на твоей одежде и на оружии твоих воинов кровь и пыль — следы долгой дороги и изнурительной битвы, — продолжал Дол уже другим тоном. — С какими вестями ты пожаловал в родной Град?

Валун помрачнел.

— С такими впору приходить не в отчий дом, а в жилище злейшего врага! — честно признался он. — Варрары пересекли границу своих болот и всей ордой идут на наши земли, предавая огню и мечу все на своем пути!

Эта страшная весть повергла жителей Земляного Града в такой ужас, какого, верно, не вызвал и недавний гнев Духов Земли. Тогда, говоря по чести, все произошло настолько неожиданно, что большинство горожан просто не успели испугаться и действовали согласно инстинктам, оставляя время для страха на потом. А поскольку все разрешилось достаточно благополучно, испугаться за свою жизнь они уже не успели и только нудно сетовали по поводу обвалившегося забора и разбитого горшка.

Нынче времени для страха оставалось более, чем достаточно, и горожане самозабвенно отдались ему, облегчая душу в горестных стенаниях и жалобах на злую судьбу.

Но пока малые голосили и рвали на себе волосы, набольшим следовало решать, как действовать дальше. Одним из первых подал голос Синдбад:

— Нада-а срочна выта-аскивать Па-а-алия! — воскликнул он с таким видом, точно собирался отправиться в путь прямо сейчас.

— Боюсь, на этот раз нашему шаману не справиться, — покачал головой Ветерок, приподнимаясь на насыпи.

Он повернулся к братьям:

— Велика ли орда?

— По нашим подсчетам, две или три тьмы, — отозвался старший из братьев Суховей. — Мы выставили заслон, но им долго не продержаться. Впрочем, даже если воины Ветра и люди Земли выставят всех своих бойцов, мы не наберем и половину тьмы. Нужно просить помощи у других родов.

— На нас можете не рассчитывать! — косо глянул на братьев вождь племени Табурлыков Рваное ухо. — Мы никогда не вступим в союз с захватчиками нашей земли. Лучше уж присягнуть на верность варрарам!

— Очень нужна им ваша присяга! — недобро рассмеялся младший из братьев Смерч. Он единственный из сыновей Бурана не удался ростом и потому компенсировал этот недостаток остротой меча и языка. — Думаете, как в прошлый раз, отсидеться в своей горной берлоге? Нынче не выйдет! Если падет Гнездо Ветров, варрары и до вас доберутся!

— И что ты предлагаешь? Присягнуть на верность вашему Приемышу, изгнаннику в надзвездном краю? — возмутился Рваное Ухо.

— Не ему, а дочери царя Афру! — вступил в разговор прославленный своей мудростью и взвешенностью решений седовласый Пожар, вождь народа Огня, самого древнего из племен травяного леса.

Подавая вятшим мужам пример, он вытащил из ножен свой меч и протянул его сольсуранской царевне:

— Это оружие создали в моей кузне друзья царицы Серебряной, посланцы из надзвездных краев, и с той поры оно еще ни разу меня не подводило. Долг платежом красен. Пускай же оно еще раз обагрится вражеской кровью для защиты Тебя, государыня, и народа Твоей земли.

Он повернулся к братьям и неспешно сообщил:

— Я уже послал гонца в Огненный Город. Наши воины прибудут в Гнездо Ветров в течение следующей недели.

— Прими нашу дружбу, отец! — поклонился ему Суховей.

Братья повторили его слова.

Вслед за этим, хотя и с некоторой неохотой, примеру Пожара последовал Рваное Ухо.

Последним принес присягу Дол. Уже поклявшись на оружии, он боязливо, если не сказать воровато, оглянулся на княжича, которого воины Земли в ожидании дальнейших распоряжений охраняли от расправы.

— А с этим-то что теперь делать? — негромко поинтересовался вождь народа Земли.

— Повесить без лишних разговоров, чтоб направление ветра для лучников указывал! — предложил безжалостный Смерч. — Или утопить в реке!

Ветерок глянул на бледного, но спокойно и мужественно ожидающего решения своей участи княжича, перевел взгляд на царевну и покачал головой.

— Трое вестников Великого Се до сих пор томятся в плену у князя Ниака, — неодобрительно заметил он. — Если мы принесем вред Синеглазу, это обязательно скажется на них.

Братья и вожди родов глянули на него, не пытаясь скрыть удивление:

— И это говорит человек, который только что едва не стал жертвой его козней?! — воскликнул Смерч. — Чьи раны, полученные от мечей его людей, еще продолжают кровоточить? Воистину, милосердие вестников не знает границ!

— Он глумился над судом Великого Се и Духов Прародителей! — напомнил молодому Урагану Пожар. — По законам Сольсурана уже за одно за это он заслуживает казни!

— Но Духи Земли пощадили его! — напомнил ему Ветерок. — Да и Горный Кот оставил в живых!

— Ну что ж, — согласился мудрый вождь народа Огня, — ты его обвинял, тебе и решать его судьбу.

— Отлично, — кивнул головой Ветерок, стараясь смотреть на вождей, а не на свою избранницу, готовую немедленно его расцеловать за проявленное милосердие. — Тогда я забираю его.

— Воины Ветра сумеют обеспечить сыну князя Ниака надежную охрану до того, как посланцы вновь обретут долгожданную свободу! — кивнул Суховей.

Он проследил, как меняются возле княжича стража, как отступает недовольная, но притихшая толпа, затем перевел взгляд на приемного брата и сольсуранскую царевну. Конечно, он все уже знал, и бирюза рода Урагана подтверждала все те сведения, которые за время бешеной скачки сумел сообщить Обглодыш. Он улыбнулся, на правах старшего из присутствующих здесь мужчин рода благословляя молодую чету, и повернулся к вождям.

— А пока пожелайте счастья нашему приемному брату! Он наконец-то нашел себе жену!

========== Тот, кто придет к тебе другом ==========

Рассказ о столкновении с силами Альянса, сыгравшем роковую роль в судьбе Олега, передавали все новостные агентства Содружества. Еще бы! Какая поучительная история для молодежи, какой замечательный пример для поддержания боевого духа в деморализованных после Ванкувера войсках. «Лейтенант вооруженных сил Содружества Олег Арсеньев при выполнении задания командования, будучи окружен превосходящими силами противника, принял неравный бой и после неудачной попытки прорыва передал свои координаты и вызвал огонь на себя. Его гибель оказалась не напрасна. Благодаря переданной им информации артиллерии удалось уничтожить крупную группировку Альянса».

Выразить соболезнования научному руководителю и невесте героя приезжали высокие чиновники из различных министерств, посмертно Олегу присудили орден Отваги, одну из самых высоких наград. Птица как в тумане выслушивала дежурные слова соболезнований, заученными фразами отвечала на вопросы журналистов. Но в глубине ее души тлел огонек надежды: тела Олега так и не нашли.

Потом он и в самом деле вернулся, но счастья им обоим это свершившееся чудо так и не принесло. Она видела, как он измотан, как измучен бесконечными допросами, а из огня заточения в казематах и пыточных Альянса он попал в жернова службы безопасности Содружества, у которой с внешней и военной разведкой отношения складывались всегда не самым лучшим образом. Она понимала, как он подавлен обрушившимися на него обвинениями и поднявшейся травлей, а пресса, до того на все голоса восхвалявшая его мужество, с такой же оголтелостью принялась кричать о его предательстве и позоре. Птица как могла поддерживала его, готовая вместе с ним до конца нести этот крест.

Но потом Олег заговорил о своей статье, и пришлось признать, что в речах хулителей есть какая-то доля истины. Дело в том, что после его «гибели» руководство кафедры предложило ей использовать материалы его исследования в своей диссертации: не пропадать же наработкам. Хотя Птица поначалу возмутилась подобным прагматизмом на грани банальной нечистоплотности, посоветовавшись с дедушкой, она все-таки материал взяла и, пользуясь авторитетом Петра Акимовича, успела опубликовать в различных изданиях несколько статей от имени Олега и в соавторстве. Поэтому разговор о публикации, сделанной до начала боевых действий с Альянсом, показался ей настоящим бредом. Тем более, что речь шла не о тезисах доклада заштатной конференции, опубликованных в каком-нибудь факультетском сборнике, а о развернутой публикации в серьезном научном издании, тиражи которого хранились во всех библиотеках миров Содружества.

Увы, рассудочность ученого, привыкшего все проверять и не верить на слово, тогда возобладала в ней над безоговорочным доверием любви, на долгие три года разведя их с Олегом по разным дорогам и мирам. Нынешняя встреча со Словореком и его несомненное участие в судьбе молодого Урагана, а также возглас «Сема-ии-Ргла», исторгнутый из уст Олега в тот миг, когда он снова вернулся в мир живых, вызвали в памяти рассказы о серебристом незнакомце, после встречи с которым змееносцы якобы неожиданно оставили Олега в покое и согласились на обмен.

Тогда она сочла эту историю результатом тяжелой контузии и действия психотропных препаратов. Сейчас убедилась, что ее возлюбленный все это время находился в здравом рассудке. Какое же невиданное и опасное открытие содержала эта злополучная статья, коли сподвигла Сема-ии-Ргла на такие манипуляции не только с системными файлами библиотечных компьютеров, но и с сознанием сотен людей? Каким образом количество строф и место цезуры в силлабическом стихе разных родов можно приобщить к расшифровке потайной части Предания? И кто же на самом деле был повинен в передаче планов командования Альянсу, стоившей Содружеству Ванкувера, а Олегу испорченной репутации и исковерканной жизни?!

Впрочем, как выяснилось, в жизни ее любимого существовали заботы, в сравнении с которыми и счеты с предателями, и научные амбиции, и нашествие иноплеменников представлялись лишенной смысла игрой.

— Мой сын заснул?

Птица удивленно подняла глаза. Слишком глубоко нырнув в океан времени, она ненадолго утратила представление о том, где находится. На нее смотрела немолодая суровая женщина, носившая почетный титул Мать Ураганов, старшая жена вождя, славного Бурана, и мать его четверых сыновей. Величественная и статная, напоминающая в профиль Микелянджеловскую Сивиллу Кумскую, она смотрела внимательно, даже оценивающе.

Птица слегка смутилась и поспешила собрать выпавшие из рук пестрые, грубые травяные волокна, которым вскоре надлежало превратиться в рубаху.

Они находились в низкой и тесноватой клети, стены которой были украшены шкурами зверей и оружием. Солнечный свет скупо проникал туда через маленькие оконца. Это помещение находилось по соседству с шестью такими же, служившими спальнями вождю и его женатым сыновьям, а также предназначенными для дорогих гостей, вроде вестников. Сюда неделю назад сородичи принесли еле живого Ветерка. Все это время Птица неотлучно находилась рядом с ним, пытаясь при помощи скромного арсенала имевшихся в спасительной аптечке лечебных средств и широкого диапазона местных снадобий исправить то, что сотворили с ее возлюбленным Синеглазовы головорезы, двухдневное пребывание в колодках и яд дхаливи.

По рекомендации Обглодыша и Камня добросердечные Ураганы положили в изголовье больного скрижаль, надеясь на ее магию. Но Птица-то знала, что «чудесное исцеление» Олега во время схватки с наемниками у пещеры являлось результатом действия сильнейшего стимулятора, пару ампул которого все разведчики возили с собой на крайний случай. В сочетании со змеиным ядом откат после действия препарата едва не оказался смертельным, а скрижаль похоже оказывала влияние только на Синеглаза и его отца. Во всяком случае во время стычки с людьми Уседи, она тоже никак себя не проявила.

Мать Ураганов молча смотрела на приемного сына. Ветерок во сне разметался на постели, одеяло из мягкой шкуры горного кота Роу-су сползло с плеч. На груди отчетливо были видны свежие, едва затянутые следы от меча и четырех изогнутых, похожих на когти, кинжалов, рядом темнели пятна ожогов и медленно расходящиеся кровоподтеки.

— Он скоро будет здоров, — тихо произнесла Птица. — Его раны заживают и почти не беспокоят его. Но он должен отдыхать, чтобы поскорее излечиться.

— Пусть не беспокоится! — с готовностью отозвалась Мать Ураганов. — Гнездо Ветров — неприступная твердыня! Воины сольсуранских народов идут к нам на помощь. Дозорные стоят на границе наших земель. Пусть только голоштанные дикари сунутся сюда и, клянусь духами прародителями, они пожалеют, что появились на свет!

Птица с некоторым удивлением слушала эту воинственную речь. Мать Ураганов почти не уступала мужу по силе и выносливости и пользовалась уважением всего народа за мудрость и справедливость. Порой она была сурова и даже жестока, но иначе не получалось, ведь она была не только матерью своим сыновьям, но и супругой главы племени.

Впрочем, сейчас, когда она глядела на сольсуранскую царевну, черты ее лица освещала нежность. Ей нравился выбор, который сделал ее приемный сын, и она от всей души желала ему и его избраннице счастья.

— Великий Се благословил наш род, приведя под кров дочь царя Афру! — сказала она. — Теперь старейшины, которые колебались, готовы выступить на нашей стороне, особенно после присяги, принесенной вождями народов Огня, Земли и даже Табурлыков. Мы освободим твоих товарищей, прогоним варраров, а затем разгромим головорезов князя Ниака и вернем принадлежащий тебе по праву престол! Кровь моего сына будет отомщена, а на земле Сольсурана наконец восторжествует мир!

Птица как подобало поблагодарила жену вождя за ее слова. Хотя сольсуранский престол был последним, о чем она сейчас думала, забота сынов Ветра стоила того, чтобы ее оценить. Соблюдя все приличия и церемонии, она вновь склонилась над работой, которую прервал приход Матери Ураганов. Она крепко вязала узлы, связывавшие волокно с волокном, накидывала двойные и тройные петли, создавая сложный, пришедший из незапамятных времен узор.

— Сольсуранская царевна умеет плести травяные рубахи? — в голосе Матери Ураганов звучала радость. — Мой сын говорил, что в надзвездном краю, где вы оба выросли, нет такой травы.

Птица смутилась. Не зная почему, она робела перед этой женщиной. Вероятно, сейчас робость проистекала из-за важности дела, которое она выполняла. Птица знала, что сольсуранская травяная рубаха — это не просто доспехи, а своего рода магический оберег, ибо узор, изображенный на ней, предназначен не только для людей, а в первую очередь, для духов-прародителей, бессмертных первенцев Земли и Неба.

— Травяную рубаху должны плести руки любящей женщины! — сказала Мать Ураганов. — Только тогда она защитит воина в бою.

Птица это отлично знала. По сольсуранским обычаям сплести воину рубаху могла только его мать, сестра или жена. Прежнюю рубаху Ветерку в знак признания своего материнства сплела Мать Ураганов. Рубаха честно хранила своего владельца в течение трех лет до самой битвы в Пустыне Гнева. Птица глянула на изувеченную правую руку Ветерка, на залатанные на живую нитку раны:

— Если бы увечья в бою получали только те, кого не любят, — с горечью проговорила она, — тогда войны потеряли бы смысл!

Мать Ураганов рассмеялась:

— Как ты похожа на моего приемного сына! Странные вопросы, неожиданные ответы! Не омрачай свое чело горькими думами! Все в руках Небесного Кузнеца. Мой сын скоро излечится, а тебе следует больше думать о ребенке, которого вы оба ожидаете!

Она положила на плечо царевны свою грубую, жилистую ладонь и прямо посмотрела ей в глаза:

— Я знаю, что тебе, а затем твоему первенцу на роду написано унаследовать венец сольсуранских царей. Но поскольку в жилах твоего ребенка течет кровь Ураганов, то, как бы ни распорядилась судьба, знай, Гнездо Ветров теперь и ваш дом!

Когда Мать Ураганов величественно удалилась, Птица какое-то время сидела, глядя то на пестрые травяные волокна, то на усталое лицо Ветерка. Ох, если бы она могла спокойно жить, радуясь предстоящему материнству, если бы Мать Ураганов знала истинную причину ее тревоги! Неужели действительно нельзя ничего сделать? Неужели единственный возможный способ это тот, о котором говорил Синеглаз! Она вернулась к работе, за мерным, привычным движением рук, воскрешая в памяти события последних дней.

Уже на следующее утро после испытания, когда Ураганы смогли отправиться в Гнездо Ветров, Птица обратила внимание, что с ее возлюбленным что-то происходит. Он был по-прежнему нежен с ней и смотрел с обожанием, много и с охотой говорил с братьями о предстоящей войне, обсуждал с Синдбадом и Камнем планы проникновения в царский дворец, однако где-то в глубине его зеленых глаз маленькой смертоносной змейкой свернулась черная, безысходная тоска. Словно он, не ведавший страха, боялся чего-то не успеть: завершить все намеченные дела, реализовать давние планы, сделать то, что кроме него никому не под силу.

Сначала она подумала, что виновата боль от ран и тревога за близких, со дня на день ожидавших вторжения врагов. Затем поняла, что раны, причем не менее тяжкие ему случалось получать и прежде, а борьба с варрарами, или любыми другими противниками стала такой привычной частью его жизни, что давно перестала вызывать какой-либо дискомфорт. Может это как-то связано с его недолгим путешествием в иной мир? Что если цена за возвращение — это радость жизни, ее красочность и полнота, а может быть, даже любовь?

Стремясь поскорее достигнуть Гнезда Ветров, Ураганы двигались самым коротким путем, проходившим вдали от селений и постоялых дворов. Ночь застигла их в предгорьях на границе родной земли. Хотя ночевать «под пологом звездного неба» для Птицы было не внове, тревожные мысли не давали ей заснуть. Тем не менее, она лежала тихо, стараясь не потревожить ненадолго забывшегося Ветерка. Ближе к рассвету один из стражей, раньше Птицы заметивший, что приемный сын вождя проснулся, приблизился к нему и негромко сообщил, что княжич Синеглаз желает с ним о чем-то переговорить. Ветерок покосился на Птицу — она так старательно притворялась, что он счел ее спящий — и велел привести княжича.

Надо сказать, что благородные воины Урагана даже со своим злейшим врагом обходились по-человечески. Раны, нанесенные сыну князя Ниака диким котом, были осмотрены и перевязаны, никто не морил его голодом или жаждой, и только крепкие ремни зенебочьей кожи на запястьях напоминали о его нынешнем положении.

— Мы должны поговорить, — начал княжич, едва воин, охранявший его, деликатно отошел на некоторое расстояние, — у меня мало времени.

— У меня его тоже немного, — жестко отозвался Ветерок. — Гораздо меньше, чем ты думаешь! Мне дали срок только чтобы окончить известное тебе дело.

Свернувшаяся под меховым одеялом, Птица вцепилась зубами в руку, чтобы не закричать. Самые страшные опасения подтверждались. Вспомнилось оброненное как бы вскользь замечание Словорека. Что-то вроде выбора Ахилла: покинуть ахейцев под стенами Трои и прожить долгую жизнь в безвестности, наслаждаясь тихим семейным счастьем, или остаться, обрести бессмертную славу и умереть. Зная Олега, она точно могла сказать, что предпочел он.

Синеглаз насмешливо сощурился. Сейчас он как никогда напоминал надменного и грозного горного кота.

— Тогда ты будешь очень большим простофилей, если отдашь им амриту!

Ветерок презрительно хмыкнул:

— Мне вечная жизнь ни к чему. Зачем? Жить среди смертных, наблюдать, как один за другим уходят те, кого ты любил. Мне бы хватило простого человеческого века, но я не имею права не довести начатое до конца. Хотя бы ради Птицы, ради нашего еще не родившегося ребенка.

— Тебе виднее! — без тени улыбки отозвался Синеглаз, покосившись на царевну. — Тихо состариться рядом с любимой женщиной — тоже неплохой выбор. Но я сейчас о другом. Я знаю, вы собираетесь во дворец, и примерно представляю, что вас там ждет. Поскольку здесь, как ни странно, наши интересы совпадают, я хочу дать тебе совет: не доверяй тому, кто придет к тебе другом. Внешность может обманывать. Тебе ли этого не знать.

Ветерок с интересом подался вперед:

— Как вы это делаете?

— Ты так все равно не сумеешь! — с видом превосходства усмехнулся Синеглаз. — А пока советую запомнить мои слова. Мне скоро вновь придется замолчать, и я боюсь, как бы в этот раз не навсегда!

***

Хотя в следующие дни в жизни Птицы более чем хватало и забот, и событий, мучимая желанием узнать, что же известно княжичу о судьбе ее возлюбленного, она нашла время и предлог спуститься в подземелье. Преодолев ведущую вниз винтовую лестницу, она оказалась в скупо освещенном факелами, хорошо проветриваемом, прохладном и сухом помещении, простиравшемся на несколько этажей вниз. Здесь Ураганы хранили родовые сокровища и запасы зерна на случай длительной осады, несколькими этажами ниже находилась тюрьма.

Завидев царевну, Синеглаз, отдыхавший на застланном меховым плащом ложе из сухих стеблей травы, поднялся и приветствовал ее насмешливой улыбкой:

— А-а-а! Милая сестрица! Как же это ты посмела покинуть своего Урагана? Стало быть, таков твой выбор! Ну что ж, прими мои поздравленья! Впрочем, лучше не обольщайся! Ты нарушила волю отца! Потому вряд ли ваш брак будет счастливым и уж тем более долгим!

Птица до боли в суставах вцепилась в прутья решетки, словно пытаясь их преодолеть.

— Что тебе известно? О каком сроке вы с ним говорили?

Синеглаз лениво зевнул, изящно прикрыв ладонью рот.

— Так и думал, что ты станешь подслушивать. Поистине, женское любопытство не ведает никаких границ! Если тебе нужно знать, сколько времени ему отвели, — продолжал он, — то об этом я понятия не имею, если о самом договоре, то изволь! — он шагнул к решетке и положил ладони на запястья Птицы. — Воскрешать из мертвых, это, как ты знаешь, суверенное право высших сил, которые распоряжаются судьбами смертных. Тех, кто на это право посягает, они сурово карают. Вспомни, к примеру, судьбу Асклепия, да и у Орфея тоже мало, что вышло. Однако, существуют ситуации, когда можно, к примеру, уговорив стража иного мира, одолжить некоторый срок, как бы взаймы, на определенных условиях.

— Что это за условия?

— Попробуй узнать у Словорека, — посоветовал Синеглаз, снова отступая в глубину своего узилища. — Хотя вряд ли он захочет сказать. Я сейчас о другом. Понимаешь ли, — он вновь подался вперед, — существует один чудесный дар, который позволяет решить все проблемы.

— Амрита? — в голосе Птицы прозвучало недоверие, ибо она, как и большинство ученых, полагала, что источник вечной жизни — не более чем миф.

Однако Синеглаз убежденно кивнул:

— Она же золотая ветвь Прозерпины, она же амброзия, она же живая вода.

— Это то, что хочет заполучить Альянс? — догадалась Птица

— Это то, что хотят вернуть асуры! — уточнил княжич. Он приблизил лицо к решетке настолько, что Птица смогла различить едва заметный рисунок у него на правом виске, которого раньше не видела: равнобедренный треугольник, в который были вписаны сфинкс и две свернувшихся змеи. — Сама посуди, асуры доверчиво и бескорыстно помогали богам добывать амриту. И что же они получили взамен?

— А как же молнии?

— Да кому они, по сути, нужны? За прошедшие столетия смертные так преуспели в уничтожении себе подобных, что даже превзошли богов. А вот что касается вечной жизни…

— Но при чем тут Олег?

— Как при чем? — глаза Синеглаза сверкнули. — Амрита спрятана на территории Сольсурана и только он имеет право ее добыть!

— Я тебя не понимаю!

— Придет время, поймешь! Мне больше нечего тебе сказать. Разве что повторить то, от чего я предостерег твоего избранника. Убеди его, что будет разумно все-таки мне поверить. Я тоже заинтересован в том, чтобы он жил и здравствовал как можно дольше! Конечно, если ты желаешь счастья твоей сестре!

— О счастье моей сестры никто не ведает лучше нее самой, — уклончиво отозвалась Птица. — Мне пора! — продолжала она, решительно направляясь к выходу. — Да будет Великий Се милостив к тебе!

Она уже поднималась по лестнице, когда услышала голос Синеглаза:

— А план у них — ерундовый! Когда мой отец перестраивал подземелье, он обнаружил потайной ход, которым воспользовался твой усатый нянь Камень и заложил его! Вот только не знаю, как ты сумеешь об этом рассказать своим друзьям!

***

Ветерок неудобно повернулся во сне и открыл глаза.

— От Тигра нет вестей? — спросил он хриплым со сна голосом.

Птица покачала головой. Ей было грустно от того, какой он сейчас измученный, усталый, оттого, что каждое неловкое движение причиняет ему боль.

— А от Вадика?

— Здесь только что была Мать Ураганов. Если бы имелись какие-то новости, она бы ими поделилась.

Птица выскользнула из клети и вернулась вновь с глиняным кувшином, закутанным в шерстяное полотно. Она нацедила в плошку отвар, пахнущий ягодами и медом. Ветерок с величайшей осторожностью сел, опершись спиной на тюк зенебочьей шерсти, и принял плошку левой рукой.

Случайно проникший в клеть луч солнца изучал развешенное на стенах оружие, высвечивал каждую ворсинку пестрого меха горного кота, вплетал золотые нити в волосы, находил усладу, отражаясь в каменьях заветного ожерелья.

— Ты пришлась по душе Матери, — улыбнулся Ветерок.

— Она просто уважает царский род, — уклончиво ответила Птица.

— Неужели?

Он отставил в сторону чашку и накрыл ладонью ее руку. Оба замолчали. Со двора доносились воодушевленные возгласы упражняющихся воинов, топот множества ног, ритмичные удары молота о наковальню: на другом конце двора кузнецы остервенело проковывали каленое железо, создавая мечи, топоры, отливая наконечники для копий и стрел.

Разведчики каждый день доносили о приближении тридцатитысячной орды. Прибывшие этим утром гонцы сообщили о том, что воины народов Зенебока, Козерга и Косуляки, полторы тысячи общим числом находятся всего на расстоянии одного дневного перехода от Гнезда Ветров. Большая часть воинов Урагана под предводительством великого вождя Бурана и его первенца Суховея выдвигались в поддержку воинам народа Земли и братьям, оставшимся в заслоне.

Птица увидела, как в глазах Ветерка мелькнула тоска: он всей душой был там, во дворе, с братьями и другими воинами.

— Отсутствие вестей от Тигра сковывает нас по рукам и ногам! — проговорил он нетерпеливо. — Если он не вернется сегодня-завтра, придется идти в крепость без него.

— О чем ты говоришь?! — воскликнула девушка. — Ты только на себя посмотри! Ты же на ногах еще не держишься! Послушай, Лика, спасибо твоему передатчику, в курсе, что произошло. Она сообщила на базу, они приняли меры и…

— Корабль будет здесь не раньше, чем через месяц! — жестко оборвал ее Ветерок. — За это время варрары вдоль и поперек перепашут весь Сольсуран! А князь Ниак и его палачи превратят наших ребят в фарш!

— Дождись хотя бы Лики! Корабль оснащен.

— Чем? Метеоритными пушками? Ну уж нет. Пока есть такая возможность, я постараюсь держаться в рамках ваших дурацких соглашений. Да и Лике подольше бы оставаться за пределами планеты.

— Ты думаешь, Лика?… — Птица гневно изогнула красиво очерченную бровь.

— Она отвечала за биометрию, — напомнил девушке Ветерок, — и к Синеглазу, если верить слухам, испытывала непонятную симпатию.

Он поудобнее устроился на постели и, не обращая внимание на протестующие жесты Птицы, продолжал:

— По логике Глеба она имела и возможность, и мотив…

Он сделал выразительную паузу, глядя Птице в глаза:

— Только я не Глеб!

— Теоретически, она могла это сделать, — продолжал Ветерок, получив причитавшуюся ему долю благодарности и разжав объятья. Птица чувствовала, что в такие моменты разбитое тело досаждает ему особенно. — Так же, как и любой из вас, включая Вадика и Обглодыша, хотя кто из них хуже разбирается в технике — это большой вопрос. Синеглаз каким-то образом преодолел защитное поле, это остается фактом. И помогал ли ему кто-нибудь изнутри — это еще неизвестно.

— Ты хочешь сказать… — Птица подалась вперед, видимо, вспомнив разговор Ветерка с княжичем.

— Что Синеглаз или тот воин тьмы, который учил его сражаться, не только умеют принимать чужое обличье, но и, возможно, изменяют данные биометрии. Впрочем, это только гипотеза. Важно другое, — он упрямо сдвинул брови на переносице и пристально глянул царевне в глаза. — Возможно один из этих невидимок или оборотней, называй их как хочешь, бродит сейчас где-то неподалеку и строит планы о том, как ему заполучить сольсуранскую царевну и скрижаль! А тут еще эти варрары на нашу голову так некстати.

— Я думаю, нашествие варраров — это его рук дело, — предположила Птица. — То есть я хочу сказать, что в этом наверняка замешан Альянс.

— Утешила! — невесело усмехнулся, тряхнув волосами Ветерок. — И что ты прикажешь делать? Я имею в виду тебя, да и скрижаль. Хоть с собой бери или здесь оставайся!

— Последний вариант представляется мне разумнее всего! — чмокнув его в колючую щеку, улыбнулась Птица. — Хоть раз в жизни не лезть на рожон! Впрочем, — она безнадежно вздохнула, вспомнив разговор о выборе, — я знаю, для тебя это не приемлемо. Тут уж ничего не поделаешь. Поступай, как считаешь нужным, а за меня не беспокойся. Гнездо Ветров — надежная твердыня. Ну, а уж если все пойдет не так… — она с безмятежной улыбкой заглянула ему в глаза. — Если все пойдет не так, живую они меня не получат. Ты ведь знаешь, Олег, я умею останавливать сердце не хуже вас, разведчиков.

Ветерок обрушил сжатый кулак на ни в чем не повинную глиняную плошку, все еще стоявшую возле его постели:

— Не смей так говорить! — процедил он сквозь зубы. — Слышишь? Никогда! Помни, ты теперь несешь ответственность за двоих!

Птица кинулась собирать осколки, но он порывисто заключил ее в объятья, целуя разбитыми, обожженными губами ее волосы, шею, губы…

«Еще раз пройти через все пытки! На тысячи лет быть заключенным в кишащий змеями и крысами вонючий каменный мешок без надежды и света! — Птица почти физически осязала заключенную в этом порыве отчаянную и страстную мольбу. — Только бы эти тонкие, слабые руки излучали исцеляющее тепло, только бы эти губы оставались мягкими и упругими, только бы на виске упрямо пульсировала голубая жилка, а в этом лоне росла и крепла маленькая жизнь!»

Провалиться бы в черную дыру этому Великому Се вместе со всеми его молниями!

За порогом послышались шаги и громкие возбужденные голоса. Птица едва успела высвободиться и поправить растрепавшиеся волосы, как в клеть ввалились сыновья и племянники Бурана, а вместе с ними Синдбад, Камень и Тигр — Иитиро Минамото или, как его называли в Сольсуране, Дикий кот из Имарна.

— Вот видишь, дружище, Дикий кот, — указал на Ветерка младший из Ураганов, Смерч, — совсем наш братишка ослабел! Не сумел одолеть каких-то там три дюжины паршивых наемников!

Птица еще раньше приметила, что молодые Ураганы стараются говорить со своим раненым братом все больше шутками да прибаутками, причем с самого начала, как бы тот ни был плох и слаб. Темные духи, подстерегающие больного, страсть как не любят радости и смеха и бегут прочь из дома, где торжествует жизнь.

— Их было не три, а четыре — поправил брата Ветерок. — И вовсе я не ослабел. Просто о вас подумал. Не забирать же всю славу себе!

Смерч рассмеялся и с укором покачал головой:

— Много ты о нас думал, когда мы на варраров в прошлый раз ходили! Пока мы мечи из ножен доставали, ты уже их всех в бегство обратил!

Ураганы расхохотались. С приходом этих дюжих, плечистых молодцев, которые друг от друга отличались лишь количеством колец на шейном обруче да длиной светлых, почти белых, как Владыка Дневного света в полуденный час, волос, в тесной клети совсем не стало места. Они напугали робкий любопытный лучик, и он сбежал куда-то на улицу: то ли считать песчинки на дворе, то ли пускать солнечных зайчиков на реке. Впрочем, в клети и без него хватало тепла и света.

Тигр тоже решил последовать традиции и поддержать шутливую беседу, тем более, что между разведчиками такой обычай тоже водился:

— Я вижу, мой друг Ветерок не так уж болен, как вы мне рассказываете! Он только стал слегка пятнистым и полосатым, как мой мохнатый предок!

Это замечание встретил новый взрыв хохота.

Задиристый Смерч поднял повыше свой и без того вздернутый нос и весело сверкнул насмешливыми серыми глазами:

— Выздоравливает наш Ветерок быстро, прямо на глазах, это точно! Я бы тоже торопился излечиться, — он заговорщицки указал на Птицу, — кабы меня пользовал такой лекарь!

— Царскому роду исцеляющая сила дана! — напомнил братьям Дикий Кот.

— А я бы наоборот не стал торопиться покидать постель! — пробасил кто-то другой из братьев. Птица еще толком не различала их, тем более, что все они носили имена разных ветров: чем страшнее было имя, тем более могущественного покровителя получал носящий его.

Птица почувствовала себя лишней в этой компании мужей и попыталась, собрав осколки плошки в подол, незаметно выскользнуть из клети. Но Тигр удержал ее. Он уселся на травяной настил, и лицо его сделалось серьезным. Ураганы тотчас замолчали, последовав его примеру. Пришло время новостей.

— Я был в крепости и видел их, — произнес Тигр, глядя в глаза Ветерку. Тот сидел на постели, устроив больную руку на согнутых коленях. Ураганы расположились вокруг. — Все трое живы и выглядят куда лучше тебя. Их крепко стерегут, но никаких вопросов никто не задавал.

— Мы надеемся, князь Ниак согласится обменять их на сына, — сказал Суховей.

— Я бы не стал обольщаться по этому поводу, — надменно усмехнулся Тигр. — Князь Ниак никогда не делает ничего просто так, и то, что его сын сейчас находится в Гнезде Ветров — скорее не ваш козырь, а ваша проблема. Как бы его пребывание здесь не обернулось для всех сольсуранских народов большой бедой.

— Наши братья не спускают с него глаз! — надменностью на надменность отозвался Смерч. — Из Гнезда Ветров пока не сбегал ни один пленник.

— Из любого правила бывают исключения.

— Да-а хватит уже о нэм! — возмутился Синдбад. — Ка-а-ак будто других ра-азга-а-воров нэт!

— В самом деле, — поддержал товарища Ветерок. — Если затея с обменом потерпит неудачу, мы в любом случае проникнем в крепость и освободим пленных.

— Проникнем в крепость! — покачал головой Тигр. — Это легче сказать, чем выполнить!

— Но ты же был там! — подозрительно глянул на кузнеца Смерч. — Или может быть ты это так, понаслышке, с чужих слов рассказываешь?

Улыбка Тигра вобрала в себя всю надменность его самурайских предков:

— Способ, которым я туда проникал, дарован мне школой воинов ночи и подойдет не каждому!

— Насколько я помню, одной из основных областей специализации синоби являлся захват пленных и освобождение заложников, — напомнил товарищу Ветерок. — Все присутствующие здесь мужчины — опытные воины и скалолазы, да и пленники, если, как ты говоришь, с ними обращаются сносно, не составят обузы. — Палий проходил школу разведки, у Эжена разряд по альпинизму.

— Мы не сможем их вывести, — покачал головой Тигр. — Их темница — это не что иное, как легендарная сокровищница царя Арса. Дверь, ведущая туда, открывается с помощью комбинации из двенадцати храмовых знаков. Пароль меняют два раза в день. Жрец-хранитель находится постоянно в смежной с узилищем камерой. А ее открывает только личная печать князя Ниака.

— Дубликат печати хранится у княжича, — вспомнила Птица. — Синеглаз сам ее показывал. Хвастался, что наряду с отцом имеет доступ к государственным тайнам. Да и код, в крайнем случае, можно взломать…

— Даже не думай! — гневно прошептал ей в ухо, стискивая железным захватом ее ладонь Ветерок.

— Княжич наш пленник, — продолжал он уже другим тоном. — Забрать эту печать — дело техники. Меня беспокоит другое: варрары подошли совсем близко. На все про все у нас не более трех-четырех дней. Даже если все время пересаживаться на свежих зенебоков, мы можем не успеть!

— У Вадика есть верта-а-лет, — напомнил Синдбад.

— Но где Вадик? — повернулся к нему Ветерок.

В этот момент, словно в ответ на изначально риторический вопрос, в коридоре послышались шаги, и в клеть вместе с вернувшимся лучом солнца ворвались сначала рыжая растрепанная копна и сияющая улыбка, а затем и небольшое худощавое тело Вадика.

— Лариса! Ты представляешь! — прямо с порога начал он. — Я их видел! Сделал все необходимые замеры. Они абсолютно идентичны! Это является несомненным доказательством, что обе фигуры, а вернее все три, являются творением разума, а стало быть, указателем, или ключом…

Он с некоторым опозданием огляделся, увидел Ураганов, явно обескураженных таким странным приветствием, затем заметил простертого на своем ложе Ветерка, и сияние его улыбки сменилось растерянностью:

— Олежка! — протянул он участливо. — Кто это тебя так?

Громовой хохот Ураганов распугал стайку летающих ящеров, отдыхавших на карнизе. Из глаз Ветерка градом брызнули слезы, — смех также относился к числу простых человеческих радостей, которые он себе пока не мог позволить.

Пока Вадика вводили в курс дела, Тигр успел смотаться во двор.

— Машина в порядке! — доложил он, вернувшись. До утра он полностью зарядится и можно хоть завтра выступать.

Вадик недоуменно захлопал глазами, до этого пункта повествования он еще не дошел. Ему вкратце все рассказали, а затем потребовали объяснить, где он все это время пропадал. Уговаривать Вадика особо не пришлось — он был переполнен энтузиазмом и желал осчастливить своими открытиями каждого и всех сразу. Он уже устроился поудобнее на травяном настиле между пришедшим вместе с ним Глебом и Синдбадом, напротив Птицы и Ветерка и начал подробный отчет о своих изысканиях, когда в и без того переполненную клеть с усилием протолкался один из воинов Урагана, отвечавший за охрану пленного княжича. Лицо его было перекошено, ели не сказать перевернуто, рот свела судорога:

— Там… Там… — выпучив безумные глаза прохрипел он, указывая рукой куда-то вниз.

Когда братья Ураганы и вестники спустились в подземелье, их ждала впечатляющая картина. Синеглаз исчез. Вместо него на подстилке, с удовольствием уминая меховой плащ, возился Роу-су. Возле решетки лежал сверток с одеждой княжича.

Глеб ошеломленно заломил в невероятном изгибе и без того изогнутые брови:

— Что здесь происходит? — воскликнул он.

Синдбад лишь снисходительно похлопал его по плечу:

— «На свете много, друг Горацио такого, что и не снилось нашим мудрецам»! — отозвался он.

Увидев царевну с Ветерком, горный кот оставил свое занятие и, выразительно глянув на них, издал протяжный рык, словно пытаясь указать на кого-то из присутствующих. Но кого он имел в виду, Птица так и не поняла.

Ветерок церемонно поклонился мудрому зверю и поднял одежду с пола. В середине свертка на самом видном месте оказалась печать:

— Ну что ж! С планом «А» ничего не вышло, зато у нас теперь есть план «С».

========== Лабиринт тысячи дверей ==========

Большую часть пути Олег продремал. В вертолете его прежде не укачивало, однако болезнь брала свое. Для нормального восстановления сил требовался более длительный срок, но время работало как обычно против него. Хорошо хоть удалось убедить Птицу и Мать. Обе почти безропотно согласились, что на роль княжича лучше него никто не подходит. Птица даже снизошла до того, что приняла участие в изготовлении маски и превращения его желтых кудрей в пепельную прямую гриву. Получилось похоже, да и одежда с доспехами сидели точно влитые. Синеглаз, да и только!

Надо сказать, что план «С» корректировали буквально на ходу, вернее на лету. Некоторые существенные его детали он по известным только ему причинам предпочел оставить при себе. «Не доверяй тому, кто придет к тебе другом». Ну и задал княжич задачку! Издевался он что ли, или не мог предвидеть, что в Гнездо Ветров пожалует не один друг, а целых два.

Ради безопасности Птицы и скрижали Олег предпочел бы иметь на виду обоих. Но стоило ему заикнуться о том, чтобы Вадик участвовал в операции, Тигр, Синдбад и даже Глеб уставились на него как на идиота. А поскольку любые объяснения могли спугнуть таинственного невидимку, пришлось выбрать наименьшее из зол, лишь уповая на то, что Вадику не станут известны значимые детали плана, и наедине предупредив Птицу, чтобы держалась с коллегой поосторожней.

Говоря по чести, Вадик никогда в круг его друзей не входил. Они и познакомились лишь благодаря Птице и Петру Акимовичу, когда любитель асуров с наивной беспардонностью пытался присвоить научные материалы Олега. Но тогда оставался Тигр, Иитиро Минамото, боевой товарищ и друг, бок о бок с которым они не раз выбирались из совершенно невероятных передряг. Именно Иитиро практически в одиночку откопал их с Синдбадом на Ванкувере, а на Лее они вдвоем прошли около ста километров по раскаленной пустыне, имея один кислородный баллон.

Конечно дружба дружбой, а служба, как известно… В конце концов, от кого-то Синеглаз узнал его секретный боевой прием. Но Тигр с честью прошел самую тщательную проверку, и теперь оставалось либо подозревать Вадика, что тоже представлялось маловероятным, ибо с такой наивной искренностью нести вздор про сфинксов и асуров был способен только он, либо продолжать гадать, что же имел в виду Синеглаз.

Над травяным лесом пылал закат. Заход здешнего светила, именуемого на сольсуранском наречии «Владыкой дневного света» и преодолевающего свой извечный путь верхом на зенебоке, всегда наполнял его душу грустью с привкусом восторга и ностальгии. Особенно явственно это чувство будоражило его по весне и в начале лета, когда церемония прощания с этой частью мира растягивалась словно где-нибудь под Вязьмой или Вологдой на несколько часов, радуя взгляд то напористой фанфарной мелодией в пурпурно-золотых тонах, то перекличкой отсветов и бликов, окрашивающих обыденные предметы в невероятные цвета, то нежной элегической кодой медленного угасания, в которой последней скрипкой «Прощальной» симфонии Гайдна тихо доигрывал свою партию последний луч.

Затем разливалось море прозрачной золотисто-матовой белизны, медленно поглощавшейся фиолетовым сумраком. Каждый закат манил его несбыточной грезой родного, и каждый новый восход трех оранжевых лун приносил дискомфорт и разочарование. Небо, на котором восходит всего одна луна, оставалось для него несбыточной грезой.

Сегодня, впрочем, если подобные мысли и посетили его мозг, то лишь затем, чтобы быть с позором изгнанными другими, пусть менее возвышенными, зато более жизненными. Высокий берег выкрашенной в пурпур реки открывал взору зубчатые стены Царского Града, укрепленные ворота и занимающий господствующее положение, возвышавшийся над всеми остальными постройками сказочным исполином дворец Владык.

Когда до Фиолетовой осталось не более пятисот метров, Тигр, не спеша начал снимать и упаковывать одежду и снаряжение. Его примеру последовали Камень и Смерч, которым вместе с разведчиком предстояло проникнуть в город, а затем пробраться во дворец, используя спланированную еще легендарным владыкой Арсом сложную систему городских стоков и водоводов.

Конечно Олег предпочел бы, чтобы вместо могучего Утеса в холодную воду лез кто-нибудь помоложе, да и приемный отец, великий вождь Буран перед отправлением в Град Земли старого боевого товарища отговорить пытался. Однако глаза Могучего Утеса горели таким задором, он столько надежд возлагал на обнаруженный им в годы службы у царя Афру подземный ход, что язык не повернулся ему отказать.

Подземный ход… Птица вчера как бы между прочим сказала, что подвал перестроили, и ход завалили. Откуда ей это известно? Посещала подземелье во время ремонта или успела побеседовать с княжичем в Гнезде Ветров? Впрочем, неважно. Настораживало другое. Если в подземелье происходила какая-то реконструкция, почему об этом ничего не сообщил Тигр. С другой стороны, он сам во время недавнего и, мягко говоря, нежданного визита во дворец тоже ничего особенного не заметил. А что до хода, то, в конце концов, он на то и потайной, чтобы о нем знали единицы.

Глядя на приготовления Тигра и его товарищей, он достал маску. Пожалуй, и ему пора начинать превращаться. Забавно будет побить змееносцев их же излюбленным оружием. Впрочем, их искусства все равно не достичь. Для этого нужно либо пройти школу Рас Альхага, либо родиться Сема-ии-Ргла.

— Удачи, ребята! — пожелал Тигр, прямо с борта десантировавшись в реку.

Камень и Смерч без колебаний последовали за ним.

Нет, все-таки сольсуранцы — прирожденные воины. Конечно, прыгать в воду с обрыва или стены умел каждый прошедший воинское посвящение, да еще в полном боевом вооружении, держа оружие наготове. Но зависший над рекой вертолет — это совсем не обрыв и даже не стена. Он с тревогой глянул вниз. Три головы почти одновременно вынырнули на поверхности и, не спеша отдаваясь на волю течения, направились к городу. Удачи им.

Вот теперь точно пора. Надо еще привыкнуть к маске. Помогавший преображению Синдбад, удовлетворенно похлопал его по плечу, сверкнув белыми зубами:

— Чго изволтэ, Ваш высочэество?

Глеб насупил острые брови и нехотя уступил штурвал:

— Э-эм, а ты вертолетом-то еще управлять не разучился? Может лучше поставить на автопилот?

Синдбад уже крепил на его запястьях заранее связанные особым способом ремни. На лице Глеба появилось страдальческое выражение:

— Ну почему всегда этот дикарь! — разобрал Олег его недовольное бормотание. — И без него преотлично бы справились. В крайнем случае можно было бы, как предлагала Птица, взломать код!

Не обращая на ворчуна внимания, Олег ненадолго перевел вертолет на автоматику и, закрепив ремни на запястьях Синдбада, проверил, чтобы путы выглядели как можно натуральнее, но при этом легко снимались. Затем он снова перешел на ручное управление и, подняв вертолет повыше, к облакам, чтобы какой-нибудь придурок не выстрелил в него из катапульты, сделал несколько кругов над городом, вспоминая некогда привычные, доведенные до автоматизма движения и наслаждаясь чувством полета и контроля над машиной.

Передатчик заговорил голосом Тигра:

— Все в порядке, мы вошли.

— Вас понял, иду на посадку.

— Гаспа-а-а-да зритэ-э-ли! Займит мэ-э-ста в па-а-ртэре! — промурлыкал над ухом Синдбад. — Прэдставлэние начинается!

— Ни пуха! — неожиданно поддержал его Глеб. — Не подведи нас.

— К трехрогому! — на сольсуранский лад послал его Олег.

Вертолет приземлился во внутреннем дворе, где специально для таких целей еще во времена предыдущей экспедиции была расчищена площадка. Как и следовало ожидать, появление диковинной машины вестников никого особо не удивило — человеку свойственно привыкать даже к таким вещам, которые прежде воспринимались как чудо. Выключив двигатель и незаметно изменив в программе автопилота маршрут возвращения (то-то подивятся царедворцы, когда умная машина от них самостоятельно улетит), он спрыгнул на землю.

К нему уже со всех сторон мчались слуги, стражники и вельможи самых разных рангов и мастей. На крытой галерее показались наложницы, а также девицы и дамы рангом повыше. Глядя, с каким подобострастием склоняются, едва завидев знакомую сивую копну, советники и стража, каким ужасом и тревожным ожиданием неизбежного наказания за малейшую провинность и даже за ее отсутствие наполняются глаза слуг, каким лицемерием веет от каждой улыбки вельмож, с каким странным смешением покорности, вожделения и страха смотрят рабыни, и с каким бесстыдством заигрывают придворные дамы, Олег почувствовал себя неуютно. Настоящий гадюшник, где все покупается и продается, где никто никому не верит, где каждый готов предать и продать, где можно править, но нельзя жить, где только страх и выгода удерживают порядок. Впрочем, иного он и не ожидал.

Врастая в маску, он знаменитым Синеглазовым жестом отбросил назад волосы, грозно глянул на всех и указал на «пленных», которых следовало препроводить куда надобно. Он едва пальцем пошевельнул, а его приказ уже был исполнен, да с такой услужливостью, словно этим своим деянием разные мелкие сошки надеялись хоть на миг приблизиться к владетельному княжичу, выбравшись из безвестности и нищеты.

Из глубины бесконечного коридора навстречу ему уже семенил первый советник, вельможа древнего и хорошего рода, намертво прикипевший ко дворцу, и потому готовый служить любому владыке. Не менее пяти раз бухнувшись на колени, он на лету поймал и облобызал край Синеглазова плаща и только затем позволил себе подняться на ноги и, не разгибая спины, затараторил:

— Мой молодой господин! Возможно ли такое счастье! Неужели тебе удалось вырваться невредимым из плена. Надеюсь, эти злобные мятежники Ураганы не причинили тебе вреда?

— Мой отец вернулся? — с искренним пренебрежением глядя на блюдолиза, поинтересовался Олег.

Советник согнулся в три погибели, а затем и вовсе распластался в пыли у его ног и что было мочи, заголосил:

— Мой господин! Мой молодой господин! Не ведаю, посмею ли я тебе сообщить подобное известие, но твой высокочтимый отец, как ушел с сотней Ягодника в Град Вестников, так до сей поры не вернулся! Не знаю, что и думать, а зрящее око уже второй день как молчит!

Пластины синтрамундского доспеха, сжавшись до размеров игольного ушка, мучительно сдавили грудь, не позволяя расправить ребра для вдоха, перед глазами поплыла радужная рябь, мелькнули испуганные лица Синдбада и Глеба… Непроходимый тупица! Безмозглый дикарь, годящийся только пасти в травяном лесу зенебоков! Оказывается, тот таинственный невидимка, которого он так упорно выслеживал в течение трех лет, все это время находился у него на виду! Ну что ж, яблочко от яблони, как говорят на Земле. Впрочем, неважно. Князь Ниак беспрепятственно разгуливает по Гнезду Ветров! Это почти что катастрофа! И зачем он только пошел на поводу у Глеба и ребят.

Без паники! Птица и братья предупреждены. За оборотнем следят, в подземелье, или к воротам его никто не пустит, а других уязвимых точек у родной твердыни просто нет. К тому же, кто сказал, что у узурпатора нет других дел? С теми же варрарами, к примеру. Кто-то ведь их надоумил, забыв все уроки битвы при Фиолетовой, оставив на потом внутренние распри, нарушить границу болот и начать вторжение.

Хотя Олегу до смерти надоел болтливый хлопотун-вельможа, от него можно было получить какие-то сведения, проясняющие хоть что-нибудь:

— Так от моего отца за все это время не приходило никаких вестей?

— Почему же нет? — охотно отозвался советник. — Еще седьмицу назад прибыли две дюжины Щербатого, привезли пленников, затем воротился командир Однорог, доложил, что его люди разбиты воинами Земли, которым удалось отбить двоих из захваченных в Граде Вестников. Остальные четыре дюжины словно к трехрогому провалились!

Олег кивнул. О судьбе последних четырех дюжин он мог поведать лучше, чем кто-либо другой. Вопрос, кто ими командовал: отец, или сын? И кто пришел вместе с наемниками в Земляной Град? Бред какой-то! Зачем князю личину собственного ребенка надевать? Да и где все это время находился Синеглаз? Неужели в самом деле бегал по горам в обличье Роу-Су?

Клещи, сдавившие грудь, немного разжались, однако дурнота не собиралась отступать. Эх, рановато он примерил доспехи, да и маску зря надел. Советник смотрел на него, и в его взгляде сквозила тревога:

— Господин, что с тобой?

— Все в порядке. Просто устал с дороги.

— Твои покои ждут тебя! Прикажешь согреть воду для омовения? Кстати, вчера из Синтрамунда привезли новых рабынь. Желаешь их увидеть? Или может быть тебе позвать лекаря?

Олег велел ему удалиться.

— Отец приказал мне сначала препроводить пленных, — пояснил он, — а затем, — прибавил он, чтобы звучало в духе княжича, — я совершу омовение и, возможно, удостою вниманием новых рабынь.

Съездив для острастки по физиономии одного из стражей — нахал посмел плотоядно чмокнуть — он велел им идти с пленниками вперед (не хватало еще заплутать в этом похожем на желудок млекопитающего лабиринте), а сам, улучив момент, связался с Птицей. Умница все слышала и обещала принять меры, напоследок не без ехидства посоветовав не очень увлекаться рабынями. На душе стало немного легче, можно было спокойно обдумать, как лучше разыграть второй акт.

Они прошли ряд сводчатых коридоров, расписанных фресками в стиле крито-микенской культуры и древнего Египта (нет, в гипотезе Вадика присутствовало какое-то рациональное, а вернее, иррациональное зерно), и вышли в обрамленный колоннадой сад. Привезенные с разных концов здешней ойкумены экзотические растения еще приходили в себя после суровой зимы. И только гигантские папоротники, и хвощи, выходцы из страны Тумана, тянули к небу свои ветви, да, радуясь солнцу, весело галдели в вольере беззаботные чиполугаи.

Услышав сзади топот подкованных башмаков, Олег резко обернулся, пожалуй, даже слишком резко для княжеского сына, не ожидавшего в родном жилище никаких угроз. К нему с докладом спешил командующий.

— Ваше высочество! По приказу Вашего отца войска выступили! Самое большее через три дня они достигнут Гнезда Ветров.

Олег услышал в наушнике испуганный возглас Птицы. Оказывается, он забыл отключить связь. Сольсуранская царевна не хуже него знала, что основные силы Ураганов двигались сейчас навстречу варрарам. Для защиты родной твердыни оставался лишь небольшой гарнизон, состоявший преимущественно из ветеранов, больных, калек, а также мальчишек, только вступивших на сложный и длительный путь воинского посвящения.

Хорошенькие получились клещи! С одной стороны — варрары, с другой — князь Ниак. Но как они их, спрашивается, проморгали? Войско — не булавка, не платок, в узелок не свернешь, на плащ не прицепишь и за пазуху не спрячешь. И почему об этом ничего не сказал Тигр? Хорош разведчик. Трехрогий его возьми!

— Каким маршрутом они предполагают двигаться? — поинтересовался Олег, стараясь говорить с надлежащим равнодушием, игнорируя встревоженные взгляды Синдбада и Глеба — темпераментный геофизик, кажется, раньше времени начал освобождать руки.

— Как планировали, — отозвался командующий, — через Пустыню Гнева. Так короче, да и места там безлюдные. Ураганов никто не сумеет предупредить. К тому же, если следовать через Долину Земли, можно напороться на варраров. Мы, конечно, подкупили их старейшин, но кто знает, что взбредет в голову этим голоштанным дикарям!

Умно. В чем-чем, а в хитрости нынешним владыкам не откажешь. Заодно понятно, как они разминулись. Глеб вел машину над хребтом Трехрогого и далее напрямик, а наемники шли по царской дороге, которой Глеб по понятным причинам старался избегать.

— Какова численность войска?

— Две тысячи человек, плюс машины. Думаю, хватит. Ураганы, конечно, как я слышал, заключили союз с другими родами, но их главные силы сейчас брошены на борьбу с варрарами. Что ни говори, а драгоценный наш владыка — ума палата! Это ж надо додуматься! Одним махом две головы снести: и дикарям дать по носу, чтобы не высовывались, и мятежников усмирить!

Олег едва сдержался, чтобы не засветить безумцу между глаз или куда ниже. Великий Се! До какой степени падения следовало дойти, чтобы пускать на свою землю врагов, да еще радоваться этому! Поле битвы после победы принадлежит мародерам. Эту истину неплохо усвоили в альянсе Рас Альхаг. И с успехом ее применяли. Бедный Сольсуран! За какие такие прегрешения и ошибки ты стал добычей стервятников?

Впрочем, для сетований сейчас времени не оставалось. Его путь лежал в подземелье, именуемое в народе лабиринтом тысячи дверей.

***

Хотя Камень прожил когда-то в столице без малого шесть лет, городским жителем он так и не стал и город так и не полюбил. Как это можно: жить едва ли не друг у друга на головах в жуткой тесноте под постоянными взглядами любопытных соседей, дышать смрадными испарениями кожевен, красилен, зенебочьего и невольничьего рынка, нюхать отвратительную вонь выгребных ям и сточных канав. И все это ради призрачной иллюзии защищенности и достатка.

Но самым гнилым и мерзостным местом царского Града являлась клоака, опутавшая своей паутиной все улицы и даже царский дворец. Нет, Камень не пытался спорить, что в таком огромном и густонаселенном месте система городских стоков была спланирована более чем грамотно, уводя нечистоты в сторону ото всех источников питьевой воды, защищая город и его обитателей от распространения вредоносных болезней и давая возможность дышать более ли менее сносным воздухом. И все же, принятый в его родном, ныне разрушенном и опустевшем Каменном Граде, а также в большинстве древних сольсуранских городов способ избавляться от продуктов жизнедеятельности, когда то, что не годилось для дальнейшего использования, либо сжигалось, либо превращалось в перегной, удобрявший поля, был ему больше о душе.

Впрочем, после ледяной воды Фиолетовой, наполненные смрадной жижей, душные тоннели, узкими берегами которых он вместе со Смерчем пробирался, следуя указаниям Дикого Кота, манили старые кости желанным теплом. Если бы спросили его мнения, то он, несомненно, предпочел бы использовать старый подземный ход, которым вынес из дворца маленькую царевну: и надежно, и тайна соблюдена останется. Князь Ниак и его люди ничего об этом пути тогда не ведали. Вряд ли что-то изменилось за прошедшие двадцать лет.

Настаивать Камень не решился, и так молодые Ураганы смотрели на него со снисходительными усмешками: куда ты, старый безрогий зенебок, лезешь, сидел бы грел лучше кости в тепле очага. И только слово Ветерка смогло их сомнения поколебать.

Ох, Ветерок, Ветерок! Ему бы сейчас отлежаться еще неделю-другую, раны как следует залечить, отдохнуть душой и телом, окруженному заботой любящей молодой жены. Так нет же! Полез прямо к Трехрогому в пасть! Личину он, конечно, изготовил отменную: вылитый княжич, да и только. Но что, если он каким-нибудь неловким движением себя выдаст, что, если поклонники тьмы, засевшие во дворце, сумеют разглядеть под маской его суть.

Впрочем, такие мысли следовало гнать подальше, а то, задумавшись и вниз угодить недолго — вовек потом не отмоешься, да и братья Ураганы на смех поднимут, совсем как Долову дочку Медь!

Путь впереди преградила железная решетка. «Ну вот, я же говорил! Сейчас придется поворачивать обратно!» Однако ехидство Могучего Утеса пропало втуне. Дикий Кот не даром считался в сольсуране кудесником по металлу. Он взялся за прутья, и они без усилий поддались.

— Ну ты и силач! — поддразнил кузнеца Смерч.

— Я уже шел этим путем, — отозвался Дикий Кот.

Они продвинулись вглубь каменного лабиринта еще на несколько поприщ. Кое-где им удавалось идти прямо, где-то приходилось продвигаться на четвереньках или даже ползком. Два или три раза берег обрывался, и они либо карабкались под потолком, либо ползли вдоль стен, используя веревки или странные приспособления, висевшие на поясе у Дикого Кота. В одном месте им пришлось воспользоваться вентиляционной отдушиной, да такой узкой, что приходилось буквально ввинчиваться в нее. Камень молил всех духов прародителей, чтобы они не дали ему застрять.

На пути им постоянно попадались крысы и змеи, или и те, и другие вместе. В районе городской бойни, где нестерпимый запах тухлятины висел настолько густо, что приходилось дышать только ртом, да и то через влажную ткань, количество грызунов оказалось так велико, что приходилось буквально ступать по непрерывно шевелящемуся и уходящему из-под ног живому ковру. При этом крысы непрерывно издавали недовольный визг и писк.

— Я бы, пожалуй, сейчас поменялся местами с приемным братом! — недовольно проворчал Смерч, ожесточенно прокладывая себе дорогу.

— Нос не дорос! — усмехнулся Дикий Кот.

Камень со своей стороны порадовался за Ветерка. Судя по скупым репликам Дикого Кота, там наверху все протекало нормально, а по здешним катакомбам раненому воину идти было бы значительно сложнее.

Наконец, после долгого пути сначала вверх по отвесной шахте, а затем такому же отлогому спуску, одна из вентиляционных отдушин вытряхнула их прямиком в дворцовый подвал. Все трое приземлились бесшумно. Дикий Кот погасил фонарь, и они какое-то время стояли неподвижно, привыкая к темноте.

Когда глаза начали вновь различать контуры предметов, Камень огляделся. Все верно. При царе Афру здесь располагалось сокровищница. Камень хорошо знал это место: нести тут стражу доверяли лишь самым опытным и верным бойцам, а Могучий Утес как раз принадлежал к их числу.

Как же тут все переменилось с тех пор. По непонятной прихоти князя Ниака былое хранилище стало тюрьмой. Ниши и углубления вдоль стен оцепили крепкие решетки. Всюду виднелись цепи и орудия палаческого ремесла, кое-где белели человеческие кости. Говорили, во время восстания рабов и городской бедноты эти застенки были битком забиты людьми. В одну клетку запихивали не менее сотни приговоренных, а тех, кто уже не помещался стоя, клали поверх, прямо на головы других. Кровь лилась рекой, божедомы едва успевали вывозить трупы, а смрад стоял такой, что зловоние боен показалось бы благоуханным ароматом.

Что-то похожее повторялось во время подавления мятежа в порту и после выступления закупов на княжеских серебряных рудниках. Сейчас клетки пустовали, словно закрома в середине лета, ожидающие новой жатвы. И ее страшный урожай не замедлит последовать, если их и их товарищей из Гнезда Ветров постигнет неудача, конечно, если до того варрары не превратят в руины и родовые твердыни, и Царский Град.

За поворотом затеплился свет факела. Ну вот, кажется, уже совсем близко. Впереди замаячило причудливое кованное кружево еще одной решетки. Возле нее переминался с ноги на ногу угрюмый страж. Дикий Кот непостижимым образом просочился сквозь стену (и после этого он станет еще утверждать, что не владеет магией) и вновь возник по другую сторону решетки.

Узрев вынырнувшее прямо из стены черное привидение (Дикий Кот в этот поход надел принятое в его земле облачение воинов ночи), стражник лишился дара речи и на негнущихся ногах попятился к решетке. Смерчу осталось только выбросить руку и ударить растяпу по шее, а Камню подхватить его, чтобы при падении не наделал шума.

Дикий Кот уже успел разобраться с замком. Путь свободен. Поскольку наемник оказался не очень высок ростом, его доспехи и шлем надел Смерч.

— Ну и воняет от него! — скривил младший из Ураганов короткий нос, — Мыться у них тут что ли негде?

— Да нет! — вступился за дворец Камень. — Просто у здешней охраны очень деликатные желудки.

Смерч хмыкнул и хотел ответить в том же духе, но Дикий Кот строго глянул на них, и им пришлось замолчать. И в самое время. Все-таки их возня привлекла внимание. В коридоре послышались шаги. Дикий Кот ввинтился обратно в стену, Камень оттащил обездвиженного наемника подальше в темноту, деловито засунул в рот кляп, скрутил руки и ноги ремнями. Пусть отдохнет маленько. Смерч надвинул шлем на уши и замер у решетки, держа наготове метательный нож.

Впрочем, его опередили. Не успел командир караула, а это был он, поравняться с лжестражником, как из стены вылетел странный предмет, напоминающий металлическую звездочку с заостренными краями, и вонзился ему точно в лоб. Смерчу осталось только подхватить тело. Камень препроводил в темноту и этого.

Следующих двоих караульных сняли в том же режиме. Теперь остались только шестеро, которые стоят на посту непосредственно возле камеры и заодно охраняют жреца. Если раньше времени поднять шум, то все пропало. Интересно, сколько охранников притащится сюда вместе с Ветерком. Еще полдюжины, не меньше. Примерно столько же находятся с той стороны двери. Ничего, если действовать слаженно, это не проблема.

Но где же Дикий Кот? Нет, этого парня следовало назвать не Котом, а Летающим ящером, или Змеем. Воин ночи забрался по вертикальной стене наверх и устроился под самым потолком, упершись ногами в выступ карниза. Удобная позиция, ничего не скажешь. Так с его летающими игрушками можно и сотню перебить, не моргнув глазом.

Но вот караульные зашевелились. С той стороны двери послышались шаги.

***

И все-таки Олег не мог понять, с чего это вдруг Синеглаз вздумал им помогать: предупредил об оборотне, предоставил в распоряжение княжескую печать. Из любви к Лике? Он попытался представить себе, как бы сам поступил, окажись неожиданно Птица дочерью одного из владык Альянса, не смог, запутался и разозлился на себя. И лезет же в голову такая чушь!

В любом случае, даже если княжич замыслил что-то недоброе, пока он заслуживал благодарности. Одежда с доспехами уже сделали полдела. Очередь за печатью. Если удастся открыть хранилище, то одна из тысячи дверей наверняка выведет их.

Осталось тринадцать последних ступеней, ведущих вниз. Дурнота и слабость, всю дорогу донимавшие его роем назойливой мошкары, куда-то подевались. Сердце забилось чаще, разгоняя по жилам кровь, в голове появилась ясность, а все посторонние мысли куда-то испарились.

Сумрачный свет факелов бросал неровные блики на суровые лица стражников, окрашивал кровавыми отсветами сталь доспехов, лепил причудливые тени, населяя подземелье немыслимыми порожденьями тьмы. Олег, впрочем, сейчас этих созданий не видел и только отметил про себя, что караульных шесть человек.

Услышав на лестнице шаги, часовые, как велело предписание, преградили им путь, однако, узнав знакомые черты маски и главное, увидев княжескую печать, вытянулись в струнку, беспрепятственно пропуская княжича и его спутников внутрь. Двое из них остались караулить снаружи, остальные присоединились к охране «пленных».

Синдбад в который раз передернул плечами, проверяя узлы (не терпится же ему), с лица Глеба прочь слетела его обычная чопорность и высокомерие, на залысом лбу выступил пот. С каждым шагом план «С» нравился ему все меньше и меньше. Синдбад улучил момент, чтобы ободряюще ему подмигнуть: также, как и Олег, геофизик уже различил прилепившуюся к потолку фигуру Дикого Кота и приметил тени Могучего Утеса и Смерча, едва заметно, но все же нарушавшие гармонию древней каменной кладки. «Не слишком ли близко они выдвинулись? Как бы стража не засекла!» Впрочем, определить местоположение троицы мог лишь тот, кто точно знал, где ее следует искать.

Глеб тоже наконец разобрал, где кто есть, однако тревога с его лица не исчезла. Внутренний коридор патрулировало еще полдюжины солдат, выходило по двое на каждого. Насколько Олег знал, Глеб хоть и прошел серьезную подготовку, в боевых операциях ни разу не участвовал, всю войну просидел в штабе командования на должности аналитика, сделав там неплохую карьеру. Но анализ — это одно, а рукопашный бой, да к тому же не с условным, а вполне реальным противником, совсем другое. Задача не из легких, особенно, если впервые. Ну, ничего. Даже если Глеб растеряется, есть еще Синдбад и Тигр, да и они с Камнем и братишкой Смерчем тоже чего-то стоят.

Дверь в сокровищницу царя Арса представляла собой по-своему замечательный памятник легендарной эпохи, характеризующейся кратковременным, но гигантским взлетом культуры и технической мысли. Даже в докладе первой экспедиции, изложенном сухим, академическим языком, она именовалась не иначе как чудо или удивительный феномен, не имеющий объяснения, ибо кодовые замки подобной сложности на Земле научились изготавливать лишь в высокотехнологичный двадцатый век.

Жрец-хранитель на зов появился не сразу. Каждое движение этого седобородого, седовласого человека говорило о его несогласии с действиями нынешних властей. Бедолага. Он бы, может, был и рад открыть дверь да выпустить пленных, но именно на случай его неповиновения и предусмотрели вторую дверь и княжескую печать. Ну и зараза же князь Ниак! Это называется беречь как зеницу ока.

Великий Се! Как же долго он набирает код. Не менее трех минут уходят, чтобы поставить на место каждый символ. Не надеясь на свою память, он постоянно сверяется с испещренным письменами свитком. Интересно, что у него там? Вряд ли случайная комбинация. Скорее всего — отрывок из Предания, фрагмент хроники, глава из поучений царя Арса. Правда знаки могут быть взяты в какой-то специальной последовательности, в столбик, по диагонали, с интервалом в определенное число. Потому и приходится сверять. Птица наверняка сумела бы расшифровать, только пропавший свиток к тому времени заменили бы другим.

Веревки на запястьях Синдбада вот-вот лопнут от напряжения, и словно живые трепещут метательные орудия в руках Дикого Кота.

Наконец последний символ занимает свое место. Вначале ничего не происходит, затем где-то в глубине раздается задумчивый скрежет, приходят в движение шестеренки древнего, сложного механизма, и дверь медленно отъезжает в сторону.

Синдбад с Глебом в сопровождении конвоя заходят внутрь, кажется даже с излишней поспешностью. Ну все. Пора начинать.

Тело автоматически выполняет отработанные бесчисленное количество раз движения, помимо сознания реагируя на опасность, исходящую с любой стороны. Взгляд фиксирует только те детали, которые имеют значение в данный момент. В ушах слышны удивленные, испуганные крики, свист сюрикенов и ножей, звук падения тел.

На самом деле пара сбитых с толку перепуганных охранников — это не та работа, о которой стоит упоминать: связать, оставить в камере и забыть, пусть выбираются как могут. Синдбад уже оглушил своих противников и рубит цепи, которыми пленники прикованы к стенам. Один лишь Глеб возится с веревками, не замечая, что наемник уже мертв — похоже руководитель проекта сломал ему шею.

Хотя все трое освобожденных выглядели усталыми и обессиленными, Палий изыскал возможность схватить Олега за грудки:

— Сволочь! — прошипел он, судорожно сведя челюсти. — Ты поплатишься за это!

Пока Синдбад на пару с Глебом объясняли ему, что ряженый Синеглаз на самом деле их верный товарищ и коллега (оба слова в устах Глеба прозвучали особенно непередаваемо), слух Олега отметил, что снаружи что-то идет не так, поскольку битва, которой следовало бы давно закончиться, в самом разгаре.

Он успел вклиниться между дверью и косяком как раз в тот миг, когда ее попытались захлопнуть. Без введенного кода это означало навсегда, а код вводить было некому — седобородый жрец лежал у двери в свою каморку, и беспощадный сюрикен кровавой звездой сиял у него во лбу. «Иитиро, черный воин ночи! Этого-то за что? Забрали бы с собой, вывели бы из города, да отпустили на все четыре стороны! Впрочем, что теперь говорить!»

В коридоре было полно солдат, и они все прибывали. Камень со Смерчем держали оборону из последних сил. Тигр покинул свой пост в вышине и отчаянно рубился в самой гуще, вместо катаны используя два коротких меча вакидзаси. Синдбад уже тоже где-то разжился клинком и размахивал им, точно Давид Сасунский или древний царь Смбат, имя которого он носил. Палий, почувствовав прилив сил, орудовал одолженным у одного из наемников шестопером, а Глеб, устроив все еще не способных самостоятельно двигаться Эжена и Вима так, чтобы их не зашибли, поднял чей-то топор и принялся разрубать клепаные шлемы и кованые доспехи, не хуже владельца мясной лавки, рассекающего туши на куски, с тоской думая о более привычном и менее марком бластере.

Прорубаясь к двери, ведущей в подземелье — наемники лезли именно оттуда — Олег пытался вспомнить, на каком этапе они совершили промашку, и не мог ничего найти, за что можно было бы зацепиться. Оставалось одно: или они неверно рассчитали время отправления вертолета, что, несомненно, насторожило обитателей дворца, или… «Не доверяй тому, кто придет к тебе другом».

Возле двери толчея достигала своего безумного апогея. В ход шли кинжалы, кулаки, локти, колени, пятки. Временами даже приходилось бодаться или пускать в ход зубы. С лестницы лезли все новые и новые озверевшие, дышавшие перегаром морды, словно те пять или шесть тысяч, которых отправили на усмирение мятежных Ураганов, волшебным образом перенеслись сюда. Олегу отчаянно не хватало воздуха, разбитое тело, словно неисправный механизм, вот-вот собиралось дать сбой. Сема-ии-Ргла тоже иногда ошибаются. Впрочем, стоило ли трижды обманывать смерть, чтобы сгинуть здесь, в этом вонючем подвале, бросив на произвол судьбы Птицу и всех родных…

— Бра-а-атишка! Да ты здэ-эсь, ва-а всю ра-а-звлэкаешься! А-а-ставь и на ма-а-ю долю чуть-чуть!

Что ни говори, Синдбад подоспел как никогда вовремя.

Вдвоем им удалось отвоевать изрубленную дверь и запереть ее изнутри, теперь они имели в запасе около десяти минут. Ситуация в подземелье тоже начала коренным образом переламываться. Камень и Смерч заблокировали в каморке жреца по крайней мере дюжину солдат, Палий и Глеб успешно держали оборону возле намертво заклиненной двери хранилища, Эжен и Вим по возможности им помогали. Олег с Синдбадом, налегая спинами на дверь, чувствуя, как крошится с той стороны привозной синтрамундский дуб, рубили тех, кто рвался к замкам. Синеглазов меч сделался красным от крови солдат, но дело свое исправно выполнял.

Когда к Олегу пришло понимание, что за десять минут они не управятся, и тогда придется начинать все сызнова, и так до конца времен, в тяжелом, душном, насыщенном запахом свежей крови и испарениями множества барахтающихся тел, воздухе раздался ни на что не похожий, характерный звук. Наконец-то! Тигр вновь оседлал карниз, и в подвале начался смертельный звездопад. Запас сюрикенов у кузнеца был неистощимым. Через несколько мгновений в подвале осталась лишь гора безжизненных тел.

— Впечатляюще! — с легкой завистью захлопал в ладоши Палий.

— Даже с АКМ, или бластером он не справился бы лучше — поддержал его Эжен.

— Настоящий герой дня! — высказался Глеб.

— А ты, А-а-алег, кажется, еще его па-а-адазревал!

— И совершенно справедливо… — со странным выражением проговорил Тигр.

В его черных глазах что-то сверкнуло, между пальцами показалось острие сюрикена. Олег это заметил потому, что смотрел на Тигра, а не на учиненный им разгром.

— Ложись! — заорал он, что было мочи, устремляясь навстречу крутящейся звезде.

Один сюрикен щелкнул по двойному оплечью Синеглазова доспеха, другой завяз в броне, одним из шипов достигнув плеча. «Не доверяй тому, кто придет к тебе другом! Другом, ты понимаешь…»

***

Когда Ветерок, словно на крыльях духа прародителя, взмыл к потолку по вертикальной стене, чтобы там схватиться с Диким Котом, Камень сначала ничего не понял и подумал, что воин лишился рассудка. И только железная звезда, вонзившаяся в стену, на которую ему указал более внимательный Смерч, открыла ему глаза на истинное положение дел. Он считал Дикого Кота другом, доверял его суждениям не только о качестве клинков, но и о людях. Именно Дикий Кот познакомил его с царевной. Была ли та встреча случайной или служитель темных духов с самого начала собирался заманить дочь царя Афру в ловушку, а потом всю вину свалить на Ветерка?

Впрочем, в тот момент Камень об этом не думал. Ошеломленный и сбитый с толку, он следил за зрелищем, которое разум человека, рожденного под звездами, а не над ними, был просто не в состоянии осмыслить и постичь.

Две упругие, подвижные тени, одна угольно-черная, другая серовато-серебристая в неверном свете факелов стремительно неслись по подземелью, не различая и не пытаясь различить пол и потолок, выписывая в воздухе немыслимые фигуры. Две мысли, две воли, две идеи, забыв про бренную оболочку, а вернее полностью ее подчинив, сошлись в смертельном противоборстве, дабы победить, или уничтожить друг друга. Им не требовалось иной опоры, помимо Правды, истиной, или ложной. И силу они черпали напрямую из тех источников, которые дают лишь духи прародители и Великий Се. И для того, чтобы доказать или опровергнуть свою истину, они по большому счету могли обойтись даже без мечей. Ибо клинки хотя и скрещивались, высекая искры и оглушая, а грохот в подземелье стоял точно в небесной кузнице Ильманарнена, но на их месте с таким же успехом могла оказаться травяная палка или просто голая рука. Таким умением даже по ту сторону звездного моста владели лишь избранные.

Прочертив несколько зигзагообразных фигур в узком горлышке Хранилища, соперники, которым здесь явно не хватало простора, точно две шальные молнии умчались в темноту лабиринта. Остальные последовали за ними, предварительно заперев и заклинив решетку, отгораживавшую эту часть подземелья: наемники уже взломали дверь.

Поскольку Камень шел замыкающим, он не сразу разобрал, что произошло. Использовал ли Дикий Кот какой-то неизвестный Ветерку прием или применил какое-нибудь средство, доступное лишь владеющим темной магией, но Ураган, до того вцепившийся в противника мертвой хваткой и явно близкий к тому, чтобы одержать над ним верх, неожиданно оказался отброшен на несколько саженей назад. Ударившись со всего маха о стену, так, что вылетело несколько кирпичей кладки, он тяжело рухнул вниз, и, несомненно, сломал бы себе шею, если бы Синдбад и Смерч не подхватили его. Хотя из его рта с бульканьем шла кровь, он подавал признаки жизни.

Дикий Кот ночным призраком умчался в темноту. Через несколько мгновений в глубине коридора прозвучал сухой хлопок, и гулкое эхо донесло грохот обвала. Отправившийся вслед за беглецом, Смерч вернулся, точно мукой, обсыпанный каменной крошкой и пылью.

— Он обрушил перекрытие в том месте, где мы выходили! — сообщил он.

Камень в это время обследовал коридор в поисках спасительного потайного хода. Великий Се! Ну где же он? Неужели за двадцать лет он все позабыл? Нет, все сходится: стрельчатая арка, поддерживающая свод, три ряда тяжелых колонн, узкий коридор, пять ступенек и… Глухая стена! Кладка совсем свежая, года два не больше. А он-то надеялся быть полезным. Старый безрогий зенебок, место которому на бойне. Ну что ж, теперь выход один. Сражаться и умереть с мечом в руке.

В это время Ветерок открыл глаза.

— Он ушел? — не без труда разобрал Камень движенье бледных, окровавленных губ.

— Знаешь ли, — почти с издевкой сообщил ему Глеб, — есть проблемы поважней! Ход Могучего Утеса, на который вы возлагали такие надежды, наглухо замурован, а другой этот негодяй взорвал!

Ветерок предпочел ему не ответить, только при слове «негодяй», сказанном ровно тем же тоном, как тогда в травяном лесу, на его лице мелькнула странная улыбка. Он жестом попросил Камня и Синдбада помочь ему подняться на ноги, и то придерживаясь за стену, то опираясь на плечи друзей, на каждом шагу отплевывая кровь, заковылял в ту часть подземелья, где располагалась царская усыпальница.

Камень подумал, что эта идея не лишена смысла — из усыпальницы имелся ход наверх, хотя, как выйти живыми из дворца, а потом еще и из города, Могучий Утес не имел никакого понятия. Впрочем, выбирать не приходилось, наемники шли буквально по пятам.

Усыпальница царей располагалась в самой древней части дворца, построенной еще до прихода царя Арса, в те смутные времена, когда поклонники темных духов взяли ненадолго верх, и жители Сольсурана вынуждены были скрываться под землей. Несколько рядов сужающихся книзу колонн поддерживали тяжкие своды, в симметричных арках и нишах, вырубленных в стенах, располагались надгробья царей. Поскольку Камень хорошо знал это место — сюда часто спускались во время дворцовых церемоний — он сразу отыскал последнее захоронение. Царь Афру и его супруга покоились рядом в великолепном саркофаге драгоценного розового порфира, который мастера народа Земли изготовили по заказу их убийцы. Может быть, Ураган пытался найти заступничество у последнего царя и его божественной супруги?

Но нет, он остановился у другой гробницы, самой скромной по украшению, но наиболее древней и всеми почитаемой. Одолев поклонников темных духов, основатель династии, мудрый царь Арс правил без малого восемь десятков лет, и его правление в Сольсуране именовали не иначе, как золотой век, ибо то было время всеобщего процветания и благоденствия. Когда же ему пришел срок подняться по звездному мосту, он сам построил для своего бренного тела последнее прибежище, строго настрого заповедовав потомкам что-либо в своей гробнице менять. Вот у его-то захоронения и остановился Ветерок.

Камень не удивился. Среди немногих украшений царского надгробия особым почтением пользовался знак поднятой руки — великое знамя первого из царей. Сомкнутые пальцы, означали единение народов травяного леса, рука, развернутая ладонью вперед — напоминание о мирных намерениях. Среди простых сольсуранцев, которые в прежние годы могли свободно посещать усыпальницу, бытовало устойчивое поверье, что если приложить к каменной ладони свою, то можно надеяться на осуществление самых сокровенных чаяний и надежд.

Молодой Ураган стер с лица кровь и медленно, словно преодолевая сопротивление воды или песка, опустил руку на крышку гробницы. Ладонь легла на ладонь, словно принадлежала одному человеку, где-то в глубине послышался скрежет… и у подножия саркофага открылся проход.

На какой-то миг все застыли в изумлении: десятки тысяч человек на протяжении веков прикладывались к священному знаку, но ничего подобного не происходило.

Глеб, который лопатками ощущал остроту копий и мечей неотвратимо приближавшийся погони, и которому не терпелось поскорее убраться из дворца посветил факелом в проем: ни ступеней, ни следов кладки, только непроглядная чернота бездонного колодца.

— И ты хочешь, чтобы мы туда лезли? — возмущенно глянул он на Ветерка.

— Это единственный путь, — с трудом подавляя мучительный кашель, выдохнул Ураган.

— Напоминает черную дыру, — задумчиво почесал в затылке Синдбад.

— Ты-то сам им пользовался? — с подозрением поинтересовался у брата Смерч.

Ветерок без лишних слов кивнул.

— Вы как хотите, — подал голос один из освобожденных пленников, тот самый здоровяк, который показал себя таким молодцом в бою, и это несмотря на то, что его бритый череп был украшен ритуальной татуировкой варраров, — а я обратно не вернусь! Чем в тот каменный мешок, уж лучше в черную дыру, или куда угодно!

Он первым решительно шагнул в темную пустоту. Товарищи по заключению последовали за ним. Камень шел предпоследним, поджидал Ветерка. Он почувствовал, как почва уходит у него из-под ног… а затем его тело оказалось подхвачено невероятным, стремительно закручивающимся вихрем, словно какая-то неведомая сила вознамерилась сначала сжать его до размеров наперстка, а затем забросить невесть куда. Последнее, что запечатлело его сознание, перед тем как погаснуть, были ошалелые рожи ворвавшихся в усыпальницу наемников и по контрасту с ними спокойное, слегка насмешливое лицо Урагана. За миг до того, как последовать за товарищами, он приложил к спасительному надгробию ладонь, запечатывая проход.

========== Двунадесятый ряд ==========

Сероватые, мутные струи дождя стекали по крыше и беспрепятственно проникали в дымовое отверстие, норовя погубить огонь. Земляной пол возле очага был уже весь мокрый, и сегодня никто не стремился как в обычные прохладные дни сесть поближе к огню. Пламя, впрочем, не сдавалось. Возмущенно отфыркивалось, пуская по всей комнате густые клубы дыма, вспыхивало, бросая неверные отблески на лица поглощенных работой женщин, на их руки, которые привычно ловко сучили пряжу, управлялись с ткацким станом, разминали травяные волокна, вязали узлы и продевали петли, образуя сложный рисунок травяных рубах.

На женской половине за работой собрались почти все обитательницы Гнезда Ветров, не занятые на кухне или не озабоченные сборами и проводами мужей. Женщины сидели на войлочных ковриках, шкурах животных, травяных циновках. Возле матерей копошились, играя с разноцветными лоскутками, плетеными и глиняными игрушками, или забавляясь с котятами домашнего мурлакотама, светловолосые ясноглазые ребятишки. По стенам сновали небольшие синие ящерки, промышлявшие тараканов и прочих насекомых.

Старые и молодые лица объединяло схожее выражение умиротворенности, спокойствия и незыблемой веры в промысел Великого Се, заступничество духов прародителей и стойкость мужей народа Урагана и других сольсуранских племен. И хотя все присутствующие уже знали не только о нашествии варраров, но и о приближении войск князя Ниака, это никто не обсуждал. И только обилие плетущихся здесь травяных рубах да связки расщепленных стеблей, на которые молодые женщины и мальчишки, не достигшие возраста посвящения, крепили стальные наконечники и перья хищных птиц, превращая их в стрелы, говорили о грядущей войне.

Птица подумала, что в таком восприятии жизни присутствовала какая-то высшая, увы, непостижимая для нее мудрость. Что толку переживать? Все звенья жизненной цепи давно выкованы небесным кузнецом Ильманарненом. Она вспомнила свою собственную растерянность и беспомощность тогда, в пустыне Гнева, и позже в пещере, когда Олег крикнул ей: «Сиди и не высовывайся!»

Полуобнаженный ужасный воин совсем не походил на того веселого зеленоглазого оболтуса, который на семинарах спорил с преподавателями по поводу способа закалки сольсуранских мечей, и даже на того красивого и фактурного витязя, который во время реконструкции битвы при Фиолетовой, исполняя роль царя Афру, едва ли не в одиночку загнал всех «варраров» в Волгу, после чего не по канону признался своей царевне в любви. Таким она видела его всего лишь раз на экране монитора в охваченной пламенем рубке истребителя, задыхающегося от дыма, идущего в атаку на четыре корабля Альянса…

Легкое Облако, младшая жена великого вождя Бурана, затянула песню, подхваченную другими женщинами. Птица тоже подтягивала знакомый мотив, полуавтоматически анализируя количество ударных и безударных слогов, мелодическую линию, разночтения с другими вариантами. Все сходилось. Силлабический стих 4+8, напев четырехстрочник. Впрочем, к чему все это? К храмовым свиткам не применить, а поездка в Гарайю… Великий Се! Как можно думать о подобной ерунде!

Сидящая справа от нее голенастая рыжеволосая женщина восхищенно замерла, приложив руку к своему сильно выступающему вперед, округлому животу:

— Ой, сыночек шевелится!

— Почему ты уверена, что это сын?

Будущая мать, которую звали Яркая, была взята из рода Огня в жены старшим сыном Бурана Суховеем, отцом ей приходился Пожар, мудрый вождь народа Огня, первым присягнувший на верность царевне Сольсурана. Ее первенец, двенадцатилетний Шквал, проходил воинское обучение под руководством Ветерка.

— Конечно же это сын! Мне все говорят, будет мальчик! Я только сына и жду! — убежденно проговорила молодая женщина.

— Но ведь сына, когда он достигнет возраста посвящения, придется отдать на воспитание к дальним родственникам или отправить в мужской дом. Таков обычай, а девочка останется с тобой.

— Девочка подрастет и уйдет в другой род, как я, а сын же, повзрослев, вернется и будет моей опорой в старости!

Птица пожелала Яркой благополучия и замолчала, невольно прислушиваясь к собственному телу. Хотя никаких особых изменений в своем организме и самочувствии она пока не замечала, и до возвращения Лики не имела возможности что-либо проверить и подтвердить, ей до безумия хотелось, чтобы пророчество Словорека оказалось истиной. Особенно сейчас, когда Олег, толком не долечившись, опять покинул ее и вновь рисковал жизнью, которой, если верить странным предсказаниям Сема-ии-Ргла у него и так оставалось в запасе немного.

Мысли липли друг к другу словно комки паутины, как нить на веретено наматываясь на одну: что с Олегом, где он сейчас. Связь отсутствовала уже несколько часов, и это могло означать все, что угодно.

Птица почувствовала, что у нее затекла стопа, и поспешила переменить позу, стараясь не выпустить из рук свое плетение. «Интересно, привыкну ли я когда-нибудь обходиться без мебели». Травяная рубаха была почти готова, осталось два последних ряда. Когда только ее теперь удастся на Олега одеть? Увы! Помочь мужу и его товарищам она ничем не могла, и все, что ей оставалось, ждать возобновления связи и молиться, пытаясь, как и все вокруг, отогнать тревожные мысли, заглушив их работой.

Еще один ряд и можно заделывать ворот и проймы. Сейчас самое главное не сбиться с ритма рисунка и не напутать чего-нибудь в потайных узлах.

Ритуальный узор травяной рубахи каждого из сольсуранских племен состоял из двенадцати рядов. Первые четыре ряда были у всех одинаковыми и посвящались, соответственно, Великому Се, Владыке Дневного Света, трем его дочерям и духам стихий. Следующие четыре ряда рассказывали историю каждого племени, повествуя о его происхождении от духа одной из стихий или какого-либо священного животного, о месте, которое оно занимает в сольсуранском племенном союзе, о прошлом того или иного рода и той роли, которую он сегодня играет в судьбе племени.

Далее можно было переходить к владельцу рубахи. Подробно, аж в двух рядах описав его родословную, следовало скупо и лаконично на последнем ряду перечислить его заслуги. А если подвигов, совершенных обладателем рубахи, было так много, что описать их в двух словах не получалось, для этого отводилось специальное место: на вороте возле колец доблести или на рукавах, если таковые имелись. В отдельных родах разрешалось также занимать так называемый второй родительский ряд.

Заканчивая рубаху для Олега, Птица искренне пожалела, что он, вероятно ощущая ее как местную разновидность бронежилета, совершенно не признавал рукавов. На один ряд все его заслуги, даже без учета последних подвигов, просто не вмещались, а обижать его родню, занимая ряд предков, ей не хотелось. Старательно оформляя ворот, она думала о том, почему же все-таки нельзя занимать последний, двенадцатый, или как говорили здесь двунадесятый ряд. О его назначении сольсуранцы не могли ничего вразумительного сообщить ни первой, ни второй экспедиции, и ученые вот уже двадцать лет ломали головы, для чего он вообще.

Птица глянула на своих соседок. Яркая объясняла одной из дочерей Бурана, Метели, которой предстояло к концу весны стать женой ее двоюродного брата Костра, как плетут травяные рубахи у них в роду. Пресловутый двунадесятый ряд располагался не как у Ураганов в середине узора, отделяя Великого Се и Владык Дневного и Ночного света от духов стихий и смертных, а предварял весь узор, опережая даже ряд Великого Се.

Птица задумалась, а не связано ли это как-то с сольсуранским мифом творения, объяснявшим иерархию племен травяного леса и отраженном в местном двенадцатилетнем календаре. В сжатом виде он звучал так.

Когда Великий Се задумал сотворить этот мир, в начале он создал огонь, горевший ночи и дни напролет, разгоняя первозданную тьму. Из искр, которые он разбрасывал, появились звезды, самые крупные превратились в солнце и три луны. Затем огонь начал угасать, а когда он почти погас, на его месте появилась великая гора или как здесь говорили Могучий Утес. Он стоял незыблемо много тысяч лет, страдая ночью от холода, а днем от палящего зноя, пока Великий Се не сотворил облака, из которых пролился первый дождь, продолжавшийся много дней и ночей, так что подножие Могучего Утеса оказалось совсем затоплено. Поэтому Великому Се пришлось сотворить Ураган и другие ветра, которые могли по Его воле разгонять облака и снова их собирать.

Прилетев на щедро политые дождем склоны Могучего Утеса, Ураган принес семена травы, которые тотчас проросли. А когда первая трава отжила свой срок и отмерла, то образовалась Земля или почва. Излишки же первого дождя стекли со склонов Утеса в раскинувшийся у его подножия травяной лес и стали рекой Фиолетовой и другими потоками.

Завершая творение, Великий Се населил созданный им мир различными животными, первыми из которых появились зенебоки, табурлыки, горные коты, козерги и косуляки. Со временем духи стихий и прародители животных по воле Великого Се дали начало человеческому роду. Так появились двенадцать сольсуранских племен: народы Огня, Могучего Утеса, Воды, Урагана, Травы, Земли, Реки, а также Зенебока, Табурлыка, Горного Кота, Козерга и Косуляки.

На всякий случай Птица подошла еще к двум женщинам. Одна из них, Легкое Облако из племени Воды, плела рубаху своему неженатому брату, другая старалась для недавно овдовевшего отца, главы одного из родов в племени Зенебока. У Легкого Облака двунадесятый ряд отделял Владыку Дневного Света от его дочерей-лун, а у ее подруги шел восьмым, вторгаясь между прошлым и настоящим рода ее отца. Все согласно иерархии, обозначенной в мифе творения, как количество строк и слоговых групп в песнях. Ах, Олег, Олег как ты был прав и почему тебя нет рядом!

Хотя рисунки на лицевой стороне в обоих случаях были одинаковые, повторявшие как друг друга, так и орнаменты народов Ветра и Огня, узлы изнаночной части образовывали совершенно оригинальный и неповторимый узор…

Ночь плела паутину теней, точно уток на основу, нанизывая ее на ткацкий стан дождя. Владычица ночи, малевавшая все без разбора черным, так что предметы теряли не только краски, но и объем, точно усердная паучиха Арахна наматывала на веретено тень и отрез за отрезом ткала тьму на прозрачном стане дождя.

Женщины одна за другой разбирали детей и отправлялись спать. И только Птица, точно одинокая чайка над разоренным гнездом, сидела в своей каморке над передатчиком, ожидая сама не зная чего. Масло в лампадке закончилось, и она налила еще. Не слишком ли громко трещит чадящий огонек, не разбудить бы Яркую или Легкое Облако, спящих в соседних клетях? Впрочем, там тоже кто-то ворочается и вздыхает: женам в отсутствии мужей плохо спится. Домашний мурлакотам подкарауливал синюю ящерку, пытавшуюся стянуть кусок зенебочьего сыра, забытого в тени.

Примерно через каждый час к Птице поднимались отроки, робко спрашивали о том, есть ли какие-то вести. Сначала явился Обглодыш, очень переживавший из-за того, что его не взяли во дворец, несмотря на клятвенные заверения о том, что он знает там все ходы и выходы. Он сообщил о приближении подмоги со стороны Козергов и Косуляк. Их войско общим число равнялось тысяче с небольшим.

Затем явился юный Шквал, сын Суховея и Яркой. Бедняга жутко ревновал наставника не только к новому ученику Обглодышу, но даже, кажется, и к молодой супруге. Впрочем, нынче ему немалых трудов стоило сдерживать волнение если не слезы, ибо принесенные им новости касались его слишком близко: варрары осадили Земляной Град, и отряды отца и деда, на помощь которых в Гнезде Ветров так рассчитывали, оказались отрезаны от родной твердыни. Птица как могла ободрила отрока.

Она думала о Яркой и о ребенке, которого та ждала. Выполнив поручение, Шквал наверняка направился к ней. В соседней клети происходило какое-то движение, оттуда доносились приглушенные голоса, пару раз кто-то всхлипнул. Птица не посмела туда войти. Сыну с матерью в такой момент лучше побыть вдвоем.

Она сидела возле передатчика и плела рубаху: заделала ворот, обработала проймы, проверила все потайные узлы. Черная нить на небесном веретене сменилась серой, с оттенками зеленоватого, фиолетового, оранжевого и розового, что означало приближающийся рассвет. Владычица ночных теней заканчивала свою работу, дабы уступить место сияющему супругу, бороздящему океан времени на алом зенебоке.

Скоро женщины Гнезда Ветров вновь проснутся, чтобы начать свои каждодневные дела. Птице пришло в голову, что о смысле ритуального рисунка травяной рубахи исследователи обеих экспедиций спрашивали, главным образом, тех, кто их носил, то есть воинов-мужчин, игнорируя вниманием тех, кто эти рубахи создавал. Все знали, что положение женщин в Сольсуране, как и в любом обществе периода военной демократии и раннего феодализма, было в высшей степени зависимое, и что знаниями в области Предания и родового эпоса их никто особо не обременял. И все же именно в Гнезде Ветров жила одна из дочерей Сольсуранского народа, которая была сведуща в Предании лучше иных мужчин…

Из передатчика донеслись кряхтенье и странные хлопки, затем он заговорил почему-то голосом Палия. Птица забыла обо всем и, бросив плетенье, трясущимися пальцами поднесла к губам микрофон.

***

— Эй, люди! Есть тут кто-нибудь? Тьма кромешная, ничего не видно!

— Ребята! Мы еще на этом свете, или уже на том?

— Что это было? Я так ничего и не понял! Как шарахнуло, как закрутило, затем выплюнуло куда-то, куда, не разберу!

— Ты что, никогда нуль-транспортировку не совершал?

— Откуда в Сольсуране нуль-транспортировка?

— Оттуда же, откуда и Молнии Великого Се. Или ты все еще полагаешь, что это фольклор?

Олег открыл глаза. Кажется, получилось. Даже от погони удалось оторваться. Правда его тело и душа этот путь совершили явно порознь, но это неважно, соединились в конце концов, и на том спасибо.

— Арсеньев! Ты здесь? Да отзовешься ты уже или нет?

Олег попытался что-нибудь сказать, но вместо того почувствовал невыносимое жжение в груди и зашелся удушающим, до потери сознания, кашлем.

В Пустыне Гнева, а этот странный ход, который он обнаружил во время раскопок около полугода назад, вел именно туда, за прошедшие десять дней ничего не изменилось. Разве только ночной небосклон совсем раскис от дождя. Неровной решеткой забравшие небо колонны храма поклонников темных богов напоминали стартовую площадку взорвавшейся ракеты. Чуть в стороне стоял вертолет, не более уместный здесь, нежели трамвай на рыцарском турнире.

— Арсеньев! Что все это значит? — недовольно воззрился на него Глеб.

Олег, словно гамлетовским безумием прикрывшись плащом своего нездоровья, предпочел не ответить. Вертолет на месте, а это главное, дальше как-нибудь выберемся.

Итак, Тигр оказался тем оборотнем, о котором предупреждал Синеглаз, и он его упустил. Обидно, но ничего не поделаешь. Флаем воин ночи всегда владел лучше, а тут еще эта не до конца сросшаяся рука. Десять дней слишком маленький срок. Вопрос в том, зачем Тигру понадобился весь этот фарс. Он ведь мог их всех убить еще на станции, не создавая никаких проблем. Инсценировать смерть вестников во время неудавшегося побега? Дескать, князь Ниак и Альянс тут ни при чем. Или у него шла какая-то своя, не имеющая отношения к здешним властителям, игра? В любом случае, вопрос об отключении щита теперь закрыт. Все ясно как день: Тигр привел наемников на станцию, отключил щит, а затем разыграл перед ним и Могучим Утесом трогательную комедию. И все же, это выглядело странно. Тигр — оборотень, то есть князь Ниак?

После всех приключений спасатели и спасенные нуждались в небольшой передышке. Хотя храм темных богов считался в Сольсуране не самым добрым местом, его цокольный этаж отлично сохранился и сейчас давал неплохую защиту от ветра и дождя. Пока Глеб оказывал Виму и Эжену помощь, которой, в общем-то, и не требовалось, ибо пленники, в основном, нуждались в отдыхе и подкреплении сил, Камень снял с Олега доспехи и маску, вытер с лица испарину, положил на разбитую грудь холод. Синдбад принес аптечку и сделал инъекцию. Стало вроде бы немного легче дышать, правда, каждое движение отзывалось болью, и на спину вроде бы привязали наполненную вязким тяжелым коллоидом резиновую подушку. «Ничего. Это пройдет, — утешил себя Олег — А если нет, в любом случае осталось недолго».

Палий нашел в вертолете спиртовку, а Смерч принес короб с припасами, которые и земляне, и сольсуранцы начали активно поглощать. Олег про себя отметил, что, хотя заботливые женщины Гнезда Ветров еды им приготовили не меньше чем на три дня, зенебочий сыр, лепешки и вяленое мясо таяли буквально на глазах. Даже Глеб, со свойственным ему высокомерием частенько иронизировавший по поводу «примитивной пищи» варваров, уплетал за обе щеки.

У Олега сейчас один запах съестного вызывал тошноту.

— Хреново выглядишь! — почти без своего знаменитого акцента сообщил ему Синдбад.

— Царевна нам голову за тебя снимет, — участливо вздохнул Могучий Утес.

— А вы ей не говорите, — одними губами посоветовал Олег.

— А мы и не сказали, — кивнул Палий, отправляя в рот очередной кусок. — Связи все равно нет.

Олег кивнул. Он знал, что в Пустыне Гнева не работали никакие приборы, поскольку место это характеризовалось как геомагнитная аномалия. Дело в том, что в этом районе, то ли в результате применения молний, то ли еще задолго до них образовались фантастические залежи железной руды и других металлов, которыми была так богата земля Сольсурана. Именно с этим явлением биологи связывали разнообразие расцветок местной растительности, а специалисты в области экономики и политики — тот недвусмысленный интерес, который проявлял к этим местам Альянс.

Глеб неуютно заерзал на месте:

— А как же вертолет?

— Взлетит, куда он денется, — успокоил его Палий. — Это старье, к счастью, понимает, что такое ручное управление. Пойдем по СКП.

Олег с Синдбадом усмехнулись, а Глеб сердито сверкнул глазами, похоже он тоже знал, что на сленге разведчиков СКП означает «смотри куда прешь».

— Умно ты придумал с вертолетом, да и с этим ходом потайным тоже ловко получилось, — похвалил Олега Синдбад, когда руководитель проекта отошел к спиртовке погреть руки. — Только почему нам ничего не сказал? Глеб от возмущения едва не родил!

Он заботливо вытер с Олеговых губ очередное кровавое пятно и деловым тоном опять без акцента продолжал:

— Мы решили сначала доставить тебя и ребят в Гнездо Ветров, а затем Палий отправится к варрарам. Он говорит, ситуацию еще можно переломить.

Олег прикрыл глаза. Гнездо Ветров: Птица, мать, забота и покой.

— Войско князя Ниака находится на расстоянии шести часов ходьбы от ущелья Спасенных, — напомнил он товарищам.

— Нам его не остановить! — сдвинул брови подошедший Глеб. — Да мы и не имеем права! Вмешательство в дела аборигенов — это прямое нарушение Соглашений! — добавил он, оседлав любимого конька.

Олегу очень хотелось напомнить твердолобому коллеге, который беспокоился сейчас, прежде всего, о своей драгоценной персоне, что именно его неумелое руководство, сводившееся к беспрекословному выполнению Соглашений, способствовало полному провалу экспедиции и превратило ее членов сначала в бесправных пленников, а теперь в бездомных скитальцев, вынужденных искать милости у сольсуранских вождей. Но его опередил Эжен.

— Вообще-то аборигены первыми вмешались в наши дела! — сердито заметил гидролог, восстанавливая кровообращение в занемевших от длительного пребывания в оковах запястьях и ступнях.

— Но это не повод пытаться выступить против них всемером! — истерично возопил Глеб. — Ибо я в авантюре, которую предлагает Арсеньев, участвовать не собираюсь!

— А куда ты денешься, приятель! — лезвием кривого ножа полируя свой бритый череп, сурово глянул на руководителя проекта Палий. — Отсидеться при штабе на этот раз не удастся! Если падет Гнездо Ветров, а это вполне может случиться, если Суховей не успеет повернуть назад, в Сольсуране заварится такая кровавая каша, из которой вряд ли кому-то удастся выбраться живым. Или ты надеешься, что за выполнение Соглашений Змееносцы выпишут тебе утешительный бонус в виде билета домой? В обмен на скрижаль и царевну?

— На что ты намекаешь?! — вскочив, едва не ударился о низкий потолок Глеб.

— Наемников надо задержать! — решив пресечь бесполезные пререкания, жестко, насколько позволяла разбитая грудь, проговорил Олег. — И здесь для этого самое лучшее место.

Он приподнялся, снова почувствовав прилив сил. Адреналин всегда шел ему на пользу, да и лекарства начинали действовать.

— Ты не можешь сражаться сейчас! — В один голос глянули на брата и товарища Камень и Смерч. — Тебя даже ноги не держат!

— Если дожидаться «потом», будет поздно!

Докучный дождь метал и метал сотни тысяч тонких прозрачных копий, которые то глубоко вонзались в землю, то вдребезги разбивались о скалы. Тяжелые обложные облака, закрывшие от глаз звезды и все три луны, медленно меняли свой цвет, переходя от угрюмого фиолетового к грязновато-серому с проблесками розоватого и оранжевого, что, несомненно, означало рассвет. Переполненная событиями, ночь медленно подходила к концу. Вряд ли наемники выступят раньше, чем окончательно рассветет.

— Но что мы можем предпринять?! — удивленно глянул на настроенных решительно разведчиков Эжен. — Из оружия у нас сейчас топоры, мечи, копья да луки. Даже взрывчатки самой примитивной нет!

— Па-а-ачему нэт? — лукаво сверкнул белыми зубами Синдбад.

Он проворно взбежал по ступенькам и через пару минут вернулся с тяжеленным рюкзаком на плечах. В руке он держал пульт управления взрывным устройством.

— Па-а-а-анимаете, захватил из Земляного Града на всякий случай! — с довольным видом пояснил он. — Думал, если что верта-а-алет вза-арвать.

Олег почувствовал умиление. Он знал, что старый боевой товарищ даже из дома не выходил, не прихватив пару динамитных шашек, мало ли что. Впрочем, изготовить высококачественную взрывчатку Синдбад мог из любых ингредиентов, включая крекеры и кефир.

— Я брал с за-а-пасом, поэтому, думаю, остановить п-эхоту и зэнэбоков впа-а-лнэ можна, — пообещал Синдбад.

Затем воодушевление на его лице сменилось озабоченностью:

— Не знаю только, удастся ли ее з-а-а-а-лажить, чтобы добиться нужного результата. Здешние скалы сплошь б-а-а-зальт, гр-а-а-а-нит и прочая м-а-а-а-а-гматическая п-а-а-рода. А у нас нэ инструмэнта, нэ врэмеэни.

В глазах Глеба появилось торжество: «А я же вам говорил!» Была б его воля, он бы давно уже убрался из этого паршивого места куда-нибудь подальше, туда, где безопасно и теперь готов был уцепиться за любой, самый незначительный предлог. Но Олег знал, как решить возникшую проблему.

Полгода назад, обследуя храм темных богов, помимо портала или телепорта, установленного там в древности вопреки всем закономерностям развития цивилизации и переносящего во Дворец Владык, он обнаружил еще один более старый ход, пробитый в скалах в соответствии с древними инженерными нормами, прочно и на века и заканчивающийся у выхода из ущелья Спасенных. Согласно его гипотезе, именно по нему уцелевшие поклонники темных духов сумели выбраться за пределы Пустыни Гнева в день бомбардировки.

Именно его использовали Птица с Обглодышем, когда скрывались от погони (он был достаточно высок для роста зенебока). По первоначальному плану они должны были пройти этим путем все вместе, чтобы запутать погоню, но Синеглаз (Синеглаз ли?) и бешенные кавуки Ягодника слишком рано их заметили, пришлось отвлекать. Ну что ж, теперь следовало проверить древний ход на прочность еще раз.

Выбирая из двух зол меньшее: ни говорить, ни двигаться как следует он и в самом деле еще не мог, Олег начертил на клочке бумаги схему подземелья. Получилось вполне сносно.

Синдбад после первых замеров и прикидок сказал, что взрывать можно и нужно, а Глеб, обнаружив по схеме еще один коридор, выходящий далеко в горы и, стало быть, вполне пригодный для отступления (говоря другими словами, бегства), почти успокоился и перестал скулить. Спокойствие, впрочем, длилось недолго, ибо руководитель проекта сообразил, что «дикарь Арсеньев» в который раз обошел его на научном поприще, и снова позеленел, на этот раз от зависти. Нашел, называется, время.

Олег старался не обращать на него внимания: к Глебу он уже давно привык. Пока Синдбад вместе с потомком горняков Могучим Утесом простукивали стены подземелья и делали замеры наверху, а Эжен с Вимом производили необходимые расчеты (Глеб во всем этом участия не принимал), Палий со Смерчем вызвались слетать на разведку. Маленький Ураган заявил, что хочет еще раз взглянуть на родной край с небесной вышины.

Олег про себя усмехнулся. Он догадывался, что истиной причиной, побуждавшей его брата держаться поближе к Палию, были татуировки обитателей гнилых болот, на которые с явным неодобрением косился и Могучий Утес. Полжизни проведшие в постоянных стычках с варрарами, воины привыкли им не доверять, и никакие заверения вестников относительно надзвездного происхождения Палия не могли их убедить, что этнограф действительно друг.

«Не вышло бы между ними какого недоразумения», — с тревогой подумал Олег. Однако его опасения оказались напрасны. Варрарский шаман и воин травяного леса неплохо сработались.

Разведчики вернулись меньше, чем через час, и одного взгляда на них хватило, чтобы понять: вести они принесли недобрые.

— Все гораздо хуже, нежели мы предполагали, — едва открыв дверцу кабины, доложил Палий.

— Их больше двух тысяч? — осведомился Эжен.

— Нет, но советники Альянса, которые, похоже, здесь всем заправляют, решили устроить еще одну провокацию!

— Что ты имеешь в виду? — сдвинул и без того сросшиеся смоляные брови Синдбад.

— В операции участвует бронетехника.

— Вы в этом уверены? — Глаза Глеба округлились от ужаса, он зашелся кашлем, точно его тоже шарахнули об стену.

— Мы видели машины надзвездных краев собственными глазами, — бесстрастно отозвался Смерч.

Руководитель проекта, окончательно утративший контроль над ситуацией, обхватил голову руками и застонал.

— Это же незаконно! Это противоречит Соглашениям! Это невозможно, в конце концов! Как их перебросили на планету? Мы не засекали ни одного корабля. Если, конечно, Анжела, как я подозревал, не повинна в преступном сговоре…

— Мы кажется сошлись н-а том, что защитное поле а-атключил Тигр! — напомнил ему Синдбад.

Олег посмотрел на него с благодарностью, но затем подумал, что кое в чем руководитель проекта прав: после заключения Соглашений высадок на планету не производилось. Но кто сказал, что вооружение, да и советников не могли доставить еще до того, в тот же период безвременья, когда сюда попал и он сам. Но тогда каким образом их все это время скрывали и почему решили использовать только сейчас? Не хотели рисковать, пока не накопят достаточно сил? В любом случае, ситуация на планете менялась каждый день, и менялась к худшему.

— Какова численность группировки? — казенным языком, наиболее уместным в сложившейся ситуации, поинтересовался он.

— Около роты, — также сухо отозвался Палий. — Мы со Смерчем видели дюжину машин. Но это не главное. — Палий помолчал, собираясь с духом. — Понимаете, это наши танки! Моделей «Змей Горыныч» и «Ганг», которые применялись во время последней войны.

— На Ва-а-анкувере в распоряжении Альянса а-казался целый полк! — сплюнув на землю, скривил рот Синдбад!

— Но зачем это Змееносцам? Чего они добиваются? — не понял далекий от политики Эжен.

— Это и й-эжу п-анятно! — фыркнул Синдбад. — Разрушить с помощью магнитных и лучевых пушек Гнездо Ветров, утопить в крови Сольсуран, а потом обвинить нас в нарушении Соглашений!

— Тогда мы тем более не имеем права ничего предпринимать! — попытался перехватить инициативу Глеб. — Мы должны все зафиксировать, собрать доказательства и подать жалобу в Межгалактический Совет.

— Именно так мы и поступим! — ко всеобщему недоумению, неожиданно согласился с руководителем проекта Палий. — Мы со Смерчем уже сделали несколько десятков снимков. В том числе сфотографировали советников, позирующих в компании наемников у машин. Только танки после фотосессии все-таки придется взорвать! — добавил он под возгласы одобрения.

— И чем скорей, тем лучше! — выражая мнение разведчиков и обоих сольсуранцев, подытожил Олег.

Поддержка друзей возвращала ему силы лучше всех самых современных и действенных лекарств. На суровых, запыленных лицах читались понимание и решимость. Как боролись с бронетехникой на Ванкувере, правда не с родными спасителями Горынычами, а с Драконами Альянса, все, кроме сольсуранцев и Глеба, знали из личного опыта. А неоправданное решение командования об отступлении, приведшее к постыдному поражению, подхлестывало желание хоть в чем-то взять реванш.

— Двэ гр-анат` в зубы и п-ад т-анк! — в сумрачном восторге всплеснул руками Синдбад. — Вах! А-а-щущение н-эзабываемое!

— А еще лучше взять машину под свое управление, и самому пострелять маленько, — мечтательно простонал Палий, которому все меньше и меньше хотелось куда-либо лететь.

— И сделать это можно только в Пустыне Гнева, — ровным и невозмутимым голосом андроида сообщил Вим, напомнив друзьям про геомагнитную аномалию, — когда им придется перейти на ручное управление, и отключить энергетический щит.

— Чистой воды самоубийство! — довольно усмехнулся Эжен.

Вместе с Синдбадом они стали распределять взрывчатку так, чтобы хватило на пятерых, включая Глеба, с безучастным видом примостившегося на обломке колонны.

— Или Могучего Утеса и Смерча мы тоже задействуем? — вопросительно глянул на товарищей геофизик.

Олег покачал головой:

— В обращении с Горынычами, также, как и с Драконами, нужны точность и сноровка, которые за один день, увы, не получить!

— Обижаешь, братишка! — нахмурил вздернутый нос младший сын Бурана. — Видел я это чудище вблизи. По мне, так не страшнее табурлыка будет. Да и укокошить его не сложно. Подобрался сзади, кинул эту штуковину, — он указал на взрывчатку, — внутрь, и все в порядке. Главное, время убраться!

— Э! Погодите, — всполошился Палий, глядя на работу взрывотехников. — А моя доля где?

— А ты разве не л-этишь к св-а-аим в-а-араррам? — удивленно поднял взлохмаченную бровь Синдбад.

— Еще как летит! — строго глянул на товарища Олег. — Не глупи, взводный, — продолжал он, глядя на Палия почти умоляюще. — Там ты нужнее. Простые воины верят тебе.

— Простые воины, — фыркнул этнограф. — А верхушка? Сколько раз я докладывал, что наши (он с несколько смущенным видом покосился в сторону Смерча и Могучего Утеса) племенные вожди давным-давно кормятся из рук князя Ниака и даже подавал рапорт о выделении средств, чтобы их перекупить! — Он сурово глянул на Глеба, так, что тот заерзал на месте. — Но его почему-то не соблаговолили удовлетворить.

Руководитель проекта гневно заломил острые брови, полагая, что лучший способ защиты — это нападение:

— Мы не можем покупать всех варварских вельмож! — истерически завопил он. — У нас и так трижды урезали финансирование!

— Ну и замечательно! — развел руками Палий. — На этом основании будьте готовы к хаосу и бессмысленной резне! Уж варрары-то точно клали большой жирный жезл на все Соглашения!

— Поэтому тебе следует отправиться к своим соплеменникам, — заключил Олег. — И чем скорее, тем лучше!

— Нашему братишке Суховею не забудь привет передать! — дружески пихнул варрарского шамана в бок неугомонный Смерч.

— Они с отцом все-таки решили остаться в крепости великого Дола? — стараясь говорить спокойно, поинтересовался Олег.

— Мы надеемся, они сумели добраться туда, — помрачнев, глянул на него Смерч. — Варрары перекрыли дорогу к Гнезду Ветров.

— Зато на помощь твоим сородичам вот-вот подойдут Козерги и Косуляки, — поспешил успокоить Олега Палий.

— Слабое утешение в сложившейся ситуации, — проворчал Синдбад.

— Если мы задержим наемников до вечера, — подсчитал Смерч, — Гнездо Ветров с помощью Козергов и Косуляк удастся отстоять.

— При условии, что нам удастся уничтожить здесь большую часть техники и живой силы! — напомнил Эжен, снимая с вертолета пулемет и выгружая оружие (разведчики все-таки втихаря разжились в Неспехе парочкой бластеров, тремя АКМ и ящиком боеприпаса).

— А там и Анжела с кораблем подоспеет, — флегматично добавил помогавший ему Вим.

— Но до вечера надо еще продержаться, — вздохнул Камень.

***

Птица застала Мать Ураганов в одном из амбаров. В этот предутренний час супруга великого вождя бодрствовала: как и Птица, в эту ночь она не ложилась. Вместе с одним из братьев мужа, выполнявшим в родовой твердыне обязанности подскарбия, она наново проверяла запасы зерна, прикидывая, хватит ли на случай длительной осады, а также подсчитывая, сколько человек Гнездо Ветров еще сможет безболезненно принять.

Из разоренных селений народа Земли в соседнюю твердыню каждый день стекались все новые беженцы, их число особенно возросло после того, как варрары осадили Земляной Град. Мать Ураганов всех принимала. После ухода мужа и сыновей она по традиции взяла на себя их обязанности. Несколько раз за ночь она поднималась на стены и проверяла посты, а накануне вечером, узнав от Птицы о новой угрозе, лично собирала гонцов и принимала посланцев, принесших ответы. Гнездо Ветров в отсутствии его лучших воинов оставалось в надежных руках.

Завидев царевну, эта мужественная и волевая женщина встрепенулась, точно самка Роу-Су перед броском.

— Есть новости?

— У них получилось вывести пленников! — Птица решила начать с хорошего.

— Я в этом не сомневалась, — величественно кивнула Мать Ураганов. — Все целы? Где они сейчас?

— В Пустыне Гнева.

Мать Ураганов не без удивления повела соболиной, с небольшой проседью, бровью.

— Что они там забыли?

Птица почувствовала, что ее язык намертво прилип к гортани, как тогда в детстве к железной перекладине, когда она в ясный морозный день решила попробовать ее на вкус. Как она могла сказать матери, что задумали ее сыновья? Впрочем, супруга великого вождя, всю свою жизнь прожившая среди воинов, и так все поняла.

Сначала ее лицо сделалось очень старым и безмерно усталым, словно все бессонные ночи последнего времени, а также те, которые выпали на ее долю, пока она вырастила всех сыновей, оставили на нем свой след. Она в равной степени любила каждого из своих мальчиков, однако задиристый Смерч и пришелец из надзвездного края, одинокий странник Ветерок пользовались ее особым расположением.

— Надеюсь, они знают, что делают. Да хранит их Великий Се.

Птица понимала, что надо бы еще предупредить гарнизон Гнезда Ветров о советниках Альянса и танках, но решила сделать это позже, если из Пустыни Гнева не придет больше никаких известий. При мысли об одной возможности подобного исхода ее сердце снова сжалось в комок, и вокруг солнечного сплетения разлился холод, словно туда впрыснули жидкий кислород. Сейчас как никогда остро она ощущала, что во всем происходящем вокруг есть немалая доля и ее вины. Олег был прав. Не стоило им сюда прилетать.

Олег! Что с ним? Хотя Палий сказал, что у него все нормально, в это верилось с трудом, ибо в этом случае в Неспеху он отправился бы сам. На разведчиков всегда смотрели как на безумцев. Задержать всемером двухтысячное войско, усиленное звездным спецназом! Впрочем, зная способности Олега и его товарищей, она предполагала, что они обязательно что-нибудь придумают и поставленную задачу выполнят. Вопрос только, какой ценой…

Мать Ураганов, чувствуя необходимость заполнить повисшее тягостное молчание (расспрашивать еще о чем-либо она не могла), меж тем обратила свое внимание на травяную рубаху, которую Птица все еще сжимала в руках. Она долго рассматривала плетение на свету, в какой-то момент в глазах ее появился вполне уместный при таком напряжении влажный блеск. Не найдя никаких изъянов, Мать Ураганов вернула работу своей родовитой невестке:

— Теперь я вижу, как крепко ты любишь моего сына, — она уже вполне овладела собой и могла говорить почти спокойно. — Еще одно доказательство вашей любви появится на свет в положенный срок.

Птице стоило неимоверных усилий, чтобы не разрыдаться. «Дождешься лишь плода, который ты носишь под сердцем». Увы, в пророчестве ничего не говорилось о том, увидит ли этот день Олег.

Мать Ураганов ласково потрепала ее по щеке:

— Яркая рассказала мне, что ты интересовалась узором травяных рубах других родов. Тебе что-то непонятно?

Птица проглотила слезы и, как могла, сформулировала свой вопрос.

Мать Ураганов ответила не сразу. Она надолго задумалась, глядя куда-то вдаль, словно желала пронзить взглядом толщу времени, затем медленно, явно с большим трудом припоминая, проговорила:

— О чем рассказывает двунадесятый ряд племени Ветра, мне поведала мать моего великого супруга в то время, когда я юной невестой только готовилась войти в этот славный род и училась создавать ритуальный узор. На мой взгляд, здесь нет никакого смысла, но это касалось Предания, и потому я запомнила.

Она сделала паузу, выразительно глядя на собеседницу, а затем величественно изрекла:

— «Путь между двух змей горный кот объясняет».

Птица почувствовала, что ее слезы высохли, а сердце, вновь обретя свой нормальный размер, неожиданно покинуло грудную клетку и переместилось в гортань.

Неужели лапе-растяпе Вадику, неприкаянно бродившему сейчас по Гнезду Ветров, Вадику, которого мало кто воспринимал всерьез, удалось все-таки отыскать Золотую Ветвь? Причем в буквальном, а не метафорическом смысле. «Амрита, она же живая вода, она же Золотая ветвь!» Она, сама того не подозревая, вот уже целую неделю держала в руках средство, способное спасти Олега и его друзей. Вернее, его одну двенадцатую часть. Хвала Матери Ураганов, и ее предшественнице.

Потаенная часть Предания! По странной иронии судьбы ее передали всем сольсуранским народам по небольшой частице каждому племени в те далекие времена, когда во главе рода стоял не Великий Вождь, а Мать Матерей, когда еще не существовало обычая отдавать девушек в другой род, а наоборот, достигший брачного возраста юноша приходил в род жены. В те времена это представлялось целесообразным, ибо племена еще не вели масштабных войн, а царь Арс только явился из надзвездных краев, чтобы положить начало государственности.

Не доверяя своей памяти, женщины травяных лесов нашли, как им казалось, безотказный способ сберечь потаенную часть, тем более, что у них уже имелся опыт хранения мифа творения, племенного и родового эпоса. Обучая своих дочерей и внучек плести травяные рубахи, вместе со сложным и кропотливым искусством обрабатывать и связывать волокна, они из поколения в поколение передавали то, что следовало помнить и передать потомкам.

Что же произошло потом? Храмовые свитки подробно повествуют об этом. Примерно через столетие после смерти царя Арса произошло новое восстание поклонников тьмы, племенной союз распался, и народы травяного леса погрязли в усобицах. Смута продолжалась около ста лет. Именно в этот период эпоха матриархата канула в Лету, для записи важных событий стали использоваться храмовые знаки и тем самым функция аккумуляции и передачи коллективной памяти перешла к вождям и жрецам.

Двенадцать разрозненных фраз, а к тому времени, поскольку племена общались друг с другом чаще на поле боя, собрать всю потаенную часть не представлялось возможным, оказались тем бесполезным грузом, который, хоть и бросить жалко, но уж больно тяжело нести. И только кое-где самые мудрые и достойные женщины продолжали, выводя сложный ритуальный узор, по старинке, по традиции повторять то, что для других, да и для них самих уже утратило смысл. Да песни, как хранимые с незапамятных времен, так и новые, напоминали о том, как великий Се сотворил этот мир.

Благодаря цепкой памяти Матери Ураганов, она теперь могла, собрав рубахи всех родов, расшифровать Потаенную часть. Впрочем, тайна, на миг приподнявшая свое плотное покрывало, спешила его вновь натянуть. Травяную рубаху рода Могучего Утеса она теперь увидит лишь когда вернутся Камень, ребята и Олег, если они, конечно, вернутся. Великий Се! Господи! Спаси их и сохрани!

Поблагодарив Мать Ураганов, Птица собиралась уходить, однако проницательная супруга великого вождя с улыбкой поманила ее за собой.

— Я вижу для тебя важно не только услышать про двунадесятый ряд, но и увидеть все собственными глазами, — улыбнулась она. — Я велю женщинам принести травяные рубахи разных народов. Если я не ошибаюсь, в Гнезде Ветров можно отыскать узоры каждого из племен травяного леса.

— А как же Могучий Утес? — напомнила ей Птица.

Мать Ураганов кивнула головой.

— Увы, около тридцати лет назад земли Могучего Утеса посетило страшное моровое поветрие, а опустошительный набег варраров незадолго до битвы при Фиолетовой довершил дело. Однако тебе незачем ждать возвращения последнего в роду, ибо я храню у себя рубаху моего деда, великого вождя Перевала.

========== Поклонники темных духов ==========

Хотя травяная рубаха пролежала в укладке без малого полвека, она выглядела так, словно ее создали только вчера. Что ни говори, а женщины травяного леса не только умели плести рубахи, но и знали толк в их хранении.

Птицу, впрочем, интересовал один лишь двунадесятый ряд, вернее узор, находящийся на внутренней стороне. Вполне логично: потаенная часть должна обретаться в укромном месте поближе к телу и душе.

В клеть, куда она поднялась с драгоценной реликвией Матери Ураганов, одна за другой входили женщины, приносили травяные рубахи разных родов. Четверти часа не прошло, как в распоряжении Птицы был уже полный комплект. Старые и молодые обитательницы Гнезда Ветров смотрели на нее с ожиданием и надеждой. Хотя Птица не обмолвилась ни с кем ни словом, в твердыне каждому уже было известно, что царевна Сольсурана близка к разгадке тайны молний Великого Се.

Что ж, их надежды имели под собой почву. Магический артефакт, от которого зависят судьбы мира. Идея не новая и, главное, навязшая в зубах. Пусть так. Но о чем бы в результате ни рассказывала Потаенная часть Предания: о молниях ли Великого Се, о легендарной Амрите или о чем-то вообще не имеющем к этим обоим предметам касательства, эта информация давала шанс очень неплохо поторговаться с Альянсом и, может быть, убедить его руководство оставить наконец в покое бедный Сольсуран.

Небо сочилось дождем, точно истекающей сывороткой кусок зенебочьего сыра. Огромный и рыхлый, как и все невызревшие сыры, он изливал свои слезные жалобы гигантской коричневой лепешке, сдобренной зарослями травы, приправленной солью людского пота, крови и слез. Маленький кусочек сыра и лепешка сиротливо засыхали в углу клети рядом с потухшей лампадкой и передатчиком.

В Гнезде Ветров в эти дни варилось много сыра. Крепость готовилась к осаде. Пастухи раньше срока перегоняли зенебоков в горы на летние пастбища. Жители окрестных сел, укрывшиеся в твердыне, и некоторые беженцы, не совсем застигнутые врасплох, приводили с собой стада. Молоко целыми днями кипело в огромных котлах, напоминая воронку Мальстрема или долину гейзеров. И Мать Ураганов прохаживалась между котлов, подобная вещей сивилле. Когда подойдут враги, она с тем же спокойствием станет следить за котлами, в которых будут бурлить кипящее масло и смола. Правда, если по стенам ударят из лучевых и магнитных пушек, кипящая смола, как и многомесячные запасы провианта, вряд ли потребуются.

Впрочем, Птица знала, Олег и его товарищи этого не допустят. Со своей стороны, она также делала все возможное, чтобы эту катастрофу предотвратить.

«Путь между двух змей горный кот объясняет». Птица чувствовала себя Шампольоном, разгадывающим тайну Розетского камня… Нет, скорее Арахной, забытой в паутине дождя, или Пенелопой, весь день трудящейся над станом, чтобы ночью все распустить. А ведь хотелось бы Ариадной со спасительной путеводной нитью или Элизой, с помощью жгучей крапивы, любви и упорства разрушившей злое наважденье. Но пока — увы.

Первое, что бросалось в глаза, — кардинальное отличие узора двунадесятого ряда как от храмовых знаков, так и от тех, которые были начертаны на стенах Гарайи и запечатлены на скрижали. Собственно говоря, храмовые знаки представляли собой лишь более позднюю, упрощенную версию общей для большинства народов планеты древней письменности, представленной также в Граде двенадцати Пещер и на скрижали Великого Се, и состоящей из идеографических знаков, фонетических знаков и детерминативов. Вот только письмена Гарайи и знаки скрижали, расшифрованные в опоре на любой из местных языков и наречий, представляли собой полнейшую чушь.

Знаками примитивной идеографии являлись и ритуальные рисунки травяных рубах. Однако узлы двунадесятого ряда представляли собой совершенно иной, не виданный доселе способ кодирования информации. Прав был Олег, высказавший предположение о том, что не в храмовых знаках стоит искать.

Склонившись над ворохом травяных рубах, она выкладывала ряды по порядку один за одним, тщась найти ключ. Бледный рассвет вливал в узкие оконца снятое обезжиренное молоко своих лучей, не столько разгоняя тьму, сколько размазывая ее по углам, точно нерадивая хозяйка, лениво елозящая по полу грязной тряпкой.

Двенадцать рядов — двенадцать строк, состоящих из узлов. В каждом узле — двенадцать нитей разного цвета — двенадцать возможных расцветок травы. «Путь между двух змей горный кот объясняет». Ничего он не объясняет! Сплошная путаница: додекафонная серия в применении к узелковому письму!

Додекафонная ли? Если сесть поближе к свету или, вскарабкавшись, втиснуться в высоченный и безбожно узкий подоконник, становится видно, что цвета нитей в одном узле могут повторяться, а это дает на выходе бесчисленное количество комбинаций. Час от часу не легче. Так можно и до второго пришествия Великого Се прокопаться.

Впрочем, нет, если приглядеться внимательней, то видно, что узлы образуют группы. И в каждом ряду таких групп двенадцать. Двенадцать слогов стихотворной строки в полном соответствии с теорией Олега! Дальше — проще. Найти повторяющиеся односложные слова, фонетические группы и детерминативы, выявить и классифицировать схожие значки… Поскольку четыре слога в строке равнялись односложным словам, Птица их отметила особо. Знак «путь», встреченный ею на травяной рубахе рода Могучего Утеса, указал ей, что она движется в правильном направлении.

Дождь наконец прекратился. Душа Владыки дневного света явно не лежала ни к ткачеству, ни к плетению тенет. Он начал ломать небесный ткацкий стан, поддевая его раму рогами своего алого зенебока. Полевки и другие мелкие грызуны, временами спасающиеся в теплом зенебочьем мехе от холода, прогрызли дыры в небесном сыре, и сквозь них проглянуло небо.

Время близилось к полудню. Ежедневная сутолока большой крепости, усиленная небывалым числом вновь и вновь прибывающих — люди Земли и Урагана знали об угрозе, нависшей над Гнездом Ветров, но им больше некуда было идти — достигла своего апогея. Всех, а приходили в основном женщины с детьми и беспомощные старики, следовало принять, обогреть, накормить. Подобрать вооружение для тех мужчин, которые еще могли и желали сражаться. Еду готовили прямо во дворе в огромных котлах по соседству с кузней. Чуть поодаль резали скот и солили мясо. Женщины, занятые обустройством на новом месте, туда-сюда сновали с ведрами, чанами, охапками травы, узлами с зенебочьей шерстью и различным тряпьем.

— Госпожа! Великая Мать Ураганов просит засвидетельствовать тебе свое почтение и желает узнать, нет ли каких новостей.

Произнеся эту длинную и витиеватую фразу, бедняга Шквал облегченно выдохнул. Судя по его виду, он всю дорогу нес ее, точно наполненный до краев кувшин, и бесконечно повторял, дабы не забыть.

Задача Обглодыша, которого Мать Ураганов прислала к царевне вместе с внуком, была немного проще: он просто принес крынку зенебочьего молока и поднос с различной снедью. Неужели уже полдень? Время обеда. Святость трапезы у родового очага в Гнезде Ветров чтили нерушимо, и много веков назад отведенное для нее время никто не имел права нарушить и изменить. Исключения делались разве что для воинов, вернувшихся из похода, и тяжко больных. Во всех иных случаях пропустивший оставался голодным до вечера или даже до утра следующего дня.

То, что Мать Ураганов прислала отроков, являлось знаком почета и свидетельствовало о том, что жена великого вождя понимает важность свершаемого царевной дела и старается проявить заботу о ней. Птица со вздохом отломила кусок лепешки и обмакнула ее в мед. С едой у нее всегда отношения складывались не самым лучшим образом, особенно сегодня. Полуденный звон колокола возвещал ей о том, что войско князя Ниака уже вступило в пределы Пустыни Гнева. Время пошло. Впрочем, Мать Ураганов никаких доводов не принимала: женщина, носящая под сердцем дитя, должна есть за двоих.

Пока Птица уговаривала себя проглотить с молоком еще хотя бы кусочек лепешки, оба отрока с одинаковым любопытством смотрели на позаимствованный у Вадика голографический монитор, на котором отображался процесс расшифровки. Физиономия Шквала напоминала мордочку подросшего котенка, следящего за солнечным зайчиком. Конечно, наставник показывал ему похожую штуковину (старенький Олегов компьютер, тоже участвовавший поначалу в обработке данных, бесконечно зависал и в конце концов просто разрядился и выключился), но тогда значки и картинки бегали под прозрачным стеклом. А тут узелки и закорючки висели прямо в воздухе. Потрясенный сын Суховея, ну точно, как тот котик, протянул руку, и она прошла сквозь экран.

Обглодыш с видом превосходства улыбнулся: теперь местные мальчишки перестанут смеяться и, наконец, поверят, что рассказы о чудесах Града Вестников — чистейшая правда. Впрочем, его, любителя и знатока Предания, сейчас больше интересовали сами значки.

Хотя Птица расшифровала уже половину узлов, в постижении смысла Предания она продвинулась не очень далеко. Пускай детерминативы и позиции заняли нужные места, однако толку от этого выходило чуть, программа подбора фонем буксовала, а компьютер намекал ей на недостаток исходных данных. Наиболее голым смотрелся первый ряд: один слог в начале, один на десятом месте выглядели точно насмешка.

— Госпожа! Позволь слово молвить! — Обглодыш сделал шаг вперед и церемонно, демонстрируя товарищу столичный лоск, поклонился царевне.

— Когда я жил во дворце владык, я запомнил одно присловье или поговорку, которую частенько повторяла одна из старых служанок, жена садовника, происходившего из племени Огня.

Шквал ревниво повел носом. Теперь он сделался чем-то похож на Глеба. Что какая-то там служанка, а тем более этот босяк, одетый в его обноски, может знать такого, чего не ведала его мать, дочь великого вождя? Обглодыш, не обращая на него внимания, продолжал:

— Когда она плела, или чинила для мужа травяную рубаху, она все время приговаривала нараспев: «Услышишь лишь голос священной скрижали, услышишь лишь голос священной скрижали…» и так без конца. Я запомнил, и мне это очень пригодилось, когда я нес скрижаль через травяной лес.

Птица отстегнула от плаща одну из застежек и протянула ее Обглодышу в знак признания его заслуг. А чтобы Шквал не очень обижался, она велела ему передать своей великой бабушке ее благодарность за заботу и ласку, а также заверение в том, что, едва появятся какие-то новости, она обязательно даст знать.

Итак, в ее распоряжении теперь имелась еще одна фраза и десять новых фонем. Первый и одиннадцатый слог сходились, и это указывало на то, что она на правильном пути. И как это раньше никто не додумался, где следует искать. А ведь о травяных рубахах было написано не менее двадцати статей. Насколько было бы легче, если вместо слогов жительницы травяных лесов использовали буквенный алфавит или оставили подсказки в виде рисунков. Впрочем, узлы двунадесятого ряда следовало уметь читать лишь тем, кто знал, что записано.

Интересно, встречается такая система где-нибудь еще? Скорее всего, да. Слишком уж изощренная.

Знаки медленно, как бы нехотя, из последних сил пытаясь сохранить тайну, занимали свои места. Строки открывали свой смысл, каждое отвоеванное слово давало возможность для расшифровки еще нескольких слов. Со двора доносились разговоры, окрики, рев зенебоков, плач младенцев, визгливые пререкания женщин, дурашливые вопли мальчишек и другие звуки. Птица не слышала их, словно непроницаемой ватой опутанная паутиной знаков. И только когда ее взор скользил по стенам, украшенным боевыми трофеями Ветерка, или останавливался на травяной рубахе рода Урагана, она, словно скинув спасительную дремоту, замирала от страха и, готовая разбить упрямо молчавший передатчик, неслась на стремительных крыльях мысли в Пустыню Гнева.

***

Дождь неспешно плел свои сети, расставлял ловушки, улавливая в свои прозрачные силки остатки темноты. Темнота не сдавалась. Она ускользала из силков, забиралась в расщелины, зарывалась в серые сумрачные облака, делая их похожими на неопрятные весенние сугробы. Дневной свет пробивался словно сквозь дым чадящей лампы, заправленной пережженным прогорклым жиром. Бледный призрачный мох пеплом от пожарища сползал по скалам. Колонны храма Темных Богов, точно злобные старухи на развилке трех дорог, кликали беду.

Притаившись за выступом одной из скал, стараясь слиться с серой породой, Камень недреманно обозревал открытое голое пространство Пустыни Гнева, ожидая приближения незваных гостей. На противоположном склоне нес караул неугомонный Смерч. Остальные уже заняли свои места возле отдушин и отнорков подземного коридора.

Итак, их осталось шестеро. Вскоре после возвращения разведчиков винтокрылая колесница посланцев Великого Се вновь поднялась в воздух и, нарезая облака ломтями, точно зенебочий сыр, умчалась в сторону Земляного Града, унося варрарского колдуна. Предводитель вестников, Глеб, отправился вместе с ним. Невелика потеря. Хотя он перед отлетом клятвенно обещал вернуться, в это верилось с трудом. Кишка тонка. А ведь этот человек, говорят, прежде служил в свите командующего надзвездными войсками. Тогда понятно, почему в той войне вестники уступили поклонникам темных богов.

Впрочем, не ему, Камню, простому обитателю травяных лесов, судить о делах надзвездного мира. На все воля Великого Се. Тем более, что остальные посланцы, включая варрарского колдуна, которые тоже участвовали в битвах надзвездных воинств, и в дворцовом подземелье, и сейчас демонстрировали свои лучшие качества и как бойцы, и как товарищи. И это даже если не брать в расчет Ветерка.

Мысль о молодом Урагане принесла Камню тревогу: как он, хватит ли ему сил выполнить то, что они задумали. Хотя лекарства надзвездного края на какое-то время вернули раненому воину силы и бодрость духа, их действие имело свой срок. Кроме того, как пояснил Синдбад, эти снадобья, применяемые лишь в специальных отрядах надзвездных воинов и то в случае крайней нужды, давая временное исцеление, уже на следующий день забирали здоровья и сил втрое больше. А у Ветерка и так всего этого совсем немного оставалось. С другой стороны, шансы пережить этот день у них у всех были очень невелики.

Ближе к полудню дождь свернул свои сети: небо и так достаточно прояснилось. Владыка Дневного света растопил сугробы облаков, на небе появились проталины, сквозь которые проглядывал украшенный привозной синтрамундской лазурью высокий купол небес. Сквозь одну из таких проталин из облаков вынырнул ведомый Глебом вертолет. По всей вероятности, предводитель вестников решил, что подземелья храма Темных богов — место более безопасное, нежели осажденный Земляной град.

Впрочем, Ветерок и вестники встретили его более чем доброжелательно. Скорее всего, они просто радовались возвращению вертолета, которому в их плане отводилась важная роль. Могучий Утес глазом не успел моргнуть, а машина уже полулежала на боку поперек ущелья, почти перегородив проход, причем ее механизмы напоминали внутренности зенебока, вываливающиеся из распоротого брюха. Другое дело, что умельцы Эжен и Вим ухитрились сделать так, что она в любой момент могла взлететь.

Они едва закончили работу, когда воздух на горизонте заколебался, выдавая происходящее там движение. Это означало только одно: войско князя Ниака приблизилось на расстояние видимости.

Смерч со скоростью духа воздушной стихии, давшего ему свое имя, спустился вниз, а Ветерок наоборот появился на поверхности, поправляя маску и доспехи, чтобы занять свое место возле вертолета. Когда Молодой Ураган вызвался еще раз сыграть роль княжича, его все пытались отговорить. Каждый из них готовился к смерти, но план воина Ветра выглядел чистым безумием. Даже если не говорить о том, что поклонники темных духов, также, как и вестники имевшие чудодейственные устройства, позволявшие мгновенно передавать важные новости на любые расстояния, могли уже знать, что под личиной княжича во дворец приходил вовсе не Синеглаз.

— Если нам удастся захватить хотя бы один танк, — пояснил свое решение Ветерок, — Сольсуран получит шанс.

— А тебе хватит сил? — с сомнением глянул на него Синдбад.

— Должно хватить, — уверенно кивнул Ураган. — Маску и костюм все равно подгоняли под меня. Чем сомневаться, лучше вколи мне еще дозу обезболивающего.

Разведчик сердито засопел, вытаскивая шприц со снадобьем, но спорить не посмел.

Воинство князя Ниака подтягивалось медленно: солдаты над и подзвездных краев явно еще не успели переварить плотный завтрак. По всей видимости, эту ночь, как и предполагали разведчики, они провели в Неспехе и не отказывали себе ни в чем. Друг Искра, как ты там? Где тебя застала лихая напасть? Смерч сказал, что кузница и дом вот уже неделю стоят заколоченные и что честный мастер, отправив Тростинку с младшими детьми погостить к родне в род Травы, вместе со старшим Угольком погрузил на зенебоков все имевшееся в мастерской оружие и направился в Огненный Град. Пошли ему Великий Се доброго пути, ибо встречи с наемниками и, тем более, зловещими змееносцами с их чудовищными орудиями смерти Камень не пожелал бы никому.

Он видел в жизни всякое, участвовал во многих битвах, встречался с божественными посланцами Великого Се, но вид бронированных механических орудий надзвездных краев вселил в его сердце страх. Дабы это недостойное воина чувство побороть, Камень еще раз повторил про себя, когда и что ему следует делать, а затем, для пущей храбрости, глянул на наемников. Ничего, этих мы уже сотню раз бивали и еще раз разобьем, а что до всяких там «танков» или «Горынычей», как любовно называл этот рукотворный ужас Ветерок, ими тоже сейчас управляют люди, а людей, особенно тех, которые сражаются не за Правду, а за Ложь, можно и нужно побеждать!

Ну вот, кажется, началось. Разведчики и впередсмотрящие увидели вертолет. Сначала, послышалось чье-то недовольное громовое:

— Подавиться мне собственными потрохами! Это еще что за дура железная там поперек ущелья валяется?!

— Разуй глаза, невежа, это же машина надзвездных краев, на которой летал наш княжич!

— Похоже спешил к нам на подмогу или что-то важное хотел сообщить, да злобные духи этого места или беззаконные Ураганы ловушку подстроили! Будут теперь нам всем собственные потроха на обед!

— Братцы, да он, кажется, жив! Шевелится!

— Осторожнее, ты, дубина, нужно перенести его в безопасное место.

Движение войска затормозилось, потом и вовсе прекратилось. Пешие и верховые расступились, давая возможность перенести пострадавшего «княжича» на борт одного из «Горынычей», остановившихся как раз над отдушинами и отнорками подземелья, прикрытыми травой и серебристым мхом. Увы, для того, чтобы изображать слабость и недомогание, естественные для терпящего бедствие, каким надлежало выглядеть Синеглазу, молодому Урагану притворяться не приходилось. Впрочем, Ветерок, вживаясь в роль, помимо стонов и жалоб, не забывал поругивать нерасторопных солдат, которые никак не могли сдвинуть с места преграждавший им путь вертолет.

Ну что же, пока все идет по плану, и теперь, как сказал Синдбад, пора переходить к части Б-э. Камень мысленно обратился к заступничеству Великого Се и снял предохранитель. Сотники и дюжинные наемного воинства еще не закончили подкрепленные отборной бранью на языках обоих миров препирательства, стоит ли в работе по расчистке дороги задействовать бронетехнику или следует ограничиться только тягловой людской и зенебочьей силой, когда их накрыла стальная волна.

Хотя старый воин царя Афру первый раз в жизни держал в руках оружие надзвездных краев, обращаться с ним оказалось едва не легче, нежели с дедовским костяным луком или пращой. Как и в старые времена, ратный труд он сопровождал боевой песней племени Могучего Утеса и чувствовал, что его предки незримо помогали ему. Даже не пытаясь пробить броню машин надзвездных краев, он ряд за рядом расстреливал наемников князя Ниака, которые умирали, не успев не то что ответить или хотя бы сплотить ряды, прикрывшись щитами, но даже понять, что происходит.

Несколько сотен солдат, прошедших школу войны у советников Альянса и обученных обращаться с оружием надзвездных краев, поспешили рассыпаться по склонам или сгруппироваться вокруг машин. Однако под ноги никто из них не смотрел. Они успели открыть огонь, несколько очередей ударили рядом с Камнем, не причинив ему вреда, когда раздался жуткий грохот, прозвучавший для Могучего Утеса слаще нежных звуков травяной флейты, и четыре танка из двенадцати, вспыхнув, взлетели на воздух. Еще одно чудовище, хоть и загорелось, но сохранило способность двигаться и стрелять, а обслуживавшие его воины достаточно быстро потушили огонь. Уцелевшие «Горынычи» сами начали изрыгать железо и пламя, и их мощь превзошла самые смелые ожидания Могучего Утеса.

Только заступничество духов гор спасло Камня от страшной гибели, когда в скалу буквально в пяти шагах от их позиции ударил сотрясший даже основания гор мощнейший снаряд. Борясь с головокружением и стараясь не думать о судьбе вестников и Смерча, Камень взвалил на плечо тяжелый пулемет и, отплевывая кровь и песок, стал карабкаться вверх по склону, туда, где находился вход в подземелье, ощущая спиной, как «Горыныч» вновь нацеливает на него свое страшное орудие.

Глянув во тьму зияющего жерла, Камень успел подумать о том, что пламя, которое сейчас испепелит его тело, можно считать неплохим погребальным костром, дым которого домчит его прямиком в надзвездные чертоги, когда броню танка пробил выпущенный ближайшим чудищем снаряд. Это в бой вступил Ветерок.

Хотя молодой Ураган сражался со всех сторон окруженный врагами, а механизм, которым он управлял, неповоротливостью превосходил зенебока, воин Ветра опять совершил невозможное. Прикрыв Могучего Утеса, он стремительно развернул машину и вывел из строя еще одного «Горыныча», попутно уничтожив около полусотни бронированных солдат. Не успев увернуться от снаряда, выпущенного одним из троих его оставшихся противников, его танк оказался почти обездвижен, но и из такого положения воин сумел сделать несколько залпов, которые сократили количество исправных танков до одного.

Когда его машину настиг еще один снаряд, и пламя, поднявшееся откуда-то из чрева чудовища, добралось до кабины, Ураган выбрался наружу, срывая горящую одежду вместе с оплавленными ошметками маски и продолжая стрелять. Он положил еще около десятка бронированных змееносцев, сбросил пятерых особенно ретивых с брони, и дымовая завеса полностью скрыла его.

— Будем жить, ребята! — услышал Могучий Утес его последний возглас, вознесшийся к самым вершинам.

— Ветерок! Братишка! — поднявшийся по подземному ходу на самый гребень, Смерч бежал вниз по склону, расстреливая на ходу боеприпас. — Подавитесь собственными потрохами, ублюдки! За Ураганов, за Сольсуран! — В отчаянном желании отомстить за брата он даже не пытался укрыться, и смерть в ужасе бежала от него.

— Привет с Ванкувера! Уроды! — вторил ему Синдбад, стреляя с обеих рук. — З-а-асун’те ваш’ соглашения сэбе в…

— Ребята, смотрите! У нас получилось! Их осталось всего трое! — имея в виду «Горынычей», азартно вопил Эжен, словно горный кот, петляя меж отвесных скал.

— Надо спуститься и докончить начатое, — бесцветным голосом говорил Вим, методично и хладнокровно расстреливая наемников.

— Куда вы? Вы с ума сошли! — в ужасе пытался воззвать к ним Глеб. — У нас же больше нет взрывчатки, и боеприпасы на исходе! Мы и так сделали больше, чем могли! Докончим в другой раз!

— Другого раза не будет! — совершенно чисто и правильно выговаривая слова наречия вестников, сурово глянул на предводителя Синдбад. — Если они отсюда выберутся, сразу включат энергетический щит и станут неуязвимы. Тогда наши усилия пропадут даром, а я совсем этого не хочу!

В самом деле, даже одного танка хватило бы, чтобы разрушить стены Гнезда Ветров и других градов Сольсурана, а уцелевшие вестники и воины травяного леса никак не могли этого допустить, и не собирались стоять за ценой. Битва не закончена, пока жив хоть один воин. Не имея больше возможности подойти к «Горынычам», бойцы маленького отряда, используя в качестве укрытия каждый выступ, или расщелину, рассыпались по склонам. Стреляя короткими очередями, или одиночными, они всеми возможными способами пытались привлечь к себе внимание и заставить воинов Альянса максимально истратить боезапасы своих чудовищных машин.

Никто из них сейчас не думал, что эта, скорее всего, последняя их битва происходит на чужой для всех, кроме Смерча и Могучего Утеса, земле. Что их кровь и боль не оплатят звонкие меновые кольца, и их подвиги не воспоют сказители и поэты, а память о них самих исчезнет в водах реки времени, особенно если они все же не выстоят, и наемники из этого мира, из иного ли возьмут Земляной град и Гнездо Ветров. Они просто делали то, что считали должным, сражаясь за Правду и отстаивая право на свободу и жизнь.

Сначала, скорчившись от боли, упал Эжен. Осколок снаряда угодил ему в незащищенный броней живот. Прислонившийся к скале рядом, Вим удивленно смотрел на стрелу, торчащую у него из груди. Одержимый боевым безумием, Смерч добрался до подножья скал и, встретившись там с наемниками, сменил оружие надзвездных краев на дедов меч.

Камень хотел последовать его примеру, но в этот момент чуть выше той узкой щели, в которую они с Синдбадом забились, пытались перезарядить оружие (патроны, как выяснилось, кончились у обоих) и немного перевести дух, угодил снаряд, и они оказались замурованы осыпавшимися сверху обломками скал. Погребенные под толщей породы, они могли дышать и даже видеть в щели между камнями место сражения, но не были в состоянии ни освободиться, ни просто пошевельнуть рукой или ногой. Судя по всему, Великий Се обрекал их на долгий и мучительный путь по дороге смерти.

Но что это за новый звук, похожий одновременно на рев пожирающего травяной лес огня и грохот скидывающей лед реки? И откуда летят горшки, наполненные огненной смесью, и гигантские валуны, заставившие замолчать еще двоих механических чудовищ? Последний «Горыныч» какое-то время еще палил в белый свет, затем тоже завалился на бок. А огненные шары и валуны продолжали падать, сея внизу ужас и смятение.

— Что происходит? — Синдбад заерзал в их невольном укрытии, отдавливая Камню печень.

Могучий Утес хотел пояснить, но воин надзвездных краев уже все увидел своими глазами. Воины племен Огня и Воды, ведомые Великими вождями Пожаром и Потоком, спускались по склонам ущелья, чтобы довершить разгром. Битва продолжалась недолго. Лишившись танков, потеряв большую часть советников Альянса, наемники вновь превратились в беззаконный сброд без рода без племени, каким всегда являлись, а одержать над такими победу никогда не составляло труда. Еще до заката оплаченное звонкими меновыми кольцами воинство князя Ниака обратилось в прах, а Камень и Синдбад были освобождены из ловушки, и первым, кого увидел Могучий Утес, был Ветерок.

Могучий Утес не сразу его узнал, хотя предстал он уже в своем обличье. Просто от длинной копны волос осталась короткая и жесткая паленая щетка. И это была не та цена, о которой стоило упоминать. Оказывается, молодой воин Ветра, когда стало ясно, что машину ему уже не спасти, сумел каким-то образом добраться до одной из отдушин и скрыться в подземелье, а затем вместе со Смерчем присоединился к воинам Огня и Воды.

— Хвала Великому Се! — воздел руки к небесам Камень. — Он вновь позволил нам встретиться под этими небесами.

— Просто мой срок покинуть этот мир еще не настал, — улыбнулся в ответ Ветерок.

Он произнес эти слова ровным, спокойным голосом, но в его взгляде ощущалась смертельная, сшибающая с ног тоска приговоренного, доживающего свои последние дни, а от лица и фигуры, казалось, исходило сияние, какое Камень приметил у Словорека. Могучий Утес смежил на мгновение веки, а когда открыл глаза, наваждение пропало. Тоска сменилась усталостью, а то, что он принял за сияние, оказалось отблеском, который давала на солнце кожа воина, покрытая пузырями ожогов в тех местах, где ее не защитили доспехи и маска.

К счастью, в снаряжении убитых советников альянса имелось достаточно лекарств надзвездных краев, способных если не вырастить новую кожу (это умела Лика), то хотя бы затянуть раны и облегчить самочувствие. Этими же чудодейственными снадобьями до возвращения Лики пользовали потерявших много крови Эжена и Вима.

— До свадьбы заживет, — улыбался Эжен. Он почти не морщился, когда не принимавший участия в их последней атаке Глеб с помощью какого-то диковинного устройства сшивал разорванные внутренности и соединял края раны на животе.

— Мне бы такое чудо в кузницу зернь паять, — пошутил, глядя на устройство, мастер Искра, который, конечно, тоже вместе со своим Угольком участвовал в битве.

— Да будут ваши дни долгими, а ночи мирными и спокойными, — от имени народа Урагана и вестников поблагодарил Ветерок Пожара и Потопа. — Без вашей помощи мы бы не справились.

— Скажи спасибо своему приятелю Дикому Коту! — усмехнулся глава рода Огня. — Это он надоумил нас, по какой дороге войско князя Ниака пройдет.

— Ничего не п-а-анимаю! — потрясенно глянул на товарищей Синдбад. — На чьей же он тогда стороне?

— Возможно, у него какая-то своя игра, а может быть, это просто очередная ловушка, — тщетно пытаясь скрыть изумление, пожал обожженными плечами Ветерок. — Тигр не мог предположить, что мы выберемся из подземелья, и потому послал воинов Огня и Воды в Пустыню Гнева на верную гибель, ибо трудно сказать, чем бы обернулась для них встреча с танковой ротой и наемниками, вооруженными огнестрельным оружием.

— Во всяком случае, что бы он ни задумывал, — улыбнулся Камень, — мы пока можем только его поблагодарить. — Люди Огня и Воды подошли более, чем своевременно.

— И поскольку наемники и их машины Гнезду Ветров больше не угрожают, — закончил Смерч — настало время отправиться в Земляной Град. А то я по вашему другу шаману успел соскучиться! Хочу поглядеть, что получилось у него!

========== Голос священной скрижали ==========

Они победили! Олег и его товарищи живы! Провокация Альянса не удалась, танки и наемники князя Ниака уничтожены. Воины Огня и Воды, забыв старые распри, объединились в борьбе против узурпатора, и, завершив разгром врага, следуют в сторону Гнезда Ветров.

Чтобы поскорее принести Матери Ураганов и совету племени эту радостную весть, Птица весь путь до Большого Дома проделала бегом. Не сбавляя шаг, она с легкостью своей крылатой тезки взлетела по вырубленным в толще скалы ступеням, каждая из которых доходила ей до середины бедра… и в замешательстве, если не сказать в тревожном оцепенении, остановилась на пороге: в зале Совета царили уныние и скорбь. Седовласые Старейшины, помощники великого вождя и знатоки Предания, почти такие же древние, как камни твердыни, застыли на своих местах, погруженные в сумрачное оцепенение. Величественная Мать Ураганов, согбенная, словно деревенская старуха, рассеянно гладила растрепавшиеся волосы Яркой, тело которой содрогалось от рыданий. Юный Шквал, следуя обычаю, без единой слезинки в глазах кромсал ножом кожу на левой руке и обильно кропил кровью очаг, произнося священные обеты мести.

Хотя в горле Птицы застрял комок размером с баскетбольный мяч, а колени предательски дрожали, она нашла в себе мужество приблизиться к Владычице.

— Варрары захватили Земляной Град и движутся в сторону Гнезда Ветров, — поведала Мать Ураганов, как только нашла в себе силы говорить. — О судьбе войск моего супруга и сыновей гонцу, который принес эту весть, ничего не известно.

Птица сделала судорожный вдох, чувствуя, как уходит из-под ног почва. Стало быть, Палий опоздал. Или у него не получилось. Да и жив ли он. Варрары, чтобы задобрить своих кровожадных богов, не погнушаются принести в жертву даже шамана. Бред какой-то! Они же до сих пор используют каменные топоры и костяные остроги! А допотопную катапульту или таран в глаза не видали. Куда им с такими-то орудиями и навыками укрепленные города завоевывать?

— Они призвали на помощь тьму, — видя недоумение и откровенное недоверие своей царственной невестки, пояснила Мать Ураганов, — которая породила изрыгающих огонь и железо чудовищ.

Птица поспешила опуститься на циновку. Ноги окончательно отказались ее держать. Опять танки?! Похоже Альянс решил взяться за дело всерьез! Впрочем, для того, чтобы пробить городские ворота или совершить подрыв стены, достаточно дымного пороха и прочих примитивных средств. Стараясь не смотреть на Яркую — взгляд жены Суховея вмещал скорбь женщин всех миров и всех времен, она сухо поведала Матери и Совету то, ради чего пришла и поспешила уйти. Обратный путь она вновь проделала бегом, только теперь вперед ее гнала наступавшая на пятки беда. Первым делом связаться с Олегом и ребятами, как бы еще и они в западню не угодили, потом…

Про потом она додумать не успела. Распахнув дверь их с Олегом комнаты, она вновь не смогла решить, то ли ей каменеть от ужаса, то ли мчаться со всех ног куда подальше: на травяной подстилке, кое-где все еще запятнанной кровью Олега, удобно растянулся горный кот Роу Су. Как он туда попал? Каким образом пробрался в крепость? Да и что забыл в жилище его злейших врагов людей?

Впрочем, если под личиной зверя скрывался пленник Ураганов, Синеглаз, все эти вопросы имели иной ответ. Другое дело, что Птица предпочла бы не видеть вблизи ни княжича, ни горного кота. Захлопнув дверь до того, как зверюга ее заметил, она вылетела во двор и только там сумела кое-как перевести дух.

— Моя госпожа! Кто посмел тебя обидеть? — на Сольсуранскую царевну с почтением и обожанием смотрели фиолетовые глаза Обглодыша.

Мальчуган уже в который раз появлялся для того, чтобы уберечь ее и поддержать.

— Там… т-т-там…

Птице стоило немалого труда поведать про Роу-Су.

— Это совершенно невозможно, — серьезно проговорил мальчишка. — В этой крепости находится только один Роу-су, то есть вару. Это мой господин, и я его только что навещал!

Обглодыш решительно направился вверх по лестнице. Птица, словно зачарованная, последовала за ним. Когда Обглодыш распахнул дверь, Птица зажмурилась, словно трехлетнее дитя, пытаясь отсрочить неизбежную встречу с ужасом.

— Лариса! Ну, наконец-то! Сколько можно тебя ждать!

Птица осторожно приоткрыла сначала один глаз, затем другой. Сомнений быть не могло. В комнате, удобно устроившись возле голографического монитора, ее поджидал Вадик.

Вот так, наверное, и сходят с ума.

— Лариса! Ты это видела? У нас получилось! Моя гипотеза полностью подтверждена! — Лицо поклонника сфинксов и ассуров сияло, золотая копна колыхалась, как нива перед дождем. — Ты просто гений! Столько работ, посвященным узорам травяных рубах, столько исследований в области Предания! И никто не додумался спросить про двунадесятый ряд!

Птица не сразу сумела постичь смысл его слов. Радостные и страшные вести, полученные от Олега и Матери Ураганов, безумная встреча с горным котом, в нереальность которого разум отказывался поверить, совершено вытеснили из ее сознания мысль о той великой тайне, над постижением которой она билась уже вторые сутки. Между тем, программа расшифровки похоже закончила свою работу, выведя на экран двенадцать аккуратных строф:

«Услышишь лишь голос священной скрижали,

Иди серединным путем без боязни

Туда, где глаза Роу-Су видят солнце.

Путь между двух змей горный кот объясняет.

Сквозь камень ты зов его сердца услышишь.

Ты минешь двух змей и пройдешь еще столько ж

К началу моста, что на звезды стремится.

Его отыскать тебе песня поможет.

Сеченье строки — есть сеченье вершины.

Лишь царская кровь дверь завета откроет.

Но духов хранящих покой кто нарушит,

Во славу Великого Се жизнь отдаст».

Не Бог весть какой перевод и почему-то силлабо-тоническим стихом, но общий смысл можно уловить, вернее какие-то туманные на него намеки в духе эпических песен и Вадиковых разглагольствований. Впрочем, на этот раз, похоже, Вадик, этот новоявленный Шлиман, таки откопал свой Иллион.

— Ты знаешь, где это? — довольно возопил он, размахивая перед носом Птицы картой, на которую уже успел нанести какие-то пометки, очень похожие на те, которые встречаются в играх про поиски различного рода пиратских кладов. — Роу-Су, то есть сфинкс, которого я обнаружил, смотрит на юг, в ту сторону, где расположена Гарайя. Я еще тогда думал про Град двенадцати пещер, но меня сбили с толку эти две симметричных Дхаливи. Теперь все встало на свои места. Змеи понадобились для того, чтобы уточнить ориентир. «Ты минешь двух змей и пройдешь еще столько ж». Дальше там не совсем понятно про зов сердца и звездный мост. Хотя, возможно, это просто какой-то поэтический оборот. На месте разберемся!

— Понимаешь! — он глянул на Птицу, сияя, точно полуденное светило. — Мы должны немедленно отправиться туда! Это же наш шанс! Другого такого не выпадет! Ты должна поговорить с Олегом, в конце концов, это он, с его любовью к местному фольклору и всякого рода деталям быта, почти что надоумил тебя, где следует искать!

О том, что Альянс, похоже, начал вторженье, грозящее гибелью им всем, неугомонный фантазер даже слышать не желал.

Птица и в самом деле достала передатчик, но лишь для того, чтобы предупредить Олега и его товарищей о новых опасностях, грозящих твердыне народа Урагана и всей Сольсуранской земле.

— Передай Матери и Совету, пусть о Гнезде Ветров не переживают и как готовились к обороне, так пусть продолжают готовиться! — велел ей Олег. — У нас теперь достаточно людей, чтобы дать этим голоштанным достойный отпор!

Все, как всегда. Иного ответа она и не ожидала. Да и какой тут может быть ответ? Выбрать путь Монтесумы и обречь Сольсуран на бесславную гибель, а его народ на рабство или истребление? Вот только попытка остановить вторжение с космического Альянса, имея в наличии лишь оружие времен раннего средневековья, представлялась схожей с блистательным, но малоэффективным демаршем одного из арабских вождей, выступившего со своим войском против песчаной бури. Скорее бы возвращалась Лика! Но, увы, связь с кораблем не удавалось установить уже четвертые сутки, и Птица запрещала себе даже думать о том, что причиной этому могли быть не только неполадки старенького передатчика и помехи в сети.

— Будем уповать на Великого Се! — вздохнула Мать Ураганов. — Не первый раз тьма пытается взять в Сольсуране верх! Наши предки не дрогнули, и мы не дрогнем!

Хотя Владычица ни о чем не спрашивала, ее глаза смотрели на Сольсуранскую царевну с надеждой, безмолвно вопрошая: может быть, появление в роду царей девы из надзвездных краев знаменует наступление того срока, о котором говорится в Предании? Что, если настала пора вновь явить миру Молнии Великого Се? Птица всей душой желала эту надежду оправдать, но пока сообщить что-то утешительное, увы, не могла.

Конечно, расшифровка двунадесятого ряда сама по себе являлась неоспоримой научной сенсацией. Однако амрита или тот артефакт, за которым охотились змееносцы, оставалась по-прежнему тайной за семью печатями. Ибо даже если расчеты Вадика были верны, и священная Гарайя, стены которой осмотрели, ощупали, обнюхали, простучали и, кажется, даже попробовали на вкус поколения местных мудрецов и искателей, не говоря уже об исследователях с Земли, являлась тем местом, где следовало искать, текст предания содержал пока больше вопросов, нежели ответов. И это если понимать все буквально, не делая скидки на метафоры, иносказания и прочие словесные изыски, которыми пользовались колдуны и поэты древних времен, чтобы невзначай не отпугнуть удачу и не тревожить те силы, к помощи которых прибегают лишь в самом крайнем случае. Возможно Вадик прав, и под сводами священных пещер они сумеют понять больше, вот только, судя по первой строке, путешествие необходимо было совершить в строго определенное время, и это время должна указать упорно хранившая свои тайны скрижаль.

— «Услышишь лишь голос священной скрижали»! — точно заведенный повторял Вадик. — Может быть, это связано с каким-то храмовым праздником?

— Я слышал, знаки скрижали и письмена пещер Гарайи умеет читать Словорек… — осторожно заметил Обглодыш, — но на нем лежит какое-то заклятье, и он не может об этом говорить.

Перед мысленным взором Птицы во всех подробностях и красках предстал тот страшный и прекрасный миг, когда умолкнувшее, казалось, навсегда сердце Олега под пальцами отшельника начало биться вновь. «Семма-ии-Ргла!» Говорят, у людей, побывавших на грани, открывается провидческий дар. А ведь Олег и прежде при похожих обстоятельствах встречался с представителями этой загадочной расы. Да и почему негуманоидные обитатели системы Регула проявляют такой неподдельный интерес к, вроде бы, мелким для них делам Землян и Альянса.

Вадик понял ее без слов. Вновь разложив оборудование, которое он уже успел зачехлить, и найдя в системе нужный файл, он с трепетом ввел параметры языка Сема-ии-Ргла. Программа провела обработку данных с, прямо-таки, пугающей быстротой. Столетиями хранимая тайна, казалось, просто кричала: отыщите меня!

«Мой сын, кто остался в надзвездном краю,

Я истины ключ тебе отдаю.

Сокровища нищих, царей нищета,

Ты тайну открыл, только тайна не та.

Столетья промчат, как строфа за строфой

Забвенье, изгнанье удел, но не твой.

Зловещие тени встают на пути.

Двенадцать смертей тебе надо пройти.

Ни змеи, ни лев не заступят твой путь

Туда, где трава зенебокам по грудь.

Когда распознаешь, где враг, а где друг,

Твоих испытаний закончится круг».

— Бред какой-то! — брезгливо скривился Вадик. Он даже не пытался скрыть разочарование. — Похоже Сема-ии-Ргла в который раз натянули всем нос!

— Они опасались асуров, — напомнила ему Птица.

— Но здесь же ни одной зацепки! — словно обиженный ребенок протянул Вадик. — И стихи-то какие тривиальные! В духе самых что ни на есть низкопробных подделок! Банальнейший четырехстопный амфибрахий! Такими, с позволения сказать, псевдосольсуранскими виршами баловались пилоты регулярных рейсов и менеджеры среднего звена лет двадцать назад во времена первой экспедиции. Арсеньев говорил, чем-то похожим развлекался и его отец.

Птица кивнула. Уж кто-кто, а она много раз видела исписанную убористым почерком тетрадь, в которой с виршами по случаю соседствовали пронзительные лирические стихи и трогательные фантазии, рожденные многодневным созерцанием бесконечности. Олег не пытался судить их с литературной точки зрения, просто хранил эту тетрадь как память, немногое, что ему осталось от родителей.

Вот только почему, псевдо-какие-то там стихи, непонятно каким образом оказавшиеся выбитыми на скрижали, достаточно подробно предсказывают Олегову судьбу? Забвенье, изгнанье, предательство, мучительный поиск тайны, двенадцать смертей… Может ли быть столько совпадений? Или ей это все только кажется? Легендарный царь Арс, которому приписывают авторство текста, похоже, обращался к своему сыну. Но при чем же тут тогда надзвездные края?

Подсказку давала предпоследняя строка предания: «Лишь царская кровь дверь завета откроет». Поколения царей сменялись на троне Сольсурана, но ни одному из владык не удалось достигнуть пределов тайны. И чем еще можно объяснить тот интерес, который проявляли к Олегу и асуры, и Сема-ии-Ргла. И почему именно им была написана та загадочно испарившаяся статья. Лишь царская кровь…

Частичка крови, а вернее плоти Олега, соединившись с ее плотью и кровью, если верить Словореку, образовали в ее теле новую жизнь. Рассыпавшееся драгоценной бирюзой пророчество не могло быть измолвлено просто так. Следовательно, она теперь уже дважды принадлежит к царскому роду, а их с Олегом ребенок — тот самый пришелец из надзвездных краев, приобщившийся к роду владык, женщиной не рожденный. Но ведь Олег столько лет жил в безвестности под небом Сольсурана. Может быть, действительно существует какой-то срок, о котором Альянс, несмотря на все меры предосторожности, предпринятые Сема-ии-Ргла, сумел узнать? Почему вторжение началось именно в этом году? Быть не может, что у змееносцев просто не хватало сил.

Вадик, между тем, забавно шлепая губами, перечитывал текст:

— Нет, вы только посмотрите! — возмущался он. — Здесь туману больше, нежели в словах потаенной части Предания. «Ни змеи, ни лев не заступят твой путь». Единственная фраза, за которую можно зацепиться! Но при чем тут тогда знебоки и трава.

— Время, когда трава зенебокам по грудь, — это весна, — напомнил, ошеломленным обилием обрушившейся на них информации исследователям Обглодыш. — День весеннего равноденствия, Праздник Первых Побегов.

Птица подумала о том, что членение на сегменты строфы сольсуранского тонического стиха, так же, как и миф Творения вместе с иерархией племен тоже придавали особое значение народам Травы и Зенебока. Первые завершали старшую ветвь, вторые открывали младшую. Время, когда трава зенебокам по грудь.

— Что ж, это выглядит почти логично! — вновь воспрянул духом Вадик. — Осеннее и весеннее равноденствие можно вычислить, не имея никаких приборов, а только природные или специально выстроенные ориентиры. Но что тогда означают две змеи и лев, то бишь, Горный кот.

— По сольсуранскому календарю через три дня, то есть в день Весеннего равноденствия, наступает год Горного кота, — с трудом шевеля губами от волнения, проговорила Птица. — Год Горного кота эры Змеи.

— Какой змеи? — не понял Вадик.

— Так называют третий или младший двенадцатилетний цикл календаря, — вопиющее невежество исследователя, в своих возвышенных изысканиях даже не удосужившегося удостоить вниманием такую значимую часть сольсуранской культуры, как двенадцатилетний трехцикловый календарь, выглядело настолько забавным, что Птица даже немного успокоилась. — Старший цикл — эра Птицы, средний — эра Зенебока…

— Но ведь Весеннее равноденствие, то есть Праздник Первых побегов наступает уже через четыре дня! — перебил ее Вадик. — И если мы не успеем…

— Придется ждать еще тридцать шесть лет, — кивнула Птица.

— Так чего же мы тут сидим! — Вадик вновь начал паковаться. — Мы же можем опоздать!

— Да будет мне позволено молвить, — вновь решился вступить в разговор Обглодыш. — Но сольсуранской царевне до возвращения войска Ураганов вряд ли удастся покинуть Гнездо Ветров.

Птица это тоже понимала. Даже ее прошлая поездка в Град двенадцати пещер едва не закончилась заточением в гареме Дворца Владык. А ведь тогда земля Сольсурана еще не была охвачена пожаром войны. Конечно, наследнице царя Афру, к тому же носящей под сердцем дитя, уверенность в существовании которого крепла в ней с каждым днем, не следовало пускаться в рискованные предприятия. Но как быть с Альянсом и Сольсуранской землей? Да и Олег. Какой срок выговорили ему Сема-ии-ргла? Вряд ли костлявая оказалась настолько глупа, чтобы уступить ему три четверти нормальной человеческой жизни. «Но духов хранящих покой кто нарушит, во славу Великого Се жизнь отдаст». Нет, ожидание — это сейчас непозволительная роскошь, ибо каждый день и час играют против них. Даже если не принимать в расчет варраров, подступающих к стенам Гнезда Ветров. Хорошо, что Град Двенадцати пещер расположен в противоположной стороне.

— И все же, я должна отправиться в Гарайю, — заявила Птица таким тоном, что Обглодыш не посмел ей возразить. — В игре против змееносцев — это единственный шанс. Если нам не удастся им воспользоваться, мы можем потерять не только Гнездо Ветров, но и весь Сольсуран.

Она выразительно глянула на мальчишку:

— Ты поможешь мне покинуть крепость так, чтобы меня никто не хватился?

Обглодыш кивнул, сверкнув фиолетовыми глазами:

— По этому вопросу, — отрок со странным выражением глянул на скрижаль, — тебе лучше поговорить с моим братом. Думаю, он не сможет отказать тебе.

В тот же день незадолго до заката к Матери Ураганов пришел Вадик и заявил, что хотел бы до прихода варраров покинуть твердыню. Владычица глянула на него как на слабоумного — именно таким она его и считала, но возразить не посмела. В конце концов, кто она такая, чтобы перечить одному из вестников Великого Се.

Вадик покинул Гнездо Ветров на закате. Его зенебок был нагружен запасом провизии на неделю, охотиться надзвездный странник не умел, в поводу он вел Чубарого, так захотела Царевна. Спину этого животного тоже отягчали различного рода тюки, в которых исследователь вез то, что он называл не совсем понятным для обитателей Гнезда Ветров словом «Оборудование». С другой стороны, даже варрарские шаманы не пускаются в странствия между мирами, не захватив с собой запас амулетов и оберегов всех мастей.

Проводить Посланника пришли все обитатели твердыни, кроме, пожалуй, одного Обглодыша, исчезновения которого, конечно, никто не заметил. Сольсуранская царевна в своих лучших одеждах долго стояла на стене и махала Вадику вслед. И только внимательный взгляд сумел бы не без удивления приметить, что глаза у красавицы не переливчато-зеленые, а синие, как синтрамундские сапфиры. Впрочем, в неверном вечернем свете это могло оказаться лишь отражением небес.

***

Когда последние признаки человеческого жилья скрылись вдалеке, Вадик сноровисто отыскал в горах удобную ложбинку и стал располагаться на ночлег. Соскочив с зенебока, он первым делом взялся за продолговатый и, судя по всему, достаточно тяжелый тюк, похожий на скатку с постелью, если только предположить, что кто-то, путешествуя по травяным лесам, возит с собой перину.

— Лариса, как ты там? Пожалуй, в таком укрытии и задохнуться недолго!

Воровато озираясь, не следит ли кто, он торопливо рванул завязки, бережно раскрывая скатку.

— Похоже, у нас получилось! — улыбнулась ему Птица, открывая глаза и жадно вдыхая влажный вечерний воздух. — Жалко, что пришлось обмануть Владычицу, но иначе было нельзя.

— Ну, держитесь, Двенадцать пещер! — воскликнул Вадик, потрясая скрижалью. — Вашему молчанию приходит конец!

========== Свой среди чужих - чужой среди своих ==========

Страшная весть о падении Земляного Града застала Олега на перевале Лучезарного копья, который он преодолевал в сопровождении Камня, Смерча и десятка лучших воинов народов Огня и Воды. Прежде чем вступать в смертельное противоборство с ордой, следовало выяснить хотя бы ее численность и маршрут перемещения, а когда встал вопрос о выборе разведчиков, все пришли к выводу, что в качестве представителя вестников и командира лучше всего подходит Олег.

Синдбад и Вим были заняты тем, что разбирали снаряжение и технику змееносцев, надеясь отыскать исправные аппараты и оружие с боекомплектом. Эжен, который пострадал серьезнее других, скрепя сердце согласился тихо лежать возле снятой с одного из танков рации в пещере под скалой Дхаливи и с помощью вестовых поддерживать связь с Пустыней Гнева. Ну а кандидатура Глеба даже не рассматривалась. Конечно, руководитель проекта пускай на хилую троечку, но сдал зачет на уроке товарищества и мужества. Однако все знали, что при его высокомерии и отсутствии опыта полевой работы и общения с сольсуранцами, он принесет больше вреда, нежели пользы.

Бедная Птица! Когда во время их предыдущего разговора она поняла, что ее непутевый супруг, едва выбравшись живым из огня, снова нырнул в полымя, слова нежности и любви, врачевавшие его лучше самых сильнодействующих препаратов, сменились горькими причитаниями и слезной мольбой.

— Ты скоро в железного дровосека превратишься! — с горьким укором всхлипнула она.

Олег про себя подумал, что это был бы для него еще не самый худший исход: пускай и с имплантами, заменившими жизненно важные органы, но продолжая мыслить, чувствовать, радоваться многообразию этого мира и любить свою царевну.

— Я просто хочу поскорее увидеть тебя! — поспешно отшутился он.

Сейчас, когда она рассказывала о катастрофе в Граде Земли и передавала скупую информацию, полученную от гонца и Матери Ураганов, ее голос звучал спокойно и сухо, как у человека, принявшего решение. Что она задумала? Какую жертву собралась принести, чтобы вытащить его и спасти Сольсуран? Она, конечно, ничего не сказала, но по ее тону — ох как ему не нравился этот тон — он понял, что любимая не собирается сидеть сложа руки, и убедить ее ничего не предпринимать практически невозможно.

Олег обещал держать ее в курсе всех событий и повернулся к товарищам, в первый раз пожалев о том, что этот переход они совершают не на «винтокрылой колеснице», а верхом. Увы, в хаосе смертельного противоборства их бедный вертолет оказался на линии огня и не подлежал восстановлению, по крайней мере, до возвращения корабля. Конечно, в сложившейся ситуации, когда все они не только чудом уцелели, но и с помощью воинов Огня и Воды сумели разбить врага, скорбеть о потере машины являлось чистейшим крохоборством. Но необходимость до глубокой ночи петлять по горным тропам, которую Олег в начале пути решил воспринимать как необходимый телу и душе отдых, безжалостно съедала драгоценное время. А каждый час промедления мог стоить кому-то жизни.

Все попытки связаться с Палием закончились неудачей. Передатчик этнографа молчал, своим упорством подтверждая худшие из опасений. Зато Эжен отозвался с эмоциональностью, явно излишней для человека, внутренности которого только сегодня собирали по частям:

— Если они и дикарей вооружили танками, то это настоящее вторжение! Надо срочно вывести людей из Гнезда Ветров!

— Куда?! — в один голос воскликнули Олег и слышавшие слова гидролога Камень и Смерч.

— Не знаю, — не нашел, что придумать бедный Эжен. — Куда-нибудь в горы, в травяные леса… Вы представляете, какая начнется бойня, когда Горынычи разрушат стены крепости.

— А в горах или травяном лесу их просто перебьют по одному, точно скот! — сверкнул глазами Смерч.

Олег попросил Эжена взять себя в руки и послать вождям и Синдбаду с ребятами гонцов. Воинам племен Огня и Воды следует знать, что их противник с помощью вездесущих змееносцев приобрел опасные умения, и недооценивать его нельзя. Не наломали бы только они сгоряча дров, сунувшись наобум в пекло!

— Это вряд ли! — успокоил Олега, угадавший ход его мыслей Камень. — До утра они никуда не двинутся. Людям и зенебокам надо дать отдых!

— К тому же кузнецы нашего племени обещали попытаться помочь вестникам Великого Се вернуть боеспособность машинам надзвездных краев, — напомнил участвовавший в их дозоре сын Пожара Костер.

Олег кивнул, с душевной теплотой вспоминая примитивные кузнечные горны и травяные рубахи мастеров, помогавших Синдбаду и Виму с помощью «дедовской кувалды и такой-то матери» починить технику, опередившую их эпоху на несколько столетий, и вполне успешно. Несомненно, любого мыслящего ученого подобная картина наводила на размышления по поводу эволюционной теории и концепции исторического прогресса. Однако Олег предпочел все научные изыскания по этому поводу оставить на более спокойное время, если оно, конечно, когда-то наступит.

Нынче существовали задачки поважней. С помощью восстановленных танков они надеялись отогнать варраров от Земляного града. Если сведения, полученные от Птицы, верны, сейчас речь могла идти только о спасении Гнезда Ветров. Да и оно выглядело в достаточной степени проблематичным: до сего дня дикари из гнилых болот ни разу не брали укрепленных городов! Неужто Змееносцы и их снабдили современным вооружением? Не для того ли, чтобы беспрепятственно его провезти, был лишен свободы Палий? Или в Земляной град проникла измена? Вспоминая недавнее безобразное судилище, едва не стоившее ему жизни, Олег мог сказать, что в доме старого Дола дела обстояли не очень-то благополучно.

— Среди сыновей Земли нет и не может быть предателей! — с возмущением отверг саму мысль о подобном развитии событий сын Потопа Ливень, мать которого приходилась Долу сестрой.

— Но что же в таком случае произошло? — сердито глянул на товарища братишка Смерч. Переживавший за отца и Суховея, вместе с воинами Урагана оборонявших Град Земли, он едва сдерживался, чтобы не пустить зенебока галопом, что в ситуации ночного перехода через перевал равнялось самоубийству. — Мы с братьями много раз имели дело с этими дикарями и неизменно загоняли их в гнилые болота.

— Вы вступали в столкновение со сторожевыми отрядами и бандами мародеров! А сейчас пришла вся орда! — заметил Камень. — Ваш отец разве не рассказывал вам о битве при Фиолетовой?!

— В сражении при Фиолетовой оба войска сошлись в открытом поле! — покачал головой Костер. — А стены Града Земли не по зубам и наемникам узурпатора!

— Разве что ротозеи Дола недостаточно хорошо заложили недавний пролом! — заметил языкастый Смерч.

— Стена Града Земли была восстановлена раньше, чем мы покинули его пределы! — напомнил задире Камень. — Просто в этой войне нам противостоят силы Тьмы! И как далеко они готовы в своей низости зайти, не ведают даже наши друзья вестники!

— В любом случае, мы не сможем сделать никаких выводов, пока не увидим все собственными глазами! — подытожил Олег.

Незадолго до рассвета они повстречали беженцев. Рудокопы и землепашцы, отрезанные от Земляного Града, вместе с домочадцами и немногим уцелевшим скарбом поднимались в горы, надеясь там отыскать спасение от жестоких захватчиков. Весть о том, что в ущелье Спасенных в полной боевой готовности стоит войско народов Огня и Воды, укрепленное машинами надзвездных краев и сопровождаемое вестниками Великого Се, вселило в их сердца надежду.

— Если бы вестники еще раньше выступили на стороне сольсуранских народов, — выразил мнение своих спутников пожилой рудокоп, — чужеземцы даже носа не посмели бы показать на нашей земле!

— Как варрарам удалось захватить Земляной град? — прерывая бессмысленные сейчас рассуждения, задал мучивший его вопрос Олег.

— Почему захватить? — в один голос удивились рудокопы, недоуменно глядя на потрясенных разведчиков.

— Земляной град — неприступная твердыня, а сердца воинов, защищающих его, исполнены мужества и отваги! — не без гордости пояснил рассуждавший о вестниках почтенный муж. — Варрары посмотрели на стены, разорили окрестности и выступили в сторону Гнезда Ветров, поручив ведение осады тьме кутигана Красноземья.

— Они что, в своих болотах последний ум потеряли? Оставлять в тылу крепость с сильным гарнизоном? — удивился знаток военного дела Камень, и воины травяных лесов, включая Олега, согласились с ним.

— Думаю, отец с Суховеем и сыновьями Дола еще до вечера сделают вылазку и передавят всю орду этого кутигана! — воскликнул Смерч, как и Олег воодушевленный вестью о том, что родные и их воины живы.

— Вожди вывели нас из града, чтобы прорвать осаду и зайти в тыл орде еще вчера, — с трудом подал голос обессиленно болтающийся в люльке на зенебочьей спине молодой и очень бледный воин, чья голова была обвязана тряпицей, а окровавленный обрубок руки висел на перевязи. — Но варрарам помогают силы тьмы, которые окружили стены смертельными ловушками. Более дюжины человек из отрядов Земли и Урагана оказались разорваны в клочья подземным огнем сокрушительной силы. Еще столько же попали в плен. Мне удалось остаться в живых и скрыться только потому, что темные духи отбросили меня на несколько десятков шагов в сторону, а варрары потеряли меня из виду, приняв за мертвого.

Олег, который делал бедолаге укол обезболивающего (ему самому пока хватало и естественных стрессовых стимуляторов) едва не раздавил в руке шприц. Минные поля! В изобретательности змееносцам не откажешь. Для установки взрывчатки достаточно троих-четверых грамотных специалистов! А доставить ее можно было и на зенебоках. Но почему они отказались от штурма? Конечно, стены града стоят на базальтовом основании, что усложняет работу подрывников, и это если не считать системы валов. Но ведь у каждой крепости существуют слабые места, которые при желании не так уж сложно прощупать. И это если не принимать в расчет штурмовые лестницы и башни, тараны, катапульты, требушеты и прочий арсенал средневековой стенобитной техники.

Вывод напрашивается один. Поскольку змееносцы стремятся поскорее вернуть скрижаль и заполучить царевну, их основной целью является Гнездо Ветров, и они решили не тратить время и людские ресурсы на Град Земли. Тем более одна и достаточно важная цель была достигнута: пять тысяч лучших воинов народов Урагана и Земли оказались отрезаны и заблокированы, а варрарам за верную службу пообещали сокровища старого Дола и другие богатства народа Земли. Оставалось только уповать на быстроту воинов Огня и Воды и надеяться на то, что змееносцы не измыслили новых каверз. Но для этого следовало как можно скорее нагнать орду и все тщательно разведать.

— Будешь разговаривать с царевной? — вопросительно глянул на брата Смерч, приметив, что тот производит какие-то манипуляции с рацией.

Олег покачал головой. Он не хотел раньше времени вселять надежду в сердце матери и других женщин народа Урагана.

— О приближении и примерной численности орды им и так известно, а помочь им пока ни мы, ни воины отца и Суховея не в состоянии.

Он переговорил с Эженом, проконсультировался с ним насчет вариантов и возможностей установки минных полей вокруг земляного града. Тот обещал в свою очередь послать гонцов к Синдбаду.

Пожелав беженцам благополучно преодолеть перевал и встретиться с воинами Огня и Воды, в войске которых мужчины, способные держать оружие, могли бы включиться в борьбу за свою землю, дозорные продолжили путь.

— Если нагонять основную орду, то разумнее всего обойти Град Земли стороной, — обсуждая маршрут дальнейших передвижений, заметил Камень, знавший в здешних когда-то родных для него местах каждую тропинку.

— Мы не можем двигаться дальше, не выяснив, что там на самом деле происходит! — едва ли не с обидой глянул на Могучего Утеса Смерч. — Сведения слишком противоречивы!

— К тому же, неплохо бы прощупать, каковы силы кутигана Красноземья! — поддержал маленького Урагана Костер, также имевший в земляном граде родню.

— Я должен хотя бы мельком взглянуть на мины, — подытожил Олег. — Надеюсь, на связь сумеет выйти Синдбад, и мы с ним что-нибудь придумаем.

Он уже имел по этому поводу кое-какие соображения. Судя по специфическому запаху селитры и серы, исходившему от одежды и бинтов воина Земли, хитрецы-змееносцы, не желая здесь нарушать Соглашения, использовали дымный порох и другие кустарные составы, широко применявшиеся в Сольсуране в эпоху царя Арса, но потом благополучно забытые на полторы тысячи лет. Если корпус изготовлен из глины или камня, что скорее всего, обнаружить их будет нелегко. Собак в Сольсуране не водилось, а приручать кавуков не было особой необходимости: на пастбищах зенебоки, единственными врагами которых являлись Роу-Су и табурлыки, прекрасно защищали от мелких хищников козергов и косуляк.

С другой стороны, обрабатывая рану, он заметил следы болтов и шарикоподшипников, начинявших устаревшие мины заводского образца, и это вселяло надежду. Вот только как их обезвредить на виду у всей орды? Конечно, варрары дикари и тугодумы, но даже они вряд ли позволят кому-то возиться с ловушками, установленными в непосредственной близости от их лагеря.

Надо сказать, что по пути к Земляному граду их отряд несколько раз оказывался в ситуации, грозившей если не провалом всей экспедиции, то серьезными неприятностями. И это при том, что они, оставив зенебоков на пастбище у рудника Дола, двигались осторожно, как на охоте, используя любое укрытие, иногда перемещаясь ползком. Таланты Камня как проводника и следопыта раскрылись тут в полной мере. Пока существовала такая возможность, он выбирал самые безлюдные места, не только по характерным отпечаткам не знавших обуви стоп, но и по обрывкам одежды и волос на траве, а иногда по каплям крови и пота угадывая перемещения врагов. Вот только братишка Смерч и молодые воины Воды и Огня, в силу возраста и воспитания склонные к мгновенным героическим порывам и прочим необдуманным поступкам, не могли равнодушно глядеть на те зверства, которые творила варрарская орда, выплеснувшаяся миазмами сточных вод на плодородные земли предгорий. Олег не мог осуждать эту закономерную жажду справедливого возмездия.

Конечно, как историк он понимал, что поставленные в крайне неблагоприятные условия существования в неплодородных, хилых землях с тяжелым, нездоровым климатом, живущие под постоянным дамокловым мечом голодной смерти, не имеющие никакого избыточного продукта для налаживания торговых связей, варрары выживали как могли. Что же касалось человеческих жертвоприношений и каннибализма, то они широко практиковались, например, в том же процветающем Синтрамундском калаганате. А пытками и прочими издевательствами над пленными, он это из личного опыта знал, не гнушались и народы, считавшие себя цивилизованными.

Вот только почему-то при мысли о том, что участь пленников и жертв бессмысленной жестокости ожидает не какое-то абстрактное население с пыльных страниц старых хроник, а ставших для него по-настоящему родными обитателей Гнезда Ветров и, в особенности, его Птицу, кровь закипала в жилах, как при кессонной болезни, и все доводы рассудка хотелось послать к Трехрогому. А уж его товарищам, которые изначально не были вооружены знаниями о закономерностях исторического прогресса и развитии этносов и цивилизаций, приходилось и того сложней.

И все-таки, если не считать нескольких мелких стычек, разведчики относительно благополучно достигли границ минного поля. Все-таки в примитивной, почти детской безалаберности дикарей гнилых болот, которые самозабвенно предавались разграблению ремесленных и торговых кварталов в богатых предместьях града Земли и стражу несли из рук вон плохо, всецело полагаясь на колдовство змееносцев, были свои преимущества. Впрочем, вблизи городских стен плетеные вежи, в которых варрары жили вместе с семьями, стояли так тесно и были настолько густо населены, что миновать их незаметно можно было только передвигаясь ползком. Ибо вонючее тряпье и трухлявые, плохо выделанные шкуры, составлявшие одежду варраров, воины Сольсурана даже ради спасения родной земли отказались надевать наотрез.

Ох, как протестовало недолеченное тело и обожженная кожа, когда пришлось пластаться, подтягиваясь с помощью рук. Кажется, он все-таки рано обрадовался, приняв временное облегчение на фоне обезболивающих за выздоровление. Сейчас действие препаратов, которыми его перед расставанием от души накачал Синдбад, заканчивалось и, помимо ломоты и боли во всем теле, Олег чувствовал знакомое жжение в груди, память о броске Иитиро и битве с «Горынычами», во время которой он основательно наглотался едкого дыма. Не хватало только зайтись сейчас кашлем и все погубить. Но увеличивать и без того непомерную дозу лекарств он уже не мог.

Между тем, настало время связаться с Птицей. Они не только убедились, что Град Земли цел и готов отразить еще не одну атаку, но и видели Бурана и Суховея, распоряжавшихся вместе с сыновьями Дола на стенах и проверявших боеспособность лучников. Хотя мины были установлены на расстоянии, превышающем полет стрелы или каменного снаряда, в снаряжении убитых в пустыне Гнева советников Альянса оказались бинокли, которые произвели на сольсуранцев неизгладимое впечатление. Припав к окуляру, Смерч долго пытался подать брату и отцу какие-то знаки и был очень разочарован, когда Олег объяснил, что Суховей и Буран их, увы, не видят.

Связь удалось наладить сразу. Однако сам разговор получился какой-то странный, а ощущение тревоги усилилось. В какие дебри параллельных вселенных завела его царевну попытка переиграть змееносцев, отыскав Потаенную часть?

— Минные поля! Какая интересная задумка! И какая гуманная! Не то что эта вульгарная затея с огнестрелом и танками! — мечтательно проворковала рация, едва Олег обрисовал ситуацию у стен Града Земли. — Тем более, для того, чтобы разобрать Гнездо Ветров по камушкам, двадцати тысяч хватит с лихвой. Особенно если использовать бронебойные снаряды переносных установок.

Уж не бредит ли он! Что у них там происходит? Хотя голос, несомненно, принадлежал Птице, в интонациях и оборотах речи слышалась вкрадчивая кошачья манера Синеглаза!

— Откуда ты узнала про переносные установки? — более резко, нежели следовало бы при любом развитии ситуации, спросил Олег.

— Про численность орды разведчики доложили, — своим обычным тоном, словно спохватившись, отозвалась царевна. — А беженцы рассказывали, что варрарские колдуны используют трубы, изрыгающие огонь. Кстати, по поводу колдунов! — и вновь из передатчика голосом царевны говорил Синеглаз. — Судя по описаниям, в которых сошлись и воины, и крестьяне, командует там этот ваш, как его, Палий! Только сдается мне, что под личиной этнографа скрывается кто-то другой!

«Этот, ваш, как его». Каково?! Забыть имя не просто коллеги из другого отдела, но преподавателя, на кафедре которого писала диплом! Да и что означает «Ваш»?

Впрочем, информация о том, что орду ведет князь Ниак, имела неоспоримую ценность вне зависимости от того, кто ее сообщил. И когда он только успел? Впрочем, это как раз очевидно. В день судилища, когда преступный владыка, бросив на растерзание разгневанной толпе непокорного сына, в лучших сказочных традициях обернулся горным котом и скрылся, варрары уже пересекли границу Сольсурана, а Палий еще десять дней оставался пленником во Дворце владык. Понятна тогда обеспокоенность старого вельможи. В отсутствии сына и отца страна осталась без управления. Впрочем, в условиях войны государства с собственным народом, судьба управленцев — дело десятое. Более приятная новость, что Вадика он подозревал все-таки напрасно. Тем более что этот чудик с кандидатской степенью накануне вечером зачем-то покинул Гнездо Ветров.

И все-таки, что же происходит с Птицей? Возможно, ему все изменения просто примерещились, и виной всему так не вовремя накрывшее его нездоровье. Лихорадка способна вывести из подсознания и более фантастические видения! Скорей бы отсюда выбраться и вернуться в Гнездо Ветров! Вот только путь туда на этот раз проходит через минное поле.

Для своих подопечных из гнилых болот Змееносцы обозначили опасную зону, вывесив на пиках черепа жертвенных животных и изображения хозяина Нижнего мира Хоала.

— Понатыкали тут своих идолов! — с ненавистью плюнул в сторону кровожадного хтонического божества Камень. — Думают, они им помогут нашу землю захватить, покарай их гнев Великого Се!

— А что, если эти страшилища и являются указателями на ловушки! — высказал гениальную для человека мифологического сознания мысль поднаторевший за годы общения с приемным братом Смерч.

— Вряд ли! — покачал головой Олег, со вздохом доставая очередную ампулу спасительного лекарства. После сеанса связи самочувствие заметно ухудшилось. — Для змееносцев это слишком просто. Указатели обычно обозначают границу, отправную точку. А сами устройства устанавливаются по определенной схеме, известной только узкому кругу мастеров и советников.

— Так надо этих советников найти и потрясти! — громче, нежели следовало, воскликнул Смерч, обозревая лагерь в поисках места, где можно добыть предполагаемого «языка».

— Похоже, все слуги Тьмы ушли к Гнезду Ветров с основной ордой! — глядя на беспорядочный табор варрарского лагеря, предположил сын Потопа Ливень.

В самом деле, наблюдая разнузданные бесчинства и бесшабашную гульбу дорвавшихся до дармовой еды и выпивки ошалелых от радости дикарей, с трудом верилось, что над ними стоит хоть один человек, понимающий, что такое дисциплина. С другой стороны, не просто же так Палий сетовал, что его подопечных никак не удается обучить полезным ремеслам, которые могли бы хоть отчасти облегчить выживание племени. Эх, Палий, Палий! Что же с тобой эти нелюди сделали?!

Словно в ответ на невысказанный вопрос, Камень, который в сопровождении Костра продолжал осмотр позиций, указал в направлении ворот, и от увиденного растянутые сухожилия и не до конца сросшаяся рука Олега напомнили о себе такой болью, будто Ягодник и князь Ниак их снова проверяли на прочность и гибкость.

На расстоянии примерно ста метров от въезда в город между двух каменных столбов зенебочьей коновязи, распятый точно на Андреевском кресте, висел его верный товарищ и взводный командир Евгений Палий. На соседних столбах и стенах близлежащих строений за руки и за ноги были подвешены еще одиннадцать человек — воины Урагана и Земли, захваченные во время неудачной вылазки живыми. Варрары почтили Хоала и других демонов, а змееносцы показали защитникам града, какая участь ожидает непокорных. Хотя со стен было хорошо видно, что казнимые все еще живы, подобраться к ним и освободить не предоставлялось никакой возможности: концентрация черепов и идолов, указывающих на мины, в этом месте выглядела угрожающе, а достать мучеников стрелами, даровав легкую смерть, не позволяли выступы стен и крыши.

— Вот Порыв, там Вихрь, а это Шторм, сын Бури, — указывал на лучших воинов племени Смерч, которого еле успели удержать от самоубийственного броска. — Там Обрыв, Отвал, Выступ.

— А это кто? — указывая на молодого парня, расчаленного рядом с Палием, удивился Костер. — Вроде сложением и ростом на сольсуранца похож, но по виду так сущий дикарь. За что это они своего-то?

***

— Это мой муж и отец моего ребенка. И дикарем он никогда не был, хотя прожил среди варраров всю свою жизнь.

Разведчики как один вздрогнули. Используя как укрытие каждую ложбинку и затравленно озираясь, к ним приближалась какая-то женщина. Вернее даже не женщина, а совсем юная, светловолосая, растрепанная девчонка. Видавшая виды, но опрятная рубаха с оберегами рода Земли, странно сочетавшаяся с плетеной из ошметков разномастных шкур варрарской разновидностью поневы, обтягивали сильно выступающий живот.

— Как ты сумела нас обнаружить? — нехотя убирая меч, но продолжая сжимать рукоять, грозно спросил незнакомку Костер.

— Только воины травяного леса могут без страха разглядывать изображения Хоала, на которые варрары и глаза страшатся поднять, — сплюнув в сторону ненавистного ей демона, отозвалась та. — К тому же, кто ж еще, кроме родичей воинов Урагана и Земли и их сподвижников станет проявлять интерес к добыче темных духов, рискуя вызвать их гнев!

Воины Огня и Воды переглянулись. Разумность речей и завидное самообладание, не говоря уже о наблюдательности, выдававшие истинную дочь травяных лесов, не вязались с варрарским тряпьем. Если незнакомка какое-то время и жила среди варраров, то попала к ним не по своей воле, и не питала к дикарям никаких добрых чувств.

— Я — Руда, дочь Буерака из рода Земли. Владыка Дол приходится мне троюродным дядей, — представилась незнакомка, глядя на дозорных исполненными боли, но сухими и ясными глазами. — Была захвачена дикарями орды в прошлом году. Меня передавали от хозяина к хозяину, пока мой муж не выкупил меня.

— Почему же твой могущественный дядя не пришел тебе на помощь? — поинтересовался Ливень, все еще раздосадованный тем, что безвестная полонянка так легко сумела их обнаружить.

— Спроси у воинов Урагана! — сурово глянула на него Руда. — Пока главы народов Сольсурана проводили время в распрях и раздорах или служили узурпатору, они единственные охраняли рубежи и берегли покой тех, кто жил у самого края. Но даже таким великим воинам, как Ветерок из рода Урагана, — продолжала она, без тени смущения указывая на Олега, — не всегда хватало сил, чтобы везде успеть!

— Заслуги Ветерка нам и так известны! — прервал женщину Смерч, явно польщенный упоминанием имени своего брата. — Ты хотела о своем муже рассказать. Его тоже когда-то захватили в плен?

— И, да и нет! — уклончиво ответила Руда. — Его мать, Метель из рода Урагана, была замужем за сыном вождя рода Могучего Утеса Валуном. Она ждала ребенка, когда их край незадолго до битвы при Фиолетовой разорили варрары. Кутиган орды Желтых Земель, возглавлявший набег, взял ее в жены, и родившегося у нее сына считал своим. Метель же всегда, если не слышали варрары, разговаривала с ребенком по-сольсурански, рассказывала ему о настоящем отце и называла его Валуном. Она познакомила Валуна с Преданием и даже сплела травяную рубаху. Поэтому, когда орда выступила в большой поход, он собирался примкнуть к воинам Сольсурана.

— Ему это удалось? — прерывающимся голосом спросил Камень.

На Могучего Утеса жалко было сейчас смотреть, а выражение его обычно невозмутимого лица и вовсе не поддавалось никакому описанию. Оказывается, все эти годы, пока он, оплакивая свое сиротство, скитался по травяным лесам, в плену у варраров находились его невестка с племянником, и он ничего не сделал для того, чтобы их вызволить!

Олег смутно припоминал, что Палий еще до разгрома станции делал какие-то намеки насчет того, что Камень отнюдь не последний в роду и консультировался насчет принятого в Сольсуране возраста посвящения. Хотя большинство мальчишек проходили суровые обряды, едва достигнув четырнадцати-пятнадцати лет, из любого правила существовали исключения, и они в первую очередь касались тех, кому пришлось принять бой с беспощадным врагом. А на поджаром теле Валуна Олег явно видел следы бронзовых варрарских ятаганов и каменных топоров. Вот только если бы он сумел достигнуть стен Града Земли, Руда была бы сейчас в безопасности.

— Он не успел! — голос молодой женщины дрогнул. — Но он не мог поступить иначе! — Руда возвысила голос, в своей скорби забыв, что им надо таиться. — Мой муж не мог не вступиться за своего наставника! — она указала на Палия. — Верховный шаман не был похож на других дикарей. Он говорил и думал, как вестники Великого Се. Он не только открыл моему супругу секреты кузнечного ремесла и показал приемы боя, известные в надзвездном краю, но объяснял, как устроен мир, как распознать Зло и отличить его от Добра. Валун усвоил эти уроки.

Когда, прикрывшись личиной шамана, перед глазами кутиганов и их воинов предстал оборотень, Валун сразу его распознал! Прежний шаман говорил, что нужно уважать соседей и жить честным трудом, обнажая меч только для защиты своей земли, имущества и жизни, а этот призывал убивать во славу Хоала и, вырезав жителей Сольсурана до последнего человека, занять города и села. Конечно, эти речи больше понравились кутиганам, они давно уже хотели обогатиться за чужой счет! Валун пытался их образумить, но его не стали слушать. Черный колдун так умело отвел всем глаза, что они даже настоящего шамана не захотели признать. Едва он спустился с винтокрылой колесницы, на него набросилась вся орда, и Валуну оставалось только встать рядом с ним и принять бой.

Руда еще что-то говорила, рассказывала, сколько врагов ее муж сумел одолеть прежде, чем его повалили на землю, но Олег ее не слышал. Легкие нестерпимо горели, но не от болезни, а от сказанных простым безыскусным тоном слов: «Едва он спустился с винтокрылой колесницы, на него набросилась вся орда…». Глеб не мог этого не видеть. Почему он не только не вмешался (чтобы вытащить Палия хватило бы и одного выстрела в воздух), но и ничего не сказал?

Внезапно простая до банальности догадка еще больше стеснила и без того разбитую и перебинтованную грудь, украв последний воздух. А на кого, собственно, работает руководитель проекта? И почему на грани вредительства до сих пор радеет о выполнении Соглашений? Допуск к шифрам и засекреченным данным он имел еще в начале войны и в те дни, пока они с ребятами заживо горели на Ванкувере, он как раз служил в штабе.

От этих безусловно важных, но не в данный момент, размышлений, его отвлекло прикосновение маленькой, как у Птицы, только более шершавой ладони. Глаза Руды смотрели с надеждой:

— Вы ведь правда сумеете спасти моего мужа и остальных?

— Это займет слишком много времени, — неуверенно проговорил Костер. — Нам еще орду нагонять!

— Мы не можем их там оставить! — безапелляционно заявил Смерч, выразительно кивнув в сторону Камня, который делал неловкие попытки проявить заботу о Руде.

Хотя молодая женщина из-за сильного волнения отказалась от предложенной ей еды, памятный Олегу теплый плащ Могучего Утеса оказался явно нелишним: наступающий вечер обещал принести обычные в эту пору года заморозки, а из всей одежи у нее помимо варрарской плетеной юбки осталась лишь легкая нательная рубаха. Прочее имущество разграбили дикари, недовольные выбором Валуна.

Олег взялся за рацию, настраиваясь на частоту Эжена. Первоначальный план их дозора и рекогносцировки, похоже, летел в тартарары, но разведка своих не бросает. Да и воины Урагана и Земли были ему не чужими, не говоря уже о потомках Могучего Утеса.

Вместо раненого гидролога ему ответил Синдбад, который, посоветовавшись с Пожаром и Потопом, полностью одобрил решение Олега и его товарищей остаться под стенами Града Земли.

— А-а-ставайтэс там скольк’ п-атрэбуетс’. В-а-ажди г’рят, воины Урагана и Земли не д-а-алжны стать д-абычей лэтающих ящеров! Мы сами всэ р-азвэдаэм и примэм р’эшение! — сообщил он, пытаясь перекричать шум работающих и явно не на холостом ходу двигателей — Я бы тож’ к вам прис-аединился! — продолжал он также громко, но уже почти без акцента. — Но сольсуранцы пока не научились управлять танками! Они и так сделали больше, чем могли! Этот твой мастер Искра и другие кузнецы — настоящие Кулибины. Мы трудились всю ночь, собрали три танка и теперь выдвинулись в сторону Великанова Рта, чтобы обойти орду с фланга.

— Почему вы решили, что варрары избрали именно этот путь? — обеспокоенно переспросил Олег.

— Змееносцы любезно предоставили в наше распоряжение очень неплохие навигаторы! — весело отрапортовал Синдбад. — А Виму удалось взломать код и поймать частоту, на которой общаются советники.

Вот тебе и Вим! Лишенный воображения чудак, которого все обитатели станции, включая Вадика, считали своим долгом распекать за любую поломку и сбой оборудования. А ведь специалистом в области кодировок и частот всегда считался собаку съевший на штабной работе Глеб! Впрочем, если его догадка верна, руководителю проекта нет никакого резона вредить змееносцам. Предупредить бы ребят, но наверняка Глеб где-то рядом, возможно даже в одном из танков, и слышит все.

— Может быть Вим и карту минных полей добудет? — размечтался Олег.

— Похоже такая карта существует только в памяти того, кто ловушки ставил, — отозвался Синдбад. — И судя по идентификатору, он остался в окрестностях Града Земли!

Они обсудили возможные варианты изготовления и закладки устройств, использующих в качестве взрывчатки дымный порох, и Олег, в сопровождении Камня, Смерча и первенца мастера Искры Уголька, которого, уступив его уговорам, взяли в качестве вестового, ползком двинулся вперед. В задачи Костра, Ливня и их воинов входило по возможности бесшумно обезвредить часовых на ближайших постах, а потом устроить в варрарском лагере переполох.

На расстоянии примерно четырех-пяти метров от линии предупреждающих знаков миноискатель, который Синдбад сунул ему в последний момент перед отправлением едва ли не в качестве талисмана, заверещал, точно рассерженный горностай. Неужели все-таки корпус железный? Откуда у варраров железо? То есть, конечно, залежей различных руд там целое болото, но дикари же не желают учиться его добывать и плавить!

Впрочем, к изготовлению мин варрары никакого отношения и не имели. Змееносцы привезли все с собой. Противопехотная прыгающая мина, в просторечии «лягушка», и снова из арсенала войск Содружества. Типичная логика змееносцев: мы будем жечь, взрывать, расстреливать из танков, а потом обвиним во всем вас и предъявим доказательства. С другой стороны, дареной мине во взрыватель не смотрят, а устройство заводского образца в сложившейся ситуации являлось настоящим подарком. Еще одной хорошей новостью оказалась взрывоустойчивость первой «лягушки» и двух соседних мин. Стало быть, подрыв устройств, расположенных, скажем, у противоположной стены, не вызовет детонацию остальных мин, и, если Костер с Ливнем погонят варраров на минные поля, это грозит неприятностями только самим варрарам. Долг платежом красен.

Отослав Уголька с вестями, Олег взялся за запал. Хотя мина могла обезвреживаться и вручную, на ней стоял таймер, рассчитанный на три дня. Очевидно такой срок змееносцы отвели варрарам на взятие Гнезда Ветров, чтобы затем вернуться и разобраться с Градом Земли. Но к чему такая спешка? Уже знают о поражении наемников в Пустыне Гнева? Опасаются, что народы Сольсурана, объединившись, подоспеют Ураганам на помощь и загонят орду обратно в болота? Или причина вообще в чем-то другом?

Но эти размышления приходилось опять отложить. Работа по разминированию требовала предельной концентрации, а ему приходилось спешить. Каждый час промедления не просто продлевал мучения повешенных, но усиливал риск разрыва сосудов головного мозга и отека легких. Впрочем, после пятой мины работа шла уже почти на автомате, а беспрекословно выполнявшие все указания Камень и Смерч понимали Олега почти без слов. Могучий Утес, используя многолетний навык следопыта, обнаруживал мину, Смерч помогал Олегу обезвредить запал.

Варрары их не беспокоили. На периферии сознания Олег слышал беспорядочные крики, отмечал освещавшее вечереющее небо зарево многочисленных пожаров, ощущал ноздрями запах дыма: воины Огня и Воды свою часть работы выполняли на совесть. Исправно сея панику, они находились везде и нигде. Защитники Града Земли с интересом наблюдали за ними со стен.

До столбов оставалось не более двадцати метров, когда один из последних лучей заката высветлил тонкий, практически невидимый проводок, соединяющий одну из мин с ближайшим столбом. Приглядевшись Олег заметил еще десяток устроенных тем же способом растяжек и едва успел сделать предупреждающий знак Камню, который почти что преодолел роковую не только для них троих, но и для обреченных черту. Так вот почему варрарские мародеры, обычно обиравшие пленников до нитки, оставили на них одежду. Под травяной рубахой проще утаить нехитрую, но смертоносную поделку, когда-то получившую весьма недвусмысленное прозвище «пояс шахида».

Олег непроизвольно глянул на пленных. Большинство воинов Урагана и Земли давно находились в забытьи, некоторые и вовсе не подавали признаков жизни, однако Палий, как оказалось, не только находился в сознании, но и следил за действиями Олега, которого сам когда-то учил не только бурить на раскопках шурфы, но и обезвреживать мины. Хотя во время войны с Альянсом полученные навыки применить не довелось, как оказалось, даром они не пропали. Встретившись глазами со своим бывшим студентом, а потом и курсантом, Палий едва заметно кивнул, а Олег вновь почувствовал себя словно на экзамене. Как ни странно, это ощущение принесло спокойствие. В мозг вернулась ясность, руки обрели уверенность.

Он почти разобрался с ближайшей из растяжек, она как раз вела к двум столбам, на которых висели Палий и Валун, когда знакомый вкрадчивый голос немного насмешливо произнес:

— Полегче, братишка! Здесь не все так просто!

В первый миг Олег чуть не задел за провод. Иитиро Минамото! Тигр или Дикий Кот из Имарна. Только его здесь не хватало! Не просто так Синдбад предупреждал о советнике Альянса, который бродит близ Града Земли.

— Если ты о «поясах шахида», то я и без тебя знаю, что с ними делать! — призвав на помощь все свое хладнокровие, ответил Олег.

— А как насчет этого? — Тигр с видом превосходства указал на еще одну мину, установленную прямо на поверхности на равном удалении от всех столбов. — Она радиоуправляемая и с механизмом самоуничтожения, который ты едва не запустил. Ее установил сам князь Ниак, и мне насилу удалось стянуть у него пульт! — добавил он, наводя устройство на мину и отключая угрожающе мигающие индикаторы. Результатом следующей манипуляции стала мгновенная дезактивация запалов всех остальных мин.

— Ну что смотришь как примороженный?! — возвысил голос Иитиро, перекусывая плоскогубцами ближайший к нему провод. — С растяжками никогда дела не имел?

— А что скажут твои хозяева из Альянса? — поддел бывшего товарища Олег, все еще сомневаясь в отсутствии тайной подоплеки, но все же продолжая прерванную так неожиданно, хотя и своевременно, работу. В конце концов, именно Тигр направил в Пустыню Гнева воинов Огня и Воды, сыгравших значимую роль в разгроме наемного войска.

— Мнение змееносцев меня, честно говоря, сейчас не особо интересует! — презрительно скривился Иитиро, закончив с растяжками и устремляясь к столбам. Камень и неизвестно откуда взявшаяся посреди минного поля Руда уже хлопотали возле Валуна, Смерч возился с ремнями, удерживавшими ноги Шторма. — А вот перед нашим командованием ответить, вероятно, придется! Да и то лишь в том случае, если князю Ниаку удастся взять верх! В конце концов, сами виноваты! Нечего отдавать приказы, которые противоречат друг другу!

Хотя Олег был сейчас очень занят: ремни, удерживавшие Палия, не хотели поддаваться, а со стороны варрарского лагеря доносились нарастающие крики, при упоминании командования Содружества он едва не сверзил наземь и без того истерзанное тело этнографа, которое взвалил на плечи, намереваясь отнести в укрытие.

Тигр заметил его движение и вовремя подставил плечо.

— Увы, Олег-кун! — проговорил он проникновенно. — Приказ о твоей ликвидации я получил не от Альянса! В Совете тебя боятся больше, чем змееносцев! И судя по тому способу, каким вы выбрались из дворца, боятся не зря. Недаром отдали приказ, если по-другому не выйдет, уничтожить всех членов экспедиции. Впрочем, Глеба в любом случае следовало, наконец, убрать! В игре по дезинформации противника он уже отработанный материал!

— То есть, ты хочешь сказать, что командование еще до Ванкувера знало, что Глеб работает на Альянс?

— Не до, а сразу после! Он сам выдал себя с головой, когда с таким твердолобым упорством отстаивал твою вину!

Тигр хотел поведать еще что-то такое же важное, но в это время на них обрушился ливень стрел, и все саперы вместе со спасенными пленниками и подоспевшими воинами Костра и Ливня поспешили укрыться за строениями придорожной корчмы и мытного дома. К счастью, запертые в Граде воины Урагана и Земли тоже поняли, что «ловушки тьмы» на какое-то время утратили смертоносность. На выручку братьям вместе с сотней лучших воинов на застоявшихся за дни бездействия зенебоках поспешал Суховей. Лучники и пращники прицельно расстреливали врага.

Уверенно отбив первый, достаточно беспорядочный натиск, убедившись, что все пленники и их спасатели находятся в пределах городских стен, Суховей скомандовал отбой, отступая в плотно сомкнутом строю, не позволявшем варрарам прорваться к воротам. Дикари остались бесноваться возле валов и стен, проклиная «ловушки тьмы» и тех, кто их установил.

— Два раза на неделе побывать в плену! Это надо постараться! — сокрушался Палий, пока Олег осматривал и обрабатывал его раны. На этот раз этнографу, как, впрочем, и остальным, действительно серьезно досталось.

— Ну не только же мне одному отдуваться за всех! — невесело усмехнулся Олег, отыскивая взглядом на площади перед Домом Земли каменные колодки. Интересно, поверил бы он, если бы в те дни ему сказали, что всего через две недели он вновь будет рисковать жизнью, спасая воинов старого Дола, и Град Земли, словно в прежние времена, встретит его как героя? Не менее любопытно, знал ли Глеб, что под личиной Ветерка, а потом и Синеглаза скрывается вездесущий князь Ниак?

— Ну какая же сволочь наш руководитель проекта! — словно прочитав мысли Олега, издал еще одни стон Палий, намереваясь рассказать о низости начальника, бросившего подчиненного на растерзание дикарям.

— Генералы в штабе тоже хороши! — от воспоминания о признании, сделанном Иитиро, Олега передернуло. Конечно с точки зрения безопасности удобно, когда крот, сливающий информацию противнику, находится под контролем. Но не для того, чье доброе имя ради этих интересов смешивают с грязью.

— Генералы далеко, а Глеб рядом! — возразил Палий. — Его надо как можно скорее остановить!

— Непростая задача! — хмыкнул проходивший мимо Смерч. Пока старший брат распоряжался на стенах, он проследил за тем, чтобы все заложники из рода Урагана получили если не тепло и заботу родственников, как их собратья по несчастью из рода Земли, то хотя бы необходимый уход. — Мы находимся в осажденном городе, а варрары, несмотря на то, что их всего десять тысяч, настроены решительно. Думаю, придется тут провозиться не день и не два!

И в этот миг стены града сотряс чудовищной силы взрыв. Это Иитиро привел в действие все оставшиеся в земле мины. Озирая с забрала ворот жуткую картину кровавого месива, а счет убитых дикарей Красноземья шел на тысячи, он хладнокровно проговорил:

— А теперь, думаю, самое время устроить вылазку!

Комментарий к Свой среди чужих - чужой среди своих

Первая из глав, написанных в этом году после начала публикации романа на фикбуке.

========== Судьба Сольсурана ==========

Битва с варрарами продолжалась всю ночь. Вернее сказать, не столько битва, сколько преследование и уничтожение обратившейся в беспорядочное бегство, объятой животным ужасом орды, в которой каждый думал лишь о том, как спасти свою жизнь, бросив на произвол судьбы женщин, стариков и детей. Не стоило глумиться над беззащитными поселянами народа Земли, не стоило вызывать гнев Великого Се